Ишай Сарид

Монстр памяти

Yishai Sarid

Mifletzet Ha-Zikaron

THE MEMORY MONSTER

Copyright © Yishai Sarid, 2017

Published in the Russian language by arrangement with The Institute for the Translation of Hebrew Literature and Andrew Nurnberg Literary Agency

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2021

Перевод с иврита Галины Сегаль

Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Корпус Права»

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2021.

* * *

Отзывы

Предостережение всем нам: нельзя позволить прошлому поглотить настоящее.

The New York Times Book Review

Чтение этой смелой, сильной, жесткой книги – опыт болезненный и мучительный. Но абсолютно необходимый. Особенно сегодня.

Yedioth Ahronoth

Ишай Сарид прав: сегодня убежденность в том, что наша культурная память может сдержать ненависть и фанатизм, кажется более сомнительной, чем когда либо.

Liberation

Эта бескомпромиссная книга оглушает.

Le Temps

Возможно, это самая важная книга о Холокосте и памяти о Холокосте, написанная за последние десять лет.

Билл Нивен, член Британской ассоциации изучения Холокоста

Пожалуй, самая значительная книга о морали и жертвенности. Вместе с Примо Леви и Ханной Арендт Ишай Сарид составляет «святую троицу».

Навит Барель

Автор открывает читателю неприятную правду, зачастую скрытую за слишком обнадеживающим восприятием человечества, и говорит о том, что изучение ужасов Холокоста не делает этот мир лучше. А «никогда больше» чаще всего означает «никогда больше… для нас».

Митчелл Абидор, Jewish Currents

Автор движется за героем по спирали нервного срыва, попутно исследуя память и связанные с ней риски – и критикуя то, как Израиль использует Холокост, чтобы сформировать национальную идентичность…

Publishers Weekly

Роман представляет собой оригинальную вариацию на одну из важнейших тем литературы после Холокоста: в то время как бесчисленные писатели задавались вопросом, можно ли найти человечность в глубоко бесчеловечном, Сарид наглядно показывает, как озабоченность и одержимость бесчеловечным может сказаться на собственной человечности. Если это не обвинение в увековечивании Холокоста, то определенно глубокое и безкомпромиссное изучение его многослойной политики. В конечном счете, Сарид и отказывается извиняться за еврейский гнев, и осуждает гнусные формы, которые он иногда принимает.

Смелое, мастерское исследование банальности зла и природы мести.

Kirkus Review

Уважаемый председатель директората мемориального комплекса Яд Вашем, посылаю вам отчет о случившемся.

Мне сообщили, что вы его ждете, и я сам искренне желаю его предоставить, учитывая то доверие, которое вы мне оказали.

Вначале я попытался отделить отчет от самого себя, выполнить его в строгой научной манере, не примешивая ничего, что имело бы отношение к моей личности или истории моей жизни – ничем не примечательной. Однако, написав несколько строк, я понял, что это невозможно, что я и есть тот сосуд, в котором обитает история. Если трещины мои разойдутся и я распадусь на части, эта история исчезнет вместе со мной.

Я всегда относился к вам с огромным уважением. Несколько раз участвовал в обсуждениях, которые вы проводили, выполнял важные поручения, в числе которых был и этот последний проект. Мне не забыть проникновенных слов, что вы произнесли на презентации моей книги. Я делал для вас все, что было в моих силах, но не помню, чтобы мы с вами хоть раз побеседовали в неформальной обстановке. Я не жалуюсь. Понимаю, как тяжело бремя, возложенное на ваши плечи. Помню чудесный вид на Иерусалимский лес, открывающийся из окна вашего офиса, запах каменных стен и дорогую ткань вашего костюма. Я всегда считал себя вашим верным посланником. Вижу перед собой ваше мудрое лицо и обращаюсь к вам как к официальному представителю Памяти.

К изучению холокоста меня привели соображения практические. Закончив службу в армии, пошатавшись, как это принято, в неприкаянности по городам и весям, я поступил в университет, где изучал историю и международные отношения. Мечтал о карьере дипломата. Мне казалось, что за границей жизнь моя станет лучше и веселее. Я, конечно, знал, что престиж дипломатической службы сегодня уже не так высок и что с наступлением цифровой эпохи необходимость в ней изрядно уменьшилась, однако считал это преимуществом. Я воображал, как сижу в легком костюме в кафе какого-нибудь тропического города, коротаю дни в изящной праздности, получая от государства скромное, но вполне приличное жалованье. Я не стремился стать лучшим из лучших, не хотел, чтобы в мою честь называли улицы и площади. Мне нравилось читать книги о великих людях и грандиозных событиях прошлого. Они успокаивали меня, потому что все в них уже свершилось окончательно и бесповоротно. Художественная литература меня тревожила – в ней все зависело от причуд автора.

На втором году учебы я пошел сдавать экзамены в Министерство иностранных дел. Мне тогда было двадцать четыре, и я легко справился с письменной работой и прошел первый тур. Во втором туре, который состоялся несколько недель спустя, экзаменаторы разбили нас на группы, дали разные задания, включавшие всякие хитроумные игры, а потом стали вызывать поодиночке на собеседование. Чем дольше все это тянулось, тем яснее становилось, что дела мои плохи. Я даже не стал ждать письма из министерства – и так было понятно: это провал.

Какое-то время я хотел махнуть на все рукой и отправиться куда-нибудь на Восток – скажем, в Таиланд. Все равно моя мечта от меня ускользнула. Но экономические и семейные обстоятельства (заболел отец) меня остановили. Распрощавшись с надеждами на дипломатическую карьеру, я оставил изучение международных отношений – сами по себе они меня не интересовали – и сосредоточился на истории.

Мне нравилось заниматься историей – писать статьи, проводить исследования, часами сидеть в библиотеке над старыми документами, делать перерыв на кофе и возвращаться к работе. Я шел по жизни неспешно, с важным видом. Получил степень магистра и вышел из безвестности, когда моя дипломная работа – написанная в рамках курса, который вел сам декан, – была удостоена многочисленных похвал. Декан взял меня под крыло и предложил стать ассистентом на кафедре. Я гордился своим новым положением. Декан обсуждал со мной разные варианты будущего, говорил об учебе за границей, и я уже видел, как сижу у камина в Оксфорде или Бостоне, старея с достоинством, и больше не жалел о том, что с Министерством иностранных дел ничего не вышло.

История Нового времени меня страшила; она казалась оглушительно ревущим бешеным водопадом. А я жаждал тихой, спокойной жизни, что вращалась бы вокруг древних времен, чья история открыта всем, но надежно запечатана временем и ни в ком не способна пробудить сколь-нибудь сильных чувств. Я подумывал заняться Дальним Востоком, но для этого требовалось выучить китайский или японский, а к языкам у меня особого таланта нет. От скитаний и бедствий собственного народа хотелось уйти как можно дальше. Я с самого начала чувствовал, что здесь меня подстерегает опасность. Но потом я встретил Руфь, дело стало двигаться к свадьбе, и пришлось спуститься с неба на землю. Хорошенько все обдумав, я понял: хоть на первый взгляд передо мной распахнулась необъятная сокровищница человеческой истории, запустить руки я мог лишь в пару-тройку сундуков. Вакансии в университетах освобождались редко, и их тут же расхватывали старшие преподаватели, а новые ставки открывались только для внештатных сотрудников: не работа, а подработка, с зарплатой, которой еле-еле хватало на хлеб.

Однажды декан сообщил мне, что разведывательное управление ищет специалистов по Ирану и готово оплатить кандидату докторантуру по персидской истории. «Но при условии, подчеркнул декан, что после защиты диссертации вы семь лет прослужите в вооруженных силах». И хотя я понимал, что сидеть мне предстоит в центральном офисе в Тель-Авиве, а не в танке, как во время обязательной службы, сама мысль о том, чтобы снова оказаться в армии, на несколько ночей лишила меня сна, после чего я объявил декану, что в предложении разведывательного управления не заинтересован. Тем более что такая специализация, опять же, потребовала бы изучения сложного иностранного языка. Декан все понял и сказал: если так, остается только один реальный вариант продолжить карьеру историка в Израиле – написать диссертацию по Холокосту.

Я ужаснулся – ведь я мечтал плыть по жизни, как по тихому безмятежному озеру. Сделал несколько тщетных попыток избежать грозящей мне участи. Одна из них почти увенчалась успехом: хороший австралийский университет в городе Перт готов был принять меня в докторантуру по истории средневековой Европы, оплатить жилье и предоставить должность преподавателя. Но Руфь была не в восторге от перспективы перебраться в Австралию, а дату свадьбы мы уже назначили. Отправься мы в страну солнечных пляжей, где пиво подают с четырех часов пополудни, возможно, нас ждала бы иная судьба.

Но я сдался.

Отправился к декану и сказал, что готов впрячься в колесницу Памяти. Стоило мне это сделать, как жизнь заиграла новыми красками. Мне назначили небольшую стипендию – пожертвование еврейской семьи из Америки, – достаточную для обеспечения нашего скромного быта. Я начал изучать немецкий и через несколько месяцев уже мог читать документы СС. Выше среднего уровня владения языком я так и не поднялся – Гейне и Гёте были мне не по зубам. Но я жадно глотал книги и другие материалы, какие только мог достать. В этом я силен – умею в сжатые сроки переваривать огромные объемы письменной информации. Больше всего меня интересовали технические подробности массового истребления: механика, люди, занятые в процессе, порядок осуществления процедуры. Я копал все глубже и глубже, пока тема диссертации не выкристаллизовалась и не получила одобрение руководителя. Я был на правильном пути.

«Сходства и различия в методике работы немецких лагерей смерти в годы Второй мировой войны» – так называлась моя докторская. Я сравнил и проанализировал процессы уничтожения в каждом из концлагерей – Хелмно, Белжеце, Треблинке, Собиборе, Майданеке и Аушвице (естественно, последние два отличались тем, что были одновременно и трудовыми лагерями, в то время как первые использовались только для истребления). Я внимательно изучил, как именно все происходило в каждом отдельном лагере, начиная с момента высадки заключенных из поездов: как они раздевались, кто и как собирал их одежду и багаж, какую ложь придумывали немцы, чтобы успокоить свои жертвы, как их потом стригли и брили, как вели к газовым камерам; я изучил устройство камер, узнал, где какой использовался газ, вник в принципы группировки людей внутри камер и в собственно процесс умерщвления; я узнал, каким образом выдергивали золотые зубы и искали ценности во всех отверстиях тела, как именно утилизировали трупы, как распределяли на тех или иных участках рабочую силу – и так далее. Я искал сходства и различия. Разумеется, каждая стадия, в свою очередь, состояла из бесчисленных подстадий со всевозможными особенностями и вариациями. Я прочел сотни книг и свидетельств о жизни и смерти в концлагерях – а может быть, и тысячи. Старательно изучал рабочие документы, проясняя непонятные детали. Информации было в избытке, и я уверенно сквозь нее пробирался. Структурные схемы стремительно разрастались, но я держал их под контролем. Сначала я тщательно систематизировал факты – Руфь помогла мне, создав специальные файлы, – а затем занялся научным вопросом: чем объясняется такое разнообразие в методах работы концлагерей, почему наблюдаются столь удивительные отклонения от абсолютного единообразия, каковое можно было бы ожидать, учитывая организацию и характер рассматриваемого процесса?

Одновременно я ради подработки начал водить посетителей по Яд Вашем. Вы возглавляли комитет, который принял меня на должность гида. Помню вашу статную фигуру и благоговейный страх, который она пробудила во мне. Вы спросили, почему я хочу водить экскурсии и осознаю ли, со сколь серьезными эмоциональными нагрузками сопряжена такая работа. Я ответил полуправдой, сказал, что для историка это замечательная возможность применить свои знания на практике и поделиться ими с людьми. Я не стал упоминать, что моя жена беременна и я – единственный кормилец растущей семьи. Сказал, что активно работаю над докторской диссертацией и собрал массу подробных сведений о технике уничтожения людей в лагерях смерти. В резюме упомянул, что во время армейской службы вел в школе бронетанковых войск курс артиллерийской подготовки, а потом, в университете, работал ассистентом декана исторического факультета. Вы попросили меня выступить перед комитетом, как перед школьниками, и коротко рассказать о восстании в Варшавском гетто. Похоже, я произвел хорошее впечатление, потому что уже на следующий день мне сообщили, что я принят.

Я не придал особого значения вашим словам о психологической нагрузке, поскольку никогда раньше не страдал от серьезных эмоциональных потрясений и считал, что я к ним не восприимчив. Я сразу же бросился в работу с азартом молодого бычка – водил школьные экскурсии по музею и Саду праведников народов мира, а также вел занятия в Международной школе изучения Холокоста. Я щедро рассыпал перед детьми накопленные знания. У меня был к этому талант. Я стремился не заваливать слушателей бесконечными деталями, а давать им четкую и ясную общую картину с несколькими планами. Попытайся я удержать все сюжетные линии, дети бы вконец запутались. После одной из первых моих экскурсий дети сказали, что только благодаря мне осознали невероятный масштаб трагедии Холокоста.

Я отдавал работе всего себя без остатка, тщательно готовился к экскурсиям. Ни разу не позволил себе схалтурить. Я исходил из того, что дети не знают ничего, и моя почетная обязанность – вложить в них Память. Я рассказывал об истоках антисемитизма – как древнего, так и современного, о приходе нацистов к власти, немного о биографии Гитлера и его первых приспешников, о начале войны, о лишении евреев прав, о гетто, депортациях, массовом истреблении.

Иногда мне в душу западало интересное лицо каких-нибудь девочки или мальчика или точно сформулированный вопрос, но обычно школьники приходили и уходили, не вызывая во мне особых чувств. Я помню, как вы без предупреждения пришли послушать мою лекцию для учащихся старших классов то ли из Реховота, то ли из Гедеры, сели сзади, жестом велели продолжать, и мне захотелось произвести на вас впечатление. На экране был план Треблинки, и я легко и без запинки пробежался по маршруту, закончив ямами, где сжигали трупы. Через несколько минут вы кивнули мне и ушли. Позже заведующая школой сказала, что вы были впечатлены моими знаниями, однако посчитали, что следовало проявить больше эмпатии и сочувствия к жертвам. «Я историк, а не социальный работник», – подумал я, но пообещал, что все учту и исправлюсь.

В Польшу я впервые приехал во время работы над диссертацией, чтобы увидеть места, о которых прочел десятки тысяч страниц. Мой научный руководитель, заведующий кафедрой истории Холокоста, должен был поехать со мной. В Польше у него были обширные связи. Однако накануне отъезда у руководителя прихватило спину, – так что я отправился один. В аэропорту взял напрокат машину и две недели ездил из концлагеря в концлагерь, жадно осматривая их, без устали делая фотографии и зарисовки. Поездка расставила все по местам. Я осознал увиденное, и это осознание привело меня чуть ли не в интеллектуальный экстаз. Путешествие принесло моей диссертации огромную пользу.

Через несколько месяцев я вернулся в Польшу, чтобы пройти курсы гидов-сопровождающих, и, увидев знакомые места, почувствовал себя почти как дома. Получив лицензию, я начал принимать заказы – и приезжать в Польшу все чаще и чаще. За каждый тур я получал несколько тысяч шекелей и наконец-то смог прилично обеспечивать нашу маленькую семью – Руфь и сына Идо.

Прошло совсем немного времени, и в горячие сезоны школьных поездок я уже покидал дом на месяц, а то и больше – как только заканчивалась одна, тут же начиналась следующая. Руфь и малыш привыкли. Да у нас и выбора-то особо не было. Не знаю, приходилось ли вам когда-либо сопровождать старшеклассников, лететь с ними ночным рейсом, по семь-восемь дней колесить с ними в автобусе, стоять перед ними и снова и снова объяснять, что случилось здесь, в этих лесах, в этих гетто, в концлагерях; пробовали ли вы пробиться сквозь равнодушие их лиц, найти лазейку в их залитый светом айфонов мозг. Не знаю, пытались ли вы объяснить им, что такое смерть, сообщали ли им данные и факты, цифры и имена; а они – шагали ли они следом за вами, завернувшись в израильские флаги, пели гимн Израиля у газовых камер, произносили кадиш на грудах праха, зажигали свечи в память о детях, погребенных в ямах, совершали всевозможные ритуалы, которые сами и изобрели, пытались ли выжать из глаз хоть одну слезу? Я часто задавался вопросом, испытали ли все это сами вы?

Экскурсия всегда начинается с кладбища в Варшаве. Господин председатель, уверяю вас, лучше бы от этого отказаться. Никто из детей не знает, кто такой Ицхок-Лейбуш Перец и почему в его честь воздвигнут столь величественный памятник. Полагаю, когда-то он был знаменитым писателем, но я не встречал никого, кто прочел бы хоть одну его книгу. Дети ничегошеньки не знают ни об эсперанто, ни о его создателе Заменгофе. И правильно не знают, ведь затея с эсперанто – пшик. Мы стараемся приобщить их к высокой культуре, но правда в том, что польские евреи не строили соборов и не писали симфоний. Большинство из них были мелкими торговцами, простыми людьми, которые ели селедку, слушали музыкантов-клезмеров и жили в лачугах. Под конец среди самых смуглых выходцев с Востока, тех, что убили Иисуса, стали появляться врачи и юристы. Ребята бродят среди надгробий, уставшие от ночного перелета, не зная, пора уже завернуться в израильский флаг или еще рано, машинально повторяют «Аминь» в ответ на молитву, произносимую учителем перед каждой важной могилой, им холодно, и единственное, чего им хочется, – добраться до гостиницы и хоть немного почувствовать себя за границей.

После кладбища мы везем их на автобусе в бывший еврейский квартал – на Умшлагплац, где был особый перевалочный пункт в гетто, а потом в Бункер повстанцев на улице Мила, 18. «Они были лишь немного старше вас, – объясняю я. – У них почти не было оружия, только коктейли Молотова да несколько ручных гранат и пистолетов. С этим бедным арсеналом они почти месяц противостояли немецкой военной бригаде».

Я стоял перед ними и пытался живописать им страдания и героизм, я придерживался всех ваших инструкций, не отклонялся ни вправо, ни влево. Я был паинькой, изо всех сил старался достучаться до них сквозь джинсы и легинсы, кудряшки, хвостики и тяжелые пальто, плоские остроты, равнодушные взгляды и айфоны. Проникнуть в их головы и в их сердца. По-настоящему мне ни разу это не удалось, потому что я недостаточно их любил. Теперь я это понимаю.

Ночи в гостиницах – кошмарный сон учителей, это извечный страх, что на следующий день газеты запестреют заголовками, сообщающими, что израильские школьники совсем распоясались в Польше, устроили погром в номерах, напились и вызвали проституток. Чтобы избежать подобного, учителя патрулируют коридоры, подслушивают у дверей номеров, грозят подросткам жуткими карами, запрещают покидать гостиницу, а наутро ходят с красными от недосыпа глазами. Но обычно ничего ужасного не происходит. Дети слоняются по фойе гостиницы, заказывают в номер максимум кока-колу, принимают душ, расходуя гостиничные шампунь и мыло, бренчат на гитарах грустные песни, а после отбоя ложатся баиньки. Иногда, конечно, попадаются неуправляемые ребятишки, которые в общем-то уже и не ребятишки, а юная шпана: из их переносных колонок грохочут средиземноморские хиты – страшная месть гоям и ашкеназам, они заказывают обслуживание в номера и потом не платят, оставляют после себя дикий бардак – с такими точно жди беды!

Учителя кричат «караул», и я бегу на помощь, хоть это и не входит в мои обязанности. Я провожу беседу с этими дикарями – разговаривать с ними я умею, ублажаю администратора гостиницы, договариваюсь о терпимой компенсации ущерба, успокаиваю перепуганных родителей. Слабый сигнальчик в мозгу предупреждает меня, что эти психи способны на убийство, при этом слушаться приказов толком не умеют. Они могут ими пренебречь, улизнуть от них, схитрить, пронести в номер водку, поднять гвалт посреди ночи, но, возможно, в решающий час они своего соседа не предадут, даже если им прикажут; в отличие от правильных деток, которые тут же подчинятся, потому что для них закон есть закон.

На второй день мы обычно отправляемся в Майданек – долгий путь на восток, маршрут, по которому двигались танки Круппов, чтобы занять жизненное пространство для немецкого народа. По всему горизонту тянутся поля, засаженные капустой и репой. Что такое танк, я знаю, и мне знакомо великолепное ощущение езды без сопротивления, без торможений, без остановок, в чреве стремительного железного зверя, где ты – часть его тела. По дороге мы дважды останавливаемся на заправочных станциях, покупаем еду и напитки, иначе детки начинают психовать.

Как известно, немцы не успели уничтожить этот концлагерь до прибытия русских, и он стоит целехонький в окрестностях Люблина, у шоссе, открытый взорам. В Майданеке видишь сразу все. Две маленькие газовые камеры расположены прямо у ворот, справа. Одну наполняли угарным газом из двигателя танка, другую – циклоном Б из банок. Там погибло от ста до двухсот тысяч человек, точное число неизвестно. По сравнению с другими концлагерями это немного, зато все на виду, вся процедура; есть также крематорий на холме, целенький, оборудованный внутри дома дымовой трубой, немецкими печами в хорошем состоянии, а рядом с ним – рвы, в которых умерли двадцать тысяч евреев, расстрелянных за один день во время операции «Эрнтефест», он же «Праздник урожая». Почему-то именно в Майданеке, пока мы шли несколько сот метров от газовых камер до крематориев и кургана из праха заключенных, я слышал, как, завернувшись во флаги, они шепчут: «Вот как надо с арабами». Не всегда, не во всех группах, но достаточно часто, чтобы запомнить. Я притворялся, что не замечаю – не мое это дело, пусть их учителя с этим разбираются. Но я слышал эти слова, господин председатель, я не лгу. Когда им показывают простой механизм истребления, который совсем не трудно воссоздать где и когда угодно, они начинают думать, как бы применить его на практике. А ведь они еще дети, и, естественно, им трудно остановиться. Взрослые думают то же самое, но помалкивают. В конце, во время последних экскурсий, я рассказывал все у дверей крематория и не входил туда с ними. Я не хотел слышать, что дети говорят там, внутри.

В Люблине мы также посещали Ешиву мудрецов, где сегодня расположен странный отель, украшенный еврейской символикой. В синагогу можно войти через боковые ворота, заплатив польскому охраннику несколько злотых. Религиозные детишки в вязаных кипах любят молиться именно там. Я стою в стороне и слушаю. Иногда меня увлекает мелодия, порой – та или иная строчка. Потом, в старом городе, у подножия замка я читаю им «Фокусника из Люблина». Почти никто из них не читал Башевиса-Зингера… – и вот я снова очерняю молодежь, но я обещал рассказать правду.

Кроме еврейского наследия, в этом восточном городке ничего толком и нет. Унылое место. Из туристов сюда добираются только помешанные на военной истории. Вот в том здании находился штаб гестапо, на этой вилле жил Одило Глобочник, офицер СС, ответственный за операцию «Рейнхард», сюда, на задний двор, евреев сгоняли на принудительные работы – такие в Люблине достопримечательности. Население унылое и бледное. Черным и арабам въезд в Польшу запрещен, границы для них закрыты, а Израиль помогает полякам держать их на замке, поставляя всякое электронное оборудование. И это успешно работает – на улицах видишь только раздражающе одинаковые белые лица.

Вечерами я сидел в гостиничном баре и пил, иначе не мог заснуть. Порой я был издерган так, будто та самая операция шла полным ходом, и на мне лежали ее планирование, проведение и соблюдение сроков. Болело в груди, дергался глаз. Я никак не мог успокоиться и с нетерпением ждал конца дня, когда можно будет выпить, забившись в самый дальний и неприметный угол бара. Иногда ко мне присоединялся какой-нибудь мятежный учитель, тоже жаждущий уединения. Ведь нужно все время присматривать за детьми, следить, как бы они чего не выкинули, как бы не удрали из гостиницы, все семь дней ты – комок нервов.

Когда ко мне подсаживались учительницы, я ощущал себя плотоядным растением. Каждую хотелось проглотить целиком. Они хотели, чтобы я утешил их после всего, что им пришлось увидеть на экскурсиях, чтобы помог им осознать, как такое могло произойти. После пары бокалов они принимались расспрашивать про мою жизнь, про мою жену. Иногда задушевными разговорами дело не ограничивалось. Между нами вдруг пробегала искра, и оправдание было под рукой – расстроенные чувства, потребность в любви, в тепле.

У самой первой было длинное лицо и грустные еврейские глаза, она хотела, чтобы я лично ей растолковал, почему люди такое сотворили. Она просто не в силах была это понять, да и выпила больше, чем нужно. Я деликатно намекнул, что ее малость заносит. «А и наплевать», – сказала она с пьяной удалью. Нельзя было допустить, чтобы дети увидели учительницу в подобном состоянии, единственный выход – увести ее к себе в номер на другом этаже, чтобы она отдохнула там, пока хмель не выветрится. Она попросилась в душ и вышла оттуда полуголая. Я честно пытался этого избежать, но она проспала со мной до утра. В последующие дни я уже и сам надеялся, что она снова придет, но она протрезвела. О других случаях я сейчас говорить не хочу, это случилось раз или два – неважно. Это было совсем на меня не похоже. Как правило, мне хватало трех рюмок водки, чтобы заснуть в старом гестапо-отеле в Люблине.

В первых поездках ко мне прикрепляли выжившего в Холокосте старика по имени Элиэзер – бодрого, добродушного коротышку. Он любил разговаривать с детьми, отвечать на их вопросы. Умел их увлечь. Элиэзеру было одиннадцать, когда он сбежал из своего городка – вечером, накануне того дня, когда немцы отправили евреев в Белжец. Родители велели ему спасаться одному – братья и сестры были слишком маленькими. Он жил в лесах, пока его не нашли партизаны. Элиэзер чинил им одежду – этому он научился у отца-портного, готовил им еду и иногда даже выходил с ними на дело – выводить из строя железнодорожные пути. Школьники слушали его истории затаив дыхание. Хоть я и замечал в его рассказах разные нестыковки, звучало все правдоподобно, поэтому свои вопросы я оставлял при себе. Да мне и не доводилось слышать от выжившего такой рассказ, чтобы был без сучка без задоринки.

Главным недостатком Элиэзера было то, что он никогда не сидел в концлагере, а почти всю войну провел в лесах. Тем не менее он любил говорить о концлагерях, произносить полные гордости и надежды речи о молодежи, о Государстве Израиль – обо всем, в чем в силу своей биографии ничего не смыслил. Но ребята и учителя любили его, а я не вмешивался. Выживших в лагерях осталось совсем мало, здоровье у них слабое, а Элиэзер был как огурчик. Я сидел рядом с ним в долгих автобусных переездах, он рассказывал о детях, внуках, о процветающей ныне мастерской, которую он создал, когда иммигрировал в Израиль, и вообще о торговых и семейных делах. От его одежды исходил приятный запах старости. Мы отлично сработались. Элиэзер компенсировал мою холодность. У нас с ним установился четкий сценарий: я сообщаю факты, а он придает рассказу душевности. Все шло отлично, пока Элиэзер не упал у себя дома и не сломал шейку бедра. Он поправился, но в поездках больше не участвовал.

