Сарит Ишай-Леви

Королева красоты Иерусалима

Моим родителям

Copyright © Modan Publishing House Ltd.

© ИД «Книжники», издание на русском языке, оформление, 2022

1

Незадолго до того как мне исполнилось восемнадцать, моя мама, Лу´на, скончалась. Годом раньше, когда мы сидели, по обыкновению, всей семьей за обеденным столом, она подала свое знаменитое софрито[1] с зеленым горошком и белым рисом, опустилась на стул и вдруг вскрикнула:

– Дио санто![2] Я совсем не чувствую ногу!

Отец не обратил внимания на ее слова – он, как обычно, продолжал есть и читать «Едиот»[3]. Мой младший брат Рони рассмеялся, покачал мамину ногу под столом и сказал:

– У мамы нога как кукольная.

– Это не смешно, – рассердилась мама. – Я не могу поставить ногу на пол.

Отец продолжал есть. Я тоже.

– Пор Дио[4], Давид, я не могу ступить, – сказала мама снова. – Нога не слушается.

Она уже была близка к истерике.

Отец наконец перестал есть и оторвался от газеты. – Попробуй встать.

Мама не смогла удержаться на ногах и ухватилась за край стола.

– Поехали в поликлинику, – сказал он. – И немедленно.

Но стоило им выйти за дверь, как мама снова стала чувствовать ногу – как будто ничего и не было.

– Вот видишь, ничего страшного, – оживился отец. – Истерика, как обычно.

– Ну конечно, истерика! – фыркнула мама. – Случись такое с тобой, уже бы сирену скорой помощи отсюда до самого Катамона было слышно!

Этот эпизод мелькнул и забылся бы без следа, но мама пересказывала его снова и снова – Рахелике, Бекки и всем, кто готов был слушать. А отец раздражался:

– Хватит! Сколько раз можно слушать одну и ту же историю о твоей кукольной ноге?

И тогда это случилось снова. Мама вернулась из магазина и уже у самого дома упала и потеряла сознание. На этот раз вызвали скорую, и маму отвезли в больницу «Бикур-Холим».

У мамы оказался рак. Она не могла ни стоять, ни ходить, ей пришлось сидеть в инвалидном кресле. Вот тогда-то мама и начала молчать. Прежде всего с отцом. Он обращался к ней, а она не отвечала. Ее сестры, Рахелика и Бекки, совсем забросили мужей и детей и проводили с ней чуть ли не целые сутки. Как они Луну ни умоляли, она отказывалась выезжать из дому. Стыдилась, что люди увидят ее в инвалидном кресле. А ведь у нее были самые красивые ноги во всем Иерусалиме.

Хоть я и старалась в те дни не поддаваться, но невозможно было не растрогаться, глядя, как Рахелика чистит для мамы ее любимые апельсины и упрашивает съесть или как Бекки бережно и осторожно покрывает красным лаком мамины ногти: даже больная и слабая, мама не готова была отказаться от маникюра и педикюра. Обе сестры изо всех сил старались вести себя так, словно ничего страшного не происходит, и кудахтали словно наседки, как говорила бабушка Роза. И только Луна, самая разговорчивая из сестер, молчала.

Ночью Рахелика и Бекки по очереди оставались с мамой. Она спала теперь в гостиной на разложенном диване, а вокруг приставляли стулья от обеденного стола, чтобы мама не упала.

Уговоры отца, чтобы она спала на кровати в спальне, а он в гостиной, оставались без ответа.

– Она говорит, в спальне ей не хватает воздуха, – объясняла Рахелика отцу. – Спи хоть ты как следует, чтоб у тебя были силы присматривать за детьми.

Вообще-то ни я, ни Рони не нуждались в том, чтобы отец за нами присматривал. Все были заняты мамой, и мы получили полную свободу шляться по городу. Рони предпочитал общество ровесников и пропадал в гостях целыми днями, а иногда и ночами. Ну а я проводила время со своим парнем – Амноном. Его родители держали книжный магазин в центре города, сестра была уже замужем, и весь их огромный дом на улице Маалот оказался полностью в нашем распоряжении. Если бы мой отец, не интересовавшийся, где я шляюсь после занятий, знал, чем мы занимаемся, он избил бы Амнона до полусмерти, а меня отправил бы жить в кибуц.

Когда я возвращалась домой позже, чем обычно, мама больше не называла меня уличной девчонкой и не грозилась: «Подожди-подожди, вот придет отец, я ему расскажу, в котором часу ты вернулась». Она даже не смотрела в мою сторону. Сидела в своем инвалидном кресле, уставившись в пространство, или шепталась с кем-то из сестер (им единственным удавалось вытянуть из нее хоть слово). Отец готовил ужин, он тоже не слишком-то рвался расспрашивать, чем я занимаюсь. Похоже, всем было на руку, чтобы я как можно меньше времени проводила дома и, упаси боже, не злила маму. А я не делала ей никаких скидок даже сейчас, когда она была в инвалидном кресле.

Однажды во второй половине дня, когда я собиралась пойти к Амнону, меня остановила Рахелика.

– Мне нужно сбегать домой, – сказала она. – Побудь немного с мамой, пока Бекки не придет.

– Но у меня экзамен! Мы с подругой должны заниматься!

– Позови свою подругу, и занимайтесь здесь.

– Нет! – голос матери, который в последнее время почти не был слышен, заставил нас обеих подскочить. – Ты никого сюда звать не будешь! Хочешь – уходи. Я не нуждаюсь в твоей заботе!

– Луна, – запротестовала Рахелика, – ты не можешь оставаться одна.

– Мне не нужно, чтобы она держала меня за руку. Мне не нужно, чтобы Габриэла, или ты, или Бекки – да хоть сам черт! – ухаживали за мной. Мне не нужно ничего, оставьте меня в покое!

– Луна, не сердись, я уже два дня не видела Моиза и детей, я должна наведаться домой.

– Да наведывайся куда хочешь, – отозвалась мама и вновь замкнулась в себе.

– О господи! – всплеснула руками Рахелика.

Я еще не видела тетю такой расстроенной. Однако она тут же взяла себя в руки и велела мне:

– Ты останешься возле матери, и ни ногой отсюда! Я сбегаю домой на полчасика и немедленно вернусь. И не смей оставлять маму одну даже на минуту!

Она повернулась и вышла, и я, к своему ужасу, оказалась наедине с матерью. Воздух в комнате можно было резать ножом. Мать со злобным и кислым лицом сидела в своем кресле, а я стояла посреди гостиной как идиотка. В ту минуту я готова была сделать что угодно, только бы не оставаться с ней с глазу на глаз.

– Я пойду к себе в комнату заниматься. Дверь я оставляю открытой, если тебе что-то будет нужно – позови меня.

– Сядь, – сказала мать.

Что? Мать просит меня посидеть с ней, когда мы вдвоем в комнате?

– Я хочу тебя о чем-то попросить.

Я напряглась. Мать меня никогда ни о чем не просила, только выдавала распоряжения.

– Не приводи сюда никого из друзей. Пока я не умру, я не хочу чужих людей в доме.

– Какое там «умру»! – от испуга я смогла возразить ей такими словами, которых сама от себя не ожидала. – Ты еще всех нас похоронишь!

– Не волнуйся, Габриэла, – ответила она тихо. – Это ты меня похоронишь.

В комнате было слишком тесно для нас двоих.

– Мама, ты должна благодарить Бога. Многие заболевшие раком сразу же умирают. А тебя Бог любит. Ты разговариваешь, ты видишь, ты живешь…

– Это называется жить? – усмехнулась мать. – Чтоб мои враги так жили. Это же смерть заживо!

– Ты сама выбрала такую жизнь, – возразила я. – Если бы ты захотела, могла бы одеться, накраситься и выйти из дому.

– Ну да, конечно, – процедила она. – Выйти из дому… в инвалидной коляске…

– Твой друг Рыжий… ну который лежал с тобой в больнице, раненый… Не помню, чтобы он отказывался выезжать на улицу в инвалидной коляске. Зато помню, что он постоянно улыбался.

Мать взглянула на меня, словно не веря ушам.

– Ты помнишь его? – тихо спросила она.

– Ну конечно, помню. Он сажал меня на колени и катал на своей коляске – как на сталкивающихся машинках в Луна-парке.

– Луна-парк… – пробормотала мама. – Чертово колесо…

И внезапно разрыдалась, замахала рукой, чтобы я вышла из комнаты и оставила ее одну.

Понятное дело, я немедленно убралась. Мне и так тяжело было переварить этот разговор, столь непривычный для нас. Единственный наш разговор, хоть как-то похожий на беседу матери и дочери, да и тот окончился слезами.

Мать рыдала как профессиональная плакальщица, голос ее то взлетал, то падал, и я у себя в комнате заткнула уши. Я не могла вынести этот отчаянный плач, эти рыдания, но у меня не хватило духу встать с места, пойти обнять ее, утешить.

Потом я много лет жалела об этом. Но тогда мое сердце, вместо того чтобы смягчиться, словно окаменело. Я лежала на холодном полу, зажимая уши, и беззвучно молила: заставь ее замолчать, Господи, пожалуйста, заставь ее замолчать! И у Бога хватило глупости меня послушать.

В ту же ночь послышались завывания скорой помощи. Заскрежетав тормозами, машина остановилась у нашего дома. Четверо дюжих санитаров взобрались на последний этаж, преодолев пятьдесят четыре ступеньки, уложили мать на носилки и отвезли ее в больницу.

На операционном столе врачи в ужасе обнаружили, что мамин организм буквально весь изъеден изнутри.

– Это безнадежно, – сказал отец. – Врачам тут нечего делать. Твоя мама уходит.

Много лет спустя, когда у меня получилось понять и принять маму, Рахелика открыла мне тайну ее страданий, ее боли, которая никогда не утихала. Но было уже поздно исправить наши сломанные навсегда отношения.

Я – женщина осени, женщина поры листопада. Я и появилась на свет на исходе осени, в двух шагах от зимы.

В детстве я, бывало, ждала, когда пройдет первый дождь и зацветет дикий лук. Тогда я убегала в поля, каталась по мокрой траве, прижималась лицом к земле и вдыхала запах дождя. Я собирала черепах и гладила их твердые панцири тонкими пальцами, спасала гнезда трясогузок, упавшие с дерева, рвала шафран и крокусы и наблюдала за мокрицами, наводнившими поля после первого дождя.

Я пропадала часами, но мама никогда меня не искала – она была уверена, что я у дедушки с бабушкой. Когда же я возвращалась домой, вся в мокрой земле, приставшей к одежде, с испуганной черепахой в руках, она, вперив в меня взгляд своих зеленых глаз, цедила шепотом, звенящим как пощечина:

– Все не как у людей… Как, ну как у меня могла родиться дочь вроде тебя?!

Я тоже не знала, как у нее могла родиться дочь вроде меня. Мать была тоненькая и хрупкая, носила отлично скроенные костюмы, подчеркивавшие талию, и туфли на высоком каблуке, как в красочных журналах портнихи Сары, которая шила все ее наряды, копируя фасоны голливудских кинозвезд.

Раньше мама шила себе и мне одинаковые платья, из одной и той же материи. Одевая меня, она в который раз предупреждала, чтобы я не испачкалась, завязывала на моих рыжих кудрях бант из той же ткани, что и платье, послюнив палец, терла мои лаковые туфли, – и мы рука об руку отправлялись в кафе «Атара» неподалеку от нашего дома, на улице Бен-Иегуда. Но я постоянно пачкала платья и не относилась к ним с почтением, которого они заслуживали, и мама прекратила меня наряжать. И белые лаковые туфли и тонкие чулки она тоже перестала мне покупать.

– Что за девчонка! Босячка! Нет, никогда ты не станешь настоящей дамой! Иногда мне кажется, что ты родилась в курдском квартале, – говорила она, и в ее устах это было самым страшным оскорблением.

Дело в том, что пуще всего мать моя ненавидела курдов. И я не понимала почему. Даже бабушка Роза относилась к ним спокойно, я ни разу не слышала, чтоб она их проклинала, а вот если речь заходила об англичанах (они были в стране в те времена, когда я еще не родилась), она всегда – всегда! – добавляла: «Будь прокляты эти энгличане!» Всем было известно, что бабушка Роза ненавидит англичан еще со времен мандата, с тех пор как ее младший брат Эфраим исчез на много лет и жил нелегально, в подполье «Лехи»[5].

Мама, однако, ничего против англичан не имела. Наоборот, я часто слышала от нее сожаления, что они покинули страну: «Если бы они остались, здесь не было бы курдов».

Ну а я как раз курдов очень любила. Особенно семью Барзани, которая жила на второй половине дома дедушки и бабушки. Лишь проволочная сетка отделяла один двор от другого. Раз в неделю госпожа Барзани разводила во дворе огонь и пекла вкуснейшие лепешки, внутри которых пузырился сыр. И хотя мать под угрозой жесточайшей порки запретила мне приближаться к половине Барзани, я ждала той минуты, когда курдянка, как называла ее бабушка, окликнет меня, и я усядусь на землю возле табуна[6] и стану уписывать за обе щеки эту вкуснотищу.

Господин Барзани носил длинное платье (как арабы в Старом городе, говорила мать), повязывал голову скрученным платком и смеялся беззубым ртом. Он усаживал меня к себе на колени и говорил слова, которых я не понимала.

– Папуката[7], где твоя мама тебя купила, на рынке Махане-Иегуда? – смеялась госпожа Барзани. – Потому как быть того не может, что вы с ней одна семья.

Только через много лет тетя Бекки рассказала мне, что у нашей семьи давние счеты с курдами.

Бекки была поздним ребенком у бабушки и дедушки Эрмоза и любила меня так, словно я была ее младшей сестренкой. Она нянчила меня и возилась со мной часами – куда больше, чем мама. А еще я была ее алиби, когда она встречалась со своим парнем – красавцем Эли Коэном. Каждый день после полудня Эли Коэн, прекрасный, как Ален Делон, на своем черном блестящем мотоцикле подкатывал к лестнице и насвистывал песенку «На холме стоит корова». Бекки выходила во двор, подавала ему знак, а потом тащила меня за собой и кричала бабушке Розе: «Я отведу Габриэлу на детскую площадку!» И прежде чем бабушка Роза успевала ответить, мы уже оказывались у лестницы, где ждал красавец Эли Коэн. Бекки усаживала меня между ним и собой, и мы катили вдоль улицы Агриппас до Кинг-Джордж. И когда мы проезжали мимо скромного здания напротив парфюмерного магазина «Циля», где мама покупала духи и помаду, Бекки всегда говорила: «Это наш кнессет». Однажды мы даже видели Бен-Гуриона: он вышел из «нашего кнессета» и направился к улице Гилель, а Эли Коэн поехал вслед за ним на мотоцикле, и мы увидели, как он входит в отель «Эден». Там, сообщила Бекки, он ночует, когда заседает в нашем кнессете, в нашем Иерусалиме.

После того как мы посмотрели на Бен-Гуриона, красавец Эли Коэн развернулся и поехал обратно на улицу Кинг-Джордж.

– Эли! Ты гонишь как сумасшедший! – кричала Бекки.

Но Эли не слушал, он несся на своем мотоцикле, вот он промчался мимо улицы Маалот и остановился у входа в городской сад. А там уж все шло как заведено: они отправляли меня на качели или на горку, а сами целовались, пока не начинало темнеть. Лишь когда детская площадка пустела, дети и мамы уходили, а я оставалась в песочнице одна, красавец Эли Коэн отвозил нас домой на своем мотоцикле, и я вновь сидела стиснутая между ним и Бекки.

И мама, придя забрать меня домой, кричала на младшую сестру:

– Где тебя носит с ребенком, черт побери? Я ищу вас по всему Иерусалиму!

А Бекки на это отвечала:

– Если бы ты не сидела целый день в «Атаре», а сама повела ее на детскую площадку, я могла бы готовиться к завтрашнему экзамену. Так что скажи спасибо.

И мама расправляла свою безупречно сшитую юбку, проводила рукой по тщательно уложенным волосам, оглядывала длинные ногти, покрытые красным лаком, и бурчала себе под нос:

– А не пошла бы ты куда подальше…

После чего брала меня за руку и уводила домой.

Тетя Бекки обручилась с красавцем Эли Коэном в ресторане «Армон». Чудесная была помолвка: столы ломились от разных вкусностей, певец пел песни Исраэля Ицхаки. Тетя Бекки была прекрасна как Джина Лолобриджида, а Эли Коэн был прекрасен как Ален Делон. И когда мы все фотографировались с женихом и невестой для семейного альбома, дедушка Габриэль восседал в центре, окруженный семьей, а я сидела на плечах у папы и смотрела на всех сверху вниз. Это была последняя фотография дедушки Габриэля – через пять дней он умер.

И уже после его смерти, во время шивы, когда мама от рыданий то и дело теряла сознание, и приходилось брызгать на нее водой, чтобы она очнулась, и бабушка Роза твердила: «Хватит, Луна! Возьми себя в руки, а то как бы еще одна беда не приключилась», и тия[8] Аллегра, дедушкина сестра, говорила: «Мир праху Габриэля! Мало того что она сама не плачет по нему – она и дочери не дает падать в обморок», – именно тогда Бекки нашла нужным сообщить всем, на когда у нее назначена свадьба с красавцем Эли Коэном. И все сказали: «В добрый час! Но нужно подождать год – из уважения к Габриэлю», а Бекки возразила: об этом не может быть и речи, через год она будет слишком стара, чтобы рожать детей.

И тия Аллегра сказала:

– Ох, Габриэль, дорогой ты наш, что за дочерей ты вырастил, не хотят оказать тебе уважения даже на год!

А мама, придя в себя после обморока, прошептала:

– Слава богу, наконец-то она выходит замуж, а то я уж думала, что так и помрет старой девой.

И разгорелся скандал: Бекки гонялась за мамой с тапкой и грозилась убить, если та еще раз назовет ее старой девой, а мама отвечала:

– Что поделаешь, керида[9], факт есть факт: в твои годы я уже была матерью.

И Бекки выбежала из дому, а я бросилась за ней следом по ступеням улицы Агриппас, и так мы бежали, пока не добежали до кладбища при больнице «Шаарей-Цедек». Она села на парапет, усадила меня рядом – и вдруг разрыдалась.

– Ой, папа, папочка, что же ты ушел, что же ты нас оставил, папа? Что мы будем без тебя делать?

А потом неожиданно перестала рыдать, повернулась ко мне и крепко обняла:

– Знаешь, Габриэла, все говорят, что больше всего дедушка Габриэль любил Луну, твою маму, но я никогда не чувствовала, что меня он любит меньше. У дедушки Габриэля было золотое сердце, поэтому его все обманывали. А ты никогда никому не позволяй себя обманывать, слышишь? Ты найдешь себе парня, как мой Эли, и выйдешь за него замуж, и будешь счастлива – поняла, мое солнышко? Не смотри по сторонам, когда встретишь парня как Эли и почувствуешь любовь здесь, в сердце, – она взяла мою руку и положила ее между своей красивой грудью и животом. – Вот здесь, Габриэла, ты почувствуешь любовь. И тогда поймешь, что нашла своего Эли, и выйдешь за него замуж. А сейчас давай вернемся домой, пока дедушка Габриэль не рассердился, что я убежала с его шивы…

В конце концов Бекки все-таки подождала год, пока окончился траур, и только тогда вышла за красавца Эли Коэна. Свадьба была в том же ресторане «Армон», что и помолвка. Меня нарядили в белое платье и поручили идти впереди невесты и бросать конфеты – вместе с моим кузеном и ровесником Боазом, старшим сыном тети Рахелики: он был в костюме как у жениха и с галстуком-бабочкой.

Мама и Рахелика все делали вместе, даже платье подружки невесты и костюм для Боаза выбирали вдвоем. Если Рахелика была не дома, на улице Усышкина, значит, она была у нас, а если матери не было дома, на улице Бен-Иегуда, значит, она была у Рахелики.

