Борис Стругацкий

представляет альманах фантастики

ПОЛДЕНЬ

XXI ВЕК

ОКТЯБРЬ 2008

КУДА ГЛАЗА НЕ ГЛЯДЕЛИ

Колонка дежурного по номеру

Сегодня у нас на первое — сказка. Большая, питательная. Изготовленная в лучших европейских традициях по специальному секретному рецепту. С использованием лучших сортов юмора. Обладает сложным, насыщенным букетом, включающим мягкую горечь и пикантную остроту. Приятное послевкусие гарантировано. Срок годности не ограничен.

Не рекомендуется лицам, находящимся за рулем движущегося автомобиля.

Синдром похмелья практически исключен.

Сказка вообще обычно не дает похмелья, несмотря на высокое содержание натуральных сахаров.

Поскольку, во-первых, никогда не настаивает на правдоподобии. Наоборот, изо всех сил поддерживает иллюзию постоянно поддерживаемой иллюзии. Дескать, хотите — не верьте, и не хотите — не верьте. Все — неправда, одна только неправда, и ничего, кроме неправды.

Чистая неправда. Без вранья.

Во-вторых, в сказке читатель ни на минуту не остается с текстом один на один. А если как следует разобраться, то никакой он на самом деле и не читатель. Взгляд его бежит по печатной строчке, воспроизводя звук чужого голоса. Как в стихах.

Сказка живет в голосе и с голоса. Это акт контактного колдовства. Основанный на условии по умолчанию: что бы ни случилось, все кончится хорошо. Разрешится благополучно. Как минимум — справедливо.

То есть вы верите волшебнику, что он — добрый. А он пытается убедить вас, что он — умный. Почему и сильный. Всю дорогу вмешивается в сюжет. Вертит им, как хочет. Подбрасывает фигурки персонажей в воздух, как игрушечные.

А они падают, встают, идут куда-то. Потому что у них есть чувства. Похожие на чувства людей.

Смысл настоящей сказки сводится к тому, что многое в жизни зависит от человеческих чувств. Что именно чувства, испытываемые людьми к другим людям, определяют конфигурацию судьбы.

А на свойства астрофизической материи — сказке наплевать.

В отличие от фантастики. Которая ведь заточена на реализм. На вооруженное любопытство. Вообразите себе мышь, разрабатывающую всевозможные конструкции мышеловок.

Причем предполагается, что запах у сыра всегда один и тот же. Сыр якобы пахнет сыром, и только.

В сказке ассортимент приманок обширней. Соответственно — тоньше кайф.

Самуил Лурье

Истории

Образы

Фантазии

1

ЕВГЕНИЙ ЦЕПЕНЮК

Куда глаза не глядели

Повесть

Ну вот, Прекрасный Принц таки женился, а жизнь на этом не кончилась. Скорей уж наоборот: жизни в нём стало больше, гораздо больше — так что он даже слегка раздался в щеках.

Одна лишь единственная загогулина выделялась на фоне переполнявшего его счастья: та же самая любовь, благодаря которой изнеженный юноша наконец-то почувствовал себя настоящим мужиком (разумеется, в смысле принадлежности не к низшему сословию, но к древнему и славному мужскому роду), теперь изводила его комплексом неполноценности.

Мало того, что его избранница славилась, помимо своеобразной, но бесспорной красоты, ещё и умением метко стрелять, виртуозно фехтовать и держаться в седле. Так она ещё и сумела, в бытность свою принцессой, найти этим своим навыкам достойное применение, совершив пару подвигов — пусть не слишком эпических, зато высоко оцененных подданными. Прекрасный Принц же, вернее, теперь уже просто король Пеон II, ничем таким похвалиться не мог. И сколько бы супруга ни уверяла, что в её глазах он самый разгеройский герой, ему самому этого было недостаточно.

Раньше, когда Пеон не видел ничего прекрасного ни в себе, ни в окружающих, два мира — тот, в котором действовали герои любимых книг во главе с отважным сэром Дубиной по прозвищу Молот Справедливости, и этот, в котором приходилось жить, — существовали не пересекаясь, каждый сам по себе. Теперь же, убедившись, что идеал вовсе не обязан быть абстракцией, он с каждым днём всё острее чувствовал диссонанс между тем, кем себя считал, и тем, кем хотел бы себя видеть.

Из такой ситуации известны всего три выхода: запить, нанести визит психоаналитику или же, наконец, взять да и совершить какой-нибудь настоящий подвиг.

Первый вариант был для Пеона неприемлем по причинам чуть ли не физиологическим. Что до психоаналитиков, то они в Призаморье, конечно, водились, да только и слава за ними водилась такая, что лишь самые отчаявшиеся головы совались в мрачные лабиринты Подсознанья. Там у них, по слухам, отбирали всё, что накопилось в душе, оставляя лишь два непреодолимых стремления: к размножению и к смерти. «Нет уж, — рассуждал Пеон бессонными ночами, — лучше уж к монстру в пасть с копьём наперевес! Хотя… проще и быстрее — но ничуть не лучше: много ли насражаешь, будучи от рождения и по воспитанию утончённым хлюпиком? Способности к изящным искусствам, приятная внешность, хорошие манеры — все эти мнимые достоинства ничего не значат пред мордой даже не особо крупного великана…».

На что же полагаться тому, кому недостаёт ни решимости, ни силы, ни хотя бы хитрости? Только на удачу. Вот и нашему герою только и оставалось, что прибегнуть к последнему, специфически сказочному средству, а именно — отправиться куда глаза глядят. Что он, в конце концов, и сделал. Почти что в точном соответствии с традицией, то есть не то чтобы именно на рассвете, но всё-таки с утра. А также налегке, в одиночку, инкогнито и никому не сказавшись (но оставив записку) — так что только старая кухарка, насыпавшая свежеиспечённому искателю приключений полную котомку пирожков, да конюх, да стража у ворот… а больше никто и не узнал об его отбытии до самого завтрака.

Пеон любил свою столицу и был уверен, что она отвечает ему взаимностью. Всякий раз, как ему случалось надолго покидать Залужанск, город прощался с ним, а по возвращении встречал. Вовсе не праздничными толпами с цветами и транспарантами, хотя, конечно, и не без этого. Горожане приветствовали его по-своему, город — по-своему: неслышно, незримо и невыразимо на словах, но оттого не менее отчётливо. Молодой король не утратил дар слышать его голос, потому что не успел ещё выучиться той особой форме любви к родине, при которой граждане представляются важной, но, в общем, не обязательной частью неодушевлённого пейзажа. Наоборот: лавки, храмы и подворотни были для него такими же живыми существами, как ремесленники, нищие на паперти и бродячие собаки.

Но сегодня утренний город занимался своими делами, словно бы не замечая одинокого всадника в сером плаще. Поразмыслив, Пеон не стал обижаться, решив, что Залужанск понял его отчаянный замысел, одобрил и поддержал, включившись в игру. А всё-таки не удержался: выехав за ворота, обернулся и помахал рукой флагу на башне. Флаг встрепенулся, захлопал полотнищем под набежавшим порывом ветра, и Пеон счёл это добрым знаком.

Уже почти проехав раскинувшийся сразу за воротами беспошлинный рынок, Пеон сообразил, что забыл дома меч. Возвращаться, конечно, было уже поздно, хоть и плохая это примета — отправляться в путь безоружным. Но, по счастью, о мече он вспомнил не просто так, а под воздействием воплей, исторгаемых одним из торговцев:

— А вот кому волшебный меч! Только у меня, только сегодня! Волшебный меч, такой лёгкий, что вы совершенно не почувствуете его веса на поясе! Несравненно надёжный! Вам больше не придётся самостоятельно заботиться о своей безопасности: предоставьте это волшебному мечу! Подходите прямо сейчас, и в придачу к волшебному мечу вы получите эти великолепные ножны!

Богато, но безвкусно изукрашенные острокрылыми силуэтами ножны были почему-то пусты. И размахивавший ими тип выглядел весьма подозрительно: чего стоили хотя бы унизанные перстнями холёные пальцы, не говоря уж о непроглядной тени, скрывавшей лицо под капюшоном. Но Пеон всё равно подъехал поближе и поинтересовался, стараясь казаться не слишком вежливым:

— И почём у тебя эти мечи?

— Не «мечи», а уникальное предложение! В любом другом месте оно наверняка стоило бы жизни, и не одной, но сегодня, в рамках акции, — торговец понизил голос, — только для странствующих персон королевской крови… Специальная цена: все деньги с кошельком!

Надо сказать, магическое оружие и в самом деле частенько обходилось ох как недёшево. К примеру, Пеонов родной дед, король Железная Крыша, когда-то отдал полкоролевства за свой не знавший пощады клинок по имени Ястреб… потом, правда, с его помощью завоевал вчетверо большую территорию. Опять же, считать деньги бывший Прекрасный Принц не умел и не любил — в общем, названная цена показалась ему вполне справедливой.

— Беру!

Ловко подхватив брошенный кошель с монетами, торговец недоверчиво взвесил его на ладони и поинтересовался:

— А в карманах ничего случайно не завалялось?

— Да вроде не должно! — смутился Пеон и принялся для верности охлопывать себя по карманам. Странный же человек в капюшоне, воспользовавшись замешательством покупателя, свободной рукой начертал в воздухе некий знак, превратился в облачко пыли и начал стремительно развеиваться.

— Эй, куда же ты, я ведь заплатил! — возмутился Пеон, но в ответ из пустоты донеслось лишь: «Доставка в течение суток!».

При иных обстоятельствах молодой король немедленно поручил бы кому следует найти мошенника и как следует с ним разобраться. Но при сложившихся — только пробормотал сквозь зубы, что, мол, на то оно и путешествие: глядишь, еще повстречаемся… при других обстоятельствах. И пришпорил коня.

Насколько насыщенным выдалось утро — настолько же скучно прошёл день. Пеон ехал по большой дороге, периодически останавливаясь, чтобы полюбоваться особенно идиллическим пейзажем, перекусить… и так до самого вечера: ровным счётом ничего интересного. Понемногу он заскучал — пока что не по дому, а так, от однообразия. А когда солнце начало клониться к закату, решил, что настоящие искатели приключений так себя не ведут, и решительно свернул на первый же просёлок. С него — на другой, с другого — на третий… И где-то на одном из этих просёлков потерял представление о своём местонахождении.

Уже в сумерках он подъехал к здоровенной каменной глыбе, торчащей из земли рядом с очередным перекрёстком. На обтёсанном боку виднелись надписи, большей частью, увы, нечитаемые. За исключением одной, намазюканной самосветящейся краской прямо поверх древних рун: «Налево поедешь — голодным останешься! Направо поедешь — в стогу заночуешь! Прямо поедешь — буквально через четверть часа на постоялый двор “Царский рай” попадёшь! Самое свежее пиво, самые мягкие перины, небывалый комфорт!».

Насчёт четверти часа сладкоречивый вандал не обманул. А вот насчёт комфорта — увы, запущенный вид строений и неприветливость бородатой хозяйской рожи особого доверия не внушали. Но успевший утомиться путник особо привередничать не стал — только поинтересовался, найдётся ли для него отдельная комната.

— Если никого больше нелёгкая не принесёт, то будет отдельная, — осклабился бородач.

— А если принесёт? — недопонял Пеон.

— Тогда будет двухместная.

— А если я заплачу за оба места?..

— Ух ты, заплатит он! А может, ещё и ужин в постель желаешь? Да чтобы дочурка моя принесла, на блюде с голубой каёмочкой?!

— От ужина не откажусь, только я бы предпочёл за столом… или это была шутка?

— Это была угроза! Да ладно, шутка. Нет у меня дочери… сыновья только, да и те в отлучке.

Пеону показалось, что хозяин добавил себе под нос ещё что-то вроде «…на твоё счастье», но очень неразборчиво.

— Чего-чего, простите?

— Не расслышал, что ли?

— Не расслышал.

— А я специально сказал так, чтобы ты не расслышал. Ладно, будет тебе ужин.

Еда оказалась на удивление съедобной, обе постели — мягкими и, вроде бы, без клопов. Пеон выбрал левую, принял горизонтальное положение и, проваливаясь в сон, успел только подумать, какое же это утомительное, однако, дело — поиск приключений.

— Эй, сосед, ты чего, спишь, что ли? Ты это дело брось! Вставай давай, пивка выпьем.

Пеон натянул одеяло на голову, но от этого голос, хрипловатый и очень уверенный, зазвучал не намного тише.

— Я сплю. Сам пей.

— Ну ты неправ! Вот тут ты капитально не прав. Одному пить нельзя, так и запомни накрепко. А то сопьёшься в два счёта, и всё — ты никто, и звать тебя никак.

— Ну не пей, значит. Да что хочешь делай, только не буди.

— Во даёт! Ладно бы я напрашивался, а то ведь угощаю… Ты откуда такой настырный взялся?

— Из Залужанска, — буркнул Пеон. — И это не я настырный, а ты.

— Да ну?! Из Залужанска, в таком камзольчике да налегке?! Что-то ты темнишь. Или ты принц какой-нибудь странствующий, или разбойник. А на разбойника ты не похож. Хозяин наш похож, но не о нём сейчас речь. Так ты кто по жизни-то?

— Художник, — эта ложь на самом деле была почти что правдой: Пеон, действительно, брал уроки живописи и даже не раз удостаивался похвалы самого профессора Золотобуха.

— Ну, это, скажем, не профессия. Такое много кто про себя заявить может. Даже я вот, к примеру.

— Рисую я. За деньги. Людей. Художник-портретист.

— Это другое дело. А ты чего же из Залужанска-то своего уехал? Всех там нарисовал уже, что ли?

— Учиться уехал. Квалификацию повышать. В имскую Академию.

— Ишь ты! Ну и зачем тебе сдался этот Имск?! Чего тебе там такого хорошего повысят? — Отвечая односложно, Пеон рассчитывал поскорее истощить любопытство назойливого соседа, но с последним ответом явно не угадал. — Я вот как считаю: всё, что художнику нужно — это талант. И натура. Вот у натуры-то и учись. И никуда для этого ездить не надо. Или там, в Академии, люди какие-то особенные? Учебные, специально для рисования?

— Вообще-то да. Так и называются — натурщиками…

Пеон, поняв, наконец, что выспаться сегодня не судьба, сел на кровати и протёр глаза. Принесённый нелёгкой однокомнатник на вид вполне соответствовал своему голосу: крепкий, жилистый мужчина лет тридцати с небольшим, одетый просто и безвкусно, зато практично. Рука с коротко оструганными ногтями, сжимавшая кружку, наверняка была тяжёлой. А лицо, вылепленное с грубоватой небрежностью и к тому же украшенное парой глубоких шрамов, казалось бы суровым, если бы не широко оттопыренные уши.

— Вот это, наконец-то, правильное поведение. Давай, поднимай ёмкость. И не беспокойся ты попусту — мне тоже с утра в дорогу, сам понимаешь, так что вот кувшинчик оприходуем — и на боковую. Тебя как зовут?

— Пеон, — имя своё, не слишком редкое, король не счёл нужным изменять, умолчал только о порядковом номере.

— А меня — Ястреб. Ну, значит, будем знакомы.

Пеон, как полагается, в первый приём опорожнил полкружки.

— Ну, и как? Ведь неплохое же здесь пиво, верно?!

— Неплохое. Хотя, на мой вкус, горьковатое.

— Зато не кислое. Так вот… ну, научат тебя, как правильно натурщиков этих рисовать, а живых людей изображать ты тем временем разучишься. И кто ты после этого будешь? Да никто, и звать тебя никак.

— Вот уж не думал, что повстречаю здесь дипломированного искусствоведа.

— Ха! — Ястреб почувствовал иронию, но смущаться и не подумал. — У меня, чтоб ты знал, такая школа за плечами, что никакие дипломы не заменят. Ты такого и не знаешь, что я повидал. Да лучше тебе такого и не знать. Так что ты со мной лучше не спорь, а слушай и воспринимай правильно.

Пеон, назвавшись простолюдином, был готов стоически переносить простецкое обращение, но не до такой же степени!

— Само собой, что в целом твой жизненный опыт богаче моего. Но согласись, что опыт бывает разным. И есть всё-таки вещи, в которых я разбираюсь лучше…

— Опыт, — Ястреб сделал выразительную паузу, разливая по новой, — если он, конечно, правильно усвоен, позволяет смотреть в самую суть вещей. А суть у всех вещей одна и та же. Но понимание этого факта приходит тоже с опытом. Ну что, осознал свою неправоту?

— Да как-то не очень.

— Это у тебя тоже от недостатка опыта. Ничего, я сейчас на примере объясню. Вот знавал я одного астролога-самоучку. Он, наверное, всего один такой на свете и был: гадание по звёздам — это ведь, чтоб ты знал, наука серьёзная, ей помногу лет в университетах обучаются. Зато когда выучатся, могут уверенно предсказывать что угодно в любое время суток, и даже вообще никогда глаза к небу не поднимая, по одним только расчётам. А этот парень, Поленом его звали, сам в своей деревне до всего дошёл, по наитию да по книжкам, что продаются на ярмарках. И поэтому ему обязательно нужно было сначала поглядеть на звёзды своими глазами (телескоп он тоже на ярмарке купил и доработал не без помощи кузнеца). Лишь тогда он мог задавать звёздам вопросы, а они ему нашёптывали ответы.

Метод, конечно, дикарский, но ему позволял достигать исключительной точности предсказаний. А главное — конкретности. То есть, к примеру, вместо «привычные, казалось бы, действия могут привести к неожиданным последствиям» — «не ходи сегодня в кабак, не то напьёшься в хлам, начнешь всем хамить и получишь по морде».

Со временем Полено прославился в местном масштабе, начал пользоваться уважением земляков. Ни одно важное дело не затевалось без его консультации. Да только какие там, в провинции, могут быть важные дела — одни только свадьбы, посевы, мелкие торговые сделки… а ему вдруг захотелось настоящего размаха.

И отправился он ко двору. А при дворе и так уже тесно от всяческих гадателей и просто провидцев, и дипломы у них один другого краснее. Посмеялись, конечно, но потом, видя настойчивость, сжалились. Дали простенький тест на профпригодность и времени до утра. Полено еле дождался ночи, залез на какую-то крышу, прильнул к окуляру… смотрит, а светила над городом все до единого незнакомые. Вроде бы находятся на тех же местах, излучают в том же спектре, но все такие важные, надутые, фамильярности не терпят: любые вопросы — только в письменной форме. Знаться с неучем не желают…

В общем, домой он так и не вернулся — стыдно. Поступил в итоге всё-таки на королевскую службу. Только уже не астрологом, а шутом. Хотя у шутов, надо сказать, возможности для верчения судьбами тоже немаленькие… Но смысл уже не в этом. А в том, что столичные художники нужны в столице, а в Залужанске — нужны залужанские. Сумеешь сделаться столичным — в столице и останешься, а не сумеешь — так там и пропадёшь совсем. И будешь ты никто, и звать тебя никак.

— Пример, конечно, яркий, но нетипичный, — возразил Пеон. От прилагательного «столичный» на него повеяло духом старинных авантюрных романов, главные герои которых, прибыв из глубокой провинции, покоряли Имск своей предприимчивостью, отвагой и прочими несравненными достоинствами. Увы, но жанр естественным образом зачах тогда же, когда бывшее Сердце Призаморья утратило функции финансового и административного центра (взамен Имск приобрёл у приморского Уширска, с небольшой доплатой, репутацию средоточия культуры).

— И вообще, — всё более воодушевляясь, продолжал Ястреб, — если ты молодой, здоровый и с амбициями, то за каким чёртом тебя вообще несёт в эту столицу! Меч в руки, задницу в седло — и вперёд! Совершай подвиг, выручай из беды какую-нибудь принцессу, женись на ней, становись королём! Знаешь, сколько у нас принцесс неспасённых да королевств бесхозных?..

О существовании бесхозных королевств Пеону приходилось слышать и раньше — в основном от военного министра. Тот, правда, под «бесхозностью» подразумевал вовсе не отсутствие законного властителя, а слабость обороны. И потом…

— Ну не всем же быть королями! Должен кто-то и землю пахать, и дома строить, и картины писать. Подданных государству нужно много, а государь — всего один.

— Само собой. Быть королём получится не у всех. Но попытаться должен каждый!

— Несчастное то королевство, где каждый стремится стать королём!

— А то, где никто не хочет быть королём, ещё несчастнее… Так, а пиво у нас уже кончилось. Сбегай-ка за новым кувшинчиком. Снизу, я слышу, шум какой-то доносится — значит, тоже не спят.

Утихнувшее было раздражение всколыхнулось в Пеоне с новой силой.

— Я тебе, между прочим, не оруженосец! Чего раскомандовался?!

— А я, между прочим, и не командую. Пока что. Я по-человечески прошу. А ты как младший — по возрасту уж точно — мог бы и сам субординацию проявить.

Упрёк с учётом обстоятельств подействовал.

— Ладно, схожу. Но только за одним кувшином!

Хозяин, действительно, не спал. Шумел он, правда, уже не так сильно, но всё равно достаточно громко, чтобы с лестницы можно было легко расслышать каждое слово:

— Короче, ещё раз узнаю — своими руками придушу обоих! Всё поняли?!

Двое юношей вызывающего вида — крестовидные серьги в ушах, мешковатые бархатные куртки, сплошь обшитые кружевами, нечеловеческих размеров гульфики — дружно склонили повинные головы.

— Тогда клянитесь! И не так, как в прошлый раз. Руки — перед собой, чтоб я видел!

— Мы, папа… — начал было тот, что повыше да пошире в плечах, но тут второй резко вскинулся:

— А кто это там у нас ступенями скрипит?! Ну-ка, выходи-ка на свет!

Пеон, между прочим, и не думал подслушивать — просто остановился, раздумывая, уместно ли прерывать семейный разговор.

— Добрый вечер. Нацедите, пожалуйста, кувшин пива.

— Чего-чего?! — неадекватно набычился брат-здоровяк. — Какого ещё тебе пива?! Ты кто вообще такой?!

— Не горячись, Ствол, — голос меньшего из братьев теперь так и сочился елеем. — Неужели ты забыл? Наш папа занимается гостиничным бизнесом. Значит, это у нас постоялец. А постоялец всегда прав, даже если среди ночи спускается в холл, чтобы потребовать пива. Поэтому с ним надо вести себя учтиво. Правда, папа?

— Ты, засранец, соскользнуть с темы даже и не надейся, — хозяин вытащил из-под стола, сколоченного в виде грубого подобия барной стойки, пузатый бочонок. Наклонил бочонок над кувшином. Перевернул. Встряхнул. Помрачнел ещё больше (насколько это вообще было возможно).

— Что, неужели уже пустой?! А давай мы со Стволом сбегаем по-быстрому за новым? Нехорошо ведь постояльцу отказывать! Дай нам только ключи от подвала…

Проигнорировав предложенную помощь, бородач молча сгрёб тару под мышку и скрылся за дверью.

— Не доверяет он нам, — развёл руками названный засранцем. — Любит, но не доверяет. Что поделаешь, проблема отцов и детей… Меня, кстати, Стебель зовут, а это мой старший брат — Ствол.

— Пеон, — представился Пеон.

— Как же тебя, Пеон, в нашу глушь занесло? И откуда, если не секрет?

— Из Залужанска, по пути в Имск.

— Неужели из самого Залужанска?! — завосхищался Стебель. Пеон даже испугался — а ну как начнёт выискивать общих знакомых, но обошлось. — Я, правда, сам там ни разу не был, но наслышан… Это ведь, кстати, неправда, будто у вас там гоблины прямо по улицам ходят?

— Конечно, неправда! Кто тебе такую чушь рассказал?

— А я так и думал! Мало ли чего досужие люди болтают. Кстати, о досуге. Папа минут через пятнадцать вернётся, не раньше. Надо бы тебя как-то развлечь на это время… Как насчёт партии в кости?

— Спасибо, конечно, но я не играю.

— А почему?! — совершенно искренне изумился Стебель, извлёкая из-за пазухи складной кожаный стаканчик и пару кубиков. — Правила-то простые. Есть, конечно, продвинутые варианты, но можно ведь и по-любительски, в чёт-нечёт… Да мы сейчас покажем. Ну-ка, Ствол, загадывай!

— Нечёт. Я всегда сначала на нечёт ставлю, — очень серьёзно пояснил старший брат.

— Один загадывает, другой мечет — всё по-честному… Ну вот, выпали тройка и четвёрка — в сумме семь, нечёт. Значит, он выиграл. Вот и всё! Ну, так как — чёт или нечёт?

— Но это же азартная игра… — промямлил Пеон.

— «Азартная» — это буквально значит всего-навсего «интересная»! И потом, я же не на боги весть что играть предлагаю, — Стебель, погремев содержимым стаканчика, перевернул его, прижав к столешнице, — а на просто так.

— Ну, разве что на просто так…

— Чёт или нечёт?

— Чёт!

Стебель поднял стаканчик. Кубики уставились на Пеона гранями с четырьмя… и, кажется, пятью точками? Точно, пятью.

— А ты ведь нас, наверное, обмануть пытался, — добродушно усмехнулся Стебель, сгребая кости. — Вовсе ты не в первый раз играешь.

— Почему это?

— Потому что новичкам везёт. А тебе вот — не повезло.

— Сейчас точно повезёт! Давай теперь нечёт.

— Ну, давай. Почему бы и нет. А что на кон ставишь?

— Как что?! — не понял Пеон. — Мы же на просто так играем.

— Простотак свой ты уже продул. — Подняв глаза, Пеон обнаружил, что усмешка на лице Стебля сменилась ухмылкой, а в прищуренных глазах играет злой огонёк. — Только не говори, что в Залужанске не знают, что это значит.

— Лично я не знаю.

— А зачем тогда ставил? Ладно, консультация для лохов сегодня бесплатная: «простотак» — это «все деньги с кошельком».

— Но… ведь надо же предупреждать!

— Незнание закона не освобождает от ответственности. Верно, Ствол?

— Проиграл — плати, — пробасил Ствол, незаметно очутившийся у Пеона за спиной.

Пеон почувствовал в коленях противную слабость.

— Да вы что, ребята?! У меня и денег-то нет, и даже кошелька. Меня как раз сегодня утром на рынке облапошили. Мне ехать ещё далеко…

— А вот твои проблемы нас не интересуют, — отрезал Стебель. — Хотя стоп! А как это ты собирался без денег расплачиваться за ночлег и за пиво? Ты что же это — папочку нашего обмануть хотел?! Да ты, оказывается, просто жулик! Вовремя мы тебя на чистую воду вывели…

— Колечком рассчитается, — предложил Ствол, приставляя к Леоновой шее что-то холодное и острое.

Лишаться обручального кольца было никак невозможно. Продавать жизнь — дороговато получится за дурацкий должок. Рассчитывать не на что…

«Вот и вся моя сказка, — успел подумать бывший Прекрасный Принц. — И звать меня никак…»

— Что это у вас тут происходит? — вкрадчиво и в то же время грозно осведомился откуда-то сверху знакомый голос. — Какие-то претензии к моему оруженосцу?!

Ехали молча. Пеон постепенно переваривал пережитое, его великодушный спаситель то ли размышлял о чём-то своём, то ли проявлял деликатность. Что, конечно, вряд ли, но Пеон уж и не знал, чего от него можно ожидать. Возможно даже, что в силу пресловутого опыта он уже не нуждался в вопросах вроде «Как же это тебя угораздило»…

— Как же это тебя угораздило-то? — вопросил Ястреб. — Ты же пиво сразу заказал — значит, мы за него, считай, заплатили.

— Ну не брать же с собой кувшин!

— Так перелил бы во флягу.

— Но ты же сам торопил, мол, поехали скорее отсюда…

— Да перестань ты оправдываться! Вообще никогда не оправдывайся. Если прав — значит, прав. А если не прав… Тогда всё равно молчи — за правого сойдёшь.

— Я не оправдываюсь, а объясняю!

— Ну вот, опять, — Ястреб тяжело вздохнул. — Ты когда-нибудь про разбойника Соловья слышал?

Пеон пожал плечами.

— Ну конечно, откуда тебе… В общем, был такой профессионал с большой дороги. Прославился тем, что, в отличие от большинства коллег, никогда не брал на дело ни дубины, ни топора, ни даже ножа. Орудовал исключительно силой убеждения. Выходил как бы случайно из кустов навстречу путнику, спрашивал что-нибудь совершенно безобидное, заводил разговор. Слово за слово — и как-то так получалось, что путник перед Соловьём оказывался сильно виноват. Причём сам потом не мог вспомнить, в чём конкретно, но угрызения совести испытывал страшные. Сначала начинал оправдываться, потом извиняться, потом каяться. И в итоге безо всякого насилия сам отдавал разбойнику всё своё добро в качестве компенсации.

Никого Соловей не щадил, и никто перед ним не мог устоять — ни купец, ни мудрец.

Когда совсем уж житья от него не стало, король придумал хитрый план: объявил состязание по красноречию. Главный приз пообещал тому, кто соврёт всех нелепей, но при этом убедительнее. А по периметру площади, на крышах, тайно расставил самых метких лучников с заданием: победителя — сразу же на месте пристрелить. И уши им на всякий случай приказал залить воском.

Соловей понимал, конечно, что это ловушка, но удержаться не мог. Переоделся монахом, прибыл в город, принял участие… А как раз в это же время Безумный Император объявил себя повелителем всего Призаморья и начал рассылать во все концы глашатаев с первыми указами. И вот один такой глашатай на свою беду прибыл в город как раз во время состязания. Его-то и объявили лучшим вруном — ну и поступили с ним соответственно. А настоящий разбойник занял только второе место и ушёл ни с чем, зато живой.

В общем, не было на Соловья никакой управы. Хотели уж объявить его народным героем, но не успели. Случилось вот что: ехал к королю на службу новый шут. Известнейший дурак — шутка про хлопок одной ладонью от него пошла. Да я тебе про него уже рассказывал — Поленом его звали. Так вот, то ли Соловью осёл дурацкий понравился, то ли бубенцы золочёные на колпаке, но вышел он, как обычно, на дорогу, и завёл свой разговор. Дурак, разумеется, и пяти минут не продержался — заплакал и сказал: так мол, и так, добрый человек, вижу, что причинил я тебе много горя и страданий. И чтобы хоть как-то всё это загладить, отдаю тебе самое дорогое, что у меня есть. То, с чего живу. Свою глупость. И отдал.

И всё: был разбойник Соловей — стал никто, и звать никак.

— А почему же он сам в шуты не пошёл? — удивился Пеон. — С его-то красноречием мог бы сделать неплохую карьеру.

— Несмешной он был.

— А с шутом что сталось?

— Устроился к тому же королю советником… Ладно, разъясни-ка мне, кстати, вот что. Ты, кроме как рисовать, ещё на что-нибудь годишься?

— В смысле?

— В смысле на пропитание зарабатывать. Мы же с тобой теперь оба вроде как без средств к существованию.

Пеон поёжился от неловкости.

— Да хватит уже пережёвывать! Мне этот кошелёк всё равно не нравился: вроде и не дырявый, а золото в нём никогда надолго не задерживалось.

Не переживать у Пеона не получалось. Мешала, в частности, привычка вознаграждать людей, заслуживших его личную признательность, по-королевски. То есть быстро и щедро. Что в данном случае было невозможно. Точнее, возможно, но… Поскольку королевская сокровищница располагалась в королевском дворце, то, чтобы попасть в неё, сначала необходимо было вернуться обратно в Залужанск. Но в таком случае дальнейшие поиски приключений наверняка пришлось бы отложить на неопределённый срок… Хотя, вообще-то, некоторая часть Пеонова рассудка полагала такой исход наилучшим. Короче говоря, великодушие и малодушие с редким единодушием продиктовали Пеону следующую реплику:

— Слушай, а почему бы нам не сделать небольшой крюк? Завернём ненадолго в Залужанск… к моим родственникам.

Ястреб выразительно вытаращил глаза:

— Небольшой, говоришь?!

Не было такого синонима к слову «идиот», которым Пеон отказался бы наградить себя за то, что накануне не изучил внимательно все надписи на древнем каменном указателе. Потому что, как выяснилось, за объявленные пятнадцать минут он незаметно для себя пересёк всё Призаморье, и теперь от дома его отделяли многие недели обратного пути.

Ястреб философски пожал плечами — оттуда ли, мол, отсюда ли, а до Имска всё равно далеко. И вдруг предложил: раз уж Пеона так сильно тяготит долг, то его ведь можно и отработать.

— Вот кстати, скажем, в качестве оруженосца. Как раз за пару-тройку недель, пока не доберёмся до Имска. Нам с тобой ведь как раз по пути. А искать приключений на две головы не только веселее, чем на одну, но и безопасней. И потом, я, может, сто лет уж мечтаю об оруженосце! — Тут Ястреб вдруг поперхнулся и зачем-то поспешно добавил: — Это фигура речи такая.

В должности оруженосца не было ничего зазорного, более того, многие популярные герои, в том числе и благородного происхождения, начинали с неё свой славный путь. Пеон подумал и согласился.

Проблема с долгом, таким образом, благополучно решилась, но был ещё один вопрос, никак не дававший покоя свежеиспечённому оруженосцу:

— Слушай… а тебе не кажется, что эти братья были очень уж похожи на разбойников?

— Вот и я думаю! — иронично подхватил Ястреб. — Для странствующих комедиантов ножики у них что-то уж больно острые.

— Но тогда… тогда почему мы так запросто оттуда уехали?!

— Потому что я бы не удивился, если б ночью эти клоуны нас зарезали спящих. Или я неправильно понял вопрос? Ты хочешь знать, почему они нас так запросто отпустили? Потому что я был крайне убедителен, мог бы и обратить внимание. Или ты, — теперь недоумение в его голосе звучало искренне, — предпочёл бы затеять драку?!

Был бы Пеон из породы драчунов — спал бы сейчас спокойно в своей постели, вместо того чтоб мотаться по всему Призаморью в поисках подходящего Приключения. Но с другой стороны, разгром разбойничьей банды — это же первый подвиг, совершённый легендарным сэром Дубиной по прозвищу Молот Справедливости, которого и романисты, и менестрели единодушно называли достойнейшим из всех достойных подражания!

Справедливости ради надо отметить, что юному Дубине, который тогда ещё был простым подмастерьем, помогал его верный друг и будущий оруженосец, имени которого история не сохранила. Ловкий малый, прокравшись под покровом тьмы в разбойничий лагерь, связал всем злодеям ноги обрезками сапожной кожи. Сами злодеи при этом крепко спали, опоённые вином, каковое будущий сэр позаимствовал ради благого дела из погребов своего хозяина (каким образом удалось усыпить бдительность атамана история умалчивает). А уж потом герой спустился с дерева и перерезал им всем глотки. Вырученных за разбойничьи сокровища денег как раз хватило на покупку рыцарской лицензии, а также коня, доспехов, меча и щита, на котором Молот Справедливости приказал выбить девиз: «Не я такой — жизнь такая».

Вышеупомянутые менестрели и романисты истолковывали девиз сэра Дубины в том смысле, что великий герой, помимо прочих своих достоинств, отличался достойной подражания скромностью. Что до небесспорных методов, к использованию которых его порой принуждали обстоятельства, то во всей немаленькой библиотеке Пеонова замка имелась лишь одна книга, автор которой счёл необходимым о них упомянуть, и сей объёмистый труд, заслуженно считающийся классическим и послуживший, между прочим, источником вдохновения, а зачастую и складом готовых сюжетов для целого ряда более поздних сочинителей, был, увы, написан совершенно непроходимым языком.

Так что же всё-таки произошло? Разочаровал ли Пеон фортуну, упустив долгожданный счастливый случай, или же, наоборот, только благодаря счастливой случайности продолжил путь живым и невредимым?! Снова и снова взвешивал он шансы, прокручивал в голове варианты. С каждым разом всё более ловким движением высвобождаясь из захвата, всё более точными и сильными ударами укладывая на пол одного братца за другим…

— Хозяина не забудь, — словно бы угадав его мысли, напомнил Ястреб. — Даже если папаша сам и не при делах, за сыновей наверняка заступился бы.

Пеон, в очередной раз пристыженный, промолчал.

— А от вопроса, между прочим, тебе уклониться не удастся. Так как насчёт рыбной ловли? Или, может, силки на мелкую дичь умеешь ставить?

— У меня ещё пирожки, кажется, есть… — немного подумав, промямлил Пеон.

Ястреб, судя по всему, был привычен к трудностям походной жизни. А может, просто крайне неприхотлив. Королевский же желудок напрочь отказывался воспринимать половинку последнего пирожка и двух обугленных рыбок без соли иначе, чем как грубое издевательство. Именно поэтому Пеон первым почуял, что с деревней что-то не так.

— Интересно, почему ниоткуда не пахнет едой?..

— Какой едой?!

— Да хоть какой-нибудь. Жареным мясом, допустим. Или тушёным с овощами. Или гусём, запечённым с яблоками и картофелем. С такой, знаешь, хрустящей корочкой…

— Заткнись, — одобрительно отозвался Ястреб. — Наблюдение точное и даже, будем надеяться, своевременное. По существу есть что добавить?

— Голодом здесь тоже не пахнет, — призадумался Пеон. — Лица у селян круглые, румяные, вполне довольные… Куры бегают… За оградами виднеются огородики, засаженные свеклой и брюквой…

— Где ты брюкву увидел?! — изумился Ястреб.

— Да вон же она!

— А, по-моему, это скорее авокадо. Или вообще маракуя какая-нибудь.

— Да ты что, авокадо совсем по-другому выглядит! Нет, я, конечно, горожанин, так что… Но, в общем, на мой взгляд — вполне обычная процветающая деревня. Во всяком случае, именно такая, как я себе представлял процветающую деревню. Наверное, местные жители просто постятся перед каким-нибудь праздником.

— Возможно. Знаешь, нехорошо так говорить, но я бы предпочёл, чтобы на них лежало какое-нибудь коллективное проклятие. Потому что в таком случае для нас с тобой, оруженосец, нашлась бы кой-какая работёнка.

— Ты умеешь снимать проклятия?!

— Я умею убедительно общаться с теми, кто их накладывает.

Пеон покосился недоверчиво. Ястреб, неправильно истолковав его взгляд, рассмеялся:

— Да ты не бойся, постоишь в сторонке с лошадьми. А ко мне вся эта дрянь уже не прилипает.

— «Уже»? — насторожился Пеон. Хотя в магии он разбирался весьма поверхностно, но помнил, что проклясть нельзя лишь того, кто и так уже проклят. На чём и основывается принцип действия так называемых защитных заклинаний: на самом деле все они являются не чем иным, как мощными, но безобидными, в сущности, проклятиями (к примеру, на могилу Пеона спустя три с половиной года после его смерти должна будет нагадить драная кошка). Ценность такой вакцинации, особенно для людей богатых и влиятельных, более чем очевидна — потому и стоит она дорого. Намного дороже, чем мог бы себе позволить безродный бродяга.

— Попадаются, конечно, и такие случаи, что лобовые меры не действуют, — словно бы не расслышав Леоновой реплики, рассуждал Ястреб. — Тогда, конечно, нужен уже волшебник. Хотя и он ведь никакой гарантии не даст…

— Это точно, — закивал Пеон. — Эти умники и собственные-то ошибки с трудом исправляют, а уж чужую злонамеренность… Особенно, если неизвестно, кто проклял и за что, — тут уж никаких шансов.

— Ну, это смотря кто берётся за дело! — неожиданно заступился за волшебников Ястреб. — Настоящий специалист даже в самом крайнем случае что-нибудь да придумает. Вот, скажем, один мой знакомый. Был человеком — стал никем и звать никак… неодушевлённым предметом, в общем. Даже хуже: у таких предметов обычно хоть имена есть… В общем, долго он переходил из рук в руки, кому только не служил по назначению, пока однажды случайно не достался старому магу. Тот едва глянул — сразу всё понял и принялся расколдовывать…

— Добрый волшебник попался.

— Ну, это кому как, — усмехнулся Ястреб, — но, в общем, точно не злой. Да я тебе про него рассказывал: его когда-то, в обычной жизни, Поленом звали.

— Так ты же, вроде бы, утверждал, что он подался в королевские советники?

— Да кем он только после этого не успел побывать… Короче, полностью снять проклятие не удалось: накладывал хоть и любитель, но по большой любви. Зато получилось слегка подправить формулировку — так, что мой знакомый хоть и остался функционально тем же самым предметом, но уже в человеческом обличье. А главное: удалось выяснить, при каком условии чары спадут сами собой.

— И при каком же?

— А вот этого мой знакомый не должен говорить никому, — неожиданно резко отрезал Ястреб.

И самый одарённый рассказчик порой бывает не в ударе. Во всяком случае, если Ястреб намеревался своей историей отвлечь Пеона от лишних вопросов, то замысел его не удался. Пеон уже открыл было рот, но его опередил незаметно подошедший местный житель — румяный, как и все в деревне, здоровенный детина в расшитой красными петухами рубахе и блестящих чёрных сапогах.

— Приветствую вас, путники!

— И ты здравствуй, уважаемый, — откликнулся Ястреб.

— Вот смотрю я на вас, и сдаётся мне, что вы не отказались бы от хорошей работы.

— Ну, это смотря насколько хорошей. А так, в принципе, не отказались бы.

— Так вам, значится, не помешает знать, что пасечнику Щепке нужна новая вывеска на трактир.