Пока Элиэзер лежал в постели, накачанный обезболивающими, я его навестил. В одночасье он растерял все силы – жена кормила его кашей с ложечки. Я довольно быстро ушел и больше не приходил. Найти замену Элиэзеру было очень трудно. Для знакомства с выжившими я использовал базу данных Яд Вашем. Объездил всю страну. Устраивал встречи, пытался убедить подходящих кандидатов присоединиться ко мне. Объяснял, как важно оставить молодым наследие, из уст в уста передать Память, – тщетно. Большинству выживших участвовать в поездках не позволяло здоровье. У некоторых были проблемы с мышлением и памятью – признаки деменции. Другие не хотели возвращаться, боясь посттравматического стресса, и я их понимал. Некоторые, как я подозревал, служили капо или были коллаборационистами и всю жизнь это скрывали. С какой же стати открываться сейчас, на краю могилы?

Мне потребовалось несколько месяцев, чтобы уломать одного, по имени Йоханан, инженера-строителя на пенсии, жившего на севере, в районе Крайот. Всю жизнь Йоханан упрямо отказывался возвращаться в Польшу, но после смерти жены им овладела тоска по родителям, по убитой сестре и по дому, в котором они жили тогда. Я убедил его к нам присоединиться и пообещал, что мы съездим в его родной городок. Йоханан коротко рассказал, что, когда их взяли, ему было пятнадцать, сестре семнадцать, и оба они прошли селекцию. Мать не прошла из-за какого-то кожного заболевания, а отец исчез за несколько месяцев до этого – его забрали на работы. «Я давно уже забыл их лица, – сказал мне Йоханан, – а сейчас они вдруг вернулись, я ясно вижу их перед собой».

Я сдержал обещание. По дороге в Краков мы свернули с главной дороги в его городок, каких тысячи в Польше и десятки тысяч в Европе. Автобус остановился на главной площади, напротив церкви и лавок мясника и пекаря. Я рассказал детям то, что нашел в документах, – эту церковь в урожайные времена построил на собственные средства аристократ-землевладелец. И он же осудил пятерых евреев за то, что те якобы примешивали к маце кровь христианских младенцев. Приговор был приведен в исполнение с помощью двух волов – осужденных привязали к ним и разорвали на части. И все же евреи продолжали здесь жить. Их презирали, ими помыкали, но они были частью окружающей среды.

Йоханан указал на дальний угол площади, где когда-то была синагога. Мы обнаружили, что сейчас там филиал банка. Мы зашли, и я показал детям место, где раньше находился ковчег со свитками Торы. Операционистка рассердилась и начала что-то нам выговаривать по-польски. Один из мальчишек сгоряча ей нагрубил, запахло скандалом. Заведующий филиалом вышел из своего кабинета, замахал руками, призывая всех успокоиться. Я объяснил ему по-английски, что Йоханан когда-то жил в этом городке, а здесь была синагога. Заведующий хмыкнул и пробормотал: «Добро пожаловать, добро пожаловать», но во всей его фигуре явно читалось: проваливайте!

Йоханан повел нас к своему дому. Было видно, как он ищет приметы в очертаниях старых деревьев, во дворах. Он чуть не споткнулся на разбитом тротуаре, потом свернул на заброшенную улицу, остановился перед маленьким домиком и сказал: «Вот здесь. Здесь мы жили».

Мы заглянули в окно – темень и запустение. Постучали в дверь – никто не ответил. Одна из учительниц заплакала. Дети стояли вокруг Йоханана, и он рассказывал им о своей семье, о сестре и о родителях, задыхаясь от слез, сам не свой от горя. Дети окружили его и утешали, учительницы обнимали его, все было невероятно трогательно.

Когда мы вернулись на церковную площадь, несколько поляков на нас уставились. И заведующий банком тоже вышел на улицу. Туристы до этого городка обычно не добираются, и евреев здесь, конечно же, не видели со времен войны. Один из зевак – от него разило водкой – подошел к нам и заговорил. Поди поспорь с алкашом о тысячелетней истории. Я дал ему несколько злотых, пусть не думает, что евреи жмоты, и он помахал купюрами перед остальными. Мы оттуда убрались.

Мой долг перед Йохананом был выполнен, и на следующий день мы поехали в Аушвиц. Тут даже самых безбашенных подростков охватил священный страх. Бренд делает свое дело. Йоханан был без сил, я видел, что ему трудно идти, и лицо у него стало каким-то пустым. История его жизни должна была наполнить смыслом все те предметы и заброшенные строения, которые нам предстояло сегодня увидеть, и я надеялся, что Йоханан справится. Сначала мы, как принято, осмотрели первый концлагерь – Аушвиц I. Школьникам было трудно понять, что это за место. Здесь стояли не деревянные бараки, какие они видели на фотографиях, а аккуратные каменные здания, первоначально служившие казармами польской армии. Только внутри можно было увидеть камеры пыток, горы волос и протезов, подлинную газовую камеру и крематорий. Йоханан смущенно сказал мне, что никогда здесь не был, это не похоже на то, что он помнит. Я ответил, что он и правда был не здесь, а в Биркенау. Двое школьников хотели поддержать его под руки, но Йоханан пожелал идти сам, опираясь на трость.

Оттуда мы прошли к автобусу и за пару минут добрались до Биркенау. Именно здесь концлагерь являет свою суть – электрические заграждения, бараки, железнодорожные пути, ворота; вот оно, все настоящее, вы можете этого коснуться, дотронуться до места, где истребляли род людской. Я увидел, что руки у Йоханана дрожат, губы что-то беззвучно бормочут, и понял, что совершил ошибку. Я не должен был его сюда привозить. Воспоминания оказались слишком сильны. Дети завернулись в свои флаги и стали фотографировать ворота и проходящие сквозь них рельсы. Я привел группу к грузовому вагону, у которого всегда начинаю свою лекцию. Здесь производилась селекция: направо – те, кого отобрали для немедленного истребления, в среднем семьдесят пять процентов от каждого транспорта, налево – признанные годными для уничтожения через каторжный труд. Их отводили в бараки, раздевали, наголо брили, набивали им номер.

– Я вижу огонь, – сказал Йоханан, глядя вперед, вдаль, в конец дороги.

– Расскажите им! – попросил я.

Дети окружили нас, замерли в ожидании.

– Маму они забрали туда сразу, – сказал он, дрожа. – У нее выступила красная сыпь на коже, потому что у нас не было воды, чтобы помыться. Когда мы увидели дым из трубы, сразу поняли, что это мама. Ничего не надо было объяснять. Нас они забрали туда, – он показал на бараки за путями. – Сперва мою сестру, потом меня. Я видел ее издалека, она была выше меня. Вот и все. Что я там делал в этих бараках, в нужниках, в карьере, спросите вы? Какая разница? Кого это заботит? Я знал, почему не хочу туда. Пусть разожгут огонь, и я в него прыгну. Ребята, я не сделал ничего, что давало бы мне право жить, пусть не рассказывают вам всякий вздор. Это больно, это слишком больно!

Не было смысла вытягивать из него что-то еще. Свою жертву чудовищу Памяти он принес.

Я тут же закончил экскурсию, мы не пошли ни в бараки, ни к руинам газовых камер. Потому что его мать и его сестра как будто в тот самый момент задыхались, корчились в муках, синели, мочились и испражнялись под себя. Может быть, у них были месячные. Может быть, зондеркоманда выволакивала их наружу, искала драгоценности у них во рту и между ног. Это происходило прямо сейчас, – оставаться там было невозможно.

Группа возмутилась. Директор школы пришел меня уговаривать, предложил, чтобы кто-то проводил Йоханана к воротам, посидел с ним в автобусе, а мы продолжили бы экскурсию. Дети подняли шум, затопали от разочарования ногами, на девчонках были сапожки, на парнях – неуклюжие кроссовки. Но мое решение было бесповоротным. Я привез его сюда, и я его отсюда вызволю. Он не останется в Аушвице ни минуты.

Мы вернулись в Краков. В гостинице прикрепленный к группе врач осмотрел Йоханана и дал ему успокоительное – старик все еще был очень взволнован. Я договорился с турагентством, чтобы Йоханана отправили первым утренним рейсом из Кракова в Варшаву, а оттуда в Израиль. Не волнуйтесь, дети ничего не потеряли, на следующий день мы вернулись в Биркенау и завершили экскурсию.

– Ненависть, – пытался я им объяснить, стоя между нарами музейного барака, – злоба и экономия. Экономия, злоба и ненависть – вот что тут было.

Впервые я осмелился отклониться от вашего обычного сценария, по которому работают все гиды, и мой голос дрожал.

– Здесь исчезла иллюзия, именуемая человеком. Посмотрите на себя, на ваших друзей, что вы есть? Мясные туши. Вам приходилось варить говядину? Тогда вы видели сухожилия и кровеносные сосуды, ткани. А рыбу вы когда-нибудь жарили? Вытаскивали из нее кишки, видели ее мертвые глаза? Это вы и есть. И если кроме кишок внутри вас имеется что-то еще, так это похоть и мерзкие побуждения, черви с амбициями. Но из соображений экономии следует воспользоваться животной энергией, которая в вас осталась. Вы не закаленные африканцы, привыкшие к тяжелому труду, и потому ваше уничтожение будет быстрым, позорным, нелепым. Ваше существование ранит землю. Ваша внешность, ваши хитрые разговоры – оскорбление человечеству.

Они смотрели на меня перепуганно. На чьей я стороне? Что за жуть я несу? Мне необходимо было их шокировать. Я больше не мог выдавливать из себя все эти гладкие скорбные, беззлобные объяснения. В продолжение маршрута мы остановились у руин первой и второй газовых камер, примерно в километре от железнодорожной насыпи.

– Они шли сюда пешком, тяжелые чемоданы оставляли у вагонов, семьдесят пять – восемьдесят процентов людей в каждом транспорте уничтожались сразу же по прибытии. Вы должны это понять, история тех, кто остался в живых, – это просто сноска. Подлинная история – это история немедленно убитых, тех, которые не были нигде отмечены, не были зарегистрированы, которым не набили на руку номер, которых погнали прямиком в газовые камеры.

Я встал напротив них над подземной раздевалкой, крыша с которой была снята, удалена, как корка с раны, а под ней – гниль. Перпендикулярно раздевалке расположена газовая камера, гигантский прямоугольник. Там все по-прежнему вопиет, эти прямоугольники кричат нам. Как вы не видите? Вот мама, вот дедушка, вот мальчик: они спускаются вниз по этой лестнице; здесь были вешалки, и скамейки, и указатели, ведущие к душевым. Их сопровождали зондеркомандовцы, обещая после мытья пирожок и горячее питье. Время от времени немцы лупили кого-нибудь дубинками, но изредка, чтобы не вспыхнул бунт, который осложнит операцию, потребует серьезного вмешательства. Дело застопорится, прольется кровь. Я не мог это прокричать, лишь выкладывал перед ними факты, спокойно, сдерживая боль.

Иногда, если погода позволяла, мы шли дальше, к построенным позже газовым камерам, в 1944 году, чтобы справиться с перегрузкой, возникшей в связи с необыкновенным наплывом поездов из Венгрии. Это чем-то напоминало прогулку по заповеднику: в озерцах плавали водяные птицы, большие деревья качались на ветру, в весенней траве тут и там виднелись цветочки. Отовсюду слышались звуки природы. Немцы и евреи из зондеркоманды были здесь отрезаны от мира. Два-три раза в день прибывал транспорт, людей раздевали, начиняли ими газовые камеры – две тысячи человек за раз, приезжала машина Красного Креста, из нее выходил немец и бросал внутрь банку с циклоном Б. Процесс умерщвления занимал двадцать пять минут. Когда стальную дверь открывали, внутри громоздились кучей скорченные грязные тела, а пол был покрыт испражнениями.

Рабы-евреи по-быстрому вычищали все внутри, освобождали помещение от мертвого груза, проверяли рты, срезали женские волосы (здесь мы видим разительное отличие от других концлагерей, где людей стригли до убийства), помещали тела в печи: толстую женщину к худому мужчине или женщину к ребенку и мужчине – главное, чтобы хватило жира для сжигания всей закладки. Такая жирная работа случалась по нескольку раз за день, но большую часть суток – когда останки уже уничтожены, а следующий транспорт еще не прибыл – в лагере царила европейская идиллия, можно было перекусить и отдохнуть.

Куда бы мы ни пришли, дети везде пели гимн Израиля. В Треблинке, напротив мемориала, в Аушвице на платформе, у общих могил в лесах, в Бункере Анелевича на улице Мила. Завернутся во флаги и поют – и так всю поездку.

На одной экскурсии я осторожно спросил учительницу-организатора: может, стоит малость снизить градус? Исполняя гимн по два-три раза за день, по нескольку десятков раз за неделю, в некотором роде обесцениваешь его.

Учительница посмотрела на меня с изумлением.

– Это их утешает, – сказала она. – Это наша победная песнь. Без него что нам остается? Лишь отчаяние. Мы не хотим, чтобы дети возвращались в Израиль с отчаянием в душе. Нам нужно вселить в них надежду.

Я решил не спорить. Мог бы, но зачем? Она была права.

Ненависти к немцам эти дети не испытывали, совсем никакой, даже близко не было. В истории, которую они для себя сочинили, убийц почти не существовало. Они пели печальные песни, заворачивались в израильские флаги и молились за души убитых, словно их гибель была предопределена свыше, – но никогда не направляли обвиняющий перст на исполнителей. Поляков дети ненавидели гораздо сильнее. Когда мы проходили по улицам городов и деревень, они при каждой встрече с местными бросали злые слова про погромы, про их сотрудничество с немцами, про антисемитизм. Но ненавидеть таких, как немцы, нам тяжело. Взгляните на их военные фотографии. Если посмотреть правде в глаза, выглядят немцы просто классно, в этих своих мундирах, на этих своих мотоциклах, невозмутимые, как модели на рекламных щитах. Арабов мы в жизни не простим за их вид, за их щетину, за их коричневые мешковатые штаны, за их некрашеные хибары, за их сточные канавы, за их детей с гноящимися глазами. А вот этот европейский облик, ясный, чистый, – ему хочется подражать. Это первое.

Второе – немцы намеренно старались совершать свои убийства на польской земле, чтобы Германия оставалась красивой, чистой и опрятной. И преуспели. Вся мразь была выброшена на восток, на богом забытые свалки органических отходов, чтобы никакое зловоние не мешало прогрессу и культуре. Интеллигентные туристы могут посетить Дахау, или праздничные площади Нюрнберга, или Олимпийский стадион в Берлине, но настоящий незабываемый кровавый кошмар надо искать на востоке, где в дождливый день зоркий путник до сих пор может заметить торчащую из земли кость. В Шварцвальде, куда наши туристы ездят отдыхать семьями, земля осталась неоскверненной. Немцы специально так задумали. И, что тут скажешь? Задумка удалась.

Третье – это, конечно, большие деньги, которые они заплатили Государству Израиль, и другие поблажки, которые помогают забыть.

И последнее, то, что я осознал лишь со временем, – тайное восхищение душегубством, решительным, дерзким, безжалостным. Невероятным актом сосредоточенной, окончательной жестокости, после которой не остается уже ничего.

Пожалуйста, не подумайте, будто я ненавидел этих ребят. Я видел в них собственное отражение. Я приписывал им все, что было в голове у меня самого, что не давало мне покоя. Я пытался скрыть это за знаниями. В каждой группе находились дети с умным, чутким взглядом, и я старался обогатить их знания. Я рассказывал в микрофон о немецкой любви к зеленым просторам, открывавшимся нам из окна автобуса, об их тоске по дням славы тевтонских рыцарей на Востоке и мечтах вернуться в города, которые они создали, снова стать нацией крестьян, воинов и здоровых, плодовитых матерей.

Большинство детей шумели и не обращали на меня внимания. Или пялились в айфоны, занятые перепиской и играми. Лишь немногие слушали.

– Присядьте, отдохните, – сказал мне однажды директор школы, увидев, как я напрягаюсь, и решив меня пожалеть. – Они уже узнали больше, чем стоило.

В соответствии с распорядком я должен был каждый вечер проводить с детьми задушевные беседы в гостинице, обсуждать непростые впечатления прошедшего дня. Школьники были измотаны и мечтали о свободном времени, сбежать с посиделок им мешали лишь страх перед учителями и серьезная тема беседы. Говорили в основном девочки – рассказывали, как им было грустно, а мальчишки молчали, уставившись в пол, и ждали, когда уже все закончится. Честно говоря, у меня не было на это сил. Я делал вид, что вникаю в их чувства, вдумчиво кивал головой, но на самом деле мечтал перебраться в темный уголок бара и там завершить свой день.

Я не верил тому, что ребята говорят на публичных обсуждениях. Мои уши ловили их тайные разговоры на задних рядах во время официальных церемоний, в автобусе, на тропинках, за столом во время завтраков и ужинов. Там высказывались мысли совсем иного толка – те, что легко перепархивают из потаенных уголков сознания прямо в рот, проскальзывают между зубами, превращаясь в слова. Ашкеназы, – слышал я не раз и не два, – это предки леваков, не сумели защитить своих женщин и детей, сотрудничали с убийцами, это не мужики, не умеют отвечать ударом на удар, трусят, червяки, дают арабам творить что хотят. Я слышал в их голосах злорадство, слышал, как они говорят между собой, что ашкеназы не были невинными жертвами, видно, не просто так их убивали, смотрите, что они сделали с мизрахим[1], таких змей никто не любит. Да, были и такие разговоры, господин председатель, у меня нет причин лгать. Необходимо исследовать это явление. Я не стал искать научного объяснения. Сам я ашкеназ только на четверть, лично мне обижаться не на что. По их представлениям, я на три четверти мужик. Но откуда это отвращение?

Только несколько лет спустя я осознал, что места, пропитанные ненавистью, лишь плодят ненависть. В какой-то поездке в Биркенау один школьник, толстяк со злобным взглядом и раскрасневшимися от холода щеками, начал выцарапывать на деревянной стене женского концлагеря: «Смерть левакам». Бдительный учитель вмешался и не дал ему закончить. А дружки принялись его утешать и сказали, что в Израиле они завершат это дело вместе. Закутанные в государственные флаги, с кипами на головах, они ходили между бараками, испытывая ненависть, но не к убийцам, а к жертвам. Осознать это было нелегко. В разговорах по душам ребятки помалкивали, но все же я разгадал их – целиком и полностью, до конца.

Тем временем карьера моя шла в гору. Я уже почти получил докторскую степень. У меня были хорошие рекомендации от директоров школ, я прекрасно ориентировался на территории концлагерей, был прилежным и верным служителем Памяти. Я постоянно разъезжал с группами и в Израиле почти не бывал. Руфь привыкла и, ожидая, пока дела окончательно наладятся, растила нашего сына в одиночку. Мы очень боялись скатиться в нищету, а поездки пополняли наш банковский счет.

Доказав свою компетентность в организации экскурсий для школьников, я с успехом выдержал экзамен на гида-сопровождающего для солдат и работников Министерства безопасности. Работалось с ними гораздо легче. Они являлись в военной форме, дисциплинированные, не мешали, моим объяснениям внимали молча. Подслушивать их разговоры было неинтересно. Я скучал по безобразной болтовне школьников. В красивой старой синагоге города Тыкоцина, евреи которого были расстреляны в близлежащем лесу, они надевали на головы береты и молились за благополучие Государства Израиль: «Оплот Израиля и Избавитель его! Благослови Государство Израиль, начало избавления нашего. Храни Израиль по великому милосердию Твоему, простри над ним покров мира Твоего». Это было красиво, и мне тоже хотелось поклониться Ему, но там Бога не было, я в этом уверен, а если и был, то был он богом дерьмовым, дерьмовым отцом в Небесах, величайшим дерьмом, – со всеми вместе я произносил: «Аминь».

У входа в Детский лес, на окраине города Тарнова, трубач военного оркестра играл перед тремя марширующими колоннами. Немцы расстреляли здесь десятки тысяч человек, по большей части евреев и нескольких польских интеллектуалов – и восемьсот маленьких детей из еврейского сиротского приюта. Я объяснял, как убивали здесь еще до создания лагерной системы. Убивали неаккуратно. Повсюду кровь, дергающиеся тела, ненужные свидетельства. Соприкосновение с жертвами чересчур непосредственное, расход боеприпасов чрезмерный – вот что заставило их построить концлагеря, в которых процесс уничтожения напоминал борьбу с вредными насекомыми или мышами, а для черной работы можно было использовать рабов-евреев. Трубач исполнил красивую и печальную мелодию, армейский кантор пропел «Эль мале рахамим», потом спели гимн, женщины-офицеры положили на землю плюшевых медвежат – детям.

Эти военные вовсе не ненавидели немцев. В их речах убийцы не имели ни облика, ни языка – будто свалились с небес. Мы здесь не ради мести, – неизменно повторяли офицеры в своих выступлениях перед безмолвными солдатами, стоящими по трое, в парадном обмундировании.

Если бы вы служили тогда в немецкой армии, скажем в пехоте, или занимались техобслуживанием самолетов, или распределяли личный состав, или сидели на станции радиоразведки, и ваша любимая родина пребывала в состоянии войны с врагами, что окружают ее со всех сторон, дезертировали бы вы из армии, если бы узнали, что где-то в далеком, богом забытом краю, на востоке, совершаются такие грязные дела? Скорее всего, нет. Я бы точно не дезертировал.

Однажды, в Биркенау, в особенно жаркий летний день, после того, как я провел несколько экскурсий для военных, слишком долго пробыл на солнце и слишком мало пил, перед глазами у меня замелькали огоньки. Я стоял перед солдатами у бетонных развалин газовой камеры, и вопросы, роящиеся в моей голове, выплеснулись наружу.

– Кто бы из вас дезертировал? – выпалил я.

Ни одной руки не поднялось. Лица у всех были растерянные. Симпатичные младшие офицерики стали переглядываться – о чем это он?

И тут я не смог сдержаться и задал им еще один вопрос:

– Если бы вы узнали, что в одно прекрасное утро проснетесь и обнаружите, что ваши извечные ненавистные враги исчезли с лица земли, при том что ваши руки не обагрились кровью и ваши глаза не увидели ни единого трупа, кто бы из вас об этом пожалел?

Ни единой руки не поднялось.

Полковник – руководитель группы, подошел ко мне и прошептал на ухо:

– Они не поняли вашего вопроса. Вы сбиваете их с толку. То, что вы делаете, недопустимо.

Концлагерь закружился вокруг меня – верхушки деревьев, бараки, бетон. Что я делаю… Что я делаю… Я не хотел заводить солдат в этот лабиринт кошмаров. Он был предназначен для меня одного.

После ужина в гостинице, во время вечерней беседы, я попросил прощения за свои слова, сказал, что перегрелся на солнце, что меня одолели чувства, что у меня много нерешенных внутренних проблем. «Я слабый человек», – сказал я им. Я искренне в это верил. Мне хотелось их успокоить, я до смерти боялся остаться без них. Я так каялся, что старший офицер подошел ко мне, похлопал по плечу и сказал: «Ладно, проехали». Насколько я знаю, об этом инциденте он не сообщил.

Вы наверняка помните, что, как только я получил звание доктора наук, вы вызвали меня к себе, в ваш уютный кабинет в каменном здании. Вы сказали, что прочли мою диссертацию и впечатлены точностью приведенных данных, а также тем, что мне удалось избежать ловушки сентиментальности и пойти весьма интересным путем, рассмотрев процесс Холокоста с практической стороны. Вы сказали, что с удовольствием опубликуете мое исследование в виде книги. Разумеется, потребуется некоторая редактура, чтобы адаптировать материал для широкой аудитории. Я сидел перед вами, гордый и благодарный. Беседовали мы долго. Вы захотели узнать мое мнение по некоторым вопросам, сказали, что вам нужна свежая кровь, что есть много тем, ожидающих подходящего человека, но, к сожалению, свободных вакансий не хватает и вы не можете предложить мне полную ставку, но будете рады регулярно привлекать меня к различным проектам, потому что ищете именно такого человека, как я, способного к глубокому анализу и отлично владеющего темой.

Вышел я от вас окрыленный. Уже на следующий день мне надо было лететь с группой в Польшу, но я успел заскочить домой и вместе с Руфью забрать Идо из детского сада. Мы посидели в кафе. Я помню каждую минуту этого дня. Руфь сказала: «В жизни не видела тебя таким счастливым!»

Спустя несколько недель после нашей встречи вы через одного из начальников отделов попросили меня посетить археологические работы на месте концлагеря Собибор. Вы согласовали мою встречу с израильским археологом, который возглавлял раскопки в рамках международного проекта. Тот сразу же предложил проговорить кое-какие моменты. Никто не любит, когда в его дело лезут посторонние. Археолог хотел убедиться, что я не стану публиковать результаты исследований без его официального разрешения. Я отправился в Собибор при первой возможности, как только возникло окно между экскурсиями, на машине, которую взял напрокат в Варшаве. Раньше я всегда ездил туда на экскурсионном автобусе с водителем, но на сей раз сидел за рулем сам, и это было прекрасно. К востоку от Люблина пейзаж изменился. Поселков и ферм стало меньше, плодородные поля сменились болотами. Вокруг сгущался древний европейский лес, верхушки деревьев отбрасывали тень на дорогу. Я повернул направо по знаку, указывающему на Собибор, но дорога заняла больше времени, чем мне помнилось из предыдущих поездок.

Я добрался до поселка. Дома были одноэтажные, по дворам разгуливали куры и свиньи. На улице ни души, хотя день будний. Я почти опоздал на встречу с археологом, а опаздывать я не люблю. Шоссе закончилось на краю деревни и перешло в узкую грунтовку. Эту дорогу я тоже не помнил.

Я включил навигатор – он настаивал на том, чтобы я продолжал ехать. Вышел из машины и попытался понять, куда попал. В соседнем доме открылась дверь, вышел мужчина с типичным лицом поляка, дочерна загорелый от работы на солнце, в широких брюках и будто только очухавшийся ото сна.

– Собибор? – спросил я.

– Музей? – ответил поляк.

Его жена в цветастом платье тоже вышла из дома и уставилась на меня.

Начинался дождь. Поляк показал рукой, мол, езжай дальше, по грунтовке. Я поблагодарил.

Дорога была плохая, сплошные рытвины. Раз она в таком состоянии, значит, ею не занимались с военных времен, и для небольших машин вроде моей она не подходит. Во время Холокоста немцы перекрыли подступы к концлагерям. Да и кому было ездить туда на машинах? Разве что эсэсовцам, возвращающимся из отпусков, или же тем, кто, получив назначение, ехал в лагерь впервые. Все остальные, то есть жертвы, прибывали на поездах. Украинские охранники не выезжали никуда, в свободное время они жгли костры и напивались в окрестных лесах. Может, это правильная дорога, пытался я убедить себя, просто в автобусе рытвины не так чувствуются, как в маленькой прокатной машинке. Телефон перестал ловить сеть. Прямо передо мной дорогу перебежала лиса.

Потом я проехал по маленькому мосту – и вздохнул с облегчением, увидев железнодорожные пути. Дорога еще несколько сотен метров бежала вдоль рельсов, пока я не добрался до хорошо мне знакомой станции «Собибор». Вскоре за станцией, по ту сторону рельсов, начиналась лагерная платформа.