После дедушкиной смерти бабушка Роза осталась одна в большом доме, где раньше жили они вдвоем. Время от времени она навещала нас или других своих дочерей. Бабушка всегда приносила в сумочке шоколадки и конфеты, и у нее всегда были наготове захватывающие истории из тех времен, когда она работала в домах у энгличан.

– Хватит уже этих историй! – злилась мама. – Тоже мне великая честь – мыть уборные у англичан!

Бабушка не оставалась в долгу:

– Но и не такой уж позор! Это ты, принцесса, родилась в сорочке, а я должна была кормить своего брата Эфраима. А кроме того, я многому научилась у энгличан.

– И чему же ты научилась у энгличан? – передразнивала ее мама, растягивая это слово. – И сколько можно повторять: нужно говорить «англичан»!

Бабушка, не обращая внимания на издевку, тихо отвечала:

– Научилась сервировать стол, научилась английскому языку. Я говорю по-английски лучше, чем ты, хоть ты и училась в английской школе. Твой английский и сейчас – одно несчастье.

– Что? У меня плохой английский!? – кипятилась мама. – Я читаю английские журналы! Я даже не смотрю на титры в кино, я все понимаю!

– Ладно-ладно, слыхали, все-то ты знаешь и понимаешь, кроме самого главного – что такое уважение и вежливость. Вот этого ты не понимаешь, королева красоты ты наша.

Тут мама демонстративно выходила из кухни, оставив меня с бабушкой Розой. Та сажала меня на колени и говорила:

– Запомни, Габриэла, никакая работа не унизительна. Если когда-нибудь ты, не дай бог, окажешься в безвыходном положении, то даже уборные у энгличан мыть не зазорно.

Я любила слушать бабушку Розу. Она была замечательной рассказчицей, а я – благодарной слушательницей.

– До того, как ты родилась, за много-много времени до того, как ты родилась, керида Габриэла, наш Иерусалим был как заграница. В кафе «Европа» на площади Цион играл оркестр, танцевали танго, а на веранде отеля «Кинг-Дэвид» устраивали файв-о-клок с пианистом, и кофе пили из тонких фарфоровых чашечек, и официанты-арабы – чтоб им пусто было! – носили фрак с галстуком-бабочкой. А какие пирожные там подавали – шоколадные, со взбитыми сливками и клубникой! Приходили господа в белых костюмах и соломенных шляпах и дамы в шляпках и в платьях, точь-в-точь как на лошадиных бегах там, в Англии.

Много лет спустя я узнала, что бабушка ни разу в жизни не бывала ни в кафе «Европа», ни в отеле «Кинг-Дэвид». Она рассказывала мне то, что слышала от людей, чьи дома убирала. То, что было ее мечтой. Мечта эта частью осуществилась гораздо позже: когда ее богатый брат Ник (бабушка называла его Нисим) приезжал из Америки погостить в Иерусалим, вся семья отправлялась на веранду «Кинг-Дэвида», где он останавливался, и он угощал всех кофе с пирожными. А когда пианист начинал играть, я ловила взгляд бабушки, одетой в лучшее свое платье, и читала в нем удовольствие.

У бабушки Розы была трудная судьба. Она прожила всю жизнь с человеком, который относился к ней с уважением, но никогда не любил ее так, как мужчина любит женщину. Настоящей любви она не знала. Но она никогда не жаловалась, не плакала. Даже во время шивы по дедушке Габриэлю, когда реки слез, текущие из глаз дочерей, грозили залить весь Иерусалим, бабушка не проронила ни слезинки. Редкие минуты, когда она улыбалась и даже смеялась, были связаны только со мной. Бабушка Роза никогда не обнималась и не любила, чтобы к ней прикасались. Но когда я сидела у нее на коленях, то обвивала ее шею своими ручонками и покрывала поцелуями ее морщинистые щеки.

– Хватит, Габриэла, баста[10], ты мне мешаешь! – восклицала она и пыталась столкнуть меня с колен.

Но я не обращала внимания, брала ее загрубевшие руки и заставляла меня обнять.

Когда дедушка умер, бабушка перестала приглашать всю семью на субботний ужин и на праздники, и традиция хамина[11] с макаронами перекочевала в наш дом. После обильной субботней трапезы я провожала бабушку домой и оставалась у нее, пока мама или папа не приходили забрать меня. Я любила тяжелый деревянный комод, буфет с витриной, где в образцовом порядке была расставлена посуда из фарфора и хрусталя, свадебные фотографии мамы, Рахелики и Бекки в серебряных рамках. Любила большой портрет дедушки и бабушки, висевший на стене. Дедушка – молодой красивый мужчина в черном костюме и белой сорочке с галстуком, из нагрудного кармана пиджака выглядывает белый платок; он сидит очень прямо на деревянном стуле, опираясь на стол, в руке свернутая в трубочку газета. Бабушка стоит рядом, в черном закрытом платье почти до щиколоток, с золотым медальоном на шее, на ней черные чулки и блестящие туфли. Она не прикасается к дедушке, но держится за спинку его стула. У дедушки точеное лицо; нос, глаза, губы почти совершенны. У бабушки лицо широкое, черные волосы словно прилипли к черепу, глаза широко распахнуты. Они не улыбаются, они смотрят в объектив бесконечно серьезно. Сколько им здесь лет? Дедушке, кажется, двадцать один, а бабушке шестнадцать…

На стене напротив висела большая картина маслом: река и горы с заснеженными вершинами. По реке плывут лодки под парусом, и каменные дома словно ссыпаются в реку. Через реку перекинут каменный мост, а надо всем этим – чистое голубое небо с легкими перистыми облаками.

Я любила массивный обеденный стол под кружевной скатертью, в центре которого всегда стояла ваза с фруктами, мягкие стулья вокруг стола, широкий диван глубокого красного цвета с аккуратно разложенными подушками, вышитыми бабушкой, и гобелены на стене со сказочными сюжетами. Но особенно я любила деревянный платяной шкаф, карниз которого был украшен чеканкой со львами. Этот шкаф с зеркальными дверцами стоял в бабушкиной спальне (она спала отдельно от дедушки). Часами стояла я перед зеркалом, воображая себя Сандрой Ди, которая целуется с Троем Донахью и живет с ним богато и счастливо.

Любила я и дворик под черепичным навесом, где вдоль металлической ограды, увитой фиолетовой бугенвиллией, были расставлены выкрашенные белой краской жестяные банки с геранью. Во дворике стояли табуретки и соломенное кресло с подушками, на котором дедушка Габриэль любил сидеть по вечерам, а рядом – деревянный столик: сюда бабушка приносила ему ужин. После дедушкиной смерти его кресло стало чем-то вроде реликвии – на нем никто больше не сидел.

Этот дворик был моим королевством. Я сидела на скамеечке, смотрела на небо и ждала, когда появится радуга, потому что однажды я спросила у бабушки Розы, что такое Бог, и она ответила: «Бог – это радуга». Когда я не смотрела на небо, то воображала себя киноактрисой – как те голливудские красотки, которыми так восхищалась мама. У нас в Иерусалиме снимали фильм «Исход», и Пол Ньюман, звезда фильма, о котором мама сказала, что он красивей даже красавца Эли Коэна, жил в отеле «Кинг-Дэвид». Несколько дней подряд после обеда мама брала меня за руку и вела к главному входу «Кинг-Дэвида», надеясь увидеть Пола Ньюмана. Когда это так и не удалось, мы перешли дорогу, вошли в ИМКА[12], мама купила билет за пять грушей[13], и мы поднялись на лифте на верхний этаж самого высокого здания в городе.

– Если глядеть отсюда, – сказала мама, – никто не сможет заслонить мне Пола Ньюмана.

Но и оттуда нам не удалось его увидеть: каждый раз, когда Ньюман приезжал в «Кинг-Дэвид», черный автомобиль подвозил его прямо к стеклянной вращающейся двери отеля, и он проскальзывал внутрь, даже не взглянув на людей, которые пришли на него поглазеть.

В конце концов маме все-таки посчастливилось увидеть Пола Ньюмана. Она участвовала статисткой в массовой сцене, которая изображала провозглашение государства Израиль и снималась на Русском подворье. В то утро она специально взяла с собой бинокль, который папа купил, чтобы наблюдать за птицами во время наших прогулок в Иерусалимских горах. Но даже увидев Пола Ньюмана в бинокль, мама была недовольна.

– Я-то его видела, но он – он меня не видел, да и как увидеть за километр?

Мама была убеждена, что, если бы только Пол Ньюман увидел ее вблизи, он перед ней не устоял бы. Никто не мог устоять перед моей мамой. Кто-то должен был сказать Полу Ньюману, что моя мама была королевой красоты Иерусалима, но, поскольку никто ему этого не сказал, маме пришлось довольствоваться тем, что мы смотрели «Исход» каждый день, пока он шел в кинотеатре «Орион»: билетер Альберто, который лежал раненый рядом с ней в больнице во время войны, пропускал нас в зал бесплатно.

Сколько я помню, мама была страстной поклонницей кинозвезд, в первую очередь Пола Ньюмана и Джоан Вудворт, Дорис Дэй и Рока Хадсона. И я мечтала, что в один прекрасный день уеду в Голливуд (хотя понятия не имела, где он, этот Голливуд) и вернусь знаменитой киноактрисой. И вот тогда мама перестанет говорить, что я босячка, и все у меня не как у людей, и непонятно, как это у нее могла родиться дочь вроде меня…

А пока что я упражнялась. При первой же возможности, когда во дворе у дедушки и бабушки никого не было, я принималась представлять, будто живу в фильме. Меня звали Натали, как Натали Вуд, и я часами кружилась в танце в объятиях Джеймса Дина, а когда мы с Джеймсом заканчивали танцевать, я кланялась воображаемой публике.

Однажды, дотанцевав, я услышала громкие аплодисменты и крики «Браво!». Я замерла в испуге – и увидела, что весь квартал собрался у забора и смотрит мое выступление. Смутившись до слез, я бросилась в дом, влетела в дедушкину комнату, упала на кровать и стала рыдать в подушку от стыда.

Бабушка Роза, которая была свидетельницей этой сцены, за мной не пошла. Но потом, когда я наконец вышла в гостиную, она села в свое кресло, посмотрела на меня и сказала:

– Габриэла, керида, почему ты стесняешься? Ты же замечательно танцуешь. Скажи маме с папой, чтобы отдали тебя в балет Рины Никовой[14].

Из всей семьи бабушка Роза была мне ближе всех. Пока был жив дедушка Габриэль, их дом был центром семьи. Там мы собирались в канун субботы на кидуш и пятничный ужин, а утром в субботу ели извлеченные из кастрюли с хамином уэвос хаминадос[15] и бурекасы с творогом, а еще сотлаж – сладкую молочную кашу, на которой бабушка корицей рисовала магендавид.

После завтрака мы с Рони играли во дворе, мама, Рахелика и Бекки болтали, а папа, Рахеликин Моиз и Беккин красавец Эли Коэн говорили о футболе, причем всегда на крике, потому что папа болел за «Хапоэль», а Эли и Моиз – за «Бейтар». Так проходило время до обеда, а в обед мы ели хамин, и дедушка уходил «вздремнуть чуток», а чтобы мы ему не мешали, нас тоже отправляли «вздремнуть чуток». Мама, Рахелика и Бекки продолжали болтать. Папа, Моиз и Эли шли в дом к тете Кларе и ее мужу Якову по прозвищу Джек-покоритель – они жили на улице Линкольна, как раз напротив стадиона ИМКА. Там каждую субботу после обеда проходил футбольный матч с участием «Бейтара», а смотреть футбол с балкона Клары и Якова было гораздо удобнее, чем даже из ложи для почетных гостей на стадионе, говаривал дядя Моиз.

Прозвище Джек-покоритель Яков получил после того, как мы с Рони посмотрели фильм «Джек – покоритель великанов» в кинотеатре «Орна»; мы его смотрели раз сто, наверное, потому что билетер Ицхак тоже лежал раненый рядом с мамой в больнице во время войны. – Как удачно, что мама чуть не умерла во время войны за независимость, – говорил Рони. – Иначе кто бы нас пускал бесплатно на все фильмы?

Теперь, когда после дедушкиной смерти бабушка перестала готовить и традиция субботнего хамина с макаронами перебралась в наш дом, после обеда вместо «вздремнуть чуток» мы все отправлялись на матч «Бейтара». Я уже снизу видела, что балкон тети Клары и дяди Якова вот-вот рухнет под тяжестью толпы, которая на него забралась, и все они были членами семьи, поэтому я не отваживалась проходить под балконом, а пробиралась вдоль стены стадиона.

За неимением выбора, папа был вынужден каждую субботу наблюдать за игрой «Бейтара», который ненавидел, но, пока была возможность смотреть игру с балкона Клары и Джека-победителя бесплатно, он ходил вместе со всеми, хотя и бранил постоянно «этих сукиных детей» и желал им проигрыша. Все кричали на него:

– Чтоб тебя, Давид! Ну какого черта ты сюда ходишь? Чтобы испортить нам настроение?

Бабушка Роза никогда не ходила с нами смотреть, как играет «Бейтар», после хамина с макаронами она возвращалась домой. Иногда я провожала ее, и, когда она шла «вздремнуть чуток», я рылась в ее ящиках – искала сокровища. Потом она просыпалась и сердилась на меня:

– Сколько раз тебе повторять: не лезь в чужие вещи! Знаешь, что случилось с кошкой, которая сунула лапу в ящик стола? Лапа попала в капкан, и ей отрезало пальцы. Ты хочешь лишиться пальцев?

И я, страшно напуганная, прятала руки глубоко в карманы и клялась, что никогда в жизни больше не буду совать руки в вещи, которые мне не принадлежат, – но так и не сдержала своей клятвы.

Частенько в послеполуденные часы, когда мама уходила в «Атару» или по своим делам, бабушка Роза приходила к нам – присматривать за Рони и мной. Я садилась с ней рядом и упрашивала рассказывать истории о прежних временах, когда меня еще не было на свете: о правлении англичан, о лавке дедушки Габриэля на рынке Махане-Иегуда, о черном дедушкином автомобиле, на котором ездили на Мертвое море и в Тель-Авив, о тех временах, когда они жили в доме с лифтом напротив синагоги Йешурун на улице Кинг-Джордж, о том, как вся семья приходила посмотреть на ванну с двумя кранами – один для холодной воды, другой для горячей (такие ванны бабушка видела только в домах англичан, где она убирала). Я задавала кучу вопросов, и бабушка ворчала, что я, наверное, проглотила радио и что у нее от меня болит голова, но было видно: ей нравится рассказывать мне то, чего она, наверное, не рассказывала никому на свете.

И вот однажды бабушка села в дедушкино кресло – впервые с тех пор, как он умер, – и сказала:

– Габриэла, керида, я уже старая и многое повидала. Знаешь, у меня была нелегкая жизнь: папа и мама умерли в эпидемию холеры, и мы с Эфраимом остались сиротами. Мне было десять лет, как тебе сейчас, а Эфраиму пять. Он один у меня остался: мой брат Нисим сбежал в Америку еще до того, как турки, будь они прокляты, повесили нашего брата Рахамима у Дамасских ворот за то, что он не хотел служить в их армии. Нам было нечего есть, нечего надеть. Каждый день я ходила на рынок Махане-Иегуда после закрытия и подбирала с земли все, что оставалось: помидоры, огурцы, иногда кусок хлеба. Я должна была заботиться об Эфраиме, и я начала работать в домах у энгличан, и была одна хозяйка, которая давала мне поесть, я съедала половину, а половину приносила Эфраиму.

И когда мне было шестнадцать лет, нона[16] Меркада, мир праху ее, женила на мне своего сына Габриэля, твоего дедушку, мир праху его. И тут у меня началась хорошая жизнь. Габриэль был богач и хорош собой. Все девушки в Иерусалиме мечтали о Габриэле, и из всех Меркада выбрала меня! Почему она выбрала именно меня, нищую сироту, я узнала только через много лет, а тогда я не задавала вопросов. С Габриэлем мы познакомились в лавке на рынке. Каждую пятницу я приходила туда, чтобы получить сыр и оливки: они с отцом, Рафаэлем, мир праху его, раздавали это бедным. Кто бы мог подумать, что он станет моим мужем? Что я стану матерью его дочерей? Какой шанс был у меня, сироты из квартала Шама, у которой ни семьи, ни приличной родни, даже приблизиться к семье Эрмоза? Так вот, я совсем не понимала, как все это на меня свалилось, но из всех иерусалимских девушек именно меня она выбрала в невесты своему сыну. Дио санто, мне казалось, что я сплю. И хотя Меркада сказала, что я могу подумать, я немедленно ответила «да» – и жизнь повернулась другой стороной. У меня вдруг появился дом, появилась одежда; у меня была еда, у меня была семья. Не то чтобы все было радужным – многие вещи были даже черными, по грехам моим, но мне это было неважно, главное, что я больше не должна убирать дома энгличан, что Эфраим станет человеком, что у нас будет еда и одежда. И вместо семьи, которую я потеряла, у меня будет новая семья – муж, дети, родственники. Я надеялась, что свекровь заменит мне мать, золовка станет мне сестрой, а деверья – братьями.

Габриэла, ми альма[17], я старая женщина, я скоро умру, и ты единственная, кому будет меня не хватать, когда я умру. Дочери, чтоб они были здоровы, поплачут немного и будут жить дальше. Такова человеческая природа, время делает свое дело, люди забывают. Но ты, керида, ты не забываешь, ты не в маму, у которой куриная память: сейчас говорит одно, а через минуту уже забыла, что сказала. Я давно это заметила, еще когда ты была совсем маленькая, ты не закрывала рта, болтала как радио, все время задавала вопросы, тебе хотелось проглотить весь мир. А сейчас, моя милая, я расскажу тебе о твоей бабушке Розе, и о дедушке Габриэле, и о нашей семье, и о том, как мы, настоящие богачи, жившие в доме с лифтом и ванной и владевшие самой роскошной лавкой на Махане-Иегуда, превратились в голодранцев, которым не хватало денег даже на вино для кидуша. Все, что я знаю, рассказывал твой дедушка Габриэль, а он рассказывал историю своей семьи так, как слышал ее от своего отца Рафаэля, мир его праху. Когда Рафаэль умер, Габриэль поклялся, что будет продолжать это, будет рассказывать своим сыновьям и их сыновьям историю семьи с того дня, как они приехали из Толедо, после того как король Фердинанд и королева Изабелла, чтоб их душам гореть в адском пламени, изгнали евреев из Испании в Эрец-Исраэль. Но у Габриэля и у меня, за грехи наши тяжкие, сыновей не осталось, только дочери, поэтому он рассказывал снова и снова Луне, Рахелике и Бекки и заставил их поклясться, что они тоже будут рассказывать своим детям. Но я не очень-то рассчитываю, что твоя мать расскажет тебе, потому как голова ее витает в облаках, а память у нее – ох, лучше промолчим… Так иди сюда, мое солнышко, садись на колени к старой бабушке и слушай, что я услышала от дедушки Габриэля…

И я поступила так, как она велела: забралась к ней на колени, прижалась к ее груди и закрыла глаза, вбирая в себя знакомый теплый запах, в котором была сладость сотлажа и розовой воды. Бабушка перебирала мои кудряшки, накручивая локоны на костлявый палец, тяжело вздыхала и мешкала, словно не решалась сообщить нечто очень важное. А потом стала рассказывать, как будто самой себе, а не мне:

– После того как евреев изгнали из Испании, глава семьи Авраам со своими родителями, братьями и сестрами проделал весь путь от Толедо до порта в Салониках и взошел на корабль, который доставил его прямо в Яффский порт.

– А твоя семья, бабушка?

– А моя семья, ми альма, тоже перебралась из Толедо в Салоники и жила там много лет, пока мой прадедушка, мир праху его, не уехал в Эрец-Исраэль. Но я не буду рассказывать тебе о своей семье, Габриэла, потому как история семьи идет от отца, а с того дня, как я вышла замуж за твоего дедушку Габриэля и вошла в семью Эрмоза, я тоже стала Эрмоза, и история семьи Габриэля – это история моей семьи. Так вот, слушай хорошенько и не перебивай, потому как я забуду, на каком месте остановилась, и не буду знать, откуда продолжать. Я кивнула и пообещала больше не перебивать.