— Мы что, по-твоему, похожи на художников?! — возмутился Ястреб.

— Так здесь, по крайней мере, есть трактир! — обрадовался Пеон.

— Я имею в виду — на тех художников, которые малюют вывески, — спохватился Ястреб. — Мы, вообще-то, высококвалифицированные профессионалы. Но и вывеску, конечно, можем. Так что твоему трактирщику, считай, крупно повезло.

— Пасечнику, — деликатно поправил селянин.

— А зачем ему вывеска на трактир, если он пасечник? — удивился Пеон.

— А где ж это ты видел вывеску над пасекой?! — в свою очередь изумился селянин. Пеон не нашёлся, что ответить.

— Заведение называется «Сэр Дубина и дракон», значится, на вывеске эти двое и должны красоваться. Причём один должен быть страшный, а другой — устрашающий. Ну и название, само собой, и ещё какой-то там текст, Щепка расскажет. Значится, сейчас поезжайте в эту сторону, возле коровника поворачивайте налево…

— Какого коровника?! — недопонял Ястреб.

— Так ведь отсюда, где мы стоим, только один и виден.

— К нему борона прислонена, — уточнил Пеон.

Ястреб вгляделся повнимательнее сначала в улицу, потом в лица обоих собеседников, а затем с обычно не свойственным ему философским спокойствием заметил, что, в конце концов, если дорогу будет знать только один из двоих, то этого вполне достаточно.

Закончив объяснять маршрут (необычайно длинный и извилистый для небольшого, на первый взгляд, поселения), так и не представившийся местный житель, не дожидаясь благодарности, повернулся и исчез за ближайшей калиткой — столь же внезапно, как и появился.

А Ястреб с Пеоном двинулись в указанном направлении.

— Есть всё-таки справедливость на свете! — подтрунивал Ястреб. — Придётся мне ходить в подмастерьях у собственного оруженосца. Ничего, я не гордый. И ты, смотри, не загордись.

Пеон задумчиво отмалчивался.

— Справишься или нет — я даже не спрашиваю. Во-первых, надо справиться. А во-вторых, чего там сложного может быть, в вывеске-то? Людей портретировать ты умеешь, а уж драконов, как говорится, рисовать даже проще, чем собак.

— Вообще-то, так про демонов говорят, — поправил Пеон, — потому что их, в отличие от собак, никто своими глазами не видел.

— Живых драконов здесь тоже никто никогда не видел, я тебя уверяю.

— Да дракон-то меня как раз вообще не беспокоит. В отличие от сэра Дубины. Понимаешь, Молот Справедливости — он ведь персонаж не реальный, как дракон, и не виртуальный, как демон, а легендарный, да к тому же канонический. Это значит, что изображать его следует не как боги на душу положат, а как положено.

— И в чём проблема-то?

— Сейчас объясню. Существует целых три несовместимых стандарта. На востоке принято изображать Молота Справедливости в облике стройного чернобородого юноши с огнём праведного гнева в очах. На западе — вступившим в пору зрелости мужчиной могучего телосложения, светловолосым, гладко выбритым, с печатью скорби на челе. И, наконец, Комитет по стандартизации и канонизации при имской Академии искусств постановил: во имя всеобщего покоя и согласия впредь изображать Молота Справедливости в полном доспехе и в шлеме с опущенным забралом. А проблема в том, что мы — на севере. И что здесь считается правильным — я не знаю. А спрашивать неудобно, ведь мы же профессионалы…

— Переговоры предоставь мне, — попытался успокоить напарника Ястреб, но Пеона, оседлавшего излюбленную тему, было уже непросто остановить:

— Единственное, что объединяет все три стандарта, — Молот Справедливости неизменно изображается с мечом в руках. Не с молотом, что было бы логично. И не с копьём — хотя для схватки с драконом копьё подходит гораздо лучше. А именно с мечом. Что, между прочим, довольно странно: если сэр Дубина так дорожил своим оружием, почему не удосужился дать ему какое-нибудь славное имя… хотя, возможно, оно нам просто неизвестно. Как, кстати, и имя его верного оруженосца. Жаль, конечно. Но ещё печальнее, что не сохранилось ни одного прижизненного портрета, ни единого достоверного описания… А ведь так интересно было бы узнать, как он выглядел на самом деле!

— Как козёл он выглядел, — с неожиданной злобой отозвался Ястреб. — Только пасть жабья безгубая, от уха до уха, да глазёнки свинячьи, а в остальном — натуральный вонючий козёл. Сам-то себя считал неотразимым красавцем, приставал подряд ко всем девчонкам. За что и получал от всех подряд — и от самих девчонок, и от их парней, и братьев. А однажды сговорились и отметелили его так, что, думали — всё, не оклемается… Но ничего, отлежался, только шрам остался на лбу. Такая вот печать скорби. Вот с тех самых пор он и начал заговариваться об иной, высшей участи…

Последние три слова Ястреб противно провизжал, явно кому-то подражая, — и осёкся, разглядев выражение Леонова лица.

— Так что, в общем, рисуй таким, каким его захочет увидеть заказчик. А вот, кстати, и он!

И действительно, пасечник (судя по бесформенному балахону, рукавицам и марле, свешивающейся с полей шляпы) сам торопился навстречу самозваным художникам.

— Рад приветствовать в нашем скромном поселении! — ещё издали закричал он. — Это ведь вы — те самые специалисты по вывескам? У нас, знаете ли, новости очень быстро разносятся. Очень рад!

— Да, это мы, — одновременно спешиваясь и напуская на себя солидный вид, отозвался Ястреб. — Меня зовут Ястреб. Профессор Ястреб. А это мой ученик, Пеон.

— Очень приятно, а я Щепка — пасечник и по совместительству немного трактирщик. Вы уж извините, что я с вами разговариваю, не открывая лица, — у меня, знаете ли, очень злые пчёлы.

Пеон испуганно заозирался.

— Да вы не пугайтесь, они же на меня злятся, а не на вас. Так вот, давайте я вас сразу введу в курс дела. Моё заведение — единственное во всей округе…

— Ни одного конкурента, значит?

— Ни единого! Даже странно… Хотя конкурировать со мной было бы трудновато. Скажу без лишней скромности: у меня превосходные повара и только самые качественные ингредиенты. Особенно я горжусь блюдами на основе натурального мёда. Но, представьте себе, «Сэр Дубина и дракон» не пользуется популярностью!

Ястреб с Пеоном покивали сочувственно.

— Я совершенно уверен, что всё дело в неэффективной рекламе. Как будет готова новая вывеска, дела сразу же пойдут на лад. Ключом к успеху станет сочетание новаторства с уважением к традициям. Задача, конечно, непростая, но я уверен, что вам она по плечу.

Пеону очень хотелось бы перенести дальнейшее обсуждение проекта поближе к месту предстоящих работ. Безусловно, для лучшего усвоения задачи неплохо было бы сразу вдохновиться чем-нибудь высококачественным, пусть хоть на основе мёда. Но Щепка, остановившись в нескольких шагах от самозваных художников, тараторил, словно бы и не собираясь двигаться с места:

— Итак, в правом углу вы изобразите дракона, как бы составленного из различных блюд: колбас, рулетов и так далее. Туловищем ему будет служить медовый пирог, а головой — пивная бочка. Слева на него будет нападать сэр Дубина, с мечом в одной руке и вилкой в другой. Ну, а над этим классическим сюжетом, конечно же, должно располагаться название заведения, а чуть ниже — надпись… обязательно выделите жирным шрифтом каждый её элемент! Текст будет такой…

Щепка горделиво выпрямился, повёл руками в приглашающем жесте и продекламировал:

— Проголодались так, что готовы заживо слопать дракона? Заходите к нам прямо сейчас! Вкусные и питательные блюда из натуральных продуктов созданы специально, чтобы утолять голод! Низкие цены, небывалый комфорт!

Что-то знакомое послышалось Пеону в звоне рекламных лозунгов. Да и в самом голосе потенциального работодателя. Совершенно точно знакомое! Будь Пеон в лучшей форме, он, конечно, не стал бы делать поспешных выводов, но сейчас, голодный и утомлённый, соображал плохо, но быстро.

— Скажи-ка, уважаемый пасечник-трактирщик, — вкрадчиво поинтересовался он, — а ты, случаем, ещё и торговлей мечами не занимаешься ли?

— Мечами? Какими мечами? — Щепка попятился. — Никаких мечей я и в руках-то никогда не держал.

— Вот именно, что никаких, — сыронизировал Пеон. — А к гостинице «Царский рай» ты, конечно же, ни малейшего отношения не имеешь?

— Что за беспочвенные подозрения! — Щепка всплеснул руками. Точнее сказать, взмахнул…

— Нет уж, постой! — завопил Пеон, бросаясь вперёд. В два прыжка (откуда силы взялись) он преодолел отделявшее его от мошенника расстояние и даже успел схватить за рукав, но, увы, без толку — послышался треск рвущейся ткани, и кусок балахона остался у Пеона в кулаке, а всё остальное исчезло.

Причём на сей раз — именно что всё. Вся деревня, с домами, жителями и курами, растворилась в воздухе. Осталась лишь пыльная дорога, уходящая, как обычно, куда-то вдаль.

— М-да, — протянул Ястреб. Оглянувшись, Пеон с облегчением обнаружил на его лице вовсе не злое, а скорее наоборот, глубоко удовлетворённое выражение. — Так я и подозревал. Я, конечно, тоже не ахти какой аграрий, но эта потёмкинская деревня явно строилась для кого-то вроде тебя. Странно, конечно… ты же у нас не король?

— Нет, что ты! — замотал головой Пеон.

— И я совершенно точно не король.

Пеону вдруг подумалось, что хотя Ястреба никак нельзя было назвать молчаливым, о себе самом он до сих пор обронил не больше десятка слов, да и те — какие-то невнятные. Действительно ли он так много повидал на своём (на вид — не таком уж и долгом) веку? И если да, то в качестве кого? А если его обширные познания — понаслышке, то где и от кого он этого всего наслушался? Пеон очень хотел бы обо всём этом спросить, но стеснялся — всё-таки и сам он скрывал свою личность, а значит, не имел морального права приставать к другим с расспросами.

Поэтому спросил о другом:

— А откуда ты узнал, что деревня называется Потёмкинской? Указателя я не заметил.

— Да я уж навидался… Стоп. Или ты вообще не в курсе, что такое «потёмкинская деревня»?!

В течение следующего получаса молодой король с немалым интересом узнал (и постарался хорошенько запомнить) кое-что действительно полезное. Во-первых, что с помощью потёмкинских деревень министры демонстрируют своим повелителям, как сытно и комфортно живётся народу под их мудрым управлением. Во-вторых, что локальная оптимизация действительности (так это называется на профессиональном жаргоне) — дело сложное, кропотливое и в чём-то творческое, но взявшемуся за выполнение заказа волшебнику почти всегда приходится работать в условиях строжайшей секретности, жёсткого цейтнота и более чем скромного финансирования. Оттого обойтись без хотя бы пары-тройки ляпов никак невозможно. То местные жители все на одно лицо (и хорошо ещё, если незнакомое), то деревья не отбрасывают тени, а то и стадо пятиногих коров пробежит. Поэтому распорядок хождения в народ планируется так, чтобы созерцать оптимизированное поселение монарху приходилось, по возможности, вечером — то есть в потёмках. Отсюда и название.

— Хотя, конечно, бывают и исключения, — продолжал Ястреб. — Вот, скажем, когда Полено только-только стал волшебником (даже право обходиться совсем без имени не успел заслужить, а так и звался — «Волшебник, ранее известный как Полено»), он стажировался в должности придворного мага в одном маленьком северном королевстве. Сам король был большим любителем народа, а вот министры предпочитали чего позвонче. Соответственно, налоги всё росли, а казна всё пустела. Соответственно, придворный маг только и занимался, что возведением потёмкинских деревень. И вскоре так набил руку, что играючи сотворял шедевры, которые и при свете дня показывать было не стыдно. А набив руку, заскучал от однообразия — и принялся импровизировать, рационализировать, вносить усовершенствования в технологию…

А в этом деле, чтобы ты знал, самое сложное — соблюсти баланс. Не переборщить с оптимизмом. Пусть все жители пышут здоровьем, но хоть одна прыщавая девица должна попасться на глаза. Хоть один слегка покосившийся забор, хоть одна мелкая лужа посреди главной улицы. В мелких изъянах — вся убедительность (тебе, как художнику, это должно быть хорошо известно). Так вот, он и занялся поиском способов, которые позволили бы допускать как можно менее заметные недостатки, но при этом не в ущерб эффективности. К примеру, придумал персонифицировать проект под заказчика. Известно ведь: что для одного недостаток, то для другого — просто пустое место. Что для одного — нелепица, для другого без разницы. Ну и так далее. В общем, добился исключительных успехов, кандидатскую защитил с отличием.

Но вот однажды сотворил он деревню настолько чудную, так точно соответствующую королевским запросам на прекрасное и при этом настолько убедительную, что король как будто живьём попал в свою мечту. И покидать её уже не захотел. Так и заявил: мол, переношу сюда свою резиденцию. Там вот, на холмике, постройте мне замок, а пока обоснуюсь в местном трактире. Дальше — хуже: с первого же взгляда воспылал страстью к одной девице. А местные жительницы целомудрием не отличались — поскольку сам король его особым достоинством не считал…

Советники с министрами, конечно, поначалу попадали в панику. На близкое взаимодействие даже самая качественная, но оптимизированная реальность всё-таки не рассчитана. Сквозь лестницу не провалишься — так о перину ушибёшься. Зубы о пирог не сломаешь — так вкуса не почувствуешь. А даже если и почувствуешь, так всё равно не наешься. Хотя вот, кстати, вином можно напиться. При желании… Ну, а про секс и говорить нечего: в лучшем случае — слабое подобие левой руки.

В общем, вызывают они Волшебника, ранее известного как Дубина, и ставят в известность: так, мол, и так, если король заметит подвох — окажешься виноват один только ты.

— И будешь ты никто, и звать никак, — вставил Пеон.

— Вот именно. А не заметит, говорят, — тогда проси, что хочешь, только в разумных пределах (если ты понимаешь, о чём мы). Ну, Волшебник недаром считался самым перспективным: если, отвечает, вы так вопрос ставите — уж напрягусь, сделаю всё в лучшем не только виде, но и в лучшем вкусе, запахе и тактильном ощущении. А если вы свои разумные пределы ещё немного расширите (если вы понимаете, о чём я), то его величество не только не заметит подвоха, но и сам, по собственной доброй воле, через неделю отсюда уедет и возвращаться не захочет никогда. Вы же не собираетесь, в самом деле, заморачиваться с переносом резиденции — это ведь и вам самим придётся из столицы сюда переезжать, и расходы какие на одно только строительство замка…

Министры сразу согласились, и волшебник принялся за дело. План у него был простой, но хитрый. Недаром до того, как в последний раз сменить профессию, он успел побывать и дураком, и мудрецом. Король и в самом деле не заметил ничего необычного. А ничего необычного и не было: только самые обычные, незаметные мелочи. Незаметные, но раздражающие. Скажем, еду в трактире подавали вкусную, но немного слишком простую и жирную, так что его величеству по три раза за ночь пришлось ходить до удобств. И при этом он по шесть раз спотыкался о маленькую приступочку в коридоре. Простыни оказались свежими, но слегка перекрахмаленными. Затащенная в постель девица — податливой, но какой-то вяловатой и новомодным изысканным ласкам необученная. На рассвете второго же дня заморосил дождик, и вместо разноцветной свежести установилась влажная серая зябкость, грязь и лужи кругом…

Короче, вот таким вот образом Волшебник, ранее известный как Полено, потихоньку и аккуратно сгущал краски, и в итоге добился того, что обаяние пропало, а иллюзия осталась. Только уже не прекрасная, а самая обыкновенная, скучная и повседневная иллюзия. Так что спустя неделю король уже и сам не мог взять в толк, что же его так привлекло в этом зауряднейшем местечке и в этой банальной сельской бабе. Решил, в конце концов, что это у него просто настроение было такое лирическое. Собрался да и уехал обратно к себе в столицу. И никогда больше об этой своей поездке не вспоминал.

— Это мне, кстати, напомнило речи одного восточного монаха, — заметил Пеон, — который однажды проповедовал у нас на городском рынке. Он, помнится, утверждал, что вообще вся наша жизнь — это иллюзия. Причём по большей части как раз весьма неприятная. Но вот именно эта самая её неприятность и не позволяет нам раскрыть глаза и увидеть, что на самом деле нет никаких неприятностей — и вообще ничего нет. Вроде как в страшном сне, когда хочешь проснуться — и не можешь…

— Мне лично никакие кошмары не снятся, — усмехнулся Ястреб. — А вот стоит присниться чему-нибудь хорошему, как тут же какая-нибудь сволочь начинает будить. Ну ладно, допустим, весь мир — большая потёмкинская деревня. А на самом-то деле как — всё хорошо?

— А на самом деле всё вообще никак. Потому что на самом деле ничего нет. И даже мы сами — только часть иллюзии, которую сами же для себя создаём.

— Ничего себе! И что же с ним сделали?

— Да ничего. А что можно сделать с тем, кого на самом деле нет?

— Логично. Хотя я знаю парочку королевств, где такого монаха живо казнили бы за подстрекательство к бунту. А то ведь получается, что и государства на самом деле никакого нет, и даже самого короля… Тем не менее, — спохватился Ястреб, — перебивать будешь потом. Слушай дальше. Стоило королевскому кортежу скрыться из виду, как Волшебник, ранее известный как Полено, грохнулся в обморок от недосыпа и перенапряжения. И в тот же миг вся деревня разом пропала, будто бы и не было. Но! Не совсем вся. Осталась та девка, с которой король крутил любовь. Сначала никто даже особо не удивился, думали — ну, смухлевал волшебник, подменил на настоящую. Какая, по большому счёту, разница, раз уж сработало. Но очень уж странно она себя вела — всё сидела неподвижно, уставившись в одну точку, на вопросы отвечала бессмыслицей, ела только с ложечки. А волшебник, очнувшись через двое суток, чуть было снова не потерял сознание — уже от изумления. Потому что на самом деле никого он не подменял и мог поклясться (и поклялся), что сам понятия не имеет, в чём дело. Но случай уникальный — надо пронаблюдать.

Стали наблюдать. А девица по-прежнему не проявляла никакого интереса к жизни, и всё бледнела да бледнела, а потом и вовсе начала становиться прозрачной. В самом буквальном смысле, так что вскоре стало видно, что она — беременная. Переборщил всё-таки волшебник с реалистичностью.

Несмотря ни на что, плод развивался нормально, и в положенный срок родился совершенно обычный мальчик. И с его первым криком мать, даже во время родов не издавшая ни стона, облегчённо вздохнула — и, наконец, исчезла окончательно.

А ребёнок остался. Стали думать, что с ним теперь делать. Всё-таки принц, хоть и незаконнорожденный. В конце концов, отдали на воспитание одной надёжной женщине из маленького городка. Она его полюбила, растила как родного. А он рос совершенно нормальным — ну, не слишком красивым, не слишком здоровым, не особо умным… нормальным, короче. Но вот однажды он как-то провинился — то ли варенье без спросу съел, то ли груш в соседском саду нарвал… все нормальные мальчишки это делают. И она, как все нормальные матери, его наругала. Он весь затрясся, закрыл лицо руками — и она вдруг увидела, что он плачет. Понимаешь? Увидела прямо сквозь ладони.

Короче говоря, оказалось, что парень существует, только пока верит в себя. А стоит ему в себе усомниться — в своей правоте, в своих возможностях, в своей привлекательности — он тут же начинает понемногу исчезать. Это ему от матери передалось.

— Вот бедняга! — посочувствовал Пеон. — Как же он жил-то?

— А ты что, никогда не встречал людей, которые всегда на сто процентов уверены в своей правоте?

Пеон сначала хотел было ответить что-то вроде «да вот хотя бы тебя, к примеру», потом вспомнил своего покойного деда, короля Железная Крыша, и просто кивнул.

— И что — кому жилось тяжелее: им самим или окружающим?

— Ты прав, — признал Пеон.

— Ещё бы! Так вот и этот мальчишка просто приучился никогда в себе не сомневаться. Бессознательно, конечно, — вот как начинаешь прихрамывать, чтобы уменьшить нагрузку на больную ногу. Приучился всегда добиваться своего, любой ценой. Всегда во всём винить других и никого никогда не прощать. Жалеть людей, — он ведь на самом деле добрый был по-своему, — но никогда не прощать. Особенно никогда не прощать тех, кто осмеливался жалеть его самого.

Таким он и вырос, таким и прославился. И по заслугам, пожалуй. Вон, и монах твой учил, что мы вообще все существуем только потому, что в себя верим. Только, конечно, некоторые верят больше, а некоторые — меньше. И те, кто верит больше, те и живут полнее, да ещё и других заставляют жить по-своему. Или умирать…

— И под каким же именем он прославился?

— Дубина. Он же — Молот Справедливости.

— Тот самый сэр Дубина?! — изумился Пеон. На сей раз услышанное, вроде бы, не противоречило ничему из того, что он знал о любимом герое. Даже более того — многое объясняло. Например, как сэр Дубина сумел вернуться невредимым из лабиринтов Подсознанья, куда он спускался за своей невестой. Но, с другой стороны…

— Тот самый, — подтвердил Ястреб. — Только сэром он стал гораздо позже. Причём, что характерно, не благодаря своему какому-никакому, а королевскому происхождению, а выкупив титул у одного запойного рыцаря… На что это ты там уставился?!

Пеон разглядывал лоскут, выдранный им из балахона несостоявшегося нанимателя и выброшенный на дорогу. Пролетавший ветерок перевернул обрывок материи, и на изнаночной стороне обнаружились разноцветные линии и пятна, складывавшиеся, если приглядеться, в некое подобие карты.

Несмотря на отсутствие каких-либо надписей, Ястреб быстро нашёл на таинственной карте знакомые ориентиры.

— Вот это пятно в форме черепа — знаменитые Белые болота, ни с чем не спутаешь. Глазницы, соответственно, — островки. На одном из них стоит замок Зрачок, в котором живёт самый нелюдимый волшебник во всём Призаморье. А на другом растёт гриб самопознания: откусишь с одной стороны — вырастешь в собственных глазах; откусишь с другой — замаешься самоуничижением.

— Ух ты! — живо заинтересовался Пеон. — А как узнать, которая из сторон первая?

— Лучше никак: обе они ядовитые. Так… значит, эти вот ёлочки-палочки — Дремотные леса. Пока в них не поселилось чудище, там была замечательная охота. А вот эта дыра в углу — город Новопоглядск, куда мы с тобой, между прочим, как раз сейчас направляемся.

— А крест в самом центре Дремотных лесов что обозначает?

— Почём я знаю? — с деланным равнодушием пожал плечами Ястреб. — Тут же не написано ничего.

— Если бы перед нами была пиратская или же разбойничья карта, — принялся рассуждать Пеон, — я бы предположил, что под крестом зарыто сокровище. Слушай, а почему бы нам…

— Нет, — отрезал Ястреб. — Мы с тобой, как запланировали, доезжаем до Новопоглядска, и там я продаю эту замечательную картинку одному знакомому антиквару.

— Но почему?!

— Потому что я же сказал: там — чудище. Очень страшное и опасное. Поэтому я тебя туда с собой не потащу и одного не пущу. Жалко мне тебя. Нравишься ты мне потому что.

— Неужели напоминаю тебя в молодости? — съязвил Пеон.

Ястреб окинул Пеона критическим взглядом.

— Совершенно ничем не напоминаешь. Этим, наверное, и нравишься.

Озадачившись ненадолго, следует ли понимать высказанное Ястребом как комплимент или же совсем наоборот, Пеон чуть было не упустил из виду потенциальное сокровище. Но таки не упустил, ведь где сокровище — там и потенциальное приключение.

— А всё-таки я думаю… — начал было он, но Ястреб вновь не соизволил хотя бы дослушать.

— Думать — это, конечно, дело хорошее, но и злоупотреблять им не следует. А то получится, как у неправильного великана. Правильные великаны, чтоб ты знал, своего ума вообще не имеют, а живут строго по правилам. На все три случая жизни: во-первых, хватай всё, что плохо бежит; во-вторых, старый друг пищеварения не испортит и, в-третьих, люби еду только по прямому назначению. Кто эти правила выдумал — неизвестно, но для самих великанов уж слишком мудрёно сформулировано. Первые-то два они ещё понимают интуитивно, а вот третье доходит уже не до всех. Вот и получается порой, что от родительской глупости рождается ребёнок с лишними извилинами. Проявляется это не сразу: живёт себе такой урод до поры до времени, всем доволен и счастлив, а потом вдруг — бац! И всё: был ты правильным великаном, а стал никто, и звать тебя никак.

Ладно ещё, если забьёт себе голову смыслом жизни, — великанам это набивать брюхо не мешает. А вот был, к примеру, такой Забей — так его прямо на охоте озадачило: кого из оглушённых дубиной человечков сожрать первым. Того, который побольше, или же того, который пожирнее? Даже нам с тобой понятно, что начинать надо с того, который поближе, а Забей вот задумался и с непривычки думал так долго и так крепко, что человечки успели очнуться. Один сразу убежал, а второй оказался доктором, да не каким-нибудь педиатром, а могущественным диетологом. И наложил он на Забея самую несовместимую с жизнью диету из своего арсенала — драконовскую. Это значит: есть ничего нельзя, кроме девственниц в самом собственном соку.

Поначалу Забей даже обрадовался — как если бы ребёнку прописали питаться одним шоколадом. Но местные жители и особенно жительницы, быстро смекнули что к чему, и вскоре во всей округе не осталось ни одной половозрелой девственницы. За одним-единственным исключением: учительница из местной школы заявила, что предпочитает быть съеденной (род свой она производила от эльфов, но, по-моему, без великанов тут не обошлось). И вот в один прекрасный день Забей, повалив частокол, ворвался в деревню, вломился в школу и сожрал училку прямо за кафедрой. Под аплодисменты класса вытер пасть журналом, рыгнул довольно — и тут же на месте издох. Острое отравление желчью… Ну что, мораль ясна?

— Мораль-то ясна, — усмехнулся Пеон, — неясно только, куда подевался твой вездесущий Полено? Дай-ка я угадаю… он был тем самым диетологом?

— А вот и неправильно.

— Директором школы?

— Я, как ты выразился, в молодости, — заметил Ястреб не без ехидства, — был гораздо сообразительнее.

— Неужели в этой истории для него не нашлось подходящей роли?!

— Ну почему же, нашлось. Только не в самой истории, а, так сказать, в эпилоге. Полено в то время работал в городском музее. Чучельщиком.

Архитектура города Новопоглядска не изумляла, как ажурные дворцы древнего Гардограда, и не поражала, как жилые параллелепипеды Имска. Она приводила в недоумение. Здания выглядели или так, словно бы кто-то очень большой, зубастый и голодный прошёлся по улицам, откусывая отовсюду арки, портики, балконы и галереи, а порой так оттяпывая сразу по полдома, или же так, словно бы этот кто-то, оказавшийся ко всему ещё и дурно воспитанным, изверг проглоченное беспорядочной кучей. При этом даже лачуги бедняков здесь были сложены из белого камня.

Ястреб объяснил: раньше город назывался просто Поглядск, в честь того плотника, который первым придумал пропитать древесину красной сосны особым составом. Получился замечательный строительный материал: лёгкий, прочный, негорючий. А главное, очень дешёвый до пропитки и дорогой — после. Потому как растёт красная сосна только в Дремотном лесу и более нигде. Бывший посёлок лесорубов стремительно разбогател и разросся — и, само собой, для себя поглядцы строили только из красной сосны. Красивейший у них получился город: великий эстет Соловейчик даже поставил рассветный вид с балкона графского дома на восьмое место в своём списке зрелищ, которыми хотя бы раз в жизни обязан насладиться каждый ценитель прекрасного.

Но потом Безумный император провозгласил новую эпоху — «Борьбы с пожарной опасностью», и начать было решено, разумеется, с самого деревянного города. Робкие попытки объяснить, что как раз именно это дерево не горит, не увенчались успехом: император не любил вникать в частности. Поглядск сровняли с землей, а затем возвели заново, но уже из камня (а заодно уж и переименовали). Стройматериал приходилось возить аж из-под Стрелецка, рабочих так вообще сгоняли со всего Призаморья, и многие из них не выдержали ударных условий труда — но ради блага своей родины император готов был уморить хоть всех её граждан.

После развала империи стрельчане наконец-то смогли заломить за свой камень реальную цену, а новопоглядцы, тоже вздохнув с облегчением, послали стрельчан куда подальше. Но тут на них свалилась новая напасть: в Дремотном лесу поселилось нечто ужасное. После того как в чаще без следа сгинули три десятка лесорубов и все посланные за ними спасательные экспедиции, а следом, уже по собственной инициативе, несчётное количество отважных героев, единственным доступным источником материала для строительства новых домов в Новопоглядске остались старые дома. Вот почему город выглядит так, словно пожирает сам себя и собой же испражняется…

— Но на сегодняшний день проблема стоит не так уж и остро, потому что всё равно население уменьшается, — с оптимизмом висельника заключил Ястреб. Они с Пеоном как раз доехали почти до самого центра. — А теперь мне налево, а тебе со мной нельзя. Уж извини, но мой знакомый антиквар незнакомцев очень не любит — такой уж он нелюдимый человек.

— Странноватые повадки для торговца, пусть даже и древностями.

— Обыкновенные повадки — если зайдёшь к нему в лавку в будний день с парадного входа. А по выходным каждый имеет право на странности. В общем, встречаемся через полчаса на площади. Слышишь, гудит впереди? Не заблудишься.

Прогуливаться по улицам Пеону совсем не понравилось, и он сразу направился на площадь, в надежде, что гудит она по случаю циркового представления или ещё по какому-нибудь жизнеутверждающему поводу. Однако толпа, плотно окружавшая помост в центре площади, шумно выражала хотя и бодрые, но отнюдь не добрые чувства.

Над помостом возвышалась железная виселица. Справа от неё стоял палач в красном колпаке, слева — человек в простом чёрном камзоле и высоких сапогах, с лицом, выражавшим суровую властность и лёгкую скуку. По краям помоста застыли вооружённые стражники. Благообразный старик в расшитой золотом мантии, выступив вперёд, остановился, сжимая в руках свиток пергамента, — очевидно, ожидая тишины. И, наконец, под самой виселицей Пеон увидел двоих юношей, в которых не без труда признал давешних Ствола и Стебля. Физиономии обоих братьев превратились в один сплошной кровоподтёк, от щегольских нарядов остались одни лохмотья.

В душе у Пеона не обнаружилось ни сочувствия, ни злорадства. Однако саму по себе публичную экзекуцию он считал варварским обычаем, а потому решил воздержаться от участия в ней, пусть даже и в качестве зрителя. Ну вот разве что послушать приговор, а потом сразу же удалиться в один из прилегающих переулков и уже там дожидаться Ястреба.

Толпа, меж тем, всё не утихомиривалась, и тогда на край помоста шагнул господин в чёрном. Сохраняя невозмутимость, он лишь вскинул руку ладонью вперёд — и вопли тотчас же смолкли. Сделав полшага назад, он приглашающе кивнул старику. Тот торопливо развернул свиток и принялся оглашать.

Братья Ствол и Стебель Стоевы, как и следовало ожидать, обвинялись в грабеже и убийстве. Правда, настолько циничной, бессмысленной жестокости Пеон от них всё-таки не ожидал. Всё-таки одно дело — вымогать деньги у богатого простака и совсем другое дело — нацепив маски, врываться в дом к бедной вдове, наносить два десятка ножевых ранений её единственному сыну ради нескольких жалких монет… Однако, как следовало из приговора, оба брата под давлением неопровержимых улик сознались и были признаны виновными в совершённом в ночь с двадцать пятого на двадцать шестое преступлении.

— Итак, согласно закону и в соответствии с волей народа… — окончание последней фразы потонуло в новом шквале проклятий, которыми народ однозначно подтверждал: да, суд не ошибся, воля его именно такова.

На сей раз господин в чёрном не стал мешать народному волеизъявлению. По-прежнему не раскрывая рта и не выказывая никаких эмоций, одним лишь кивком, как взмахом дирижёрской палочки, он ввёл в действие палача.

Чётко срежиссированный спектакль не оставил Пеона равнодушным. Но всё-таки он почувствовал некую фальшь — сначала почувствовал. И лишь затем понял, в чём дело.

— Стойте! — воскликнул Пеон, но его никто не услышал.

— Остановитесь! Я свидетель! Свидетель защиты! — во весь голос закричал он. Некоторые из тех зрителей, что теснились поближе, обернулись с недоумёнными лицами, но и не подумали расступиться. И тогда Пеон, пришпорив коня, бросился прямо в бурлящую толпу.

Он не был особенно храбрым, этот юный король, бывший прекрасный принц. Он боялся чудовищ. И людей — если, скажем, двое на одного. А массами простолюдинов он привык повелевать, так что в его поступке было больше презрения, чем храбрости. Впрочем, и про настоящих героев порой говорят, что они, мол, презирают опасность…

Преодолев живую преграду, Пеон спрыгнул прямо на помост, оказавшись лицом к лицу с невозмутимым господином.

— Я свидетельствую, что в ночь с двадцать пятого на двадцать шестое сего месяца сего года эти двое находились в трактире «Царский рай», где я видел их своими глазами! — выпалил он единым духом.

Над площадью в очередной раз повисла мёртвая тишина («Вроде бы никого не затоптал», — подумал Пеон.) Палач, уже успевший накинуть осуждённым петли на шеи, замер в ожидании. Господин в чёрном слегка приподнял левую бровь. А потом заговорил, обращаясь к толпе звучным, хорошо поставленным баритоном:

— Граждане Новопоглядска! Как вы только что слышали, этот человек желает сообщить нам новые подробности ужасного преступления. Закон суров и справедлив: суд выслушает его прямо здесь и сейчас, на ваших глазах. Возможно, мы поторопились, недооценив вину этих подонков, и виселица для них — слишком мягкое наказание!

Граждане отреагировали с предсказуемым энтузиазмом. Они завопили, взревели и принялись выкрикивать проклятия.

Оставив их бесноваться, господин в чёрном мягко, но крепко взял обалдевшего от такого оборота Пеона под локоть и увлёк в центр помоста.

— Нигде конфиденциальность не сохраняется столь надёжно, как посреди орущей толпы, — прокричал он, — не так ли?

Пеон тупо кивнул.

— Я вижу, ты человек интеллигентный. Это хорошо. И ты впервые в наших краях. Это плохо. Я — граф Первокрай. Формально председателем суда является почтенный Ухонос. Но сейчас это неважно. Итак, что связывает тебя с этими висельниками?

Пеон сбивчиво, но со всеми подробностями изложил историю своего недолгого и не слишком приятного знакомства со Стволом и Стеблем. Только инкогнито не стал раскрывать, потому что не счёл нужным. Граф слушал внимательно, без наводящих вопросов, лишь когда впервые было упомянуто имя Ястреба, едва заметно вздрогнул и даже приоткрыл было рот, но сдержался. Дождавшись, пока Пеон закончит, он ещё выдержал небольшую паузу и лишь затем осведомился:

— И это всё?!

Пеон кивнул утвердительно.

— Ты, кажется, собирался сообщить мне доказательства невиновности этих двоих. Я их не услышал. Или, по-твоему, так ведут себя честные люди? По-твоему, грабители и убийцы так не поступают?! Я не знаю, как там у вас в Залужанске, а в Новопоглядске бандитов принято вешать.

— Я не утверждаю, что они честные люди. Но они не виновны в том, в чём их обвиняют!

— Их обвиняют в грабежах и убийствах. Они — грабители и убийцы. Следовательно, они виновны. До сих пор им удавалось не оставлять улик. И что — по-твоему, я должен за это их отпустить? А может, ещё и наградить за отменную ловкость? Это ты называешь справедливостью?! Нет, я понимаю справедливость иначе. Справедливость и безопасность — для честных людей. А не для преступников.

— Но наказание должно соответствовать преступлению!

— Так тебе недостаточно?! Что ещё они, по-твоему, должны натворить, чтобы заслужить наказание? Что ж, я мог бы отпустить их. Они снова взялись бы за старое. И в новых жертвах недостатка не было бы. Но взгляни вон туда. Видишь, в первом ряду рыдает безутешная женщина. У неё нет больше детей.

— Но ведь тот, кто убил её сына, останется на свободе!

— Он попадётся в следующий раз. А если следующего раза не будет — что ж, тем лучше.

— Но…

— Ты упорствуешь. Жаль. Но я милостив. Я даю тебе последнюю возможность одуматься. Не воспользуешься — пеняй на себя. Посмотри на этих людей там, на площади. Взгляни в их глаза, жаждущие возмездия. Ты защищаешь преступников — значит, ты заодно с преступниками. Я объявлю людям, что ты — один из бандитов. Что ты явился, чтобы спасти своих подельников. Даже у подонков есть своеобразное представление о чести. Но ты попался в нашу ловушку и теперь разделишь их судьбу. За лишней верёвкой дело не станет. И это будет справедливо.

Руки Пеона дрожали от гнева, щёки горели. Весь окружающий мир поглотило холодное белое пламя. В поле зрения осталась лишь омерзительная маска железной уверенности, непрошибаемая словами. И Пеон, исчерпав все разумные аргументы, врезал бы по ней со всего размаху, но в последний момент на плечо его легла тяжёлая ладонь, и знакомый голос хрипло проорал прямо в ухо:

— Не надо нервничать! Этим господина графа тоже не проймёшь. Верно я говорю, господин граф?

В одно мгновение от невозмутимости Первокрая не осталось и следа. Рот его перекосился, как от червивого лимона, — впрочем, стоял он так, что толпящиеся вокруг помоста зрители не могли видеть этой поразительной метаморфозы.

Пеон встряхнул головой, сбрасывая наваждение. Ястреб же продолжал как ни в чём не бывало:

— Или ты уже герцог? Давненько мы с тобой не виделись!

— Чего тебе надо? — спросил Первокрай. Если бы не необходимость кричать, он наверняка процедил бы эти слова сквозь зубы.

— Мне-то? — Ястреб, напротив, демонстрировал жизнерадостное дружелюбие. — Да ничего! Так, проезжал мимо, заглянул поприветствовать старого приятеля. Я, кстати, твоих родственников недавно видел. Интересовались твоим здоровьем. Я им сказал, что у тебя всё хорошо… А вот чего вы с моим оруженосцем-то не поделили?

Граф не удостоил его ответом.

— Я тут краем уха слышал что-то про двух братьев и какое-то убийство?.. А?.. Что молчишь, или не понял, про кого спрашиваю? Про этих вот, — Ястреб кивнул в сторону виселицы.

Первокрай помолчал немного, размеренно вдыхая и выдыхая, а затем с видимым трудом вернул на лицо непроницаемое выражение.

— Ты же сам понимаешь — я не могу просто так взять и снять с них все обвинения. Дело зашло слишком далеко. Приговор оглашён. Я обещал народу!

— Не понимаю! — пожал плечами Ястреб. — С каких это пор народ стал для тебя проблемой? Он же верит всему, что тебе угодно! Ну не хочешь — не говори, что они невиновны. Скажи, к примеру, что я — Худонос собственной персоной. И Пустобрёх со мной за компанию. Вылезли из-под земли специально для того, чтобы забрать этих молодцев заживо в пекло. Ты их нам отдаёшь — и все довольны!

И добавил, адресуясь уже к Пеону:

— Господин граф начал торговаться. Это хороший признак, но надо держать ухо востро!

— Ну что ж! Если ты не настаиваешь на формальной реабилитации… — овладев собой, Первокрай тотчас же нашёл способ овладеть ситуацией. — В конце концов, цивилизованные люди не должны руководствоваться примитивными инстинктами. Правосудие существует не ради мести. Наша цель — порядок и безопасность. Преступные элементы необходимо изолировать. Любым способом. Не так уж и важно, каким именно. Повесить, конечно, проще всего. Но самое простое решение — не всегда самое дальновидное.

— Вот-вот! Были преступники — стали никто, и звать никак… Хорошо, что ты совсем не изменился! А то я уж начал побаиваться, не опознался ли часом, — Ястреб заговорщицки подмигнул. — Просто вышвырни придурков из города. Я бы на их месте возвращаться не стал.

— Я очень надеюсь, что ни один из вас никогда не вернётся в мой город. Нет, я хочу быть в этом уверен! Полностью! Моя гуманность не беспредельна. Ты меня хорошо понял?!

— Понял, не дурак.

— Хорошо. Значит, поступим так. Я объявляю вас сообщниками. Раскаявшимися. В преступлениях столь ужасающих, что виселицы вам недостаточно. Четвертовать наш палач не обучен. Поэтому — отдадим вас на съедение чудищу. Стражники — надёжные люди, они доставят вас на границу Дремотных лесов. Там отпустят. Старой дорогой вдоль границы леса отправитесь в Стрелецк. Оттуда — куда хотите, но чем дальше, тем лучше. Это — моё последнее предложение. Устраивает?!

Пеона, меж тем, снова затрясло, но теперь уже от страха. Он совершенно не понимал, зачем этот страшный человек опять занимается поиском оправданий, вместо того чтобы, в самом деле, просто взять да и вздёрнуть всех четверых при полном ободрении и поддержке толпы. Но, очевидно, Ястреб имел над ним некую тайную власть.