Я припарковал машину, вышел и раскрыл зонтик. Вокруг не было ни души. Я пошел по тропинке в сторону концлагеря, совершенно не похожего на Аушвиц и Майданек – ни колючей проволоки, ни развалин, лишь приятный запах мокрой хвои. То, что здесь происходило, скрыто глубоко под землей. Немцы уничтожили концлагерь и основательно перепахали почву. Но мой опытный взгляд угадывал расположение объектов в ныне пустом пространстве – вот барак, где им велели раздеваться, вот место, где их стригли, там складывали багаж, а здесь начиналась Химмель штрассе, дорога в небо, по которой голых людей гнали в газовую камеру.

Сейчас там кутались в дождевики и курили несколько польских рабочих, а рядом лежали их инструменты – лопаты, тележки, ручные просеиватели. Археолог стоял чуть поодаль, бородатый и очень мрачный. Он мне сразу понравился. Я с облегчением поздоровался на иврите.

Археолог коротко ответил, что рад меня видеть, но он битый час прождал меня под дождем, и сейчас придется поторопиться.

Я извинился и рассказал про жуткую дорогу.

Археолог потопал впереди меня в своих рабочих сапогах, и вскоре мы пришли к прямоугольной яме между деревьев. На дне виднелись остатки стен, высотой в несколько сантиметров. Судя по местоположению, типу строительных материалов и лабораторным данным, это были стены газовой камеры. Феноменальная находка – особенно для специалистов вроде нас, – впервые прояснившая структуру концлагеря. Вы не зря меня туда послали. Здесь была последняя остановка, женщины с детьми – в одну комнату, мужчины – в другую, двери закрывали, включался двигатель, и камеры наполнял угарный газ. У меня было много вопросов, но дождь усилился, а покуривавшие поляки уже нервно переступали с ноги на ногу. Работягам не терпелось забраться в микроавтобус, который их дожидался.

– Очень жаль, что у нас больше нет времени, – сказал археолог, – но понимаешь, они на сегодня закончили. Мы очень долго тебя ждали. Можем продолжить разговор по телефону. Я скоро уеду – до весны. Зимой здесь работать невозможно.

Поляки забрались в микроавтобус.

– Я тоже с ними еду, – сказал археолог. – Сам справишься? Есть на чем вернуться?

Я поблагодарил его. Микроавтобус укатил. Я удивился, как они оставляют это место без охраны, хотя, в общем-то, кто припрется сюда под дождем и что тут красть?

Теперь здесь остались лишь я, лес и Память. I’m singing in the rain![2] Вдруг захотелось потанцевать – возможно, оттого, что на меня напал cтрах. Под дождем земля превращалась в грязь. Я побыстрее зашагал к машине – не терпелось убраться из Собибора. Я надеялся, что теперь-то уже отыщу знакомую дорогу и не придется возвращаться по раскисшей грунтовке. Но другой дороги я не нашел.

Я включил фары. Последние отблески света мерцали на верхушках деревьев. Машину трясло на ухабах. Радио издавало одни шумы, и мне казалось, что я слышу украинцев, как они распевают в лесу, жарят на кострах мясо и пьют, празднуют кровавую жатву уходящего дня. Вот-вот появится автомобиль СС, «мерседес» или «опель», меня остановят, потребуют предъявить документы и вернут назад. Надо было попросить археолога меня подождать. Плохо быть в этом лесу в одиночку. Только когда я добрался до асфальтированной дороги и увидел указатель на Люблин, дыхание у меня выровнялось. Но ощущение опасности так никуда и не ушло.

Уже на следующий день я отправил вам краткий отчет об этой поездке, назвал его предварительным и указал, что продолжение последует. Дела мои шли в гору.

Редактор из Яд Вашем предложил включить в книгу побольше фотографий. Мы приложили немало усилий, чтобы адаптировать мою научную работу – весьма подробную и полную ссылок – для массовой аудитории. «Когда люди читают нон-фикшн, им нужно сделать перерыв, посмотреть на картинки, – пояснил редактор, – к тому же им интересно увидеть то, о чем они читают». Существует множество фотографий, сделанных сразу после поражения Германии, когда союзники входили в концлагеря: груды тел, похожие на скелеты освобожденные узники и прочее. Но мы с редактором хотели поместить в книгу не их, а редкие снимки, сделанные, когда концлагеря работали. Например, фотографии из Белжеца, где за десять месяцев были убиты более 500 000 евреев. Среди них имелось несколько странных снимков, которые я часами рассматривал с лупой и изучил до мельчайших подробностей. На одной из фотографий запечатлен эсэсовец Рудольф Кам в полном обмундировании – скрещенные на груди руки, лысеющая голова, глаза щурятся на солнце. Он стоит на фоне рядов деревянных бараков. Судя по его короткой и темной тени, день ясный, время за полдень. А сзади, метрах в десяти, стоит женщина в темном платье и парике, какие носят строгие иудейки, и глядит прямо в объектив. На ногах у нее босоножки без задников, голени обнажены. Она не выглядит испуганной. В нескольких метрах от нее, в дверном проеме одного из бараков стоит мужчина в гражданской одежде – брюки, пиджак, берет – и тоже смотрит в объектив. Их фигуры образуют своего рода треугольник, но непонятно, что связывает этих людей, и неизвестно, хотел ли нацист, чтобы женщина и мужчина в гражданском присутствовали на снимке, хотя фотограф, без сомнения, их заметил. А если заметил, почему не приказал им отойти? Почему решил запечатлеть и их тоже? Немного прояснить это помогает другая фотография, тоже сделанная у входа в один из бараков, где проживал обслуживающий персонал концлагеря. Здесь мы видим пять человек, вероятно евреев, стоящих со скрещенными на груди руками, хорошо одетых, будто фотограф застал их во время субботней прогулки. Судя по всему, это зондеркомандовцы в свой выходной – во всяком случае, именно так долгие годы объясняли этот снимок. Мне такое объяснение кажется странным и неправдоподобным, поскольку люди на фотографии удивительно спокойны, позируют почти вальяжно. Однако это совпадает с показаниями выживших из зондеркоманд других концлагерей – видимо, они свыклись с лагерным миром, научились служить ему, приноровились к его законам, которых не обжалуешь и не отменишь. Но я все-таки колебался, перед тем как отправить эти фотографии редактору, а отправив, предупредил, что, несмотря на все проведенные изыскания, не могу с уверенностью сказать, кто там изображен.

Из Майданека я прислал ему несколько снимков с принудительных работ: заключенные вручную толкают груженные камнями вагонетки, выражений их лиц издалека не разглядишь. К ним я добавил несколько известных фотографий из так называемого альбома Аушвица, с неизвестной целью сделанных эсэсовскими фотографами и запечатлевших историю одного венгерского транспорта с момента выхода людей из поезда и до ожидания возле газовых камер. Я и эти фотографии по многу часов рассматривал с лупой: одежду, дорожки, изгороди и лица жертв, чудесных детишек, которые шли сами или сидели на руках у взрослых, женщин в платках и мужчин в шляпах. Я пытался определить местонахождение и количество эсэсовцев и еврейских рабов, встречающих поезд, чтобы заполнить людьми грузовики, направляющиеся к складам «канада», где хранились вещи убитых. Я проверял, сколько людей отправили налево – на каторжные работы и сколько направо – на смерть, и не мог оторвать глаз от невинного домика с черепичной крышей, двориком, окошками и трубой – там происходил процесс умерщвления. Я вглядывался в лица стоящих в очереди перед этим домиком, окруженным деревьями, и пытался найти в них какие-то знаки: известно ли им, что ждет их внутри, или они поверили вракам про душ, обед, работу? В компьютерном редакторе я старательно пометил мельчайшие детали фотографий цветом и графическими инструментами и написал пояснения для каждой. Альбом Аушвица содержит шестьдесят фотографий, и каждую из них я знал во всех подробностях, словно лично присутствовал при съемке. Самые важные из них я решил включить в книгу.

Особенно потрясли меня снимки отдыха и досуга лагерных работников, как, например, фотографии эсэсовцев из Собибора. Всех их я знал по именам. Улыбаясь, они стояли перед камерой в небрежных позах, одетые в элегантную форму от «Хуго Босс», пистолеты и ручные гранаты пристегнуты к ремням, красивые люди, славные парни. В отличие от персонала Собибора работники Белжеца выглядели кучкой извращенцев и психопатов. Возможно, тому виной фотограф, возможно, не под тем углом сняты. Они стоят перед домом начальника концлагеря (к стене прислонен велосипед), офицеры спереди, солдаты сзади, все в шинелях, кроме одного – в черном пальто, это водитель офицера. Их всех я тоже знаю по именам.

Мне не удалось обнаружить сколь-нибудь существенных различий в биографиях и профессиональной подготовке сотрудников Собибора и Белжеца. Видимо, все дело здесь в квалификации фотографа или в его желании угодить клиентам.

Я послал также несколько редких фотографий рабов-евреев в полосатых робах из одного из вспомогательных лагерей Аушвица, пометив ту, что произвела на меня особое впечатление: снимок, сделанный на заводе «Сименс», расположенном вблизи Аушвица и изготовлявшем электрические элементы. Евреи стоят у конвейера, несколько из них обсуждают какую-то техническую проблему. Если бы не бритые головы и крайняя худоба, заметная под полосатой робой, можно было бы подумать, что это просто обычный день на заводе. Все рабы сняты со спины, лиц не видно, но в конце зала стоит сфотографированный анфас начальник работ, немец в костюме и галстуке, беседует с человеком в полосатой робе, заложив руки за спину, – будто подошедший к нему еврей просит о повышении жалованья или отпуске.

Я попробовал выяснить имя немца и узнать, что с ним сталось после войны, но не сумел. Наверное, этот человек сделал неплохую карьеру в «Сименсе».

Послал я редактору и еще одну заинтересовавшую меня серию снимков. На них запечатлены в официальной обстановке люди, занимавшиеся окончательным решением еврейского вопроса. Вот, например, Ганс Франк, генерал-губернатор оккупированной Польши, адвокат по профессии, принимает Генриха Гиммлера в Вавельском замке в Кракове, исторической резиденции польских королей. Сидят, трапезничают за столом, оба в форме, перед ними фарфоровые чашечки с кофе или чаем, рюмочки с ликером, серебряные ложечки и коробочка в форме трапеции, видимо с конфетами, которые Гиммлер привез в подарок. Наслаждаются минуткой отдыха. Есть у меня и множество фотографий Гиммлера, посещающего различные достопримечательности своей империи в открытом автомобиле, – на крысином лице застыла легкая улыбка. По слухам, они с Адольфом Гитлером старались не засиживаться в четырех стенах, оба любили свежий воздух, простор. Я не мог оторваться от этих фотографий. Все они – от великого вождя, произносящего речь, до офицеришки, что хлыстом гонит мучеников на смерть, – выглядели такими довольными, расслабленными, такими уверенными в себе.

«Тридцать немцев, включая тех, кто был в отпуске, сто пятьдесят украинцев, шестьсот евреев – таков штат сотрудников, которые заправляли ликвидацией в Треблинке, – объяснял я моим группам. – Примерно такую цифру мы видим и в других концлагерях».

Я привык к изумлению на их лицах. «Если бы евреи взбунтовались и отказались подчиняться немцам, те не смогли бы осуществить свой план с такой легкостью», – говорил я экскурсантам. Немцам пришлось бы привлечь гораздо больше сотрудников, и есть шанс, что это задержало бы ликвидацию, но сказать с уверенностью нельзя. Я читал им, школьникам и солдатам, письмо к Гиммлеру от Одило Глобочника – из Люблина, того, что руководил операцией «Рейнхард», – написанное сразу после того, как он завершил ликвидацию более двух миллионов евреев. Он похваляется, что сумел выполнить эту задачу, задействовав минимум немецких сотрудников и отмечает, что некоторые известные промышленные предприятия заинтересовались разработанным им методом оптимизации. Я рассказывал о страхе, парализующем силу воли, о том, что миллионы вымуштрованных советских солдат, попав в плен, почти не бунтовали. Механизм уничтожения питался животным стремлением человека выжить любой ценой и смирением перед не знающей тормозов силой. Вот что лежало в основе немецкого метода. «Я бы и сам вел себя так же, – говорил я им, – и вероятно, вы тоже, все мы перетаскивали бы тела из газовых камер в крематории, выдирали бы изо ртов золотые зубы и сбривали бы волосы, и разжигали бы ими огонь в печах, если бы это позволило нам прожить еще хоть день, хоть час, хоть минуту».

«Сегодня нельзя употреблять выражение “как овец на заклание”», – твердили вы нам на учебных курсах. В университете оно тоже под запретом. Я послушно от него воздерживался. Но мы оба знаем, что выражение это слишком мягкое, слишком милосердное: овец не убивают ядом, их закалывают, заботясь об их мясе и шерсти. Овец любят, гладят, кормят свежей травкой, в отличие от евреев, которых травили инсектицидами и родентицидами. Я должен был им это сказать, покончить с этой бессмысленной скорбью, с пением пошлых песен под гитару, с кадишем, со слезами, со свечами – со всей этой прекраснодушной белибердой.

Я нарисовал у себя в голове подробнейший портрет убийц и их помощников, воссоздал их обычаи и привычки, их орудия, правила, которыми они руководствовались. Но жертв я представить не мог, это было невозможно из-за их количества, а также выходило за рамки моего исследования. Стоя перед экскурсантами, я перечислял названия стран, из которых приходили поезда в каждый концлагерь, и количество убитых, но имен я не называл. Их было так много – с кого начать? И с каждым из них обращались одинаково, как с сырьем для собачьего корма. В музее Аушвица-Биркенау я подводил экскурсантов к витринам, наполненным волосами, чемоданами, протезами, обувью, и говорил: «Это были люди». Пусть подумают о своих маленьких братьях-сестрах, об их родителях, о собственных детях и о самих себе. В одиночку мне было этого не вынести.

Я отлично справлялся. Меня приглашали сопровождать все новые и новые группы, иногда я по два месяца не возвращался в Израиль и потому снял себе маленькую квартирку в Варшаве, неподалеку от места, где когда-то было гетто, на верхнем этаже многоэтажки, построенной еще при коммунистах, на улице рядом с бывшим детским домом Януша Корчака – сегодня там обычная польская школа. Вы помогли мне с арендной платой, поскольку ценили мою работу и приносимые ею плоды. Во дворе моего дома была большая детская площадка с лужайкой. В хорошую погоду я любил сидеть на скамейке, глядя на детей, птиц и польских мамочек. Несколько раз я предлагал Руфи приехать сюда с Идо и пожить со мной – немного, пока не наладим все в Израиле. Она не отказывалась, но план этот мы так и не осуществили. Я знал, что когда-то здесь бурлила еврейская жизнь, но представить себе ее не мог – не хватало воображения. Вечерами я видел, как в доме напротив зажигаются огни. Маленькие семьи сидели за столом – отец, мать, ребенок, в лучшем случае двое. Зачастую вообще без детей. Рожают здесь мало, будто исчезновение евреев устранило потребность в размножении. Я много ходил пешком, до Старого города и вдоль Вислы, но холодные зимние дни проводил в квартире, слушая музыку. В основном Баха.

Как-то вечером я представил себе, что я клезмер в Польше триста лет назад, играю на скрипке на свадьбах, на бар-мицвах и на всяких празднествах у цадиков. И вот я прослышал, что в Германии, скажем в Лейпциге, живет гений, музыка которого достигает небес, – и решил все бросить и отправиться к нему на запад. Принял бы он меня к себе учеником, музыкантом, подручным композитора? Конечно, если бы я предстал перед ним в кипе и с цицитом[3], он бы отказался, и это можно понять, ведь в подобном наряде я бы не смог показаться в церкви, к которой он принадлежал. Но если бы я согласился переодеться в гоя? Он бы и тогда мне отказал? Короче говоря, я задумался – был ли Бах антисемитом? Вызывали ли в нем отвращение внешность еврея, его запах, его речь? Мне ужасно хотелось, чтобы ответ был отрицательным. Пару дней я пытался выбросить эти мысли из головы, потом поехал сопровождать группу, а когда вернулся, включил сюиты для виолончели. Но удовольствие было подпорчено. Я не мог слушать эту музыку, не думая о проклятом вопросе.

Я набрал в поисковике «Бах и евреи» и нашел множество статей, большинство было посвящено «Страстям по Иоанну», сочиненным Бахом для новой протестантской церкви, основанной Мартином Лютером – и на слова Лютера. Я внимательно прослушал это произведение. На меня выплеснулся женский хор, небесные голоса, затем вступили мужчины, баритон и тенор, дуэт на немецком языке, бо́льшую часть я понимал; потом снова полились нежные женские голоса. И тут тенор запел о Juden[4]. И дальше снова о Juden, и о сладчайшем Иисусе, и о том, что Juden над ним учинили. Меня обдало вонью, которой несло изо рта певца. Я выключил музыку, мне стало плохо. «Не езди ты туда! – сказал я своему внутреннему клезмеру, который играл без нот, пританцовывая на столе жениха с невестой в своих дырявых ботинках, среди тарелок с селедкой, рубленой печенкой и хлебом-халой, среди запаха чеснока и лука. – Он тебя не примет».

По пути в Краков я устраивал экскурсантам встречу с праведницей народов мира Анной Р., старой женщиной, всю жизнь проведшей в деревне. На ее ферме сегодня трудились ее внуки, обрабатывая землю при помощи дряхлого трактора и осла. Я любил Анну. Ее доброта согревала мне душу, и казалось, что и она меня жалует и с радостью принимает. В погожие дни она выходила к нам во двор, а в дождь мы теснились в доме. Говорила Анна по-польски, одна из внучек переводила на плохой английский, а потом я рассказывал эту историю на иврите. Однажды ночью, во время войны, Анна и ее покойный муж услышали стук в дверь. В дверях стоял мальчишка, грязный, завшивленный и голодный. Они не колеблясь впустили его в дом. Мальчишка рассказал, что убежал от немцев и польской полиции, которые окружили его городок, ограбили евреев, поколотили людей, нескольких, кто пытался сбежать, убили, а остальных увезли на поезде неизвестно куда. Посадили на поезд и всю семью мальчика, но ему удалось сбежать в лес и несколько недель перебиваться на еде, которую воровал с ферм. Когда он постучался к ним в дверь, то уже был на грани смерти от голода, холода и горя.

Анна пожалела мальчика, вымыла, накормила, постирала его одежду. Ночь он провел в их доме, а когда проснулся, супруги попросили его уйти, потому что боялись за себя и своих детей. «Но утром засияло солнце, – говорит Анна, и в этом месте она всегда улыбается, – и мальчик решил, что хочет жить, и стал умолять, чтобы мы оставили его у себя. Я хотела его выгнать, – честно признается Анна, – я знала, что немцы могут с нами сделать, но мой муж сказал: “У нас нет выбора, пусть остается”». Анна согласилась.

Они обустроили для мальчика схрон в амбаре и поручили старшей дочери, которой было в ту пору двенадцать, носить ему еду. Иногда, под покровом темноты, когда можно было не опасаться посторонних глаз, они приводили мальчика к себе, чтобы тот поужинал с ними и погрелся у печки. Лицо Анны светилось, когда она об этом рассказывала. Несколько месяцев спустя супруги услышали, что в соседней деревне немцы сожгли дом семьи, которая укрывала евреев. Мальчик сказал, что вернется в лес, хотя они его об этом не просили. Но связь с ним не прервалась, два раза в неделю Анна и ее муж прятали для мальчика еду и одежду в тайнике на опушке.

– Срулик, – радостно говорила Анна, заканчивая свой рассказ, – так его звали, и он жив, он жив, он выжил!

– Хлопайте ей, – всегда приказывал я в этом месте. – Давайте, изо всех сил!

– Кто из вас спас бы чужого, грязного мальчишку, постучавшегося ночью в вашу дверь и тем самым подвергшего опасности вашу жизнь и жизнь ваших детей? – спрашивал я школьников на вечерней встрече в гостинице.

Тишина. Затем перешептывания. Они судорожно обдумывали варианты. Как выбраться из этой переделки?

– Он не из вашего народа, – напоминал я им, – он не вашей веры. Вы видите его первый раз в жизни. У вас перед ним нет никаких обязательств, кроме как быть человеком.

Некоторые ребята поднимали руки.

– А умереть за него вы готовы? – продолжал я. – Чтобы вас и ваших детей заживо сожгли в вашем доме?

Тут руки, как правило, опускались.

– У Праведников народов мира нет никаких особых примет, – говорил я им. – Вы вряд ли найдете среди них знаменитостей, гениев, великих интеллектуалов. В большинстве своем они обычные люди, как пани Анна, у которой мы сегодня побывали. Я не знаю, сколько книг она прочла за свою жизнь. Гимназию она не окончила, это точно. Всю жизнь проработала в поле, разводила на ферме свиней, растила детей. Но у нее доброе сердце. Она впустила мальчишку к себе в дом. Жили здесь и другие, убийцы, трусы, которые сжигали евреев живьем, которые предавали их. Но были и такие, как она.

Я спрашиваю себя, говорил я школьникам, как бы я поступил на их месте? Не знаю. Возможно, испугался бы, не стал рисковать. И это меня убивает, это не дает мне покоя, потому что это самый важный вопрос из тех, что человек может себе задать.

Учителя беспокойно ерзали в первом ряду.

Со временем я все меньше следил за своей речью. На лицах ребят проступали муки выбора. Здравый смысл напоминал о правилах, выученных в детстве: нельзя открывать дверь всем подряд, мало ли что за человек стоит на пороге и откуда он явился. Надо как следует разобраться – а дверь держать на замке. Самые рассудительные из нас едва ли кого-то спасают. Спасают скромные, простые, добрые. Я не такой – признался я себе, и работать стало труднее. У меня не получалось даже полюбить этих детей, которые принадлежали к моему народу и ничего дурного не сделали. Я подозревал в них злые намерения, только глядя на их лица и улавливая обрывки разговоров. Ну и как бы я впустил к себе чужого мальчишку?

В Треблинке я под пение лесных птиц объяснял, что здесь работ не было – только ликвидация. Прибывал поезд, и включался знаменитый своей простотой конвейер: растерянные люди выходили из вагонов, дубинками и криками их заставляли поскорей бросить свои чемоданы и раздеться. Голым женщинам состригали волосы, а потом гнали по узкой тропе в душевые. Дорога была отмечена указателями на немецком, нерасторопных били хлыстами, а вместо душевых люди попадали в газовые камеры. Через полчаса евреи-рабы вытаскивали наружу скорченные, распухшие, сплетенные между собой тела, выдирали изо ртов золотые зубы и сбрасывали тела в ямы. И каждые несколько дней они сжигали груды трупов под открытым небом.

Иногда я углублялся в подробности описания этого процесса больше, чем требуется, говорил, пока учителя и офицеры не показывали мне знаками, что время истекает. Тогда, опомнившись, говорил: «Ладно, нам пора» – и сам себе поражался: вот кто только тянул меня за язык? Например, я больше, чем нужно, рассказывал о стрижке волос. Немцы гнали голых женщин в специальную комнату, приказывали сесть на табуреты. Евреи-парикмахеры стояли сзади, на каждую женщину им было велено тратить не более пяти щелчков ножницами – в целях экономии времени. От такой беспощадной стрижки головы у женщин кровоточили, немцы и украинцы стояли вокруг и стегали хлыстами и женщин, и парикмахеров – чтобы поторапливались. Парикмахеры бросали волосы в стоящие у табуретов чемоданы, чтобы не падали на пол и не портились. Стрижка занимала всего несколько секунд, и после нее голых женщин гнали на тропинку, ведущую к газовым камерам. Девушек-старшеклассниц, с их роскошными, блестящими волосами, это неизменно потрясало. Здесь я делал короткую паузу. От этих историй моя исковерканная душа костенела. Я позволял лесу вокруг нашептывать свои звуки, я глядел на бледное небо над головами детей, на макушки деревьев и боялся смотреть им в глаза. «Пойдемте», – говорил я, и они шли за мной по усеянному камнями полю, завернувшись в свои флаги.

Как-то раз в автобусе, когда мы оттуда ехали, рядом со мной села одна из учительниц, женщина с короткой стрижкой и недоверчивой полуулыбкой. С тех пор как Элиэзер сломал шейку бедра, а Йоханану стало плохо в Аушвице, я обычно сидел в автобусе один.

– Спасибо за ваши потрясающие объяснения, – сказала учительница. – Такое ощущение, что вы просто живете историей.

Я ответил, что стараюсь как могу, иногда увлекаюсь, но, надеюсь, черту не перехожу.

– Да нет, вы просто замечательно вели экскурсию, от начала до конца. И сейчас, и в гостинице, когда мы беседовали о Праведниках народов мира, видно было, что вы все это принимаете близко к сердцу.

Мы ехали по скоростному шоссе. Сзади раздавались звуки рингтонов и музыка из «Списка Шиндлера» в автобусных мониторах.

– Трудно вам приходится, наверное, – заметила она и замолчала, ожидая, что я скажу.

Я попытался определить ее возраст. Лет сорок-пятьдесят, не более того. Обручальное кольцо с бриллиантом. В матери она мне не годилась, а вот на роль старшей сестры подходила вполне. Мне и самому страшно хотелось с кем-то поговорить – ноша моя становилась нестерпимой. Но мешала улыбка учительницы, что-то в ней было подозрительное.

– Я думаю, вам стоит больше верить в детей, – заявила она, – они чувствуют, когда кто-то в них сомневается. Это очень обидно. Ребенку важнее всего знать, что ему доверяют.

– Вы правы, – ответил я. – Я пытаюсь.

– Они прекрасные дети. – Учительница начала входить в раж. – Через несколько месяцев они пойдут в армию, и мы доверим им наши жизни. А они будут рисковать своими жизнями ради нас. Мы обязаны в них верить.

– Не сомневаюсь, что они будут хорошими солдатами, – ответил я.

Это возмутило ее до глубины души.

– Они будут не просто хорошими солдатами. – Учительница повысила голос: – Они хорошие люди. Умные. Здоровые. Вот как нужно на них смотреть. С любовью. Они – наше будущее и наша надежда.

Я не стал спорить.

– Загляните им в глаза, – предложила она и сочувственно положила свою холодную ладонь на мою руку. – Я сама так делаю. Так я с ними сродняюсь.

– Да, да, я постараюсь. Приложу все усилия. Я хочу полюбить их, сродниться с ними, не бояться их. Честное слово.

Я повел группу из религиозной средней школы в синагогу имени Моше Иссерлеса в Казимеже. Когда-то это был краковский еврейский квартал. Сегодня здесь – царство ностальгии, создаваемой при помощи ресторанчиков с клезмерами-поляками и лавочек с иудаикой и священными книгами. Поначалу эта фальшивая тоска трогала мое сердце, но после нескольких экскурсий приелась. Настоящих евреев, которым хотелось жить, которые торговались и говорили на идише, которые втягивали ноздрями воздух и выпускали его здесь, на этих улицах, горожане не любили. Было приятно видеть, как дети в кипах бродят среди разграбленных зданий. Я жаждал услышать молитву, надеялся, что они пробудят к жизни синагогу, я больше не мог видеть эти еврейские декорации.