– Из Яффо Авраам ехал – может, три дня, а может, три ночи – в Иерусалим. Потому как его мечтой было поцеловать камни Западной стены[18]. В Иерусалиме он встретил спаньолес[19], как он сам, они отвели его в синагогу и нашли ему место переночевать. В Еврейском квартале Старого города жили тогда мелкие торговцы, лавочники, ремесленники и ювелиры, они работали с золотом и серебром и торговали с арабами. В тогдашние времена отношения с мусульманами были уважительные, добрососедские, и спаньолес носили длинные платья, как они, и даже говорили по-арабски, а среди тех были такие, что говорили на спаньолит[20].

Тогда положение в стране было ох каким тяжелым. Жена Авраама родила одного за другим восьмерых детей, и все они умерли – одни сразу после рождения, другие младенцами. Я тоже родила твоему дедушке Габриэлю пятерых, но только три мои дочери выжили. А после того, как родилась Бекки, чрево мое закрылось.

Я делала все, что нужно, чтобы родить Габриэлю сына. Между помолвкой и свадьбой меня и моего будущего мужа, твоего дедушку, родственники пригласили на брит-мила. Во время обряда мне дали подержать на руках младенца, чтобы я передала его будущему мужу, а он должен был передать его дальше, другим почетным гостям, – такой был обычай, чтобы у молодой пары наверняка родились сыновья.

И в самом деле, хвала Всевышнему, не много прошло времени после свадьбы, и я зачала. Как же мне нравилось быть беременной, Габриэла! Даже Меркада, моя свекровь, с которой я никогда не знала легкой жизни, была со мной добра. Она и все остальные родственницы баловали меня медовыми конфетами, чтобы родился сын, чтобы не родилась, боже упаси, дочь.

О мертвых не говорят плохо, но моя покойная свекровь Меркада никогда не упускала случая воткнуть мне нож в спину. Или в сердце. Но тогда, в первую мою беременность, она как раз заботилась, чтобы все окружали меня любовью. О чем бы я ни попросила, мои просьбы выполнялись, даже самые странные: известно ведь, что если откажешь беременной женщине, то ребенок может родиться уродливым, с пятном на коже. Я просила зимой винограду и сабрес[21]. Ну где они возьмут мне виноград и сабрес, если на улице ливмя льет? Зато цитроны мне приносили в изобилии. Потому как у нас верили, что цитроны – особенно их пупочка – верное средство для рождения сына.

А когда наступил срок родов, Габриэль и все мужчины нашей семьи поспешили в синагогу – молиться о благополучии моем и младенца. А я осталась дома с акушеркой и женщинами нашей семьи с Меркадой во главе, и крики мои в ту ночь были слышны от нашего дома в Старом городе до Нахалат-Шива в Новом городе, и я тужилась, и тужилась, и тужилась, пока душа у меня едва не вышла из тела – еще до того как вышел младенец, и когда я уже уверилась, что Всевышний забирает меня к себе, родился мальчик. И Меркада распахнула двери и закричала: «Бьен насидо!» – родился к добру, и стоявшие за дверью люди со всего квартала закричали ей в ответ: «Сано ке сатэ!» – пусть будет здоров. А акушерка взяла ребенка, вымыла его, запеленала в белое полотно и положила мне на грудь. И прежде чем я успела поцеловать его в рыжие волосики, Меркада забрала его у меня и крикнула детям бежать поскорей в синагогу и позвать Габриэля, пусть придет посмотрит на своего первенца. И когда Габриэль пришел, он взял из рук Меркады младенца и держал его так, будто это дорогой хрустальный сосуд, который может в любую минуту сломаться, если сдавить его слишком сильно. И он прижал его к сердцу и возблагодарил Всевышнего. И только тогда он вспомнил обо мне, что лежала, словно мертвая, в простынях, и в первый раз в нашей жизни поцеловал меня в лоб.

Что я тебе скажу, керида миа… Это была одна из самых счастливых минут в моей жизни. Впервые после свадьбы я почувствовала со стороны Габриэля что-то вроде любви. Даже Меркада, со своим кислым как лимон лицом, которая никогда мне не улыбалась, не интересовалась моими делами и всегда разговаривала со мной резко, вдруг обратилась ко мне со словами: «Комо стас, Роза? Керес уна коза?» – «Как ты, Роза? Тебе что-нибудь нужно?» И прежде чем я успела ответить, велела своей дочери Аллегре принести мне лече кон дваш – молоко с медом.

Я так радовалась! В первый раз с тех пор, как я вошла в семью Эрмоза, я чувствовала, что Меркада и Габриэль мною довольны. Ведь я родила внука Меркаде и первенца Габриэлю. Я чувствовала тепло в сердце, что-то вроде гордости: может быть, теперь я наконец принадлежу к ним, может быть, теперь я часть семьи.

Новорожденного назвали Рафаэлем в честь твоего прадедушки, который умер незадолго до нашей с Габриэлем свадьбы. Как же я любила Рафаэля, зеницу ока моего! Я убирала нашу комнату так, что она сверкала. Как ни была я слаба после родов, но никогда не уставала мыть и чистить, чтобы ребенок, не дай бог, не подхватил какой-нибудь заразы и не умер, как дети йеменитов из Силуана, которые мерли как мухи – и все из-за грязи. Колыбелька Рафаэля стояла под окном, а над ней я повесила тара – масляную лампу, которую Габриэль принес из синагоги, и каждый вечер после вечерней молитвы приходили знатоки священных книг и читали отрывки из «Зоара» в честь младенца Рафаэля.

Но младенец, как мы его ни холили, как ни любили, как ни молились за него, все время плакал и плакал, и не было мне покоя ни днем ни ночью. Весь день у меня на руках – и все плачет и плачет, и я не знаю, что мне делать. Я сама еще ребенок, мне, может, шестнадцать, может, семнадцать, а ребенок все плачет и плачет, и в колыбели, и на руках, и я шепчу ему: «Керидо мио, ихо[22] мио, ми альма, что у тебя болит, Рафаэль, что болит?» А он плачет, и я плачу, я уже все слезы выплакала, а он не останавливается даже передохнуть. Меркада говорила, может, у меня мало молока, может, нужно привести кормилицу? Я не хотела, чтобы мой ребенок сосал грудь другой женщины, я не хотела, чтобы чужие руки прижимали это маленькое тельце к своей груди. И чтобы молока было больше, Меркада заставляла меня есть чеснок, хоть я его ненавидела, и повторяла вновь и вновь, что только чеснок поможет Рафаэлю сосать энергичней, и тогда он будет сыт и перестанет плакать.

Больше всего я боялась сглаза и нечистой силы. Важнее всего обмануть самую страшную ведьму – Лилит, известно ведь, что она любит губить именно младенцев-мальчиков, и чтобы она, не дай бог, не пришла и не забрала Рафаэля, я одевала его девочкой. По нашей вере, Габриэла, чтобы обмануть нечистую силу, нужно как бы продать ребенка кому-нибудь другому. Так продали и мать Габриэля, поэтому ее звали Меркада – проданная.

Когда пришло время продавать маленького Рафаэля, я сказала Виктории Ситон, нашей доброй соседке: «У меня есть раб на продажу» – это был условный знак продажи ребенка. Виктория согласилась «купить раба» и дала мне в уплату золотой браслет. Назавтра две семьи встретились, закололи козла – искупительную жертву – и дали ребенку новое имя – Меркад…

– Виктория – это моя вторая бабушка? – вновь перебила я бабушку Розу.

– Тогда мы еще не знали, что сын Виктории, твой папа Давид, женится на Луне, и мы породнимся. Тогда Виктория Ситон была нашей соседкой по кварталу Охель-Моше, и такой был обычай. Три дня держала Виктория маленького Рафаэля у себя в доме, а потом мы провели новую церемонию продажи и выкупили его у нее. Но ничего не помогло, Габриэла, – ни то, что я одевала его как девочку, ни то, что мы продали его Виктории Ситон. Подлые черти оказались умнее нас: однажды – Рафаэлю не было еще и месяца, мы еще даже не совершили пидьон ха-бен[23], – он вдруг стал синим, как глаз, который висел над его колыбелькой, чтобы охранять от сглаза, и не успела я закричать, чтобы позвать Габриэля, и не успели Габриэль и Меркада прийти, как он уже был мертв. Меркада приподняла одеяльце Рафаэля, посмотрела Габриэлю прямо в глаза и сказала ему: это наказание от Бога. Тогда еще я не понимала, за что твоему дедушке такое наказание, и только через много лет я поняла, что имела в виду старая карга.

В ту ночь, когда умер маленький Рафаэль, умерла и я. Я не умерла, когда турки, будь они прокляты, повесили моего брата Рахамима у Дамасских ворот, я не умерла, когда мой папа, а за ним и мама умерли в холеру и я осталась одна на свете – десятилетняя сирота с пятилетним братом. Я не умерла, когда поняла, что мой муж не любит меня и, видно, не полюбит никогда и что у свекрови только одна забота – отравлять мне жизнь. Но когда умер Рафаэль, мой мальчик, умерла и я. И дедушка твой, Габриэль, тоже умер. И только когда родилась Луна, твоя мама, он снова начал жить.

После того как родилась Луна, у нас родился еще один ребенок, мальчик, но он умер раньше, чем мы успели сделать брит-мила и дать ему имя. А я… Даже когда родилась Луна, даже тогда радость в мое сердце не вернулась. И когда Рахелика и Бекки родились – тоже нет. Ты знаешь, кто вернул твоей бабушке радость? – Кто? – я смотрела на нее во все глаза.

– Ты, моя девочка, – бабушка Роза, хоть и не любила поцелуев, поцеловала меня в макушку, и у меня перехватило дыхание. – Ты вернула мне радость в сердце. Дочери мои, чтоб они были здоровы, никогда не любили меня так, как ты. А может, и я не любила их так, как мать любит дитя. Не было места в моем сердце, оно было переполнено болью и тоской по мальчику моему, Рафаэлю, а для них места не осталось. Но тебя, керида, тебя, моя радость, я люблю очень. Как только ты родилась, сердце мое вновь распахнулось, и вошла в него радость, а я ведь и думать забыла, что она есть где-то в этом мире…

– Я люблю тебя, бабушка, больше всех на свете я люблю тебя!

И я крепко обняла бабушку, обхватив ее за широкую талию.

– Любовь… – усмехнулась бабушка Роза. – У нас в семье, Габриэла, это слово никогда не произносят. От своей мамы, светлая ей память, я таких слов в жизни не слыхала. Всю свою жизнь она прожила в нищете, пока не умерла от холеры, которая убила чуть не весь Иерусалим. И от Габриэля, мир праху его, я не дождалась, чтобы он хотя бы раз сказал мне, что любит. Да и что такое любовь? Кто знает? Дочери мои, до того как вышли замуж, все говорили: «Я люблю Давида», «Я люблю Моиза», «Я люблю Эли», а я смотрю на них и думаю: «„Люблю“? Ну, видно, настал конец света!» Счастье, что у нас остались только дочери, потому как мужчины в нашей семье женятся на женщинах, которых они не любят. Мужчины из семьи Эрмоза, Габриэла, не могут выговорить слово «люблю» даже про себя. Но историй любви, которая разбила чье-то сердце, историй любви, в которой не было любви, – вот этого как раз у нас в семье хоть отбавляй, этим мы, слава богу, не обделены… Ладно, на сегодня хватит. И так сказала больше, чем собиралась. Вставай, скоро за тобой мама придет и будет сердиться, что ты не ужинала. Пойдем, керида, поможешь мне нарезать овощи для салата…

И только в субботу, неделю спустя, когда после хамина с макаронами все отправились смотреть матч «Бейтара» на балкон к тете Кларе и Джеку-победителю, а я пошла к бабушке, она снова усадила меня на колени и продолжила свой рассказ о семье Эрмоза.

– Твой прадедушка Рафаэль был большим праведником, знатоком Торы, он полностью погрузился в изучение каббалы, даже проделал длинный путь от Иерусалима до Цфата, чтобы помолиться на могиле святого Ари[24]. Рассказывают, что Рафаэль решил отказаться от брака и чуть ли не принял обет не иметь детей, чтобы целиком и полностью отдаться изучению священных книг.

– Но как же родился дедушка Габриэль, если его отец не женился?

– Пасьенсия[25], керида, всему свое время. Слушай хорошенько и не перебивай меня, потому как я забуду, что хотела рассказать, и ты вообще ничего не узнаешь. Дио санто, почему у всех девочек в семье Эрмоза только колючки в одном месте и никакого терпения? – вздохнула бабушка. И после паузы вновь повела свой рассказ, понизив голос, точно нашептывала какую-то тайну: – Говорят, однажды в Цфат приехал отец Рафаэля и сообщил, что нашел ему невесту: Ривка-Меркада, пятнадцати лет, дочь раввина Йоханана Толедо, правоверного еврея и крупного торговца. Рафаэль не смел перечить отцу, но потребовал – и получил – согласие на то, чтобы остаться в Цфате еще на три месяца, до свадьбы. И с этой минуты он стал вести еще более воздержанную жизнь.

Три месяца подходили к концу, и Рафаэль должен был вернуться в Иерусалим, чтобы жениться на девице Ривке-Меркаде, как договорились между собой их отцы. Чем ближе был срок, тем все более суровым аскетом становился Рафаэль. И вот тогда, Габриэла, тогда случилось то, что навсегда изменило его жизнь.

Ты еще маленькая девочка, ми альма, но ты должна знать: любовь не только слепа, она еще и ослепляет. Любовь может принести большое счастье, но может и привести к большому несчастью. Твоя бабушка, Габриэла, не знала любви. Твой дедушка никогда не любил меня так, как мужчина любит женщину; наверно, я тоже не любила его так, как описано в Песни песней, я только жила с ним рядом и родила ему трех дочерей, пусть они будут здоровы, заботилась о нем и о дочерях и старалась, чтобы наша жизнь была хорошей – вот и все. Но по ночам, перед тем как заснуть, я всегда думала о том, что такое любовь, и история, которую я слышала о твоем прадедушке Рафаэле, не выходила у меня из головы.

Однажды – так я слышала – Рафаэль шел по одной из улочек Цфата к синагоге Йосефа Каро, погруженный в себя, с полузакрытыми глазами, бормоча слова молитвы, – и вдруг нечаянно столкнулся с девушкой, шедшей ему навстречу. Рафаэль испугался, поднял голову – и глаза его встретились с глазами, синими как море и глубокими как колодец. Две золотистые косы обрамляли ее лицо с нежной белой кожей. Рафаэлю показалось, что он зрит красоту Шхины[26], он поспешно прикрыл глаза рукой и пошел своей дорогой.

Однако во все дни и ночи после той встречи ему не удавалось изгнать образ девушки из своих мыслей. Она приходила к нему утром, когда он читал утреннюю молитву, и во время вечерней молитвы, она появлялась, когда он погружался в микву и когда ложился спать. Он не понимал, что он чувствует, знал только, что ее синие глаза поразили его как удар молнии. Боже мой, думал он, это ведь грех – то, что я чувствую к чужой женщине, это грех.

Он решил еще суровее поститься и поклялся себе избегать тех мест, где есть женщины, ведь он знал, что в Иерусалиме его ждет нареченная. Но образ ашкеназки, с которой он столкнулся в переулках Цфата, преследовал его как злой дух, и не было у него покоя ни днем ни ночью, и, что бы он ни делал, он не мог избавиться от мыслей о девушке с синими глазами и золотистыми косами. И однажды он с изумлением обнаружил, что подстерегает ее у входа в переулок, где впервые ее встретил, и он увидел, как она вышла из одного из домов, и пошел за ней как одержимый, но, когда она обернулась и в упор посмотрела на него своими синими глазами, бросился прочь что есть духу.

В этот день Рафаэль решил вернуться в Иерусалим раньше назначенного отцом срока и поскорей устроить свадьбу, чтобы раз и навсегда избавиться от наваждения с синими глазами. Ему даже в голову не пришло бы заговорить с девушкой из ашкеназской общины, он знал, что такие разговоры запрещены как страшный грех. Ты понимаешь, Габриэла? Грех!

Я не очень-то хорошо понимала, что такое ашкеназская община, и уж точно не понимала, что такое грех.

Но бабушка не обратила на это внимания. Она рассказывала скорее себе самой, чем мне; она говорила и говорила, покачивая меня на коленях и не чувствуя моего веса. Она продолжала говорить даже когда я уснула.

Когда я проснулась, на улице было тихо, только молитвенное бормотание и возгласы молящихся доносились из соседней синагоги и порой раздавался смех детворы во дворах. Бабушка сидела в задумчивости в дедушкином кресле.

– Доброе утро, керида миа, – обратилась она ко мне, хотя был вечер и на столике во дворе был накрыт ужин.

Когда я оставалась ночевать у бабушки, она иногда пекла специально для меня бурекасы и готовила сотлаж, рисуя на нем магендавид – точь-в-точь как я любила. – Только ни слова твоей матери, Габриэла, пусть не привыкает! Пусть и дальше печет вам бурекасы и не просит меня готовить.

Бабушка, как и остальные члены семьи, не знала, что мама покупает готовые бурекасы, и верила, что мама печет их сама. Ну а меня мама строго-настрого предупреждала и заклинала никому не говорить, что бурекасы куплены, поэтому я молчала как рыба и не собиралась открывать бабушке правду.

Она осторожно очистила крутое яйцо, разрезала его на четыре части («Кушай, девочка, кушай, моя хорошая, тебе нужно расти!»), уселась в дедушкино кресло и продолжила рассказ с того места, на котором я уснула несколько часов назад.

– Ты понимаешь, что произошло, Габриэла? Рафаэль, мир праху его, влюбился в ашкеназку из Цфа-та, а спаньолес и ашкеназам нельзя было жениться ни за что на свете! Так повелось еще со времен турок, когда в стране было, может, тысяч шесть евреев, и все они жили в Иерусалиме. Причем это были не только спаньолес, но и евреи из ашкеназских стран. Ой, как же им было тяжело, ашкеназам! Бедняжки, они не знали арабского, не знали спаньолит, ни с чем не могли управиться. Но ведь ашкеназы тоже евреи, нет? И спаньолес распахнули перед ними двери, разрешили молиться в синагогах, и ашкеназы делали все как спаньолес, даже начали говорить по-арабски и носить платье, как спаньолес, которые одевались как арабы. Все мы евреи, нужно друг дружке помогать. Но жениться – боже упаси! Потому как спаньолес хотели сохранить себя для себя и жениться только между собой, чтобы не смешиваться с ашкеназами, а не то родятся у них дети половинка на половинку.

Ой-ой-ой, Габриэла, какой скандал и позор невеста-ашкеназка может навлечь на семью! Вот взять случай с Сарой, дочерью Иегуды Иехезкеля, которая вышла замуж за ашкеназа Йегошуа Елина; и пускай Иегуда Иехезкель раз за разом повторял, что отец жениха – великий знаток Торы, ему это не помогло, такой это был стыд-позор. Уж так спаньолес противились бракам с ашкеназами, что сам Моше Монтефиоре[27] назначил награду в сто золотых наполеондоров тому, кто вступит в смешанный брак. А знаешь, Габриэла, что такое тогда было сто наполеондоров золотом? Может, как тысяча лир или даже десять тысяч. Но хотя в Иерусалиме тогда царила нищета и о ста наполеондорах золотом большинство могло только мечтать, не нашлось никого, кто польстился бы на эту приманку.