— А как же наши лошади?! Осуждённым на лютую смерть полагается идти пешком! А мы, знаешь ли, в дороге поиздержались. Если и последнего лишимся — даже и не знаю, доберёмся ли до Стрелецка.

— Хорошо. Лошади со всей поклажей будут ждать вас на постоялом дворе «У Пня». И ещё по пятьсот монет у каждого в седельной сумке. Но только чтоб никогда вас здесь больше не видеть!

Поначалу небольшую процессию сопровождала толпа, на ходу выплёскивающая остатки агрессии. Но по мере того, как жилые кварталы сменялись полузаброшенными, энтузиазм постепенно стихал, граждане один за другим незаметно сворачивали в переулки или просто отставали, и в район бывших складов и мастерских вступили лишь Ястреб, Пеон, Ствол со Стеблем и пятеро стражников.

Некоторое время тишину нарушали лишь стук шагов, да сдавленное постанывание братьев, да завывание ветра, да ещё загадочные шорохи, поскрипывания и позвякивания, периодически доносившиеся из остовов полуразобранных зданий. Даже Ястреб был непривычно молчалив и задумчив.

Стражники настороженно вертели головами, а когда дорогу преградила обрушившаяся стена и пришлось идти в обход, сбились в тесную группку и вовсе перестали обращать внимание на конвоируемых. Самый молодой, дёрнувшись на очередной шорох, потянул из ножен меч. Лишь после этого сержант собрался с силами и разрядил напряжение остротой. Каламбур по поводу неаппетитного вида Ствола и Стебля получился громоздким даже по казарменным меркам, но все охотно заржали и смеялись до тех пор, пока ещё кто-то не выразил шутливое сожаление, что чудище — не дракон: сопровождать предназначенных на съедение девственниц было бы куда как веселее.

Тут уж все стали наперебой вспоминать разные забавные случаи с девственницами, драконами и прочими чудовищами. От простых девственниц плавно перешли к принцессам, от анекдотов — к случаям из жизни. И, наконец, кто-то спросил:

— А знаете, почему бывший Нелюдимый Волшебник с Края Призаморья теперь зовётся Добрым Волшебником из замка Зрачок?

Стражники отреагировали с воодушевлением — видимо, спросивший считался у них хорошим рассказчиком. Тот, для порядка, слегка поотнекивался, мол, это, вообще-то, долгая история, но раз уж все так настаивают… Все заверили, что будут слушать и не перебивать, сколько потребуется.

— Так вот, раньше этот волшебник и в самом деле был страшно нелюдимым. Таким нелюдимым, что даже сам с собой с трудом уживался. Бывало, так на себя разозлится, что специально прольёт какао на любимую книгу. И тут же, сам себе в отместку, схватит любимую чашку — и об стену вдребезги! Ростом его Мера не обидела — так он специально дверные проёмы в замке спроектировал пониже, чтобы стукаться лбом о притолоку.

Хуже того, фамильяры у него не приживались. Дохли или даже просто сбегали. А волшебнику без фамильяра — никак. Вроде бы, подумаешь, ну ручной зверёк, говорящая записная книжка… ну даже пусть помощник, если особенно смышлёный. А, однако, вот! Заниматься магией без фамильяра — всё равно, что пить без собутыльника. Чревато для душевного здоровья.

В общем, хоть и не был он пока что полным психом, но к этому всё шло. И вроде бы всем на это было наплевать — кроме профсоюза. Как-никак, старейший из членов правления, кавалер прямоходящей доски почёта и прочая и прочая. Впадёт в буйство — последствий не оберёшься. Вон, скандал с Влюблённым Волшебником до сих пор ещё не повсюду улёгся. Ну, с тем, который всем подряд женщинам насильно примеривал безразмерную туфельку…

— Точно! Вон, Корыто всякий раз, как напьётся — допрашивает жену, точно ли она там, у Волшебника в гареме, только танцу живота обучалась.

— Ага, а потом они полночи соседям спать мешают. Сначала думали — он её бьёт…

— Дурак он был, этот Влюблённый Волшебник. Умыкнул бы мою — я бы жаловаться не стал, ещё и спасибо сказал бы, — вздохнул сержант. — Хотя на её ногу, может, и безразмерная туфелька не налезла бы.

— Так, ну вы совсем обратно на баб переключились, или я дальше рассказываю?! В общем, лучшие умы сели думать, что делать. Думали долго, а сделать решили вот что: подарить Нелюдимому Волшебнику нового фамильяра. Но не какого-нибудь, а такого, чтобы был его самого неуживчивей и при этом мог за себя постоять. Тогда либо волшебник перевоспитается, либо зверушка его просто сожрёт — тоже неплохо.

Подходящих тварей в Призаморье, слава Доброхоту, водится немного: василиски, драконы да ещё, пожалуй, коренные имчане. Остановились на драконе. Как раз и повод подходящий подвернулся: юбилей Отца-основателя. По этому случаю устроили торжественное собрание, как водится — с вручением памятных подарков ветеранам. Кому достались золотые часы, кому — почётная грамота с золотым тиснением, а Нелюдимому Волшебнику — золочёная драконья уздечка. Он сразу почуял неладное, но гордость взыграла, да и не принято от подарков отказываться. Особенно если в торжественной обстановке.

Теперь надо было как-то добираться с подарочком домой. А дракон был большой бескрылый — вроде того, с которым сражался сэр Дубина.

— Знаем, — подтвердил сержант, — самая поганая порода. Достоинство у них одно: жрут всё подряд. А всё остальное — недостатки. Главное, умные, гады, но ловко прикидываются тупыми, когда им надо.

— Это уже потом оказалось главным. А сначала было важнее, что на ковёр-самолёт дракон никак не помещался, а уменьшить фамильяра магией Волшебнику та же гордость не позволила. Так и вёл его в поводу до самых Белых болот.

Ну, довёл кое-как, а дальше как? Единственная гать к острову, где стоит замок Зрачок, прогнила и затонула — так давно к нему никто не ходил в гости, а брести наугад через трясину шибко умная зверюга отказалась напрочь. Так что хочешь — не хочешь (да и лишних глаз там уже никаких не было), а пришлось Нелюдимому Волшебнику готовить уменьшающее заклинание.

Ну что, умники, кто расскажет, как готовятся заклинания? Небось, думаете, что надо только щелкнуть пальцами, сказать «трах-тибидох», и готово? А вот и нет! Сначала надо отобрать по рецепту ингредиенты всякие, смешать в нужной пропорции, вскипятить или там выпарить, провести предварительные обряды… иногда целых несколько дней на это уходит. Получается такой полуфабрикат, вроде замороженной котлеты. А уж потом, в нужный момент, трах-тибидох! — и заклинание срабатывает.

У любого нормального волшебника в кармане мантии всегда имеется запас таких полуфабрикатов на всякий случай. А уж у ненормального и подавно. Но есть ещё одна тонкость: чем мощнее заклинание, тем меньше оно может храниться, пока не протухнет. Само собой, уменьшающего заклинания такой силы, чтобы подействовала на драконью тушу, у Нелюдимого Волшебника с собой не нашлось. Зато под рукой нашлось всё необходимое, чтобы приготовить его прямо на месте. И вот развёл он огонь и давай чертить знаки, размахивать руками, выкрикивать мудрёные слова, швырять в котёл порошки и травы… короче, колдовал он долго и тщательно, ничего кругом не замечая. А тем временем дракон потихоньку подползал всё ближе.

И вот, наконец, у Волшебника всё уже было готово: оставалось только показать пальцем и трах-тибидохнуть. Распрямил он поясницу, утёр пот со лба, повернулся к дракону и увидел… — рассказчик выдержал драматическую паузу, — во-первых, наставленный прямо на него драконий коготь, во-вторых, раззявленную драконью пасть, а в-третьих, услышал, как эта самая пасть проговаривает ключевое слово!

— Трах-тибидох?!

— Ну, на самом деле другое слово. Но, в общем, главное, что от него заклинание сработало, и Волшебник в мгновение ока сделался меньше былинки. Или даже пылинки…

— Что-то ты заврался, — встрял самый младший из стражников. — Я его недавно видел в городе, так он был самого обыкновенного размера.

— Да?! Ну, раз так — давай тогда сам и рассказывай, как он снова стал обыкновенным.

Остальные товарищи дружно поддержали рассказчика, и тот, успокоившись, продолжил:

— Другой спросил бы, как старый Ухват: неужели же всякий, кто знает ключевое слово, может использовать заклинание? А я бы ответил, что кроме самого Волшебника — только его фамильяр… Ну, да ладно. В общем, быть бы Незадачливому Волшебничку (так он теперь начал прозываться) растоптанным или же съеденным. Но тут, на его счастье, налетел ветерок, подхватил его и понёс.

Ветерок был молодой, порывистый — летел быстро, наигрался не скоро. А когда наигрался, приземлил Волшебничка не на твёрдую землю, а на клумбу в дворцовом саду. Прямо на лепесток цветка, над которым склонилась принцесса.

Принцессу звали Ясноглазка, и садовые прогулки ей, вообще-то, были не очень-то по душе. То ли дело верховые! А фехтование и стрельба ей нравились гораздо больше, чем танцы и вышивание…

— Погоди-ка, это не та ли Ясноглазка, что собственноручно зарубила Чернодура?!

— Она самая. И с великаном Наплюем тоже она разделалась.

— Вот же крутая деваха! Я бы с такой без пряников заигрывать не стал.

— Да она, небось, страшная, как твоя жизнь!

— А я слышал — симпатичная, только очень уж своенравная.

— Да заткнитесь вы уже! Нормальная девка, не корова и не швабра, всё при ней. А что не женственная — так это, как говорится, на вкус и цвет. Сама она по этому поводу не особо комплексовала, пока не влюбилась в соседского прекрасного принца, Пеона. Тот был парень гламурный, ей не чета… Но даже и тогда, вместо того чтобы зарёвывать подушку, проявила характер. Принялась прокачивать женственность. И по саду она прогуливалась не для удовольствия, а для эстетического развития.

Так вот, сгребла принцесса Волшебничка в кулак вместе с цветком: кто, мол, такой и зачем вторгся? Не шпион ли?! Тот и не подумал отпираться, сразу же всё рассказал. Помощи, само собой, попросил. А Ясноглазка — она хоть и влюблённая была, но не дура. Просто у неё все мысли были повёрнуты в одну сторону. И предложила она Незадачливому Волшебничку вот что: она ему — убежище и поддержку, он ей — приворотное заклинание, да помощнее. Волшебничек согласился.

Ясноглазка быстренько закупила всё что надо, доставила секретно во дворец, зазвала Пеона в гости под каким-то дипломатическим предлогом. Оставалось только уединиться с ним в интимной ситуации. Принцесса всё заранее продумала в подробностях: как заговорит о погоде, об искусстве, как предложит осмотреть замок, как он возьмёт её под руку… Только вот как она ни старалась, дальше погоды продвинуться не могла. При этом обмахивалась закрытым веером, всё время спотыкалась на каблуках и валилась всем телом прямо на Пеона — короче, вела себя как полная баба-дура. В конце концов, она просто схватила его в охапку и молча потащила в сад. А там уже Незадачливый Волшебничек засел в засаде с приворотным заклинанием наготове.

И вот, как только парочка показалась в пределах видимости, Волшебничек наставил на них палец, и…

— И вот за это его и переименовали в Доброго?!

— Ты сам в Молчаливого переименуешься, или тебе помочь? — угрожающе поинтересовался сержант. — Ну, и что там дальше было?

— А дальше получилось так, что волшебничка подвело его же собственное мастерство. Заклинание, которое его уменьшило, он сам и состряпал. А халтурить он не любил, да и не умел, — так что помимо роста и веса уменьшилось в нём вообще всё, в том числе и волшебная сила. И вот этот факт он позабыл учесть, когда готовил приворотное заклинание, — так что оно вышло сильным, но поверхностным. Ну, чтобы вам, похабникам, было понятнее, можно сказать: толстым, но коротким.

И вот: вместо вечной высоковозвышенной любви получилась у него мгновенная вспышка неудержимой животной страсти. Так что Пеон, умопомрачившись, завалил Ясноглазку прямо на клумбу и поимел, как сумел, — а она, вся в шоке, почти и не сопротивлялась.

А когда вспышка угасла… Ну, Пеон, вообще-то, был неплохим парнем, но, по своей гламурности, просто не представлял, что ему делать в такой ситуации. Так что он просто сбежал.

— Ничего себе! Вот из-за таких принцев бабы и обзывают нас козлами.

— Ты на себя-то посмотри! И потом, он же был под заклинанием.

— Да этих баб вообще не поймёшь: то ли она не сопротивляется потому, что в шоке, то ли ей самой хочется, но стесняется…

— Короче, как только Ясноглазка пришла в сознание, тут же пришла и в ярость. Требовать какой-то там женитьбы ей и в голову не пришло — такой уж гордый характер. Сразу объявила войну.

Причём Волшебничка ни на секунду не заподозрила — только Пеона обвинила во всём. А Волшебничек сам сознаваться не спешил, хоть и совестно ему было. Пеону тоже было совестно, но война есть война, да и не решал он ничего в собственном королевстве — вся власть была у первого министра, он же и главнокомандующий. А тот был уверен в победе, потому что как раз незадолго до этого нанял в армию дракона. Того самого: дракон хоть и не особо был ручной, но всё-таки вырос в неволе и сам себе пропитание добывать не умел. А потому, избавившись от хозяина, вскоре сам продал себя в рабство за харчи. Такое вот совпадение.

И вот в назначенный день выстроились по краям бранного поля: с одного края войско, и с другого воинство. Перед войском — принцесса Ясноглазка с Незадачливым Волшебничком на плече, в лёгких доспехах эльфийского образца (то есть прикрывающих лишь самое необходимое) и без шлема, чёрными косами по ветру. Перед воинством — прекрасный принц Пеон с драконом на поводке. Едва завидев обидчика, Ясноглазка, забыв даже подать сигнал к атаке, выхватила меч, пришпорила коня и поскакала вперёд. Дракон, которого перед битвой не кормили для злобности, увидел одинокую добычу, взревел и затопотал навстречу, волоча за собой Пеона. Все остальные и в затылках почесать не успели, как они уже встретились в центре поля.

Принцесса на полном скаку, не разводя церемоний, взмахнула мечом и снесла дракону башку. Дракон сдох, и от этого заклинание, наложенное на Волшебничка, развеялось, и тот увеличился до нормальных габаритов. Поскольку он в это время сидел у Ясноглазки на плече, та потеряла равновесие и упала с коня. А драконья туша, оседая наземь, придавила ей ноги, так что она осталась совершенно беспомощной. Увидев это, главнокомандующий Леоновой армией скомандовал атаку и сам поскакал впереди, наставив копьё принцессе прямо в грудь. Дракона он мысленно тут же списал с довольствия, с непонятным старикашкой решил разобраться как-нибудь потом, а своего принца привычно в расчёт не принял. И зря. Потому что Пеон с первого же взгляда на Ясноглазку в её естественном виде влюбился по уши. И понял, что если она погибнет — то и ему, значит, жить будет больше незачем. В общем, он сам толком и не понял, как так получилось, что он закрыл её своим телом.

Все остальные не поняли вообще ничего. Только Ясноглазка поняла, что, пожалуй, Пеона всё-таки можно простить — если, конечно, выживет и женится. А Волшебник понял, что если он прямо сейчас не исправит ситуацию, то не простит себя никогда. Что-то у него там, в голове, перезамкнуло от потрясений. И колданул он так, что не только Леонова рана зажила, но и у самого молодого солдата мигом затянулись порезы от бритья.

Вот с этого самого момента он и стал Добрым Волшебником с Края Призаморья. А в фамильяры взял себе крысу, с которой познакомился в Ясноглазкином замке.

Пеон последние несколько минут еле сдерживался, чтобы не заявить, что вовсе не так всё было на самом деле (по крайней мере, что касается его самого и Ясноглазки). И не сдержался бы, успей рассказчик добавить что-нибудь ещё. Но тут последний переулок кончился, и процессия остановилась на широкой полосе голой земли между городом и лесом.

— Всё, пришли, — облегчённо выдохнув, сообщил сержант. — Это и есть Старая дорога. Стрелецк — направо.

На первый взгляд лес выглядел вполне обыкновенно: травы снизу, кроны сверху. Кажущиеся неестественно сочными краски резали уставший от созерцания ржавчины и серого камня глаз. Солнечные блики на красноватых стволах придавали картине оттенок торжественности, но ничего такого особо зловещего Пеон не почувствовал.

Сама дорога выглядела гораздо интереснее: хоть она и пролегала между двумя стенами — живой и каменной — как по дну ущелья, но вся была освещена ярким солнечным светом: ни город, ни лес не отбрасывали тени на утрамбованный грунт.

— Вот ведь раньше умели на совесть, — пробормотал сержант. И уже в полный голос добавил: — Ну вот, теперь вы — люди свободные, мы — люди по-прежнему подневольные, не поминайте лихом, если что.

Сказав это, он кивнул своим подчинённым, и двое из них парой хорошо отработанных движений скрутили Ствола и Стебля, а ещё двое, выхватив кинжалы, приставили по лезвию к многострадальным шеям каждого из братьев.

— Мы люди подневольные, — повторил сержант, — у нас есть приказ господина графа, и мы его выполняем. Приказано так: в Стрелецк идут только двое. Либо вы двое идёте прямо, то есть в лес, и тогда эти двое, живые и невредимые, идут в Стрелецк. Либо вы двое идёте в Стрелецк, а эти вот — уже совсем никуда не идут. Понятно?

Пеон оглянулся на Ястреба. Тот отвёл взгляд, пробурчал что-то вроде «сам заварил — сам и расхлёбывай» и принялся, задрав голову, с демонстративным вниманием разглядывать крыши складов.

Что ж, в таком случае Пеону не нужно было ничего решать, он и так прекрасно знал, как ему следует поступить. Точно так же, как поступил в аналогичной ситуации его дед, король Железная Крыша. Правда, в тот раз кучка бунтовщиков захватила в заложники самого Пеона, тогда ещё малолетнего принца. И требовали они прекращения кровопролитных и разорительных, хотя и победоносных, войн. Король тогда изрёк: «Принц — это всего лишь принц, а интересы государства — это интересы народа, и ни внешний, ни внутренний враг не заставит меня ими поступиться». Во всяком случае, именно в таком виде его слова вошли в историю. Хотя Пеон, зная своего деда, был уверен, что на самом деле тот высказался куда как короче и решительней. Так или иначе, Железная Крыша без колебаний перешёл от слов к делу. С не знающим пощады волшебным мечом в руках он первым ворвался в захваченное смутьянами здание и лично зарубил семерых. Несмотря на то, что никто, как выяснилось, на самом деле не собирался убивать ребёнка (и обращались с ним не хуже, чем во дворце), немногих сдавшихся в плен на следующий же день повесили на площади. «Слабаки! — сказал король. — Запомни, внук: никогда не берись за дело, если не готов идти до конца».

На следующей же неделе Пеона услали от греха подальше в интернат при имской Академии. Вслед за ним отправилось и большинство наследников знатных залужанских семей. А ещё через полгода старый король исчез при загадочных обстоятельствах вместе со своим мечом. На престол вступил мягкосердечный отец Пеона (некоторые даже называли его мягкотелым), который первым же делом помирился со всеми соседями. Тем самым то ли доведя до логического конца, то ли предав дело своего воинственного отца (последней точки зрения придерживалось большинство Леоновых товарищей по интернату).

Нет, всё-таки не стоило Пеону погружаться в размышления. Как сказал один чудаковатый принц перед тем, как погибнуть на дуэли, «с практической точки зрения склонность к раздумьям и трусость — это одно и то же». И вот, пожалуйста: Пеон замялся, запутавшись в мотивах и намерениях. С одной стороны, он твёрдо знал, что должен добиваться своей цели, игнорируя угрозы. С другой стороны, разве его цель не состояла как раз в том, чтобы спасти Ствола и Стебля? То есть жалости к бандитам он по-прежнему не испытывал ни малейшей: вполне вероятно, что они действительно заслужили смерть. Но ведь если они сейчас погибнут, то получится, что весь недавний страх и унижение — зря! Опять же, в Стрелецке он ничего не забыл, а вот к кресту, нацарапанному на загадочной карте, интереса не потерял. И потом, если уж на то пошло, необязательно ведь углубляться в лесной массив: достаточно скрыться за деревьями, а затем, сделав крюк, снова выйти на дорогу…

— Не смотри на меня так, не я это придумал, — заявил сержант. — По мне, так гораздо проще было бы вас скрутить, раскачать за руки — за ноги, да и зашвырнуть подальше. Но господину графу видней.

Кстати, да! С третьей (или уже с четвёртой?) стороны, Пеон чувствовал во всём этом какой-то подвох, только вот не мог понять, какой.

В тот самый момент, когда он уже совсем было собрался принять какое-нибудь решение, Ястреб молнией метнулся к Пеону, вскинул руку — в кулаке у него оказалась зажата стрела с чёрным оперением. Спустя мгновение самый молодой из стражников, охнув, начал оседать на землю: ещё одна такая же стрела вонзилась ему в спину. С крыши ближайшего склада раздались вопли — один разочарованный, один радостный и ещё несколько просто леденящих душу.

— Гоблины! — истошно заорал сержант. Стражники, мигом позабыв про заложников, бросились бежать — почему-то не в сторону леса, где можно было бы укрыться за деревьями, а обратно в переулок, навстречу новым выстрелам. Ствол со Стеблем торопливо заковыляли за ними следом.

Ястреб выхватил из воздуха ещё одну стрелу, на сей раз предназначавшуюся ему самому. Раненный стражник попытался подняться. Пеон, пригибаясь, подбежал к нему, подхватил, подставил плечо, поволок к лесу. Парнишка, покряхтывая, в такт с Пеоном сосредоточенно переставлял ноги. На последнем полушаге он, наконец, поднял голову — и внезапно лицо его, до того выражавшее лишь страдальческое недоумение, перекосилось от ужаса.

Прохрипев что-то нечленораздельное, стражник с неожиданной силой отпихнулся от Пеона. Пеон потерял равновесие, оступился и упал. Точнее, полетел кубарем.

Пеон падал долго — кувыркаясь, перекатываясь, пытаясь уцепиться за ломкие ветки кустов, оцарапывая руки, ушибаясь всеми частями тела — и, наконец, относительно благополучно приземлился на мягкий травяной ковёр.

Убедившись, что остался жив и даже не получил серьёзных повреждений, он сразу же полез обратно по склону невесть откуда взявшегося обрыва. Чем выше он забирался, тем круче становился склон, пока не стал неприступной отвесной стеной. Пеон задрал голову, чтобы посмотреть, далеко ли до края, и чуть было снова не покатился на дно: края не было. Склон поднимался всё выше, выше и ещё немного выше, а потом начинал загибаться внутрь и, в конце концов, переходил в горизонтальную поверхность — как будто несколько минут назад Пеон свалился на дно гигантской кастрюли, которую тут же закрыли крышкой. На этой «крышке» тоже росли деревья (верхушками вниз), протекал, не проливаясь, ручей, а прямо над собой Пеон увидел вцепившуюся в склон человеческую фигурку. Довольно неприглядного вида: чумазую, со свежей ссадиной на щеке и с таким выражением лица, какое бывает только у человека, увидевшего в небе своё отражение.

Пеон осторожно спустился вниз, улёгся на траву, закинув руки за голову, и попытался осмыслить ситуацию. Ситуация осмыслению не поддавалась, и это не добавляло ему душевного комфорта. Не то чтобы Пеон привык всегда держать ситуацию под контролем (хотя, теоретически, положение и обязывало), скорее уж наоборот — считал себя человеком вялым, слабовольным и нерешительным. Но зато отнюдь не глупым.

Ну, по крайней мере, не узколобым и не пустоголовым: любая мысль, даже самая масштабная, размещалась в его голове с комфортом. Правда, только одна за раз, но хоть какая-нибудь мысль там крутилась обязательно. Оттого-то он так смущался и затруднялся с ответом, когда Ясноглазка в полумраке спальни вдруг нежно, но настойчиво спрашивала: «О чём ты сейчас думаешь?». Ну невозможно же объяснить любимой, что хотя в твоей голове сейчас переписывается сегодняшний указ или проговариваются завтрашние переговоры, или систематизируется ещё какая-нибудь совершенно не связанная с данным моментом ерунда, но вся эта ерунда нисколько не мешает тебе бездумно наслаждаться прелестью этого самого чудесного момента…

Тут Пеон осознал, что за последние несколько дней впервые вспомнил о жене. И устыдился. То есть не то чтобы он забывал о ней хоть на секунду… Нет, просто «помнить» и «вспомнить» — разные вещи, хоть слова и похожи.

Обычно образ Ясноглазки, который Пеон хранил в своём сердце, был для него ничуть не обременительней кольца, которое он носил на пальце. Но вот как раз сейчас этот светлый и лёгкий образ переместился из сердца в голову — и парадоксальным образом на сердце тотчас же стало тяжело, а в голове — пусто.

Пеон никогда не сравнил бы любимую с путеводной звездой — звезда всегда маячит где-то там, в недоступной вышине, где бы ты ни находился, а Ясноглазка… она тоже была для него ориентиром, но совсем другим. Только вспомнив о ней, Пеон понял, как же далеко его занесло и как глубоко он вляпался. Как будто он забрался на высокую башню и стоял там, любуясь россыпью горизонтов, не испытывая ни малейшего страха, — до тех пор, пока не глянул прямо вниз, на землю далеко-далеко под ногами, и вот тут-то с ним и приключился приступ акрофобии.

Пеон еще немного полежал на траве, а потом поднялся и сделал то, что представлялось ему наиболее уместным в данной ситуации: отправился искать ручей. Потому что ему очень хотелось пить.

На том берегу ручья Пеон увидел двоих странных людей. Не слишком, впрочем, странных для этой странной местности. Один, совершенно голый, был высечен из камня — с исключительным мастерством и вниманием к деталям, граничащим с грубым натурализмом. Словно бы мужчина средних лет, атлетического сложения, но с намечающимся брюшком, опустился на четвереньки, чтобы напиться из ручья, и в этот момент какой-то звук, донёсшийся из-за спины, привлёк его внимание, он повернул голову — да так и окаменел в полуобороте.

Второй человек был жив и одет, но одет весьма странно. Предметы его гардероба, даже истрепавшись до состояния обносков, образовывали исключительно негармоничное сочетание: холщовая рубаха явно с чужого плеча, генеральские штаны с осыпавшимися золотыми лампасами и высокие сапоги со шнуровкой. В то же время его круглое, румяное лицо, так и лучившееся умиротворённой благостью, заставило Пеона отбросить ассоциации с уличными попрошайками.

Странно одетый человек, заметив Пеона, приветливо помахал рукой и высоким голосом, напевно растягивая гласные, произнёс:

— Здравствуй, пришелец из суетного мира, и добро пожаловать в Дремотные леса! Меня зовут Городьба, когда-то давно я был странствующим рыцарем, но теперь это не имеет значения, потому что здесь я обрёл путь радостного смирения!

— Здравствуй, Городьба. Меня зовут Пеон, я… художник, хотя, вообще-то, сейчас оруженосец, но это временно… и, пожалуй, тоже не важно. Ты не будешь ли возражать, если я напьюсь из этого ручья?

— Какой замечательный вопрос! — ласково улыбнулся Городьба. — И как же легко и приятно на него отвечать! Я слышу в нём простоту, ведущую к смирению. Разве возможен отказ? Так пей же!

— Спасибо, — с той же похвальной простотой ответил Пеон, опустился на корточки и принялся пить, жадно зачёрпывая ладонями студёную вкусную воду. Городьба наблюдал за ним с отеческим умилением.

— Полагаю, что это — не единственный вопрос, смущающий твой ум. Позволь же пригласить тебя в нашу уютную обитель, где я мог бы за скромной трапезой постараться разрешить твои сомнения… Одну лишь смиренную просьбу осмелюсь высказать: не бередить мою несовершенную душу, а равно и души братьев моих во смирении, новостями из суетного мира. Как бы тебя ни спрашивали, как бы ни упрашивали рассказать, что там творится новенького, — не отвечай ни слова. Сам же спрашивай о чём угодно, не стесняйся.

— С удовольствием приму твоё приглашение, — откликнулся Пеон. — Кстати, а почему ты так странно одет?

— О, благодарю тебя! — воскликнул Городьба. — Ничто так не укрепляет смирение, как необходимость отвечать на бестактные вопросы.

— Ну, извини, — пожал плечами Пеон. — В таком случае, что это за статуя?

— Не стоит извиняться! Вообще никогда не стоит извиняться. Ведь если в какой-то момент ты признаёшь свою неправоту — это значит, что во все Другие моменты ты полагаешь себя правым. Позволь рассказать тебе чудесную историю о шуте по имени Полено и разбойнике Соловье…

— Вообще-то, я её уже слышал.

— Неужели? От кого же?! — изумился Городьба. — Впрочем, погоди, не отвечай. Этот вопрос касается суетного мира — значит, я не хочу его задавать.

Городьба подхватил с земли наполненные водой бадьи и пошёл по тропе в глубь леса (двигался он так же неспешно и плавно, как говорил). Пеон, перепрыгнув через ручей, зашагал следом.

— Что касается твоих вопросов, то, видишь ли, мы все тут бывшие герои, охотники за сокровищами и прочие искатели приключений. В прежней, суетной жизни мы в гордыне своей не считали нужным овладевать ремёслами. А теперь вот некому нас научить. Кое-какие простейшие вещи мы научились делать самостоятельно, но ткачество, кройка и шитьё нам, увы, не по силам. Поэтому одеваемся мы в то, что снимаем с окаменевших гордецов. Всё равно этим несчастным одежда больше не нужна. Кому какой предмет достанется — решает жребий. Вот потому-то я так и одет. Что касается этих, как ты выразился, статуй… Тебе наверняка известно, что в Дремотном лесу обитает Чудище. Собственно, ты ведь назвался оруженосцем — значит, наверняка явился сюда из дальних краёв… возможно, даже из Имска… о, умоляю, не рассказывай мне про Имск!

— Не буду, — пообещал Пеон.

— Спасибо. Так вот, ты явился сюда со своим господином, чтобы уничтожить Чудище и тем самым положить конец проклятию… Кстати, а где твой господин?

— Понятия не имею, — ответил Пеон. И забеспокоился. Но не слишком сильно — что-то ему подсказывало, что Ястреб не пропадёт. И в том смысле, что самостоятельно выпутается из любой передряги, и в том смысле, что обязательно найдётся.

— Будем надеяться, что он также повстречает кого-нибудь из братьев. Так вот, вы явились сюда для того, чтобы уничтожить Чудище…

— Честно говоря, не для этого.

— Ну, значит, для того, чтобы добыть сокровище, обозначенное крестом на таинственной карте.

— Однако! — изумился Пеон. — И в скольких же экземплярах существует эта карта?

— Для смиренной простоты условились считать, что в одном экземпляре. Переходящем от одного временного владельца к другому и никогда не пересекающем границу суетного мира. Впрочем, это неважно, ведь сокровище всё равно на самом деле не существует.

— Надо думать, его давным-давно уже выкопал первый владелец карты?

— Не надо думать! Соображать — можно, и даже приветствуется, но думать и, тем более, размышлять — только в случае крайней необходимости. Немотивированные раздумья провоцируют сомнения, сомнения ведут прямо к гордыне. Это же очевидно! Позволь мне поведать тебе чудесную историю о неправильном великане по имени Забей…

— И эту историю я тоже уже слышал. Ладно, значит, на самом деле ни сокровище, ни чудовище не существуют?

— Чудище, увы, существует… Позволь, наконец, поведать тебе поучительнейшую историю, которую ты наверняка ещё не слышал. Давным-давно жил на свете величайший из достойнейших — сэр Дубина, известный также как Молот Справедливости. Был он единственным подлинно безупречным героем: всё, что он думал и говорил, было правильно. Все его деяния были во благо людей. Бесконечно великодушный, он принимал восхваления как должное, клеветников же (находились и такие) строго карал во имя правды и справедливости.

Однажды, во время одного из путешествий, он встретил прекраснейшую из девушек — единственную, достойную чести стать его невестой. И он сделал её своей невестой. Он поселил её во дворце, окружил роскошью, осыпал подарками. Он устранил с её жизненного пути всех недостойных людишек, считавших себя её поклонниками, а также и родственников, пытавшихся оказывать на неё вредное влияние. Он совершил в её честь множество подвигов. Одним словом, он превратил её жизнь в райское блаженство. А когда с ней случилась беда — внезапное безумие поразило её разум, — он спустился за ней в лабиринты Подсознанья и вырвал её из лап психотерапевтов. Вот какова была его любовь!

И был у сэра Дубины оруженосец, единственный человек, которого он считал достойным доверия. Отправляясь за новыми подвигами, Молот Справедливости оставил возлюбленную на его попечение. Поскольку сэр Дубина всегда поступал правильно, очевидно, что сделал он это не потому, что боялся оставить невесту одну, а потому, что желал подвергнуть испытанию верность близких людей. И, увы, они не выдержали испытания. Подлейший из оруженосцев позволил себе воспылать страстью к невесте своего господина. Ослеплённый гордыней, он вообразил себя достойным любви прекраснейшей из женщин и, воспользовавшись её слабостью, соблазнил её, похитил и сбежал с ней.

Вернувшись и найдя свой замок пустым, сэр Дубина воспылал праведным гневом и пустился в погоню. Он настиг изменников здесь, в Дремотном лесу. И уже приготовился свершить возмездие, но вероломный оруженосец нанёс удар первым, и Молот Справедливости покинул суетный мир. Столь полным было его совершенство, что он не умер, как обычный человек, не обратился в прах и тлен, но в прямом смысле перестал существовать, словно бы растворившись в воздухе. Остался лишь его праведный гнев, обернувшийся проклятием. И проклятие это было столь же грандиозным, как и все его деяния. Предатель-оруженосец превратился в волшебный меч, обречённый беспрекословно служить своим владельцам. Прекраснейшая из женщин стала Чудищем, столь чудовищным на вид, что одного лишь взгляда на неё, хоть краешком глаза, достаточно; чтобы любой мужчина, не отринувший гордыню и не обратившийся к смирению, в мгновение ока окаменел — подобно тому несчастному, которого ты видел у ручья. Лес же, в котором рассеялся Молот Справедливости, стал ловушкой для ложных героев, обуреваемых гордыней.

И будет так до тех пор, пока не явится подлинный герой, на которого чары Чудища не подействуют. Вооружённый тем самым мечом, в который превратился предатель-оруженосец, он поразит Чудище — лишь тогда, наконец, месть свершится окончательно и проклятие спадёт.

— Поразит, говоришь… — Пеон Чуть было не растрогался, но вдруг обнаружил, что сыт поучительными историями по самое горло. И с неожиданной для себя самого практичностью поинтересовался:

— А ловушки не пробовали? Ну, скажем, можно же вырыть яму, вкопать в дно заострённые колья, сверху замаскировать ветками…

— Пробовали, но она не попадается. Много чего пробовали, но если ты не подлинный герой, то действенный способ лишь один — обратиться к смирению. Ничто иное не помогает.

— А если, скажем, завязать глаза?

— Азарт, с которым ты ищешь решение, похвален, — вздохнул Городьба. — Но отдаёшь ли ты себе отчёт в том, насколько проблема актуальна для тебя самого? Взгляни, — тропа как раз делала петлю, огибая пару нерукотворных изваяний, — в эти выпученные глаза. Всмотрись в искажённые ужасом лица. Пойми, что это отнюдь не абстракция. А теперь представь себя на месте одного из них — недвижимым, холодным, каменным истуканом… И спроси себя ещё раз: хочешь ли ты искать спасения самостоятельно, или же всё-таки мудрее будет воспользоваться опытом, советом и помощью тех, кто знает единственно правильный путь?

Аргумент попал в точку. И всё же Пеон не смог удержаться, чтобы не задать ещё один бестактный вопрос:

— А почему у всех окаменевших такая ярко выраженная эрекция? Будь это всё-таки обычные скульптуры, я бы решил, что это как-то связано с культом плодородия…

— Отличный вопрос, похвальная наблюдательность! — казалось, Городьбу невозможно смутить ничем. — Это из них рвётся наружу гордыня.

— Гордыня?..

— Некоторые называют это мужским достоинством, но на самом деле это — гордыня. Лишь отринув гордыню, можно вступить на путь смирения, ведущий к спасению.

— Отринуть гордыню?! — с нажимом переспросил Пеон. — В каком смысле «отринуть»?!

— В прямом, — отрезал Городьба. — Ведь иначе и окаменеешь в самом что ни на есть прямом смысле. Пойми, ни один мужчина не способен устоять против Чудища. А значит…

— Знаешь, а ведь я, на самом деле, совершенно не голоден, — Пеон резко остановился, словно бы вспомнив о чём-то важном. — Пойду-ка я поищу своего господина, покуда он не повстречался с этим Чудищем…

Городьба с сожалением покачал головой.

— Ну, что ж. Поступай, как знаешь… Только, будь добр, не ломись без нужды сквозь заросли. Постарайся беречь одежду.

— Обязательно-обязательно! — пообещал Пеон, развернулся и, стараясь не бежать, направился обратно к краю леса. И буквально через пару десятков шагов наткнулся на Ястреба.

Ястреб стоял возле окаменевших рыцаря с оруженосцем, задумчиво отколупывая с рыцарева плеча засохший птичий помёт.

— Тебе эта физиономия никого не напоминает? — спросил он вместо приветствия.

— Напоминает, — кивнул Пеон. Перед ним стояла точная копия графа Первокрая, только помолодевшая на полтора десятка лет. — И я ничуть не сомневаюсь, что его история весьма занимательна и поучительна. Только давай ты мне её расскажешь чуть позже. Буквально сразу, как только мы отсюда выберемся. Ты ведь знаешь, как отсюда выбраться?..

— Что, уже? — усмехнулся Ястреб. — А как же сокровище?

— Так ведь говорят, что нет никакого сокровища.

— Говорят, что выбраться отсюда никак нельзя.

— Зачем же ты здесь?

— За тобой.

Помолчали.

— Тогда пошли, — наконец решился Пеон.

— Куда?

— В первоначальном направлении. Куда глаза глядят.

— А если там — Чудище?

— Там и посмотрим.

Запоздало сообразив, что каламбур получился не слишком удачным, Пеон сделал несколько шагов, и тут ему навстречу вышла, вернее, выплыла, едва касаясь босыми ногами земли, прекраснейшая из женщин. Совершенно нагая. Ошеломляюще обворожительная, ослепительно восхитительная, умопомрачительно привлекательная, невыразимо, невозможно совершенная. Всем своим существом, самим фактом своего существования манящая, зовущая, вызывающая непреодолимое, судорожное, раздирающее мышцы желание наброситься и смять в объятиях, ворваться, овладеть — и в то же время застыть, не дышать, не спугнуть… окаменеть!

Подобное (хотя и не столь противоречивое) чувство бывшему прекрасному принцу довелось испытать лишь однажды, в результате ошибки Незадачливого Волшебника. И воспоминание о том случае до сих пор оставалось столь острым, что ледяной стыд, нахлынув, мгновенно отрезвил его. Красота незнакомки ничуть не померкла, но очарование пропало напрочь. Пеон переступил с ноги на ногу и деликатно кашлянул.

— Ну, и чего стоишь, как истукан?! — послышался из-за спины знакомый голос.

Оглянувшись, Пеон без особого удивления обнаружил на месте, где только что стоял Ястреб, Доброго Волшебника с Края Призаморья. На хитрой физиономии Волшебника (на сей раз ничем не замаскированной) застыло выражение озабоченной торжественности.

— Чего ждёшь-то, герой? — повторил Волшебник, протягивая Пеону сверкающий клинок с длинной рукоятью, увенчанной навершием в форме птичьей головы. — Вот твой меч, острый и несравненно надёжный. Вот Чудище. Поражай!

— Зачем? — тупо спросил Пеон.

— То есть как это «зачем»?! Так надо!

— Кому «надо»? Лично мне она ничем не угрожает.

— Поразительно! А разве ты не горишь желанием отомстить за своего кумира?

— Да какой он мне теперь кумир! — пожал плечами Пеон. — Разочаровался я в нём.

— А как насчёт спасти всех этих окаменевших бедолаг?

— Да поделом им.

— Ну, а ради себя? Ты же так хотел совершить хоть какой-нибудь подвиг!

— Ну, знаешь! — возмутился Пеон. — Тоже мне, подвиг — женщину зарубить. Не буду я этого делать.

— Никакая это не женщина, а Чудище!

Чудище, как подкошенное, упало наземь и горько зарыдало. Пеон невольно отметил, что слёзы ему совсем не к лицу — теперь оно выглядело как симпатичная, но, в общем, самая обыкновенная, только очень измождённая и грязная девушка. И очень, очень жалкая.

— Ну вот, — неодобрительно заявил Волшебник, — оно, между прочим, жаждет смерти, как избавления. А ты своим неадекватным поведением поражаешь его в самое сердце!