Желание мое было исполнено. Они помолились и спели, и я подпевал в тех местах, которые знал. На пару минут я воспрянул духом. Мы вышли на кладбище рядом с синагогой, я провел детей к могиле Моше Иссерлеса. Их все это явно тронуло. Директор школы произнес речь о его выдающихся заслугах как религиозного судьи и галахического[5] авторитета. Мне не было известно ничего, что бы Иссерлес сделал для человечества, но я промолчал.

В группе не было девочек, и, может быть, поэтому ребята вели себя тише и серьезнее, чем ученики обычных школ. Они прочитали под дождем кадиш. Я показал им расположенную неподалеку могилу Шмуэля Бар Мешулама. Он был врачом у древних польских королей и приехал в Краков из Милана в свите принцессы Боны Сфорца – та была сосватана польскому королю Сигизмунду I и поселилась с ним в Вавельском замке. Она разрешала себя осматривать лишь еврейскому врачу, которого привезла из дома. Я провел детей к еще нескольким синагогам в этом квартале. Такова была их просьба: походить среди еврейских теней.

Я слушал их молитвы и пение в пустых синагогах, я закрывал глаза, истово раскачивался вместе с ними, пытаясь проникнуться тем же духом, что они. Но ничего не шевельнулось в моей душе, а Бог, представший перед моим мысленным взором, походил на потрепанного купца, просадившего все свое состояние – очки сползали с его носа, и он тщетно пытался разобраться в счетных книгах, грудой наваленных на столе.

Назавтра, когда мы закончили посещение Аушвица, на выезде из концлагеря школьники махали израильскими флагами, во все горло вопили песню «Народ Израиля жив» и плясали с разукрашенным свитком Торы, который обнимали и передавали из рук в руки. В краткую минуту затишья я подошел к их директору и прошептал:

– Здесь наш народ похоронен, не стоит плясать.

– Мы живы, – ответил он, – и наша Тора жива, и мы возвратились землю предков, и поэтому мы танцуем, восславляя благодать, которую Господь даровал нам. В конечном итоге мы победили. Можете спорить со мной сколько угодно, это вам не поможет, приятель. В этом наша вера. В ней нет места отчаянию. Мы – будущее и надежда. Присоединяйтесь. Пошли плясать с нами.

Так сказал мне директор и вернулся в бурный хоровод.

Мне пришлось срочно слетать в Израиль по просьбе Руфи. Идо отказывался ходить в детский сад. Какие-то мальчишки там его обижали. Он почти неделю просидел дома. Руфь обратилась к воспитательнице, но это не помогло. Мальчишки все равно умудрялись поймать Идо в каком-нибудь дальнем углу и поколотить. Воспитательница их убеждала и стращала, но в конце концов сдалась. Закончив тур, я сразу же сел в самолет. Прилетел рано утром, как раз когда Идо собирался в сад.

Руфь пыталась его одеть, а он стоял с потухшим взглядом, жалкий и униженный. Видеть таким своего ребенка было страшно. Я привез Идо из Варшавы маленький подарок, но сын на него даже не взглянул.

– Сегодня утром я пойду с тобой, и мы эту проблему решим, – сказал я.

Идо медленно и с большим нежеланием оделся. Он не коротышка и не такой уж слабак, но не умеет давать сдачи, и мальчишки этим воспользовались. Мне это знакомо. Я сам был таким же, но с годами понял: чтобы завоевать положение в обществе, человек должен быть способен на убийство.

Воспитательница была удивлена, увидев меня, – там я редкий гость. «Папа пришел с тобой, как здорово!» – сказала она Идо. Тот крепко держал меня за руку, глядел в пол и отказывался от меня отходить.

– Можно с вами поговорить минутку наедине? – спросил я.

Воспитательница ответила, что сейчас неподходящее время – все приводят детей, и нужно их встречать.

– И все-таки поговорить нам придется, – возразил я. – Идо здесь бьют. Он не хочет ходить в сад.

Я очень устал от полета, а вокруг стоял утренний кавардак. Во всех мальчишках я видел врагов, а в девчонках – их сообщниц. Мы стояли в стороне, воспитательница была занята другими детьми. Я попросил Идо показать мне, кто его бьет. Он махнул, чтобы я наклонился, прошептал на ухо три имени и указал на их обладателей. Мальчишки были веселыми, нормальные детки поутру, и совесть их, похоже, не мучила. Один из них отбежал от матери, и я пошел с ней поговорить. Спросил, знает ли она, что ее сын бьет моего.

– Что это значит? – спросила она изумленно. – С каких пор такое говорят при детях?

Она позвала воспитательницу.

– Пожалуйста, – сказала та, – давайте я сама с этим разберусь, так не делается.

Сад был враждебной территорией, местом издевательств. Идо показал мне скрытый угол за матрасами, где обидчики ловят его и топчут ногами, и место во дворе, где они бьют его по голове и заставляют есть песок. Я навис над этим мальчишкой – тут он, кажется, наконец-то испугался – и прокричал: «Не смей трогать моего сына!» – Его мать заголосила, раскудахталась, как дикая индюшка, но мне было наплевать. Вокруг нас собрался, галдя, весь детский сад. Я не знал этих родителей, зато они теперь все узнали, кто я такой. Я еще долго сидел с Идо, пока все не улеглось и он не согласился меня отпустить. Только силой можно противостоять силе, и всегда нужно быть готовым убивать.

Руфь не пошла на работу и дожидалась меня дома.

– Я все уладил, – сказал я ей, когда вернулся. – Больше они его пальцем не тронут.

Я решил воспользоваться поездкой в Израиль, чтобы встретиться с выжившими в Холокосте. Я искал выживших повсюду – в поездках их сильно недоставало. У меня был полученный от вас список наиболее подходящих кандидатов, и с согласия экскурсионного отдела я стал их обзванивать, чтобы назначить встречу. Один из них, как оказалось, скончался. Детский голос сообщил мне, что дедушка умер. Мальчику достался его смартфон. Я попросил прощения за беспокойство. Из всех остальных мне удалось без проволочек договориться только с одним человеком, жителем Тель-Авива. По телефону голос его звучал бодро, и он был готов пообщаться.

Мне открыл дверь загорелый спортивный старик, хорошо одетый, у его ног вертелась крохотная собачонка. Здорово! Я преисполнился радужных надежд. Ухоженная женщина вышла к нам, вежливо поздоровалась и тут же исчезла в одной из комнат. Квартира была приятная, солнечная. В ожидании рассказа я сел напротив старика.

– Значит, вы из Яд Вашем, – сказал он.

– Совершенно верно, – подтвердил я.

– Забавно, что мы снова так вот встречаемся, – сказал старик. В его речи слышался намек на европейский акцент.

– Не уверен, что мы встречались, – сказал я.

– Я встречался не с вами, а с вашим предшественником, – сказал он. – Больше пятидесяти лет назад. Тогда я был еще молодой. После встречи с ним и нескольких других неприятных событий я и уехал из страны. Вернулся сюда всего несколько месяцев назад. Я снова женился, и жена захотела жить в Израиле. Думаю, сейчас вы мне уже не причините боли. Поэтому я и согласился поговорить. Мне очень захотелось снова с вами встретиться.

«С чего бы нам причинять ему боль?» – подумал я, все еще надеясь на рассказ. Я представился и начал объяснять цель своего визита. Старик жестом показал, что, мол, ни к чему – в манере человека, привыкшего приказывать. Его здоровый моложавый вид оказался обманчив – взгляд у моего собеседника был полон застарелой злобы.

– Я прекрасно жил здесь, в Израиле. У меня родилось двое детей. Мне удалось забыть то, что произошло там. А потом люди указали на меня на улице – я зашел в кафе пообедать, и они сказали, что я капо. Что я преступник. За меня взялась полиция, пошли допросы. А вы полиции помогли. Люди прослышали об этом. Вы напечатали это в газете. Мне пришлось покинуть страну. Из-за вас я целую вечность прожил в изгнании. Думал, сегодня вы придете и извинитесь, но никакого раскаяния я на вашем лице не вижу.

Я сказал, что звучит все это чрезвычайно прискорбно, но факты мне не известны.

– Факты в том, – вскипел он, – что мне было двадцать лет, и меня послали копать туннели в Гросс-Розен. Мы рыли землю руками. Меня назначили ответственным за барак, потому что я был сильным и не сломался. Вокруг люди мерли как мухи. Месяц-два в туннеле – и привет. Но в нашем бараке дела шли немного лучше, потому что была дисциплина, мы много работали, и еды удавалось получать больше. Лишняя четвертушка картофелины в день могла спасти человека. Мы заступали на смену до рассвета, стояли на перекличке прямо и не давали им повода нас бить, хотя иногда и это случалось. Было несколько лентяев – они не желали вставать по утрам, не желали работать, создавали разные проблемы, подставляли нас всех. А я только и старался тянуть время, доставать хоть какую-то добавку к пайкам, держаться худо-бедно, пока все не закончится. Я, знаете ли, и сам там не прохлаждался. Всю мою семью убили. Когда нас освободили, я весил тридцать пять кило – половина того, сколько я вешу сегодня. Но я держался. Тех, кто нарушал дисциплину и подвергал опасности нас всех, мне приходилось сурово наказывать. И бить. И еды давать меньше. Это была не Швейцария, господин хороший, это был ад. Уж простите, что не сгинул, потому что был сильным. Благодаря своей силе я и смог потом вернуться к нормальной жизни, есть, спать с женщинами, ходить в кино, зарабатывать деньги. Смог делать все, что делают свободные люди. А эти подошли ко мне на улице и ткнули в меня пальцем. А вы доложили полиции, что я был негодяй, капо, что я сотрудничал с немцами. Вы мне скажите, был хоть один еврей, который не сотрудничал? Юденраты?[6] Стукачи? Зондеры? Они не сотрудничали с немцами? Почему с ними вы ничего не делаете? Я всего лишь взял на себя ответственность. Мог бы заботиться только о себе и о собственном брюхе – а знаете, скольких людей я спас?

Дрожащей рукой он налил себе стакан воды. Из соседней комнаты вышла жена.

«Интересно было бы посмотреть на его личное дело», – подумалось мне. Я должен был что-то ему сказать, проявить человечность.

– Сегодня мы смотрим на это по-другому… – начал я и не смог продолжать.

В его глазах была мольба. Он ожидал от меня прощения, но это было не в моей власти. Я не знал фактов. Возможно, с ним поступили несправедливо, а может, и нет.

– Вы не согласитесь рассказать старшеклассникам свою историю? – спросил я.

Он покачал головой. Силы его иссякли, в глазах стояли слезы. Маска молодости спала с лица.

– Вы жестокий человек, – сказала мне его жена и указала жестом на дверь.

Вечером Руфь поговорила с сыном, и тот сказал, что с тех пор, как я сходил с ним в сад, его больше не бьют, но никто с ним не играет.

Я подумал о могучем человеке, которого встретил утром, о том, как он выжил благодаря своей силе, и об Идо, не способном ответить ударом на удар.

Идо попросил, чтобы я и завтра снова отвез его в сад, чтобы побыл там с ним. Я объяснил, что мне нужно вернуться на работу за границу, что меня там ждут люди.

– Что ты делаешь на работе, папа? – спросил Идо.

– Он рассказывает людям о том, что случилось, – помогла мне Руфь.

– А что случилось? – Идо тревожно взглянул на меня.

– Было одно чудовище, которое убивало людей, – сказал я.

– И ты с ним сражаешься? – в восторге спросил сын.

– Оно уже мертво, – попытался объяснить я. – Оно теперь – просто память.

После этой встречи мне пришла в голову идея подготовить общую базу данных по капо. Я даже написал вам по этому поводу письмо. Сидя вечерами в гостиничном номере, я прикидывал, как будет выглядеть наш сетевой ресурс, и даже обдумывал иллюстрационный материал. Долгое время никто не решался свести воедино все имеющиеся сведения о капо – по малозначимым и иррациональным причинам, не представляющим интереса для историка. Я написал вам, что необходимо принять ряд принципиальных решений в вопросе, кого считать капо, – и не заниматься казуистикой. Капо есть капо. В целях предосторожности потребуется подтверждение из нескольких источников, и, если обнаружится нехватка доказательств, выжившего спасет презумпция невиновности.

«Для чего это нужно?» – написали вы мне.

Я ответил: «Для того, чтобы узнать правду, провести грань между черным и белым».

«В истории нет черного и белого», – отрезали вы.

Ваше суждение показалось мне опрометчивым, но я решил не перечить. Не хотел вас раздражать. Как оказалось, проявив сдержанность, я поступил мудро. Спустя несколько дней ко мне по вашей рекомендации обратился руководитель компьютерного отдела и попросил оказать помощь в разработке симулятора концлагеря. Он объяснил, что вам предложила сотрудничество компания, работающая в сфере виртуальной реальности, и, поскольку в Яд Вашем стараются искать подходы к молодому поколению, вы согласились.

– То есть это игра, – сказал я компьютерщику.

– Вы что? Никакая не игра, а симулятор, образовательный проект!

Вы попросили, чтобы я помог с кое-какими проблемами, возникшими в ходе разработки. Я обеспокоенно спросил, причитается ли мне за это хоть что-то, и вы ответили, что об оплате нужно договариваться непосредственно с этим стартапом.

Я написал им из Польши, и стартаперы предложили долю процента от их акций. Сказали, что однажды акции могут здорово подняться в цене. Кажется, мне полагалось четверть процента.

Я согласился. Даже похвастался Руфи, что вошел в долю с IT-компанией. Стартаперы оплатили мне билет на самолет, и в короткий перерыв между группами я побывал в их офисе, в какой-то новой деловой зоне на окраине Тель-Авива.

Молодой парень показал, что они уже сделали. Пока что все было очень сырое. В виртуальном концлагере уже имелся транспарант с лозунгом «Труд освобождает», бараки и труба крематория. Парень извинился за недоделанную графику и заверил, что в итоге все будет выглядеть куда лучше. Это не был Аушвиц, это вообще не походило ни на один знакомый мне лагерь, и парень сказал, что именно потому им и нужна моя консультация. Компьютерщики хотели добиться максимального правдоподобия и аутентичности.

Я просидел с ним несколько часов, разобрал все по косточкам: ворота, сторожевые башни, железнодорожные пути, цвет земли, очертания платформы, бревна, из которых построены бараки, то, как расходятся тропинки и как электричество подведено к заграждениям. Ляпов было полно.

Спустя несколько недель парень прислал мне симулятор раздевалки и газовых камер. Я сделал множество замечаний. Нужно было исправить массу недочетов. Например, разработчики ошиблись с местом, откуда бросали банки с циклоном Б, не знали о лифте, перевозившем тела от входа в камеру к крематориям, прозевали этап проверки зубов и вообще не поняли, каким образом заполнялись печи. Ошибка на ошибке.

– Что вы предполагаете с этим делать? – спросил я, когда мы встретились.

Парень посмотрел на меня, будто не понимая, о чем речь.

– Мы сотрудничаем с Яд Вашем, – сказал он.

– Знаю, но что вы будете с этим делать? И где люди, где жертвы? – не сдавался я.

Парень сказал, что над этим они будут работать на следующем этапе, что цель – передать ощущения заключенного («жертвы» – поправил я), а также охранника («убийцы» – снова поправил я). Он попросил меня рассказать о том, что чувствовали заключенные и охранники (я уже понял, что нет смысла поправлять). Что я мог бы поведать об их психологии?

От этого вопроса меня передернуло. Я ответил, что я эксперт по технологии истребления, а не по эмоциям.

– А-а, ясно, – сказал парень.

Я приезжал к компьютерщикам несколько раз, мне нравилось у них бывать. В офисе царила творческая атмосфера, ребята в футболках сидели перед большими мониторами, сновали туда-сюда, ели бананы, пили эспрессо из кофе-машины. Я видел, как один из них трудится над симулятором Колизея. Человека разодрал лев, и толпа взревела. Другой работал над игрой с захватом рабов в джунглях Африки – надо было сжечь деревню и разбросать сети, чтобы поймать мужчин и женщин детородного возраста. Я их раскусил.

– Это будет игра, – сказал я парню, ответственному за концлагерь.

Он наконец согласился:

– Ну, пусть так, называй как хочешь. Люди любят игры-ужастики.

Не знаю, что заставило его это признать.

Я попытался изменить свое поведение и стать более душевным. В следующей группе постарался вызубрить имена всех ребят и учителей, запечатлеть их лица в своей памяти. Не стал брюзжать, когда они завернулись во флаги и запели. Даже спел вместе с ними. Терпеливо слушал, как они декламируют отрывки из священных текстов, и в каждой фразе пытался найти что-то хорошее.

Мы стояли на опушке леса в Хелмно, в том месте, куда подъезжали грузовики-душегубки и где хоронили мертвецов.

– Здесь погибли родители моей бабушки, – застенчиво сказала одна из девочек, – они были из Лодзи.

Я ухватился за это признание и попросил школьницу поделиться своей историей. Девочка была милая и смышленая и рассказала все, что ей было известно, – а известно ей было немного. Я спросил, как выжила ее бабушка. Девочка замялась и сказала, что точно не знает, бабушка не любила об этом рассказывать. Да и лет бабушке тогда было совсем мало.

Я настаивал. Я сказал ей, что первоначально в рамках специальной операции немцы привезли сюда двадцать тысяч детей. Родители одели их как можно теплее, как на экскурсию. Есть фотографии детей, ожидающих автобусов. Родителям сказали, что их забирают в детскую деревню, а они не вернулись.

Девочка растерялась. Сказала, что узнать подробности не может, потому что бабушка умерла.

По какой-то причине ее неосведомленность испортила мне настроение. Я замахал школьникам руками, чтобы перестали петь, и пустился в объяснения. Я сообщил им, что на этом участке, между деревней и лесом, немцы опробовали технологию уничтожения ядовитым газом. Эйхман приезжал сюда, чтобы увидеть душегубки в действии, еще до Ванзейской конференции. Он наблюдал весь процесс уничтожения собственными глазами: доставку людей к деревенскому замку, посадку их в газенвагены, умерщвление, выгрузку тел, выдирание золотых зубов и сбрасывание трупов во рвы. Когда его судили в Иерусалиме, Эйхман сказал, что смотреть на это было тяжело, однако он вынес из увиденного важные уроки на будущее, и в других лагерях отказался от грузовиков в пользу стационарных установок.

– Вы можете еще что-нибудь рассказать о детях? – спросила одна из учительниц. Я ответил, что не знаю, о чем тут можно еще сказать, что это был один сплошной ужас.

– Нам известны их имена? – спросила она, и я сказал, что некоторые известны, но по большей части – нет.

– Это кошмар, – заплакала учительница. – Только представить себе, как их сюда привозят без родителей, в этих грузовиках. Как вы можете объяснить такую жестокость?

Я развел руками и сказал, что люди способны на все, особенно – на убийство. Они прикрываются политикой или религией. В определенные исторические периоды отличным оправданием служит национальная идея. Но на самом деле людям просто нравится смотреть на то, как дети других людей умирают. Ведь и мы, евреи, в библейские времена тоже убивали женщин и детей, напомнил я им, по прямой указке Бога. Не знаю, зачем я полез в эту тему – явная ошибка.

– Как вы смеете сравнивать? – взвилась учительница и шагнула вперед, готовая защищать национальную честь.

Я сказал, что не сравниваю, но детей убивали всегда. И сегодня убивают.

– Но не так! – возразила она.

– Верно, – ответил я. – Но наивность вашего вопроса – притворна. Разве вы не знаете, что люди – убийцы, что это часть нашей природы?

По пути к автобусу я слышал, как они шепчутся обо мне за моей спиной. Взаимной симпатии как не бывало.

После этой поездки я получил уведомление из турагентства, которое занималось организационной стороной поездок, а также платило мне жалованье. В нем сообщалось, что экскурсанты остались мной недовольны. На уровень моих знаний и профессионализм, как объясняла заместитель генерального директора, жалоб не поступало, однако клиентов огорчили мой настрой и мои взгляды. Они заявили, что я не сумел найти подхода к детям, вселил в их души отчаяние и даже оскорбил своими словами достоинство убитых.

Я отправил в турагентство гневное ответное письмо, в котором заявил, что в лучшем случае речь идет об ужасном недоразумении, а в худшем – о клевете. Я прояснил факты, но пообещал также, что учту полученную критику и постараюсь работать лучше. Случается, что требования педагогики и исторические факты вступают в конфликт – так я объяснил ситуацию, – и я буду стараться этот конфликт сглаживать.

Мои объяснения были приняты, заместительница генерального директора позвонила мне и примирительным тоном сообщила, что я, без сомнения, один из их лучших гидов, в прошлом обо мне были только отличные отзывы, и, конечно, никто не хотел меня оскорбить, но к критике все-таки лучше прислушиваться.

– Разумеется, – ответил я.

На том все и закончилось.

Гидом для VIP-групп в поездках по концлагерям обычно был пресс-атташе посольства – польский еврей, который в свое время иммигрировал в Израиль, но потом вернулся в Польшу. Я пару раз с ним встречался, когда там бывал. Как-то вечером мне позвонил консул по срочному делу: не смогу ли я завтра сопровождать министра транспорта? Посольский гид попал в дорожную аварию и получил небольшую травму, а меня отлично отрекомендовали в Яд Вашем. Так совпало, что никаких дел я на завтра не запланировал. Точнее, я собирался вычитывать верстку своей книги, но верстка могла подождать – такой шанс упускать нельзя. Министр транспорта прибыл в Польшу с официальным визитом и захотел почтить память о Холокосте, посетив один из лагерей смерти. В Аушвице он уже побывал несколько лет назад во время Марша живых и на сей раз захотел поехать в Треблинку.

Нужно было обновить гардероб. В обычных поездках я особого значения одежде не придавал, но, сопровождая министра, надо выглядеть прилично. Магазины в районе гетто уже не работали, но я знал, что большой торговый центр открыт допоздна. Из такси я позвонил Руфи, объяснил ситуацию и спросил совета, как стоит одеться. Руфи было не до одежды. Она сказала, что Идо вернулся домой с царапиной на лбу. Его кто-то толкнул, и он снова отказывается идти в сад.

– Значит так, – сказал я, может быть, и грубо, – завтра у меня важный день, я провожу экскурсию для министра. Детсадовскими проблемами займусь, когда вернусь в Израиль.

Я был зол и на нее и на сына. Пора уже ему научиться самому справляться с трудностями, пора научиться давать сдачи.

Я успел в торговый центр до закрытия и купил в каком-то фирменном магазине рубашку на пуговицах и брюки.

Треблинку я знал как свои пять пальцев, никакой особой подготовки мне не понадобилось. Я лишь напомнил себе, что следует держаться должным образом, рассказывать информативно, занимательно и почтительно. И не оригинальничать. Я справлюсь. Я профессионал. В своем деле я лучший.

Утром меня посадили в большой автомобиль. Посол сидел внутри, мы познакомились. Я старался не терять голову, но карьера моя, вне всякого сомнения, переживала взлет. Без лишней скромности я, представляясь, предварил свое имя словами «доктор наук», и посол повторил слова консула: меня отлично отрекомендовали в Яд Вашем.

– Министру нравится, когда говорят коротко, – сказал посол. – По плану у нас не более получаса, сегодня холодно. Все это – чисто символически, в подробности вдаваться не нужно.

Я кивнул и внутренне подкрутил соответствующие настройки.

Мы подождали, пока министр выйдет из отеля, окруженный свитой помощников и охранников. Передо мной был человек из телевизора, я не на шутку разволновался, когда он сел в машину, и чуть было не согнулся в поклоне, когда меня представляли. Министр спросил мое имя, где я живу в Израиле, как давно вожу экскурсии, и на этом наша беседа закончилась. Большую часть дороги он говорил по телефону с Израилем, обсуждал какую-то связанную с транспортом проблему, попавшую в новости, и консультировался с сидевшим рядом советником по связям с общественностью.

Мы с послом молчали и смотрели в окно на мерзлую землю. В салоне было тепло и уютно. Впереди, сверкая мигалками, ехала полицейская машина, прокладывала нам путь сквозь пробки. Министр с советником формулировали какой-то комментарий. Мы достигли знакомого поворота на Треблинку и у железнодорожных путей свернули на дорогу, ведущую в концлагерь. Голые деревья, пронизывающий ветер, редкие снежинки.

Я прочистил горло и стал ждать, когда министр выйдет из машины.

– В период между июлем 1942-го и августом 1943-го здесь было убито более восьмисот тысяч евреев. Почти все они погибали в день прибытия, – начал я.

Министр надел на голову кипу и широкими, быстрыми шагами двинулся вперед, будто собрался брать это место штурмом, а сзади и по сторонам поспешали помощники и охранники. Я продолжил рассказывать. Министр кивал, но не слушал.

– Где фотограф? – вдруг запаниковал советник по связям с общественностью и замахал фотографу руками, чтобы тот бежал к голове процессии – запечатлевать визит.

Мы прошагали по полю, уставленному камнями, увековечивающими память об истребленных еврейских общинах, достигли мемориала, и там мне удалось произнести несколько слов, пока министр возлагал венок. Он не смотрел на меня и не задавал вопросов. Фотограф со всех сторон снимал, как министр стоит перед памятником со склоненной головой, пока тот не сказал: «Пошли, ребята, пора двигаться». И правда, было очень холодно.

На обратном пути в машине я шепотом спросил заместителя посла, все ли было в порядке, и он ответил, что все было прекрасно, точно как надо.

– Отличная работа, – подчеркнул он.

И надо заметить, меня еще несколько раз приглашали сопровождать важных персон, пусть не самого высокого уровня, не министров, но старших должностных лиц, заместителей министров и тому подобных чиновников, даже после того, как постоянный гид посольства вернулся к своим обязанностям.

В свой следующий выходной я отправился в Собибор – копать. В буквальном смысле, лопатой и руками, стоя на коленях, собирать обломки костей, отыскивать булавки и пуговицы, которые оставили после себя мертвецы. Археолог не задавал лишних вопросов. Он не стал возражать, когда я позвонил и сказал, что хочу приехать.

Из Варшавы я выдвинулся на рассвете – ночью все равно не спалось – и к обеду уже был на месте. В лесу снова пропала мобильная связь, и даже радио в машине заглохло, но в этот раз я легко нашел дорогу.

Археолог присоединил меня к бригаде поляков, которым, судя по всему, это не понравилось. Я попробовал объяснить, что приехал всего на несколько часов, пусть не думают, что я отнимаю у них работу, но мой польский был ужасен, я так и не выучил его как следует, и меня никто не понял. Рабочие вырыли новую яму, – сначала долбили землю изо всех сил, а когда дошли до мягкого слоя, взялись за маленькие кирки. Археолог взял образцы земли для лабораторных анализов. Новая яма находилась недалеко от того места, где обнаружились стены газовой камеры. В других ямах в этом районе были найдены остатки костей, а также ржавые ложки, шпильки для волос и другие личные вещи.