Но Рафаэль не мог перестать думать об ашкеназке. Ее синие глаза преследовали его повсюду. Ты понимаешь, Габриэла, ми альма, несмотря на то, что он видел ее мельком, она проникла глубоко в его сердце – и не уходила оттуда. И вместо того чтобы учить Тору, он дни и ночи думал об ашкеназке. Как будто бес его обуял. Словно лунатик, он бродил переулками Цфата и искал ее – утром, после утренней молитвы, днем, когда жаркое солнцу загоняло людей в дома из прохладного камня и улицы пустели, вечером, после вечерней молитвы, когда все его товарищи собирались в бейт-мидраше. И поздней ночью, когда даже месяц и звезды засыпали, он бродил по улочкам, заглядывал в окна домов, открывал калитки во дворы, надеясь случайно ее увидеть. Но ашкеназка словно сквозь землю провалилась. Он больше никогда ее не увидел, ни единого раза, и, хоть она у него из сердца не выходила, где-то в глубине души он чувствовал облегчение и видел в этом знак свыше. И он пошел окунулся в микву святого Ари, и очистил тело, и поспешил вернуться в Иерусалим.

За несколько недель до того как были назначены хупа и кидушин[28], Рафаэль с отцом отправился в дом отца невесты – впервые увидеть девушку. Всю дорогу он молчал как немой и даже не задал отцу ни одного вопроса о невесте. А та заперлась на замок в своей комнате и отказывалась выйти и встретиться с женихом – пока мать не схватила туфлю и не пригрозила, что отлупит ее. Три дня и три ночи – так рассказывали – невеста не переставала плакать от страха, и не помогали никакие утешения и ласковые слова, которыми осыпала ее мать. Чем больше мать рассказывала ей про обязанности домашней хозяйки, чем подробнее объясняла, как надлежит вести себя с мужем в первую брачную ночь, тем громче бедняжка плакала, тем сильней охватывал ее страх.

Долго сидели жених с отцом в гостиной дома семьи Толедо, ожидая, чтобы невеста вышла, пока у ее отца не лопнуло терпение. Он извинился перед гостями, пошел в комнату, где дочь заливалась горькими слезами, и стал грозить ей самыми страшными карами, если она немедленно не выйдет и не перестанет его позорить. И еще упрекнул мать, что та слишком избаловала дочку и позволяет ей вытворять все, что в голову взбредет.

В конце концов Ривка-Меркада вышла из комнаты, прячась за спину матери, взглянула на жениха и увидела рыжую бородку, а посмотреть ему в глаза, опущенные вниз и уставившиеся в пол, не осмелилась. Встреча вышла короткой, и Рафаэль был рад, что по дороге домой отец даже не спросил его, что он думает о невесте.

В день свадьбы в доме невесты собрались мать жениха, мать невесты, родственницы с обеих сторон и близкие подруги и с песнями и танцами повели ее в баньо[29], осыпая конфетами. После омовения мать жениха взяла принесенный из дому пирог, разрезала его над головой невесты и дала по куску подружкам невесты, пожелав им, чтобы и они поскорее нашли себе женихов. Потом все женщины разошлись по домам, а мать Рафаэля наконец освободилась, чтобы поговорить с сыном, и дала ему подробные указания, как вести себя с невестой в первую брачную ночь.

– Керидо мио, – сказала она ему, – сегодня я отдаю тебя в руки другой женщины. С сегодняшнего дня ты принадлежишь ей, но не забывай: я твоя мать, и я всегда буду главней твоей жены. И когда, даст бог, у тебя родится ребенок и он вырастет и женится, твоя жена – его мать – будет главнее его жены. Так уж у нас ведется, мать всегда важней жены, мать старшая. Твоя жена – она из наших, мы с отцом выбрали ее после встреч со многими девушками. Правда, родители слишком избаловали ее, поэтому ты должен с самого начала поставить ее на место, чтобы она усвоила, кто в доме хозяин. Чтобы она у тебя не своевольничала, как у своего отца. Она должна следить за чистотой в доме, готовить тебе, стирать и рожать тебе здоровых сыновей. Но и ты должен заботиться о ней, обеспечивать ее, уважать ее и относиться к ней так, словно она принцесса. В брачную ночь веди себя с ней так, как мужчина должен вести себя с барышней, но будь с ней очень нежен – не спеши, не насильничай, и, если не получится с первого раза, попробуй еще раз, а если и во второй раз не получится, то попытайся в третий. Медленно-медленно, осторожно-осторожно… И, даст бог, через девять месяцев будет у нас брит-мила.

Рафаэль был смущен. Он сидел, опустив голову, и старался не слушать слов матери, но она говорила и говорила, и только когда он поднял глаза и вперил в нее пронзительный взгляд, она умолкла.

– Еще только одна вещь, керидо, – быстро сказала она, пока сын еще не потерял терпения. – Перед тем как ты разобьешь стакан, на минутку поставь свою ногу на ногу невесты. Это послужит порукой, что у вас в доме ты будешь главным, хозяином.

И вот когда настал день свадьбы, Рафаэль надел свою лучшую одежду, которую заранее приготовила ему мать, и пошел во главе большой процессии в синагогу Йоханана Бен-Закая, во дворе которой должна была происходить церемония. После хупы и кидушин, после произнесения «Если я забуду тебя, Иерусалим, пусть отсохнет моя правая рука…» мать шепнула ему на ухо, чтобы он не забыл насчет ноги, и он выполнил ее просьбу, а потом разбил стакан, и все закричали «Мазаль тов!». А когда они с невестой оказались в «комнате уединения» и стояли смущенные, не зная, что им делать дальше, Рафаэль вдруг почувствовал, как внутри у него что-то сломалось, – и с этой минуты он утратил религиозный пыл. Настолько, что тогда же решил прекратить поститься и изучать священные книги. Он решил, что если небеса обрекли его на то, чтобы он ни словом, ни взглядом не обменялся с женщиной, о которой мечтал дни и ночи, и женился на другой, то теперь он будет жить для себя. И когда он взял за подбородок свою невесту и поднял ее лицо, пунцовое от стыда, и заставил посмотреть себе в глаза, то поклялся, что сделает свою жену счастливейшей из женщин и пойдет на все ради нее и ради будущих детей.

И в брачную ночь он обращался с ней бесконечно бережно, и она подчинилась прикосновениям его рук и позволила ему проникнуть в свое тело. Однако же за все время любви в эту первую ночь и во все ночи, которые были потом, он ни разу не поцеловал ее. Но Ривка-Меркада, которой мать не сказала ни словечка о поцелуях, не почувствовала, что Рафаэль ее в чем-то обделил. Она лежала молча и неподвижно, ожидая, пока он сделает свое дело, встанет, уйдет на свою кровать и оставит ее в покое, чтобы она могла уснуть… Ох, грехи наши тяжкие, – вздохнула бабушка Роза. – Так все это и началось.

– Что началось? – спросила я, не понимая, к чему клонит бабушка.

– То и началось, что мужчины в семье Эрмоза хотят чужих женщин, а своих не хотят, – ответила она едва слышным шепотом. – Это началось с Меркады и Рафаэля: он хотел другую, а женился на ней. Он приходил к ней по ночам, но вовсе не из любви, а она даже не знала, чего была лишена. Я тоже никогда не получала удовольствия от любовных дел, просто лежала на спине и ждала, чтобы все закончилось. Ты еще маленькая и не знаешь, что такое любовные дела. Когда вырастешь – я молюсь, чтобы на тебе это проклятие закончилось. Не смотри на меня так, ми альма, сейчас ты не понимаешь, о чем я говорю, но, когда ты вырастешь и встретишь своего суженого, обещай мне, что сделаешь все, чтобы почувствовать любовь; не потеряй ее, как потеряла я. Обещай мне, Габриэла, что никогда не выйдешь замуж за мужчину, если не почувствуешь, что он любит тебя больше, чем ты любишь его, а то пройдет жизнь, и ты станешь высохшей старухой, как я, а я высохла и сморщилась раньше, чем состарилась годами. Любовь питает человека, и тот, у кого по жилам не течет любовь, высыхает; запомни это, Габриэла.

Бабушка Роза никогда больше не говорила со мной ни о любви, ни о нашей семье, в которой мужчины любили других женщин и не любили своих жен. Я больше никогда не сидела у нее на коленях, а она – в дедовом кресле. Мама больше не оставляла меня ночевать у бабушки, и та больше не приходила в наш дом, чтобы присматривать за Рони и мной, когда родители уходили в кино или потанцевать в клубе «Менора». Теперь по субботам папа отправлялся на своем белом «студебеккере-ларке», чтобы привезти бабушку к нам домой, и, когда я бежала ей навстречу и обнимала, целуя ее сморщенные щеки, она не стряхивала со смехом мои руки, как прежде, и не говорила: «Баста, баста, Габриэла, ты мне мешаешь!» Она ничего не говорила, только смотрела на меня так, словно я пустое место. Она разучилась говорить на иврите и теперь разговаривала только на ладино, которого я не понимала. А когда я просила: «Бабушка, я не понимаю, говори со мной на иврите», – мама раздражалась:

– Только этого мне не хватало – чтобы еще и ты начала нудить. Оставь бабушку в покое и не морочь ей голову.

А отец пожимал плечами:

– Ну что ты хочешь от ребенка? Она же не понимает, что происходит с Розой.

И мать на это говорила:

– А ты понимаешь? Кто-нибудь понимает, что с ней происходит? Старики обычно болеют, а она здорова как лошадь. Только все забывает. Все у нее не как у людей.

Теперь не только у меня, но и у моей бабушки тоже все было «не как у людей», и, может, поэтому я чувствовала, что мы с ней как будто заключили союз. И чем больше она замыкалась в своем мире, тем больше мне хотелось в него проникнуть. Но моя любимая бабушка с каждым днем отдалялась все больше и больше, и лицо ее, которое я так любила, как будто закрылось наглухо, и глаза погасли. Большое мягкое тело стало жестким, окаменевшим, и, когда я обвивала его руками, мне казалось, что я обнимаю стену.

Бабушка стала делать странные вещи: как-то в субботу, когда папа привез ее к нам в дом и усадил за стол, вокруг которого уже все расселись и собирались приступить к хамину с макаронами, она вдруг сняла платье и осталась в одной комбинации. Рони стал смеяться, а я поняла, что случилось что-то ужасное, потому что у мамы началась истерика, а папа попытался прикрыть бабушку платьем, и впервые с тех пор, как я родилась, меня не заставили доедать все, что было в тарелке, и прямо посреди хамина с макаронами нас, детей, отправили играть вниз. Родители остались в гостиной с Рахеликой и Моизом, с Бекки и красавцем Эли Коэном, и они говорили и говорили, пока не настала ночь, и они забыли позвать нас подняться, так что мы поднялись сами, и я заглянула в маленькую гостиную и увидела, что тетя Бекки плачет, и тетя Рахелика плачет, мама стоит у окна и курит, а папа, Моиз и красавец Эли Коэн говорят все одновременно. А посреди всего этого сидит бабушка Роза, совершенно безучастная к суматохе, которая вокруг нее поднялась. И Рахелика говорит, что бабушку нельзя оставлять одну и лучше бы ей спать у нас. А мама отвечает:

– Но где же она будет спать? В нашей с Давидом кровати?

И папа говорит:

– Я буду спать на диване в гостиной, а она пусть спит с тобой.

А мама ему:

– Не говори глупостей, Давид. Как это я буду спать с мамой в одной кровати?

Тогда я вошла в комнату и сказала:

– Я буду спать с бабушкой Розой в своей кровати.

И мама откликнулась:

– А что, это хорошая мысль. Пусть Габриэла спит с бабушкой и присматривает за ней.

Тут папа рассердился:

– Ты что, головой повредилась? Девочке десять лет, как это она будет за ней «присматривать»? Ты бредишь?

И мама сказала:

– Ну хорошо, тогда она будет спать на диване в гостиной, но только одну ночь, а завтра нужно найти какой-то выход – так дальше продолжаться не может.

Ночью бабушку уложили спать в гостиной на диване и укрыли одеялом. Когда все пошли спать, я прокралась к ней в темноте и увидела, что она спит с открытыми глазами. Я прошептала: «Бабушка…» – но она не ответила, тогда я погладила ее по морщинистому лицу, поцеловала, крепко обняла и уснула.

Наутро отец обнаружил меня на диване, но бабушки рядом не было. Ее вообще не было нигде в доме. Мы искали ее целый день. Бабушка исчезла.

И только поздно ночью ее нашли. Бабушка сидела на рынке Махане-Иегуда на ступеньках у входа в лавку, которая раньше принадлежала дедушке.

В другой раз ее обнаружили в квартале Абу-Тор: она бродила там, пытаясь перейти границу и попасть в квартал Шама, где родилась (после войны за независимость он стал иорданским). Тогда тетя Рахелика решила забрать бабушку к себе домой и следить за ней в оба, потому что не сделай она этого – ее заберут в сумасшедший дом.

В канун Йом-Кипура бабушка умерла во сне.

– Смерть праведницы, – сказала тетя Рахелика.

Мама ни под каким видом не соглашалась взять меня на похороны.

– Кладбище – не место для детей, – решительно заявила она.

И папа впервые за меня не вступился.

Мы с Рони остались дома одни, и он, видно, почувствовал, что я грущу, и не стал мне досаждать, как обычно.

На комоде в гостиной в красивой рамке медной чеканки стояла фотография: дедушка Габриэль, бабушка Роза и их дочери – Луна, Рахелика и Бекки. Я смотрела на фотографию, потом поднесла ее к губам, поцеловала бабушку – и слезы хлынули у меня из глаз. Я ужасно тосковала по ней и не могла смириться с тем, что больше ее не увижу, что она никогда больше не расскажет мне о нашей семье, где мужчины женились на женщинах, которых не любили…

Долгие месяцы спустя после смерти бабушки Розы я ходила пешком от нашего дома на улице Бен-Иегуда до ее дома, стояла у запертой калитки и ждала: а может, бабушка не взаправду умерла, может, она и на этот раз просто заблудилась, и скоро найдет дорогу, и вернется, спустится по пяти ступенькам к узкому переулку, в конце которого стоит их с дедушкой дом, пройдет по каменным плитам размеренными шагами, стараясь не споткнуться о выступающий камень, чтобы, упаси боже, не упасть и не сломать себе шею, как она часто меня предупреждала. Ее дородное тело раскачивается из стороны в сторону («как пьяная», раздраженно говорила мама), и она разговаривает сама с собой – эта привычка появилась у нее незадолго до смерти, «комо уна лока»[30], говорила мама на ладино, чтобы мы, дети, не поняли.

Дедушкино кресло стояло на том же месте, на нем подушка с вышитым гобеленом, рядом стол, за которым я столько раз ела сотлаж с магендавидом из корицы. Я подошла к маленькому каменному дому, прижалась лицом к окну и заглянула. Все стояло на своих местах, как в то время, когда дедушка и бабушка были живы. Ничего в доме не изменилось, никто не прикасался к вещам с тех пор, как бабушка «ушла», как говорил папа. Я вжалась в стекло как можно сильней, пытаясь разглядеть висевший на стене портрет дедушки и бабушки, который я так любила, но мне это не удалось.

Чья-то рука тронула меня за плечо.

– Эй, птенчик! Что ты тут делаешь, Габриэла?

Я обернулась. Передо мной стояла госпожа Барзани, бабушкина соседка, которую так ненавидела мать. В просторном цветастом халате, со скрученным платком на голове. Она прижала меня к своему горячему телу, напоминавшему, как ни странно, бабушкино.

– Где твоя мама? Сколько ты тут уже стоишь? Мама, наверное, уже пошла в полицию.

Она взяла меня за руку, привела к себе домой, усадила на стул, а потом послала одного из сыновей за моей мамой.

Я смирно сидела на стуле и поглядывала на госпожу Барзани, а та суетилась вокруг меня и объясняла другим соседкам, которые вслед за нами вошли в дом, на курдском и на ломаном иврите, что она нашла меня во дворе, когда я пыталась попасть в дом.

– Папуката, бедняжка, она так скучает по своей бабушке!

И на той же ноте, не переводя дыхания, мне:

– Скоро твоя мама придет, заберет тебя домой, а пока поешь.

И она поставила передо мной тарелку с кубэ[31], плавающими в желтом соусе. Но я не хотела есть, я вовсе не была голодна. Я ужасно скучала по бабушке и все еще надеялась, что вот-вот откроется дверь, и она войдет, и обнимет меня, и поведет на другую половину двора, усадит себе на колени и снова станет рассказывать о нашей семье. Только вместо бабушки появилась мама, она бурей ворвалась в дверь и, даже не успев поздороваться, первым делом влепила мне оплеуху.

– Что за девчонка! – прошипела она. – Кто тебе разрешил одной шляться по курдскому кварталу?

От унижения, что она ударила меня при госпоже Барзани и других чужих людях, я ничего не ответила, даже не заплакала, только уставилась на нее, прижав ладонь к горящей щеке.

– Босячка! – шипела мать свистящим шепотом, чтобы не позориться перед госпожой Барзани еще больше, чем она уже опозорилась. – Погоди-погоди, вот отец тебе задаст, моя затрещина тебе пустяком покажется. Эта девчонка меня до сердечного приступа довела, – обратилась она к госпоже Барзани, словно извиняясь.

– Сядьте посидите, вы, верно, долго бежали, – отозвалась та.

Мать испустила театральный вздох, проглотила свою знаменитую гордость и уселась на предложенный стул, стараясь держать спину как можно прямее и натягивая юбку, задравшуюся выше колен.

– Вот, попейте, попейте, – уговаривала госпожа Барзани, поднося матери стакан воды.

А я думала: как же мама не видит, какая хорошая женщина эта госпожа Барзани. Вот ведь мама ее ненавидит, а она о маме заботится, воду ей подает, притом что мама за много лет даже словечком с ней не перемолвилась.

Но мама и не притронулась к воде, которую курдянка подала ей в стеклянном стакане. Было видно, что она беспокоилась не столько обо мне, сколько о том, что теперь ей приходится быть любезной с соседкой, которая послала сына, чтоб она не волновалась. Она ерзала на стуле, ей явно не терпелось как можно скорей убраться отсюда, но, с другой стороны, неловко было проявлять невежливость.

И хоть щека у меня болела ужасно, я тихо радовалось маминому провалу, маминому смущению. Я не понимала, за что мама не любит госпожу Барзани и почему, если какой-то курд тысячу миллионов лет тому назад всадил нож в бок моему деду, теперь все курды в мире виноваты.

Внезапно мама рывком встала, схватила меня за руку и грубо сдернула с места. Она крепко стиснула мою руку – я чуть не заорала от боли, но сдержалась, – и потащила меня к двери. И в первый раз с той минуты, как ворвалась в дом ненавистной соседки, она повернулась к госпоже Барзани и сказала, словно сам черт ее принуждал:

– Спасибо, что вы позаботились о ней и послали сообщить мне.

Дожидаться ответа она не стала, вытолкала меня наружу и закрыла за нами дверь.

Пока мы шли к папе, который уже поджидал нас в своем белом «ларке», она исступленно кричала:

– Ты делаешь это мне назло, да? Это потому что я их не выношу, да?

– Но я не ходила к курдам… – попыталась я вставить слово.

– Не ходила? Я тебе покажу «не ходила»! – и она силой втолкнула меня в машину на заднее сиденье. – Она из меня душу вынимает, эта девчонка, она меня добивает… – пожаловалась она отцу и обессиленно рухнула на сиденье рядом с ним.

С той минуты, как мы сели в машину, и пока мы не приехали домой, папа не проронил ни звука, но я видела, что время от времени он поглядывал в заднее зеркальце, проверяя, что там со мной.

– Как она меня позорит! – ярилась мать. – Ну вот что она забыла в курдском квартале? Поставить меня в такое положение, чтобы я должна была говорить спасибо курдянке! Чтобы я стояла там как истукан и не знала, что делать! И перед кем?

Мать вела себя так, словно я была пустым местом, а не сидела на заднем сиденье, скорчившись и уткнувшись носом в стекло.

– Зачем мы взяли ссуду и переехали на Бен-Иегуда? Зачем я ее записала в детский сад в Рехавии? Зачем отправила ее учиться у Давида Бенбенисти в Бейтха-Керем?