Пеон искренне сочувствовал Чудищу. Но, действительно, ничего не мог тут поделать. От бессильной жалости он разозлился. На Ястреба, которого считал настоящим зрелым мужчиной, а тот оказался покорным орудием судьбы. На сэра Дубину, которого считал образцом для подражания, а тот оказался вовсе ничем. На Ствола и Стебля, на их отца, на жестокого графа Первокрая, на безвольных новопоглядских горожан и стражников. На Доброго, Незадачливого, или как его там, Волшебника. Но более всего — на самого себя.

— Я же сказал — не буду! — заорал Пеон, выхватывая у Волшебника меч и занося его над головой. И, на выдохе, вонзил блистающее лезвие глубоко в землю.

И чуть не оглох от страшного вопля. На какое-то мгновение Пеону показалось, что он нечаянно нанёс смертельный удар гигантскому, размером с весь лес, монстру, состоящего сплошь из отчаянной ненависти, — но в следующую минуту понял, что это всего лишь сотни окаменевших глоток выдохнули, оживая, застоявшиеся возгласы изумления: «Ну ни хрена себе!», и «Обалдеть!», и «Пустобрёх меня побери!», и так далее, в зависимости от воспитания и уровня фантазии.

Завопил и Ястреб, вновь принявший человеческий облик:

— Чего застыли, спасители худоносовы?! Ноги помогите из земли вытащить!

А потом вдруг стало темно. Подняв глаза, Пеон увидел над головой ночное небо с луной и звёздами. Такое обыкновенное и такое прекрасное…

— Нет, ну я просто поверить не могу! — не унимался Ястреб. — Тоже мне, мудрый и древний. Разыграл такую шикарную многоходовку. И так позорно лопухнулся в финале! И как тебя после этого называть?..

— Во-первых, если уж «многоходовку» — то не в финале, а в эндшпиле. Во-вторых, на самом деле вообще не в эндшпиле, а, можно сказать, в конце дебюта. В-третьих, я не мудрый, а неглупый. В-четвёртых, я не лопухнулся, а как раз таки перемудрил. В-пятых, не намного-то я и древнее некоторых!

— А вот оправдываться не надо, — вставил Пеон не без ехидства.

— Вот именно! — подхватил Волшебник. — Чего это я должен перед вами оправдываться? Уж вы-то трое всяко могли бы хоть «спасибо» для начала сказать. Так что валяйте, называйте, как хотите — вам хорошо, к вам прозвище «Неблагодарные» вместо имени не прилепится.

Пеон молча пожал плечами, отвернулся и вновь принялся созерцать проплывающие под ковром-самолётом пейзажи. И снова живописные, в сущности, виды показались ему невыносимо однообразными и унылыми, к тому же они сменяли друг друга так редко… Потому что все эти реки, поля и деревни были всё ещё незнакомыми, чужими. А он торопился домой!

Но и для того, чтобы продолжать участие в перепалке, не оставалось уже ни сил, ни желания, ни невысказанных аргументов.

Конечно же, Ястреб был прав. Герои — они и есть герои: они же не привыкли, чтобы их кто-то спасал. Они сами кого хочешь спасут, догонят и ещё раз спасут. Так что ожидать от них признательности было, по меньшей мере, наивно. Ну, максимум, можно было рассчитывать на благородство — так ведь и этим Мера далеко не каждого одарила. Даже при Безумном Императоре, когда на поиски приключений требовалась лицензия, и то, говорят, каждому второму заветная корочка доставалась за взятку.

Опять-таки, идея сформировать несокрушимую армию из этого сборища воинственных индивидуалистов — чтобы уж не сказать «сброда» — вызвала у Пеона (какого-никакого, а всё-таки профессионального короля) приступ неудержимого смеха, так что он даже прослушал, на борьбу с каким таким всеобщим злом Волшебник собрался её повести.

И уж в любом случае никак не следовало выкладывать всю историю целиком, с самой первопричины — ни экс-окаменевшим, ни, тем более, отринувшим гордыню.

Что до самого Пеона… Ну, с одной стороны, он терпеть не мог, когда кто-то пытался им манипулировать, — и как король, да и вообще. С другой стороны — он ведь хотел совершить подвиг? Ну, вот и совершил. Единственным доступным ему способом — и нечего жаловаться. Или даже можно сказать по-другому: он оказался единственным, способным этот подвиг совершить, — есть чем гордиться. Так что зерно истины в последнем заявлении Волшебника определённо имелось…

А вот ничуть не пристыженный Ястреб, похоже, настроился препираться до самого Залужанска:

— Вот надо было сначала дать нам хотя бы первое доесть, а потом уже речь толкать, — парировал он. — Тогда бурчание в моём животе не заглушало бы голос совести.

— Ребята, вы меня уже вконец утомили своим пустым спором! Всё хорошо, что хорошо кончается, — вымолвила Роза (бывшее Чудище), и все трое мужчин в очередной раз вздрогнули всем телом — так, словно бы в жаркий летний день кто-то, незаметно подкравшийся со спины, быстро, но плавно провёл вдоль позвоночника кусочком чуть подтаявшего льда — от основания шеи до самой поясницы. Пеон поёжился, Ястреб непроизвольно прижал возлюбленную к себе покрепче, а Волшебник тяжело вздохнул.

— Когда-то, давным-давно, — задумчиво сказал он, — я служил антрепренёром в одном небольшом театре. Однажды давали мы детскую сказку «Новое платье короля». Ну, вы все должны её помнить. Пьеса замечательная, труппа подобралась превосходная, публика была в восторге — и только один мальчик не смеялся и не хлопал, а смотрел на сцену со всё возрастающим изумлением. После спектакля я подошёл к нему и спросил, что ему, собственно, не понравилось. А мальчик ответил, что он просто не понял, что здесь смешного, — а так-то ему всё понравилось, особенно само королевское платье: оно было такое красивое, красное с золотым шитьём… Я это так, ни к чему конкретному — просто подумалось вдруг: магия — это, конечно, мощная штука, но порой бывает и так, что не всё дело только лишь в магии.

— Кстати, о делах! — с нарочитой бодростью продолжил Волшебник. — Нашу-то с тобой, Ястреб, историю теперь придётся начинать сначала. Жаль, конечно, что с армией не получилось, но у меня уже начинает вырисовываться новая комбинация, ещё лучше прежней. Розу пока оставишь погостить у Пеона… ты ведь не против, величество? Нет лучшего способа продемонстрировать друзьям своё бережное — отношение к вашим совместным переживаниям, чем традиционное гостеприимство!

Пеон обернулся — не для того, чтобы ответить на обращённый к нему вопрос, а чтобы полюбоваться на реакцию Ястреба… Но, на счастье Волшебника, первой отреагировала Роза. Причём по-женски, то есть непредсказуемо.

— Не хочу я ни у кого гостить! — заявила она. — Сначала я томилась в родительском доме за семью замками. Потом — в заточении у Дубины. Потом целую вечность бродила туда-сюда по этому кошмарному лесу. Мне надоело сидеть взаперти! Я хочу, наконец, повидать мир, познакомиться с новыми людьми… Знаешь, милый, если уж свадебное путешествие у нас сорвалось — так пусть уж будет хотя бы приключение.

— Ну вот и замечательно! — подытожил Волшебник. — Значит, все втроём гостим у Пеона, скажем, неделю; отдыхаем, всё хорошенько обдумываем — и в путь!

Теперь вздохнул Пеон. Но тихонько, почти что про себя: чтобы Ястреб не услышал и, не приведи Доброхот, не подумал чего лишнего. А ещё потому, что мысль о том, как его товарищи уже скоро вновь отправятся странствовать, а его даже из вежливости с собой не позовут, и он останется дома, с головой погрузившись в государственные и семейные хлопоты… Эта радостная, казалось бы, мысль наводила на него лёгкую грусть. Но признаваться в этом, пусть даже самому себе, он почему-то боялся.

АНДРЕЙ БУДАРОВ

Камень, храни

Рассказ

Пополнение на Рогатый Камень привезли под вечер. Пятнадцать человек неловко выгрузились из кузова «студебеккера» и остались на месте, разминая затёкшие ноги. Каждый так закоченел за время поездки, что двигаться не желал.

Иванов обвёл взглядом барак — длинный таёжный сруб, — крохотную избушку десятника возле него, быстрый ручей, бежавший позади них в сторону ущелья, жухлую траву, пробивавшуюся между камней, сам Рогатый Камень, черневший на фоне багрового заходящего солнца, и почувствовал, как внутри что-то расслабляется. Здесь нет конвоя! Нет конвоя, колючей проволоки, собак. Нет регулярных поверок, нет бесчисленных перекличек, нет выученной наизусть формулы, которую выкрикивали конвоиры: «Шаг влево, шаг вправо — считаю побегом! Шагом — арш!». Она звучала после щелчка винтовочного затвора четыре раза в день: утром — перед тем как идти на работу, днём — когда шли на обед и с обеда, и вечером — при возвращении в барак. Фраза стала обрыдшим аккомпанементом лагерного существования. И вот её нет.

Глубоко вдохнув, Иванов закашлялся. Воздух обжёг носоглотку холодом — короткое лето кончалось.

Вместо конвоя их встречал вольнонаёмный десятник со старенькой берданкой.

— Что стали, как истуканы? — заблестел он очками в стальной оправе. Поглаживая левой рукой аккуратную бородку, оглядел пополнение. И качнул стволом берданки: — В барак.

Войдя, Иванов и ещё двое сразу потянулись к печке, вбирая долгожданное тепло, но десятник прикрикнул:

— Отойдите, пусть все греются, вы не одни тут!

Пришлось, как ни было трудно, отодвинуться от потока горячего воздуха. Низкий потолок позволял вытянуться во весь рост только в проходе. Здесь уже стояли человек тридцать. Приметив нары получше — и невелик выбор, ведь новички вынуждены занимать самые дальние от печки места, но какой-никакой существует, — Иванов забрался наверх. На ужин принесли хлеб и жидкий суп, в котором изредка даже попадались нити тушёнки. Житьё на Рогатом Камне обещалось привольное — бытовать бы здесь как можно дольше…

Наполнив желудки, начали укладываться спать. Иванов залез на нары, сунул ноги в рукава бушлата и, расчёсывая укусы вшей, напряг слух, чтобы разобрать шёпот:

— …атник?

— Ефсеич? Та ничё мужик… — ответил пришепетывающий голос.

— Не злобствует?

— Та не… Но потконяет фсё фремя, — шепелявил старожил. — Фчера фот мне по зупам приклатом… Но я сам, сам финоват. Фсё как нато пыло, это та.

— А шо за хрень была такая?

— Та-а… По нужте отошёл, а ему не сказал.

Засыпая, Иванов подумал, что Евсеич, должно быть, и в самом деле неплохой мужик, раз его здесь так уважают…

Утром не завтракали: оказалось, что питание на Рогатом Камне одноразовое — только ужин. На улицу выходили, зябко поёживаясь от утреннего холода. После переклички десятник показал новичкам инструменталку, и каждый взял себе лопату. Иванов сбил на американской ленд-лизовской лопате-совке короткую ручку с упором, приладил длинный новый черенок, поставил инструмент перед собой, зазначил черенок на уровне подбородка и отрубил по метке. Загладив топором торец, прошёлся по рукояти, стёсывая лишнее, то, что могло помешать при работе — выступы, сучки и заусенцы, готовые стать занозами. Потом обухом разогнул на камне совок лопаты пошире. Всё. Можно начинать работу.

Забой был близко. Напарником Иванову Евсеич поставил молодого татарина с язвой на щеке.

Пальцы обхватили черенок лопаты, ладони заняли привычное положение. Металл заскрежетал о камень. Быстро войдя в чёткий ритм — не суетливый, но и ни в коем случае не медленный, — Иванов согрелся. Визжащая лопата подбирала с земли камни, они, шурша, сползали на замахе и с грохотом падали на дно тачки. Звонкий стук камня о дерево постепенно сменился приглушённым бряканьем камня о камень. Напарник покатил по деревянному трапу наполненную тачку, «машину ОСО — две ручки, одно колесо». Иванов взял кайло, подрубил камень на склоне, и тот с шорохом сполз к ногам.

Скрежет, шорох и стук — эта до боли знакомая мелодия звучала в забое с утра до вечера. Она существовала как будто отдельно от всего остального, она жила сама по себе. Иванову казалось порой, что им необходимо работать только для того, чтобы не смолкала песня колымского забоя. И эта музыка была вечной.

Через пять дней на чёрной машине «ЗИС-110» приехал какой-то важняк в плаще и в блестящих сапогах.

— Это кто? — спросил Иванов, запуская пальцы в спутанную бороду.

— Коломийцев… — Ринат устало потёр язву на щеке. — Не первый раз уже…

— А чего ему тут надо?

— Не знаю, если честно…

Поговорив с Евсеичем, Коломийцев уехал. А во время ужина десятник встал у входа и сообщил, поблёскивая очками в свете керосинки:

— Вот что, ребята… Коломийцев сказал, что вы работаете спустя рукава.

Иванов насторожённо поднял голову, перестав жевать. Предчувствие не обещало ничего хорошего.

— С завтрашнего дня работаем по новой системе. Индивидуальных замеров, как в тридцать восьмом были, устраивать не буду. Но знайте — отлынивать не дам. Каждому буду начислять проценты. Тот, у кого меньше ста, хлеба назавтра не получит. Смотрите сами.

Барак потрясённо молчал. Хлеб — самая питательная часть лагерного рациона, на приварок надеяться не стоило.

— А теперь добрая весть, — улыбнулся Евсеич, и при взгляде на эту гаденькую улыбочку Иванов почувствовал, как вдоль позвонков скользнула холодная струйка. Он стиснул зубы.

— Тот, кто поработает лучше всех, — сказал Евсеич, — может рассчитывать на премию.

Уходил десятник без опаски — никто не рискнул бы на него напасть. Но Володя Карпов на всякий случай приподнялся с места, отслеживая любое резкое движение.

Рыжий Карпов, по слухам, на воле занимал довольно высокую должность, пока не угораздило его провороваться. Он хорошо устроился и в лагере. Каждый пытается выжить любым способом, но Володе удавалось лучше всех. Что такого нашёл в нём десятник? — задавались вопросом сорок с лишним человек. Они сделали бы всё, чтобы оказаться на месте Карпова, чтобы не ходить каждый день в золотой забой на четырнадцать часов, чтобы жить себе припеваючи заместителем десятника.

Сон не шёл. Глухо бормотали соседи, обсуждая новости, в дальнем углу ожесточённо спорили блатняки. Иванов расчёсывал пальцами бороду и думал о том, что слишком размяк он на бесконвойной командировке: начали возвращаться отмершие и отмёрзшие чувства. В лагере невозможно испытывать эмоции — дружба опасна, ведь предать способен каждый ради того, чтобы выслужиться перед начальством, ненависть бессмысленна, так как ни к чему не ведёт, только заставляет впустую тратить силы, а любить вообще некого. Необходимо закуклиться, замкнуться в себе. Не верь, не бойся, не проси — три закона, нарушители которых вредят себе сами.

Утро выдалось пасмурное. Хорошо хоть, не дождливое.

Ринат быстро насыпал тачку — не доверху, чтобы легче было, — Иванов схватил ручки, поймал равновесие и покатил её за собой к бутаре. От промывочного прибора он возвращал «машину ОСО» колесом вперёд, положив руки, чтобы отдыхали, на ручки. Темп работы ускорился по сравнению с прежним — никому не хотелось лишиться хлеба. Траповщик еле успевал настилать трапы к каждому забою. По деревянным мосткам, скрипя колесами, катились к центру золотого разреза тачки с «песками», скрежетали лопаты, камни шуршали, скатываясь по склону, и грохотали, падая в тачки. Десятник стоял наверху, на бутаре, и наблюдал.

Норму выполнили все.

Вечером Иванов возвращался в барак, еле передвигая ноги, — опустошённый, как выпотрошенная рыба. Сил ни на что не оставалось. Тело нестерпимо терзала боль — она угнездилась в пояснице, она сводила судорогой ноги, она грызла натруженные руки. Ужинать не хотелось, но ещё больше не хотелось терять заработанную пайку. Пришлось есть — есть, медленно пережёвывая хлеб и отхлёбывая приварок через край миски. Забравшись на своё место, Иванов лёг ничком и сразу отрубился.

Наутро всё тело ломило. И не один Иванов страдал — слишком многие вставали неохотно, тянули время, безрадостно тащась к забою. Началась работа.

Пересиливая себя, Иванов ковырял склон забоя лопатой, малыми порциями забрасывая камень в «машину ОСО». Не выдержав, Ринат взял кайло и начал разбивать крупные булыжники — лишь бы не стоять безвольно, с тоской наблюдая, как напарник лишает их обоих надежды на премию. Тачка, в конце концов, наполнилась, и татарин проворно покатил её к бутаре. Глядя ему вслед, Иванов тяжело вздохнул.

Слишком молод Ринат — даже борода не растёт, только жиденькие усики над верхней губой, — не понимает ещё, что в лагере убивает большая пайка. Но отсутствие пищи умертвит ещё вернее, и заставить работать в полную силу организм, не сумевший отдохнуть за ночь, просто необходимо.

Кое-как дотянув до завершения рабочего дня, Иванов бросил лопату и понял, что сегодня устал ещё больше.

Евсеич назвал его в числе тех, кто норму не выполнил.

Подставив миску под черпак Карпова, Иванов получил свою порцию жидкого супа. Отпил обжигающую жидкость, чтобы не вылилась, накрошил в неё хлебную мякоть. Получилась тюря. Хлеб разбух в горячей воде, и стало казаться, что его больше. Цепляя неловкими пальцами расползающуюся мякоть, Иванов переправлял её в рот и прижимал языком к нёбу. Она неуловимо таяла, оставляя после себя бесподобное ощущение сытости. Нельзя было спешить, кто знает, когда удастся в следующий раз поесть хлеба?

Ночью приснилась Надя. И дом. Ночь, луна подглядывает в окно, а в щель у окна — давно нужно заделать — свистит неумолчно ветер. Надя жарко шепчет на ухо: «И даже если… даже если… Я всё равно тебя дождусь. Ты выдержишь, я знаю. И вернёшься». На душе так сладко — любит, действительно любит! — и хочется успокаивать: «Да ничего со мной не случится… В случае чего — тебе Гоша поможет… Ну не плачь… Всё будет хорошо».

Очнувшись, Иванов долго лежал без сна. Сквозь размеренный храп доносилось поскрипывание нар, когда кто-нибудь ворочался, в печке ровно гудело пламя. Всё спокойно. Только в горле застрял сухой комок и никак не желал уходить. Моргая сухими глазами, Иванов смотрел в темноту. Вот кто-то поднялся, скользнул к печке, распахнул дверцу — и в красноватом отблеске мелькнуло рыжебородое лицо Володи Карпова. Он подбросил дров и вновь закрыл печку. Может, показалось, а может, действительно стало теплее. Иванов заснул.

В стылое утро он выходил в подавленном настроении. Вяло промычал «я» на перекличке и двинулся к забою, безвольно опустив голову. Ладони взяли черенок лопаты, совок её подцепил первую на сегодня порцию камней… Заныли руки, взвыла от боли спина, ноги мелко задрожали.

Иванов упал на колени, просыпав то, что было на лопате. Один из камней оказался золотым самородком. Схватив его, Иванов поспешил к десятнику — если вес самородка больше пятидесяти граммов, будет какое-то вознаграждение. Только ни в коем случае не думать, какое именно! — не растравлять душу, строя планы на непойманного журавля…

— Сорок граммов, — мазнул Евсеич взглядом по самородку.

Иванов возвращался, ссутулясь, слепо уставившись под ноги, а в голове тупо вертелось: не верь, не бойся, не проси; не верь… Его провожали равнодушные взгляды.

— Убежим? — шепнул Ринат.

— Молчи! — раздражаясь, оборвал его Иванов.

Стоило поблагодарить татарина — наивным и опасным предложением он всколыхнул вязкое болото уныния. Понемногу Иванов втянулся в работу, поведя безукоризненно свою партию в концерте забоя. Визг лопаты, громыхание камня, скрип тележного колеса — всё как всегда. Лишь крамольная мысль о побеге нарушает покой.

Двадцатилетний Ринат не понял ещё, не успел понять, что покинуть Колыму невозможно. Во всяком случае, об удачных побегах Иванов не слышал. Рано или поздно беглецов ловили, кого возвращали в лагерь мёртвым, кого — не совсем…

Лагерь убивает в человеке человека — чувства умирают, мечты испаряются. Остаётся лишь надежда — надежда на то, что сумеешь дотянуть до завтрашнего дня. Бежать решаются только новички — такие, как Ринат: их ещё не сломал лагерь, они ещё верят, что способны изменить свою жизнь. И рано или поздно понимают, что ошибаются.

Вечером Иванов отвёл Рината в сторону и тихо произнёс:

— Никому не говори то, что сказал сегодня мне. Я на тебя не донесу. Можешь считать, что тебе повезло.

Татарин начал было что-то отвечать, нервно расчёсывая язву, но Иванов не слушал, быстро отвернулся и ушёл.

— Сразу скажу, — начал Евсеич. — Хорошо поработали Иванов, Карпов и Бахорин.

Иванов поначалу обрадовался, но тут же пришло глухое раздражение — Володя Карпов готовил еду и не мог, никак не мог участвовать в соревновании. Почему Евсеич назвал своего любимчика? Пусть тогда сразу скажет, что Карпов выиграл, и остальные расслабятся. Если премии не получить, к чему надрываться сверх меры?

Двое норму не выполнили — старик Патраков, настилавший трапы, и блатарь Маркеев, Гасила. Траповщик нервно сглотнул — на тощей шее, под куцей седой бородёнкой, дёрнулся кадык, — услышав свою фамилию, но промолчал. А Гасила встал и направился к Евсеичу:

— Ты, начальник, не буруй…

— Стой, где стоишь! — взвёл курок берданки десятник. Звук был неправдоподобно мягкий, Иванов решил, что ружьишко только выглядит стареньким, а на самом деле даст фору новой «ижевке».

Гасила вытянул вперёд короткопалую руку. Непонятно, что он хотел сделать — отвернуть ствол в сторону, что ли? — и тут Евсеич выстрелил. Из дула берданки вырвался зелёный луч. Блатарь упал. Во лбу чернела маленькая дырка. Резко, до тошноты, запахло палёным.

— Не лезь на рожон! — в полной тишине произнёс десятник. Блеснув очками, он обвёл взглядом барак и скомандовал: — Вытащите на улицу. Утром закопаете.

Хотелось глотнуть свежего воздуха. Иванов взял Гасилу под мышки, за ноги блатаря ухватился Бахорин, и они потащили труп наружу. Свалив тело слева от входа, постояли немного. Иванов жадно глотал ртом чистый студёный воздух.

— Умри сефотня, а я — сафтра, — прошепелявил с непонятной усмешкой Бахорин. Он стащил с Гасилы телогрейку, а Иванов взял бурки. Потом вышли ещё несколько человек, они забрали остальную одежду.

Наутро копали могилу. Камень неохотно поддавался лопатам, поэтому яма получилась неглубокая. Скатив в неё голое костистое тело Гасилы с биркой, привязанной к гноящемуся отмороженному большому пальцу ноги, быстро засыпали могилу. Утирая пот, Иванов смотрел, как Бахорин устанавливал на холмике табличку, где значилось: «Тихон Маркеев. 1912–1944».

Вечная мерзлота. Каменистая колымская почва сохранит труп в том виде, в котором он попал в неё. Когда-нибудь, когда табличка исчезнет, мертвеца по-прежнему нетрудно будет опознать. Выпирающие рёбра, короткопалые руки, расчёсанная в кровь кожа — всё это останется в неприкосновенности навсегда. Камень умеет хранить.

— Давай убежим! — шепнул Ринат во время работы. — Ты же видишь, тут что-то не так.

Иванов молчал. Он споро, экономными движениями набросал полную тачку. Татарин рванул с места, но через несколько шагов споткнулся и упал. Тачка завалилась на бок, камни высыпались. Вставал Ринат медленно, тяжело. Он подвернул ногу, и заканчивал Иванов рабочий день, возя тачку. Усталость наваливалась всё больше, как будто на спину привешивали новые и новые свинцовые грузила, но подменить татарин не мог, и, стиснув зубы, приходилось опять и опять катить тачку с «песками» к бутаре. Ринат виновато отводил глаза, а Иванов видел ясно, что в душе татарин радуется, что работать ему стало легче.

Вечером, доплетясь до барака, Иванов поел и, превозмогая слабость, пошёл к десятнику. Услышав стук, Евсеич вышел из избушки:

— Что?

— Евсеич, у меня напарник ногу подвернул. Поставь его на денёк-другой на кант, а?

Конечно, не так надо подходить с просьбой. Следовало что-то предложить, чем-то заплатить… Но у Иванова ничего не было.

— А куда я дену Патракова, ты подумал? Он и так на ладан дышит, еле траповщиком справляется — в забое вообще копыта отбросит.

Помолчав, Иванов тихо проговорил, глядя на очки, блестевшие кроваво в свете заходившего солнца:

— Патраков мог бы кашеварить…

Десятник засмеялся, задрав клиновидную бородку. Потом ушёл в избушку, хлопнув дверью, а Иванов ещё немного постоял. Постоял — и вернулся в барак. Не верь, не бойся, не проси. Не проси…

На следующий день Иванов устал ещё больше. Он ничего не ощутил, когда вечером Евсеич сказал, что Ринат норму не выполнил. У татарина задрожала нижняя губа и на глазах заблестели слёзы, но Иванов отвернулся.

— Да, ребята, надеюсь, вы не забыли про премию? Пока лучше всех работает Бахорин. Всем равняться на него!

Забравшись на нары, Иванов закрыл глаза, но ещё долго лежал без сна. Ноги болели так сильно, что расслабиться не удавалось. Иванов беспокойно ворочался с боку на бок, но не наплывало даже подобие дрёмы. Зудели укусы вшей, и, расчёсывая их, Иванов думал, что никакого соревнования не выходит. Каждый работает как может, Бахорин всего лишь покрепче и поопытнее многих. Можно было побороться, но теперь, когда Ринат…

— Я сегодня сбегу, — сообщил татарин, насыпая тачку.

— Валяй, — равнодушно бросил Иванов.

Ринат обиженно вздёрнул голову:

— А ты? — спросил он с тайной надеждой.

— А я остаюсь, — и увёз тачку.

Организм постепенно привыкал к возросшей нагрузке. Во всяком случае, усталости за день скопилось меньше.

За ужином Иванов отломил половину от своего куска хлеба и отдал татарину. Ринат благодарно взглянул и хотел что-то сказать, но Иванов отодвинулся от него, подошёл к печке и начал поджаривать ломоть. Ноздри будоражил вкуснейший запах, и слюна переполнила рот, но удовольствие от хлеба нужно тянуть как можно дольше, поэтому Иванов не сразу начал отщипывать губами от поджаренного ломтя маленькие кусочки. Вроде никуда не спешил, но вдруг оказалось, что откусывать стало нечего. Он слизал с ладоней крошки и глубоко вдохнул аромат, пропитавший пальцы. Следующий кусок появится в лучшем случае завтра. И тогда можно будет придумать что-нибудь ещё, чтобы продлить радость обладания хлебом.

Ночью разбудил Ринат, тряся за плечо.

— Ну?

Иванов лежал, молча глядя в темноту. Татарин снова ухватил за плечо. Иванов высвободился и подал Гасиловы бурки.

— На. Пригодится.

Он не видел, но почувствовал, что Ринат по привычке чешет язву на щеке. Потом татарин взял бурки и вышел из барака. Тихо скрипнула дверь, и всё стихло.

— Удачи, — шепнул Иванов и снова закрыл глаза.

Зелёный прокурор — лето — освобождает многих, но они бегут в надежде на подножный корм. Или можно обосноваться возле дороги, грабя проезжающие машины. Мало кто думает добраться до Большой земли. Порой бегут только на лето — ближе к зиме возвращаются в какое-никакое, но тепло лагеря. Чтобы снова бежать весной, по приговору зелёного прокурора. На что надеялся Ринат осенью? На удачу — больше не на что.

Выждав час, Иванов сполз с нар, прихватив бушлат, и тихо вышел из барака. В чёрном небе подслеповато моргали звёзды, пытаясь разглядеть из космических глубин букашку-человека, вышедшего к ним. Иванов передёрнулся, замёрзнув, натянул бушлат, отошёл за угол и помочился. После направился к избушке Евсеича.

Десятник долго не открывал. Иванов терпеливо стучал в дверь, пока она не распахнулась, и тогда пришлось отступить, прикрывая глаза от слепящего света.

— Что? — больно ткнул Евсеич берданкой в грудь Иванову.

— Да так… — отозвался Иванов, потирая ушиб. — Напарник мой сбежал. А больше ничего.

— Когда?

— Да вот только что. Бурки у меня спёр…

Десятник захлопнул дверь, потом что-то засвистело в избушке, зашелестело, сквозь шум Иванов разобрал Евсеичеву ругань. Радио? Почему бы и нет? В избушке десятника вполне может стоять передатчик. Прислонившись к шершавой бревенчатой избе, Иванов терпеливо ждал. Наконец вышел десятник:

— Ты ещё здесь? А, сейчас. — Он пошарил в избушке. — На вот.

— Спасибо! — взял Иванов не глядя. Ушёл к ручью, там и развернул свёрток. Кусок хлеба, луковица. Сжевав всё, Иванов запил водой из ручья и пошёл досыпать.

Утро выдалось на редкость хмурое. Евсеич дал Иванову нового напарника — Володю Карпова. Иванов крутнул головой: ну надо же — десятник своего заместителя не пожалел.

— Слышь, Евсеич, кто хавчиком-то займётся? — спросил Леший, блатарь с синими наколками на кистях рук, на шее, да всё его тело, наверное, покрывали татуировки.

— Володя. Я его отпущу часика на три пораньше — ему должно хватить.

Карпов, детина с рыхлым телом, работал не ахти — Ринат и на больной ноге справлялся лучше. Иванов понял, что премии по-любому не увидеть. Постепенно он вошёл в ритм рыжего Володи — не утруждая себя, не напрягаясь, то насыпал камни в тачку, то неспешно катил её к бутаре. Лишь ближе к концу рабочего дня, когда Карпов ушёл, Иванов спохватился — как бы и хлеба не лишиться, — и начал ожесточённо работать за двоих.

Это помогло, во всяком случае, норму он выполнил.

После ужина Евсеич позвал его к себе. В избушку не пустил, разговаривали у двери. В свете заходящего солнца стёклышки очков отливали кровью.

— Я послал весточку о побеге, — сообщил десятник, прислонившись к косяку.

Иванов молчал.

— Знаешь, Иванов, никак не могу понять — кто ты есть? Ну вот татарин твой — по мародёрству попал. После первого же своего боя решил разжиться вещичками. Володя аппетиты умерить не мог — захапал больше, чем ему было позволено. Бахорин — бытовик. Жену забил до смерти ножкой от табуретки. А как сюда попал ты? Осторожный, слова лишнего не скажешь. Какая статья?

— Аса.

— Антисоветская агитация? И за что агитировал?

— Ни за что. Просто однажды заметил, что когда говорим о правителях, указываем куда-то наверх. Как будто они прилетают к нам с другой планеты.

— Правда? — оторвался Евсеич от косяка.

— Да. Другу сказал… Если судить по тому, что они с нами вытворяют… Так оно и есть: прилетают.

— Ха! А друг возьми и сообщи куда следует.

— Потом он женился на моей невесте.

— A-а, ну тогда всё ясно. Друг твой тоже инопланетянин?

Иванов отвёл взгляд в сторону.

— Знаешь, всё это, — обвёл десятник стволом берданки прииск, барак, Рогатый Камень… — Всю эту мерзость устроили люди сами. Никаких инопланетян не потребовалось. Я даже больше скажу: когда инопланетяне очистят планету от заразы под названием «человечество», я буду только рад.

— А что потом?

— Потом? Заселят планету сами.

— Думаешь, они окажутся лучше?

— Куда уж хуже, — вздохнул Евсеич.

— Евсеич, а что мы копаем? Ведь не золото, да? Уран? Или что?

— Золото, — насмешливо взблеснули очки.

Иванов недоверчиво покачал головой.

— Не веришь — прими за сказку, — ответил Евсеич лагерной пословицей.

Следующий день прошёл нервно. Иванов заставлял Карпова работать быстрее, но тот флегматично сносил ругань и крики, не ускоряясь и не замедляясь, словно боясь потерять свой единственный и неповторимый ритм:

— Вот тебе не пофиг…

— Не пофиг! — огрызался Иванов. — Это ты без пайки не останешься, а мне ради неё работать надо!

— Ну и работай. Я же не мешаю.

Когда рыжий Володя ушёл, Иванов ощутил облегчение. Как же всё-таки выматывала нервотрёпка! С Ринатом работалось легче.

— Норму выполнили все, — сообщил десятник. — Лучший пока Бахорин, но его догоняет Иванов.

Кроме усталости, Иванов ничего не чувствовал. Догоняет, так догоняет. Скорее бы закончилось это соревнование, никакого смысла в нём.

На ужин Иванову, кроме куска хлеба, досталась одна юшка. Безуспешно поискав в миске мяса или хотя бы овощей, Иванов поднял глаза на Карпова, стоявшего на раздаче, но тот упорно смотрел в сторону и поворачиваться не собирался. Иванов понял.

Назавтра он пустил всё на самотёк — пусть Карпов работает как хочет, нужно только не поддаваться его неспешности. Работать честно, чтобы совесть оставалась чиста, и хватит. Пусть Евсеич сам разбирается со своим любимчиком.

К вечеру на чёрном «ЗИС-110» приехал Коломийцев. Вдвоём с шофёром они вывалили на землю мертвеца. Чёрный плащ Коломийцева задрался, прикрыв полой лицо трупа, но Иванов всё равно узнал покойного.

Могилу выкопали рядом с холмиком, под которым лежал Гасила Маркеев. Коломийцев решил переночевать на Рогатом Камне. Избушка десятника уместила всех троих — и Евсеича, и Коломийцева, и шофёра.

Рината сдали якуты, когда он пришёл к ним в селение. Если бы татарин посоветовался с Ивановым, то знал бы, что у якутов ещё со времён царской каторги негласный договор на возврат заключённого за мешок белой муки. Но в лагере быстро приучаются жить своим умом, не спрашивая советов.

Ночью Иванов отчего-то проснулся. Подушка была неприятно влажной. Иванов перевернул её, и вновь забылся тяжёлым сном.

Утром Евсеич выстроил заключённых за бараком, вдоль ручья. Иванов стучал зубами от холода, молча ожидая — что же будет? Он не обратил бы никакого внимания на берданку — десятник с ней не расставался, — но когда Евсеич снял очки, а Коломийцев стащил плащ и в руках Коломийцева и шофёра блеснули винтовки, поневоле пришлось насторожиться. А потом все трое открыли стрельбу, и бледно-зелёные в утреннем свете лучи начали прожигать тела полусотни заключённых. Многие заметались по берегу, Бахорин рванул через ручей, пестревший наколками Леший побежал вдоль ручья, а Володя Карпов бросился на десятника. Их всех убили.

Почувствовав, как ожгло висок, Иванов мягко упал. Боли не чувствовал — слишком замёрз, ожидая расстрела. Широко раскрыв глаза, смотрел в низкое серое небо, в котором неярко светилось бледное пятно солнца. И — ни малейшего дуновения ветерка, ни единой тучки… Иванов закрыл глаза и расслабился.

Когда всё затихло и трое ушли, Иванов встал на колени и огляделся. Других выживших не увидел. От запаха горелой плоти мутилось в голове, и только плеснув в лицо холодной воды из ручья, Иванов почувствовал облегчение. А потом в висках заломило от боли, будто голова попала в тиски. Иванов обхватил голову и, подвывая, упал на берег. Горло сдавило, череп вот-вот мог лопнуть как перезрелый арбуз, и тут Иванов услышал долгий стон.

На другом берегу ручья лежал Бахорин. Взглянув на страшную рану в груди, Иванов понял, что победитель соревнования — не выживет. Внезапно тот открыл глаза и посмотрел в лицо Иванову. И пришепетывая сказал:

— Я умру сефотня, а ты — сафтра.

И умер. Иванов закрыл Бахорину глаза и ушёл, пошатываясь. Холодное солнце неспешно всходило по небосклону, от остывающих мёртвых тел поднимался парок. Тишину разбивал только грохот камней под ногами. Отойдя за скалы, Иванов прошёл вверх по течению, а потом вернулся к ручью. Переправился через него и приблизился к бараку с запада.

В тени Рогатого Камня отыскалось хорошее укрытие. Поджав под себя промокшие ноги, Иванов лежал без движения. Подъехал ленд-лизовский «студебеккер», и Коломийцев выстрелом из винтовки подпалил барак, пока Евсеич с шофёром спешно вытаскивали из избушки десятника непонятные приборы и тяжёлые ящики, грузя их в машину. Чёрный столб дыма уходил ровно вверх. А потом вдруг потемнело. Иванов поднял голову — на него падало что-то огромное, непонятное. «Не верь, не бойся, не проси, — шепнул внутренний голос, — не бойся». И страха не стало.

Отблёскивающая металлом летающая машина опустилась точнёхонько в золотой разрез, подмяв под себя бутару, раздавив её своей тяжестью, как гигантского паука. И вот теперь внутри взорвался ужас, вынуждая бежать, кричать, спасаться… Но тело охватила внезапная слабость, Иванов уткнулся лицом в жёсткие стебли травы и беззвучно зарыдал.

Он приподнялся, когда услышал грохот камнепада. Рядом с шофёром Коломийцева стояли ещё с десяток незнакомых нелюдей — даже издали они выглядели совсем чужими, чуждыми. Наверное, не так просто замаскироваться под нас, — мелькнула мысль. И в этот момент Иванов понял, откуда идёт грохот. Коломийцев с помощью прибора, напоминавшего перевёрнутую вверх днищем лодочку, укреплённую на треноге, обрушивал склоны разреза на летательную машину. Камни стучали по металлу, звенели, грохотали, и понемногу их слой становился толще, пряча, скрывая от людских взоров инопланетный аппарат. В воздухе повисло облако пыли. Даже в неподвижном колымском воздухе оно рассеется за несколько часов, и после этого ничто не выдаст присутствия на Земле этих… Камень умеет хранить.

Грохот смолк, и чужаки по двое начали таскать трупы и бросать их поверх засыпанного диска. Когда закончили, Коломийцев навалил сверху ещё один слой камня. Потом они подожгли избушку Евсеича и уехали — кто в «ЗИС-110», кто в кузове «студебеккера».

Иванов поднялся и, прижав ладони к вискам — голова ещё болела, — обошёл прииск. Ничего не осталось, ни одной вещи, которая могла бы помочь — ни еды, ни тёплых вещей. Тяжело вздохнул и подошёл к сожжённому бараку. Спал Иванов в тепле.

Странно было ощущать себя свободным. Непривычно. Болела голова, мокрые ноги мёрзли. В горле застрял горький комок — должно быть, от дыма, всё ещё курящегося над пожарищем. И глаза слезились по этой же причине. Или нет?

А завтра надо идти куда-то. Никто не знает, что выжил… На все четыре стороны…

Ночью озяб и, стуча зубами, перешёл на пожарище, оставшееся от избушки десятника. К утру Иванов всё равно замёрз — и не медлил, собираясь в путь.

В ручье отразилась чёрная звериная морда, но когда Иванов начал смывать сажу с лица, чище стал ненамного. От грязных разводов на коже избавиться не сумел, а за бороду и одежду и приниматься не стоило. Руки совсем замёрзли от ледяной воды, пришлось плюнуть на всё и уходить быстрым шагом, согреваясь на ходу.

Идти решил вдоль дороги — не приближаясь к ней, но и не отходя далеко. Целый день шёл по низкорослому лесу, питаясь собранными ягодами — кое-где попадалась брусника, порой встречались кустики черники. Ночью, как ни старался уберечься, простудился. Нож хотя бы, не говоря уж о топоре, — нарубил бы веток, чтобы не спать на голом камне. А так смог всего лишь наклонить пару деревцев, росших рядом, и прижать их тяжестью своего тела к земле. Утром надрывный кашель разрывал горло, лоб пылал жаром, а руки и ноги — наоборот, казались ледяными.

Второй день прошёл в каком-то тумане. Иванов вышел на дорогу, потому что боялся потерять направление, но и бредя по ней, порой терял уверенность, что движется в нужную сторону. Казалось, что возвращается, и вот-вот, за следующим поворотом, покажется Рогатый Камень, прииск, Евсеич с берданкой сверкнёт очками, радостно смеясь, и выстрелит в упор. Зелёный луч прожжёт дырку во лбу, вспыхнут волосы, займётся голова, чёрный дым поднимется к небу, растворяясь в белесой вышине. А огонь будет перемещаться ниже и ниже, превращая в пепел всё тело, чтобы от Иванова не осталось ничего. А Коломийцев глухо скажет: «Они все умерли. Остались только мы». И снимет маску с лица, и окажется, что он — друг Гоша…

Ночью выпал снег. И стало легче — Иванов это понял, когда пытался сильнее сжать зубы, потому что от их стука боль в голове усиливалась. Сгорбившись, сжимая кулаки, он старался целиком уместить руки в рукавах бушлата. Поджав под себя ноги, сидящий Иванов время от времени забывался тяжёлым сном, просыпался, вставал и разминал ноги, потом садился в ту же позу. Хотя и не выспался, немного отдохнуть сумел.