Вскоре у меня разболелись руки, но я работал без передышек и продолжал копать, даже когда поляки остановились, чтобы поесть и отдохнуть. Археолог предложил мне половину своего сэндвича, и мы пообедали стоя – сидеть было слишком холодно. Археолог сказал, что через несколько дней поедет в Израиль на бар-мицву одного из своих троих сыновей. Я услышал шум подъезжающего автобуса. Вышедшие из него пассажиры говорили на иврите, звучавшем здесь странно, неуместно. Гид стал объяснять, что вот по этой тропинке евреев гнали хлыстами в газовые камеры. Я еще разок откусил от сэндвича и снова опустился на колени в яме. Теперь я рыл землю руками, без перчаток, мне хотелось жесткого контакта. Руки были исцарапаны, спина болела, а поляки, не намеренные упускать ни секунды своего перерыва, стояли в стороне, курили и глядели, как я копаю.

Экскурсанты подошли ближе и теперь почти что нависали надо мной. Гид принялся рассказывать о проводимых здесь раскопках, а я опустил голову и ждал, когда он наконец заткнется и вся эта компания исчезнет.

– Вы только гляньте на этих чуханов, – сказал кто-то из группы, – голыми руками копают. У меня здесь тетку убили. Надеюсь, он не будет ее трогать своими грязными лапами!

Я еле сдержался, чтобы не вылезти из ямы и не накинуться на него. Меня переполняла ярость.

– Камера соединялась с двигателем старого танка, и людей, находящихся внутри, умерщвляли при помощи угарного газа, – продолжал гид свои объяснения таким языком, словно все это искренне его восхищало.

Я вздрогнул, услышав в его голосе свои собственные интонации. В них не было жалости. Я вспомнил, как был тронут, когда на похоронах отца сотрудник погребальной конторы спустился в яму, принял на руки закутанное в саван тело, обнял его и бережно положил на землю. Я понял: то же самое я сейчас пытаюсь делать в яме. Я почти потерял надежду найти там что-то, но уже под вечер пальцы наткнулись на нечто твердое. Я крепко сжал находку, чтобы она не выскользнула из руки.

– Тут кое-что есть! – объявил я и вытащил из земли ключ, ржавый на конце, но сохранивший свою форму.

Археолог подошел, взял его из моих рук и сказал:

– Здорово, такое здесь не каждый день найдешь!

Он записал на карточке дату и время находки, местоположение ямы. Сфотографировал ключ, положил в небольшой пластиковый пакет и запечатал.

– Дайте мне его на минутку, посмотреть, – попросил я.

Я изучил ключ со всех сторон – вдруг найду какую-то подсказку или знак, и не придется осматривать все двери Европы в поисках подходящего замка. Затем я вернул ключ археологу.

Он вдруг улыбнулся мне, и эта улыбка на секунду осветила лес. Мне нравилось суровое лицо археолога и его сильные руки. На пару с ним мы, может, и смогли бы убить одного немца. Вот только на нас направлены стволы винтовок. И мы истощены. С нами женщины и дети. Бесполезные, пустые мысли.

Рабочим не терпелось уехать, но мне хотелось побыть на раскопках подольше, пока совсем не стемнеет.

– Не оставайся здесь один, – сказал археолог, будто прочитав мои мысли. – Это работа. Заканчиваем и убираемся отсюда. А иначе можно свихнуться. Слишком это ужасно.

У редактора возник новый вопрос: зачем я уделяю столь пристальное и пристрастное внимание фигуре Рейнхарда Гейдриха – чуть ли не оду в его честь написал, – тогда как прямого отношения к моей работе, посвященной сходству и различиям в методике работы лагерей смерти все это не имеет?

На это у меня имелся исчерпывающий ответ, и я был поражен тем, что нанятый вами редактор вообще спрашивает о подобных вещах. Помимо того что Рейнхард Гейдрих был одним из главных идеологов «окончательного решения» и инициатором Ванзейской конференции, операция «Рейнхард», в рамках которой действовали ставшие основной темой книги концлагеря Треблинка, Белжец и Собибор, названа его именем.

Все это я разъяснил редактору, но он не унимался. Зачем в таком случае – говорилось в новом письме – было описывать красоту этого убийцы, его прекрасные манеры, покорившие сердце фюрера, его атлетизм, упоминать, что он служил пилотом во время наступления на СССР, да еще и включать в книгу его официальную фотографию в форме СС? И почему так важно было подчеркнуть смелость Гейдриха, ехавшего в открытом «мерседесе» с одним лишь водителем, когда на него напали бойцы чешского подполья, описывать его мучительную агонию, когда кусок ткани попал в пулевую рану на животе и вызвал сепсис, ставший причиной смерти? Редактор отчеркнул для удаления целые абзацы.

«Что-то в этом есть», – сказал я себе. Редактор был прав. Я искал героев, чьи фигуры помогли бы мне выстроить повествование, и нашел их среди немцев. Чудовищных, отвратительных, но все равно героев. Осуществи они свои планы, выиграй они войну, человечество восхищалось бы ими и возводило в их честь памятники и города-сады на Востоке, стадионы и концертные залы. Никто не копался бы в погребенных в лесу кучах отбросов – они навеки исчезли бы из нашей памяти.

Чтобы проверить свою гипотезу, перед тем как снова написать редактору, я решил провести эксперимент. Я показал очередной группе школьников фотографию Гейдриха в зените славы, в военной форме. Удалил в фотошопе свастики, но прочие знаки воинского отличия оставил. Я не сказал детям, кто этот человек, и попросил тех, кто вдруг его узнал, помолчать. Я спросил, что ребята думают о мужчине на снимке.

– Серьезный, – сказала одна девушка.

– Уравновешенный, – заметила другая.

– Красавчик, – хихикнули из задних рядов.

– Мужик, который знает, чего хочет, – высказался кто-то из парней.

– Проницательный.

– Сильный.

Эксперимент удался, результаты были ясны. Потому-то мы их и простили так быстро. Этим и опасен вирус Памяти, которым мы заразили своих детей. Я и сам подцепил его. Я потребовал у редактора ничего не вымарывать. «Это очень важно», – написал я ему.

Разработчик из игровой компании сообщил, что они закончили строительство объектов Аушвица и приступают к созданию персонажей. «Мы выделили три группы, – написал он мне, – немцы, евреи-рабы и евреи, которых тут же отправляли в газовые камеры». И спросил, правильно ли он все понимает. Я ответил, что есть еще и подгруппы: капо, зондеркомандовцы, заключенные-уголовники, цыгане, украинские охранники, врачи и жертвы медицинских опытов. И среди немцев было множество разных специалистов – от бухгалтера до ответственного за газовые камеры. Он тут же прислал мне письмо с просьбой дать описание каждой из групп – обрисовать их деятельность, распорядок дня, внешний вид и, насколько это возможно, психологию.

Я был впечатлен дотошностью компьютерщика и его стремлением добиться идеального результата. «Вот так эти люди и делают состояния», – подумал я и порадовался, что участвую в проекте. Разработчик послал мне уже готовые модели персонажей, правда, у них не было лиц. Парень объяснил, что лица будут добавлены позже, и для этой цели возьмут подлинные фотографии нацистов и евреев.

Во сне, который я записал сразу, едва проснувшись в полутьме раннего польского утра, я вышел из ювелирного магазина на пасмурную улицу – вроде бы я искал подарок для Руфи, чтобы загладить вину за свое долгое отсутствие. Ко мне подошел еврей в шляпе и с бородой и учтиво пригласил присоединиться к миньяну[7]. Обычно я в таких случаях отказываюсь, но на сей раз согласился.

– Где? – спросил я, и он указал на соседнюю дверь. – Разве там есть синагога? – удивился я. Я-то считал, что знаю все синагоги в этом городе.

– Помещеньице маленькое, – ответил он. – Мы приняли его от предыдущих владельцев недавно. Отремонтировали. Это синагога портных, сапожников, простых людей.

Он ввел меня в небольшую комнату с низким потолком – вдоль стен стояли в один ряд скамейки, как в раздевалке спортивного зала, под ними лежали ботинки и носки. Там было несколько мужчин – они как раз-таки переодевались – и одна женщина в лифчике с ребенком на руках. Когда я вошел, она отгородила его от меня.

– А она-то что здесь делает? – спросил я, шаря по комнате глазами в поисках синагогального ковчега и молитвенников. – Кстати, у меня нет кипы, – сказал я своему спутнику, и он ответил:

– Неважно, у нас тут не так уж строго, давайте обратимся к востоку и начнем.

Затем он возвысил голос и произнес: «Благословен Господи». Один человек или двое отозвались едва различимым бормотанием.

Это его не удовлетворило, и жестом он велел мне отвечать.

– Благословен Господь Благословенный во веки веков, – произнес я.

Остальные стояли вокруг в трусах, только я и мой спутник были полностью одеты. Женщина пыталась прикрыть свою наготу, а малыш совсем замерз. Мой спутник продолжал читать молитвы, дошел до «Шма Исраэль», и у меня что-то дрогнуло в груди. Люди вокруг молчали, только мой спутник продолжал молиться. Я видел, как он покачивается. Его речь становилась все быстрей, это было уже не чтение, а скороговорка, в которой лишь изредка проскакивали несколько связных слов – «и соберешь ты свой хлеб, и вино свое, и масло своих олив».

«Он слишком быстро читает, – подумал я, – не так молятся Богу».

И вдруг мой спутник замахал на меня руками – уходим, быстро!

– Но погодите, – сказал я, – а как же эти люди?

И я побежал за ним, потому что большая железная дверь начала закрываться.

Мы оказались в темном внутреннем дворе.

– А как же остальные, что с ними будет? – спросил я.

– Они справятся, – ответил мой спутник. – У них свои укрытия. Отряхни хорошенько свои одежки.

И начал читать кадиш.

Между группами я съездил в отпуск в Израиль. Я твердо решил начать в своей жизни новую главу. В Европе покончу со всеми взятыми обязательствами, а новых брать не буду и пока поищу преподавательскую работу, пусть даже на младших должностях, в каком-нибудь университете. А не получится, так и в средней школе.

Я объявил об этом Руфи, и она обрадовалась. Идо был счастлив, что я вернулся. У него были летние каникулы, и мы провели замечательную неделю, не расставались друг с другом ни на минуту. Руфь сказала, что никогда не видела сына таким счастливым. По вечерам я вычитывал верстку книги, которая должна была вот-вот уйти в типографию. Я спросил издателя, сколько, по его мнению, экземпляров получится продать, и он ответил, что, если разойдется тысяча, это будет потрясающий успех, – научную литературу, рассчитанную на специалистов, широкая публика обычно не читает.

Я поговорил с Руфью о нашем финансовом положении. Сказал, что в дальнейшем нам придется жить скромнее, и она ответила, что справимся, что мое вечное отсутствие давит на нас тяжким грузом и что я выгляжу усталым и понурым.

Мы съездили на море – впервые за много лет. Солнце и волны привели Идо в неописуемый восторг. Поискав и поспрашивав, я нашел неполную ставку в университете – платили там гроши, но все же какая-никакая работа.

И тут позвонили из Яд Вашем. Через одного из помощников вы почти в самый последний момент пригласили меня на заседание, посвященное подготовке к семьдесят пятой годовщине Ванзейской конференции. Из почтения к вам и в силу значительности этого события я не мог отказать и поехал в Иерусалим. Ваш помощник объяснил по телефону, что вы были впечатлены и моей диссертацией, и знаниями, накопленными мной в Польше, и решили, что я могу внести в проект свой вклад. Археолог из Собибора положительно отозвался о моей работе на раскопках, и это тоже повлияло на ваше решение.

Я рассказал обо всем Руфи. Она заметила, как я пытаюсь сдержать волнение, как это приглашение подняло мою самооценку. Жене было отлично известно, насколько я честолюбив. Она знала, что я отвечу на ваше предложение, еще до того, как я сам это понял. Вечером, когда я собирался укладывать Идо спать, он протянул мне рисунок: многоголовый, многорукий и многоногий монстр, раскрашенный красным и черным, а перед ним – отважный маленький человечек.

– Это ты, папа! – радостно крикнул Идо. – Ты сражаешься с чудовищем!

Я приехал пораньше и немного прогулялся среди благоуханных сосен на окраине Иерусалимского леса, где земля чиста, а воздух прозрачен. Когда я вошел в комнату заседаний, там вокруг стола с кофе уже тихо переговаривались офицеры в военной форме, правительственные чиновники и эксперты из Яд Вашем.

Наконец нас – с небольшим опозданием – пригласили занять свои места. Я сел за стол рядом с табличкой, на которой значилось мое имя и слова «эксперт по концлагерям Польши». Офицеры по другую сторону стола с любопытством меня разглядывали. Я был смущен, но горд положением, которого достиг по праву, тяжелым трудом. Я был польщен. Тут вошли вы, и заседание началось.

– Это первая рабочая встреча, – сказали вы, – посмотрим, как пойдет дело. На данном этапе я прошу всех присутствующих сохранять конфиденциальность. Через год с небольшим наступит семьдесят пятая годовщина Ванзейской конференции, которая прошла двадцатого января тысяча девятьсот сорок второго года под председательством Рейнхарда Гейдриха, начальника Главного управления имперской безопасности. Еще до нее были убиты сотни тысяч евреев, – подчеркнули вы, – а возможно, даже более миллиона, путем массовых расстрелов, сожжения заживо, лишения пищи и прочими способами. Уничтожение людей в грузовиках-душегубках в Хелмно также началось еще до конференции. Однако именно Ванзейскую конференцию принято рассматривать как отправную точку в запуске «окончательного решения».

Вы сообщили, что в связи с громкой датой немцы организуют конференцию интеллектуалов и деятелей искусства в вилле на озере Ванзее. Разумеется, участие в ней примут и представители Израиля, но мероприятие будет носить философский характер – по большей части немцы там будут заниматься самоанализом. А между тем глава нашего правительства попросил руководителя Яд Вашем, Министерство обороны и Министерство иностранных дел рассмотреть возможность проведения масштабного памятного мероприятия в одном из лагерей смерти в Польше.

– Премьер-министр – человек с глубоким видением истории, – сказали вы, – и он считает, что проводить мероприятие нужно там, где происходили убийства.

Ваша помощница нажала кнопку, и на экране появился заголовок презентации: «Демонстрация мощи Израиля в лагере массового уничтожения – Народ Израиля Жив!» – и изображение ворот Аушвица и знаменитого лозунга «Труд освобождает» на фоне израильского флага. Вы уточнили, что польское правительство, скорее всего, по своим внутренним соображениям не даст разрешения на проведение мероприятия в Аушвице. Поэтому наша первоначальная задача – подобрать альтернативную площадку.

– Это может обернуться нам во благо, – сказали вы. – Про Аушвиц и без того всем известно. А мы сможем привлечь внимание к другому месту истребления евреев.

– Что планируется там провести? – спросил заместитель министра иностранных дел.

Ответ мы получили на следующем слайде. Вы объяснили, что это акция, в которой примут участие все слои израильского общества. Основная роль будет отведена военным, однако ими все ни в коем случае не ограничится. В мероприятии примут участие и религиозные лидеры, и певцы, и артисты, и молодежь. Главными спикерами станут президент и премьер-министр.

– По замыслу премьер-министра, – продолжали вы (помню, как вы стояли, уверенно и прямо, перед экраном с указкой в руке), – представители разных родов войск Вооруженных сил Израиля высадятся с вертолетов на территорию концлагеря, рассыплются по ней и как бы захватят, а затем начнутся речи, песни, официальная программа. Несколько лет назад наши ВВС провели воздушный парад в небе над Аушвицем, вы все наверняка о нем слышали. Парад был впечатляющий и прошел с огромным успехом. В этот раз все будет еще грандиознее – участие примут и наземные силы. Таков в общих чертах наш план.

Я бросил взгляд на остальных участников заседания, и увидел на их лицах обычную чиновничью озабоченность, но ни намека на изумление. Эта идея казалась им абсолютно разумной.

– Певцы будут? – спросила представительница Министерства культуры.

– Разумеется, – ответили вы. – В сопровождении военного оркестра.

Собравшиеся стали обсуждать распределение обязанностей и график. Помощница раздала отпечатанные таблицы с подробной информацией о задачах, рабочих группах и областях ответственности. Было решено, что через месяц представители различных групп встретятся и доложат, как они продвинулись в работе. Я принялся лихорадочно искать свое имя в списках – и нашел: консультант по выбору мемориала и планированию церемонии.

Презентация закончилась, и участники принялись задавать вопросы. Встреча растянулась на несколько часов. В полдень нам принесли подносы с бутербродами и кувшины с лимонадом. Во время перерыва я подошел к вам и представился, но оказалось, в этом не было нужды. Вы сразу же сказали:

– Разумеется, я вас помню. Спасибо, что взяли на себя труд приехать, ваше присутствие здесь очень для нас важно.

Я был невероятно горд, вы и представить себе не можете, как тронули меня эти слова.

Ваша помощница, проворная и энергичная женщина, попросила меня следовать за ней и представила меня остальным участникам – в гражданском и в форме. Мы пожимали друг другу руки. Помощница представляла меня как доктора наук. Я раздал свои визитные карточки, и все пообещали, что скоро со мной свяжутся.

– Очень плодотворная встреча, – сказала мне помощница и добавила: – Многообещающая, правда?

Я кивнул: да, да, конечно, весьма многообещающая. Мне льстило ее внимание. С совещания я выходил ликуя. Я позвонил Руфи и все ей рассказал. Жена согласилась, что такую возможность упускать нельзя, и оценила важность мероприятия для интересов государства. Мы оба были паиньками, на нас было можно положиться.

Я вернулся в Польшу. Мой ежедневник был по-прежнему забит расписанием экскурсий, а теперь ко всему прочему добавилось еще и это особое задание.

«Индивидуальный контракт по Ванзейскому проекту» – таково было название договора, который вы мне прислали. В нем уточнялось, что между нами не устанавливаются отношения трудового найма, но оплата была весьма приличная. Я все подписал.

Военные не стали тянуть резину. Первым делом подполковник оперативного отдела попросил меня представить краткий обзор каждого из концлагерей в виде таблицы: название, местоположение, краткая историческая справка, число убитых евреев, места, откуда они прибыли, восстания, выжившие, пути доступа.

Последний пункт озадачил меня: они хотят, чтобы я вторжение спланировал, как меня учили на курсах командиров танка? Я переспросил, и военные ответили, что нужна только общая справка, а с нюансами топографии они разберутся сами, после того, как выберут концлагерь. На все про все мне дали лишь несколько дней, заранее поблагодарив за вклад в успех проекта.

Бо́льшую часть таблицы я заполнил быстро, по памяти, не пришлось даже ничего проверять по справочной литературе. Для меня это были вещи элементарные, мы же профессионалы, господин председатель. Но несколько пунктов требовали особого внимания. Во-первых, число убитых в каждом концлагере. Как известно, данные о них меняются. Например, в течение многих лет считалось, что в Аушвице было убито четыре миллиона человек. С годами эта цифра уменьшилась до одного-полутора миллионов человек, в подавляющем большинстве евреев. С другой стороны, число погибших в Треблинке неуклонно растет, и сегодня оно близко к миллиону человек. Существенно выросло число расстрелянных на территории бывшего СССР, а также число жертв единичных убийств. Я внес в таблицу самые свежие данные, известные исследователям на сегодняшний день, а в примечании упомянул о сопряженных с подсчетом трудностях. Когда я разобрался с этим пунктом, перед глазами у меня стояли груды мертвых тел, они заполняли каждую ячейку в колонке.

Я помнил наизусть, из каких стран попадали евреи в каждый из концлагерей, и все же перепроверил, чтобы убедиться, что ничего не пропустил. Я спросил, нужно ли расписать погибших более детально, по городам, и военные ответили, что стран достаточно. Одно за другим я перебрал все государства Европы, а также транспорты, отправленные из Северной Африки, и вписал в таблицу. Я подчеркнул, что по составу жертв все концлагеря были международными, благодаря развитой европейской сети железных дорог, позволявшей без особых затруднений отправлять поезда из одной точки в другую. То, как немцы определяли, в какой концлагерь послать очередной транспорт, было одним из самых сложных вопросов в изучении логистики Холокоста. Как вы знаете, я и сам уделил ему немало внимания в диссертации.

Колонку о восстаниях я – из-за нехватки места – заполнил в самых общих чертах, но в примечании указал, что многое здесь можно дополнить. Я отметил, что в Аушвице и Треблинке были восстания зондеркоманд, когда транспорты сократились, и евреи, которых заставляли обслуживать газовые камеры и крематории, поняли, что и их конец близок. В Хелмно остатки зондеркоманд взбунтовались в тот день, когда концлагерь был окончательно ликвидирован. Можно задаться вопросом, почему они не восставали раньше, когда, возможно, могли бы спасти и других евреев, не из зондеркоманд, но об этом я в обзоре упоминать не стал, поскольку ответ был ясен и проистекал из желания выжить, основного инстинкта животного и человека. Я часто задумывался, смог бы я или нет выполнять жуткие обязанности зондеркомандовцев (выносить тела из газовых камер, чистить камеры после умерщвления людей, выдирать зубы, разжигать печи, дробить крупные кости и тому подобное) ради того, чтобы немного продлить свою жизнь. Из воспоминаний выживших можно заключить, что большинство членов зондеркоманд приспосабливались к своей работе и число самоубийств среди них было незначительным. Из этого я сделал вывод, что и сам бы привык. Я отметил в колонке, что в Собиборе восстание вспыхнуло после того, как в концлагерь поступили еврейские военнопленные-красноармейцы – люди, не утратившие человеческого облика. Это восстание было особенно смелым и успешным – немцам пришлось ликвидировать концлагерь из страха, что сбежавшие бунтари разоблачат совершенные там преступления. Также я счел нужным упомянуть, очень коротко, менее известные восстания, о которых мы знаем со слов их свидетелей. Например, транспорт, прибывший в Треблинку: люди взбунтовались уже на пути в газовые камеры, – немцы открыли пулеметный огонь по мятежникам. Или редкий случай: несколько женщин оплевали немцев перед тем, как их втолкнули в газовые камеры в Аушвице. Меня этот поступок поразил, и будь моя воля, я бы в каждом городе Израиля установил мемориал в память об этих героинях. А еще люди пытались бежать из концлагерей – несмотря на изгороди из колючей проволоки, сторожевые вышки и вооруженных охранников, – но почти все они потерпели неудачу. Заполняя эту колонку, я чувствовал, как во мне поднимается ярость.

Дальше шла колонка о выживших: в Аушвице их были тысячи, поскольку он был еще и трудовым концлагерем с десятками вспомогательных лагерей. Те, кто прошел первичную селекцию, не сломался физически и психологически, те, кому улыбнулась удача, – уцелели. Однако из Белжеца вышел живым лишь один человек – Рудольф Рёдер, с его слов нам известно о том, что происходило в лагере. Он провел в Белжеце четыре месяца и был одним из нескольких сот евреев, которые выполняли там работы, в то время как сотни тысяч были убиты по прибытии. Однажды эсэсовцы привезли Рёдера в его родной Львов, чтобы он помог забрать строительное оборудование для концлагеря. В какой-то момент немцы вышли из машины, а Рёдер остался с одним охранником, да и тот уснул. Рёдер воспользовался случаем, сбежал и нашел прибежище у польки, у которой пробыл до конца войны. История его побега – одна из самых увлекательных, какие мне приходилось слышать, и меня всегда удивляло, что о нем так мало написано, что его фигура окутана каким-то загадочным туманом. Из Хелмно сбежали, насколько мы знаем, всего трое. Из Собибора и Треблинки вырвались несколько десятков заключенных, им удалось сбежать во время восстаний, вспыхнувших в обоих концлагерях перед их ликвидацией. Я написал в Яд Вашем, чтобы выяснить, сколько из них еще живы, – армия запросила и такие данные, и мне ответили, что осталась лишь пара-тройка человек.

Колонка «Пути доступа» все еще вызывала у меня недоумение. Они там в армии что, не могут заглянуть в карту или посмотреть спутниковые снимки? Но все же я написал, что до всех концлагерей можно добраться на машине, а до некоторых – и на поезде, по до сих пор действующим железнодорожным веткам. И указал расстояние в километрах от Варшавы, Кракова и Люблина.

Уже на следующий день военные меня поблагодарили и сообщили, что предоставленные мной данные очень полезны в качестве отправной точки. В ближайшее время, написали они, мы вышлем вам дальнейшие инструкции.

Был конец лета, мы стояли у памятника героям Варшавского гетто, бронзового барельефа, утопленного в большой мраморной плите. На задней стороне монумента, обращенной к зданию, в котором помещался юденрат, – согбенные фигуры евреев, бредущих навстречу гибели. На передней стороне – герои восстания, молодые, красивые и вооруженные. На копии, которая находится в Яд Вашем, голая грудь женщины прикрыта. И правильно. Это оскорбление памяти восставших и просто неудачное подражание французам.

Передо мной жмурилась от яркого солнца группа чиновников из Министерства энергетики.

– Сколько немцев погибло в ходе восстания? – спросил я их.

Версии разнились от ста до тысячи.

– По имеющимся сведениям, не больше двадцати, – поправил я.

Экскурсанты были поражены: все это ради каких-то двадцати мертвых немцев?

– У меня нет цели разрушить легенду, я хочу лишь внести ясность. И вообще, – пробормотал я себе под нос, – посмотрел бы я на вас в том гетто, герои вы мои.

Я не уверен, что они меня не услышали. Как раз в то время потаенные мысли стали слетать у меня с губ.

Сзади зашептались.

– Есть вопросы? – поинтересовался я.

– Почему вы не говорите о поляках? – спросил чиновник в клетчатой рубашке. – Почему не упоминаете о зверствах, которые они творили? Тут какая-то политика? Мы полякам скидки делаем?

Люди вокруг закивали, даже похлопали вопрошающего по плечу. Он был явно доволен собой.

– Холокост устроили не поляки, – ответил я, – его устроили немцы. Поляки просто воспользовались возможностью совершать погромы, которые они совершали и раньше, – это их национальная забава. Они ненавидели евреев за то, что те распяли Христа, за то, что по откупу собирали с поляков налоги, за то, что знали грамоту. Еврейские жены были чистыми, раз в неделю совершали омовение в микве, а польки – нет. Еврей подавал им в таверне шнапс, упаивал их в стельку и брал за это деньги, но сам никогда с ними не пил, не смеялся с ними в их бедняцкой радости и не плакал с ними в их горе. Когда поляки впадали в пьяное беспамятство, еврей оставался настороже, в минуту досуга совал нос в книгу, полную мудреных слов, а поляки не умели читать вовсе. Поэтому от зависти и небольшого ума раз в несколько лет они наносили еврею визит посреди ночи, в клочья раздирали одеяла, ломали мебель, насиловали его жену и дочерей, иногда отрубали ему конечности, одну за другой, пока не сотрется самодовольство с его лица. А потом шли в кабак. Но эти безмозглые пьянчуги никогда не собирались истребить всех евреев. Подобное они не способны были ни измыслить, ни воплотить. Эту миссию история уготовила немцам – упорным, изобретательным, высокообразованным трезвенникам. В их глазах и поляк был недочеловеком, лишь на ступеньку выше еврея, который человеком не считался вообще.

– Но как же погромы? – настаивал тот, что стоял сзади.

Я подтвердил, что погромы были, но подчеркнул, что приравнивать ответственность поляков к ответственности немцев – значит искажать историю.

– Могу я кое-что у вас спросить? – обратился я к нему, и он озадаченно кивнул.

– Никак не могу понять – почему вам так трудно ненавидеть немцев?