И в самом деле – зачем? Я тоже не понимала, почему должна ехать автобусом до самого Бейтха-Керема, когда все дети из нашего района учатся на улице Арлозорова, в паре метров от дома. Но я не смела высказать вслух то, что думала, и только все больше съеживалась на своем сиденье.

– Подожди-подожди, вот отец тебе задаст, когда мы приедем домой, – не унималась она. – Скажи ей, Давид, скажи, что ты ей всыплешь так, что у нее попа будет красней, чем у павиана в Библейском зоопарке. – Прекрати говорить за меня! – впервые вспылил папа.

Мать еще пыталась вставить словечко, но он посмотрел на нее в упор одним из тех взглядов, которые всегда заставляли ее умолкнуть. Она выпрямилась, поправила тщательно уложенные волосы, вынула из сумочки помаду, повернула к себе зеркало и основательно накрасила губы, которые и без того были красными. При этом она цедила перекошенным ртом что-то на ладино, которого я не понимала.

Как только мы приехали домой, мама велела мне отправляться к себе в комнату. Я сидела на кровати и ждала. Вскоре вошел отец, держа в руке ремень с пряжкой, но вместо того, чтобы всыпать мне по попе, как сулила мама, он тихо спросил:

– Что ты искала у курдов? Ты же знаешь, что мама тебе не разрешает.

– Но я не ходила к курдам, – прошептала я.

– Так куда же ты ходила? – недоумевал папа.

– Я ходила к бабушке Розе, – ответила я и разрыдалась.

– Доченька! – папа выронил ремень, опустился на колени и прижал меня к себе. – Солнышко мое, ты же знаешь, что бабушка Роза больше не вернется к себе домой, она теперь там, где вечный покой…

– Я думала, что она заблудилась, как тогда, и скоро найдет дорогу обратно, – я захлебывалась слезами, – но она не пришла… не пришла…

Отец поцеловал меня, пытаясь успокоить, но хлынувшие ручьем слезы остановить было невозможно.

– Дио санто, Давид, я просила только отшлепать девочку, а не убивать, – мама в дверях изумленно глядела на плачущую дочь и на мужа, стоящего на коленях и прижимающего ее к себе.

– Она горюет по Розе, – сказал папа. – Она пошла к ней в дом искать ее.

Мама взглянула на меня так, словно не верила своим ушам. Она смотрела на меня взглядом, которого прежде я у нее не замечала. В нем читалась то ли растроганность, то ли взволнованность. Но она не обняла меня (а мне так этого хотелось), не стала утешать меня, как папа, – она вышла из комнаты и закрыла за собой дверь.

И вот настал день, когда было решено освободить жилье бабушки Розы от мебели и прочих вещей и вернуть его владельцам дома – супругам Барзани. Мама сказала, что нужно продать все старьевщикам, ведь все стоящее мы давно уже продали, когда нужны были деньги, а то, что осталось, ломаного гроша не стоит. – Что значит – ничего не стоит?! – взорвалась Бекки. – А посуда? А субботние подсвечники? А люстра? Все это ничего не стоит?

– Ну и забирай их себе. А все остальное продадим старьевщикам.

– Луна, успокойся, – произнесла Рахелика, самая рассудительная из трех. – Буфет стоит больших денег, там витрина из хрусталя и полки из мрамора.

– Так бери себе буфет. Я это старье у себя дома не поставлю, у меня и так барахла хватает.

– Хорошо, – сказала Рахелика, – я возьму буфет.

– А я возьму сервиз, – сказала Бекки.

– Как раз сервиз я сама хочу, – возразила мама.

– Ты же говоришь, что все это старье! – возмутилась Бекки.

– Нет, сервиз – это подарок на свадьбу папы и мамы, они получили его от ноны Меркады.

– Так почему именно тебе он должен достаться? – не отступалась Бекки.

– Потому что я старшая, вот почему.

– Нет, вы посмотрите на нее! С тобой свихнуться можно! – Бекки вскочила на ноги. – Минуту назад все было старье, а стоило мне сказать, что я хочу сервиз, так и ты его захотела. Если Рахелика возьмет буфет, а ты – сервиз, что же мне останется? – она чуть не плакала.

– Что хочешь, – ответила мама. – По мне, хоть все забирай. Кресла, диван, стол, картины – все.

– Я хочу зеркальный шкаф со львами, – сказала я.

Все трое изумленно на меня уставились.

– Что ты сказала? – переспросила мама.

– Что я хочу шкаф, который стоял в комнате у бабушки, с зеркалами и львами наверху.

– Не мели чепухи, – отрезала мама.

– А я хочу его! – и я топнула ногой.

– И куда же ты поставишь шкаф со львами? Мне на голову?

– В свою комнату.

– Ладно, Габриэла, мы тебя услышали. Не вмешивайся во взрослые дела. Иди на улицу, поиграй.

– Я хочу шкаф со львами! – заупрямилась я.

– А я хочу «кадиллак» с открытым верхом, – парировала мама. – Иди вниз и не мешай.

Она повернулась ко мне спиной и продолжала делить имущество, словно меня не было в комнате.

– Значит, договорились, – обратилась она к сестрам. – Рахелика возьмет буфет, я – сервиз, а Бекки выберет что захочет из остального.

– Я хочу шкаф с зеркалами и львами, – повторила я.

– Ну и хоти на здоровье! Давид, скажи своей дочке, чтобы перестала нудить.

– Чего вдруг тебе понадобился этот шкаф? – мягко спросила Рахелика.

– На память о бабушке, – заплакала я.

– Солнышко, но он же огромный. Как его втащить на пятый этаж к вам? Мама права, у вас нет для него места. Мы пойдем с тобой в бабушкин дом, и ты выберешь себе на память все, что захочешь.

– Нет, шкаф… – захныкала я. – Я хочу шкаф со львами.

– Да оставь ты ее! Что ты вообще с ней возишься, – разозлилась мама.

– Луна, хватит! Ты что, не видишь, что девочке грустно? Дело не в шкафе, дело совсем в другом. Правда, Габриэла?

Я кивнула. Ах, если бы Рахелика была моей матерью, подумала я, если бы я только могла поменять их местами, пусть бы моя мама была мамой Боаза, а Рахелика – моей мамой, все равно мама любит Боаза больше, чем меня…

Рахелика обняла меня, прижала к своему большому теплому телу и поцеловала в лоб. Я утонула в ней, ее руки, мягкий живот и большая грудь, ее запах окружили меня со всех сторон. На минуту мне почудилось, что меня обнимают успокаивающие руки бабушки Розы, и мне стало хорошо и покойно в объятиях любимой тети.

Шкаф со львами продали старьевщикам вместе с люстрой, диваном, столом, стульями, креслами и гобеленами. Мама забрала сервиз, но уступила Бекки прочую столовую посуду из фарфора и подсвечники. Рахелика взяла буфет с витриной и часы с большим маятником, которые были ей не нужны, а я попросилась еще один только раз пойти в бабушкин дом.

И пока я стояла там, пока старьевщики грузили вещи дедушки и бабушки, дорогие мне и любимые, на телегу, запряженную старой и усталой лошадью, у меня безостановочно текли слезы. Рахелика вытерла их, показала на груду вещей, увязанных в старую скатерть, которые через минуту должны были отправиться к старьевщикам, и сказала:

– Выбирай что хочешь.

И я выбрала картину, где были горы с заснеженными вершинами, и река, и дома, которые будто ссыпались в реку, и прижала ее к себе.

А когда старьевщики вынесли все вещи из дома, настала очередь шкафа с зеркалами и львами. Я стояла в стороне и смотрела, как они мучаются, пытаясь вытащить шкаф из дверей, а он словно упирался и не хотел пролезать, и у них просто не осталось другого выхода, кроме как снять дверцы. Так они и стояли во дворе – каждая дверца отдельно, со своим зеркалом и львами, и я не могла вынести их вида: когда их разлучили, они сразу потеряли свою красоту и силу. И я побежала домой, а мать кричала Бекки:

– Держи ее! Ну вот зачем ей вообще нужно было сюда приходить?!

Каждый день ровно в два часа отец возвращался домой из банка. Еще внизу он начинал насвистывать нашу семейную мелодию «Шошана, Шошана, Шошана…», чтобы мы знали, что он идет, и я бежала на крышу и смотрела сквозь перила. Он всегда держал в руке свернутую трубочкой «Едиот ахронот», которую покупал по дороге у газетчика рядом с банком. Первое, что он делал, войдя в дом, – шел мыть руки, потом снимал пиджак и аккуратно вешал его на спинку стула, чтобы не помялся. Отец всегда следил за одеждой, в которой шел в банк. Даже летом, когда все вокруг ходили в рубашках с короткими рукавами и в сандалиях, папа не снимал ни пиджака, ни галстука и всегда носил ботинки, которые тщательно чистил. «Человек должен уважать свое место работы, – говорил он, – чтобы место работы могло уважать его».

Сняв пиджак, он развязывал галстук и только после этого занимал свое место во главе обеденного стола. Мы всегда обедали вместе.

В тот день мама подала на стол макароны с киптикас кон кезо – творожными котлетами – в томатном соусе. Отец взял себе макарон, сверху положил приличную порцию киптикас кон кезо, перемешал все с соусом и стал есть.

Мать вспылила:

– Давид, ты ешь как босяк! Полагается есть все отдельно: сначала киптикас, потом макароны, а к макаронам – томатный соус и цфатский сыр.

– Не учи меня есть, – отозвался отец. – Я научился есть макароны раньше, чем ты вообще узнала, что это такое. Итальянцы едят макароны именно так, только они едят мясные киптикас, а сверху посыпают все сыром.

– Я тоже хочу как папа, – сказала я.

– Конечно, ты хочешь как папа, – процедила мать. – Теперь твоя дочь тоже будет босячка.

Отец ел, не обращая внимания на ее слова.

– Не хватает соли, – заметил он.

– Это потому, что я не влюблена, – ответила мать, и я не поняла, что она имеет в виду.

– И перцу, – добавил отец. – Твоя стряпня – как все мои несчастья. Ни вкуса, ни запаха.

– Так ешь в «Тараблусе», если здесь тебе не нравится.

Мы с Рони старались не замечать шпилек, которые они подпускали друг другу. Уже давно нелады между ними стали набирать обороты. Через стенку я слышала по ночам их ссоры, хлопанье дверьми, мамин плач, папины угрозы: если она не прекратит его допекать, он уйдет из дому. В их приглушенные голоса вплетались обвиняющие слова, но их произносили вполголоса, чтобы дети за стеной не услышали. Я затыкала уши руками и молилась, чтобы Рони не проснулся.

Когда к вечеру приходила Рахелика с детьми, нас посылали играть во дворе, а сами закрывались в кухне и шептались. В один из таких дней я услышала, как мать говорит Рахелике:

– Если бы не дети, давно бы уже послала его ко всем чертям!

А Рахелика ей на это:

– Потерпи, это все пустяки, это пройдет.

Мама возразила:

– Это никогда не пройдет. Он всегда такой был, всегда смотрел на других женщин, только теперь он все время смотрит на одну, и я должна с этим жить.

– А я думала, он тебе безразличен, – сказала Рахелика.

– Конечно, он мне безразличен, – ответила мама, – но он мой муж, он меня позорит, и меня это ужасно бесит, я убить его готова. А больше всего меня злит, что он врет. Я же знаю, что у него кто-то есть, а он врет. – Хватит, Луна, ты должна взять себя в руки, чтобы не было хуже. Вы должны думать о детях, – убеждала ее сестра, – нельзя разрушать семью.

– Знаешь, меня пугает, что не я разрушу семью, а он, – задумчиво сказала мать. – И что я буду делать, если не только я ему опротивею, но и дети? Как я буду растить двоих детей одна? Черт бы побрал эту бабу, я бы содрала с нее одежду и пустила голой по Яффо!

Но тут они заговорили так тихо, что я, как ни старалась, как ни прижимала ухо к стене, не смогла ничего разобрать. И так и не поняла, с кого это мама хочет содрать одежду и пустить голой по улице Яффо. И уж совсем непонятно было, как это маме может быть безразличен мой папа и почему она боится, что он разрушит семью. И что это вообще такое – разрушить семью? Это как разрушить дом, как разрушили лавку Эзры в Нахалат-Шива и построили вместо нее новое здание?

После обеда папа встал из-за стола и направился прямиком в спальню, он даже не помог маме убрать со стола. Мама же, вопреки обыкновению, не сказала на это ни слова, собрала посуду и сложила ее в раковину. Вымыла лицо Рони, который весь перемазался томатным соусом, и сняла с него рубашку, всю в красных пятнах.

– Ты тоже босяк, – упрекнула она его.

Потом перемыла посуду и легла в гостиной на диван отдохнуть, а меня отправила в комнату делать уроки, но перед этим предупредила, чтобы мы ее не будили. А я подумала, что уже давно мама не ложится отдохнуть после обеда вместе с папой в спальне.

Увидев, что мама закрыла глаза, я прокралась в их спальню. Папа, как обычно, лежал на боку в трусах и майке и не подумал укрыться. Я тихонько подошла к нему и провела рукой перед его глазами, чтобы убедиться, что он действительно спит и, чего доброго, не проснется. Из кармана брюк, аккуратно сложенных на подлокотнике кресла рядом с кроватью, выглядывал коричневый кожаный бумажник. Я осторожно достала бумажник, вынула оттуда купюру в пять лир и положила его на место. Пять лир я засунула поглубже в ранец.

Назавтра, сойдя на конечной остановке двенадцатого автобуса, который привез меня домой из Бейтха-Керема, я остановилась возле магазинчика Шварца и купила себе новый пенал, новые карандаши и краски, и у меня еще остались деньги на жвачку «Альма» в желтой обертке и на шоколадно-банановое эскимо. И поскольку папа не сказал ни слова о пропавших пяти лирах, я продолжала таскать деньги из его бумажника. Суммы были разные, но не больше пяти лир.

Со временем я осмелела и стала воровать деньги из кошельков учительниц, а из ранцев одноклассников таскала ластики, пеналы, наклейки и карманные деньги, которые им давали родители. Однажды я украла так много денег, что их хватило, чтобы повести Рони в Луна-парк, покататься на всех аттракционах и даже купить нам по пите с фалафелем и газировку.

Папа и мама были так поглощены своими ссорами, что не обращали внимания на то, что со мной происходит. Даже когда Рони рассказал маме (хоть я его и предупреждала, чтобы он этого не делал), что я повела его в Луна-парк, мама ответила: «Ну и чудненько», – и не стала задавать вопросов.

Ссоры за стеной в родительской спальне обострились. Мамины рыдания разрывали ночную тишину, и папе не удавалось ее утихомирить. Иногда он уходил из дому, хлопнув дверью, и я часами не могла уснуть, пока не слышала, как он вернулся.

Однажды ночью, когда они не могли больше сдерживаться и ссориться шепотом и у меня не получалось так заткнуть уши, чтобы не слышать, Рони заполз ко мне в постель, вцепился в меня и заплакал. Я крепко обняла его, прижала к себе, гладила по голове, и он уснул.

Утром я проснулась промокшая насквозь: Рони обмочился. Мама вошла в комнату, увидела мокрую постель и ошеломленно спросила:

– Что такое? Ты уписалась?

Я хотела сказать, что это не я, но увидела печальные глаза братика и промолчала.

– Только этого мне сейчас не хватало, – вздохнула мама. – Как тебе не стыдно! Такая здоровая лошадь – и мочится в кровать!

В тот же день после маленькой перемены, как только начался третий урок, меня вызвали в кабинет директора. Я поняла: пришла расплата – я попалась.

У меня дрожали колени, когда я постучала в дверь кабинета. Директор сидел за большим письменным столом. На стене за ним висел портрет премьер-министра Давида Бен-Гуриона, а рядом – портрет президента Ицхака Бен-Цви. Директор молча указал на стул напротив. Как только я села, моя учительница Пнина Коэн поднялась и встала рядом с директором. Перед ним на столе лежал мой ранец.

– Это твой ранец? – спросила Пнина Коэн.

– Да, – кивнула я.

И тогда она молча вывалила содержимое ранца на стол. Ручки, ластики, цветные карандаши и куча монет и банкнот вперемешку с моими учебниками и тетрадями.

Директор взглянул на меня.

– Габриэла Ситон, ты можешь это объяснить?

Я не могла и не хотела ничего объяснять. Я хотела только провалиться сквозь землю, исчезнуть из этого кабинета, из этой школы, из этого мира – навсегда.

Все, что потом происходило в кабинете директора, стерлось у меня из памяти. Уже дома мама мне сообщила, что учительницы стали жаловаться на кражи, и тогда решили, что вор в школе. Учеников, правда, никто не подозревал. Но когда дети начали жаловаться на пропажу ластиков, карандашей, пеналов и карманных денег, стало ясно, что это кто-то из учеников. А моя учительница обратила внимание на то, что я единственная, кто не жаловался на пропажи. И когда дети рассказали о моих «кутежах» после занятий и о том, что я и их угощала, заподозрили, что воровка – Габриэла Ситон. И чтобы убедиться в этом, решили увести меня из класса и покопаться в моем ранце.

В тот день меня отправили домой, а родителей вызвали к директору, и когда они вернулись, папа выпорол меня ремнем с пряжкой, но на этот раз не понарошку, чтобы успокоить маму, а по-настоящему. Он бил меня и бил с таким гневом, что даже мама бросилась меня защищать, а Рони горько расплакался и кинулся на пол, и мама сказала:

– Хватит, Давид, ты убьешь ребенка.

И только когда я вся скорчилась от боли на полу в ванной, он перестал, хлопнул дверью и ушел.

Но это был пустяк по сравнению с настоящим наказанием: назавтра мне предстояло появиться в классе перед соучениками.

С того дня мой статус в классе изменился. Я стала отверженной.

Много лет спустя, когда меня мучила бессонница, вместо того, чтобы считать овец, я считала детей, с которыми училась в школе. Я помнила их всех в том порядке, как они сидели в классе: Итапита – над ней все смеялись, потому что она была толстуха, Йохевед-давалка – о ней ходили слухи, что после занятий она позволяет мальчикам трогать себя за грудь, Лондон-бридж – он приехал в страну как раз тогда, когда мы начали учить английский, и Габришка-воришка – это прозвище прочно прилипло ко мне, девочке, которая раньше была королевой класса.

Дома все было хуже некуда. Отец метался как лев в клетке. Гнев его не утихал.

– Я банковский работник! – кричал он. – Я чист как стеклышко! А дочь у меня – воровка!

Он не мог простить себе такого ужасного краха в моем воспитании. Не мог понять (и даже не сделал попытки), почему девочка, у которой было абсолютно все, как без конца твердила мама, стала воровать. О том, с каким лицом я должна появляться каждый день в школе, мама не думала. Она и не подозревала, через какой ад я проходила каждый день, какие унижения терпела. Она не знала о бойкоте, о моей отверженности. Но даже если бы знала, сомневаюсь, что она или отец сделали бы что-нибудь, чтобы прекратить череду издевательств. Они наверняка считали, что это справедливое наказание за тот позор, который я навлекла на семью.

Родители продолжали жить своей безрадостной жизнью. Со временем ссоры сделались реже, их место заняло гробовое молчание. Внешне мы выглядели вполне обычной семьей: папа, мама, двое детей и дом, где на крыше стоят десятки цветочных горшков (мама ухаживала за ними с таким усердием, что крыша превратилась в цветущий сад).

Ни папа, ни мама о кражах больше не упоминали. Когда я окончила начальную школу и наотрез отказалась продолжать учебу вместе с одноклассниками в «Леяде», средней школе при Еврейском университете, они поморщились, но заставлять меня не стали. И я пошла и самостоятельно записалась в другую среднюю школу, которая считалась не такой хорошей, а они даже не потрудились пойти со мной на встречу с директором, и все формальности я уладила самостоятельно.

А когда в шестнадцать лет я пошла на вечеринку в Бейт хаяль[32] и вернулась в сопровождении красивого парня – морского пехотинца в белой форме и у входа в дом целовалась с ним так, будто завтра никогда не наступит, папа спустился вниз, грубо вырвал меня из рук провожатого, избил и запер в ванной. За этим последовало суровое наказание: я должна была возвращаться домой сразу же после занятий, не встречаться с подругами, не слушать радио, не ходить в кино и вообще не выходить из комнаты.