К полудню третьего дня доплёлся до ворот вахты, на которых крупными буквами значилось: «Труд есть дело чести, дело славы, дело доблести и геройства». Иванов сел на заснеженную землю, чёрный на белом, и стал терпеливо ждать, когда на него обратят внимание.

Свободе пришёл конец.

МАЙК ГЕЛПРИН

Четвёртая реальность

Рассказ

Экстренное совещание руководящей тройки Хронопола по традиции открыл директор организации товарищ Первый. Товарищи Второй и Третий, начальники отделов прошлого и будущего, приготовились конспектировать.

— Итак, — начал Первый, — дело врагов народа, хронорецидивистов Кейна и Равиля Адамсов, взято под контроль правительством и товарищем Всеми Любимым лично. Товарищ Второй, докладывайте.

— В то время как весь народ, — привычно забубнил начальник отдела прошлого, — претворяя в жизнь линию партии и правительства, свято чтит закон, запрещающий любые несанкционированные проникновения в прошлое, нашлись-таки два урода, отщепенца и ренегата, которые…

— Эй, подвязывай, — прервал Второго Первый, — времени жалко, давай своими словами.

— Хорошо, — оживился Второй. — Кейн и Равиль Адамсы, вот дела этих мерзавцев. Они родные братья, Кейн — старший. Оба — диссиденты с младых ногтей. Множественные аресты, лагеря, психлечебницы. Негодяи — пробы ставить негде. Два дня назад исчезли из поля зрения правоохранительных органов. В тот же день из института перемещений во времени пропал хронокат модели Х-18. Все основания предполагать, что похищен фигурантами. Инверсионный след начинается там же, в институте, и заканчивается где-то на Ближнем Востоке. То есть куда они направились — не вопрос. А вопрос в том, как далеко в прошлое забрались и что способны там натворить.

— Х-18, мощная машина, — задумчиво сказал начальник отдела будущего товарищ Третий. — На ней куда хочешь укатить можно. Ищи-свищи потом. Хорошо если в относительно недавнее прошлое подались, тогда много не наворотят. А вот если…

Первый согласно кивнул. Ему, имеющему доступ к самым сокровенным тайнам системы, степень опасности была прекрасно известна. В том, что искажения реальности тем значительнее, чем дальше в прошлом случилось вмешательство, человечество убедилось сразу после первых хронопутешествий. Локальные возмущения временного континуума имеют свойство затягиваться, и поэтому малое вмешательство в прошлом на настоящем также отражалось мало. Однако вмешательство в известные и значительные исторические события влекло за собой самые непредсказуемые последствия. И в чем более нестабильные времена вмешательство происходило, тем эти последствия оказывались более трагичны. Стоило хронолётчику проявить неосторожность в далёком прошлом, и это незамедлительно сказывалось на настоящем. Нестабильность росла, ширилась, захватывая всё большие области, ареалы и группы людей.

Искажения настоящего, случившиеся после первых же хронопутешествий, были ужасны. Просматривая закрытые отчёты, Первый не раз находил в них свидетельства исчезновения людей, семей, общин и городов. Впрочем, запрет на несанкционированные проникновения в прошлое стал законом, как только вернулись первые хронолётчики. С тех пор запрет соблюдался неукоснительно, и наспех созданная полиция времени Хронопол разрослась в мощную организацию. Нарушение закона о запрещении проникновений в прошлое каралось высшей мерой. Поэтому за много лет закон был нарушен считанное количество раз, и каждый такой случай удавалось вовремя локализовать. Однако с исчезновением двух закоренелых преступников создалась неординарная ситуация.

— Думать особо нечего, — после недолгой паузы сказал Второй. — Хронокат оставляет в континууме инверсионный след. Куда там он ведёт — на Ближний Восток, что ли? Мы пройдём по следу и возьмём обоих на месте. Где бы они ни окопались. Пристукнем прямо там, сюда их тащить незачем.

— Мы — это кто? — осведомился Первый. — Команду в невесть куда и невесть когда предлагаешь послать, что ли? Она там такое наворотит, что этим двоим и не снилось. Завтра проснёмся уже не полицейскими, а ассенизаторами. Это если проснёмся. В чём я как раз не уверен.

— Так как же быть, шеф? — раздумчиво протянул Третий. — Группу нельзя, тут и спорить нечего. Но и времени терять нельзя, а то действительно завтра можем макаками в зоопарке проснуться. Тогда кого посылать? Двух агентов? Одного? Хотите, я сам пойду?

— Ты сиди, где сидишь, — сказал директор строго. — Отрастил на кабинетной работе жопу, а теперь пожалуйста. «Сам пойду», — передразнил он подчинённого. — В общем, так: пойдёт один агент, самый опытный. Кроме товарища Седьмого я лично и кандидатуры не вижу.

— Да, если уж посылать одиночку, то лучше Седьмого не найти, — подтвердил Второй.

— Вот и хорошо. Разработать инструкции, подготовить легенды и обеспечение. Седьмого срочно найти и доставить в Хронопол, где бы он ни находился и чем бы ни занимался. Задача понятна?

— Так точно! — проорали, вскакивая и вытягиваясь в струнку, сотрудники. — Разрешите идти?

— Свободны. Встречаемся завтра в то же время, уже вчетвером. За работу, товарищи.

— Что толку от того, что ты супермен? — привычно нудила жена товарища Седьмого Маша. — Денег нет, жизни, считай, тоже нет. Одеты кое-как, жрём чёрт-те что, за колбасой — очередь, за колготками — очередь, за пивом твоим поганым — и то очередь. Нигде не бываем, к нам никто не ходит, и мы ни к кому. Дети растут, как трава сорная. В школу ходят из-под палки. Оценки такие, что сказать стыдно.

— Уймёшься ты, наконец? — Седьмой лениво потянулся за пивом и увеличил звук в телевизоре. Показывали хоккей. — Я, что ли, виноват, что мне не платят? Были преступники — были деньги, за операции платили, за допросы, засады, задержания… Но лучше уж так, чем проснуться и выяснить, что ты не секретный агент, а, к примеру, почтальон.

— Связалась я с тобой, — на той же ноте продолжала Маша. — Купилась — как же, мы крутые, мы спортивные, мы дерёмся, стреляем, вынюхиваем, выслеживаем. А что толку с тебя, когда новую одежду детям купить не на что. Чтоб вашу полицию распустили уже. Чтоб вас разогнали всех, из партии чтоб поисключали. Небось, работу тогда живо найдёшь. Денежную.

Семейный скандал назревал. Седьмой выключил телевизор, допил пиво, аккуратно поставил пустую бутылку на столик и встал. Маша притихла — сценарий предстоящего скандала был хорошо знаком.

— Ты, дура… — начал, наливаясь дурной кровью, товарищ Седьмой. В этот момент его проникновенную речь прервал звонок в дверь.

Хроноскаф выкатили из ангара и установили на стартовой площадке хронодрома, прямо перед внушительных размеров щитом с портретом Всеми Любимого. Техники суетились, заканчивая приготовления к старту, а Седьмой тем временем получал последнее напутствие от Первого. Второй и Третий с официальным выражением на лицах стояли поодаль.

— Предельная осторожность, — в который раз повторил директор Хронопола. — Уничтожить хронокат они не могли, там материалы такие, что местными средствами их не возьмёшь, куда бы эта пара ни прыгнула. А вот спрятать — запросто.

— Не проблема, — сказал Седьмой. — Определитель металлов есть, хронокат я найду, а значит, и место высадки. Вот насколько близко удастся попасть по времени — это вопрос. Погрешность-то значительная.

— Надо как можно ближе. Чем дольше они там погуляют, тем больше дел наворотить могут.

— День в день всё равно не попасть, товарищ Первый, — сказал Седьмой. — Если очень повезёт, высажусь в том же году, что и они. А так — года два разницы, самое худшее — три. За три года многого не наворотишь — им же адаптироваться надо, в доверие к людям войти, власть забрать прежде, чем начнут серьёзные дела делать.

— Эта пара прыткая. В общем, я рассчитываю на тебя, сынок. Мы все рассчитываем. Товарищ Всеми Любимый, — подобрался и повысил голос Первый, — в курсе дела. Не подведи уж. А вернёшься — всё для тебя сделаем. Я лично проконтролирую. Премия, именной подарок, привилегии — что хошь проси, не пожалеем. Вернёшься сюда же, хроноскаф запрограммирован на обратный автопилот. Мы встретим. Если, конечно, будет кому встречать.

«И если будет кого», — мысленно добавил, забираясь в аппарат, Седьмой…

В пространстве хроноскаф вёл себя прекрасно и мало чем отличался от малогабаритного самолёта. Седьмой добрался до Синайского полуострова за два локальных часа. Методика поиска во времени в Хронополе была отработана ещё в те времена, когда количество нарушителей не позволяло специальным агентам сидеть без дела. В математике процесс назывался методом половинного деления. Седьмой поднял аппарат на десять миль над уровнем моря, выставил автопилот, перевёл хрономер на пятьсот лет назад и включил форсаж. Ощущения перехода были малоприятны, но за долгую практику Седьмой привык. Пятьсот лет хроноскаф преодолел за десять локальных минут, и пилот направил аппарат к земле.

«Интересно, какие отчёты очевидцев останутся в местных летописях», — подумал Седьмой, снижаясь на высоту, достаточную для визуального сканирования местности. Он включил определитель редких металлов и поставил его на максимальный радиус действия. Через пять минут экран определителя выдал положительный ответ. Хронокат беглецов, вернее то, что от него осталось, находился в отсканированном секторе. Это означало, что братья Адамсы прыгнули в прошлое глубже, чем на пять столетий.

Седьмой поднял аппарат на прежнюю высоту и отсчитал ещё тысячу лет. Процесс повторился, и, снизив хроноскаф, Седьмой снова задействовал определитель. Результат, как и в первый раз, оказался положительным. Седьмой уважительно кивнул. Забраться в прошлое на такую глубину, пользуясь простым хронокатом, было чревато. Братья сознательно шли на риск и явно заслуживали уважения.

Третья итерация закончилась на отметке три тысячи лет и также дала положительный результат. Такого Седьмой не ожидал. Чем дальше в прошлое, тем больше погрешность при высадке, и три года, обещанные Первому, казались сейчас слишком оптимистическим прогнозом.

«Не к динозаврам же они подались», — подумал Седьмой, готовясь к очередной попытке. Хотя это было бы самым лучшим. Рептилии рассуждать не будут, а сделают за Седьмого его работу и с удовольствием переварят беглых хронолётчиков.

Следов хроноката не обнаружилось с пятой попытки. На этот момент погрешность была уже настолько велика, что Седьмой лишь приблизительно мог определить, на сколько веков он углубился. Поделив длительность последнего временного прыжка пополам, Седьмой двинулся в обратном направлении. Теперь метод половинного деления вступил в силу. Оставалось только каждый раз делить длительность прыжка на два и выбирать направление в зависимости от последнего показания определителя.

На девятой попытке Седьмой локализовал отрезок времени в сто лет длиной, что практически равнялось погрешности. Теперь для дальнейших поисков нужно было найти остатки хроноката. Подключив определитель к сканеру, Седьмой обнаружил их довольно быстро. Он приземлил хроноскаф в сотне метров от объекта и, соблюдая все меры предосторожности, вышел наружу. Солнце нещадно палило безлюдную холмистую местность, было нестерпимо душно, но на горизонте виднелось море, и Седьмой пожалел, что времени позагорать и искупаться у него нет.

Хронокат оказался упрятан в небольшом гроте на склоне холма. Вход был основательно завален камнями, и Седьмой потратил немало времени, расчищая проход. Наконец, путь оказался свободен и, захватив переносную аппаратуру, Седьмой направился в грот. Здесь по степени окисления металлов удалось установить давность пребывания хроноката внутри.

«Между десятью и двадцатью годами», — прикинул Седьмой, вернулся в свою машину и завалился спать. Он бодрствовал уже больше локальных суток, и выспаться перед дальнейшим было необходимо.

Пробудившись, Седьмой наскоро перекусил входящими в рацион концентратами и выставил хрономер на минимальную длину прыжка. С учётом погрешности это составило около пяти лет. «Если повезёт, окажусь достаточно близко», — прикинул Седьмой и выжал форсаж.

Жилище беглецов спецагент обнаружил на третьи локальные сутки с начала поиска. Жилищем оказался неумело сделанный из веток шалаш, и, судя по виду, построили его сравнительно недавно. Сделав над шалашом круг, Седьмой убедился в отсутствии жильцов и приземлился. Кроме него и братьев, людей во всей округе не оказалось, зато птиц и животных хватало. Убивать следовало исключительно беглых преступников, смерть любого другого живого организма в столь далёком прошлом могла привести к серьёзным искажениям реальности. Седьмой сжал зубы от злости, представив, сколько живности успели истребить беглецы за то время, что здесь провели.

«Ладно, будем надеяться на лучшее», — решил Седьмой, вышел из хроноскафа наружу и принялся подыскивать место для засады.

Объекты появились к концу дня. В бинокль был прекрасно виден идущий впереди Кейн. Равиль шагал сзади, и на шесте, который братья несли на плечах, висело головой вниз небольшое животное размером с козла или косулю. Седьмой не стал медлить. Подпустив братьев на расстояние выстрела, он двумя пулями, выпущенными из снайперской винтовки, свалил обоих.

Обратный путь Седьмой проделал без происшествий. Автопилот безошибочно привёл хроноскаф в исходную точку четырьмя локальными сутками позже вылета. Седьмой выбрался из машины и оглядел хронодром. Никто его не встречал, лишь Всеми Любимый глядел исподлобья с плаката на щите. Седьмому показалось, что хронодром изменился, только он не мог определить, чем. Пожав плечами, спецагент вызвал дежурное такси-флаер и полетел домой.

— Ну что, явился, козёл офоршмаченный, — завизжала жена, стоило Седьмому переступить порог. — Ты где, сучий потрох, болтался? Я тут, век воли не видать, его жду, все глаза проглядела, а он является как ни в чём не бывало. Где был, спрашиваю, гнида, на малине с кентами да марухами небось ошивался?

— Что с тобой, Маша? — опешил Седьмой. — На какой малине, с какими кентами? И что у тебя с волосами, никак покрасилась?

— Ты что гонишь, урод, — перешла с визга на крик жена. — Какая, к лебедям, Маша? Это потаскуха твоя Маша, с которой на малине отирался? Забыл, что жену Маруськой кличут, козёл безрогий? Я тут дура дурой сижу, а ему и дела нет. Сынок вторые сутки в камере парится, на кармане повязали, дочка, стерва, домой хахалей водит, а отец родной с шалавами зависает. Ты, Семерик, допрыгаешься у меня. Брошу тебя к нехорошей маме, на хрен ты мне такой сдался.

Седьмой ошалело смотрел на ставшую из брюнетки блондинкой жену и пытался понять, что происходит. Внезапно он сообразил, что изменилось на хронодроме. Всеми Любимый также глядел на мир со щита, вот только державную улыбку на его холёном лице сменил блатной прищур.

Закинув ноги на стол, Бугор оглядел обоих Хроников и открыл толковище. Левый, смотрящий за прошлым, и Правый, отвечающий за будущее, ходили в его пристяжи. Сам Бугор был в большом авторитете, недаром Пахан доверил ему вопросы безопасности всего кодлана.

Левый сноровисто разлил водку, Правый поднёс Бугру его стакан и протянул на блюдечке огурец — закусить. Коротко чокнувшись, троица разом опростала стаканы, и толковище началось.

— Я так меркую, братва, — сказал Бугор, отрыгнув, — этих отморозков надо гасить. Во-первых, объявить их как гадов, а во-вторых — мочкануть, и большой привет. Какие будут мнения, господа Хроники?

— За объявой дело не станет, — сказал Левый рассудительно, — пройдут за гадов. А вот насчёт мочилова есть проблема. Они козырный хронокат из конторы помыли, куда на нём когти рванули — ни одна гнида не знает.

— Корешей, подельников расспросить надо, — предложил Правый. — Не может быть, что никто ничего не знает. Верняк, хоть одна падла, но языком болтанула.

— Конь и Щавель не фраера, — возразил Левый. — Когда на такое дело идут, корешей и кентов не подписывают. Мазу держу, что втихаря ушли, без хипеша.

— Ладно, — подытожил Бугор, — хорош базарить, надо дело работать. Сам Пахан в эту заморочку врубился. Никто на стрелочку с Паханом не хочет?

Хроники ответили молчанием. Чем заканчиваются стрелки с Паханом, было хорошо известно. Правый разлил по второй.

— Надо брать гадов, — сказал Левый, выпив. — Пустим по следу кодлу, пацаны их из-под земли достанут. Попишут на месте обоих, и амбец.

— Знаешь что? — спросил Бугор проникновенно. — Ты вот как меркуешь, почему я тут сижу, а ты подо мной в пристяжи ходишь, а не наоборот?

— Известное дело, — нахмурился Левый, — ты в авторитете, потому и сидишь, где сидишь.

— В авторитете, — передразнил Бугор. — Авторитет не эполеты, его на плечи не наколешь. А сижу здесь я, а не ты, потому, что у меня котелок на плечах, а не тыква пустая. Кодлу он пошлёт, чурбак. А эта кодла там такого накидает, что сегодня мы козырные, а назавтра опарафиненными проснёмся. Чего, не помнишь, чем обернулось, когда братва на скок в прошлое рванула?

Левый помнил. Немало козырных тогда получили по ушам, а кто и по рогам схлопотал. Это из тех, кто не сгинул ни за хрен собачий.

— Мой косяк, — сказал, потупив глаза, Левый, — а раз так, подписываюсь на это дело сам. Один пойду.

— Один он пойдёт, — презрительно сплюнул Бугор. — Да тебя Конь за не фиг делать мочканёт, а со Щавелем вдвоём они тебя в секунду уроют. Ты в махаловке последний раз когда участвовал?

— Ладно, братва, — встрял Правый, — чего гнилой базар тереть? Семерика пошлём, ему это дело как раз по масти. Пацан духовой, тёртый, ему двоих отморозков мочкануть, как к бабе на свиданку съездить, падлой буду.

— Вот и я про то, — согласился Бугор. — Давай, наливай по последней, что ли, да шестёркам кликни. Пускай Семерика за рога берут, и в стойло. Сюда то есть.

На этот раз Семерик прыгнул в прошлое сразу на три тысячелетия, но приступать к отработанной процедуре не стал. Вместо этого он приземлил хроноскаф, убедился в отсутствии поблизости людей и надолго задумался. Выходили странные вещи. Очевидно, что изменение реальности подействовало на него напрямую. Маша, переименовавшая себя в Маруську, Первый, ставший Бугром, дети, превратившиеся из двоечников в отморозков. Один он не изменился нисколько, и по здравом размышлении Семерику удалось понять почему. Выходило, что изменение реальности не коснулось его лично потому, что в момент изменения он находился в прошлом. Он продолжал воспринимать себя спецагентом Хронопола Седьмым, а вот окружающие явно видели в нём жигана и мокродела Семерика. Тут было о чём подумать.

Раздумья успехом не увенчались. Не придя к определённому выводу, Семерик принялся сравнивать реальности. Материала для сравнения было немного — фактически о новой реальности он мог судить только по тому, что успел услышать на хронодроме от Бугра.

— Ты, братан, главное, не киксуй, — говорил Бугор, покровительственно похлопывая Семерика по плечу. — Эти падлы только по замазкам крутые, а так ты их легко уделаешь. Мочканёшь — и сразу назад, а я уже о тебе Пахану шепнул. Будешь жить, как у Бога за пазухой. Всё для тебя сделаем — тёлки, тачки, капуста… Главное — сработай как надо.

Семерик обещал и, усевшись в пилотское кресло стоящего под щитом с портретом Пахана хроноскафа, наконец, отчалил. То, что он справится с двумя отморозками, не вызывало у Семерика никаких сомнений. Сомнения появились по другому поводу. Двойное убийство братьев Адамсов привело к смене, прямо скажем, не лучшей реальности на, ещё прямее скажем, гораздо худшую. К чему же тогда приведёт устранение Щавеля и Коня?

Придя к выводу, что эта задача не для средних умов, Семерик успокоился и вновь поднял машину в воздух.

То, что пару номер два он найдёт в том же времени, что и предыдущую, Семерик предвидел с самого начала. История из новой реальности повторялась, как отражение аналогичной истории из старой, но только в кривых зеркалах.

Хронокат без труда удалось обнаружить в давешнем гроте, однако шалаша на прежнем месте не оказалось. Семерик облетал местность по спирали, с каждым витком увеличивая радиус. На восьмом витке, когда уже стемнело, приборы локализовали точку с горевшим на ней огнём малой интенсивности. Дав максимальное увеличение, Семерик убедился, что это костёр. Незаметно приблизиться к двум тёртым уркам на хроноскафе представлялось Семерику делом нереальным. Поэтому он приземлил машину с подветренной от костра стороны на значительном от него расстоянии и выбрался наружу. Обвешавшись под завязку оружием и соблюдая все меры предосторожности, Семерик двинулся в путь. В отличие от диссидентов Адамсов, битые уркаганы Щавель и Конь подойти на расстояние выстрела ему не дали. Видимо, волчья интуиция заставила их внезапно сняться с места и исчезнуть, так что в результате Семерик вышел лишь к едва дымящимся угольям костра.

На выслеживание и сидение в засадах Семерик потратил четыре дня. Наконец, на пятый день случай представился, и Семерик его не упустил. Конь подстрелил козу, и в погоне за раненым животным братаны утратили бдительность. Стоило им оказаться в зоне досягаемости снайперки, Семерик двумя меткими выстрелами снял обоих.

Хронодром был тот же самый, и щит был тот же самый, и так же грозно глядел с него на мир Пахан. Однако внешность Пахана изменилась. Трехдневную щетину сменила окладистая борода, а на ранее непокрытой голове красовалась необычного фасона шляпа. То, что ничего хорошего это изменение не предвещало, Семерик уже знал по опыту. Приготовившись к самому худшему, он направился домой.

— Мама, папа Сёма пришёл, — бросились к возникшему на пороге Семерику дети и повисли у него на шее. — Мама, иди скорей сюда, папа пришёл, он где-то потерял свою кипэлэ.

Из гостиной выплыла жена. Она была похожа и на Машу, и на Маруську, но в то же время не походила ни на одну из них. Семерик оторопело смотрел на заламывающую руки дородную даму в неимоверных цветов халате и жутком лохматом парике.

— Азохен вэй, — возопила дама. — Сэмелэ, где тебя носило и где, скажи мне ради Бога, твоя кипэлэ? Нет, вы посмотрите, шабез на носу, а этот поц стоит тут с непокрытой головой, как последний босяк, ни разу не ходивший в синагогу.

Прочитав положенную главу Торы и произнеся необходимые молитвы, Пейсах направился из комнаты для молений в зал для собраний. Зорух и Борух, единоверцы Пейсаха и помощники в трудном деле охраны порядка, степенно проследовали за ним.

Шабез закончился, и в центре зала для собраний стоял покрытый белой скатертью стол. Бутылочка кагора на нём скромно пряталась в тени, отбрасываемой громоздким блюдом с мацой. Рядом с мацой распространяла ароматные запахи гефилтэ фиш, за ней испускал пряный парок цимес, а вокруг основных блюд были искусно расставлены вазочки с фруктами и кувшинчики со специями.

— Слушай меня, — сказал Пейсах, усаживаясь за стол и жестом приглашая коллег присоединиться. — Чтоб я так жил, если с этими двумя шлеймазлами мы все не будем очень скоро кушать червивый компот. Вы накладывайте, уважаемые, не стесняйтесь, здесь все свои. Накладывайте, закусывайте.

— Я всегда говорил, что это добром не кончится, — подтвердил курирующий вопросы, связанные с прошлым, Борух и разлил по рюмкам вино. — Где это видано, чтобы детям давали столько воли, как это сделала, дай ей Бог здоровья, Хева Моисеевна? Когда её отродья последний раз были в синагоге? Когда, я вас спрашиваю?

— Если хотите послушать меня, — встрял Зорух, — то надо что-то решать. Это я вам говорю, а я никогда просто так не скажу. Надо кого-нибудь за этими поцами посылать. И чем скорее, тем лучше, пока мы все здесь не обмишурились. Как уважаемый Пейсах скажет, так и будет, конечно, но помяните моё слово, посылать надо.

— И кого посылать будем? — спросил, сноровисто расправляясь с порцией цимеса, Пейсах. — Есть кандидатуры? Тут всякий босяк с улицы не годится.

— Да кого же посылать, как не этого поцика Сёмку, мужа той Мириам, что живёт слева от синагоги, — предложил Борух. — Мы все этого Сёмку знаем. Я его очень хорошо знаю. А моя мама, дай ей Бог здоровья, всегда говорила, что нет такого второго драчуна, как этот Сэмелэ, чтоб он долго жил.

— А ты что за Сёмку скажешь? — обратился Пейсах к Зоруху. — Тут с кондачка решать нельзя, тут сам Раббай интерес проявил, дай ему Бог здоровья.

— А то и скажу, что прав уважаемый Борух. Кроме этого драчуна Сёмки, чтоб у него ничего не болело, считай, и нет никого.

Умудрённый жизненным опытом Сёмка прыгнул в прошлое точно на расчётное расстояние. Он предусмотрительно выставил длительность прыжка, ещё когда в ипостаси Семерика гонял по холмам несчастных братанов. Приземлив хроноскаф у знакомого грота, Сёмка выбрался наружу и, нимало не озаботясь окружающим, завалился в тени оливкового дерева спать. План действий он выработал ещё на хронодроме под заунывные речи Пейсаха.

— Ты уж постарайся, деточка, — елейно увещевал Пейсах, — а мы тут за тебя молиться будем. А как вернёшься, всё для тебя сделаем. Включая почётное место в синагоге рядом с самыми уважаемыми ребе, дай им Бог здоровья и долгих лет жизни.

Проснувшись, Сёмка ещё немного понежился в последних ласковых лучах заходящего солнца, зевнул, сладко потянулся и не спеша отправился в путь. Оружия он не взял и, когда окончательно стемнело, развёл славный костерок и удобно устроился поодаль, лениво покуривая и наслаждаясь бездельем. Он собирался провести неплохую недельку на природе, и, хотя точно не знал, чем именно будет заниматься, зато одну вещь знал наверняка. Никого и ни под каким предлогом он не собирался здесь убивать.

Обратный путь Сёмка проделал не спеша, делая частые остановки и любуясь с большой высоты живописными ландшафтами. Когда он, наконец, прибыл в исходную точку, то обнаружил, что хронодрома нет. Хроноскаф приземлился на крышу высотного здания в центре большого мегаполиса, в котором Сёмка с трудом узнал свой необыкновенно разросшийся родной город.

Оставив аппарат на месте посадки, Сёмка нашёл дверь выходящего на крышу лифта, спустился на нём вниз и не спеша отправился домой.

Едва Сёмка появился на пороге, как к нему с распростёртыми объятиями бросилась жена и, расцеловав в обе щёки, потащила за стол, на ходу рассказывая последние новости.

Сидя с набитым ртом, изголодавшийся за время хронопутешествий Сёмка узнал, что жену зовут Мэри, что дети скоро вернутся из колледжа, и что, пока его не было, заходил шеф.

Процесс усвоения информации прервался звонком в дверь. Мэри побежала открывать и вернулась разочарованная.

— Ну не дадут спокойно дома побыть, — щебетала она, пока Сёмка надевал официальный костюм и прилаживал подмышечную кобуру. — Мало ли, что ты специальный агент, начальство должно помнить, что ты ещё муж и отец. А раз так, то должен иногда находиться дома с семьёй, а не всю жизнь пропадать на заданиях.

— Отлично сработано, 007, — пожимая Сёмке руку, сказал шеф, начальник подразделения ‘S’ секретной службы Её Величества. Заместители шефа с официальным выражением на лицах стояли поодаль. — Идеальная операция, я буду ходатайствовать о присвоении вам очередного звания, повышении оклада и увеличении отпуска. Пока здесь все свои, скажите нам, как вам это удалось.

— Ничего сложного, — откашлялся Сёмка, — прыгнул на три с лишним тысячи лет в прошлое, потом…

— Что с вами, агент, — прервал его шеф. — Вы в своём уме? Какое прошлое? А, понял, — сказал он после секундной паузы и рассмеялся. — Хорошая шутка, мой мальчик.

Шеф похлопал Сёмку по плечу, широко улыбнулся и сказал:

— Господа, мы действительно вели себя немного бестактно. Боевой агент только что вернулся домой, а мы со своей нудной службой отрываем его от семьи. Надо думать, на его месте любой из нас заговорил бы о прыжках в прошлое, марсианах и прочей дребедени. Идите, 007. Я крайне доволен вашей работой.

Покинув здание конторы, спецагент 007 зашёл в ближайший супермаркет и приобрёл там бейсбольную биту. Через полчаса, доламывая на крыше высотного здания остатки хроноскафа, агент с удовольствием вспоминал, как встретил на земле Нод старшего сына Хевы Моисеевны.

Заросший щетиной и закутанный в козьи шкуры беглец вышел ему навстречу из добротно сделанной хижины, во дворе которой паслись козы и бегали чумазые дети.

— Сэмелэ, — раскрывая объятия, возопил беглец. — Зай гезунд, Сэмелэ, как дела, как здоровье, дети как?

— Каин! — радостно заорал в ответ спецагент. — Каин, а где же Авель, брат твой?

КУСЧУЙ НЕПОМА

Разбежаться и прыгнуть

Рассказ

Хорек пошутил, назвав их засаженными, потому что сидят они в самой что ни на есть настоящей засаде. Правда, понять только не могут, кого или что стерегут. Как ни глупо это может показаться. Но вдруг исчезла одна величина, значимая величина. И чтобы узнать, что с ней произошло, они будут рыть землю. Точнее, ими будут рыть землю.

Третий час трое торчали в одной из комнат коммуналки, расположенной на последнем этаже дома по Пятой линии Васильевского острова.

Старший из них (и по взрасту, и по положению) — Геннадий — устало оглядел своих напарников. Те молча сидели вдоль стены, глядя на стоящий перед ними шкаф. Геннадий посмотрел на Женеву.

«Черт поймет эту девку, — подумал он. — Наговорила ерунды какой-то. Не в себе, точно. К доктору бы ее, или по мордам. Что вернее. Пацан-то, может, и деру дал. Поди, как в анекдоте: руку себе отгрыз, чтобы удрать. В чем мать родила. Да хрен с ним, с пацаном. Даже если не найдется. А вот если папаша его не найдется или найдется слишком поздно — всем мало не покажется…»

Геннадий отвел взгляд от Женевы.

— Хорек, дай фотку, — обратился он к одному из своих.

Взглянул. Ну ведь похож! Михалыч же!

— Да фиг его знает, — откликнулся Хорек. Второй только пожал плечами.

Он это, стопудово он. Столько лет Геннадий у Михалыча если не правая, так уж точно левая рука. Притом что многие уже поговаривают, что шеф медленно, но верно становится левшой.

Однако куда мог подеваться посреди бела дня управляющий филиалом «Транспромбанка»? Практически прямо на его, Геннадия, глазах. И так, что теперь днем с огнем человека найти не могут. Вторые сутки. Тут в пору и этой девице поверить, хотя бред какой-то. Фантастический, идиотский…

— Вы не боитесь? — спросила Татьяна новую соседку по коммуналке, пока та возилась с замком. — Прошлый жилец пропал. Бесследно. Был парень, и нет.

— Чего девку пугаешь, Танька? — откликнулся сосед, протискиваясь с костюмом на плечиках мимо девицы, с удовольствием и даже нагло шаря по ее фигуре взглядом. Татьяна заметила этот не совсем невинный интерес, отреагировала:

— Ты сковородку вымыл?

Женева наконец справилась с замком. Закрыла за собой дверь. Пробралась через немногочисленные сумки и коробки, остановилась посреди комнаты.

Переезжать третий раз за год — это, конечно, слишком. Но один неоправданно поднимает плату, другой решает продать комнату…

Женева привыкла к переездам, и неприятное чувство страха и неуютности, чувство обреченности жить вот здесь, то есть «не дома», давно уже перестало беспокоить ее. Чтобы преодолеть его, она сразу же бросалась наводить порядок, распаковывать коробки, распихивать вещи по углам — чтобы свои книжки на полке, а на столе — свои чашка и заварочный чайник, чтобы любимая ложка и набор ножей, чтобы плечики с юбкой и блузками, чтобы тапочки у порога, чтобы… Порой структурирование пространства переходило в ночь, и соседи на утро смотрели на нее смурно: кто она такая, они здесь всю жизнь, а из-за нее уже не протолкнуться в коридоре, не попасть в ванную…

Однако в этот раз Женева нерешительно стояла посреди комнаты. Что-то удерживало ее от обживания новой территории. Окурок между рамами, клочья пыли в углах, продавленный диван, обшарпанный стул (и почему хозяин не сказал про пропавшего — почему-почему, что за ерунда), не в них причина ее нерешительности. И не в холоде: через окна сифонит, а на улице по ночам уже минус. Она огляделась еще раз, остановила взгляд на своем отражении в большом запыленном зеркале шкафа, старого, несовременного. Взяла стул, смахнула с сиденья пыль, поставила спинкой к зеркалу и уселась лицом к отражению, вызывающе раздвинув ноги. Отражение проделало то же самое, дробясь на зерно слоем пыли и мелкой сетью трещинок в отражающем слое. Женева сменила позу: села в профиль, откинулась на спинку, зажала между пальцами незажженную сигарету. Потом повернулась спиной, резко вздернула голову, от чего волосы наползли на лицо. «Боже мой, ретро какое», — подумала Женева, приглядываясь к своему отражению и дорисовывая воображением узорчатую рамку.

Вдруг зазвонил мобильник. Она выдернула из сумочки трубку, ответила.

— Привет! — Это был Сергей. — Помощь нужна? Я здесь недалеко. Могу подойти.

— Не стоит. Сама справлюсь. Не в первый раз.

Бросив трубку обратно в сумочку, Женева подошла к шкафу. Поводила по пыльному стеклу пальцем, оставляя образец странной каллиграфии. Палец соскользнул на створку, натолкнулся на ручку. Другие пальцы присоединились к указательному, лаская кругляшку. Шкаф — Женева поняла это сейчас, — именно он каким-то необъяснимым образом вернул к жизни позабытое чувство. Осмотрев его снаружи, она заметила, что тот неплотно приставлен к стене: в зазор можно было легко просунуть руку.

Вынув из сумки трубку, она позвонила Сергею.

— Слушай, если не сложно, зайди. Шкаф надо подвинуть.

— Буду через десять минут.

Через десять минут он был. С сумкой через плечо, с пакетом в руке, в котором — якобы случайно — бутылка вина и пирожные. У него все было «якобы случайно», почему-то он считал, что все события в жизни случайны не менее чем сама жизнь. И потому сидел на скамейке в соседнем от ее конторы дворе, то и дело поглядывая за угол, чтобы «случайно» встретиться с ней на улице. Мило, конечно.

Придвинув шкаф, Сергей сказал:

— Хочешь, останусь?

«У него запросто может оказаться “случайно” и комплект постельного белья», — подумала Женева и с улыбкой посмотрела на сумку Сергея, в которой мог находиться равно как ноутбук, так и пара новеньких простыней с наволочкой.

В шкафу — обычное дело, следы присутствия прежнего хозяина. Грязный носок, стопка журналов «Men’s Health», вязаная шапочка. Сергей нашел на верхней полке фотографию.

— Качок какой-то, — сказал он, передавая ее Женеве.

Прямо в объектив камеры смотрел коротко стриженный парень: голый торс, облегающие трусы; уперев локоть в колено, он гантелью бычил бицепс. Черно-белая фотография, изображение не очень четкое, фактурное — будто снимок до печати обработали на компьютере. Или же это просто переснято с какой-то старинной фотографии.

— Не стоит, — ответила Женева, — иди домой. Потом как-нибудь. Мне тут разбираться полночи…

Ночью ей приснился Сергей: он сидел на стуле и гантелью качал бицепс. На следующий день она даже хотела позвонить ему и рассказать о сне, но забыла.

Ссылка на еженедельное приложение к «Новому времени», вышедшее сто лет назад осенью 1905 года, заставила тащиться в Публичку, копаться в каталогах. Не проверить материал про коку, которую жевали французские солдаты, переходя через пустыню, Женева не могла. Дотошная, за что ее и любил начальник.

С площади Островского пришлось ехать в новое здание на Московском проспекте, в зал микрофильмов. Старые газеты, конечно, никто не станет выдавать на руки, если они уже переведены на пленку.

Женева получила несколько маленьких коробочек, в которых уложился полугодовой тираж «Нового времени». Освоилась быстро, глядя на экран читального аппарата. Мелькали статьи, фотографии, рекламные объявления — все не то, не то…

Звонок мобильного заставил ее вздрогнуть. Она перескочила на новую фотостраничку, выдернула телефон из сумочки и быстро вышла из зала: какого черта в это время нужно от нее Сергею?

Снова усевшись перед аппаратом, Женева тупо переваривала услышанное — что за день рождения, почему сегодня? Забыла, значит. Наконец снова сосредоточилась на экране: что она ищет? Коку и французских солдат.

Фотографию, на которой остановилась пленка, Женева уже где-то видела. Причем совсем недавно.

Что-то от «Хуго Босс» — дежурно, бессмысленно, но не обидно — Сергей принял, потащил ее по чьему-то совету «класснокруто» туда, где живая музыка. Но, проходя мимо афиши, Женева не удержалась, ткнула пальцем: сегодня последний день, идем, а потом обязательно туда, где живая музыка.

Выставка старой фотографии — начальник упоминал о ней, но она забыла, а то непременно бы оказалась здесь раньше, — перекроила планы. Они переходили из зала в зал, Сергей скучал, но терпел, пока Женева удовлетворит свое любопытство. А та, словно забыв про существование именинника, застывала то у одной стены, то у другой, переходила от одного автора к другому — Булла, Пазетти, Боровиковский — сколько же их работало на одном только Невском проспекте. Лица иной эпохи, ушедшей, позы, положение тела, выражение лица — все иное, немыслимое сегодня — полуправда, полуестественность. В последнем зале она заметила Сергея, обиженного, безразличного, прижалась к нему, уткнувшись головой в плечо, сжимая в руке буклет с фотографией обнаженного юноши на титуле. Ведь она недолго, правда? Совсем чуть-чуть, а теперь бегом туда, где музыка. Но музыка была уже другая: два парня, сидя на высоких стульях, в джинсе и ковбойских шляпах — один с акустической гитарой, другой с электрическим басом — играли медленные и скучные песни.

— Ты так смотрела на эти фотографии, что я подумал, не родственников ли увидела.

— Как знать. Родственников… Или себя.

— Не понял.

— Порой мне кажется, что я живу не в свое время. У тебя не бывает такого чувства?

— Нет. А с чего?

Они выпили всего по бокалу вина и ушли — от живой музыки потянуло death don’t have no mercy in this land, а это было невыносимо. Ушли, но рефрен хвостом увязался за Женевой. Он вернулся к ней и на следующее утро, когда она открыла глаза и увидела возле зеркала Сергея с полотенцем на бедрах.

У Сергея был пунктик. Еще один, помимо его «якобы случайности». Он чертовски много времени для мужика уделял своей внешности. Стоя перед зеркалом, он бесконечно рыскал по лицу, внимательным взглядом выискивая всякие прыщички и рытвинки.

— Черт, — тихо сказал он, — ничего толком не разглядишь.

И почти вплотную приблизил лицо к зеркальной поверхности.

Несмотря на «пунктики», Женеве с Сергеем было легко и удобно.

— Мне интересно с тобой, — сказала она как-то в начале их отношений, соврала ли, нет ли…

— И насколько?

— На сколько-то.

— И как часто мы с тобой будем теперь видеться?

— Не знаю… Ну, не каждый же день.

— Не каждый — хорошо. Но все-таки как часто?

— Хм. Ты непременно хочешь знать?

— А то! Частота встреч — численное выражение твоего ко мне интереса.

Этим он ее сразил.

Любила ли она его? Может быть… Разве отдаешь себе в полной мере отчет, когда легко и удобно?

— Помнишь фотку, которую нашли в шкафу?

— И что? — Сергей выставил на стол из пакета бутылку вина.

— Похоже, выбросила, когда прибиралась. Жаль.

— Чем тебе так приглянулся тот качок?

Ничем он ей не приглянулся, но очень похожую фотографию она видела сегодня в «Новом времени» — и вправду, одно лицо, такой же коротко стриженный и так же на стуле, в облегающих трусах, с непроницаемым лицом смотрящий в зеркало. Но почему в зеркало? Женева поглядела на шкаф. Как будто оттуда его сфотографировали, прямо сквозь потрескавшуюся амальгаму. Жаль, что выбросила.

Женева пошевелилась, отгоняя воспоминания. Диван скрипнул, Сергей обернулся, полотенце соскользнуло с бедер, он как-то неловко вздернул руку и вдруг застыл, словно стоп-кадр, выхваченный из пространства яркой вспышкой, а затем медленно растворился в бьющем сквозь штору солнечном луче, уничтожая вместе с собой и ущербное отражение.

Женева вяло улыбнулась и снова закрыла глаза — сон, сон, сон, death don’t have no mercy in this land.

— Где буклет с выставки?