Он оглянулся на своих коллег, будто спрашивая: «Что с ним не так?»

Мы пошли дальше, на Умшлагплац, но было видно, что группа мной недовольна. Когда же я разучился общаться с людьми?

По какой-то причине выход моей книги откладывался, что чрезвычайно меня огорчало. Диссертация, легшая в основу книги, прошла защиту и получила положительные отзывы, и я не понимал, почему редактор мучает меня бесконечными вопросами. На сей раз он интересовался, нельзя ли сократить главу о лагерной музыке, по его мнению слишком длинную и подробную. Он даже написал очень неприятное замечание, что, мол, читатели могут получить ложное представление о жизни в концлагерях. Особенно ему не давал покоя рассказ об оркестре Артура Голда в Треблинке. В Варшаве Голд был известным музыкантом, скрипачом и композитором, и, когда он сошел с поезда, немцы его узнали и решили на несколько месяцев оставить в живых, чтобы он создал оркестр. Этот оркестр играл возле жилищ эсэсовцев, а порой и у стен газовых камер, как свидетельствовали члены зондеркоманд, сбежавшие во время восстания. Редактора беспокоило, что я слишком подробно описал состав оркестра и его репертуар, включавший известные мелодии и песни, а также произведения, написанные самим Голдом, в том числе гимн Треблинки, который ежедневно пели зондеркомандовцы: «На мир свободный бросив взор, / Под марш шагаем мы на дело. / Треблинка – нынче наш простор, / Иного нет для нас удела». И музыкантов, и дирижера Голда немцы наряжали в клоунов. Все они были убиты в последние недели существования концлагеря, перед тем, как немцы покинули его и перекопали землю, на которой он стоял.

В своих исследованиях я подчеркивал разницу между репертуаром оркестра Треблинки, сопровождавшего людей в газовые камеры, – там были еврейские песни типа «Йося на киноре, Песя на трубе…», – и чисто немецкой музыкой, которую по приказу эсэсовцев играли оркестры Аушвица. Опираясь на показания живших неподалеку от лагеря поляков и Рудольфа Рёдера, я написал и об оркестре Белжеца. Он приветствовал прибывших на поезде и сопровождал их на пути к быстрой и по-деловому обставленной смерти, а также играл по воскресеньям на попойках немецких и украинских охранников. Известно, что оркестр состоял из шести музыкантов, среди которых были аккордеонист, флейтист и скрипач. По-видимому, за время существования концлагеря состав участников менялся несколько раз, – на места казненных музыкантов назначались другие. Рудольф Рёдер рассказал, что оркестр играл во время пыток и казни главы юденрата города Замосць, смотреть на которую заставили всю общину, после чего евреи города были немедленно отправлены в газовую камеру под чрезвычайно популярную тогда песню с припевом: «Все минует, все пройдет…»

Редактору этот кусок казался растянутым и вообще лишним, но я потребовал его оставить. Работая над главой о музыке, я почти видел происходящее собственными глазами, почти был там, среди них. Мне казалось, я наконец постиг душевную ущербность немцев, эту ненависть к миру, которой они пропитались насквозь.

Военные попросили меня расширить первый отчет. У них возник дополнительный вопрос: «Изложите, пожалуйста, вкратце, какое воспитательное и историческое послание может нести история каждого из концлагерей и существуют ли между ними принципиальные различия». Хорошая формулировка, отметил я. И не стал спешить с ответом, потому что вопрос меня заинтересовал. Требование изложить все кратко заставило меня задуматься. Я осматривал концлагеря, выстроившиеся перед моим внутренним взором, вдыхал запахи окрестных лесов и плотной земли, я мысленно бродил по их руинам, пытаясь проникнуться тогдашней атмосферой.

Я написал, что Хелмно, помимо того, что он стал первым лагерем смерти, от остальных отличала общая изобретательность замысла и внутренняя логистика – взять хотя бы мобильные душегубки. Жертв доставляли на городской железнодорожный вокзал, оттуда перевозили на грузовиках в местный замок, где они проводили ночь. На следующий день им приказывали раздеться, чтобы провести дезинфекцию и получить новую одежду перед выходом на работу. До этой минуты обращались с ними вполне по-человечески: замок даже отапливался. Немцы до последнего разыгрывали спектакль, чтобы никто не взбунтовался. Людей, оставшихся в одном нижнем белье, направляли к двери, за которой распахивался кузов грузовика. Туда их уже загоняли кулаками и хлыстом. Грузовик закрывали и запирали, выхлопную трубу подсоединяли к кузову, и к моменту, когда грузовик приезжал в лес, евреи погибали от угарного газа. В лесу зондеркоманды хоронили их в ямах. Истреблением в Хелмно занимались специалисты, убившие десятки тысяч душевнобольных в Германии. «О чем говорит история Хелмно?» – спросил я себя и принялся искать подходящие слова. Большинство жертв поступали в Хелмно из Лодзинского гетто, по которому разъезжал в украшенной карете глава юденрата Румковский. Я записал это – и стер. Какой военным прок от подобного факта?

В истории Хелмно было что-то захватывающее – в этом бессовестном обмане, в этой усадьбе, которая превращалась в Дом Ужасов – ни дать ни взять сказка про Гензеля и Гретель, в этих грузовиках, едущих по лугам, пока живой груз задыхается в кузове. Посмотреть на здешнюю технологию истребления приезжал сам Эйхман. Я был настолько заворожен, что сам себя возненавидел.

С Аушвицем все было гораздо проще – о нем писали множество людей поумнее меня. Чтобы облегчить себе жизнь и произвести впечатление на военных, я привел несколько ключевых цитат из Примо Леви и Ханны Арендт, упомянул также Джорджо Агамбена, но потом стер, чтобы не казалось, будто я умничаю. Вместо Агамбена изобразил пламя, полыхающее на краю концлагеря, пламя, которое стояло перед глазами выжившего Йоханана. «Аушвиц был одновременно центром истребления и местом наживы, существовавшим за счет рабского труда обреченных на смерть», – написал я и остался доволен найденной формулировкой.

Про Треблинку я написал, что это был пункт сжигания людской плоти, громадная станция утилизации человеческих отходов. Затем стер и изложил другими словами, помягче. Не стоило перегибать палку – я не хотел терять заказ. О Собиборе написал первое, что пришло в голову: край Европы, край земли, затерянный среди древних лесов, конец человечества. И потом тоже подправил, чтобы звучало не так абстрактно.

«А для кого я, собственно, стараюсь?» – задумался я и стал искать в письмах и электронных адресах своих заказчиков хоть какую-то подсказку, которая позволила бы понять, кто эти люди, что они знают о Холокосте и что желают узнать. Для чего им потребовался мой обзор?

О Белжеце я написал, что про этот концлагерь почти ничего не известно, хотя там истребили полмиллиона человек. «Белжец являл собой верх эффективности», – эти слова я выделил жирным шрифтом. Лагерь функционировал настолько успешно, что необходимость в нем исчезла меньше чем через год – целевой контингент был ликвидирован почти полностью. О Майданеке я написал, что этот лагерь, служивший и для принудительных работ, и для уничтожения, стоял на окраине большого города и был виден любому, кто ехал по главной дороге из Люблина на восток, – фашизм во всей наглядности. Я стирал и правил текст много раз, и то, что в итоге отослал военным, значительно отличалось от того, что я собирался написать вначале.

В промежутке между экскурсиями я отрастил себе темную бороду. Несколько дней я не брился, а когда встал перед зеркалом, увидел там другого человека. И решил бороду оставить. Рядом с домом, в комиссионном магазине, оставшемся еще со времен коммунизма, я купил пыльную кепку с витрины. Новый облик играл мне на руку: на мальчишек и девчонок он наводил страх, заставляя слушать внимательней, а учительницам нравился. В зимние дни я надевал тяжелое черное пальто, принадлежавшее еще моему отцу. Его подарила мне мама. Старуха-соседка, встретив меня на лестничной площадке, остановилась, уставилась на меня, не узнавая, и что-то сказала по-польски.

«Плохой я сосед, – сказал я себе, – все считаю себя туристом, а на самом деле провожу здесь больше времени, чем в Израиле». Может, пригласить соседку на чашку чая и попытаться разговорить? Послушаю про ее жизнь, которая, наверное, была интересной или хотя бы пришлась на время интересных исторических событий. И про евреев, которых она, конечно же, знавала. Спрошу, скучает ли она по ним. Спрошу, как ей мой новый вид. Выведаю, что она думает о евреях, ненавидит ли их. Проведу психологическую экспертизу, доберусь до самых потаенных глубин ее старой польской души.

Я сказал по-польски: «Доброе утро» – и спросил, не желает ли она выпить чайку, но соседка повернулась ко мне спиной, загремела ключами и убежала в свою квартиру, словно решив, что я хочу ее прикончить.

Речь начала меня тяготить. Слишком много слов. Читая лекцию, я слышал свой голос со стороны, будто в записи, и звучал он неприятно. Объяснения следовало сократить. Пусть сами все поймут, пусть прислушаются к земле, к лесу, к тишине. Я читал им из «Улиц реки» Ури Цви Гринберга, из Примо Леви и из написанных в гетто дневников Эммануэля Рингельблюма. О каждом из них школьники слышали от меня впервые. Я редко поднимал взгляд от страницы и почти не заглядывал им в глаза. Отдалялся от них все больше и больше. Стоял в стороне во время ритуалов с флагами и свечами, кадиша и печальных песен под гитару.

Я старался не слушать их разговоры. Я читал им стихотворение Дана Пагиса:

Здесь в этом транспорте

Я Ева

с сыном Авелем

если увидите моего старшего

Каина сына Адама

передайте ему что мама[8]

Только так и можно говорить. Иногда я собирался с силами, брал себя в руки, делался приветливым и разговорчивым, искал с ними контакта. Но они не открывались мне, не желали меня принимать. Их юные лица казались мне минным полем. Я одиноко сидел на переднем сиденье автобуса, как ребенок, с которым никто не хочет водиться. На очередном пункте маршрута я как автомат выполнял свою работу – это становилось все сложней и сложней. Я сообщал детям факты, уже не думая ни о каких воспитательных целях. «Поехали, – говорил я водителю, – поддай газу, у нас график».

На игровой площадке между многоэтажками кот изловчился поймать голубя. Светловолосые польские дети остановились поглазеть. Голубь затрепыхался, сумел на мгновение высвободиться, но кот уже сломал ему крыло. Голубь тащился по земле, кот скакал рядом и бил его лапой. Путь неудавшегося побега был усыпан перьями. Матери смотрели на меня. Почему я, единственный мужчина на площадке, ничего не делаю? Я встал со скамейки, но впечатления на кота не произвел, он продолжал бить голубя лапами. А потом вцепился зубами. Оторвал птице голову и зажал в пасти. Один мальчик закричал, остальные ошеломленно застыли. Матери высказали мне что-то неодобрительное. Я развел руками и поднялся к себе в квартиру.

Разработчики игры учли мои замечания и прислали усовершенствованную версию. Я ее опробовал. Сперва был евреем, потом немцем. Сделал несколько пометок. Графика была впечатляющая. Фигуры почти как живые. Интересно, а вам они прислали эту версию? Пытались ли вы загружать тела в крематорий? Огонь не разгорался, пока не получал достаточно человеческого жира – это я им подсказал. У еврея в игре имелось несколько возможностей ненадолго улизнуть от смерти: его могли отправить на работы, отобрать для медицинских экспериментов или же он мог спрятаться в каком-нибудь укромном уголке концлагеря.

Последней возможности в реальности не существовало. Я написал об этом сердитый комментарий. Но в целом меня поразило, с какой скрупулезностью компьютерщики подошли к задаче: в игре присутствовали все лагерные объекты, которые я описал. Они не забыли даже такие мелкие детали, как виселицы, стоявшие возле бараков. Я кликнул на нужники – бурая жижа стояла там по колена. Саундтреком звучали вальсы и марши, которые лагерные оркестры играли на рассвете, перед выходом заключенных на работы, и вечером, когда они возвращались в бараки. В раздевалках рядом с газовыми камерами слышались успокоительные слова зондеркомандовцев и бормотания жертв на разных языках. Я выдрал золотой зуб изо рта трупа и положил в коробку. Потом стал немцем и бил еврея кожаным хлыстом. Превратился в капо и раздавал суп. Я не мог оторваться от компьютера – настолько изумительно гнусной была игра.

По дороге в Люблин мы остановились у железнодорожной станции «Избица», чтобы посмотреть на широкий прямоугольный двор, бывший чем-то вроде пересыльного лагеря, куда немцы сгоняли десятки тысяч евреев перед отправкой в Белжец и Собибор.

Я рассказал детям о польском подпольщике Яне Карском, красивом элегантном мужчине с голубыми глазами, которому удалось проникнуть в лагерь под видом украинского охранника. Карский сообщил, что евреи сидят без пищи и воды. Их беспощадно, до смерти избивали, они валялись на голой земле, обессиленные и истощенные, покрытые экскрементами. Он видел там обезумевших людей, которые бродили взад-вперед между колючей проволокой, с голодающими детьми на руках, пока не прибыл поезд, и тогда хлыстами, штыками и выстрелами их загнали в вагоны. Поезд забили до отказа. Младенцев немцы и украинцы швыряли через головы взрослых, как ручную кладь в самолете.

Я зачитал детям отчет, который Ян Карский передал правительствам Англии и США, но те не сочли нужным разбомбить железнодорожные пути, ведущие в концлагеря, даже после того, как доподлинно узнали, что там происходит. Это не входило в их первостепенные планы. Каждый волен думать что хочет, но есть вероятность, что и англичане с американцами не особо любили евреев.

Посреди моего рассказа в группе раздался крик. У одной из девочек скрутило живот. Подруги ее окружили, положили на землю. Стали искать сопровождающего группу врача, но тот уже уехал вперед на другом автобусе. Я подбежал к девочке и опустился рядом с ней на колени. Она сказала, что живот заболел еще вчера, но сейчас стало совсем невыносимо. Директриса позвонила во второй автобус и велела немедленно возвращаться вместе с врачом. Девочке дали попить, смочили водой лицо. Она корчилась от боли, каштановые кудри разметались по земле. Подружки гладили ее по голове.

– Это где-то внутри, – стонала она, – у меня что-то жуткое внутри, сделайте что-нибудь, не оставляйте меня здесь!

Встревоженные мальчишки стояли в стороне. У меня вдруг пропала вся злость на них, на этих детей с добрыми лицами. Это они должны были злиться на нас за то, что мы их сюда привезли, и за страдания, которые мы им причиняем.

Подъехал второй автобус, врач осмотрел девочку, сказал, что это, похоже, гинекологическая проблема, вроде перекрута яичника, и нужно ехать в больницу. Мы попытались вызвать скорую помощь, но безуспешно. Я побежал в офис железнодорожной станции в нескольких сотнях метров от площади, и закричал, чтобы вызвали скорую – у нас больная. Я стоял там, пока они не позвонили в Красный Крест. До прибытия скорой помощи я успел два или три раза сбегать на площадь и вернуться. Наконец медики прибыли, уложили девочку на носилки и погрузили в машину. Врач и учительница поехали с ней, я на ломаном польском попросил фельдшера позаботиться о пациентке. Я так хотел, чтобы все закончилось для нее хорошо. Мне было ужасно стыдно, что я не замечал ее боли, ее мучений, а только говорил и не слушал. Мне захотелось обойти всех ее друзей, которые остались возле железнодорожных путей, и попросить у них прощения.

– Попейте воды, отдохните немного, – сказал по-английски польский водитель, когда я вернулся в автобус. – Выглядите вы ужасно.

В Кракове, вечером накануне поездки в Аушвиц, когда ребята уже разошлись по номерам, в отель явилась большая группа хасидов в широкополых шляпах и длинных сюртуках. Когда всем выдали ключи от номеров, один из них, рыжебородый, с добрыми глазами и пигментными пятнами на руках, попросил у бармена колу и одноразовый стакан и сел возле меня.

– Из Израиля, верно? – спросил он, благословив свое питье. – И что же еврей здесь делает?

Я объяснил и поинтересовался, что он сам здесь делает.

– Мы приехали на могилу ребе Элимелеха из Лиженска, – ответил он. – Я бываю здесь раз в год. Ребе обещал, что тот, кто посетит его могилу, не покинет этот мир без покаяния, но я на всякий случай приезжаю каждый год.

Все хасиды, хоть и устали после перелета, пребывали в отличном настроении. Как они были не похожи на школьников-экскурсантов, нацеплявших на лицо маску скорби, едва сойдя с трапа!

– А что вы там делаете? – поинтересовался я.

– Молимся в синагоге ребе. Молимся возле его могилы, пьем, танцуем, едим. Там, слава Богу, все для нас устроено. Те, кто настроен особенно серьезно, проводят там шаббат. По дороге мы останавливаемся и у могил других ребе, в Шинове – у Йехезкеля-Шраги Хальберштама, в Ропшицах – у Нафтали. Евреи со всего мира приезжают к ребе Элимелеху. Мне странно видеть еврея, который ничего о нем не слышал.

– А в концлагеря вы не ездите? – спросил я.

– Нет. Зачем? – ответил хасид, и лицо его стало серьезным. – Что мы забыли в этих гнусных местах? Мы живем свою жизнь. Взыскуем святости и избегаем скверны. Тора и соблюдение заповедей – вот смысл нашего существования. А здесь когда-то очень почитали Тору и заповеди, и, слава Богу, сегодня мы продолжаем традицию.

– Но все закончилось, – сказал я. – Теперь здесь осталась только смерть.

– Неправда, – возразил он. – Здесь были великие ребе и великие иешивы, и синагоги, и святая жизнь евреев во множестве поколений. Неужели вы думаете, что все это утрачено? Все это здесь, и вот здесь, – он указал пальцем на свой висок. – И мы продолжаем радоваться их добродетелям и возвращаем сюда Тору, осушаем болота и вливаем живую воду. И благодаря этому наши молитвы услышаны. И наши сыновья приезжают с нами. Вы должны понимать, что это значит. Вы ведь понимаете, дружище. – И он наклонился ко мне: – Когда немцы, да будут прокляты их имена, пришли к могиле ребе Элимелеха из Лиженска, они открыли ее. Им хотелось осквернить эту могилу, потому что они понимали, что там похоронен важный еврей. Но когда они сломали надгробную плиту и выкопали тело, то увидели, что оно не тронуто тлением и выглядит ребе как при жизни, хотя умер сто пятьдесят лет назад. Немцы так испугались, что сбежали, и все евреи городка были спасены, – восторженно заключил хасид и попросил еще колы.

Я тут же проверил по мобильнику на сайте Яд Вашем.

– Чушь, – сказал я ему. – То, что вы только что рассказали, – чушь. Там было гетто, и юденрат, и принудительный труд, и казни, и в итоге всех отправили в Белжец. Может, вам стоит туда съездить, потому что там все они похоронены, ваши евреи.

Радость исчезла с его лица, хасид взял свой чемодан и встал, собираясь присоединиться к друзьям.

– Не знаю, где вы это вычитали, но это неправда, – сказал он сердито. – Благодаря праведному ребе Элимелеху в Лиженске во время войны не умер ни один еврей. Знаете что? Может, еретики, ну, те, кого вы называете просвещенными, – возможно, они получили свое наказание. А теперь спокойной ночи, друг мой. Может, как-нибудь съездите с нами и поймете, о чем я говорю. Собственными глазами увидите настоящее еврейское счастье.

На следующий день в Аушвице я увидел их в первый раз. Не мысленным взором, читая книгу, не в компьютерной игре, а наяву. «Здесь останавливались вагоны», – объяснил я и услышал, как прибывает поезд, как открываются вагоны, увидел прожекторы, ощутил панику, где мальчик, где чемодан, пока еще живы. Где мы? Куда нам сейчас? Я стоял перед группой и молчал. Я чувствовал их испуганную суету вокруг себя. Экскурсия подождет. Я был сыт по горло выдумками, идеологией, извращенным любопытством. Я пытался расслышать, что они говорят. Береги ребенка. Нет, возьми его с собой, он очень хочет пить. Когда они дадут нам попить? Дети идут с матерями. Увидимся позже. Прикоснись ко мне – я хочу это запомнить. Где мои жена и ребенок? Стой прямо, тут вопросов не задают. Кто вы, как давно вы здесь? Когда же они дадут ребенку попить. И поесть. Встань. Пошел. Заткнись.

– Держите его, – сказал один из мальчиков, стоявших рядом со мной. – Хватайте, он сейчас упадет.

На несколько секунд я потерял сознание, не знаю точно на сколько. Очнулся с мокрым лицом. Наверху было небо, то самое, чужое. Я попытался встать, и мир взорвался.

– Бегите ко входу, пусть вызовут скорую, ему плохо! – крикнул надо мной врач.

– Не надо, – сказал я. – Сейчас встану. – И, собрав волю в кулак, поднялся.

От неимоверного усилия загудела голова.

– Давайте продолжим, – сказал я, и мы зашагали туда, где из трубы вылетали языки пламени.

К моему приходу все подготовили – душок, пробивающийся сквозь ароматы природы, стайка упитанных птиц отдыхает в траве на опушке леса и ровненько-ровненько выстроилась очередь, чтобы спуститься по лестнице. Папа скоро придет, не волнуйся. Там нам дадут попить и поесть. Я тоже хочу пить, там люди нам помогут.

– Посидите здесь, – выдавил я из себя. – Я вам объясню, что там было. Все факты изложу.

Доктор сидел у моих ног и смотрел на меня с тревогой. Мне протянули бутылку воды. Они и правда волновались обо мне. Я довел свой рассказ до конца. Ничего не сократил. Что случилось, мама? Почему ты раздеваешься? Я тоже разденусь, мама. Этот дядя говорит, что мы примем душ, а потом нам дадут поесть.

– Из этого зала, – я слышал себя, словно издалека, – их перевели в зал уничтожения – большой прямоугольник, который вы видите здесь. Затолкали их внутрь. Когда за последним заперли дверь, работа была считай что сделана. Дальше оставалось только вычистить грязь.

Вечером мы провели с детьми заключительную беседу. Завтра они улетали в Израиль.

– Что вы вынесли для себя из этой поездки?

Я ненавижу этот вопрос, но задавать его обязан. Дети устали, в мыслях они уже дома, в своих комнатах, в своих постелях, они счастливы, что им есть куда возвратиться. Свет в конференц-зале бизнес-отеля с фиолетовым ковром во весь пол слепил меня. Я надеялся, что хоть кто-то ясно объяснит, чем мы тут занимались. Слушал детей, прищурившись. Я знал, что кажусь им странным и что мой обморок в Аушвице они не забыли.

– Надо быть сильными, – сказал кто-то.

– …сильными евреями.

– …нравственными, но сильными.

– …сплоченными.

– Нельзя забывать.

– Надо оставаться людьми.

Все это я уже слышал, все это я знаю наизусть.

– Да, кто-нибудь еще, последний? – спросила директриса.

Поднялся парень, сидевший с краю.

Я пригляделся к нему – высокий, в очках. Мускулистый. Не знаю почему, но я знал, что этот парень скажет что-то важное.

– Я думаю, что, для того чтобы выжить, мы должны тоже быть немножко нацистами, – заявил он.

Это повергло присутствующих в смятение. Правда, не слишком сильное – парень всего-то высказал взрослым то, о чем дети обычно говорят между собой. Учителя притворились, что они в шоке, и стали ждать, что я отвечу, сделаю за них черную работу, расправлюсь с монстром, которого вырастили они и их родители.

Мальчишка выглядел вполне благополучным – ребенок из хорошей семьи, с любящей мамой и порядочным папой.

– Что ты имеешь в виду? – спросил я его.

– Что надо уметь убивать без пощады. Если мы будем слишком мягкотелыми, у нас нет шансов.

Кое-где из зала донеслись слабенькие возражения, но не более того.

– Но ты же не призываешь убивать невинных? – уточнила директриса.

Мальчишка на секунду замер, прикидывая что-то в уме. Он явно был из тех, кто слов на ветер не бросает. Он ответил:

– Иногда нет выбора, приходится бить и по гражданскому населению. Террористов трудно отделить от мирных жителей. А ребенок, который сегодня ребенок, завтра может стать террористом. Это битва за выживание – или мы, или они. Мы не позволим, чтобы такое снова с нами произошло.

Это были они – шепотки с задних сидений автобуса, вырвавшиеся из плена, окрепшие в устах этого мальчишки. Упустить такой шанс я не мог.

– Почему именно нацистами? – спросил я. – Почему не американцами, русскими, англичанами? Ведь в конце концов именно они победили в войне.

Мальчишка подумал. Только не подожми сейчас хвост.

– Потому что эти пошли до конца, – ответил он.

В зале стало тихо. Я склонил голову и немного постоял так – минута молчания в память о всех нас.

– Никто не обязывал нас привозить вас сюда, – наконец сказал я. – Мы могли бы отвезти вас в Париж – посмотреть дивные бульвары, или в Италию – попробовать самой вкусной в мире еды, или в Лондон – сходить в театр, или в Египет – посмотреть на пирамиды… или поесть сладостей на рынках Марокко, или посетить футбольный матч в Барселоне, или послушать, как афинские певцы жалуются на разбитое сердце. Но мы привезли вас сюда. На место массового убийства. И я думаю, мы выполнили свою задачу. Вы поняли, что миром правит сила. Сила и только она. И я не стану лицемерить, не буду изображать святую простоту. Именно так – сила. Ударить. Расстрелять. Уничтожить другого. А слабость превращает нас в скот, в овец для убоя, зависящих от милости тех, кто в любую секунду, стоит лишь захотеть, может отрубить нам головы, удушить нас, содрать с нас нашу одежду и нашу честь, надругаться над нами любым способом, какой только придет на ум; хорошенько настроив свет, чтобы фотографировать нас растерзанными, изрезанными, изнасилованными, обезображенными, и все это под звуки музыки, превращая наш ужасный конец в веселое представление. Все в мире условно и, следовательно, не стоит ни гроша. Культура, мода, разговоры, улыбки, дружба, мнения, письма, музыка, спорт, еда, любовь – все это не имеет значения. Это – тонкий слой сахарной глазури, который растает от одного-единственного плевка в лицо. Да, достаточно будет одного плевка в лицо. Уважаемые учителя, вы можете сообщить школьному руководству, что наставление усвоено. Только сила. Без совести, без ненужных приличий, без колебаний. Они лишь травят душу и мешают действовать. А мы не можем позволить себе ни минуты слабости, потому что тогда у нас заберут все. Надо быть немножко нацистами. Наконец-то кто-то это сказал. Вы усвоили урок, детишки. Молодцы.

Больше не говорил никто. Дети отводили от меня глаза. Когда я ушел, они уже бренчали на гитаре «Весь мир – узкий мост». Потом затянули сентиментальный хит какого-то нового певца. Они пели до глубокой ночи, тешили свои души. Их путешествие подошло к концу.

Редактура была наконец доделана. Книга вышла в свет, и вы организовали в мою честь презентацию в конференц-зале неподалеку от Иерусалимского леса. Я почти слово в слово помню великолепную речь, которую вы мне посвятили. Помню, как вы стояли перед собравшимися, прямой и элегантный, и говорили о нас, о тех, кто несет на себе бремя Памяти. Вы восхищались тем, с какой невероятной тщательностью прописаны в моей работе детали, позволяющие читателю постичь суть процесса уничтожения людей в концлагерях: «Без глупых лозунгов, без пустопорожней болтовни, но с помощью фактов, которые чем дальше, тем яснее проступают во всем их ужасе».