В тот день окончательно распался тайный союз между мной и отцом. Союз этот длился много лет и не раз спасал меня от маминого гнева, не давал ощутить себя девочкой, которую никто не любит, не целует и не обнимает. До этого дня я думала, что отец – мой надежный тыл, что он принимает меня без условий. С тех пор как умерла бабушка Роза, папа оставался последним моим прибежищем. Но теперь не стало и этого. Теперь и папы больше не было для меня.

Зерна разрыва всходили постепенно, по мере моего взросления. Началось это в тот день, когда он перестал купать меня в ванной, потому что я уже «здоровая лошадь». Потом – жесточайшая порка, которую он мне задал за воровство, даже не попытавшись выяснить его причины. А теперь он опозорил меня перед чужим солдатом из морской пехоты. Отец просто не мог принять того факта, что я уже девушка и что у меня есть свои потребности, о которых он не хотел ни думать, ни знать.

На третий день, вместо того чтобы пойти в школу и вернуться домой сразу после занятий, я в школьной форме и с ранцем за плечами зашагала к автобусной остановке и села в автобус до Тель-Авива. От автовокзала я дошла пешком до бульвара Ротшильда и отыскала дом тии Аллегры – старенькой маминой тетушки.

Этот бульвар я хорошо знала – как-никак я много лет проводила здесь каникулы, долгие и приятные.

Я стояла у дома тии Аллегры и рассматривала красавец-дом в стиле баухаус, где она жила уже много лет, округлые балконы, высокие деревья и низкие кусты в палисаднике возле входа. Глубоко вдохнув воздух свободы, который растекался по всему телу каждый раз, когда я приезжала в Тель-Авив, я толкнула красивую деревянную дверь с круглым, как иллюминатор, оконцем посредине и, скользя рукой по деревянным перилам, поднялась по мраморным ступеням на второй этаж, где жила тия Аллегра, и позвонила в дверной звонок.

– Кто там? – спросила старая мамина тетушка, прежде чем открыть дверь.

– Это я, Габриэла, – ответила я и услышала сквозь запертую дверь старушечьи шаги и стук палки.

– Дио санто, Габриэла, что ты здесь делаешь? Только не говори, что сегодня Суккот, а я не знала.

Я бросилась тетушке на шею и расплакалась.

– Что случилось, керида миа? Что случилось? Почему ты плачешь?

– Я устала. Я хочу спать.

Она отвела меня в одну из комнат и сказала:

– Полежи, керида. А потом, когда встанешь, расскажешь мне, что ты делаешь здесь без папы и мамы. Но сейчас иди отдыхать, а я пока приготовлю тебе авас кон ароз[33], ты наверняка будешь голодна, когда проснешься.

Не помню, сколько часов я проспала, но, когда я проснулась, уже стемнело. Тия Аллегра сидела в глубоком кресле под балконным окном, перед ней – неизменный чайный столик на колесиках, на деревянном подносе – чай в прозрачном стеклянном стакане и тарелочка с печеньем.

– С добрым утром! – шутливо приветствовала она меня. – Выспалась?

– Да, – кивнула я. – Я так устала…

– Ступай на кухню, я там приготовила тебе поесть. Только разогрей себе сама, а то меня ноги уже не держат, совсем разболелись, пока я стояла готовила.

Я отправилась на кухню, положила себе большой половник белого риса и сверху фасоль в томатном соусе, перемешала и вернулась в гостиную, чтобы поесть рядом с тетей.

– Ну как получился авас кон ароз? – спросила она. – Я в последнее время совсем не чувствую вкуса, дети мои жалуются, что все недосолено.

– Вкусно, – кивнула я, с наслаждением уминая знакомую с детства еду.

– Я звонила твоему отцу в банк.

– И что он сказал?

– Чтобы я немедленно посадила тебя в автобус и отправила обратно в Иерусалим. Я ответила ему, что будет лучше, если ты останешься у меня ночевать, а завтра утром придет мой зять Шмулик и отвезет тебя в Иерусалим на своей машине. Так мы будем уверены, что ты приедешь прямиком домой, а не сбежишь отсюда бог весть куда.

Я промолчала. По крайней мере, я выиграла одну свободную ночь.

– Что случилось, керида? – спросила тия Аллегра мягко. – Почему ты снова сбежала?

– Отец меня побил и велел десять дней никуда из дому не выходить, кроме школы.

– Почему? Что ты сделала?

– Целовалась с солдатом из морской пехоты, который проводил меня домой после вечеринки.

Рассказывать о кражах я постыдилась.

Тетушка засмеялась.

– Бог ты мой, и из-за этого папа тебя побил? Неужели он забыл, что и сам когда-то был молодым?

– А ты помнишь, как была молодой? – спросила я.

– Я помню то, что было со мной в молодости, лучше, чем то, что случилось вчера, – вздохнула она. – Я помню, что потеряла давно, но все время что-то теряю теперь.

И я вспомнила, как бабушка Роза когда-то говорила мне, что ничего на свете не пропадает, потому что есть страна потерянных вещей, и там живут потерянные воспоминания, потерянные минуты, потерянная любовь. А на мой вопрос, где эта страна, она ответила:

– Помнишь, керида, ты когда-то спросила меня, что такое Бог, и я сказала, что это радуга в небе? Так вот, в той стране, где Бог, в стране небесной радуги, и все потерянные вещи.

– А как попадают в страну небесной радуги? – спросила я любимую бабушку.

– Страна небесной радуги, ми альма, очень-очень далеко, – ответила бабушка. – Нужно запастись терпением и долго-предолго идти, чтобы туда попасть.

– Но где дорога туда? – приставала я.

– Радость моя, чтобы добраться до страны небесной радуги, нужно дойти до конца нашего района, оттуда – до полей Шейх-Бадер, где сейчас строят новый кнессет, и долго-долго идти по полям, потом выйти к речке, а от речки длинная-длинная тропинка ведет через горы и долины, и через много дней, а может и ночей, тропинка приводит к морю в Тель-Авиве, а потом она идет через море и дальше и дальше, пока не дойдет до края моря. Вот там, на краю моря, где солнце встречается с дождем, и будет страна небесной радуги, а в этой стране – страна потерянных вещей.

Я рассказала тии Аллегре о стране потерянных вещей бабушки Розы, и она рассмеялась:

– Мир праху твоей бабушки, я и не знала, что она умеет рассказывать такие истории.

– Она рассказывала мне разные истории, – сообщила я с гордостью. – О нашей семье, о том, что мужчины в семье не любили своих жен.

– О господи, так тебе говорила покойная Роза? Да разве такое рассказывают ребенку?

– Она рассказывала, что прадедушка Рафаэль не любил нону Меркаду и что дедушка Габриэль не любил ее, а я знаю, что папа тоже не любит маму.

– Тьфу-тьфу-тьфу, девочка, что ты такое говоришь! С чего ты взяла, что твой папа не любит твою маму?! – Но это правда? – спросила я, и старушка как будто вжалась в кресло. Сейчас она казалась еще меньше, чем обычно. – Это правда, что мужчины в нашей семье не любят своих жен и что дедушка Габриэль не любил бабушку Розу?

– Габриэла, не мели ерунды! – рассердилась тетушка. – Ты, наверное, не так поняла свою бабушку. Она, наверное, сказала, что Габриэль любил ее.

– Нет! – настаивала я. – Она сказала, что он ее не любил. Она рассказывала, что прадедушка Рафаэль любил ашкеназскую женщину, но женился на Меркаде, и еще она рассказывала, что из всех иерусалимских девушек Меркада выбрала ее, нищую сироту, в жены дедушке Габриэлю, а когда она решилась рассказать мне, почему Меркада выбрала именно ее, то умерла.

– Мир ее праху… Не понимаю, зачем ей было нужно забивать тебе голову такой ерундой.

Тия Аллегра, которая была ровесницей бабушки Розы, а может, и постарше ее, от моей бабушки сильно отличалась. «Тель-Авив превратил ее в ашкеназку», – говаривала бабушка Роза. Тетушка носила широкие брюки, белую блузку и жакет, застегнутый на все пуговицы, на носу у нее красовались круглые очки. Бабушка Роза, даже когда зрение у нее стало уже не то, носить очки отказывалась. Тия Аллегра умела читать и писать, и на чайном столике у нее всегда лежала газета «Давар», которую она выписывала. Она долгие годы ухаживала за жившей в ее доме Меркадой, пока та не умерла. И я знала, что она сможет рассказать мне историю нашей семьи с того места, на котором остановилась бабушка Роза.

Я все съела, унесла в кухню тарелку и ложку, вымыла их, положила сушиться на мраморную столешницу и вернулась в гостиную. Старенькая мамина тетушка сидела в кресле, погруженная в себя. Я смотрела на нее и думала: что делают люди, когда они стареют, когда их ноги тяжелеют, и они не могут спуститься по ступенькам на бульвар покормить птиц, а если и спускаются, то потом им тяжело взобраться обратно? Что делают старые люди, когда наступает вечер и уличный гул затихает, а шум автобусов и машин, проносящихся по бульвару, сменяется убийственной тишиной, и даже птицы, засыпающие в кронах деревьев, перестают щебетать? И я поняла, что своим присутствием скрашиваю одиночество тии Аллегры. Поняла, что должна воспользоваться этой минутой, не дать ей ускользнуть и стать еще одной потерянной минутой в стране потерянных вещей. Что я должна попросить ее рассказать мне то, что бабушка Роза рассказать не успела.

– А почему тебе так важно это знать? – спросила тия Аллегра. – Зачем нарушать покой умерших? Зачем говорить о вещах, которые время изменить не в состоянии и которые все равно потеряны?

– Я хочу понять, – объяснила я. – Я хочу знать правду о нашей семье и о мужчинах, которые не любили своих женщин так, как те любили их.

Тия Аллегра глубоко вздохнула и погрузилась в размышления. Она долго молчала, а я сидела напротив, глядя в ее красивое лицо, которое так напоминало дедушкино: те же высокие скулы, которые даже в старости придавали ей аристократический вид, те же раскосые зеленые глаза, тот же точеный нос, та же прямая осанка. При свете лампы я могла представить ее молодой стройной женщиной, обожающей своего старшего брата, гордость семьи.

Я сидела на краешке стула, вся как натянутая струна. Ужасно боязно было упустить этот шанс. Я хотела узнать, почему нона Меркада заставила моего красивого дедушку жениться на моей бабушке, нищей сироте из квартала Шама, без роду-племени и отнюдь не красавице. Хотела, чтобы тия Аллегра сняла завесу тайны с проклятия, которое лежит на женщинах семьи Эрмоза (а может, и на мне, хотя тогда я этого еще не знала).

И вот когда я уже почти уверилась, что старушка замкнулась в себе и что на этот раз я не узнаю продолжения бабушкиной истории, она вдруг заговорила тихим голосом:

– Наша семья, керида, семья Эрмоза – хорошая семья, золото, а не семья. Но после одного случая она уже никогда не была такой, как прежде. Этот случай повлиял на всех женщин и на всех мужчин нашей семьи. Я расскажу тебе о своей матери, Меркаде. Да, она и правда была старой каргой, как о ней говорила моя невестка Роза, мир праху ее. Но чтобы рассказать о Меркаде, нужно начать с моего отца, Рафаэля, еще с тех времен, когда он отправился в Цфат. Слушай хорошенько, Габриэла, потому как я расскажу тебе об этом только один раз, и то я не уверена, что поступаю правильно.

Мягкий свет лампы освещал изрезанное морщинами лицо тии Аллегры. Это будет долгая ночь, думала я, поудобнее устраиваясь на диване среди подушек. Я смотрела не отрываясь в старческое лицо, и внезапно меня охватила тоска по бабушке. Тия Аллегра почти ничем ее не напоминала: ни телом – хрупким, в отличие от крупного и широкого тела бабушки, ни волосами – серыми, собранными в пучок на затылке, а у бабушки Розы коса обвивала голову, ни мягким свитером, облегавшим ее маленькую грудь, ни тонкими щиколотками в ортопедических туфлях, в то время как у бабушки из тапочек выглядывали распухшие щиколотки. Даже двигались они по-разному. И только одним она очень напоминала мне бабушку Розу – манерой разговора, сочетающей в себе ломаный иврит с изысканными словечками на спаньолит, значения которых я не знала, но общий смысл улавливала.

– Я слушаю, – ответила я тии Аллегре, точно прилежная ученица, – я вся внимание.

– Откуда начнем? – спросила она скорей себя, чем меня.

– С того места, когда Рафаэль встретил в Цфате ашкеназку и влюбился в нее, – напомнила я.

– Дио санто, твоя бабушка тебе и это рассказала? А что еще она рассказывала?

– Что она вселилась в него точно бес, и он поспешил вернуться в Иерусалим, чтобы жениться на ноне Меркаде.

– Ах ты господи… Во что ты меня втягиваешь, девочка! Я и правда надеюсь, что твоя покойная бабушка не придет ко мне ночью во сне и не убьет меня.

– Она придет к тебе ночью во сне и скажет, что ты все делаешь правильно. Она скажет тебе, что если бы она не умерла, то сама продолжала бы рассказывать мне историю нашей семьи.

– Ладно, – вздохнула тия Аллегра. – Пусть меня Бог простит, если я делаю ошибку.

2

– С того дня, как мой отец Рафаэль Эрмоза женился на Меркаде, он сделался таким трудолюбивым человеком – прилежней не бывает. Каждое утро вставал он на рассвете, благодарил Создателя за то, что возвратил ему душу[34], накладывал тфилин и спешил на утреннюю молитву шахарит в синагогу. И покуда другие молящиеся еще оставались там, он уже спешил на рынок пряностей, сук эль-аттарин, в лавку своего тестя. Сразу же после свадьбы тот посвятил зятя во все тонкости ремесла. Крупный торговец был его тесть Йоханан Толедо и возил он пряности и приправы из Ливана и из Сирии. Помимо куркумы, корицы, кардамона, карри и гвоздики, продавал он травы, успокаивающие боль, и травы против дурного глаза. И торговал он с арабами так же, как и с евреями. В то время на лекарственные травы был большой спрос – в Иерусалиме было много больных, и чем больше их становилось, тем больше появлялось лекарей, исцелявших травами.

Рафаэль Эрмоза влюбился в атмосферу рынка – бурлящую, многоцветную. Ему нравились вереницы феллахов, которые каждое утро приезжали на рынок из окрестных деревень со своими лотками. Он как завороженный смотрел на феллашек, которые шли, покачивая бедрами, и несли на голове плетеные корзины, полные овощей и фруктов. Пьянящие ароматы пряностей со всего мира, запахи подгоревших стручков нута (их продавали на каждом углу, зазывая во весь голос: «Хамла мелана! Хамла мелана!»), лепешек, которые пекли тут же, в табунах, напитка из тамаринда, ослиного навоза (по узеньким улочкам рынка сновали ослы, нагруженные мешками и кувшинами) – все эти сотни запахов и вкусов, все эти люди, евреи и арабы, которые орали, толкались, натыкались друг на друга, сливались в яркую и пеструю картину.

И когда его первенцу, твоему дедушке Габриэлю, исполнилось двенадцать лун, Рафаэль заказал у ювелира золотой браслет для Меркады. Со дня свадьбы, когда он поклялся сделать свою жену счастливейшей из женщин, он старался выполнять свою клятву и относился к жене как к принцессе.

И все-таки среди ашкеназских женщин, с которыми он сталкивался на рынке, он всегда высматривал ту из Цфата: вдруг она окажется здесь? И хотя он всеми силами старался изгнать ее из сердца, не раз и не два он вдруг обнаруживал, что думает о ней. Ее образ стоял у него перед глазами. Порой ноги сами несли его в Меа-Шеарим, где жили самые набожные евреи-ашкеназы. Он бродил там между домами, по тесным улочкам, украдкой заглядывал в опущенные глаза женщин, чьи обритые головы покрывали парики. Даже если она будет закутана с ног до головы, как это принято у ортодоксальных евреек, он узнает ее по синим глазам. Но с тех пор, как они встретились в Цфате, Рафаэль больше не видел ее ни разу.

Возвращаясь после этих блужданий домой, в Старый город, он обращался с женой еще уважительнее, выполнял все ее просьбы, внимательно ее выслушивал и никогда не жаловался. Впрочем, ему и не на что было жаловаться: Ривка-Меркада тоже относилась к нему уважительно и откликалась на все его просьбы и капризы. Ее смело можно было назвать лучшей из хозяек. Однокомнатная квартира, в которой они жили, сверкала чистотой. Похоже, выйдя замуж за Рафаэля и оставив родительский дом, она оставила там и свою избалованность. Плаксивая девчонка, смертельно боящаяся той минуты, когда ей придется перестать цепляться за материну юбку, покинуть отчий дом и выйти замуж, превратилась в работящую, рассудительную женщину – балабусте, как говорят ашкеназы, – и наилучшим образом заботилась о муже и детях. Твердой рукой управляя домом и хозяйством, она заслужила уважительное отношение соседей и родственников. Чем больше она набирала силу и влияние, тем почтительней относилась к мужу.

Меркада была женщиной любознательной и не довольствовалась только готовкой, уборкой и воспитанием детей. С годами она прослыла целительницей и была очень востребована у жителей Еврейского квартала. Главным ее делом было лечение страхов и тревог.

В первые годы они с Рафаэлем жили в доме рядом с синагогой Элиягу ха-Нави в Еврейском квартале, неподалеку от дома родителей Меркады, и только после смерти ее отца, когда Рафаэль продал его лавку и на вырученные деньги купил лавку на рынке Махане-Иегуда в Новом городе, переехали в квартал Охель-Моше. Дома там стояли рядами вокруг центрального двора, где был колодец, обеспечивавший жителей водой. Дом Эрмоза притягивал как магнитом жителей их квартала и соседних – Мазкерет-Моше и Суккат-Шалом: к Рафаэлю приходили собирать пожертвования, а к Меркаде – лечиться. Их дом был ухоженный, чистый, двор вокруг дома – как волшебный сад: залитый светом, уставленный большими горшками с целебными травами и геранью. Одни растения росли в старых кастрюлях, другие – в больших жестяных банках из-под маслин и соленых огурцов (пустые банки приносил из своей лавки Рафаэль). Кое-какие душистые травы Меркада приносила в синагогу на субботнюю авдалу.

Вот так и текла их жизнь – спокойно и размеренно. Рафаэль Эрмоза успешно торговал и время от времени ездил за свежим товаром в Ливан и Сирию. Когда его сыну Габриэлю исполнилось десять лет, Рафаэль стал брать его с собой в поездки – так он подготавливал себе преемника и обучал его торговому ремеслу. Возвращаясь из поездок, Габриэль по утрам учил Тору, а после полудня работал в лавке. Постепенно он так наловчился в этой работе, что вскоре Рафаэль уже переложил на его плечи почти все дела в лавке, а сам все чаще и чаще праздно сидел на почетном месте у входа на своем деревянном стуле.

В Первую мировую войну турки начали насильно забирать в армию молодых парней. Чтобы спасти сына от подобной участи, которая постигла многих еврейских юношей, Рафаэль решил тайно переправить его в Америку. А чтобы Габриэлю не пришлось совершать этот длинный путь в одиночку, было решено, что Моше, сын одного из продавцов в лавке по имени Леон, поедет с ним за счет Рафаэля. И вот оба отправились на корабле из Яффо в Нью-Йорк.

Юноши поселились на Манхэттене. Габриэль устроился подручным мясника, а Моше – подмастерьем у портного. Почти два года между Габриэлем и его родителями не было никакой связи. Рафаэль чуть не помешался от тревоги за сына и тоски по нему. Однако же Меркада сохраняла спокойствие и ободряла мужа: ке но манкис – он не пропадет! Положись на Всевышнего, он хранит нашего мальчика, а когда проклятые турки уберутся в свою страну, он вернется к нам живой и здоровый.