— Не знаю. Забыли в кафе, кажется. А что, он тебе чем-то дорог?

— Да.

Это была та же картинка с титула буклета: в такой же позе застыл Сергей, прежде чем… Прежде чем что? Замереть. Растаять. Бред, бред, она еще не проснулась. Просыпаться нужно так, чтобы потом не было мучительно больно…

Женева резко отбросила одеяло, спустила ноги на холодный пол. Сергей! — про себя, но получилось вслух, криком. Шум в коридоре. Соседи опять переругивались под ее дверью.

В комнате Сергея не было. Одежда его — была. Сумка — была. Недопитая бутылка, невымытые бокалы — были. А самого его не было. Не мог же он голым уйти!

Объяснить, куда исчез Сергей, Женева не могла. Она лишь беспомощно улыбалась, не глядя ни на того, кто ходил сейчас по ее комнате, ни на того, кто стоял у двери, прислонившись к косяку.

Все осталось, даже трусы-носки, а самого нет. Фантастика. Тот, кто ходил — высокий мужчина, — подкручивая пальцем пышный ус, так и сказал: фантастика, зачем-то потом ткнув тем же пальцем в потолок. Он расстегнул кожаное пальто. Отодвинул на затылок шляпу с полями. Присел на корточки напротив сидящей на диване Женевы:

— Куда он мог деться?

— Я не знаю.

— Так, девочка, — он встал, подошел к шкафу, остановился у завешенного простыней зеркала, — ты, кажется, не понимаешь… Я его отец! — вдруг закричал он. — И я должен знать, где он!

Отца Сергея Женева раньше никогда не видела. Знала, что он есть, что занимает какой-то важный пост — Сергей не любил об этом говорить. Знала, что сын с отцом не очень ладили. Знала, что ее появление в жизни Сергея отнюдь не улучшило взаимоотношений в семье.

Отец Сергея снова зашагал по комнате, резко отодвинул ногой стоящий на пути стул. Сдернул простыню с зеркала. Бросил ее на пол. Женева подняла голову. Увидела, как он на мгновение задержался у своего отражения, подкрутил другой ус. Порода, вяло отметила Женева.

Она не знала, что ей делать. Рассказать то, что видела, то, что ей привиделось? На любого здравомыслящего человека ее рассказ произвел бы вполне определенное впечатление. Хотя молчать тоже было глупо.

— Где он?! — резко спросил отец Сергея, повернувшись к ней.

Тот, что стоял у двери, зевнул.

Женева встала, протянула фотографию. Ее она нашла в шкафу, потом до боли в глазах вглядывалась в обращенное к ней лицо… Отец Сергея взял карточку. Тот, у двери, подался было вперед, чтобы разглядеть, что там такое. Но его осадили:

— Геннадий, ты у соседей интересовался? — спросил отец Сергея, едва взглянув на снимок.

— Ничего не знают, даже не видели.

— А соседнюю квартиру опросил, а этажом ниже? Будь ласков, сходи. Не мог же он голым на улицу пойти.

Геннадий вышел.

Отец Сергея дождался, пока закроется дверь. И снова посмотрел на фото. Женева села на диван, ждала.

Наконец тот спрятал карточку во внутренний карман пальто. Подсел к ней.

— Порнография какая-то. Странное фото… Будто старое… Послушай, девочка… — он вдруг немного замялся. — Ты давно его знаешь?..

— Полгода.

— Ну да, полгода. Он что… с мужиками спал?

— С чего вы взяли? — Женева не сразу поняла той логической цепочки, которая вела к такому заключению. — Нет, я уверена, что нет.

— Успокоила. Теперь скажи: где он?

Отец Сергея встал, подошел к шкафу.

— Вы меня в чем-то подозреваете? — выдавила Женева.

Он посмотрелся в зеркало, снял шляпу, пригладил рукой волосы и затем снова стал подкручивать усы.

— Показывайте, что там у вас, — Александр Петрович, начальник Женевы, протер салфеткой руки.

Женева положила перед ним фотографию высокого мужчины, одетого в пальто, держащего в одной руке шляпу, другой же накручивающего себе ус.

— Любопытно. Без паспарту. Не скажу, в чьей мастерской сделано. Думаю, начало прошлого века.

— А как вы определяете?

— Ну, не буду вдаваться в тонкости. Замечу только, как люди относятся к направленному на них фотообъективу. Мы с вами, современные люди, знаем, что это такое, и реакция на него у нас уже заготовленная, разная, но заготовленная. Мы знаем, что ждать от него, знаем, какие последствия наступят после того, как нажмут на кнопку. А в то время фотография хоть и была распространена, но многие в глаза не видели фотообъектива. Вот смотрите, — он достал альбом, раскрыл его, продолжил: — «Рекруты» Карла Буллы. Посмотрите на их лица.

— Заторможенные какие-то.

— Вот именно. Аппарат им в диковинку. Куда смотреть, чего ждать? Они не знают. Оттого такие странные лица. Им сказали не двигаться, они и не двигаются, но в глазах… Сейчас процесс фотографирования мгновенный. Но и в этой мгновенности мы успеваем подумать, как мы выглядим, настроить наше лицо, примерить наш взгляд. Вот еще — фигуристы на Мойке. Эти люди знакомы с фотографией, но смотрите, как позы, должные быть свободными, оказываются напряженными. Видите? А теперь вернемся к вашему снимку. Взгляните на лицо.

— Значит, первые года двадцатого, — проговорила Женева, тупо глядя на изображение.

— Определенно. Где вы это взяли?

Женева бегло осмотрела комнату, прибрала простыню. Вошел Геннадий, спросил про Михалыча.

— Ушел, — соврала Женева.

— Как это ушел? — не понял он.

Женева отвела взгляд, пожала плечами. Ну не могла же она сказать, что он растворился в воздухе, замер картинкой и растворился. Утверждать это — убедить всех, что она сумасшедшая. А происшедшее и так было как сумасшествие. Единственное, что мешало утвердиться в диагнозе, — лишь попытка поставить такой диагноз себе.

Геннадий достал мобильник.

— Странно, вне зоны… — недоуменно сказал он.

Она подождала, пока он уйдет. С опаской глянула в зеркало. Потом — раскрытый шкаф, чтобы достать куртку, чтобы вытащить платок, чтобы заметить внизу новый снимок — такой же потертый временем, как и предыдущие.

Женева поехала к своему шефу по научной работе, коллекционеру старых фотографий. Позвонила по дороге, ноги сами несли ее в метро. По Пятой линии от Невы, мимо Академии художеств. Подальше от своей комнаты, своего сумасшествия.

— Что-то вы неважно выглядите. Не больны ли?

— Нет-нет, — ответила Женева. — Я пойду, — и уже взявшись за ручку двери, вдруг: — Можно я у вас останусь?

Ее устроили на диване в гостиной. Не темной улицы она испугалась, а собственного дома. В котором жила. Темного шкафа, превращающего людей в фотографии.

Наутро ее накормили завтраком, напоили кофе.

— Вы все-таки выглядите больной, — сказал Александр Петрович. — Не ходите на работу сегодня, все равно пятница.

Женева медленно брела по улице, совсем другими глазами глядя на спешащих к метро людей. Она вымучила улыбку, словно натянула ее на свое лицо, при вдруг пришедшей мысли: сколько же своих современников она видит на старых фотографиях.

Александр Петрович положил перед ней снимок дома на Пятой линии со здоровенной рекламной вывеской фотосалона на фасаде. Прямо под окнами ее комнаты. Фотография словно загипнотизировала Женеву — законсервированное время как будто развернулось в ней, оживив какие-то неясные события, произошедшие в далеком 1905 году, в котором магниевая вспышка ослепляла клиентов фотосалона и по неведомой причине, по какому-то непонятному механизму в другом веке человек, оказавшийся в том же месте, превращался в фотокарточку, в кусок картона, которому сто лет… Идиотский фантастический бред.

— Порой хочется разбежаться и прыгнуть в другую жизнь, — сказала она как-то Сергею.

— Да мне и в этой комфортно, — ответил он ей.

Женева вспомнила сейчас тот разговор, подумала, что вот ему и разбегаться не пришлось — хлоп, вспышка, и уже в другой жизни. А ей…

Она спешила к себе: может, не все еще потеряно, и там, в этом же городе, но в столетней временной яме Сергей жив, и можно будет разбежаться и выпрыгнуть из неладного мира…

Ее окликнули у самого подъезда. К ней подошел Геннадий.

Женеву возили в машине по кругу — Пятая линия, Большой, Вторая с Третьей, Средний проспект и снова Четвертая-Пятая линии.

— И что, по-твоему, его надо искать в прошлом веке? — спросил Геннадий, выслушав рассказ Женевы. Спросил и скорчил какую-то брезгливую гримасу.

Она все рассказала, не веря в то, что ей поверят. Что она теряла? Ничего.

— Не знаю, — ответила Женева. Кто бы дал гарантию, что это «там» все-таки существует.

— В любом случае он мертв, — вдруг сказал Хорек.

— С чего ты взял?

— Если он в прошлом веке, то явно не дожил до наших времен. Сто лет прожил, что ли, еще?

— Ты в институте учился?

— Учился.

— Оно и видно.

— А что?

— Думаешь, умную вещь сказал?

Машина остановилась возле дома Женевы.

Тихо в квартире. Неестественно тихо. Даже соседи, обычно не стеснявшиеся в выражении своих неудавшихся чувств, молчали.

«Они — идиоты, — вдруг подумала Женева и посмотрела на Геннадия и наткнулась на его взгляд. — Вот так вот сидеть, пускай и с пистолетами за пазухой. Щелк — и от них останутся только кусочки картона в этом чертовом шкафу».

Геннадий отвернулся, попросил фото.

— Ну ведь похож! Михалыч же!

— Да фиг его знает.

В дверь постучали — осторожно. Геннадий встал, открыл.

— Ее к телефону, — послышался голос соседки.

Геннадий буркнул Женеве:

— Иди.

Женева вышла в коридор. Геннадий оставил дверь открытой, в навешенном на нее зеркале отражался коридор — не вставая со своего стула, он видел, как Женева подошла к телефону, как взяла трубку.

— Я пытался позвонить вам на мобильный, но он отключен, — Женева узнала голос шефа. Батарея на мобильном разрядилась. Потому и отключен. — Я не вовремя? — осведомился Александр Петрович.

— Нет, все в порядке.

— Простите, не утерпел. До понедельника еще далековато. Вот что мне удалось узнать. Думаю, вам будет интересно.

Женева оглянулась на свою дверь, увидела в зеркале следящего за ней Геннадия и отвернулась, закрыв собой телефон.

— В вашем доме, — тем временем продолжал Александр Петрович, — действительно находился фотосалон некоего Михневского. Однако он просуществовал недолго. Он открылся в сентябре 1905 года. Как ширма для боевой группы социалистов-революционеров. Фотосалон действовал, однако в соседней комнате не только проявляли фотопластинки, но еще изготовляли динамит. Официальное прикрытие для русских террористов. Если помните историю, то дело Плеве и прочее.

Женева помнила, правда, весьма поверхностно.

— Они ничего не успели сделать. Салон существовал меньше двух месяцев — динамит взорвался. Случайный взрыв разрушил квартиру, убив химика и трех пришедших фотографироваться мужчин. За минуту до взрыва они оставили свое изображение на фотопластине. В полиции удалось получить снимок. Об этом писали все столичные…

Медленно, словно в рапидной съемке, Женева оборачивается в сторону своей комнаты, отблеск в зеркале на мгновение ослепляет ее, телефонная трубка вываливается из рук и, гулко стукнувшись о стену, безжизненно повисает на проводе, выдавливая из себя озабоченное:

— Что с вами? — искаженным голосом Александра Петровича. — Евгения?! Женя!

Босые ноги соседа, оставляющие мокрые следы на линолеуме, развод на стене от старой протечки, смешок, чей-то окрик, Татьяны, про сковородку, оглушительно, до боли в ушах, скрипящая дверь, ключ, изнутри торчащий в замочной скважине, медленно оплывающий, словно свечка, потертый косяк, еще шаг, чтобы сделать последнее усилие и заглянуть внутрь комнаты, в которой… И уже не прыгнуть…

— Если вам любопытно, то я могу показать это фото.

— Спасибо, оно у меня есть…

ВЛАДИСЛАВ ВЫСТАВНОЙ

Не надо волноваться!

Рассказ

Ситуация казалось патовой: Кланч сел на холодный металлический пол и глубоко задумался.

Впрочем, «глубоко» здесь лишнее — Кланч еще ни разу не был замечен в поверхностности в рассуждениях.

Он был типичным представителем своей расы.

— Так ты говоришь — грозит нам скорая гибель? — произнес Кланч. — Хм… Послушай, друг мой, старую притчу…

Ник застонал и, схватившись за голову, принялся метаться меж стен туннеля, пока Кланч рассказывал свою историю.

Ник не мог предположить, что когда-либо попадет в такую страшную и в то же время нелепую ситуацию. Встроенные повсюду динамики продолжали имитировать вой сирены, аварийное освещение своим мерцанием напоминало о том, что через несколько минут реактор пойдет вразнос. До последнего спасательного бота было рукой подать — несколько поворотов, пара шлюзов и подъемов по пандусам. Если бежать, то минуты три.

Одна беда — это неземной бот. Он адаптирован исключительно под Кланча и без него даже внутрь не пустит. Такая вот нелепая конструкция, как и вся его, Кланча, раса! Никогда бы Ник не подумал лететь на этой развалюхе, но все земные боты — по ту сторону, отгороженные броневыми плитами и смертельной радиоактивной зоной.

Послал же бог товарища! Ник раньше почти не общался с Кланчем, предоставляя это сомнительное удовольствие Николаю. Но теперь, когда Николай сгинул в активной зоне станции, ничего другого не оставалось.

А Кланч сидит и нравоучительным голосом рассказывает очередную байку.

— Дружище, да потом расскажешь! — не выдержал Ник. — Только доберемся до бота!

И тут же пожалел о сказанном. Потому что Кланч, собрав на мохнатом лбу задумчивые складки, воздел вверх трехпалую лапу и заговорил:

— А знаешь ли ты, что значит откладывать «на потом»? По этому поводу есть несколько удивительных притч. Послушай первую…

— О, господи! — стукнул себя по голове Ник и сел на пол. Нужно было переждать.

Раса Кланча — анчи — стала в свое время настоящим Клондайком для филологов и ксенопсихологов. Многим это казалось забавным — анчи общались исключительно притчами. Вначале казалось, что язык анчей расшифрован и понят. Действительно, сами анчи легко осваивали земные языки и с удовольствием общались с землянами. Однако вскоре ученые с удивлением обнаружили многослойность языка анчей: одно слово не значило для них практически ничего, если не соответствовало какой-либо традиционной легенде. Это напоминало общение иероглифами. На обмен банальными репликами у анчей уходили земные часы. Чтобы просто поздороваться, парочка анчей усаживалась поудобнее и начинала долгий, сводящий людей с ума диалог.

Основополагающим стержнем цивилизации анчей был покой. Покой и размеренность. Можно было ворваться в дом любого из анчей, начать все громить и выносить, а в это время хозяин дома, присев на циновку и глубоко задумавшись, будет читать грабителям длинную и небезынтересную для любого философа лекцию. Ученые просто поражались, как такая цивилизация смогла выжить и даже достичь звезд. Действительно, технический прогресс этого народа был фантастически растянут. Однако, при всем при том, никто не мог состязаться с техникой анчей по надежности.

— …И тогда влюбленные поняли — живут они здесь, в Нижнем мире, а в мире Светлом не будет ни любви, ни потомства, ни радости. И нарушили они запрет своих родов и создали собственный род. И потом еще долго смеялись над собой, вспоминая свою нерешительность… Вот… Это была первая притча. Послушай теперь вторую…

Ник исподлобья взглянул на Кланча и осторожно предложил:

— А давай ты расскажешь свою историю на ходу!

Кланч с изумлением взглянул на Ника.

— Как можно разговаривать на ходу?

Ник мысленно сплюнул. Действительно. Никто еще не видел анчей разговаривающими на ходу. На любой заданный им вопрос они неизменно вежливо и пространно отвечали, предварительно удобно усевшись на циновку, с которой никогда не расставались.

Пол под ногами задрожал. Из глубины туннеля донесся низкий утробный гул. Пискнул дозиметр, торчащий из кармашка на рукаве комбинезона Ника.

— Е-мое, — пробормотал Ник, глядя на индикатор дозиметра, — Кланч, родной, давай ты продолжишь во-он на той площадке…

Это была площадка подъемника. Если тот сработает, может, удастся выиграть время.

— Хм… — задумался Кланч и медленно поднялся.

Ник дрожал от нетерпения, пока Кланч степенно сворачивал в рулон свою циновку, затем укладывал ее в кожаный футляр, исполненный в виде скрученной газеты «Times». (Анчи обожали земные газеты, стараясь найти в них какой-то тайный смысл. Короткие заметки представлялись им притчами с непостижимой глубиной содержания.)

— Вперед, побежали! — крикнул Ник и рванул вперед.

Кланч почесал в затылке и тронулся в путь.

Таким темпом ходили, очевидно, Платон с Сократом, обмениваясь своими премудростями. Пока Кланч дошел до площадки, Ник успел трижды добежать до нее и вернуться назад. Он напоминал бы спаниеля, рыскающего перед хозяином, если бы его глаза не были полны страха.

Когда до площадки оставалось метра три, Ник вскочил на нее и, положив руку на панель управления, воскликнул:

— Быстрее, Кланч. Сюда!

И чуть не заскулил от отчаяния.

Кланч остановился. Достал из-под мышки футляр. Снял крышку. Достал циновку. Расстелил ее на полу в метре от подъемника. Сел. Задумался. И сказал:

— А знаешь ли, любезный Ник! У землян есть замечательная притча: поспешишь — людей насмешишь. Только она слишком короткая и непонятная. А вот послушай нашу…

Кланч рассказывал и рассказывал, а Ник в бешенстве топал ногами, выл и колотил кулаками в поручни подъемника.

— …Вот такая история. Поучительная, не правда ли? — закончил Кланч и поднялся.

…Когда они вышли на нужный уровень, Ник молчал. Он приказал себе не произносить больше ни слова.

Они потеряли слишком много времени. Чтобы хоть как-то наверстать упущенные минуты и сократить путь, Ник потащил Кланча через узкий коридор энерговода.

Станцию основательно трясло. Пол норовил выпрыгнуть из-под ног.

«Хорошо, если вырубит гравитацию, — подумал Ник. — Тогда можно будет этого монстра просто тащить за собой за лямку от штанов». О том, чтобы пытаться сейчас толкать или тянуть полтора центнера философствующей массы, не могло быть и речи.

Впереди что-то лопнуло и зашипело. Все! Энерговодам крышка! Надо было быстрее убираться отсюда.

Кланч в нерешительности остановился, и тогда Ник, обернувшись, высказал тому все, что накопилось за время перехода.

Кланч поднял было руку, чтобы почесать в затылке, но в это время сзади раздался хлопок и их окатило жаркой волной: коридор пылал.

Ник что-то кричал и пытался сдвинуть с места неподъемное тело.

Кланч вздохнул, расчехлил свою циновку и сел.

— Нам надо спасаться, — сказал он.

Ник мучительно закатил глаза.

— Когда грозит смертельная опасность, — начал Кланч, — мы вспоминаем старую легенду о воине и ста чудовищах…

Пот градом катился с их лиц. Становилось невозможно дышать. А Кланч размеренно продолжал свою историю. И тогда Ник понял: им не успеть.

Конечно, если не бежать во всю прыть. Но никто никогда не видел бегущего анча.

Решение пришло от отчаяния.

Ник дослушал Кланча, степенно кивнул, погасил искры, тлеющие на рукаве комбеза, и заговорил:

— А теперь, Кланч, послушай мою притчу по этому поводу. Когда-то люди не умели бегать. Но однажды, давным-давно, в Древней Греции — это на Земле, при городе Марафоне, — произошло великое сражение с темными силами. И чтобы победить в этом сражении, одного воина послали за подкреплением. Он шел бы за помощью несколько дней. Но тогда люди потерпели бы поражение. И этот воин сказал себе: надо бежать. И побежал. И добежал до Марафона за несколько часов. И научил бегать других воинов. И подкрепление прибыло вовремя. Люди победили. И с тех пор умеют бегать…

Ник никогда не отличался богатой фантазией. Нельзя сказать, что подобный блеф был его коньком, потому он особо не рассчитывал на успех задуманного.

Но Кланч слушал вдумчиво и кивал. Шерсть на его голове и плечах тлела, противно тянуло паленым.

— Так вот, — задыхаясь от дыма, продолжал Ник, — однажды один анч тоже не успевал. Он не успевал спасти человека. И он побежал. Это был первый анч, который научился бегать. И первый анч, спасший человека. И после все анчи рассказывали друг другу притчу про этого храброго анча.

— Я никогда не слышал эту притчу! — воскликнул Кланч. — Но кто же был этот храбрый анч?

— Ты! — хрипло крикнул Ник и закашлялся. — Ты им станешь, если побежишь за мной. Ты спасешь меня, и про тебя будут рассказывать притчи все анчи!

Кланч задумчиво стряхнул с головы пепел. Затем встал. Поднял циновку. Скрутил ее. Засунул в футляр. Закрыл футляр. Засунул футляр под мышку.

И побежал.

Ник кинулся следом, изумленно наблюдая, как бежит анч. Зрелище было впечатляющее — физиологи бы душу отдали за запись этого чудовищного бега. Анча кидало из стороны в сторону, било о горячие стены, но тот упорно двигался вперед, нелепо двигая своими толстыми ногами в широких штанах на лямках.

Когда они выскочили на взлетную палубу, сзади отчаянно зашипело: это включилась противопожарная система.

…Ник ворвался в бот вслед за Анчем и захлопнул люк.

— Давай, Кланч, рвем отсюда! Сейчас шарахнет! — крикнул Ник и рухнул в соседнее с Кланчем кресло. Вернее, в единственное человеческое кресло, так как анчи в полете сидели на специальных компенсационных циновках.

— Ты молодец, Кланч! — истерически хохоча, кричал Ник. — Это было просто супер! Ну давай же, стартуй, а то мы не успеем уйти на безопасное расстояние!

Станцию тряхнуло. На этот раз по-особенному: на экранах поплыли удаляющиеся в пространство обломки.

«Последняя стадия! — обмер Ник. — Не успеем!»

Кланч, между тем, похоже, никуда не торопился. Посидев немного с выпученными от бега глазами и справившись с одышкой, он включил устройство записи и характерно наморщил лоб.

— Притча о бегущем анче… Дата записи… Когда-то на далекой Земле люди не умели бегать…

Ник издал беспомощное «ы-ы!» и принялся лихорадочно шарить по пульту в поисках того, что можно было нажать или дернуть для запуска бота. Забортный гул нарастал. Резонировал весь корпус. Это был конец.

Сверкнуло. Вырубились экраны. Мигнул свет. Кланч как ни в чем не бывало продолжал свой монолог.

Бот качнуло. Снова включились экраны.

Все пространство вокруг было наполнено яркими огоньками: горели обломки в радиусе нескольких сотен километров.

Они не смогли бы уцелеть, даже если бы успели стартовать до взрыва.

Но они были живы! И индикатор дозиметра уже не полыхал красным.

— К-как это? Кланч! Мы живы?! Почему ты не стартовал?

Кланч выключил записывающее устройство, повернулся к Нику и сказал:

— Защитное поле корабля. Пока бот был подключен к станции у нас была ее энергия — до полного разрушения станции. Послушай вторую притчу про вред излишней поспешности…

…Они удалялись от затухающего огненного сгустка. Ник что-то весело кричал, размахивая руками и хохоча.

Кланч, еле заметно улыбаясь, сидел с закрытыми глазами.

Он наслаждался покоем.

ВЛАДИМИР СЕМЕНЯКИН

Вкус спелой ежевики

Рассказ

Где-то внизу в жаркой кухне тренькала посуда.

— Альберт, вставай! — позвала жена.

Её было еле слышно сквозь толстые, пахнущие елью и снегом стены. Но он услышал и открыл глаза.

Он проснулся и сладко провёл языком по пересохшим губам. Он всё ещё ощущал во рту этот вкус. Нежный, точно первый поцелуй, прохладный, как бьющееся сердце оазиса. Вкус таял… Мимолётная улыбка. Уходящая гостья из яркого сновидения. Тихое детское воспоминание…

…Вначале надо было зайти за ржавые гаражи, пахнущие пылью и краской, спуститься в сплошь заросший крапивой и мятой овраг, перейти по скользким булыжникам мелкую речушку. Дальше дорогу преграждал двухметровый бетонный забор. Его можно было преодолеть, забравшись на засохшую яблоню. И уже с её крючковатых хрустящих ветвей ты попадал прямиком в невероятный, яркий мир. Чудесный зазаборный мир, где властвовала дикая ежевика…

Он плотно зажмурился, пытаясь схватить за хвост ускользающее видение. Однако оно пламенной жар-птицей ускользнуло непонятно куда.

— Постой… — шепнул он.

Было поздно. День уже начался. Его бодрый, подогретый на солнце лик упорно смотрел сквозь неплотно сомкнутые занавески. Жёлтые блики бесшумными крыльями бились о белую стену. И память, ночная птица, скрыла детское воспоминание. Голову наполнили стройные, повседневные мысли.

Он сбросил с себя бледную простыню и подошёл к окну. Он открыл форточку, впуская в душную комнату летний сквозняк. Глядя на аляповато-пёструю лужайку своего дома, он подумал о чём-то неважном, но в то же время приятном. Мысли скользили легко, как меч в хороших ножнах.

— Альберт, вставай! — позвала жена.

Он виновато почесал затылок и принялся одеваться. Стоя перед зеркалом, он завязал галстук. Потом приколол к груди значок, изображающий атом гелия. Глядя в зеркало, он опять задумался. На этот раз мысли были фундаментальные, исполненные важности. Такие, которые требовали дальнейшего рассмотрения.

Шорох за окном заставил его вздрогнуть.

— Доброе утро, — сказал он воробьям.

Птицы толклись у окна, сверкая тёмно-серыми зрачками.

— Сегодня запускаем третий… — по секрету сказал он птицам.

Воробьи продолжали с воинственным щебетом толкать друг друга.

— Альберт, ты опоздаешь! — глухо прозвучало с нижнего этажа.

Он улыбнулся, схватил с журнального столика согретый солнцем листок, сунул в карман красногрифельный карандаш и быстро вышел в коридор. Спустился по лакированным ступенькам лестницы и вышел в налитую медовым светом кухню.

Жена, стоя у раковины, рассеянно играла на вилках и ножах. Сверкающие брызги нимбом висели над головой Бетти.

Он тихо, наступая на только ему ведомые нескрипящие доски, подкрался к столу. Он хотел незаметно подойти сзади и нежно коснуться её плеча, чтобы Бетти удивлённо вздохнула, и он, прижав её, шепнул бы, как в незабытом ещё детстве: «Угадай, кто?».

Его выдал чихнувший от собственного жара чайник. Бетти по-деловому сложила свежевымытые столовые приборы на стол и оглянулась.

— Наконец-то, Альберт! Я уже хотела идти будить тебя.

Он так и замер, протянув перед собой растопыренные пальцы. Бетти, глядя в его недоумённее лицо, засмеялась:

— Пойман с поличным!

Он быстро нашёлся. Легко поцеловав её, он незаметно подхватил чайник и прыгнул за стол.

— Тебе опять сегодня снился тот сон? — улыбнулась Бетти.

— Да. — Альберт вздохнул и с улыбкой глянул на жену.

Солнце лениво слизывало капли с влажных тарелок. Часы, привезённые из Брюсселя, исправно щёлкали секундами.

— Что у нас на завтрак? — спросил Альберт.

Бетти бросила взгляд на часы и засуетилась.

— Бекон с грибами, два тоста и стакан сока, — сказала она, ставя перед ним благоухающую тарелку. — Будете ещё что-нибудь заказывать или принести счёт?

Альберт взглянул на жену и улыбнулся. Бетти поставила перед ним тарелку и села напротив.

— Всегда удивлялся твоему таланту делать из обычной стряпни настоящее искусство, — сказал он.

— Всегда удивлялась твоему таланту замечать в обычной стряпне искусство, — сказала она.

Альберт вооружился вилкой и приступил к трапезе. Он медленно жевал, глядя на жену, однако не видя её. Он думал. Блеснувшая с утра догадка была очень многообещающей. «Надо будет сразу проверить, — отметил он. — Первым делом эта неустойчивость… Заманчивая неустойчивость…»

— Тинни Майкли и Джон Тайтон развелись, — внезапно громко сказала Бетти.

Она пристально посмотрела ему в глаза. Он ел, погружённый в свои мысли.

— Альберт?

— А?

Он оторвался от своих мыслей и взглянул на неё. Бетти, нахмурив лобик, грустно вздохнула.

— Альберт, давай поболтаем. Как все нормальные люди.

Он вопросительно поднял брови. Бетти покачала головой.

— Ты уже третье утро… Да что там утро, третий день почти не разговариваешь! Молчишь, смотришь сквозь меня.

По интонациям Бетти Альберт понял, что она очень расстроена, и поспешил сказать:

— Хорошо-хорошо, дорогая, давай поговорим…

— Нет, не поговорим, а поболтаем, — уточнила она, всё ещё грустным голосом.

Он пожал плечами и примирительно улыбнулся.

— Ладно, — сказала она, успокаиваясь. — Так что ты думаешь по поводу Тинни Майкли и Джона Тайтона?

— По поводу чего? — переспросил Альберт.

Она вздохнула.

— Ох… Я же тебе постоянно рассказывала про них. Они актёры!

— А! Ну конечно!.. И что я должен думать по их поводу?

Бетти, насупившись, отвернулась от Альберта. Она не ответила. Некоторое время Альберт виновато молчал, потом продолжил завтрак.

— Ты слышал, Кёрнеры собираются переезжать? — спросила она после паузы.

— Да? — он с удивлением взглянул на жену. — И зачем?

— Гарри получил наследство от деда… — сказала она, глядя на него. — К ним даже журналисты приезжали. В сегодняшней газете про них там главная статья номера.

— Нет, я не слышал, — пробормотал он, перекатывая на языке шампиньон. — Когда это было?

— Позавчера к ним пришёл адвокат. Про это же вся улица говорит… — Бетти замолчала, глядя на мужа.

Альберт задумчиво ел. Она вдруг тихо, с отчаянием сказала:

— Это всё твоя работа.

Он по инерции жевал ещё несколько секунд, потом замер и, глядя в тарелку, сказал:

— Бетти, мы же договорились.

Бетти горько вздохнула.

— Договорились! Но нельзя же так! Ты вообще ничего не замечаешь. Везде только и думаешь о своих частицах, о своих магнитах… Целый день, всё время. Или молчишь. Вообще ничем не интересуешься. Ты даже меня… Даже мной…

Она хотела ещё что-то сказать, но Альберт строго откашлялся. Бетти замолчала. Протянула руку через стол, взяла сок, глотнула, поставила его на место.

— Я… Да-да… Прости. — Она порывисто кивнула. — Прости…

Тикали часы с изображением кристаллической решётки железа, из неплотно закрученного крана уютно и монотонно капала вода. Тянулись жаркие июльские секунды.

На улице зашуршал автомобильный мотор. Бетти, вытянув шею, оглянулась на открытое окно. По жёлтым занавескам скользнули прозрачные блики. Машина проехала мимо. Бетти опять грустно вздохнула.

Альберт доел и с благодарной улыбкой откинулся на стуле. Он бросил взгляд на жену. Она сидела, ссутулив плечи и глядя в стол. Альберт откашлялся.

— Дорогая… Уже была утренняя газета?

Она, не поднимая глаз, кивнула.

— Можешь принести?

Бетти удивленно взглянула на него.

— Неужели ты хочешь почитать газету?

— Нет, я хочу сделать из неё журавлика, — язвительно сказал Альберт.

Бетти слабо улыбнулась и вышла в коридор. Альберт посмотрел ей вслед. Он проводил взглядом её стройную фигуру, полюбовался игрой света в прямых чёрных волосах. «Я люблю свою жену, — неожиданно с гордостью подумал Альберт. — И она меня».

В полусумраке прихожей зачирикал телефон.

— Я возьму, — сказала Бетти.

Через мгновение она воскликнула:

— Луиза! Сто лет тебя не слышала! Как ты живёшь? Да я нормально…

Альберт прислушался и, убедившись, что это надолго, достал листок и красногрифельный карандаш. Он нарисовал точку, расписал векторную матрицу. А потом на белый лист одна за другой стали ложиться сложные формулы.

Часы пропели девять часов. Альберт оторвал взгляд от листа и посмотрел в окно. Водителя всё ещё не было. «Опять опаздывает…» — с лёгким раздражением подумал Альберт.

Бетти и Луиза со смехом обсуждали что-то. Болтали.

Альберт снова взял в руки карандаш. Поправил листок, примерился к последней формуле, но мысли не приходили. Было слишком жарко. Альберт слизнул пот над губой и глотнул сока. Только он отнял стакан ото рта, как ему опять вспомнился сон…

…Они спускались, цепляясь пальцами за шершавый бетон, скользя мокрыми подошвами по гладкой поверхности забора. Как воробьи с ветки, прыгали на упругую, влажную землю.

…В первый момент надо было молчать. Надо было, не открывая рта, сверкать восхищенными белками глаз, оглядываясь, благоговея. Не роняя лишних слов, вдыхать запах солнца и земли. Вначале — молчать…

А потом, подзуживая друг друга, крича во всё горло, они ныряли в густую, душную зелень. За бетонным забором был заброшенный сад и полуразрушенный заводик непонятного назначения. Здесь было всё для счастья. Скрипящие подшипниками вагонетки, мрачные комнаты, погружённые в глубокую пыльную тишину, пугающий подвал, лязгающий ржавыми дверьми. Загадочный мир утопал в цветах и дикой ежевике. В дикой ежевике… Погружаешь пальцы в колючие недра, сквозь боль ищешь влажную, брызгающую соком ягоду. Уже из последних сил сдерживаясь, ощущая на глазах слёзы, выдёргиваешь ее наружу. И, слизывая сок вперемешку с кровью, глотаешь.

Ничто не может сравниться с этим эликсиром. Сама жизнь кипит в этом соке. Кажется, ежевика трепещет, бьётся, точно маленькое сердце. И ты снова, загоняя иголки под ногти, царапаясь до крови, наудачу ищешь, глотая слёзы, находишь. И пусть родители, грозя поркой, «если ещё раз полезешь туда», будут снова замазывать йодом раны, пусть наказывают, лишая прогулок, — игра стоит свеч. Ведь ничто не сравнится со вкусом спелой ежевики…

— Нет-нет, Луиза, что ты, они не могут после этого жить вместе! Ну ты сама подумай, у неё родился чёрный сын! Как он её сразу не убил… Что? Я помню, что хотел, но ведь не убил! Значит, любит всё-таки…

Альберт положил листок с формулами себе на колени, и на кухню тут же вошла Бетти.

— Держи, — сказала она, протягивая ему газету. — Луиза, что ты думаешь по поводу Кёрнеров. Ничего себе, да? С кем я разговаривала?.. С Альбертом. Нет, ещё не уехал. Почему?.. Альберт, почему ты не уехал?

Альберт не слушал жену. У него потемнело в глазах. Ничего не соображая, он выложил лист с формулами на стол и медленно встал. Он не верил своим глазам. Придвинув газету к самым глазам, Альберт снова прочитал этот обёрнутый чёрной рамкой текст:

«Ищущий да обрящет.

Сегодня закончилась эпоха.

Не стало этого великого человека.

Никому не стало ни жарче, ни холоднее.

Не случилось солнечного затмения.

Он ушёл незаметно…

18 июля 2015 года, в 18:05 на 45-м году жизни от сердечного приступа неожиданно скончался великий физик Генрих Бертольд».

И всё. Альберт закашлялся. Он сел и, бросив газету на стол, спрятал глаза в ладони. Он всё ещё не верил. «Как так может быть… — подумал он. — Ведь позавчера… Чёрт побери, только позавчера разговаривал». Он изо всех сил сжал веки. Растирая брызнувшие слёзы, он вспоминал Генриха. Заурядное лицо с умными глазами, вечная манера растягивать слова. Постоянный запах кофе и чернил. Альберт тихо застонал. Перед ним, как фотографии, плыли картинки из жизни.

Генрих и он, обнявшись, спускаются со ступеней университета. Оба довольны. Они на «отлично» сдали дипломные работы.

А вот Генрих стоит перед центральным пультом ITERa. Заурядное лицо сосредоточено, зеленоватые тени дрожат вокруг короткой бородки. В ушах нарастающий гул мощных токов.

А вот Генрих рисует детскими мелками на асфальте. Он громко доказывает Альберту, что тот не прав. Испуганные дети, у которых они отобрали мелки, жмутся к стенке. Меловая крошка летит во все стороны. Умные глаза горят, и под их взглядом Альберту тоже хочется испуганно жаться к стенке.

А вот Генрих со своей женой. Они улыбаются.

А вот Генрих и Альберт на выпускном.

А вот Генрих собирает с ним ежевику.

А вот Генрих…

А вот…

— Альберт, что с тобой?

Голос Бетти прозвучал как из тумана. «Она не должна увидеть… — на автомате подумал он. — Только не сегодня». Он, смахивая покрошившийся карандаш, попытался спрятать газету под стол. Карандаш оставлял красные дорожки, а Бетти, уже побледнев, испуганно смотрела на него. Скрываться было бессмысленно, и Альберт сказал (голос отказывался слушаться):

— Б-бетти… Генрих умер.

Она вначале не поверила. Стояла, пусто глядя на Альберта. Потом уронила трубку.

— Как?

Альберт протянул ей газетный лист. Пока она читала, Альберт сидел, закрыв глаза.

— К-когда же это… Я и н-не заметила… — прошептала она.

— Про это на первых страницах не печатают, — зло сказал он.

Он встал, как во сне, подошёл к шкафу. Долго переставлял бутылки, специи. Едва не уронил бутылку с подсолнечным маслом.

— На с-соседней полке, — сказала Бетти. В её голосе звучали слёзы.

Из спиртного в доме был только коньяк. Он взял две рюмки, наполнил их. Одну дал Бетти, вторую взял сам.

— Вспомним Генриха, — сказал он.

— Вспомним…

Телефонный звонок прозвучал, как удар хлыста.

— Я возьму… — пробормотала Бетти.

Она поставила рюмку и бросилась к трубке.

— Луиза?

Альберт вздрогнул.

— Луиза, я не могу говорить. Перезвони позже.

Она положила телефон на стол и села, как совсем недавно, напротив него. Часы с изображением кристаллической решётки щедро сыпали секундами. Летний ветерок качал занавеску. Бетти и Альберт молчали.

Телефон опять зазвонил. Бетти, прошипев что-то, потянулась к трубке.

— Луиза, я же сказала… Ах, Макс. Я даю Альберта.

Он, не открывая глаз, взял трубку.

— Макс?

— Альберт, — глухо прозвучало из трубки. — Ты уже читал.

— Да.

— Сердечный приступ! Это же эпсилон-облучение…

— Да, я знаю.

— Я сегодня увидел… До сих пор не верю. Альберт, мы же похороны пропустили.

— Я знаю.

— Подожди-подожди! Ты же помнишь этот старт. От 10-го числа. Ещё был мощный выход частиц. Поток в 17 единиц… Получается, золото тоже не изолятор.

— Да.

— Альберт. Тебе нельзя сегодня ехать.

Он молчал.

— Альберт… — Макс испуганно задышал в трубку.

— Нет, другого случая не будет. Мы неделю разгоняли этот поток. Ты ведь и сам понимаешь.

За открытым окном зашуршала колёсами машина. Бетти подняла голову. Блики заскакали по стене и остановились.

— Пока, Макс, встретимся на работе, — сказал Альберт. — Сегодня запускаем третий реактор.

Альберт положил трубку и, поправив галстук, направился к двери.

— Стой, — сказала Бетти.

Он остановился.

— В чём дело?

— Не ходи, — сказала она.

— Почему?

— Не ходи. Я же понимаю, что случилось с Генрихом!

Он покачал головой.

— Я же понимаю… — прошептала она.

— Сейчас ты неправильно понимаешь.

Альберт вышел в прихожую. Перед дверью он остановился. Бетти вслед за ним вышла из кухни.

— Что ты хочешь на ужин? — спросила она.

— На праздничный ужин, — уточнил он. — Я хочу вкусный торт, из тех, которые ты так хорошо умеешь готовить.

— С черносливом? — слабо улыбнулась Бетти.

— Давай с черносливом, — ответил Альберт.

Они обнялись.

— Будешь к шести? — прошептала Бетти.

— Буду, — решительно ответил Альберт. — А сейчас мне надо спешить.

Он выпустил жену и, не оборачиваясь, пошёл к чёрному «Бьюику». «Сейчас я сяду на место рядом с водителем и первым делом отчитаю его за опоздание, — подумал он. — А потом мы поедем через весь город, и я буду оглядываться, запоминая всё, что видел, как обычно, точно в последний раз. Потом мы подъедем к воротам. Я предъявлю пропуск. И дальше мы будем запускать реактор. И в этот раз он у меня заработает… Как миленький заработает».