Я поблагодарил вас за теплые слова. Руфь сидела в первом ряду, и я видел, как светится в ее глазах гордость за меня. Руфь убедила меня сбрить бороду и прилично одеться. Моя мать сидела рядом с ней. Зал не был полным, но я был признателен всем, кто пришел. Потом артистка – я ее не знал – спела на идиш под аккомпанемент скрипки.

Когда пришла моя очередь произносить речь, я был осторожен, как человек, идущий по минному полю. Нельзя было забывать о карьере, однако после того обморока я так до конца и не оправился, земля словно уходила у меня из-под ног. Помню, что какая-то женщина в задних рядах уснула, и я подумал, что она мигом бы пробудилась, заговори я с залом так, как говорил со школьниками во время поездок. Но я еще не был к этому готов. Требовался небольшой толчок.

Потом я стал подписывать книги. Для обложки мы выбрали фотографию немцев – работников концлагеря в Белжеце, в шинелях и с тупыми физиономиями. Мне было противно даже дотрагиваться до этих обложек, но я все же брал книги в руки, открывал титульные листы, писал посвящения пришедшим на презентацию друзьям и знакомым. Помню, вы на мгновение встали за моей спиной и положили руку мне на плечо. Как я жаждал этого прикосновения! Что может быть проще, чем положить руку человеку на плечо, – однако именно этого мне не хватало больше всего в жизни. От счастья я чуть не лишился дара речи. Я ощутил, что вы понимаете и любите меня. Потом мы попрощались. Думаю, что это был последний раз, когда мы с вами виделись.

Когда мы уходили, Руфь меня обняла. Жена была горда мной – книга, презентация и оказанные мне почести произвели на нее такое впечатление, что она решила не вставать между мной и работой. И я вернулся в Польшу.

В Варшаву для подготовки юбилейной церемонии прибыла первая армейская делегация. Меня пригласили встретить визитеров у военного атташе. Приехали три подполковника – командир вертолетной эскадрильи, помощник командира одного из элитных спецподразделений и заместитель пресс-секретаря Вооруженных сил, дама с заложенными за уши волосами, золотым обручальным кольцом на среднем пальце и властным круглощеким лицом.

Военный атташе торжественно представил меня как видного специалиста по лагерям смерти, доктора наук с многолетним опытом работы. Я скромно склонил голову. Военные прибыли, чтобы увидеть собственными глазами возможные места проведения мероприятия, оценить их по разным параметрам, а потом дать рекомендации тем, кто выносит решения. Атташе уточнил, что посол ведет переговоры с высокопоставленными польскими чиновниками, пытается убедить их все же согласиться на Аушвиц, но пока ответ отрицательный – из-за военного характера церемонии.

– У нас с ними прекрасное сотрудничество, – объяснил атташе. – Мы продаем им оружие, проводим совместные учения, да и разведданными обмениваемся. Но все эти идеологические дела – штука тонкая. Есть вариант подключить к церемонии польскую армию, и тогда, возможно, удастся уговорить их дать нам Аушвиц, но такое может не понравиться уже нашим властям.

Заместитель пресс-секретаря добавила – и мужчины согласно кивнули – что, исходя из моего обзора и их собственных изысканий, они решили остановиться пока на Майданеке и Треблинке. От Белжеца и Собибора пришлось отказаться в силу особенностей их местоположения. Оказалось, эти трое уже ездили в Польшу по заданию армии, и на сей раз офицеры хотели сосредоточиться исключительно на практических вопросах. Атташе предоставил в наше распоряжение большую посольскую машину – на похожей я ездил с министром транспорта. У нас было два с половиной дня. На следующее утро мы отправились в путь.

Чтобы не привлекать к себе внимания, офицеры переоделись в гражданское. Все происходило очень быстро и по-деловому, что меня вполне устраивало – меньше разговоров. Офицеры фотографировали и вносили пометки в свои ноутбуки. Летчик изучал карту ветров и проверял посадочные площадки для вертолетов на предмет препятствий вроде линий электропередачи. В Майданеке он внимательнее всего осмотрел небольшую площадь возле газовых камер, где производили селекцию, а также окрестности кургана из праха заключенных.

– Здесь в принципе можно сесть, – заключил он. – Но зимой, когда состоится церемония, могут быть затруднения из-за сильных ветров.

Между фотографированием и документированием летчик болтал со мной, – зачем ему это было нужно, я не понимал. У него был классический еврейский профиль, с густыми бровями и торчащими ушами, и на мгновение я увидел, как летчик толкает наполненную камнями тачку, как немец стегает его хлыстом, а летчик все толкает и толкает, не смея даже загородиться рукой. Но уж сейчас-то, спустя семьдесят пять лет, – уж сейчас мы им покажем.

Спецназовец – название и задачи его подразделения мне известны, но упоминать их здесь я не буду – то забегал вперед, то от нас отставал. Вел он себя как заправский следопыт. Проверял проходы между бараками (пришлось предупредить, что так можно вызвать подозрение у охранников) и границы между разными зонами лагеря, где заключенных разделяли по полу и национальности. Отметил, что нужно быть поосторожней с колючей проволокой, которая и по сей день являет собой серьезное препятствие, и спросил, как я думаю – не разрешат ли поляки ее обрезать.

– Нет, – ответил я. – Не разрешат.

– Ладно, тогда будем решать проблему другим путем, – сказал он.

Когда мы поднялись на холм, к кургану, спецназовец стал прикидывать, где именно расставить стрелков, прикрывающих вертолеты во время посадки.

– А что, собственно, вы собираетесь захватывать? – спросил я.

Он ответил, что на данный момент самый предпочтительный вариант – это крематории. Они удобно расположены на высоком холме и несут большую символическую нагрузку. С практической точки зрения, конечно, куда важнее газовые камеры, но здесь они маленькие и расположены неживописно.

– Кто же будет изображать врага? – не отступал я, желая показать, что тоже кое-что смыслю в этих делах.

Спецназовец сказал, что тут все сложно. Мы совершенно точно не будем переодевать наших солдат в немцев и вообще не хотим разжигать ненависть к Германии, которая сегодня является важным союзником Израиля.

– Скорее всего, изображать врагов не будет никто, – заключил он. – Но с нашей стороны это все-таки будет инсценировка военной операции, а не просто демонстрация силы.

Заместитель пресс-секретаря, которая при естественном освещении выглядела очень даже ничего, перебила нас и сказала, что есть задумка изобразить спасение евреев от гибели. Солдаты вызволят группу школьников из бараков, а может быть, даже не из бараков, а из очереди в газовую камеру. Я видел, что двое других офицеров скривились, но перечить не посмели. Заместительница пресс-секретаря была тут главной. Она изъявила желание посмотреть вблизи колонну «Три орла», которая показалось ей удачной точкой. Может, именно у ее подножия стоит расположить сцену для речей и песен?

Я объяснил, что эта колонна – работа польского заключенного, что под ней тайно хоронили пепел убитых и что по сей день неизвестно, почему немцы позволили ее установить – бывали у них всякие причуды, типа оркестров, которые сопровождали узников на пути к смерти.

По профессии заместитель пресс-секретаря была телевизионщицей – свет, ракурс съемки, всякое такое. Она рассказала мне, что до армии несколько лет проработала в продюсерских компаниях. «Думайте о картинке!» – все время повторяла она.

Мы стояли перед ней, как нашкодившие дети. Я мог только воображать себе, что они задумали. В общих чертах все было понятно: вертолет приземляется, поднимая клубы пыли, солдаты – сильные, ловкие – выпрыгивают из него и в боевом танце рассыпаются по всей территории, пересекают открытые пространства, теряются в закоулках между зданиями, мчатся, вооруженные, по тропинкам концлагеря, бьются с невидимым врагом, сообщают праху дыхание жизни.

Офицеры все измеряли, и проверяли, и фотографировали. Мимо прошла группа школьников из Израиля. Военные обрадовались детям, стали спрашивать, как их зовут, откуда они приехали. Вокруг нас образовалась небольшая толпа. Я был немного знаком с гидом этих ребят и кивнул ему.

Ребята весело болтали с военными, улыбались во весь рот, показывая белые зубы. Офицеры вели себя со школьниками ласково и сердечно – как с собственными детьми.

Я стоял среди них с застывшей улыбкой на лице. Не желая казаться слишком холодным, я протянул руку к одной из девочек и погладил ее по густым каштановым кудряшкам. У меня и в мыслях не было ничего дурного. Я сотню раз водил здесь экскурсии и не обидел ни одного ребенка.

Девочка повернулась ко мне с улыбкой, решив, что это кто-то из подружек. И я тут же понял, что сделал глупость.

– Что вы делаете?! – завопила она.

Все уставились на меня как на извращенца.

– Прости, я ничего плохого не имел в виду, – сказал я.

– Ну и держите тогда руки при себе! – гневно выпалила она и удалилась, окруженная одноклассниками.

Офицеры стояли далеко от меня, один лишь летчик заметил, что произошло. Я умоляюще на него посмотрел. Он промолчал, только взгляд у его стал ледяным.

– Я ничего такого не имел в виду, – сказал я, подойдя к нему. Но летчик повернулся ко мне спиной, не желая слушать моих объяснений.

Гид попросил детей поторопиться. Взволнованные школьники распрощались с офицерами и ушли, завернувшись во флаги.

– Какие чудесные ребята, такой молодежи во всем мире не сыщешь! – сказала заместительница пресс-секретаря. – Они и есть наше возмездие. Красивые, успешные и умные.

Низенький, плотный спецназовец сказал, что школьники напомнили ему его самого в юности.

Летчик молчал и смотрел на меня издали изучающим взглядом. Теперь я был его заложником.

По дороге на парковку я оглянулся – убедиться, что за мной не гонятся. «Да что я такого сделал? – подумал я, внезапно разозлившись. – Всего-то погладил девчонку по голове».

Дипломатическая машина мчалась по скоростному шоссе на запад. Офицеры уткнулись в свои ноутбуки, погрузившись в планирование огневых позиций и ракурса съемки. Мне же нечем было заняться. Я знал достаточно и расширять кругозор не желал. И в окно смотреть не хотелось – здешние пейзажи мне опротивели.

Я вспомнил то, что вы мне сказали в тот вечер в Иерусалиме, – я должен записывать свои впечатления от экскурсий. Я набросал пару мыслей в телефоне, но заниматься этим всерьез был не готов. Мне чего-то не хватало, но когда это «что-то» придет, я не знал.

Тем вечером военный атташе пригласил офицеров на ужин в один из модных варшавских ресторанов и забронировал пять мест – для себя с супругой и троих гостей. Как легко почувствовать себя за бортом. Я очень скучал по Руфи и сыну, но, когда позвонил в Израиль, голос у жены был сонный. «У Идо был тяжелый день, – пробормотала она. – Поговорим завтра».

Мне захотелось проучить военных – не явиться на следующий день для поездки в Треблинку: отомстить им за оскорбление, ранним утром улетев домой. Вместо этого я до изнеможения шлялся по улицам. Прошел в темноте мимо сиротского приюта Януша Корчака. Он не женился и не завел детей, как это свойственно радетелям о благе человечества. Никто не стал бы обвинять Корчака в том, что он погладил девочку по головке. Я представил, как его силуэт движется вечером из комнаты в комнату, как Корчак желает детям спокойной ночи, и они отвечают ему тоненькими голосами: «Спокойной ночи!». Может, дети любили его, а может, просто побаивались, – и он это знал и жил с разбитым сердцем.

Итак, Треблинка. Потом они отправятся в аэропорт, а у меня будет несколько свободных дней в Варшаве, до приезда следующей группы. Мне не терпелось избавиться от военных. Приглядевшись, я не увидел на их лицах никаких признаков того, что офицеры помнят о вчерашнем инциденте, и решил сам забыть о нем, будто ничего и не было.

Летчик – большой любитель природы – попросил, чтобы мы, ненадолго свернув с дороги, подъехали к привольно и спокойно текущей Висле. Выбравшись из машины, мы подошли к воде. Множество птиц отдыхало на берегу и в кронах деревьев, глазам открывался необъятный простор. Мы застыли в благословенной тишине.

– До чего мы все-таки жестоки друг к другу, – сказал вдруг летчик, и в его глазах блеснули слезы.

Я удивился – и позавидовал ему. Я три года обретался здесь и не сумел выдавить из себя ни слезинки. Набравшись смелости, я подошел к летчику и положил руку ему на плечо. Пару секунд спустя офицер пришел в себя и сказал:

– Пора двигать дальше.

Вскоре мы приехали в концлагерь. Вот рельсы, вот лес, вот камни, что символизируют путь евреев. Я рассказал о поездах, которые прибывали сюда каждый день и уходили пустыми. «Три тысячи, четыре тысячи, пять тысяч человек!» – я выкрикивал это как объявление на вокзале, я больше не мог говорить тихим скорбным голосом. Меня переполняла грубая ярость, которая рвалась наружу. Да что эти трое хотят делать? Разбомбить перекопанную землю, скрывающую пепел? Устроить облаву на лесные тени?

Заместитель пресс-секретаря сфотографировала камни, установленные в память об уничтоженных общинах.

– А может, возведем декорации здесь? – предложила она. – Построим несколько бараков, которые солдаты смогут захватить, сторожевые вышки и кусок изгороди с колючей проволокой. А то слишком пусто получается. Что скажете?

Спецназовец смущенно прочистил горло и ответил, что солдаты, которые высадятся из вертолета в поле, окажутся прямо в зоне обстрела, здесь негде укрыться и нечего захватывать.

А летчик сказал, что это не его сфера и что в режиссуре он не разбирается.

– Ну, а вы что думаете? – повернулась она ко мне. И даже улыбнулась. – Давайте-ка и ваше мнение узнаем.

– Послушайте, – сказал я ей. – Просто прислушайтесь на мгновение. Вы что-нибудь слышите? Ветер и птицы. Теперь перенеситесь назад во времени. Совсем недалеко. Птицы все так же поют, ветер дует, вы стоите на этом самом месте, и вокруг полно людей. Они приезжают на поезде, а через час или два превращаются в мертвечину, которую сжигают в печах. Сконцентрируйтесь, прочувствуйте, они здесь, вокруг нас, стали частью окружающей природы. Они приехали сюда недочеловеками и превратились в корм для червей, в пыль, в раздавленных насекомых. Посмотрите на козявку, что ползает у ваших ног, на эту сороконожку, или как ее там. Они в ней. Она сожрала их прах по дороге в лес. Проще не бывает. И нечего тут говорить, а просто посмотреть на мир вокруг, вдохнуть воздух, а потом перестать дышать, потому что газ заполняет дыхательные пути. Таковы игры природы. Поэтому немцы и пришли сюда, на восток, удобрить землю, ибо она принадлежит тому, кто ее пестует. Они здесь, на этом поле, они кричат. Послушайте, хоть минуту послушайте. Их жрут, без передышки жрут, сжигают, издеваются над ними, их стегают хлыстом на пути к удушению за то, что когда-то они наряжались, и гуляли по улицам, и растили детей, и варили себе еду, и читали книги, и веселились с друзьями. На самом-то деле они всего лишь жалкое мясо, которое через минуту сгорит.

Летчик подошел и тихо сказал:

– Пойдемте. Думаю, мы увидели все что надо. У нас достаточно информации, чтобы принять решение. Можно ехать.

– Подождите, – возразил я. – Мне нужно еще кое-что вам сказать.

Но летчик настоял, чтобы мы поехали. Больше я ничего для них сделать не мог. Они думали только о своем проекте. Я хотел еще что-то объяснить заместителью пресс-секретаря, но она на меня больше не смотрела. Она перешептывалась с офицерами – обо мне. Верхушки деревьев как-то странно раскачивались, будто на них изо всех сил дуло чудовище. Летчик осторожно проводил меня до машины, которая должна была отвезти нас домой, в Варшаву.

В аэропорту я тепло с ними попрощался, – может быть, чуть дольше, чем следовало, пожимал им руки, настоял на том, чтобы расцеловать заместителя пресс-секретаря в обе щеки. Обычно я так не делаю, но к этой женщине я внезапно почувствовал прилив симпатии.

Летчик попросил нашего водителя отвезти меня домой и убедиться, что со мной все в порядке.

– Черкните мне, как доберетесь, – сказал я им с какой-то странной веселостью. – Не стесняйтесь, можете запросить еще более подробную информацию, отчеты, все, что захотите. Я в вашем полном распоряжении. Надеюсь, еще увидимся!

Вернувшись в свою квартирку, я проспал весь вечер, всю ночь, все утро и весь день, чувствуя, что должен набраться сил, но еще не зная, для какой цели.

Проснулся сутки спустя в лучах мрачного северного заката. Выйдя из квартиры, на лестничной площадке наткнулся на старуху-соседку. Она будто специально там меня поджидала и махнула рукой – мол, минутку. Я послушался. Старуха юркнула к себе в квартиру и вышла с мужской одеждой на вешалках – несколько пар серых брюк, поношенный пиджак, два свитера и ремень. Бери, показала она знаками.

Я бросил взгляд на свой костюм, и понял, что тот изрядно износился. Господи боже, и я ходил в таком виде все эти дни! Я поблагодарил старуху и принял подарок. Пригласил ее выпить чаю, но она, как всегда, что-то пробормотав, убежала к себе. От одежды шел приятный запах старости. Я решил, что обязательно буду все это носить.

Потом я позвонил по скайпу Руфи. Увидев меня на экране телефона, жена сказала, что я выгляжу плохо – глаза какие-то странные и борода всклокоченная и грязная. «Когда ты возвращаешься? – спросила она требовательным голосом. – Идо опять колотят». Я ответил, что очень занят армейским проектом и экскурсиями, но, как только освобожусь, сразу приеду на несколько дней. «Нельзя показываться людям в таком виде, – сказала Руфь. – Сделай с собой что-нибудь». Потом она смягчилась и рассказала, что видела мою книгу в магазине: «Я была так горда! Даже убедила продавца поставить ее на самое видное место, чтобы все покупали». Я посетовал, что мы не поместили на обложку что-то более располагающее, вроде леса или еврейского ребенка – вместо убийц, веселящихся на выходных.

Руфь возразила, что как раз обложка и привлекает внимание покупателей.

Я сказал, что мне пора, что у меня встреча с военным атташе. Было еще кое-что, с чем предстояло разобраться. Я не могу уйти побежденным. Померил одежду, которую отдала мне вдова. Чистая, теплая – а что еще надо?

Я написал членам армейской делегации, попытался также связаться с военным атташе, но никто мне не ответил.

Я провел еще один тур для старшеклассников, а потом увидел, что в расписании пусто. Заказов не стало. Я принялся звонить в турагентство, но меня там, похоже, избегали. Наконец заместитель генерального директора сказала, что некоторые школы прислали на меня неважные отзывы, сообщили, что были проблемы, и в компании решили временно отказаться от моих услуг.

Меня взбесило, что все это провернули за моей спиной. Я запротестовал. Подобное обращение я терпеть не собирался. Накричал на нее. Потерял над собой контроль. Понял, что моя репутация загублена. Еще совсем недавно я был самым востребованным гидом по Польше, а сейчас опустился ниже плинтуса. Конечно, тут был и финансовый фактор. Руфь привыкла к определенному уровню жизни, оттого и мирилась с моим постоянным отсутствием. А что нам делать теперь?

Моя реакция, судя по всему, возымела некоторый эффект, потому что вскоре мне позвонила все та же замдиректора и предложила подключиться к новому проекту – однодневные поездки для обычных туристов.

– Что за обычные туристы? – спросил я.

Она объяснила, что это туристы, которые приезжают в Польшу отдыхать, а не посещать места Холокоста, но все же хотят посвятить этому один день.

– Это очень выгодный вариант, – уговаривала она меня. – Едете не на неделю, а на сутки, а деньги те же самые.

У меня не было особого выбора. Я знал: вот-вот произойдет нечто грандиозное – и ждал, чтобы не пропустить.

Через несколько дней я рано утром явился к дверям одного из крупнейших варшавских отелей, напротив сталинской высотки, и встретился там с поляком – водителем микроавтобуса. Мы ждали десять минут, тридцать – никто не появился. Водитель пошел к стойке регистрации выяснять, что случилось. Там позвонили в номера, и туристы ответили, что уже спускаются.

Где-то через час объявилась компания пожилых людей, восемь или девять персонажей в теплых куртках. Грузные мужчины и размалеванные женщины, увешанные браслетами и цепочками. Они шумно загрузились в микроавтобус, даже не подумав извиниться за опоздание.

– Я буду сопровождать вас в поездке в Аушвиц, – представился я серьезным тоном, чтобы настроить группу на правильный лад.

Они торжественно кивнули и тут же принялись болтать как попугаи. Трепались без умолку – кто как сыграл в казино отеля, кто что купил в магазинах и кто что собирается купить, про завтрак – неплох, но в других европейских отелях побогаче будет. Подробно перечислили все, что успели съесть и чем им не угодили поляки, потом перешли на обсуждение жен, мужей, детей, внуков, бизнеса, недвижимости и финансов. Конца и края не было этому словесному потоку. Каждый час им позарез требовалась остановка на кофе и перекур, и после каждой такой остановки они возвращались с сумками.

Я пытался понять, что это за люди. Из каких они городов, стало ясно из разговоров, но род их деятельности оставался для меня загадкой. Самый громкий из них владел каким-то заведением. Он жаловался на сотрудника, ответственного за внутренний распорядок и игнорировавшего при этом порядок внешний, – наверное, придется его уволить.

Довольно скоро я заскучал по школьникам и солдатам и пожалел обо всех гадостях, которые о них думал. В середине поездки один из экскурсантов внезапно наклонился ко мне и прокуренным голосом сказал:

– Профессор, нам сказали, что вы профессор, может, расскажете нам чуток про Холокост, про то, что мы сегодня увидим?

Я был рад, что он ко мне обратился, и начал свою обычную вступительную речь об истоках и этапах Холокоста. Этой небольшой лекцией – образцом емкости и точности – я чрезвычайно горжусь. Но они не слушали – не могли сосредоточиться. Способность к концентрации внимания у этих людей была на уровне детского сада, и когда я дошел до вторжения в Россию и начала ликвидаций с помощью айнзацгрупп и местных бандитов, одна женщина крикнула подружке: «Ты погляди, здесь тоже есть «Икея»!»

Тут они совсем отвлеклись, и лекция закончилась. «Может, они и правы», – подумалось мне. Какой смысл в этом сотрясании воздуха? Если нам заповедано продолжать жить, пусть и продолжают – во всей пошлости и обыденности. А может, они делали это нарочно, а не по глупости. Выглядели они весьма обеспеченными, уж точно обеспеченнее меня, вынужденного их сопровождать, чтобы заработать себе и своей семье на пропитание.

Мы прибыли в Аушвиц I. По просьбе туристов я сфотографировал их перед воротами с лозунгом «Труд освобождает». Постепенно я начал проникаться к ним симпатией. Я повел их через коричневые кирпичные строения, через ворота, мимо чемоданов, протезов, а потом в первую газовую камеру и в крематорий. По большей части я молчал, экспонаты говорили сами за себя. Думаю, что они и впрямь были потрясены, но когда я сказал, что сейчас мы поедем на микроавтобусе в Биркенау и там проведем еще около пары часов, ко мне подослали парламентера – владельца заведения, и он сообщил, что вторую часть лучше бы опустить, все было очень интересно и это действительно шок, но хватит – им, особенно женщинам, такое слишком тяжело, и можно уже возвращаться.

– Хорошо, – сразу ответил я. Я сам боялся туда ехать, боялся того, что там увижу. – Но только знайте, что именно там происходило массовое истребление людей. Когда говорят об Аушвице, как правило, имеют в виду Биркенау. Вы не увидите самого важного места.

Бизнесмен посмотрел на меня серьезно, сострадательно, положил свою большую руку мне на плечо и сказал:

– Ничего, мы понимаем. Не думайте, что мы такие легкомысленные, просто нам этого довольно, – чтобы осознать, больше ужасов не нужно. Хватит. Правда, достаточно. И не волнуйтесь, оплата будет в полном объеме.

Я был ему благодарен. Этот человек словно хотел уберечь меня. Я сказал водителю, что мы возвращаемся в Варшаву.

Вечером я с ними распрощался. Утомленные долгой поездкой, туристы выбрались из микроавтобуса, оставив нам с водителем чаевые.

– Ну, вы держитесь тут, – сказали они на прощанье. – И купите себе новые ботинки.

И весело пошли в гостиницу, готовиться к вечерним развлечениям.

После я провел еще несколько таких однодневных экскурсий, но их становилось все меньше. В турагентстве мне объяснили это низким спросом, признав мое туристическое направление неперспективным.

Я готовился вернуться в Израиль, но напоследок решил в одиночку проехаться по всем концлагерям, как сделал это несколько лет назад, когда первый раз оказался в Польше. Я спланировал прощальный тур самым тщательным образом. Я хотел запечатлеть его на фотографиях и точно знал, где и каким образом хочу попрощаться.

И тут пришло письмо – от вас лично. Я несказанно обрадовался, уверенность в себе вернулась в одночасье, все унижения были почти забыты. К нам обратился известный немецкий режиссер, писали вы, который работает над фильмом о концлагерях. Для помощи в сборе недостающей информации он просил порекомендовать ему гида – специалиста по Польше, и важно, чтобы это был представитель Яд Вашем. И вы тут же подумали обо мне. Скоро режиссер со мной свяжется. С наилучшими пожеланиями…

Я был на седьмом небе от счастья. Чуть не расцеловал вашу подпись. Дальше все завертелось очень быстро. Помощница режиссера согласовала со мной время поездки, договорилась об оплате, вполне приличной, передала список мест, которые режиссер хотел бы посетить – все в рамках моей специализации. Фамилия режиссера мне ни о чем не говорила, но в интернете я нашел массу статей и рецензий, в основном на немецком. Шестьдесят два года, из рабочей семьи. Отец трудился на металлургическом заводе. Карьеру режиссер начал в семидесятых, помощником Вима Вендерса, потом стал снимать сам. Я посмотрел онлайн два его старых фильма – очень хорошо и красиво сделанных. В одном дело происходило в Гамбурге, главный герой был моряком торгового судна; второй рассказывал о молодой девушке, которая приехала из маленького городка в разделенный Берлин изучать искусство. Чувствовалась в этих картинах нежность и жестокость. Диалогов было немного, сюжет развивался в действии. О режиссере писали, что он очень редко дает интервью и о своей частной жизни не рапространяется, предпочитает, чтобы о нем судили по его творчеству, а не по биографии. Я все же раскопал, что он был женат на большой звезде немецкого театра, которая несколько лет назад умерла от тяжелой болезни, и что у них есть сын. Я нашел фотографию покойной – на вид просто прелесть, с такой женой можно горя не знать.

Я был рад наконец-то провести экскурсию для стоящего человека. Рассказал обо всем Руфи, покрутился перед камерой телефона, чтобы показать: я побрился, навел марафет и надел новую рубашку.

– Как же я люблю видеть тебя счастливым, – сказала жена.