Время шло. Проклятые турки покинули нашу страну, но вместо них пришли проклятые англичане. И однажды, как гром средь ясного неба, Габриэль постучал в дверь родительского дома. Меркада, которая в этот момент поливала цветы, выронила из рук лейку, а Рафаэль от потрясения лишился чувств. И прежде чем броситься обнимать вернувшегося из Америки сына, Меркада поспешила брызнуть водой мужу в лицо и принести из сада несколько пахучих растений, чтобы привести его в чувство. Сына было не узнать. Он уехал из Иерусалима шестнадцатилетним юношей, у которого едва пробивалась борода, маленьким и тощим, как палка. Вернулся же восемнадцатилетний мужчина, красивый, высокий, прекрасно сложенный.

Сразу же пригласили всю семью и соседей. Меркада приготовила холодный лимонад с мятой, вытащила из колодца арбузы, нарезала козий сыр. Габриэля она усадила в центре двора, рядом с колодцем, все расселись вокруг него и стали допытываться: рассказывай, рассказывай, как там Америка!

Габриэль рассказал о стране, где дома достают до неба и автомобили мчат как сумасшедшие, о своей работе в Ист-Сайде у мясника Айзика, который говорит на идише и ни слова не знает по-английски, о первых словах, которые он выучил, и как сегодня ни один ашкеназ на рынке не сможет перехитрить его со своим идишем, и о Моше – тот решил остаться в Нью-Йорке и не возвращаться в Иерусалим.

Когда Леон, отец Моше, услышал это, он разразился громкими рыданиями, и Габриэль стал утешать его: но йорес, не плачьте, сеньор Леон, у Моше все получится, он уже нашел себе там женщину из наших, собирается жениться, когда-нибудь он и вас непременно перевезет в Америку.

– Дядя Моше? – перебила я тию Аллегру. – Наш богатый дядя из Америки?

– Он самый, керида. За то время, что они с Габриэлем жили в Америке, они стали как братья. Они сильно привязались друг к другу и всю жизнь оставались близки. Моше сделался большим богачом, со временем он стал владельцем нескольких фабрик женской одежды и магазинов по всей Америке.

– Он присылал нам посылки из Америки, – снова перебила я. – Благодаря ему у меня первой в школе были настоящие джинсы!

Я хорошо знала историю богатого дяди из Америки. Вскоре после отъезда дедушки Габриэля в Иерусалим он женился, завел детей. У него в Нью-Йорке замечательная семья. Много раз я слышала о том, как дяде Моше с годами удалось осуществить свою мечту – стать миллионером. Крепкая дружба между ним и дедушкой Габриэлем продолжалась все годы. Посылки из Америки приходили раз в три месяца в больших ящиках, один из которых – зеленый, самый красивый – стоял в спальне у папы с мамой и служил комодом для белья.

Однажды мы получили длинное шелковое платье с кружевами, свадебное платье, к которому булавкой была приколота фотография невесты – младшей дочери дяди Моше Райны.

– Ну что за глупость, – фыркнула мама. – Они сделали из платья наряд на Пурим. И не жалко? Такое дорогое платье!

– При чем тут Пурим? – удивилась Бекки. – Они прислали платье для Габриэлы.

– Ни к чему это, – сказала бабушка Роза. – Всему свое время.

– Если это для Габриэлы, то я забираю платье себе, – заявила мама.

И ей не стали возражать – на свадебное платье никто больше не претендовал.

Ночью, когда все легли спать, я тихонько встала с кровати и вышла в гостиную. На диване лежало свадебное платье, светясь в темноте. Я подошла и благоговейно стала гладить нежный шелк и пуговки-жемчужины, украшавшие лиф. Осторожно подняв платье, я села на диван и стала одну за другой расстегивать пуговицы. Это продолжалось долго – пуговиц-жемчужинок была уйма. А потом я стала надевать платье – медленно-медленно, чтобы, упаси боже, не порвать. Платье было огромное, я в нем тонула. Когда наконец мне удалось продеть руки в рукава, я попыталась встать, чтобы застегнуть пуговицы, но ноги мои запутались в подоле, и я упала на пол, успев ухватиться за край низенького столика, на котором стояла ваза с цветами. Столик зашатался, ваза упала и разбилась вдребезги. Мы с платьем барахтались в воде и осколках стекла, а стоявшая надо мной мама орала:

– Что ты творишь, черт подери?

И вместо того чтобы проверить, все ли со мной в порядке, она стала ощупывать платье – не пострадало ли оно. А затем поставила меня на ноги и отшлепала. – Не ребенок, а несчастье! Что ты делаешь в гостиной в двенадцать ночи? Кто тебе разрешил трогать платье? Быстро в туалет – и в постель!

От ее криков проснулись папа и Рони. Папа сразу же напустился на маму:

– Ты что, хочешь всех соседей перебудить?!

Поднял меня, заливающуюся горькими слезами, на руки, отнес в ванную, вымыл мне лицо, принес чистую пижаму, снял с меня промокшую, – и все это не переставая бормотать:

– Ничего страшного, ничего страшного, моя хорошая…

Он уложил меня в постель, укрыл одеялом и стал напевать мне на ухо: «Спи, дитя мое, усни…»

И уже закрыв глаза, я услышала сердитый шепот мамы:

– Все, ну все она крушит! Прямо бульдозер!

Назавтра мама отнесла свадебное платье портнихе, и та сделала из него вечернее платье для бала в честь демобилизации солдат, который давали в клубе «Менора», где у мамы с папой была свадьба. На этот раз мама не стала шить себе и мне одинаковые платья.

Платье имело головокружительный успех, а мама, как рассказывала тетя Рахелика, была самой красивой женщиной на этом балу.

Ничего удивительного: моя мама всегда считалась первой красавицей Иерусалима. Каждый раз, когда Рони и я проходили с ней по улице Яффо, люди оборачивались, а мама шла с высоко поднятой головой, держа одной рукой за руку Рони, а второй – меня, и не обращала на взгляды никакого внимания.

На Рош а-Шана и на Песах мама вела нас в обувной магазин «Фрайман и Бейн» на Яффо и там покупала нам праздничную обувь. Но мы ходили во «Фрайман и Бейн» и в обычные дни, потому что мама любила покупать обувь без всякой связи с праздниками. Пока она мерила туфли, а сгрудившиеся вокруг продавцы осыпали комплиментами ее щиколотки, мы с Рони кружились на карусели или съезжали с горки (их поставили в магазине, чтобы развлекать детей). Мама не всегда покупала туфли. Иногда, перемерив всю обувь в магазине, она решала, что ни одна пара ей не нравится. Но продавцы никогда не обижались на маму – наоборот, они словно соревновались между собой, кто выше всех вскарабкается на стремянку, кто будет носить ей все новые и новые коробки с туфлями. Мама пересмеивалась с ними, говорила «Спасибо!», «Всего хорошего!» и «До свидания!», выходила из магазина с высоко поднятой головой и направлялась к стоянке такси на улице Лунц. Там она немного задерживалась, чтобы поболтать с водителями, которые лежали с ней в больнице «Хадасса», раненные во время войны. Иногда она говорила нам: «Подождите тут несколько минут, я скоро вернусь», – и исчезала. Возвращалась она спустя какое-то время, которое казалось мне вечностью, а мы сидели на маленьких стульчиках на тротуаре и ждали.

Однажды ее не было очень долго, и Рони начал плакать, а она прибежала и тысячу раз извинялась, а потом в тысячный раз сказала:

– Вы знаете, кто эти водители? Это герои, они защищали наш Иерусалим во время войны за независимость. Поэтому всегда, когда мы встречаем этих героев, ведите себя хорошо и не капризничайте. И ни слова папе, Габриэла! – она вперила в меня гневный взгляд и погрозила пальцем. – Если расскажешь, больше никогда в жизни не возьму тебя кататься на карусели во «Фрайман и Бейн».

Как-то раз мама оставила Рони с бабушкой Розой и взяла с собой только меня. Мы еще не дошли до магазина, но прошли мимо стоянки такси. Все водители стояли у своих машин. Увидев маму, они замолчали. Моя мама, у которой на щеках всегда был румянец, побледнела, и рука, державшая мою, задрожала. Один из водителей подошел к ней и крепко ее обнял. Мне было странно, что кто-то – не папа – обнимает маму. Он прошептал ей что-то на ухо, она выпустила мою руку и задохнулась от крика:

– Дио мио!

Кто-то принес ей стул, она села, сразу же вынула платочек из сумки и зарыдала, а я стояла и не знала, что делать. Мама сидит посреди улицы на стоянке такси и плачет, а я не знаю – почему, что случилось. Она плачет из-за меня? Я плохо себя вела и снова ее рассердила? Я долго стояла как истукан, а водители утешали маму, пока наконец один из них не обратил на меня внимание.

– Иди сюда, девочка! На конфетку, – и он протянул мне ириску. – Бери, не бойся. Скоро мама отведет тебя домой.

Я взяла конфету, сунула ее в рот, и тогда этот водитель поднял меня на руки и спросил:

– Знаешь, почему твоя мама плачет?

– Нет, – помотала я головой.

– Потому что дядя Рыжий ушел, – объяснил он.

Я была сбита с толку. С одной стороны, я не понимала, куда ушел дядя Рыжий. С другой – догадывалась, что ушел он в какое-то плохое место и что с ним случилось что-то очень нехорошее. У Рыжего были огненно-красные волосы и смеющиеся глаза, он всегда сажал меня к себе на колени и катал на своей инвалидной коляске. «Держись крепче», – говорил он, обвивал мои руки вокруг своей шеи и начинал быстро вращать колеса коляски. Он катил со мной по тротуару, я умирала со смеху, а мама кричала: «Хватит, отпусти ее, она тяжелая, тебе это вредно!»

– Он был очень тяжело ранен в войне за независимость, – продолжал водитель, – когда защищал наш Иерусалим, и рана его никак не заживала, а теперь он умер.

Я долго сидела с этим водителем, пока не пришла мама; она взяла меня за руку и повела домой.

Весь этот вечер мама была очень тихой, почти не разговаривала ни с папой, ни со мной, ни с Рони. Ночью меня разбудил ее плач. Она горько рыдала, и папе не удавалось ее успокоить. Он вышел из комнаты и увидел нас с Рони, стоявших в коридоре у дверей их спальни. – Ложитесь спать, я скоро приду, – сказал он и ушел из дому.

Вскоре он вернулся вместе с тетей Рахеликой, и она поспешно вошла в спальню. Увидев сестру, мама душераздирающе зарыдала и забилась у нее на плече. Отец оставил их вдвоем, пошел в нашу с Рони комнату и прилег на мою кровать.

– Подвинься чуток, – шепнул он, – дай папе лечь.

С той ночи папа долгое время спал со мной на моей детской кровати и вернулся в спальню к маме очень нескоро. Мама продолжала плакать каждую ночь – да и днем тоже. Почему она так плакала, почему горевала, почему из женщины, которая каждый день уходила гулять по городу (как говорил папа, мерила улицы), она превратилась в домоседку, почему запиралась с тетей Рахеликой и почему только долгие месяцы спустя вернулась к своей обычной жизни, – я поняла лишь через много лет.

Но в ту ночь, когда я убежала из дому в Тель-Авив, к тии Аллегре, и сидела напротив нее на диване в гостиной, а она рассказывала мне о моей семье, – в ту ночь я еще ничего не знала. И все же я во что бы то ни стало хотела узнать – это было сильнее меня. Я была полна решимости узнать историю женщин нашей семьи. Эти сюжеты притягивали меня, как огонь – бабочку, я понимала, что могу обжечься, понимала, что могу узнать такое, о чем после буду жалеть, что узнала, – но бабушка Роза открыла передо мной ящик Пандоры, и я должна была узнать, чтобы жить дальше. Потребность знать правду бурлила в моих жилах и не давала покоя. И я вновь стала умолять мамину тетушку рассказывать дальше.

– С одним условием: не перебивай меня, – предупредила она. – Потому как уже поздно, и скоро мои воспоминания устанут. Как и я.

Я поклялась, что с этой минуты больше не посмею прервать нить ее рассказа, откинулась на подушки, закрыла глаза и стала слушать.

– Так вот, турки наконец-то покинули Эрец-Исраэль, но вместо них пришли англичане. И вскоре после этого твой дедушка Габриэль вернулся из Америки и стал работать в лавке твоего прадедушки Рафаэля. Был он хорош собой, высок и строен, словно кипарис, и полон сил и энергии в свои восемнадцать лет. Работал он в лавке на рынке Махане-Иегуда с утра до ночи, таскал на своих крепких плечах мешки, полные разного товара. Каждое утро он благодарил Всевышнего за то, что тот возвратил ему душу, накладывал тфилин, а потом спешил на работу, неся в ранце бурекасы с сыром или шпинатом, которые наша мама заранее ему готовила.

Габриэль выходил из ворот Охель-Моше, пересекал улицу Агриппас, которая отделяла наш квартал от рынка, и легкими шагами несся в лавку. И раньше, чем ночь встречалась с утром, раньше, чем другие торговцы успевали открыть глаза, чтобы произнести молитву, он уже вытаскивал мешки наружу, расставлял банки с оливками и солеными огурцами и ждал первых покупателей. Не было равных ему в трудолюбии, у него все время возникали идеи, как развить дело отца, как расширить ассортимент, какие товары привезти, чтобы привлечь в лавку ашкеназских покупателей. Он убедил нашу маму начать солить маслины и огурцы в больших количествах и расфасовывать их в большие жестянки. «Соленья Меркады» сделались очень популярны, и со всего Иерусалима люди приходили в лавку за ними.

Брынзу, которую Габриэль покупал у арабских крестьянок, он вынимал из банок и выкладывал на прилавок, чтобы покупатели, что называется, почувствовали вкус глазами. Кроме целебных трав, пряностей и чая, он стал продавать соленую рыбу и лакерду, а у входа в лавку выставлял сухофрукты в мешках. Самые крупные и красивые фрукты он клал сверху, а те, что помельче и похуже, – вниз. Потом он добавил в ассортимент разноцветные сласти. Фруктовая пастила красовалась на прилавке рядом с брынзой и соленой рыбой. Рядами лежали лакричные леденцы со вкусом аниса, конфеты из розового и белого сахара с миндалем, которые разбрасывают в синагоге на шабат-хатан[35] и бар-мицву, фисташки, прибывшие прямиком из сирийского Алеппо, – глаза разбегались! Так лавка семьи Эрмоза стала известной во всем Иерусалиме. И каждую пятницу длинная очередь домохозяек выстраивалась от ее дверей аж до овощной лавки Элиягу Баная на улице Агас.

В один прекрасный день овдовевший Леон попросил Рафаэля о встрече с глазу на глаз. И сообщил Рафаэлю о своем намерении жениться на ашкеназке – вдове с двумя дочерями.

– На ашкеназке? – Рафаэль был поражен. – Разве нельзя было найти хорошую женщину из наших?

– Я искал, – ответил Леон, – но ни одна вдова из наших не желает выходить замуж за бедного торговца, чьи лучшие годы позади, да к тому же у него на руках маленький сын, второго сына пора женить, а третий сын в Америке. Только вдове-ашкеназке неважно, что я немолод и обременен детьми. Ну а мне нужна жена, чтобы она мне готовила, стирала и заботилась обо мне и моем сыне. Поэтому я прошу твоего благословения.

Рафаэль понял, что Леон тверд в своем решении жениться на ашкеназке, и благословил его. А еще он подарил чете к свадьбе солидную сумму денег, чтобы облегчить им начало семейной жизни.

Вдова-ашкеназка на удивление быстро освоилась в среде сефардских женщин из Охель-Моше и переняла их обычаи. Правда, и от своих тоже не отказалась – готовила мужу не только сефардские блюда, но и ашкеназские. Особенно ей удавался пудинг с фруктами. Он был так хорош, что Габриэль даже решил выделить Леону отдельный прилавок, чтобы тот продавал в канун субботы этот замечательный пудинг. Ашкеназка на той же неделе принесла в лавку кастрюли с пудингом. Успех пришел мгновенно. Габриэль, Леон и его жена оказались так загружены, что прадедушка Рафаэль решил подключить к работе в лавке младшего брата Габриэля, Элиягу, которого все звали Лейто. На Лейто сразу же была возложена обязанность принимать деньги от покупателей. Леон помогал загружать опустевшие мешки, бочки и банки новым товаром, а Габриэль расхаживал среди покупателей и медовыми речами побуждал их покупать больше, чем они собирались.

– Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, – говорил Рафаэль Меркаде в конце дня, – твой сын может даже камни продавать, и все решат, будто это цфатский сыр. – Чтоб он был здоров, – радостно выдыхала Меркада. – Этот ребенок – подарок небес, Бог любит его. Он еще сделает нас большими богачами.

– Нам вовсе не нужно быть богаче, чем сейчас, – сердился Рафаэль. – У нас есть все, что требуется. Дом есть, еда есть, мы здоровы, дети здоровы. Незачем слишком широко разевать рот и не годится быть занозой в чужом глазу. Мы должны благодарить Всевышнего за все, что он нам дал, и довольствоваться тем, что есть. И хватит болтать, налей-ка мне лучше чаю.

И Меркада бежала в сад, чтобы нарвать шалфею и заварить мужу чай, а в душе молилась, чтобы их сын Габриэль был здоров и преуспевал во всех своих начинаниях. Наверное, муж прав: нужно быть скромнее. Мало ли в Иерусалиме людей, которым нечего есть, а у них, слава богу, есть все, что человеку нужно, и даже больше. И чтобы уберечься от сглаза, она увеличила сумму, которую семья жертвовала беднякам. Хоть они и так жертвовали немало и старались дать как можно больше, она знала: люди всегда найдут что сказать и чему позавидовать. Поэтому она повесила хамсу[36] еще в нескольких местах в лавке и дома тоже, чтобы Всевышний, да возвеличится имя его, хранил ее мальчика и всю семью от дурного глаза.

Меркада, как и все жители Иерусалима, верила в дурной глаз и боялась чертей. Когда она возвращалась с рынка в сумерках, ковыляя с кошелками по каменным плитам квартала Охель-Моше, то готова была поклясться, что слышит позади себя звук чьих-то шагов. Она ускоряла шаг, уверенная, что в любую минуту может столкнуться с чертом, и бормотала слова, отпугивающие злых духов. Самый страшный черт назывался Абу-Леле; матери пугали детей, что если те произнесут это имя, то ночью Абу-Леле к ним заявится, и тогда беда им. Меркада до того боялась чертей и сглаза, что не смела произносить их имена, она называла их лос де авшос – эти внизу. Как и люди, черти тоже были мужского и женского пола, а во главе их стояли Асмодей и Лилит. Считалось, что Лилит боится красного цвета, поэтому Меркада повязывала на запястье детям, себе и мужу красную нитку, чтобы отпугнуть злобную дьяволицу. И когда Габриэль взбунтовался и заявил, что с красной ниткой на запястье он выглядит как женщина, и попытался ее снять, она вцепилась в него и закричала:

– Прикрой нитку рукавом, но не смей снимать ее! А то придет треклятая Лилит и напакостит. И без того, керидо, на нас уже навели порчу.

Изо всех сил Меркада старалась не подпустить злых духов к дому. И потому она еще усердней стала заниматься ливьянос – обрядом исцеления от страха. Чем больше я изгоню страхов из других, тем скорее освобожусь от них сама, так думала она.