Он открыл дверь машины. И улыбнулся. На губах снова играл такой знакомый, кисловатый, пьянящий вкус спелой ежевики.

ИГОРЬ ТИХОНОВ

Метро

Рассказ

Сегодня опять надо ехать в метро, ужас охватывает меня прямо с утра, когда я понимаю, что надо ехать, надо, и ничего с этим не поделаешь. Я включаю чайник, насыпаю в чашку две ложки кофе и жду: может, ударная доза кофе поможет…

Одеваюсь быстро, чтобы не было соблазна забить болт на эту поездку и остаться дома. Ехать надо, очень надо, договор не будет ждать, если не приеду, приедет кто-нибудь другой и сорвёт куш. Долбаная фирма, зачем я пошёл на работу, зачем она? Что приносит эта работа? Ничего, кроме испорченных нервов…

Ловлю маршрутку возле остановки, она уже полная, через весь салон пробираюсь назад, одно место есть. Лица вокруг человеческие, страшноватые, но в принципе терпеть можно, со страхом думаю, что ждёт меня в метро…

Станция вырастает перед глазами внезапно, маршрутка останавливается, все едут дальше, один я выхожу. Проталкиваюсь сквозь обрюзгшие тела мамаш в турецких кожаных куртках, сопливых детей с чупа-чупсами в беззубых ртах. Вот оно — МЕТРО, похожее на крепость здание, окружённое пристроечками, где продают всякую дрянь — журнальчики с полуголыми красотками, чехольчики для трубок и ещё много-много всякого бесполезного мусора. Я ненавижу это место, когда прилетят мои друзья с Протеуса, я попрошу у них большой ассимилятор и сравняю это место с землёй, просто ничего не оставлю. Симбионт в моей голове двигается, ему тоже этого хочется, я знаю…

Мне повезло, параметры моего мозга подошли для миссии, наставники с Протеуса сказали, что наша раса почти не подходит для симбиоза, я и ещё несколько человек на планете — исключение. Я понемногу успокаиваюсь, очевидно, симбионт помогает. Вообще-то, ему тоже страшно в метро, я знаю, поэтому он и выделяет эндоморфины прямо в мой мозг. Если я погибну, то погибнет и он, провалится миссия, допустить этого нельзя ни в коем случае.

Я закуриваю сигарету в попытке хоть ненамного оттянуть момент спуска под землю, симбионт на страже, он перехватывает управление телом, рука сминает сигарету и выбрасывает её в урну, правильно, не надо привлекать внимание, милиционер может забрать меня в отделение за нарушение общественного порядка и обыскать…

Не будем давать им такого шанса. Тело двигается вперёд, покупает жетон и подходит к турникету, опускает жетон в прорезь. Приятно быть не хозяином в своём теле, а наблюдателем.

Эскалатор шумит, люди толкают друг друга, стараясь первыми ступить на ступеньку, которая повезёт их вниз, в преисподнюю.

На Протеусе боятся подземелий, их раса живёт на поверхности или в озёрах, заполненных хлорофиллом. Однажды наставники транслировали прямо в моё сознание картинку своего города, мне очень понравилось, я влюбился в этот город, в его тихие зелёные улочки, стартовые площадки для биокораблей, в изумрудное небо, проросшее огромными деревьями.

Так должна выглядеть Земля через десять лет, если наша миссия окажется успешной.

Я прихожу в себя уже на эскалаторе, уткнувшимся в спину толстенной бабки. Возле неё стоит тележка, о которую спотыкаются люди, проходящие вперёд, они ругаются, но всё равно идут, сзади напирает поток. Из сумки торчит рассада, она ещё полуразумна, но уже осознала себя и своё место в экологической нише. Симбионт здоровается с рассадой и утешает её, он обещает в будущем райскую жизнь, тела людей в качестве компоста, оптимальную влажность и процветание. С чем-то в его монологе я не согласен, я не хочу, чтобы моё тело использовали как удобрение. Симбионт успокаивает меня, он говорит, что для меня создадут специальный участок, окружённый силовым полем, построят дом, дадут самок. Я успокаиваюсь и схожу с эскалатора. Впереди длинный коридор с колоннами. Толпа несёт меня к платформе, мимо шкафчиков с деревянными украшениями (симбионт в ужасе), лотков с дисками и носками. Я смотрю на табло: до прихода поезда две минуты. Хорошо, что поезд приходит на платформу пустой. Если тебя не оттеснят в сторону спешащие по своим бессмысленным делам люди, можно метнуться на сиденье в уголке, присесть и закрыть глаза, чтобы не видеть эти лица, не чувствовать витающей вокруг ненависти. Симбионт позволяет мне читать мысли, но только чуть-чуть, он боится, что я сойду с ума, вытащу бионож и начну убивать. Напротив сидит женская особь, она пристально смотрит на меня, в голове её мысли:

— «Какой чувак! похож на Толика из четвёртой группы, только одет отстойно…

и кожа у него какая-то зеленоватая…

завтра надо в солярий сходить, а потом на дискотеку, снять кого-нибудь на ночь…

может, там и Толик будет, вот с ним и заночевать!»

Я смотрю в сторону, на мужчину и женщину, они общаются, восемьдесят процентов слов — ругательства, пробую читать их мысли — то же самое. Рядом неинтересная стареющая женщина смотрит на книгу в мягкой обложке, детективную историю, тянущуюся, как сопля. Мыслей нет.

Я беззвучно кричу: зачем вы все?! Из ваших желудков даже компоста нормального не выделяется!

Руки сжимаются в кулаки, тело готово бить, резать, убивать, крошить всех вокруг. Симбионт читает мне лекцию об осторожности, попутно сканируя окружающее пространство. В глазах темнеет, это он вышел на связь с кораблём, который прирос к одному из метеоритов возле Урана. Я вижу частичку видеоинформации, которую позволяет мне симбионт, на ней человек на трибуне, рядом огромный плакат «Выборы 2008 года», вокруг беснуется толпа, по экрану бегут цифры, это показатели проголосовавших за человека. Я понимаю, что мне показывают будущее, и не удивляюсь, чего же ещё можно ожидать от расы, появившейся в галактике три миллиарда лет назад.

Возле головы человека появляется указатель и место, которое нужно пробить, чтобы запустить симбионта, я понимаю, что это моё задание, маленький симбионт в контейнере во внутреннем кармане шевелится, он чувствует объект. Я радуюсь: нашего полку прибывает, приходит информация о новых видах симбионтов, которые могут адаптироваться почти ко всем людям.

«Двери закрываются, следующая станция — “Проспект Просвещения”», — говорит в динамике мужской голос, и я понимаю, что надо выходить именно там, я настолько сросся с моим маленьким хозяином, мне кажется, мы и мыслим вместе. Я тихо радуюсь.

«Проспект Просвещения»! — сообщает мне голос в вагоне, и я выхожу. Когда я выхожу из метро, перед глазами появляется карта, её транслируют прямо мне на сетчатку. Я поворачиваю налево, прохожу километр и двести метров. Передо мной двор, типичный питерский двор с пустыми бутылками в кустиках, сломанными качелями и собачьим дерьмом. Карта ведёт меня к пятому подъезду, возле которого ждёт джип. Я спокойно прохожу мимо него, набираю код (подсказывает симбионт) и вхожу. Сверху спускается огромный охранник, он курит и с сожалением смотрит на меня, ну, собственно, и смотреть-то особо не на что, так, прыщавый худой парнишка в старых джинсах и ветровке с надписью «300 лет Санкт-Петербургу». Из заднего кармана выползает бионож и прыгает мне в руку. Мгновенно наливаясь энергией, я вонзаю его в живот охранника, нож прорастает и блокирует функции огромного тела. Охранник смотрит на меня тусклыми, остановившимися глазами, теперь он всего лишь биоробот, да и то ненадолго, жир в его теле — плохой проводник энергии.

Я говорю ему: «Спускайся в подвал и ложись на колонию грибов возле теплотрассы, ты послужишь для них удобрением».

Охранник кивает головой и исчезает в подвале, едва не сбив меня с ног. На втором этаже открывается дверь, мужской голос говорит: «Пока, Света! На неделе заеду!».

Я смотрю вверх на ноги объекта, на ботинки из крокодиловой кожи (ненависть симбионта ужасна) и поднимаюсь ему навстречу. Человек небольшого роста, он удивлённо смотрит на меня, как будто что-то чувствует, я бью его ребром ладони в кадык, потом в живот. Человек сгибается пополам и падает на ступеньки. Из внутреннего кармана я достаю контейнер и сверло ассимилятора, которое прикладываю к его голове. Симбионт в контейнере пытается выбраться, я помогаю ему, открыв контейнер. Сверло уже закончило работу, в голове человека маленькая аккуратная дырочка без следов крови. Симбионт выползает из контейнера и падает на голову человека, плавными движениями подтягивает своё тельце к отверстию и ввинчивается внутрь. Я достаю молекулярный пластырь и заклеиваю отверстие. Всё! Миссия выполнена, мой симбионт доволен, он докладывает на корабль и на некоторое время выходит из моего сознания. И тут я понимаю, что опоздал на подписание договора, но это уже не важно…

На орбиту Урана прибывают корабли…

АЛЕКСЕЙ СМИРНОВ

Новое платье короля

Рассказ

Профессор сидел в кресле. Он как раз собирался завтракать и в домашней обстановке выглядел фигурой милейшей и трогательной. Он даже нацепил слюнявчик.

— Не угодно ли откушать? — спросил он у гостя, аккуратного и скромного молодого человека.

— Благодарю покорно, я сыт, — ответил тот.

— Ну, в таком случае прошу меня извинить, — и профессор схватил серебряную рюмку с яйцом. — А вы… вы присаживайтесь, присаживайтесь…

Молодой человек вежливо поблагодарил и опустился в кресло, скользнув равнодушным взглядом по массивным перстням, украшавшим профессорские пальцы. Профессор с благодушной миной принялся кокать яйцо.

— Мне ваше лицо знакомо, — объявил он, откладывая ложечку и поддевая скорлупу розовым ногтем. — Где бы я вас мог видеть?

— У вас хорошая память, — сказал с чувством молодой человек и слегка покраснел.

— На лекции… да, не иначе, как на лекции… — продолжал профессор задумчиво.

— Это просто поразительно! — воскликнул гость. — Действительно, на лекции…

— Вот только… на которой? — Брови профессора сделали мостик, а любопытные глаза округлились.

— На которой вы демонстрировали маску, — подсказал молодой человек, вложив в подсказку всю дозу любезности, на какую он был способен.

— Ах, да, конечно! — просиял профессор. — Вы сидели в первом ряду…

— Верно…

— …и, не скрою, мне было очень занятно следить за вашей реакцией…

— Очень приятно слышать…

— И я искренне рад… м-мда…

Какое-то время они обменивались комплиментами, пока как-то вдруг разом не замолчали. Профессор сделал выжидающее лицо и окунул ложечку в желток. Тяжело ударили часы.

— Так вот, профессор, — молвил молодой человек, чуть помедлив, — я не вполне согласен с вашей точкой зрения.

— Так! Очень забавно! Интересно будет послушать! — и профессор устроился поудобнее, готовясь насладиться.

Гость не спешил с ответом, собираясь с мыслями. Видно было, что его прежде всего волнует форма выражения несогласия.

Профессор снисходительно отвел глаза и позволил себе вспомнить упомянутую лекцию во всех подробностях. То, бесспорно, была одна из самых удачных лекций, просто блистательная лекция.

…Народу собралось много, и аудитория как нельзя лучше отвечала профессорским чаяниям. В основном присутствовали психопаты, истерики и прочие экзальтированные личности, помешанные на разного рода аномальных явлениях. Профессор, известный своим материалистическим и скептическим отношением к проблеме, казался им легкой добычей, и они жаждали назадавать побольше мудреных вопросов. Профессор посмеивался про себя. Он ненавидел психопатов и истериков и, в свою очередь, обожал наблюдать их, трепыхающихся, раздавленных научной логикой и неопровержимыми фактами. Он прямо-таки преображался на кафедре, руша и топча глупые иллюзии и беспочвенные верования.

Спрашивали обо всем. Профессор, с достоинством поигрывая очками, не пропустил ни одного выпада. Он объяснил, в частности, что более девяноста процентов наблюдений так называемых НЛО связано с чисто физическими феноменами, а все, что остается необъясненным, — тоже, разумеется, физический феномен, для понимания которого попросту не хватает научного багажа. Растолковывая истинную сущность экстрасенсов, он сообщил, что «экстра» в этих людях ничего нет и что они просто «хорошие сенсы» — то есть, имеют более низкий порог восприятия тепловых излучений и более высокую скорость анализа полученных данных. Он показал слайды, на которых были запечатлены останки «таинственно» исчезнувших в Бермудском треугольнике самолетов, обнаруженные спокойно ржавеющими на морском дне. И так далее. К концу лекции атмосфера в зале накалилась донельзя. Потесненные в своих убеждениях слушатели были готовы разорвать профессора в клочья. Они понятия не имели, какой сюрприз он припас на закуску.

Неожиданно для всех профессор сделал либеральный реверанс.

— Я материалист, — сказал он. — Я ученый. И как ученый я вынужден признать, что все же существуют некоторые вещи, которые не поддаются и вряд ли поддадутся научному объяснению.

С этими словами он открыл саквояж и извлек грубо слепленную глиняную маску с зияющими отверстиями на месте глаз, рта и носа.

— Эту маску мне подарил один тибетский мудрец, далеко продвинувшийся в изучении потусторонних тайн. Она представляет собой слепок с его собственного лица. Он зарядил эту маску силою духа, после чего она смогла в определенных условиях оказывать воздействие на окружающих. Сейчас мы выключим свет, я пущу запись древнетибетских заклинаний, а вы поделитесь после своими ощущениями. Должен предупредить уважаемую аудиторию, что тем, кто не склонен доверять чарам темного порядка, лучше покинуть зал.

Ни один человек не покинул зал, свет был потушен, и профессор включил запись. Из динамика послышалось монотонное дребезжание басовой струны. Мелодия — бурятского или вроде него — происхождения леденила кровь. Вскоре послышалась тарабарщина. Загробный голос торжественно вещал на незнакомом языке о таинственных делах. Преобладали звонкие согласные, а слова большей частью были односложными. На маску направили прожектор, и казалось, будто это она сама говорит, освещенная призрачным бледным огнем.

Профессор наблюдал. Многие в зале пребывали в прострации, иные усиленно сморкались, третьи вращали головами и делали странные вычурные жесты. Один из операторов вдруг выронил видеокамеру и поспешил на выход, заливаясь слезами. Временами возникали очаги беспричинного хохота, возбуждение росло.

Процедура длилась около пяти минут. Наконец профессор остановил ленту, попросил зажечь свет и предложил слушателям высказать свои соображения.

Впечатления от сеанса были самые разные. Кто-то, захлебываясь, признался в том, что ощутил мощное тепловое излучение, кто-то не сумел совладать со слезами, кто-то видел ангелов, а кто-то — и хороводы чертей.

Профессор подвел итог.

— Все это, — сказал он, и глаза его жестко сузились, — была игра, чушь и околесица. Я позволил себе разыграть вас, чтобы вы на собственной шкуре смогли убедиться в смехотворности ваших воззрений. Никакого мудреца я не знаю, маску вылепил сам, а на пленку начитал бессмысленный набор звукосочетаний. Теперь вы видите…

Возмущенный рев покрыл его слова. Многие, вскочив, кричали: «Это бессовестно! Как вы смеете обманывать публику!» — и прочее в том же роде, что профессору было милее лавины аплодисментов.

— Не знаю, не знаю, — приговаривал он сытым голосом, укладывая саквояж. — Лекция окончена. Желаю всего наилучшего.

…Все эти события, изложение которых отняло у нас столько времени, пронеслись в сознании профессора за долю секунды. Теперь ему предстояло разделать гостя под орех, и лицо его волей-неволей утратило всякую трогательность. Он был готов к сражению.

— Нуте-с?

Ложечка дернулась, взбалтывая желток. Молодой человек поднял глаза.

— Видите ли, профессор… Все дело в том, что вы — неважно, какими мотивами вы руководствовались — произвели ряд действий. Этих действий никто до вас не совершал. Независимо от того, верите ли вы в сверхъестественные силы или нет, вы совершили вполне конкретные, осязаемые манипуляции: изготовили маску, погасили свет и выдали определенную информацию. Опять-таки неважно, была ли она изначально истинной…

— Люблю образованных молодых людей, — с удовольствием отметил профессор. — И с чем же вы, сударь мой, не согласны?

— Да знаете… — улыбнулся гость, пожимая плечами. — Несогласия как такового, может быть, и нет… Суть в другом. Вот вам пример: человек, испытывающий внутреннюю тягу к божеству, в конце концов изберет для себя ту религию, ту форму служения этому божеству, которая больше подходит ему лично. Возможно, это будет Христос, возможно — Магомет или Будда… Вы ведь как атеист согласны с этим?

— При условии отрицания мною божества как такового — конечно, — кивнул профессор, изучая собеседника.

— Отрицайте, кто же вам мешает… Но силы, силы-то, которые предрасполагают к поиску, — они вполне реальны. Им зачастую лишь не хватает формы… обители, в которой они могут успокоиться… Вот я, например, отношу себя к служителям противоположного, темного начала. Я, если вам будет угодно, сатанист…

— Весьма рад… — профессор заерзал в кресле.

Одно дело — обломать неврастеника, совсем другое — вразумить помешанного. Он машинально промокнул губы.

— Вы могли вкладывать в ваше детище сколь угодно большое количество идей, — продолжал гость, воодушевляясь. — Но вы, сами того не желая, создали нечто большее, нечто не бывшее до вас прежде… Я всегда с уважением относился к традиционным сатанинским обрядам — черным мессам, целованию козлиного зада и прочим вещам. Но это казалось как бы не моим… Форма не соответствовала моему внутреннему настрою. И вот я увидел вашу маску… — голос гостя задрожал. — Умоляю, профессор, отдайте ее мне! Тогда, в зале, я пережил, глядя на нее, чувство редкой гармонии. Имея ее в своем распоряжении, я мог бы вздохнуть свободно и полностью отдаться служению силам Тьмы. Мой идеал обрел единственно возможные для меня очертания… Видя вашу маску перед собой, я смогу беспрепятственно, в полном согласии с самим собой, осуществлять наши ритуалы… Прошу вас, отдайте… я встану на колени…

— Боже вас упаси! — вскричал профессор, откидываясь в кресле. Кивком головы он указал на большой, красного дерева шкаф с застекленными дверцами, где хранились различные диковинки. Счастливый, что дешево отделался, профессор не пожалел бы и всего шкафа. — Она там, берите ее, она ваша! — И негодующе принялся за яйцо.

Молодой человек вскочил. Сверкая глазами, он рванулся к шкафу, извлек свое сокровище и бережно водрузил его на журнальный столик.

— Так… — бормотал он. — Нет, вот так… Пусть взгляд падает под этим углом… Совершенство! Совершенство!

— Это так свойственно человеку, — с философским миролюбием заметил профессор. — Я имею в виду — осчастливить пустую идею материальной оболочкой.

— Конечно, — согласился молодой человек. — Это как новое платье… для короля. — Он открыл свой чемоданчик и начал один за другим вынимать новенькие, сверкающие хирургические инструменты.

Они были настолько острые, что один их блеск, казалось, опасен для роговицы не менее бритвы.

Профессор капнул желтком на слюнявчик. Глядя в его расширившиеся зрачки, гость произнес:

— Профессор, прошу вас, если вы мучаетесь мыслью, завопить вам сейчас или сделать это немного позже, не тяните, давайте сразу. Во-первых, дом ваш стоит на отшибе и ваших воплей никто не услышит, а во-вторых, лично мне они доставят большое удовольствие.

Личности

Идеи

Мысли

2

АЛЕКСАНДР ETOEB

Новое книгоедство

Отрывки из книги[1]

И

Изобретатель в России

Россия — родина: а) теплохода; б) самолета; в) электрической лампы накаливания, она же лампочка Ильича; г) расщепления нефти; д) каучука; е) электромагнитного телеграфа; ё) телевизора…

Перечень можно продолжить по «я» включительно — столько важных и полезных изобретений сделаны на родной земле.

Тот же мухолёт, например. Ленинградский инженер Тигель первым в мире придумал и разработал двигатель на мушиной тяге. Представляете, сколько трудов ушло у него на то, чтобы приручить и выдрессировать мух, обучить их законам физики, развить у них сопротивляемость организма, чувство локтя, ответственности перед коллективом стаи.

Раньше изобретатель в России был, что называется, не в почете. Вспомним хотя бы барона Шиллинга, нашего посла в Австрии, в 1825 году разработавшего электромагнитный телеграф. Когда изобретатель озвучил царю идею мгновенного сообщения между людьми в дальних концах империи, это показалось самодержцу российскому настолько крамольным, что он запретил не только производство аппаратов в России, но даже не позволил упоминать об изобретении в печати.

Сегодня изобретатель дышит в России вольно. Из последних изобретений, порт приписки которых наша дорогая отчизна, хочется выделить, во-первых, беспедальный велосипед конструкции А. М. Василькова, во-вторых, созданный на Пензенском экспериментальном заводе куаферного оборудования первый в мире универсальный шлем для стрижки волос.

Странно, что никого до вологодского автомеханика Василькова не посещала такая простая мысль: если заднее колесо велосипеда сделать очень большим, а переднее — очень маленьким, то педали не понадобятся совсем. Велосипед тогда едет сам, как бы всегда под горку. Главное — вовремя тормозить.

Шлем для стрижки, созданный в Пензе, абсолютно незаменим в быту. Отправляясь в долгое путешествие, уходя по маршруту в горы, наконец, уезжая в командировку в отдаленные районы страны, вы берете его с собой и, когда приходит необходимость, надеваете шлем на голову, настраиваете на нужный режим, и буквально в считанные минуты вы подстрижены по последней моде. Питание осуществляется как от сети, так и от компактных аккумуляторов, встроенных в оболочку корпуса. Состриженный волосяной материал утилизируется в отстяжном накопителе, сбивается в инертную массу и при желании используется вместо подушки, что, согласитесь, немаловажно, особенно в полевых условиях.

Каждый день рождается что-то новое в области изобретательской мысли. И пока она кипит и клокочет, пока собственные наши невтоны создают велосипеды и мухолеты, быть России у руля мировой истории, а не влачиться в ее хвосте, как какие-нибудь Панама и Коста-Рика.

Интерпресскон

Интерпресскон (в просторечии: 1) Интырпыр или же 2) Сидоркон, по имени отца-основателя Сидоровича Александра Викторовича) — явление, образовавшееся на теле русской фантастики в 1989 году и длящееся по сю пору. Чтобы понять, что это такое, спешу обрадовать читателя следующим текстом образца года двухтысячного. Итак:

Один день на Интерпрессконе-2000

Коридор был прямой и длинный. Одним концом он упирался в книги и в Гончарова (Славу, а не Ивана); другим — в кафе на полтора столика и в Лукьяненко, окруженного почитателями. По коридору гуляли люди. Это были очень интересные люди, с которыми хотелось общаться. Людей было много, общаться приходилось со всеми. Даже с теми, что, проходя мимо, думали, глядя на тебя, что ты их отражение в зеркале. В фальшивом зеркале, как сказал бы Сергей Лукьяненко.

День, проведенный на «Интерпрессконе», приравнивается (по подсчетам участников) к году обыкновенной жизни. Настолько интенсивно общение.

Общение происходит главным образом в номерах. В номере, например, 30-м общались следующие участники. Чертков, который общался, в основном, лежа. Етоев, который сидел в ногах у общающегося лежа Черткова. Маша, етоевская жена, хлопотавшая вокруг увеселительного стола. Володя Борисов из Абакана, который в промежутках между общением бегал подсчитывать результаты голосования (Володя был членом ведущей подсчет комиссии). Далее: в 30-м общались — Юля Буркин, певец бабочек, василисков и полтергейста; естественно — Романецкий Коля (Коля на этот раз лишился почетной должности лично шоферствовать у Стругацкого: Борис Натанович приехать не смог, сославшись на семейные обстоятельства); конечно же — Борис Завгородний, гость редкий и поэтому драгоценный, принявший, по разговорам, буддизм в его волжском, аскетическом варианте; отсюда — полное равнодушие Завгороднего к любым жидкостям, включая огуречный лосьон.

Были здесь Щеголев и Балабуха, бывали Ларионов и Королев, был Серега Федотов, автор романа под названием «Все, что шевелится», на который я в свое время сочинил стихотворный отзыв. Кстати, чтобы отзыв не канул в болоте вечности, приведу-ка я его на этих страницах:

Шевелил я, шевелил я, шевелил я,

шевелил я, шевелил я, шевелил,

шевелил я, шевелил я, а Федотов,

он роман про это дело сочинил.

Сочинил он, сочинил он, сочинил он,

сочинил он, сочинил он, сочинил,

сочинил он, сочинил он, а Етоев,

он стихи про это дело сочинил.

Пришла какая-то черноволосая Лукас, утомленная двадцатилетняя дева, которой в жизни уже ничего не надо, она уже испытала все. Лукас был ее псевдоним, настоящая фамилия неизвестна. На секунду забежал Рыбаков, перепутавший по причине спешки, номер 30 с помещением столовой. Его смутили шумы и запахи.

Разговоры велись сугубо литературные. Про женщин и про погоду не говорили. Балабуха, в основном, молчал. Щеголев, в основном, рассказывал историю о каком-то мальчике, который, заигравшись, сказал: «Оп-ля!», — а папе послышалось нехорошее и он отправил ребенка в угол.

Завгородний в ответ на это рассказал случай из своего трудного детства. О том, как в книжке Чуковского «Крокодил» он пластилином залепил все картинки, изображавшие зубастое земноводное. Такой страх возбуждало у юного Завгороднего это африканское чудище. Кстати, причины страха объясняются довольно легко: ведь животное крокодил в древние времена водилось у нас практически в любом водоеме (см. работы академика Б. Рыбакова), включая Волгу, на берегах которой Завгородний родился и по сегодняшний день живет.

Рассказав историю с крокодилом, Завгородний обвел всех взглядом и таинственным шепотом сообщил, что Чадовичу вырезали пупок.

Тут часы пробили 16. В коридоре забегали, зашумели. Общающиеся из других номеров потянулись в конференц-зал. Там, в 16–00, начиналось традиционное вручение премий. Мы, забыв про пупок Чадовича, потянулись вслед за всеми на церемонию.

Зал заполнился быстро. Те, кому не хватило мест, лежали на полу перед сценой. На особо почетном месте, словно римский патриций в брюках, возлежал бессмертный Чертков.

Бобров в монументальном костюме, усыпанном золотыми пуговицами, торжественно подошел к микрофону и объявил, что по объективным причинам церемония награждения задерживается. На очень неопределенное время. Хорошо, что публика в зале была в меру воспитанная и усталая — ни свиста, ни улюлюканья, ни плевков, ни пустых бутылок на сцену из зала не полетело.

Чтобы как-то развлечь присутствующих, Бобров уговорил Лукина, чтобы Женя спел под гитару. Добрый Женя, конечно, спел. Не знаю насчет развлечь: песни, что Женя пел, были все хорошие, но серьезные. Кроме песни про три сфероида — она была несерьезная, но хорошая.

Когда Женя покинул сцену, его место заняли члены оргкомитета и председательствующий Александр Сидорович. Это значило, что торжество начинается. Овации сотрясли зал. Относились они к Олексенко; вместо ношенных спортивных штанов и расстегнутой до колен рубашки на Олексенко был светлый пиджак, а шею украшал галстук. Зал был потрясен и шокирован (хотя это одно и то же), некоторые рукоплескали стоя.

Далее пошло как по писаному. Снова вызвали Лукина на сцену, и он исполнил традиционный гимн, исполняемый на каждом Интерпрессконе. После этого председатель собрания поздравил всех с юбилейной цифрой — Интерпресскону в этом году исполнилось десять лет. Интерпресскон поздравил петербургский вице-губернатор Потехин. Оказывается, Сидорович с Потехиным когда-то, во времена студенчества, вместе поднимали колхозы.

«Я был ответственным комсомольским работником, а он мне все “фантастика да фантастика”», — вспоминал вице-губернатор те годы.

Затем, после объявления спонсоров, начали раздавать «Улиток»…

Стоп! Председатель перед вручением зачитал письмо Бориса Натановича Стругацкого, которое начиналось так: «Дамы и господа! Коллеги! Братья и сестры!». Далее мэтр пожелал участникам, во-первых, не мешать пиво с виски, во-вторых, не бить зеркала и, в-третьих, объяснил, почему отсутствует. Заканчивалось письмо на высокой, патетической ноте: «Да здравствует Интерпресскон, аминь!».

Вот тогда-то и началось присуждение. Геворкян, и. о. Бориса Натановича (ему БНС перепоручил вручение «Улитки»), быстренько всех назвал, начиная с победителей-критиков и кончая победителем-романистом. Той намеренной театральной паузы, которой Борис Натанович предваряет оглашение имени, Геворкян, понятно, не выдержал, в силу своего восточного темперамента.

Не буду перечислять счастливцев, получивших «Бронзовую улитку», про них уже писалось подробно (см. В. Владимирский. «Интерпресскон-2000»: Ночной репортаж, или Преждевременные новости») и напишут еще. Расскажу лишь о своих впечатлениях.

Мне понравился рецепт Евгения Лукина, рассказанный им при получении награды. «Писать фантастику просто, — сказал Лукин, — берешь реальность, стираешь с нее пыль и показываешь, насколько она фантастична» (не пыль, естественно, а реальность).

Самый веселый и общительный человек на Интерпрессконе-2000 — волгоградец Сергей Синякин. Он буквально сиял от счастья, получая две свои премии.

— Ребята, я очень рад! — сказал он, получая «Улитку». — А больше всего я рад, что сегодня познакомился с теми, с кем раньше был не знаком.

Так хорошо сказать может только человек очень хороший.

Лукин при раздаче премий утомился больше других. Я дословно записал его фразы, сказанные при каждом вручении.

Лукин: «Господа! Чем дольше я пишу фантастику, тем больше прихожу… Спасибо». — премия «Интерпресскон», малая форма.

Лукин: «Говорю… спасибо!» — премия «Интерпресскон», критика.

Лукин: молчание. — премия «Интерпресскон», очень малая форма.

Аня Китаева, пишущая под псевдонимом Ли, получила премию за лучшую дебютную книгу года (написанную вместе с Вохой Васильевым). Самой Ани в Зеленогорске не было, премию получал Воха.

«Только так здесь и можно меня увидеть», — сказал Воха, получая от Сидоровича приз.

Под «здесь» он имел в виду площадку, где его получают.

Не обошелся без награды и Сидорович. За героем она прибыла из Казани. Андрей Ермолаев, известный казанский фэн, председатель КЛФ «Странники», учредитель ежегодного фестиваля фантастики «Зиланткон» и одноименной премии, вручил своему собрату по фантастической партии бутылку «Вечного зова». Это фирменная казанская водка, вроде нашей «Охты» или «Санкт-Петербурга».

Какой смысл был вложен казанским «странником» в эту символическую награду? С классиком ли литературы соцреализма эта награда связана или преследовала сугубо антиалкогольные цели? Я не знаю, Ермолаев этого не сказал.

Еще Ермолаев привез обещанные, но не врученные премии «Зиланткона». На что Ладыженский, получая «Зилант» за «Путь меча», сказал, по-разбойничьи ухмыльнувшись: «Только так, приехав в Санкт-Петербург, можно взять Казань».

После этого начались неожиданности. К микрофону вышел Олексенко. Он вышел не просто так, он вышел как представитель ультраправого крыла фэндома, а именно представляя в своем лице пресловутое движение «Мертвяки», противопоставившее себя, с одной стороны, известной группе «Людены» и остальному прогрессивному человечеству, с другой. Еще Олексенко был выборным представителем Московского банного клуба, но это по совместительству.

Исподлобья оглядев зал, Олексенко объявил об учреждении с этого года новой премии в области фантастики: премии за лучшее убийство Семецкого.

Присутствовавший в зале Семецкий стал медленно пробираться к выходу. Стоявшие в дверях мертвяки преградили ему дорогу.

Олексенко предъявил залу премию — круглую металлическую фигуру с дыркой от пули в районе сердца — и пояснил, что премия присуждается тому литературному произведению, в котором крови льется больше всего.

А Семецкий может не волноваться, он просто выбран в качестве «абстрактного убиенного персонажа», на его месте мог бы оказаться любой.

Из четырех номинированных на премию кандидатов (В. Васильев, А. Громов, О. Дивов, С. Лукьяненко) победителем стал Лукьяненко (за роман «Геном»). Кроме дырки от пули, награжденный получил также 500 долларов США и таинственный «конверт от товарищей». Что было в этом конверте, так и осталось тайной. Победитель, получая награду, умильно поглядывал на Семецкого: мол, как трогательно я его убил в своем последнем романе.

Зал подумал, что на этом акция «Мертвяков» исчерпана, да не тут-то было. Олексенко (видимо, по запарке) выдал еще премию Дмитрию Кумаку.

«За что?» — выкрикнули из зала.

«Фиг его знает за что!» — выкрикнул Олексенко в зал и вручил Кумаку «переходящие банные тапочки для зимних прогулок по Москве».

«Размер-то хоть мой?» — спросил Кумак.

«Какой был», — хмуро ответил ему Олексенко.

Когда премии были розданы, а победители были названы, Интерпресскон из помещения конференц-зала переместился в номера. В каждом номере что-то происходило.

В номере «Терры Фантастики» резали колбасу. Время, как известно, измеряется в часах и минутах, колбаса — в палках. Палка была большая и розовая и очень напоминала счастье.

В номере 61-м Каширин, Баканов и Головачев, не отвлекаясь на коридорные звуки, сосредоточенно резались в преферанс.

В номере напротив московская АСТэшная мафия в лице Науменко и двух хмуроликих дам упорно соблазняла Синякина, спаивая его кофейным ликером. И. о. Стругацкого Геворкян, по причине все того же восточного темперамента затесавшийся в компанию соблазнителей, радостно потирал руки.

В коридорах жизнь тоже не протекала напрасно.

Бобров рассказывал всем желающим историю пиджака Олексенко.

Какие-то малолетние дети преследовали с куском обоев Синицына и требовали, чтобы на этом куске он поставил им автограф Лукьяненко.

В светлых западинах коридоров издатели паразитировали на писателях, суля им баснословные гонорары.

Етоев хватал писателей за рукав и всучивал им свою придурочную анкету.

Измайлов с огрызком яблока второй день подряд искал на этажах урну, куда этот огрызок бросить.

Гончаров (Слава, а не Иван) торговал в коридоре книгами и каким-то большим журналом, названия которого я не запомнил. Помню только, что открывался журнал романом Льва Толстого «Война и мир». Роман я проходил в школе и журнал покупать не стал.

А потом вдруг наступил вечер, и мы сели в машину Щеголева, и он увез нас с Интерпресскона в город.

Над дорогой садилось солнце.

К

«КГБ сегодня» Д. Баррона

КГБ — для тех, кто уже не знает, — это Комитет государственной безопасности. Его сотрудникам, которых было до такой-то матери много, платили государственную зарплату — и надо полагать, что приличную. Но платили, в основном, зря. Это — с высоты сегодняшнего полета. Вчерашний же полет окончился падением в пропасть, на дне которой ждал с раскрытой зубастой пастью капиталистический крокодил.

«Зря» — не потому что плохо работали, работали люди в штатском, в общем-то, хорошо, но… как бы это сказать? — не туда. То есть все свои силы и немереные деньги налогоплательщиков тратили на борьбу с мельницами, причем — бумажными. В доказательство — мой личный пример. Надо бы, конечно, использовать для иллюстративности сканер, только жалко тратить дорогой порошок на подобную ерунду. Поэтому печатаю от руки:

«СССР

КОМИТЕТ ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ

Управление КГБ при Совете Министров СССР по Ленинградской области

ПРОТОКОЛ ОБЫСКА

1 марта 1978 г.

Гор. Ленинград

Старший следователь Следотдела Управления КГБ при СМ СССР по Ленинградской области ст. лейтенант Гордеев совместно с оперативными сотрудниками: ст. лейтенантом Добродубом, лейтенантом Белозеровым и следователем-стажером Рыжковым по поручению нач. отделения Следотдела УКГБЛО м-ра Савельева на основании постановления о производстве обыска от 1 марта 1978 г. с соблюдением ст. ст. 169–171, 176–177 УПК РСФСР, произвел обыск в квартире Етоева Александра Васильевича по адресу: гор. Ленинград, ул. Седова, д. 21, кв. 11.

При обыске присутствовали: Етоев Александр Васильевич и понятые: Побегалов Евгений Серафимович, прож.: Ленинград, наб. Фонтанки, д. 64, кв. 19, и Дмитриев Алексей Николаевич, прож. Ленинград, ул. Рентгена, д. 10, кв. 718…»

В классическом варианте понятых обычно берут на месте: это или дворник, или сосед — нет, наверное, не «или», а «и». В моем случае понятые ждали у двери дома, то есть их предупредили заранее, чтобы ровно во столько-то часов столько минут они были возле нужной парадной, дожидаясь черной гэбэшной «Волги».

Итак, «при обыске присутствовали…»

Далее: «Перед началом обыска в соответствии с требованиями ст. 170 УПК РСФСР Етоеву А. В. предъявлено постановление о производстве обыска от 1 марта 1978 г. и предложено добровольно выдать: предметы и документы, имеющие значение для уголовного дела, включая “самиздатовскую” литературу, на что он, Етоев А. В., заявил, что в его квартире имеется “самиздатовская” литература, и после этого добровольно выдал следующие издания…»

Насчет «добровольно» — это и вправду так. Самиздат у меня лежал на самых видных местах в комнате, поэтому заявлять, что, мол, мы не местные и ничего такого у нас, бедных, отродясь не водилось, было бы просто глупо.

А вот список обнаруженной и изъятой литературы, выбранные места:

«1. Документ, размноженный электроспособом, на 35 листах под названием “Сказка о тройке” — из сумки, с которой Етоев А. В. был доставлен с работы на обыск.

2. Два тома (1-й том на 337 страницах; второй — со стр. 339 по 651-ю), размноженные электроспособом, под названием: Марина Цветаева, “Неизданные письма”.

3. Книга, размноженная электроспособом, под названием: Бенедикт Лившиц, “Кротонский полдень”.

4. Книга, размноженная электроспособом, под названием: Борис Пильняк, “Повесть непогашенной луны”».

И так далее, всего 62 позиции.

Самым страшным обнаруженным и изъятым в результате обыска сочинением была книга Леонарда Шапиро «Коммунистическая партия Советского Союза». Ст. лейтенант Гордеев как увидел ее, так прямо расцвел в улыбке.

«Ну, все, Александр Васильевич, — так, кажется, сказал он. — Это уже грозит вам тюремным сроком».

От тюрьмы меня сохранил Господь. Единственное, чего я лишился, кроме изъятой и так и не возвращенной литературы, это работы в закрытом проектном учреждении, куда меня распределили после окончания Военмеха. Но это было, в общем, на благо, я устроился уборщиком в Эрмитаж, надышался музейной пылью и теперь, выпивая с приятелями, первый тост поднимаю «за масло парижских картин», а второй, как это принято в обществе приличных людей, «за музыку сосен савойских» — только в таком порядке.

Что касается книги Баррона, то ее с полным правом можно назвать «КГБ вчера», потому что мы не знаем, чем занимается КГБ сегодня. Может быть, об этом знают Новодворская или Елена Боннэр, но, увы, не мы с вами, дорогие мои читатели.

С

Стеклянные города будущего

Почему в большинстве русских утопий главный строительный материал — стекло? Действительно, начиная, наверное, с Чернышевского, с его хрустального города-сада из четвертого сна Веры Павловны, один за другим вырастают на просторах России стеклянные города будущего. Особенно впечатляющую картину на этот счет дает постоянно цитируемый мною футурист Велимир Хлебников в известной своей кричали (не глагол, а существительное «кричаль», особый вид поэтического рассказа, изобретенный Хлебниковым. — А. Е.) «Мы и дома»:

«Был выдуман ящик из гнутого стекла, или походная каюта, снабженная дверью, с кольцами, на колесах, со своим обывателем внутри; она ставилась на поезд или пароход, и в ней ее житель, не выходя из нее, совершал путешествие. <…> Когда было решено строить не из случайной единицы кирпича, а с помощью населенной человеком клетки, то стали строить дома-остовы, чтобы обитатели сами заполняли пустые места подвижными стеклянными хижинами, могущими быть перенесенными из одного здания в другое. <…> Каждый город страны, куда прибывал в своем стеклянном ящике владелец, обязан был дать на одном из домов-остовов место для передвижной ящико-комнаты (стекло-хаты). И на цепях с визгом поднимался путешественник в оболочке».

Далее Хлебников дает индивидуальные образцы домов в городах будущего:

«b) Дом-тополь. Состоял из узкой башни, сверху донизу обвитой кольцами из стеклянных кают. <…> Стеклянный плащ и темный остов придавали ему вид тополя.