Мы встретились в Кракове, в отеле – весьма изысканном, не чета дешевым гостиницам, в которых я ночевал с израильскими группами. Режиссер – высокий, с решительным, чувственным лицом – оказался красивее, чем на фотографиях. Мне тут же захотелось ему понравиться. Я ждал в холле отеля, и он явился минута в минуту, вошел энергичным шагом, и с ним помощница. Мне сразу стало стыдно за свой простецкий вид – на них были костюмы из мягких, дорогих тканей.

Продюсерская компания заказала для режиссера машину, комфортабельный джип «мерседес», а также водителя-поляка, говорящего по-английски. Все было на высшем уровне. В машине приятно пахло кожей, и режиссер с помощницей тоже приятно пахли, каждый по-своему – тканью и духами, так что по запаху я легко мог определить, кто из них ко мне приближается.

Мы втроем сидели сзади, режиссер у одного окна, я – у другого, помощница – посредине. Очень высокая, худая, с прямой спиной, в фигуре какая-то диспропорция, но лицо чудесное, прозрачная кожа, расцвеченная сеточкой кровеносных сосудов.

– Так вы доктор наук? – спросил режиссер по-английски. Не знаю, сказали ли ему, что я говорю и по-немецки тоже. – Нам предстоит интересное совместное путешествие.

Я спросил, впервые ли он в Польше.

Режиссер ответил, что уже бывал здесь, но уточнять, когда и зачем, не стал.

Я обычно звал своих подопечных по имени, за исключением министра, к которому обращался «господин министр». Режиссера я тоже по имени не называл – он не предлагал. Помощницу я называл Лизой.

Режиссер откинулся на сиденье, закутался в длинное мягкое пальто и смотрел на дорогу ясным взглядом художника. Была в нем какая-то особая непринужденность, я же неловко сгорбился у своего окна. Он спросил, где я живу в Израиле, потом сказал, что несколько раз бывал в Израиле, у него там есть приятели, художники и интеллектуалы, иногда он встречается с ними и в Берлине.

– Любопытная страна, – сказал он.

У него была манера заканчивать фразу, ничего толком не разъясняя и слегка улыбаясь, будто в его словах был тайный смысл.

Мы выехали из Кракова и направились в Аушвиц. Режиссер хотел начать именно с него. Лиза сидела между нами и разглядывала пейзаж за окном. В машине работала печка, и шарф с шеи она сняла. Они с режиссером оба были очень хороши собой.

Я нерешительно начал свою вступительную лекцию. Режиссер слушал. Когда я рассказывал о желании немцев расширяться на Восток, на его губах мелькнула улыбка. Я всегда говорил «немцы», а не «нацисты». Когда я упомянул о насильственном принуждении евреев к сотрудничеству с их убийцами – для облегчения процесса ликвидации, режиссер посмотрел мне в глаза.

К тому времени, как я закончил говорить, мы уже почти доехали. Режиссер попросил остановиться возле городской железнодорожной станции Аушвица в нескольких километрах от концлагеря. Он вышел из машины и сфотографировал фасад здания, рекламные щиты и людей, ждущих поезда. Я стоял рядом, пытаясь угадать, о чем будет фильм. Меня переполняло любопытство.

Перед самым въездом в концлагерь он повернулся ко мне и сказал:

– Прежде чем мы начнем, я хочу поблагодарить вас за то, что вы нас сопровождаете. Я понимаю, что момент непростой.

Я благодарно кивнул. Как легко подпасть под власть другого – так крыса соскальзывает по смазанному жиром желобу ловушки.

Режиссер был невероятно дотошным. Таких подкованных клиентов у меня еще не было. В Аушвице I мы задержались надолго. Останавливались в каждой точке маршрута, в бараках, в изоляторах, в комнатах немецких охранников, в комнатах капо, в лазарете и около расстрельной стены. Время от времени режиссер задавал короткие наводящие вопросы, но в основном смотрел, фотографировал и снимал видео.

Девушка почти не разговаривала, она шла чуть позади нас, склонив голову, и интереса не проявляла, будто это место ей было уже знакомо.

В Блоке 11 режиссер задержался возле пыточных, внимательно оглядел камеру, в которой заключенные сутками стояли вплотную прижатые друг к другу, не имея возможности сесть, пока не умирали от истощения, а также камеру, в которой их привязывали к железному шесту и избивали. Не было нужды что-то объяснять, режиссер явно хорошо изучил тему еще до поездки. Как сообщила мне Лиза, это был последний этап перед съемками.

Мы надолго задержались перед развешанными в коридоре фотографиями узников. Режиссер останавливался перед каждой, смотрел на лица. Я шел следом, и меня эти лица тоже гипнотизировали. Я рассказал, что на ранних этапах существования концлагеря немцы еще утруждали себя фотосъемкой заключенных, в основном поляков, но когда сюда стали прибывать евреи, предназначенные к истреблению, – бросили из практических соображений. Иногда в качестве исключения фотографировали узников с типично семитской внешностью, как правило людей с особо длинными носами, – с целью пропаганды. Большинство убитых евреев остались безымянными, никто и не думал записывать их имена, как никто не записывает имена коров, привозимых на бойню.

– Но коров едят, – заметил режиссер, – их мясо тщательно готовят и сдабривают приправами. В этом есть своего рода уважение, – и снова повернулся к фотографиям.

Лиза остановилась в отдалении от нас, в самом начале коридора. Режиссер оторвался от снимков и подошел к ней. Спросил по-немецки – я более или менее понял, – почему она не ходит с ним и не помогает. Она сказала, что это ужасное место, и ей тяжело здесь находиться.

– Но у нас фильм, – сказал режиссер. – Это материалы, работа, – и сжал руку в кулак.

Она подняла голову и в несколько шагов преодолела коридор. Ноги у нее были длиннющие.

Мы вошли в Блок 10, павильон медицинских экспериментов, и я описал опыты, которые проводили доктор Карл Клауберг и доктор Хорст Шуманн. Рассказал, как они изучали новые методы стерилизации, делая инъекции в шейку матки женщинам и облучая рентгеном мужские яички, как разрушали мышечную ткань для анатомических исследований, как изучали смертельные вирусы, вводя их заключенным.

Я видел, что помощнице вот-вот станет дурно, но режиссер стоял и слушал как ни в чем не бывало.

– Где работал доктор Менгеле? – спросил он.

У него что-то не сходилось в картине концлагеря, и я видел, что это его беспокоит.

Я объяснил, что Менгеле проводил свои эксперименты в основном в Биркенау, и режиссер попросил меня не забыть показать ему те самые бараки, когда мы туда доберемся.

– Еврейские врачи тоже здесь работали, верно? – спросил режиссер, заглянув в блокнот.

– Верно, – ответил я и назвал несколько имен. – Их заставляли немцы.

Он кивнул – как мне показалось, удовлетворенно.

Когда мы покидали Аушвиц I, я был совершенно измучен. Режиссер с головой ушел в детали – я не встречал такой скрупулезности ни у кого, кроме самого себя, и предполагал, что в Биркенау он будет продолжать в том же духе. Плотное расписание требовало двигаться дальше. Однако уже настало время обеда, я проголодался. Экскурсанты обычно привозили с собой ланч-боксы и угощали меня, но на этот раз мы оказались без еды. Я терпеть не мог покупать что-то в кафе на выходе из концлагеря, но выбора не было. Я взял себе бутерброд и сок, предложил и режиссеру с помощницей, но те сказали, что им достаточно воды из бутылок, а поедят они вечером.

– Нам стоит поспешить, – сказал режиссер.

Мне не понравилось, что он меня подгоняет, но я промолчал. Когда мы стояли у входа в Биркенау, я снова почувствовал, как земля уходит из-под ног, сделал глубокий вдох, глотнул сока и строго сказал себе: «Ты же профессионал!» Я ни на минуту не забывал, что это вы послали меня сюда, что я ваш представитель и мне нельзя вас подвести.

– Вот оно, знаменитое место, – провозгласил режиссер и принялся смотреть на уходящие вдаль рельсы, будто через объектив камеры.

Я думал о своих первых посещениях Аушвица, когда я стоял здесь, уверенный в себе и полный сил, и безупречно выполнял свою работу. Но за прошедшие годы нервы мои, вместо того чтобы закалиться, значительно поизносились, а теперь и вовсе пришли почти уже в полную негодность.

Немец прихватил с собой подробный список объектов, которые хотел бы посетить – платформа, где производилась селекция, руины строений, в которых осуществлялась ликвидация, женский лагерь и мужской лагерь, семейный лагерь, цыганский лагерь, нужники, лазарет, барак близнецов, вторая газовая камера и второй крематорий (первая газовая камера и первый крематорий находились в главном концлагере, который мы уже видели), третья газовая камера и третий крематорий, склад «канада», где сортировали отобранные у заключенных вещи, а также стоящие дальше всех газовая камера и крематорий за номерами четыре и пять. Он также попросил меня показать, где располагались оркестры, сопровождавшие по утрам заключенных, где стояли виселицы, куда именно евреи направлялись, пройдя селекцию, и многое другое. Мы посетили все места из его списка. Это было похоже на изнурительный экзамен. Режиссер фотографировал и задавал краткие уточняющие вопросы. Я заметил, что иногда он фотографирует и меня, но значения этому не придал. Было даже лестно, что режиссер видит во мне интересный объект для съемки. Работа с ним стала для меня настоящим вызовом – еще ни один экскурсант не задавал мне таких глубоких вопросов, не демонстрировал таких обширных познаний. Однако на все его вопросы у меня находились ответы, и я был этим горд.

Лиза снова тащилась позади с каменным лицом. Режиссер то и дело подзывал ее, и помощница ускоряла свои великаньи шаги и подходила ближе. Мы с режиссером отлично поладили и были на одной волне. Я усилием воли отогнал тени умерших и заглушил их отчаянное лопотание – чтобы не мешали.

По дороге к развалинам дальних газовых камер, построенных для спешной ликвидации венгерских евреев, режиссер, как и я, заметил удивительную красоту здешней природы – повсюду редкие птицы, маленькие озерца, окруженные цветами. Он сделал несколько фотографий. Внезапно он остановился, переключил камеру на режим видео и начал снимать меня. Я шел по траве. Небо было облачным, и режиссер снимал меня спереди. Я вдруг превратился в героя фильма.

«Что вы такое делаете?» – хотел я спросить, но промолчал.

– Не переживайте, – сказал он на своем тяжеловесном английском, вероятно, уловив мое беспокойство. – Я буду использовать эти материалы, только если вы позволите.

Он продолжал снимать, когда мы стояли возле развалин построек, где происходила ликвидация, и я объяснял, что в последние месяцы концлагеря они работали на полную мощность, потому что немцы изо всех сил старались завершить свою работу до поражения. Мы были там одни. Так далеко не заходил никто. Помощница бродила вокруг, а мы с режиссером обсуждали детали процесса. Как профессионалы.

– Я хочу все понять, – сказал режиссер. – Где что находилось. Хочу, чтобы все это встало у меня перед глазами.

Я чувствовал, что он хочет украсть единственное, что у меня есть. Он наклонился, зачерпнул горсть земли, помял ее в руке, растер между пальцами. Странный жест – но я делал то же самое каждый раз, как приходил сюда.

Когда мы покончили со всеми пунктами, музейный комплекс уже закрывался. «Мерседес» ждал нас у выхода. По лицу режиссера было видно, что он доволен. Я тоже был доволен. Я дал ему то, что он хотел.

В Кракове они поехали в свой маленький элегантный отель у подножия украшенного башенками Королевского замка, а я – в дешевую гостиницу на другом берегу Вислы, где обычно останавливаются туристы.

Ранним утром следующего дня мы опять отправились в дорогу. Лиза снова сидела между нами, посвежевшая, умиротворенная. Она поприветствовала меня вежливым «с добрым утром» и милой улыбкой. Я был бы не прочь с ней поболтать, но присутствие режиссера не позволяло. Он курил, пуская дым в открытое, несмотря на холод, окно, и выглядел обеспокоенным.

– Скажите, – внезапно повернулся он ко мне. – Как по-вашему, почему людей не отвозили с платформы прямо к газовым камерам, почему они больше километра шли пешком?

Это был резонный вопрос, который и меня заставил задуматься во время работы над диссертацией. Но ответ был прост. Я объяснил, что старых и больных, тех, кто не в силах идти, действительно отвозили на грузовиках, а остальные шли пешком, потому что они только-только вышли из грузовых вагонов и их надо было убедить, что они прибыли в конечный пункт назначения, где получат еду и кров. Если бы людей снова загнали в какой-то транспорт, они бы поняли, что их разлучают с близкими, которых после селекции отправляли в другую сторону, и началась бы истерика.

Режиссер кивнул, удовлетворенный ответом.

– Логично, – сказал он и бросил Лизе по-немецки: – Умный еврей.

Она испуганно посмотрела на меня. Я сделал вид, что не услышал или не понял.

Мы ехали в Белжец. Там по дороге есть одно место, где равнина переходит в холмы Галиции и от красоты природы разрывается сердце. Я спросил режиссера, слышал ли он о Шае Агноне, и немец отрицательно покачал головой.

– Он получил Нобелевскую премию, – похвастался я.

– Не знаком с его книгами, – ответил режиссер. – Человек не может за свою жизнь прочесть все. Я застрял на фон Клейсте.

Когда мы подъехали к Белжецу, на окраине которого располагался концлагерь, режиссер попросил водителя остановиться, немного прогулялся по главной улице, мимо магазинчиков и невысоких домов, и сделал несколько снимков.

Я улучил момент, когда он оказался впереди нас, и спросил Лизу:

– Для чего он все это фотографирует? О чем фильм?

Она ответила опасливым шепотом:

– Точно не знаю. Он мне не все рассказывает.

Бедра у Лизы были слишком широки для такого роста и такой маленькой груди, от чего ее фигура и казалась непропорциональной. Однако это совсем ее не портило.

Режиссер дал водителю знак следовать за нами, и мы прошли вдоль железнодорожных путей до самого концлагеря. Режиссер с наслаждением подставлял лицо солнцу, лучи которого играли на стеклах его темных очков и в волосах.

Мы добрались до крытого черепицей здания железнодорожного вокзала. Там стоял грузовой поезд на Украину. Машинист курил на платформе сигарету и грелся на солнце.

Режиссер попросил Лизу открыть что-то в ноутбуке и показать мне. Групповое фото сотрудников концлагеря в длинных шинелях – картинка с обложки моей книги.

Я улыбнулся.

– Что такое? – удивился режиссер.

Я ответил, что сам в свое время долго рассматривал эту фотографию.

– А мы и правда коллеги, – сказал режиссер по-немецки и попросил отвести его туда, где был сделан снимок.

Да не вопрос. Мы пересекли железнодорожные пути, подошли к маленькому строению, где жил начальник концлагеря, и я сказал:

– Здесь.

– Стойте тут, – сказал режиссер и сфотографировал меня.

Я прикрыл лицо руками. Я не хотел сниматься.

– Стойте прямо! – велел он. – Это важно! – И снова сфотографировал.

Я решил, что потом с ним об этом поговорю, выясню, что он намерен делать со снимками.

Как и в Аушвице, режиссер попросил показать ему точный маршрут, по которому прошли евреи – с момента высадки из вагонов и до рвов, куда в тот же день сбрасывали их тела. Но в Белжеце этот маршрут проследить сложно – территорию концлагеря перепахали, и сейчас она уставлена черными мемориальными камнями. Мы стояли у входа, пытаясь мысленно реконструировать, где какое строение располагалось. В те минуты мне было особенно приятно работать с немцем. Я чувствовал, что мы – настоящая команда. Я рассказал им про Рудольфа Рёдера, которому удалось сбежать, и о показаниях, которые он дал. «Мамочка, но я же хорошо себя вел, ой, темно, темно», – слышал Рёдер ребенка, кричащего из газовой камеры.

– Минутку! – сказал режиссер. – Давайте-ка это еще раз.

Сунув в угол рта сигарету, он принялся меня снимать. Я почувствовал себя актером. Решил, что цель хорошая, что это во имя Памяти, что это миссия, которую вы на меня возложили. Я повторил все на камеру, скользя взглядом по его большим рукам, его ремню, его башмакам, его губам. Режиссер сказал: «Смотрите в объектив», – и велел помощнице правильно меня поставить.

– Что это вы здесь снимаете? – спросили голоса из-под земли. – И зачем ты повторяешь перед этим немцем последние слова убитого ребенка?

Режиссер спросил, служил ли я в армии.

Я служил.

– В боевой части? – спросил он.

– В танковых войсках.

Он что-то пробормотал. Мне не нравилось, что копаются в моей жизни. Моя работа – рассказывать о чужих судьбах.

– А вы служили? – спросил я.

– Моя биография значения не имеет, – ответил он.

Когда мы вернулись к машине, водитель слушал по радио тихую классическую музыку – вслед за вальсом Шопена зазвучал Бах.

– Ваши исследования позволяют утверждать, что Гитлер обо всем этом знал? – спросил режиссер.

Я уверенно ответил, что да. И процитировал наизусть несколько источников.

– Но он никогда не посещал эти концлагеря, – сказал режиссер.

– Это были свалки, – объяснил я. – Фюреру не пристало марать руки, вдыхать запах горящей плоти, к тому же, он ведь был помешанным на чистоте вегетарианцем.

– Все же удивительно, что он даже взглянуть не пожелал, – настаивал режиссер. – А ты почему все молчишь? – спросил он Лизу по-немецки.

– Потому что мне грустно, – ответила она.

– Грусть – банальная эмоциональная реакция, – сказал режиссер. – Посмотри на него, – даже он веселее выглядит.

Она бросила на меня смущенный взгляд. А потом тайком взяла мою руку и сжала. Ее ладонь была теплой и мягкой.

По дороге в Собибор водитель заплутал, и я показывал ему дорогу. Режиссера это явно забавляло. Я точно знал, о чем он думает.

Когда мы вышли из машины, он попросил меня пойти впереди всех к концлагерю и сразу же включил камеру.

– Зачем он меня снимает? – спросил я у шедшей следом Лизы. У меня было ощущение, что со мной играют в какую-то игру.

Она прошептала:

– Так задумано. Мы здесь уже были.

– Когда вы здесь были? – спросил я.

– Полгода назад, – ответила она.

Тут я растерялся окончательно.

– Но не говорите ему, что я сказала, – поспешно прошептала Лиза. – Ему нужна импровизация.

Мы прошли мимо ям, вырытых археологом, а теперь прикрытых, и двинулись к мемориалу – ровным неспешным шагом, словно режиссер держал меня на прицеле.

– А теперь остановитесь и расскажите мне о концлагере! – крикнул он сзади.

И я начал рассказывать. Отказать я не мог. Ведь для того меня и наняли.

Их гостиница в Варшаве находилась на тихой улице, в здании, построенном в стиле ар-нуво и хорошо отреставрированном после войны. Я попросил водителя отвезти меня в квартиру, но Лиза предложила поужинать с ними в отеле, и режиссер согласился:

– Конечно, пусть поест с нами.

Мне это польстило. Они пошли наверх переодеться. Общий у них был номер или два разных, мне не известно. Я позвонил по скайпу Руфи. Жена спросила, как проходит поездка, я ответил, что странно, но остался всего один день. Вдаваться в подробности не стал. Еще она спросила, заплатили ли мне вперед, потому что у нас на счете пусто, и я пообещал с этим разобраться. Идо рассказал про пирог, который они с мамой пекут. Голос у сына в кои-то веки был радостный, и я послал ему воздушный поцелуй.

Когда я закончил говорить, ко мне обратился служащий со стойки регистрации и сообщил: дама немного задержится и просит подождать ее у бара.

Одежда на мне была вся мятая. День выдался ужасный, и в этом ресторане, где посетители тихо беседовали за столиками при свечах, я чувствовал себя неуместно. Я забился в угол бара и заказал водку. В мозг словно воткнули острый штырь. У меня не было денег, чтобы есть и пить в подобном месте, но пока что бармен об оплате не просил.

Я уже порядком опьянел, когда появилась Лиза, накрашенная и в коротком черном платье. Бармен почтительно кивнул ей, Лиза заказала вина и повела меня от бара к столику. Я двинулся за ней послушно, как ребенок. Я вдруг понял, что этот ужин – мое прощание с Польшей, и не стоит портить его дурными мыслями. Лучше буду просто наслаждаться обществом Лизы – любоваться ею и болтать с ней, пока можно.

Она сказала, что режиссер задремал в номере – может быть, спустится попозже, а может, проспит до утра.

– Заказывай что хочешь, – предложила она. – Это за его счет.

Мы посмеялись. Лиза улыбалась мне. Мы выпили, я почти забыл обо всем, что произошло сегодня, на прошлой неделе, в последние годы, на протяжении всей истории человечества.

Лиза рассказала о себе. Она родилась в деревне в Восточной Германии в тот год, когда пала Берлинская стена. Рассказала про родителей, про то, как изучала искусство и актерское мастерство в Берлине и как познакомилась с режиссером, и насколько ей важно участвовать в подобном проекте, потому что в родительском доме война до сих пор – призрак, о котором не говорят. Еще она рассказала об израильтянах, которых встречала в Берлине.

– Ты на них не похож, – заявила Лиза. – Ты куда деликатнее.

Голос у нее был молодой и дерзкий, глаза блестели от вина. Поборов страх, я отважился заглянуть в них.

Пришла моя очередь рассказать о себе, но мне не хотелось.

– Когда вы здесь были? – спросил я.

– Полгода назад, – повторила она сказанное ранее. – Во всех тех местах, куда ты нас сейчас возил.

– Так зачем же приехали снова?

– Потому что он искал кого-то вроде тебя, кто бы все ему рассказал, – сказала Лиза и добавила: – Эта поездка будет частью фильма.

Я больше не собирался ходить вокруг да около.

– Кого-то вроде меня? Ты имеешь в виду – еврея?

Ее пухлые губы раздвинулись в немецком «да».

Я расхохотался – оглушительно, грубо, разинув рот. Меня трясло от хохота. Все в зале принялись на меня оглядываться. Подошел метрдотель. Я надеялся, что Лиза заплачет, но она сидела молча, ошеломленная. Метрдотель попросил меня выйти.

– Руки убери, – сказал я, когда он до меня дотронулся.

Я мог разорвать его на куски, но следовало беречь силы.

Лиза поспешно заплатила по счету и пошла следом за мной к стойке регистрации. Время было позднее, освещение уже приглушили.

– Но ты все-таки придешь завтра? – с тревогой спросила она. – Мне очень жаль, что так вышло, но я уверена, вы сможете все уладить. Он ничего плохого не задумал. Ты не можешь сейчас сбежать, он во всем обвинит меня.

– Приду, если скажешь, о чем фильм.

– Я не знаю, замысел – у него в голове, – ответила она, но, когда я повернулся чтобы уйти, она меня окрикнула: – Я пришлю тебе его заметки, все, что он мне показал. – Лиза подставила щеку для прощального поцелуя, но я хотел ее всю. Щеки было мало. – Увидимся завтра, – пробормотала она. – Ты ведь завтра придешь, правда?

На лестничной клетке меня поджидала старуха. Она чего-то от меня требовала, чего – я не понимал, пока она не схватила меня за полу пальто и не потянула к себе:

– Отдай! Отдай!

– Почему? – спросил я. – Что я сделал не так? Это теплое, хорошее пальто.

Она тянула и тянула. Я снял пальто и отдал ей. Схватив добычу, старуха нырнула в свою квартиру.

Я постучал в ее дверь. Может, соседка злится на меня за неблагодарность? Я хотел, несмотря на поздний час, пригласить ее на чай, но ничего не вышло.

Я прочел в телефоне режиссерские заметки, которые прислала Лиза. Она без промедления выполнила свое обещание, пространно извинилась за недоразумение и попросила подтвердить, что завтра я приду. Я так и видел, как она сидит на кровати в короткой ночной рубашке, ногти на длинных ногах аккуратно подстрижены, и вместе с режиссером думает, как меня обдурить.

Я открыл файл – две страницы обрывочных фраз. Я запомнил лишь некоторые из них. Единство судьбы, общая трагедия, Лени Рифеншталь фотографирует визит фюрера в Аушвиц, Зюс записывается в израильскую армию, натурные съемки по дороге в третий и четвертый крематории, раскаяние из-за Иисуса, Хайдеггер, инструменты, банкир загружает тела в печь, домашнее видео, архив, похоть, нагота, волосы, нужен еврей! С типичным еврейским лицом!

Я не сменил одежду. Не помылся. Дождался утра. В условленное время подъехал к отелю и ждал вместе с водителем. Была весна. Мы поехали в Треблинку. По дороге я излагал факты, режиссер больше не задавал вопросов. Его помощница сидела рядом со мной, но меня не касалась.

Когда мы приехали, я повел их обычным маршрутом, но режиссер попросил, чтобы мы с Лизой, взявшись за руки, свернули в лес, – а он снимет нас сзади.

Она немедленно подчинилась и подошла ко мне. Я, встав перед режиссером, спросил, для чего все это нужно.

– Во имя Памяти, – сказал он. – Делайте, что я говорю. Вы к ней вчера подкатывали в отеле – вот и продолжайте в том же духе.

– Как это связано с Холокостом? – спросил я.

Он рассмеялся:

– О, еще как связано! Если вы этого не поняли, значит, не поняли вообще ничего. А теперь возьмите ее за руку.

И тогда я ударил его. Изо всей силы, в лицо. Хрустнула какая-то кость, из носа хлынула кровь. Я ударил еще. И еще раз. Она непрерывно, во весь голос кричала, но я не мог остановиться. Я должен был сделать это.

Об авторе

Ишай Сарид родился в 1965 году в Тель-Авиве. Он сын известного журналиста и политика Йоси Сарида.

Пятилетнюю службу в Армии обороны Израиля закончил офицером разведки. Изучал право в Еврейском университете в Иерусалиме, получил степень магистра в Гарвардском университете.

Работал помощником прокурора по уголовным делам, сейчас занимается частной юридической практикой. Публикуется в израильской прессе, ведет колонку в газете Haaretz.

Автор шести книг-бестселлеров. Его роман «Лимассол» удостоен премии Gran Prix de Literature Policiere (Франция, 2011) за лучший криминальный роман, премии SNCF Award (Франция, 2011) и премии Maria Giorgetti International Award (Италия, 2013). Роман «Третий» получил Bernstein Prize (Израиль, 2016). Книги Сарида изданы на двенадцати языках.

Примечания

1

Мизрахим – условное название евреев, проживающих и проживавших в странах Ближнего Востока и Северной Африки, и выходцев из этих стран в Израиле.

2

«Я пою под дождем» (англ.) – песня из музыкального кинофильма «Поющие под дождем».

3

Цицит – в иудаизме сплетенные пучки нитей, которые обязаны носить мужчины с 13 лет.

4

Juden – Евреи (нем.)

5

Галаха – традиционное иудейское право.

6

Юденрат – в годы Второй мировой войны административный орган еврейского самоуправления, в принудительном порядке учреждался в гетто.

7

Миньян – в иудаизме кворум из десяти взрослых мужчин, необходимый для общественного богослужения и для ряда религиозных церемоний.

8

Пер. с иврита Гали-Даны Зингер.

Content

Ишай Сарид
Монстр памяти

Отзывы

Об авторе

Примечания