с) Подводные дворцы; для говорилен строились подводные дворцы из стеклянных глыб, среди рыб, с видом на море и подводным выходом на сушу…

m) Дом-поле; в нем полы служат опорой стеклянным покоям, лишенным внутренних стен, где в живописном беспорядке раскинуты стеклянные хижины, шалаши <…> особо запирающиеся вигвамы и чумы…»

А вот описание неосуществленного шедевра революционного зодчества, памятника 3-му Коммунистическому Интернационалу, спроектированного Владимиром Татлиным по заданию Наркомпроса в 1917 году (привожу по книге С. Старкиной «Велимир Хлебников», М.: Молодая гвардия, 2007):

«Башня будет представлять собой вращающуюся конструкцию нескольких уровней: нижний уровень — вращающийся куб. Он вращается со скоростью один оборот в год. Это огромное помещение, где будут располагаться органы законодательной власти, проходить заседания интернациональных съездов. Второй уровень — вращающаяся пирамида. Она вращается со скоростью один оборот в месяц, и в ней могут находиться исполнительные органы Интернационала. Наконец, верхний уровень — вращающийся цилиндр, который совершает один оборот в сутки. Там может помещаться пресса. И куб, и пирамида, и цилиндр будут выполнены из стекла, так что каждый гражданин сможет видеть все происходящее там».

Курсив в последней цитате мой.

Перескочим на пятьдесят лет вперед, в год от Рождества Христова 1957-й, когда впервые на журнальных страницах появилась «Туманность Андромеды» Ивана Антоновича Ефремова:

«Огромное плоское стеклянное здание горело в отблесках кровавого солнца. Прямо под крышей находилось нечто вроде большого зала собраний. Там застыло в неподвижности множество существ, не похожих на землян, но, несомненно, людей».

«Дар Ветер застал девушку-палеонтолога в оживленной беседе с загорелым юношей и вышел на кольцевую площадку, окаймлявшую стеклянную комнату».

«Узкий пояс автоматических заводов на границе между земледельческой и лесной зонами ослепительно засверкал на солнце куполами из “лунного” стекла. Суровые формы колоссальных машин смутно виднелись сквозь стены

хрустальных зданий».

И так далее, цитировать можно долго. Как видим, урок Чернышевского не пропал даром.

В романе Георгия Мартынова «Гость из бездны» тоже сплошь стекло-хаты. «Каллисто» и «Гианэю» не помню, их просто не нашлось под рукой, но печень даю на съедение, не обошлось без стекла и там.

А вот отрывочек из «Полдня, XXII века» братьев Стругацких:

«Дорога текла плавно, без толчков <…> в просветах между ветвями появлялись и исчезали большие стеклянные здания, светлые коттеджи, открытые веранды под блестящими пестрыми навесами».

Стекло, стекло и стекло. Главный элемент будущего — прозрачность. Символ прозрачности — стекло. Прозрачность — значит открытость. «Нам нечего скрывать друг от друга». Это уже Замятин, его антиутопия «Мы».

«Мы живем всегда на виду, вечно омываемые светом… К тому же это облегчает тяжкий и высокий труд Хранителей».

Главное устремление футуристов и примкнувших к ним отечественных фантастов — создание языка будущего. Языка — в широком смысле этого слова. То есть языка моды, живописи, поэзии, музыки, общения, театра, архитектуры… Иначе — языка жизни. Но — из материала, который имеется под рукой. Это поэтические попытки строить островки будущего сегодня. Не того будущего, которое действительно будет (мы не знаем, что произойдет завтра: комета ли опалит Землю, заморозит ли ее новый ледниковый период, само ли перебьет себя человечество в очередной безумной войне), а искусственного, умом придуманного и представленного как на подмостках сцены перед обычно равнодушными зрителями. Будущего, в котором его создателям хочется жить. В этом смысле и первые советские коммунисты были футуристы по жизни — сломали старый, подгнивший мир и попытались на груде мусора возвести новый. Кстати, литературные футуристы, Хлебников, Маяковский и их компания, это хорошо чувствовали и тянулись к большевизму, как к родине. Другое дело, что продлилось это недолго.

И вообще, что может быть веселее, чем спроектировать будущее на бумаге. И приужахнуться, как говорится в народных сказках, когда некто, обремененный властью, начнет овеществлять твой проект. Сперва загонит тебя пинками в тобой придуманные стекло-бараки, потом начнет преображать землю дешевой силой твоих же рабочих рук.

«Мы живем всегда на виду, вечно омываемые светом… К тому же это облегчает тяжкий и высокий труд Хранителей».

Ф

Фантастика

Однажды Павел Крусанов, прочитав обо мне в какой-то заметке, удивленно меня спросил: «Да ты, оказывается, писатель-фантаст?».

«Конечно, — ответил я. — Какой русский писатель не любит писать фантастику?»

Я на самом деле слукавил. Потому что, по определению критика В. Владимирского, писатель-фантаст это такой писатель, который ничего не пишет, кроме фантастики. Я же пишу иногда и серьезные литературоведческие этюды на серьезные и важные темы. Например, о проблемах икрометания в водоемах России в целом и в поэзии Багрицкого в частности. Или сочиняю стихи о смерти.

Что же до фантастики… Да, порою нападает такое вдохновенное состояние, когда, говоря стихами поэта-самоучки 20-х годов Н. Алексеевского:

Все выше реет мой аэро,

Пробить готово сердце грудь,

И дух мой с неуклонной верой

К планетам направляет путь.

В литературной фантастике у меня была хорошая школа. Мои фантастические учителя: 1) Г. Мартынов и 2) Б. Миловидов — оба, увы, покойники. Это лучшие два фантаста в мире.

Знаете, что такое бьеньетостанция? «Бьень» — на каллистянском языке означает «передача». «Ето» означает «волна». Если объединить их вместе, получается «волнопередающая станция».

Планету Каллисто открыл для меня писатель-фантаст Мартынов. Это планета моей мечты. Имя командира каллистянского корабля-шара для меня звучит слаще музыки Моцарта и Чайковского вместе взятых. Диегонь. Прислушайтесь к звукам этого волшебного имени. Поэт Хлебников за такое имя разбил бы доски всех в мире судеб и полжизни ходил лунатиком, пробуя каждый звук кончиком языка.

А мавзолей героев каллистянского народа — корабль на дне неземного моря с развевающимся зеленым знаменем? Это вам не конструктивистский пенал с трибунами по фасаду на Красной площади. Это романтично, как бригантина из песни на стихи Павла Когана.

Мартынова я в жизни не знал, только по книгам. Андрей Балабуха вспоминает, что он был абсолютно глухой и, выпивши в компании коллег по литературному цеху, обычно начинал поносить их шепотом, называя блядьми и прихвостнями и думая, что его не слышат.

Борю Миловидова я знал хорошо, у меня есть даже стихотворение Бориной памяти. Вот оно:

Я выхожу под фонарь. Светло.

Б. Миловидов сидит в тени.

Тихо играет в руке стекло.

Тянется, мне говорит: «Хлебни».

Б. Миловидов летал на Марс.

Тихое место. Безводье, сушь.

Б. Миловидов писал рассказ,

я его выучил наизусть.

Я никогда не бывал нигде.

Крым пару раз, колпаки медуз,

Вологда, Тотьма, топляк в воде —

я это выучил наизусть.

Ночь допивает остатки дня.

Марс далеко, да и нет его.

Б. Миловидов, фонарь и я —

больше на свете нет ничего.

Фантастическая поэзия

Нам вчера прислали из рук вон плохую весть…

Короче, позвонили мне из некоего мелкопоместного издательства и предложили участвовать в безгонорарной стихотворной антологии под кодовым названием «Фантастическая поэзия». Понятно, я согласился. Затем судорожно стал ворочать мозгами, пытаясь вспомнить, есть ли у меня что-либо, соответствующее предложенной теме. Но, увы, ничего не вспомнил. Времени до сдачи обещанного стихотворного материала оставалось ровно 24 часа, и я понял, что нужно сесть и срочно сочинить что-нибудь фантастическое, раз уж я дал согласие. Надо же хоть таким способом войти в историю отечественной фантастики. И вот сочинил:

Фантастическая поэзия,

феерическая процессия…

Пушкин в бричке с впряженным бесом

лукоморским плетется лесом

за каким-то там интересом.

А за ним, уже никаковский,

от Ундины бежит Жуковский

и хрипит, как больной врачам

(ну совсем никакой оратор!):

«В двенадцать часов по ночам

из гроба встает император…»

Алкоголя вкусив какого ли,

по Галерной гуляет Гоголь и,

свесив нос, гундит, словно уж:

«Не желаете ль мертвых душ?».

Время мокрою бьет бородкою,

норовит откупиться водкою,

вижу, Кукольник, нет — Куклин,

вру, Прашкевич, горелый блин!

Рядом Рух, бухой, за Балабухой

требухой играет в бадье с ухой,

Дима Быков, дымя ноздрей,

Юле Буркину: «Штосс ни что-с?» —

будто Лермонтову Портос.

Фантастическая мелодия,

сам фантаст был вчера я, вроде я,

а сегодня, пойди ж, уйди ж,

Мише Веллеру ставлю клинья я,

генеральная это линия,

политический пассатиж.

Есть еще ребята приличные,

есть еще поляны клубничные,

нет, не те поля земляничные,

о которых… молчу, молчу…

Время, темпора, море-морище…

Романецкий, Далька, Антонище

унд Молчанище, тще, вотщу…

Кто такие Пушкин, Гоголь, Кукольник, Портос, Веллер и Дмитрий Быков, человеку просвещенному объяснять не надо. Другое дело — фамилии особо не маячащие в радио- и телеэфире. Поэтому поясню незнающим, кто есть кто в моем фантастическом сочинении.

Куклин — это, увы, покойный Лев Валерьянович Куклин, автор песен, которые в 60-е годы пело все мыслящее население нашей большой страны. Помните: «Качает, качает, качает задира ветер фонари над мостовой…»? Это песенка Куклина. И еще: «Города, где я бывал, о которых тосковал, мне знакомы от стен и до крыш…» Это тоже Лёва Куклин. Ну и, конечно: «Что у вас, ребята, в рюкзаках», — любой пикник на обочине в мои времена считался проведенным бездарно, если под расстроенную гитару не исполнялась эта дивная песня.

Прашкевич — это Гена Прашкевич, новосибирец, поэт, фантаст с редчайшим из существующих в земной природе отчеств — Мартович. Лучшая книга Гены (это мое личное мнение) — «Секретный дьяк», фантастическая история поисков дороги в Японию в XVII веке. Некоторые страницы «Дьяка» нисколько не уступают историко-фантастической прозе Юрия Николаевича Тынянова — «Подпоручику Киже», «Восковой персоне», «Малолетнему Витушишникову».

«Рух, бухой…» — да простит мне Аркаша Рух, о котором я так нелестно высказался. Но, Аркадий, ведь было, было… Помнишь, как ты, путаясь в обсценной и необсценной лексике, пытался вывести нас с критиком В. Владимирским подворотнями с Васильевского острова на Невский проспект?

Андрей Балабуха — это последний классик современной фантастической прозы. Совершенно замечательный собутыльник. Человек, общавшийся с капитаном Сорви-головой из одноименного романа Луи Буссенара. Этого одного достаточно, чтобы внести его в красный список лучших людей планеты.

Юлий Буркин — писатель, живущий в Томске. Битломан, написавший книгу о великой ливерпульской квадриге. Автор песен, которые не поет страна, потому что все песенные площадки завоеваны продажной попсой. Шепелявит, но это природное, а потому добавляет шарма.

Романецкий — писатель Николай Романецкий, ему я посвятил книгу «Кому лебедь, кому выпь» (СПб: Геликон плюс, 2003) — кому интересно, могут поспрашивать в букинистических магазинах.

Далька — это Трускиновская Даля, чудо-умница и чудо-занудище, которое живет в Риге, маскируясь под андерсеновскую лапландку.

Антонище унд Молчанище — московитянин Антон Молчанов, скрывающийся под девичьим псевдонимом Скаландис. По поручению Дмитрия Быкова пишет (а может быть, уже написал) биографию братьев Стругацких, за которую получит наверняка все мыслимые и немыслимые премии в соответствующей литературной нише.

Ш

Штерн Б.

Слово о Боре Штерне

(написано 8 ноября 1998 года)

Вчера вечером Саша Сидорович по телефону сказал, что в Киеве умер Штерн.

С Борей Штерном я познакомился в Сосновом Бору в 1991 году, познакомил нас покойный Борис Миловидов (Миловидов был человек замечательный сам по себе, но о нем разговор особый). Кто-то из друзей Сидоровича продавал в фойе гостиницы пиво, вот там, у импровизированной пивточки, мы с Борей и познакомились. Я тогда приехал в Сосновый Бор случайно — умер Шалимов, и меня попросили в Союзе писателей сообщить об этом на Интерпрессконе (или сосновоборский кон тогда еще не назывался Интерпрессконом?). Когда я туда приехал, о смерти Шалимова все уже знали. Я зашел в номер к Сан Санычу Щербакову, там сидели Критиков, Балабуха, сам Щербаков и Виталий Иванович Бугров и поминали Александра Ивановича. Потом мы со Штерном встречались на всех петербургских конвентах, когда он сюда приезжал.

Боря — человек-анекдот, и не только по рассказам Гены Прашкевича. Я помню замечательную Борину фразу, сказанную им на торжественном закрытии одного из конвентов: «А сейчас все идем в бар, сядем и… поедем». Рассказывать он практически не умел, говорил всегда запинаясь, и не только по причине частой своей нетрезвости. Когда ему вручали премию «Странник» в 1995 году, он сказал, кивнув на портрет Мусоргского работы Крамского (дело происходило в петербургском Доме композиторов), примерно такую фразу: «Господа, надо бросать пить». В том смысле, что когда пьешь, ничего не доделываешь до конца.

Гена Прашкевич рассказывал, как Боря прилетел к нему в Новосибирск на 50-летие, сел за стол, выпил рюмку водки за здоровье именинника и тут же, не отходя от стола, заснул. Проснулся он на другое утро, за час или два до вылета самолета, на который у него заранее был куплен билет. И улетел обратно.

А еще Гена рассказывал, как Боря ночью, обычно часа в два или три, звонил ему из Киева в Новосибирск и спрашивал грустным голосом: «Гена, что дальше-то будем делать?». Гена долго молчал в ответ, ждал, когда набежит побольше денег за разговор, а потом отвечал таким же печальным голосом: «Спать, Боря, дальше мы будем спать».

Боря был человек мягкий, всем с Борей хотелось выпить, и он никому не мог отказать. Борю во гневе я видел всего лишь раз, на банкете по случаю «Странника», он в чем-то обвинял Лайка (киевского писателя и музыканта Александра Кисселя), и дело едва не кончилось дракой, их с Лайком потом разнимали.

Наверное, когда-нибудь стоит всем, кто Борю более-менее хорошо знал, собрать о нем побольше воспоминаний и напечатать все это, если не в книге, то хотя бы на интернетовском сайте. Я думаю, воспоминания не ограничатся совместными возлияниями, кто-то поговорит и о творчестве.

Последний Борин роман — я имею в виду «Эфиопа» — по блеску и мастерству, с которыми книга написана, нисколько не уступает вершинам мировой классики, созданным в этом жанре. Таким, как книга Рабле, Симплициссимус, Ильф и Петров с их великим Остапом Бендером. Я не знаю, успел ли Боря дописать роман об инспекторе Бел Аморе, над которым в последние дни работал, но очень хочется верить, что это так. Тогда мы опять прочитаем новую книгу Штерна. А это значит, что все-таки Боря жив, раз вышла его новая книга.

P.S. Начал перечитывать эти свои заметки, и сделалось немного не по себе. Большинства людей, упомянутых мною в тексте, уже нет в живых. Это, кроме самого Штерна и Александра Ивановича Шалимова, — Борис Миловидов, Сан Саныч Щербаков, Анатолий Федорович Бритиков, Виталий Иванович Бугров. Все они служили литературе, всех их мы хорошо знали. И всех их по-настоящему не хватает.

P.P.S. Два стихотворения:

Уже написан «Эфиоп»,

и жизнь уже прошла.

И Киев спит, и чуден Днепр,

и свечка оплыла.

Глаза устали видеть смерть

в холодных городах,

следы товарищей моих

и трещины в следах.

Глаза устали говорить,

и руки горевать;

не для того нам жизнь дана,

чтоб свечкам оплывать,

не для того нам жизнь дана,

чтоб, уходя в туман,

мы оставляли на столе

не конченный роман.

* * *

Стихи писать легко —

беру любое слово,

к примеру, слово «смерть»,

и вспоминаю вдруг

начало ноября,

улыбку Бори Штерна,

и землю в ноябре,

и небо далеко.

ЕВАЛМЕР

Аврорская тайна Розвелла

Заштатное местечко Розвелл обрело мировую известность благодаря уникальному по своей значимости для уфологии явлению. Но мало кто знает, что загадочные события в Розвелле (США, штат Нью-Мексико) имели свой прецедент в Авроре (США, штат Техас, к востоку от Нью-Мексико).

19 апреля 1897 года (ровно за полвека до Розвелла) жители Авроры наблюдали полет над их селением странного объекта, который вполне могли бы назвать НЛО, если бы подобная аббревиатура существовала в конце XIX века. И только благодаря тут же объявившемуся в этих краях (точно с небес свалившемуся) мистеру Робертсону феномен НЛО не стерся в памяти потомков. Однако куда большую известность получил роман самого Моргана Робертсона «Тщетность». В романе он во всех деталях описал ажиотаж, предшествующий выходу в первое плавание гигантского лайнера, считавшегося непотопляемым судном. Писатель сделал особый акцент на наличие на его борту в числе пассажиров множества знаменитых людей. Робертсон также указал причину аварии (столкновение с ледяной горой), быстро переросшей в полномасштабную катастрофу из-за нераспорядительности капитана и нехватки на лайнере спасательных средств и даже дату (апрель месяц) этой катастрофы. В общем, дал вполне всеобъемлющую картину трагедии лайнера, опубликовав свой роман в 1898 году?! Годом позже пролета НЛО над Авророй и за 14 лет до гибели «Титаника». Единственное, в чем пророчествующий писатель допустил неточность, касалось названия лайнера. Вместо «Титаника», Робертсон почему-то упорно называл лайнер «Титаном». При этом писатель словно не прогнозировал далекое будущее, а старательно вспоминал далекое прошлое, теряя в памяти некоторые детали и обстоятельства грядущей катастрофы. Главная же мысль автора сводилась к вынесенной в само название романа тщетности любых попыток избежать той самой катастрофы, что была уготована судьбою еще не существовавшему в это время «Титанику».

Много позже тесная связь пророка Робертсона с аврорским НЛО была подтверждена дневниковыми записями другой загадочной личности — Николая Теслы, столь же внезапно ставшего не пророком, но изобретателем. В работах Теслы получила развитие концепция загадочных «лучей смерти». В 1900 году он пытался создать «молниемет». Испытание его конструкции в США (штат Колорадо, к северу от Нью-Мексико) не позволило добиться направленного потока энергии, однако побочным эффектом этого испытания стал выход из строя находящегося поблизости оборудования. Последнее обстоятельство явно заинтересовало американскую военщину, но Тесла уклонился от предложенного ему сотрудничества.

Специализированными исследованиями побочного эффекта молниемета Теслы занялся Филиппов. В 1903 году в России были успешно проведены стендовые испытания дистанционного глушения работы двигателей. Однако развития российская концепция не получила по причине скоропостижной кончины талантливого последователя Теслы. Сам же Тесла с этого времени стал значительно больше внимания уделять режиму секретности собственных технических изысканий.

Следуя хронологии событий, стоит упомянуть 1908 год, знаменательный своим «тунгусским метеоритом», о подлинной природе которого научные споры не утихают и по сей день. В начале же XX века существовала еще и версия личной причастности Теслы к грандиозному сибирскому взрыву. Якобы секретные исследования этого технического гения в области передачи энергии на глобальные расстояния и послужили причиной далекой сибирской катастрофы. Сам Тесла подобных слухов о возможных последствиях своих экспериментов не опровергал, однако выглядят они явно надуманными. Не в пример событиям 1912 года, оставившим в истории след гибелью «непотопляемого» «Титаника». В точном соответствии с предсказанием Робертсона гигантский лайнер в ночь с 14 на 15 апреля столкнулся в Атлантике с огромным айсбергом и затонул. Из 1343 пассажиров и 885 членов экипажа лайнера смогли спастись лишь 705 человек. Главной причиной трагедии, по мнению абсолютно всех исследователей, стали нехватка спасательных средств на борту лайнера и «непоследовательные» действия капитана. Как и «предупреждал» в своем романе Робертсон. Тем не менее, капитану «Титаника» — Эдварду Смиту на родине был воздвигнут памятник (не каждый капитан, виновный в катастрофическом утоплении своего корабля, удостаивается подобной чести).

По некоторым данным, у одного из кочегаров «Титаника» имелся роман Робертсона «Тщетность». Эта и ряд других мелких деталей трагедии, таких, как присутствие в 8 милях севернее «Титаника» неопознанного плавающего объекта — НПО, — длительное время бездеятельно наблюдавшего за трагедией лайнера и затем спешно покинувшего место катастрофы, не вошли в канонизированное временем представление о причинах гибели «Титаника». Однако они произвели на Теслу настолько потрясающее впечатление, что он на долгое время (положение дел усугубила Первая мировая война) отходит от всех своих исследований.

Вернулся же Тесла к концепции «глушителя Филиппова» только в 1935 году. Тогда он успешно провел масштабные полевые испытания «лучей смерти» в плане глушения ими работы двигателей. И вновь Тесла отказался от предложения сотрудничества с военными. И вновь его исследования получили продолжение за пределами США, на сей раз в Италии. Маркони, уже успевший получить Нобелевскую премию по физике за изобретенное Поповым радио, решил получить и вторую премию за изобретение Теслы. В 1936 году он «лучами Теслы» осуществил демонстрационное глушение двигателей автомобилей кортежа жены самого итальянского диктатора Муссолини. В отличие от Теслы, Маркони сам искал контактов с политиками, намереваясь заинтересовать их перспективами военного применения «глушащих лучей». И это ему, как прежде в России Филиппову, удалось. И вновь, как прежде в России, в Италии неожиданная смерть путает карты случайного последователя Теслы. Маркони умирает в 1937 году, в самый разгар своих торгов с руководством Италии по денежному вознаграждению за чертежи «глушителя Филиппова». Тем не менее, широкий политический резонанс демонстрации возможностей «глушителя Филиппова» привлек к себе пристальное внимание германской «Аненербе» — мистической организации истинных арийцев. И в 1938 году в Германии начинается реализация секретного «Проекта 211». Нескольких дополнительных слов достоин сам «глушитель Филиппова», действие которого оказалось полностью аналогично детально описанному позже многочисленными очевидцами (начиная с шестидесятых годов прошлого века) воздействию на двигатели автомобилей со стороны зависающих над автострадами НЛО.

Тесла незадолго до своей смерти в 1943 году ставит в известность американские и британские спецслужбы о наличии во льдах Антарктиды секретной военной базы Германии Надир. Пресловутый «Проект 211», по его словам, означал план захвата немцами созданной «внешними умами» антарктической цитадели с целью постановки на службу военным кругам Германии технического потенциала (супероружия) Надира. Под супероружием Тесла подразумевал те самые «лучи смерти», исследованием которых он начал заниматься с момента своего знакомства с Робертсоном. Якобы Морган Робертсон лично видел «лучи смерти» в их боевом применении НЛО, а также имел некоторые представления и об иных, пространственно-временных возможностях НЛО.

Сам Тесла окончательно поверил этим «откровениям» Робертсона только после гибели «Титаника», описанной Робертсоном задолго до постройки самого лайнера. В свою очередь, и «предсмертные признания» Николая Теслы, прославившегося нестандартностью и экстравагантностью своих поступков, также были встречены и в Америке, и на Британских островах с известной долей недоверия и скепсиса. Тем не менее, побочным продуктом пространственно-временных возможностей НЛО (эффектом оптической маскировки НЛО в начальной стадии его пространственно-временного маневра) американские военные заинтересовались. И данный эффект США тут же попытались реализовать в собственных военных целях. Весьма противоречивые сведения о результатах секретного эксперимента ВМФ США по оптической маскировке военного корабля не позволяют судить об американских достижениях в полном объеме, однако они явно не остались незамеченными как руководством «Аненербе», так и пресловутыми «внешними умами» (проблема «внешних умов» достойна отдельного рассмотрения). Британия же с 1944 года приступила к интенсивным поискам в Антарктиде непосредственно самой цитадели арийцев — Надира. И, судя по всему, англичане шли по верному пути, поскольку «неожиданный» демарш командира германской подводной лодки «U-530» летом 1945 года был обусловлен планом экстренного привлечения Аргентины к процессу «выдавливания» Британии из южного океана. Капитан германской субмарины сдался официальным властям латиноамериканской страны. Его показания позволили ВМФ Аргентины блокировать и принудить к всплытию еще одну (и последнюю) подводную лодку флота Надира, а политическому руководству страны стала известна германская концепция возрождения фашизма.

Военное поражение Германии в Европе привело к появлению на свет реваншистской концепции «Валькирия-2», подразумевающей создание нового арийского государства далеко за пределами Старого Света. И центром (столицей) неофициальной структуры этого нового государства надлежало стать скрытому во льдах Антарктиды Надиру. Здесь (с момента начала войны Германии на два фронта) сосредотачивалось все научно-технологическое наследие «Аненербе» — тайной организации Третьего Рейха, осваивающей, с ее слов, потенциал неких «внешних умов». Вся послевоенная деятельность «Аненербе» координировалась аппаратом СС во главе с ближайшим соратником Гитлера — Борманом. К передовым технологиям антарктической цитадели в рамках концепции «Валькирия-2» решено было подключить ресурсы и технический потенциал расположенной поблизости Аргентины — страны, в которую из поверженной Германии заблаговременно был эвакуирован костяк среднего звена СС вместе с золотым резервом нацистской партии. Все формы «нетрадиционного воздействия» выносились далеко за границы надир-аргентинской «берлоги» — в район Багамских островов. Первой жертвой стало 19-е авиационное звено американских «Эвенджеров», без следа сгинувшее в пресловутом Бермудском треугольнике, как и вылетевший на его поиски гидроплан «Мартин Маринер». С этих событий, собственно говоря, и получает известность само понятие Бермудского треугольника — загадочной зоны Атлантики, в которой, якобы, уже задолго до описываемых событий происходили «загадочные исчезновения судов» (и первый подобный случай был соотнесен с судном «Розалии», пропавшим в этом районе Атлантики еще в 1840 году).

Именно США рассматривались Борманом в качестве главного соперника нового арийского государства. К тому же США завладели и основной массой германских военных наработок, базирующихся на передовых достижениях «Аненербе». В этом разрезе контроль над транспортными путями являлся важным звеном концепции «Гольфстрим». Главным же предназначением багамского форпоста «Гольфстрим» в рамках нового арийского государства являлось наведение космического моста с базой на Луне, которую Борман (единственный представитель верхушки нацистского режима, сумевший избежать Нюрнбергского процесса) намеревался построить для восстановления и углубления связей с пресловутыми «внешними умами». Нормализации отношений новых истинных арийцев с этими самыми «внешними умами» придавалось жизненно-важное значение. Замаскировать же планируемые челночные рейсы к Луне предполагалось созданием ореола таинственности явлений, регулярно возникающих в Бермудском треугольнике. Вопрос же раздела Луны на сферы влияния поднимался в 1945 году (с подачи Советского Союза самостоятельно, без наводок Теслы) и среди участниц антигитлеровской коалиции, но был заблокирован Соединенными Штатами. США предпочли развертывание космической гонки к Луне (в которой они надеялись обойти как СССР, так и Британию) совместным усилиям стран-победительниц во Второй мировой войне.

Прямая (хотя и неформальная) конфронтация с США, в которую втягивали Аргентину новые арийцы, явно не вписывалась в стратегические интересы Буэнос-Айреса. И потому обе подводные лодки (вместе с их экипажами) были, в конечном счете, переданы аргентинцами властям США. Узнав о реальном (подтверждающем правоту Теслы) существовании в Антарктиде последнего оплота поверженной Германии и об антиамериканских планах этого оплота, руководство США приняло решение захватить Надир и доставить Бормана (живого или мертвого) в Америку. В декабре 1946 года к берегам Антарктиды была направлена американская военно-морская армада в составе авианесущего эсминца, 12 надводных кораблей поддержки и подводной лодки. К Надиру направился адмирал Ричард Берд во главе 5000 «морских волков». Поход планировался из расчета полугодовой продолжительности. Назад же адмирал вернулся уже через два месяца, без эсминца «Мэрдок» и половины всей палубной авиации. Провал экспедиции США был обусловлен (по отчетам самого Берда) четвертьчасовой атакой на его корабли неожиданно выныривающих из-под воды у берегов Антарктиды НЛО. Эти НЛО стреляли по американцам «странными лучами» и были практически неуязвимы, совершая не менее странные «пространственно-временные» маневры. Примечательно то, что среди погибших (точнее, среди пропавших без вести) «морских волков» Берда числился некий сержант Робертсон. Адмирал настаивал на организации нового, пятикратно более масштабного десанта на Надир. И неизвестно, какое решение принял бы президент США, если бы в самый разгар дебатов по этому вопросу не случился таинственный розвелловский инцидент 1947 года. Тогда над территорией США (в штате Нью-Мексико), по официальной версии, потерпел аварию и упал метеорологический зонд. По версии автора — подвергся атаке американских ВВС НЛО новых арийцев с сержантом Робертсоном (бравым американским воякой, из всей мировой истории знающим, да и то более-менее, лишь историю с крушением «Титаника») на борту. История этого инцидента (благодаря фактору «внешних умов») мгновенно обросла фантастическими деталями инопланетного порядка. И на фоне этих деталей уже достаточно безобидно выглядит истинная подоплека событий.

Отбив атаку Берда, истощившую обогнавшие само время, но при этом все же весьма ограниченные ресурсы Надира, Борман принимает единственно верное решение — упреждающим ударом по США сорвать планы второго американского десанта на рассекреченную ими антарктическую цитадель новых арийцев. Так над территорией США и появляется странный объект неопознанного происхождения, но «с явно враждебными намерениями неясного характера». При попытке американцев его сбить странный НЛО исчезает (роль Робертсона в этом инциденте автору до конца неясна, но, несомненно, она занимала далеко не последнее место), оставляя после себя не менее странные обломки с опознавательными знаками новых арийцев. Руководство США недоумевает по поводу произошедшего, пребывая в полной растерянности в отношении дальнейших действий Надира. В сложившихся условиях неопределенности усугублять положение организацией нового штурма Надира представляется для США делом слишком рискованным. Цель Бормана достигнута, рассчитывать на нечто большее он (потеряв весь свой флот и значительно истощив энергетический потенциал Надира) вряд ли уже мог. Подобно спруту, оставляющему после себя чернильное облако, НЛО новых арийцев сбил с толку своих преследователей, «исчезнув» пред их изумленным взором, чтобы, совершив пространственно-временной маневр, сместиться на 500 миль и 50 лет в сторону Техаса. Так заштатное местечко Розвелл обрело мировую известность благодаря уникальному по своей значимости для уфологии явлению, замкнувшему хронологический круг: Аврора (Техас) — Розвелл (Нью-Мексико).

Информаторий

3

«Созвездие Аю-Даг» — 2008

Второй Крымский фестиваль фантастики «Созвездие Аю-Даг» состоится 16–19 октября 2008 г. в пгт. Партенит.

В программе фестиваля: мастер-классы Д. Казакова и Д. Володихина; семинар Д. Федотова «Крупные проблемы малой формы» и семинар по фантастической критике (В. Владимирский, Д. Володихин, Г. Елисеев), доклады; экскурсии: дельфинарий, винзавод «Массандра», Ялтинская киностудия; конкурс фантастической живописи, практикум по историческому фехтованию, концерт группы «Зимовье зверей», поэтический вечер: выступление Поэтического Сообщества Инфоромантиков «ПСИ».

Участники фестиваля размещаются в комфортабельных номерах лечебно-оздоровительного комплекса «Айвазовское», обеспечиваются 3-х разовым питанием.

Лечебно-оздоровительный комплекс расположен на берегу моря в бухте между мысами Плака и Тепелер и занимает площадь 28 га.

Дополнительные услуги: водолечебница, массаж, терапевтическая стоматология, закрытый плавательный бассейн с морской водой, тренажерный зал, танцевальный зал, летний и зимний кинотеатр, бильярд, боулинг.

Поселок Партенит расположен на берегу Черного моря в живописной долине у подножия Медведь-горы. Подробнее о Партените — на сайте поселка (www.partenit.ru).

Если Вы сообщите заранее точное время Вашего прибытия на ж/д вокзал г. Симферополя, Вас встретят представители оргкомитета фестиваля.

Контактные телефоны оргкомитета:

+ 38 (06560) 4-51-20,

+ 38 (095) 833-44-30

e-mail: skait@rambler.ru

Позднякова Светлана Анатольевна

(председатель оргкомитета)

+ 38 (050) 472-26-93

gleb@kinetic.ac.donetsk.ua

Гусаков Глеб Владимирович

(директор фестиваля)

Сайт фестиваля: http://audag.org

ЖЖ-сообщество: http://community.livejoumal.com/aju_dag/

ОРГАНИЗАТОРЫ ФЕСТИВАЛЯ:

Общественная организация «Созвездие Аю-Даг» (пгт Партенит); Общекрымский КЛФ «Аю-Даг»; Алуштинская ЦБС

СПОНСОРЫ ФЕСТИВАЛЯ:

Клуб «Сильвер Дрим» и лично Гринчевский Игорь Леонидович; издательство «Принтерра» (Волгоград) и лично Андрей Тужилкин.

Информационная поддержка: журнал «Шалтай-Болтай» (Волгоград); журнал «FANтaстика» (СПб); альманах «Полдень, XXI век».

Конвент имени сказочного змея

С 1 по 4 ноября в Казани состоится очередной конвент «Зиланткон», названный так в честь местного дракона по имени Зилант, который по преданию жил на берегах Волги, пока люди не пришли и не построили там город. Уже в восемнадцатый раз этот международный фестиваль фантастики и ролевых игр пройдет в столице Республики Татарстан. Ежегодно на него приезжает более двух тысяч гостей из России и других стран, — и это не удивительно.

Главная отличительная черта «Зиланткона» — синкретичность. С самого начала, с 1991 года, устроители конвента поставили своей целью объединить на одной площадке представителей очень разных, хотя и сильно взаимосвязанных молодежных движений — фэнов (любителей фантастики), ролевиков (устроителей и активистов ролевых игр), реконструкторов (людей, увлеченных точным воспроизведением различных исторических реалий), молодых литераторов, поэтов и музыкантов… В начале девяностых годов многим казалось, что это невозможно, но «Зиланткон» доказал обратное. Сейчас одни и те же лица можно увидеть на питерском «Интерпрессконе», московском «Росконе», казанском «Зилантконе», киевском «Портале»…

Вторая особенность «Зиланткона» — насыщенность программы. Расписание мероприятий фестиваля всегда представляет собой грандиозную «простыню», на которой обозначены более десятка идущих параллельно мероприятий. Доклады на секциях фантастиковедения, теории и практики ролевых игр, исторического костюма, несколько турниров, множество концертов, исторический бал и многое другое — есть от чего разбежаться глазам. И хотя главная ставка «Зиланткона» этого года — игры, как сказано в обращении оргкомитета на сайте, литературная составляющая конвента от этого не пострадает. Ведь вне связи с Текстом игра теряет большую часть своей глубины и привлекательности.

Как всегда, будут приниматься заявки желающих попасть на литературные мастер-классы. В разные годы их вели Евгений Лукин, Святослав Логинов, Дмитрий Скирюк, Кирилл Еськов и другие известные писатели. Кроме того, для начинающих авторов распахнет свои двери литературный семинар. На секции фантастиковедения фэнов ждут интересные доклады. Какие? Пока неизвестно. Программу конвента (как и условия проживания) можно будет узнать на сайтах www.zilantkon.ru и zilant.konvent.ru.

В 1995 году «Зиланткон» учредил свою литературную премию — «Большой Зилант». В отличие от премий всех остальных конвентов, на нее принципиально не номинируются книги последнего года, она выдается одной из книг, изданных за пять предшествующих годов. В разные годы лауреатами «Большого Зиланта» становились Елена Хаецкая, Кир Булычев, Святослав Логинов, Кирилл Еськов, Николай Романецкий, Наталия Резанова, Далия Трускиновская, Андрей Мартьянов, Сергей Лукьяненко, Андрей Валентинов, Г. Л. Олди, Евгений Филенко, Дмитрий Скирюк, Николай Чадович… Чья же книга победит в этом году? Давайте подождем до 1 ноября — и приехавшие на Зиланткон участники конвента увидят церемонию награждения нового лауреата.

Андрей Ермолаев,

почетный президент «Зиланткона»

Наши авторы

Андрей Бударов (род. в 1981 г. в Вологде). Учится на филологическом факультете ВГПУ. Рассказ «Здравствуй, Дедушка Мороз!..» опубликован в 2004-м году в сборнике «Фантастика. Конкурс “Золотая чаша — 2003”» и позже в сборнике «Русская фантастика-2006» (Эксмо). Рассказы «Трещина» и «Обратный ход» напечатаны в сборнике «Фэнтези-2008» (Эксмо).

Владислав Выставной (род. в 1975 г. в Минске). Закончил юридический факультет и аспирантуру Кубанского государственного университета. В течение 10 лет писал сценарии для КВН, театра и телевидения, писал и прозу — что называется, «в стол». Дебютная книга (роман «Сны Железобетона») вышла в издательстве «АСТ» в 2006 г. Живет в Краснодаре. В нашем издании печатался неоднократно.

Майк Гелприн (род. в 1961 г. в Ленинграде). Закончил Ленинградский политехнический институт. Публиковался в различных журналах России, Украины и США. В настоящее время живёт в Нью-Йорке. В нашем издании печатался неоднократно.

Евалмер (псевдоним Евгения Меркулова). Родился в 1959 г. в Саратове. В 1982 г. закончил физический факультет СГУ. Проживает в Саратове.

Александр Етоев (род. в 1953 г. в Ленинграде). Писатель, редактор, критик. Автор двенадцати книг в разных жанрах. Лауреат премий «Интерпресскон», «Странник», «Малый Золотой Остап», «Алиса», «АБС-премия», а также премий им. Гоголя и им. Маршака. В нашем альманахе печатался неоднократно.

Кусчуй Непома (псевдоним Михаила Петрова). Родился в 1966 г. в г. Рыбинск. Окончил Санкт-Петербургский технологический институт и аспирантуру того же института, к. х. н. В 1996 окончил курс режиссуры драмы Санкт-Петербургского колледжа культуры. Переводчик испаноязычной литературы. Живет в Санкт-Петербурге. В нашем издании печатался рассказ «Игра» (№ 2 за 2007 г.).

Владимир Семенякин (род. в 1990 г. в Запорожье). Учился в бесчисленном множестве начальных и средних учебных заведений. В 2007 году поступил в Киевский политехнический институт (факультет прикладной математики). Публиковался в областном альманахе молодых авторов.

Алексей Смирнов (род. в 1964 г.) работает во многих жанрах. Врач по профессии; ушел из медицины ради литературной деятельности. Автор более десятка книг. Многочисленные публикации в журналах и сборниках. Заместитель главного редактора альманаха «Литературные кубики». Член Союза писателей. Переводчик. Живет в Санкт-Петербурге. В нашем издании печатался неоднократно.

Игорь Тихонов (род. в 1961 г. в г. Городец Горьковской обл.). Сочинял музыку, стихи и пел в рок-группе. Прежде не публиковался. Живет в Санкт-Петербурге. Занимается бизнесом.

Евгений Цепенюк (род. в 1972 г. в Одессе). Окончив факультет журналистики Дальневосточного университета (Владивосток). Живет в Южно-Сахалинске, работает дизайнером.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

В июне нынешнего года Александр Етоев стал лауреатом «АБС-премии» с романом-энциклопедией «Книгоедство». Мы печатаем отрывок из книги, которая является продолжением «Книгоедства».

Content

Борис Стругацкий
представляет альманах фантастики
ПОЛДЕНЬ
XXI ВЕК
ОКТЯБРЬ 2008
КУДА ГЛАЗА НЕ ГЛЯДЕЛИ

Колонка дежурного по номеру

Истории Образы Фантазии 1

ЕВГЕНИЙ ЦЕПЕНЮК Куда глаза не глядели Повесть

АНДРЕЙ БУДАРОВ Камень, храни Рассказ

МАЙК ГЕЛПРИН Четвёртая реальность Рассказ

КУСЧУЙ НЕПОМА Разбежаться и прыгнуть Рассказ

ВЛАДИСЛАВ ВЫСТАВНОЙ Не надо волноваться! Рассказ

ВЛАДИМИР СЕМЕНЯКИН Вкус спелой ежевики Рассказ

ИГОРЬ ТИХОНОВ Метро Рассказ

АЛЕКСЕЙ СМИРНОВ Новое платье короля Рассказ

Личности Идеи Мысли 2

АЛЕКСАНДР ETOEB Новое книгоедство Отрывки из книги

И Изобретатель в России

К «КГБ сегодня» Д. Баррона

С Стеклянные города будущего

Ф Фантастика

Ш Штерн Б.

ЕВАЛМЕР Аврорская тайна Розвелла

Информаторий 3

«Созвездие Аю-Даг» — 2008

Конвент имени сказочного змея

Наши авторы

Примечания