Меркада с ливьянос была на устах всех евреев Иерусалима. К ее дому стекались одолеваемые страхами люди. Она усаживала больного во дворе на низенькую скамеечку и набрасывала ему на голову белую простыню, чтобы он ничего не видел. Потом плавила слиток олова на разожженном во дворе костре, шептала молитву и лила расплавленное олово в миску с холодной водой над головой страдальца или страдалицы. От воды поднимался пар, густой и таинственный. Когда пар рассеивался, Меркада вынимала из миски с водой олово, клала себе на ладонь и, рассматривая причудливые формы, которые принимало расплавившееся олово, толковала их смысл. Если образ напоминал собачью голову, Меркада спрашивала недужного, не был ли он укушен собакой, если черта – спрашивала, не являлся ли ему черт во сне, если человека – старалась понять, кто он таков. По этим образам она догадывалась, какие именно страхи мучают больного, и беседовала с ним об этом, давала ему травы и подробно разъясняла, как нужно себя вести, чтобы изгнать страх из сердца. Люди обычно бывали очень довольны лечением и беседой, и хотя Меркада и подчеркивала, что делает это бесплатно, но кружка для пожертвований, стоявшая у входа в дом, всегда была полна доверху. Раз в неделю Меркада вынимала из нее накопившиеся деньги и относила в синагогу Элиягу ха-Нави.

Но чем успешнее она занималась ливьянос, чем тщательнее соблюдала заповеди – что легкие, что тяжелые, чем больше жертвовала на благотворительность, – тем сильней ее саму одолевал страх. Меркаду не покидало чувство, будто несчастье вот-вот обрушится на ее дом.

И поскольку себя она исцелить не могла, то решила отправиться на лечение к старой Джильде, которая жила в Еврейском квартале. Джильда была очень стара, ей было лет сто, а может и больше. Она считалась умной женщиной, даже ашкеназы приходили с ней советоваться и излечиваться от страхов.

Утром, когда Рафаэль и Габриэль ушли на рынок, а остальные домочадцы разошлись по своим делам, Меркада взяла сумку и спустилась по Агриппас на Яффо, а потом шла и шла, пока не увидела стены Старого города и Яффские ворота. Во дворе дома старой Джильды уже с утра сидели на низеньких скамеечках десятки людей, ожидавших очереди к старой целительнице. Меркада уселась на каменных ступеньках у входа, потому что ни единой свободной скамеечки уже не осталось, и принялась ждать.

Ох я горемычная, думала она, пока дойдет моя очередь к старухе, день пройдет, и мне ничего не останется, как вернуться домой с тем же, с чем пришла… Она открыла Книгу псалмов, которая была у нее в сумке, и принялась читать. В такие минуты она радовалась тому, что, в отличие от родственниц и соседок, умела читать и писать, потому что в молодости муж обучил ее ивриту. Когда он начал ее учить, обнаружилось, что она обладает острым умом и все схватывает на лету. И когда муж время от времени приносил домой газету «Ха-Цви», она уже могла читать новости и даже обсуждать с ним заметки и статьи Бен-Иегуды[37]. Меркада даже попыталась посплетничать с ним о любовной истории сына Бен-Иегуды Итамара и Леи, красавицы-дочери Абу Шадида, – истории, о которой судачил весь Иерусалим, но муж велел ей умолкнуть, приложив палец к губам. Рафаэль, разумеется, скрыл от нее, что история любви образованного ашкеназа и сефардки Леи лишила его сна и покоя. Времена изменились, думал он, вот ведь у Абу Шадида нет выбора, и его дочь выходит замуж за ашкеназа. Кто знает, если бы я рассказал отцу о синеглазой ашкеназке… Но он гнал от себя эту мысль; он знал, что его отец ни за какие блага на свете не отступился бы от своей договоренности с отцом Меркады поженить детей. Да и ни при каких обстоятельствах он не согласился бы на брак сына с девушкой из ашкеназской общины. И хотя никогда, ложась в постель с Меркадой, он не испытывал того трепета во всем теле, который почувствовал, когда его поразила молния синих глаз ашкеназки, хотя ни разу за все годы брака он не чувствовал волнения, прикасаясь к телу жены, – Рафаэль сознавал, что ему все же выпал счастливый жребий. Добрый Бог наградил его женщиной, которая была отличной женой и образцовой матерью, которая уверенной рукой управляла домом, как и следовало ожидать от сефардки из хорошей семьи. С того дня, как он женился на этой женщине, он ничего для нее не пожалел. И она тоже чувствовала благодарность за то, что человек, взявший ее из родительского дома, обращался с ней почти как с равной, учил ее чтению и письму, разговаривал с ней о повседневных делах, почитал ее как принцессу и очень часто хвалил – и наедине, и при посторонних, чего не делал никто из мужей знакомых ей женщин.

И сейчас Меркада прилежно читала псалмы, раскачиваясь взад-вперед, поднося страницы книги к губам и целуя их. Но хотя она и была целиком поглощена чтением священных букв, что-то нарушало ее сосредоточенность. Краем глаза она видела сидевшую на заборе молоденькую девушку, которая болтала ногами. Монотонное качание девушкиных ног и стук ее пяток о каменный забор выводили Меркаду из себя.

– Может, хватит стучать ногами? – повернулась она к девушке.

Та подняла голову и взглянула прямо на Меркаду, и Меркада увидела глаза, синее которых ей не доводилось видеть, лицо идеально овальной формы и золотые волосы, заплетенные в косу, которая являла собой лучшее украшение для такого прекрасного лица. От этой красоты захватывало дух. Меркада смотрела на девушку широко раскрытыми глазами, а та на нее – в упор, словно раздевая взглядом. Меркада смутилась, встала с каменных ступенек, постояла, снова села, растерянная. Она уже не помнила, зачем и почему обратилась к девушке. И вдруг ее словно ударило: никакая это не девушка – это злой дух, это Лилит, в сравнении с которой сам Асмодей – непорочный праведник.

Меркада мигом схватила свою сумку и выбежала из двора старой Джильды, сплюнув трижды – тьфу-тьфу-тьфу. Ноги в панике несли ее прочь от Старого города. Она уже не помнила о старой Джильде, об изгнании страха. Все, чего она хотела – оказаться дома, и как можно скорее. Девять раз, так учила ее мать, нужно повторить «Шир ха-маалот», чтобы желание исполнилось. Никогда еще не молилась она так горячо. Бедняга была твердо уверена, что ей только что повстречалась Лилит собственной персоной, будь она проклята, что та затаилась в засаде и ждет удобной минуты, чтобы причинить зло всем, кого Меркада любит. И даже красная нитка, которую она повязала им на запястья, не помогла отпугнуть эту непотребную дьяволицу.

Она твердо решила избавиться от порчи и на следующий же день отправилась к каббалисту раввину Шмуэлю из синагоги Элиягу ха-Нави в Старом городе: там в углу был проход в пещеру, где, по преданию, на древнем престоле восседал Элиягу ха-Нави собственной персоной. Каббалист имел обыкновение молиться и читать Мишну до глубокой ночи, и Меркада обычно приносила раввину и его ученикам горячий, исходящий паром чай и бублики, которые она пекла собственноручно.

– Рабейну Шмуэль, – заговорила она, – я пришла к тебе, чтобы ты снял порчу, которая лежит на мне и на моей семье. Из-за нее нет мне покоя ни днем ни ночью.

Раввин вышел с ней во двор, разжег костер, велел ей встать над костром, раздвинув ноги, и произнести свое имя, имя матери и имя матери матери. Он закрыл глаза и вознес молитву, и угли стали шипеть и разбрызгивать искры во все стороны. Тогда Шмуэль открыл глаза, пристально взглянул Меркаде в глаза и велел ей повторять за ним слова просьбы и молитвы. Когда же закончил он произносить благословения, угли перестали стрелять искрами, и пламя погасло. И сказал раввин:

– Ты была права, Меркада, на тебе была тяжелая порча, но теперь все кончилось, улетело с ветром, мы ее сняли, и теперь ты чиста. Возвращайся к мужу и детям и будь здорова.

Меркаду охватило ощущение чистоты; горящие угли, искры, треск сучьев в огне, добрые глаза раввина-каббалиста и вид на гору Мориа, который открывался из двора, – все это помогло ей ощутить себя очистившейся, освободившейся от злых духов, от дурного глаза. Она поблагодарила раввина и оставила в кассе для пожертвований у входа в дом немалую сумму. Прежде чем вернуться домой, она окунулась в микву, читая благодарственную молитву Всевышнему. Она чувствовала себя чистой, непорочной, белой как снег – как невеста в день хупы.

Бизнес семьи Эрмоза процветал, и лавка стала уже слишком тесной, чтобы вместить все товары и всех людей, стучавшихся в ее двери. И когда освободились две соседние, поскольку хозяева один за другим скончались, Рафаэль их купил, а Габриэль сломал стены между ними, и теперь лавка семьи Эрмоза стала большой и просторной.

Передав бразды правления Габриэлю, Рафаэль практически перестал работать. Он сидел на своем деревянном стуле у входа в лавку, опираясь на палку, теребил поседевшую бороду, перебирал четки и удовлетворенно наблюдал за толпой покупателей, которая все росла.

Ну а Габриэль уверенной рукой управлял делом. У него по-прежнему было много идей. Однажды он принес в лавку белые фартуки, повязал себе один из них вокруг пояса и велел Леону и Лейто сделать то же самое. Как в Америке, пояснил он отцу, который изумленно за ним наблюдал. Теперь, сказал Габриэль, нужно дать лавке название, как в Америке. И назавтра над лавкой появилась большая вывеска: «Рафаэль Эрмоза и сыновья. Деликатесы».

Лавка приносила хорошую прибыль, и достаток семьи рос. Дети тоже были устроены: Клара вышла замуж и ждала первенца, Авраам и Мацлиах открыли столярную мастерскую, Шмуэль пока еще учился в ешиве, а я вышла замуж еще в то время, когда Габриэль был в Америке, переехала со своим мужем Элиэзером в Тель-Авив и уже родила Меркаде и Рафаэлю двоих внуков.

И вот тогда Меркада стала говорить Рафаэлю:

– Пришло время найти Габриэлю невесту. Мальчику уже двадцать лет, а он не женат. Скоро уже его младших братьев пора будет женить.

Рафаэль дал свое согласие, и Меркада стала перебирать в уме всех подходящих девушек. Это было несложно: в конце концов, сефарды жили замкнутой общиной и хорошо знали друг друга. К тому же у них было принято вступать в брак даже с дальними родственниками. Поэтому Меркада рассудила, что Эстерика, дочь ее троюродного брата Шломо Молхо, будет подходящей партией.

Раввины общины поощряли браки внутри семьи, при условии, что это не будет первая степень родства, не то могут родиться дефективные дети. С годами община делалась малочисленнее, и они опасались, что сефарды, не приведи господь, начнут вступать в брак с выходцами из других общин.

– Прежде чем начнешь выбирать невесту, посиди с сыном, поговори с ним, – велел Рафаэль Меркаде.

– О чем тут говорить, – возразила та. – Пришла пора жениться, и я найду ему самую лучшую из иерусалимских девушек.

Тем не менее она все же решила поговорить с Габриэлем. Он был ее любимым сыном, зеницей ока, ее радостью и гордостью. Всех своих детей Меркада прекрасно воспитала. «Они рождались один за другим, – любила она говорить. – Без перерыва, так, как захотел Господь». О четверых своих детях, которые умерли сразу после рождения или младенцами, мама не рассказывала. Я уже говорила тебе, керида, смерть новорожденного в те времена не была исключительным случаем. Рафаэль тоже родился после ребенка, который умер, и, покуда мать не уверилась, что сын будет жить, она испытала все муки ада, потому что он родился больным, и ему не делали брит-мила и не давали имени, пока он не выздоровел. А когда выздоровел, ему дали имя Рафаэль. И сын его, Габриэль, тоже был назван по имени ангела, чтобы тот охранял его, чтобы он, не дай бог, не умер раньше, чем совершат пидьон ха-бен. И даже когда у Меркады родились другие дети, она обращалась с Габриэлем так, будто он был ее единственным ребенком, и растила, что называется, в вате, под стеклянным колпаком. Когда он уехал в Америку, ее сердце разрывалось от тоски, когда же вернулся – не было никого счастливей ее. Она жалела Леона, чей сын, Моше, решил остаться в Америке. «Я как гусыня, – говорила она, – люблю, чтобы мои птенцы были у меня под крылом». И сейчас она была полна решимости найти Габриэлю самую достойную невесту.

– Ихо керидо, – сказала она сыну, – настала пора устроить тебе свадьбу.

Он не возражал ей, не спорил. Время его и правда пришло, да только вот среди всех девушек, которых он знал, ни одна ему не нравилась. Друзья и родственники, его ровесники, женились один за другим, его побратим Моше женился в Америке, один лишь Габриэль оставался холостым.

Итак, он дал нашей маме согласие, и она немедленно занялась поисками невесты.

– Не пройдет и двух месяцев, как у нас будет свадьба, – уверяла она мужа. – Все иерусалимские девушки стоят в очереди, чтобы заполучить нашего сына.

Она понимала, что Габриэль – желанный жених. Он из приличной, уважаемой семьи, они зажиточнее большинства семей, живущих в Охель-Моше, Мазкерет-Моше, Нахалат-Шива, Суккат-Шалом и Старом городе. Он хорош собой, образован и побывал в Америке. Эстерика, говорила она себе, и впрямь подходящая партия, но я не стану брать для Габриэля первое, что подвернулось. Меркада решила не торопиться и не поленилась обойти дома многих девушек. Во главе списка шли шестнадцати-семнадцатилетние девушки из зажиточных и уважаемых домов. Следующим критерием отбора была внешность. Слишком худые девушки отсеивались сразу. Девушка, которая посмела поднять голову и посмотреть ей прямо в глаза, была сочтена слишком наглой. Чересчур образованные девушки тоже отпадали. Эти, думала она, не будут достаточно послушны и, уж конечно, не стерпят от меня лишнего слова. А еще она судила о невестах по угощению, которое ей подавали. Если угощение было слишком скромным, она тут же исключала невесту из списка: в доме, где угощают бисквитами, нет достатка. Если же для нее накрывали богатый стол, если мать предполагаемой невесты подавала все новые и новые яства и обе, мать и дочь, уговаривали ее попробовать блюдо за блюдом, – такая кандидатура сразу же передвигалась в начало списка.

– Я найду самую лучшую невесту, самую красивую девушку Иерусалима, – заверяла она Рафаэля, когда возвращалась домой, уставшая после визитов в дома вероятных невест. – Девушку, которая станет матерью моих внуков, я выберу сама, я тысячу раз ее перепроверю, пока не решу, что она достойна войти в семью Эрмоза!

Рафаэль сидел у входа в лавку на своем постоянном месте. После долгих дождливых дней наконец-то выглянуло солнце, и он чувствовал на лице ласку теплых лучей. Густой аромат апельсинов, только что собранных на плантациях долины Шфела и доставленных в Иерусалим в ящиках товарным поездом, смешивался с запахами пряностей и свежих овощей, рыбы и мяса. Знакомые и любимые ароматы рынка ударили Габриэлю в нос, и он глубоко вдохнул, ощущая, как счастье проникает в ноздри.

И тут он их увидел. Немолодая женщина, подволакивающая ногу, с ног до головы в черном, как это принято у ультраортодоксов, держала за руку девушку, чьи золотистые волосы были заплетены в две косы и уложены короной вокруг головы. Они шли медленно. Что-то в обеих – пожилой женщине и юной девушке – привлекло его внимание, и он не отводил взгляда, пока они не поравнялись с его лавкой. Глаза старшей поймали его взгляд – и сердце его замерло. Это она! Она! Наваждение из Цфата! Убей бог, это та женщина, чьи синие глаза он пытался забыть вот уже двадцать с лишним лет. Кровь застучала у Рафаэля в висках, и он вцепился в подлокотники. Женщина немедленно отвела глаза и поспешно потащила девушку за собой вверх по улочке. И все-таки он точно узнал ее! Она сгорбилась и высохла, лицо покрылось морщинами, но глаза… Хоть они и потускнели немного, но это были все те же синие глаза, которые когда-то околдовали его, из-за которых он бросил Цфат и поспешил вернуться в Иерусалим, чтобы жениться на Меркаде.

Постепенно его дыхание пришло в норму – и тут эти женщины снова оказались у входа в лавку. Они пререкались на идише: младшая хотела войти, а старшая не соглашалась. На мгновение девушка подняла глаза – и вдруг застыла как зачарованная. Рафаэль проследил за ее взглядом и увидел, к своему ужасу, что Габриэль, стоявший за прилавком, не сводит с девушки глаз. Нож, которым он нарезал сыр, словно застыл в воздухе, а челюсть отвисла. Рафаэль повернулся к девушке: к его изумлению, она не только не отвела взгляда от Габриэля, как полагается, но, наоборот, дерзко уставилась своими бесстыжими синими глазами прямо ему в глаза. Боже правый, она околдовала его, в панике подумал он; она околдовала его, как ее мать – меня.

Все это длилось мгновение, а в следующее мгновение мать уже тащила дочку прочь из лавки. Но та, повернув голову, не отрывала взгляда от Габриэля, который замер как вкопанный. А потом очнулся, быстро вышел из лавки и зашагал вслед за женщинами.

Громовой голос Рафаэля заставил его остановиться:

– Ты куда?

Габриэль молча вернулся к прилавку.

Они не заговорили о том, что произошло, не упомянули ни мать, ни дочь, но впервые с тех пор, как он женился, Рафаэль не стал рассказывать Меркаде о том, что произошло в этот день в лавке.

В ту ночь Рафаэль не мог найти себе места. Он не сомкнул глаз. Образ чертовки из Цфата стоял у него перед глазами. Несмотря на клятвы, которые он себе давал, он думал о ней вновь и вновь: она явилась сюда со своей дочкой, чтобы преследовать его и сына. Не выйдет! Он прогонит ее с рынка. Ашкеназке нет места на рынке Махане-Иегуда, она не вторгнется со своим отродьем на его территорию! А может, все это ему только кажется? Может, он фантазирует, может, зря подозревает своего сына в том, что почувствовал сам, когда столкнулся в Цфате с синеглазой красавицей? Может, это все происки воображения и он не видел того, что видел?

Рафаэль встал с кровати и со вздохом спросил себя: что он скажет Меркаде, если та проснется? Но жена его крепко спала и не подозревала, что это последняя ночь, когда она спокойно спит в своей постели, окруженная безмятежно спящими детьми. Меркада не знала, что, пока она блаженно потягивается на простынях, ее муж беспокойно мечется, словно одержимый бесом, а ее сын, ее первенец, ее любимец Габриэль ни на минуту не сомкнул глаз в эту ночь.

А Рухл твердо решила вернуться на рынок Махане-Иегуда. Габриэля за прилавком в лавке деликатесов она видела не впервые, но на этот раз ей наконец удалось поймать его взгляд. Она сознавала, что думает о запретном: если отец узнает, что она подняла глаза на мужчину, да еще сефарда, он отрежет ей косы и будет держать в доме под замком, пока она не испустит дух.

Но Рухл всегда была белой вороной. В отличие от послушных сестер, она осмеливалась перечить матери и категорически отказывалась помогать по дому или нянчить младших братьев и сестер. День-деньской она сидела на ступеньках, наблюдая за детьми, играющими во дворе, или за женщинами, развешивающими белье на веревках.

– Рухл, ким а-хэр[38]! – кричала ей мать, но она, словно глухая, не обращала внимания на крики, которые вместе с детским смехом и молитвами учеников ешивы давно стали частью дворового быта.

– Рухл, ким а-хэр! – передразнивали дети визгливый голос ее матери и дергали ее за косы.

Чего только не делали родители, чтобы изгнать вселившегося в нее злого духа! Отец привез для этого каббалиста из Цфата, но Рухл отказалась пройти обряд, топала ногами и орала как сумасшедшая, так что они были вынуждены привязать ее к кровати. Старший брат, с позволения и одобрения родителей, избил ее, но и это не помогло. В конце концов Рухл все же поняла, что ей лучше слушаться родителей. Она согласилась пройти обряд ливьянос у странной сефардской старухи в Старом городе и даже пошла к раввину-каббалисту, которого родители умоляли помочь.

– Вер волн кайнмол а шидух гефинен фар ир![39] – плакала мать.

И ведь не только на Рухл не захотят жениться – ее братья и сестры из-за нее тоже будут непригодны для брака!

Но Рухл не могла перестать думать о парне, который стоял за прилавком в лавке на рынке Махане-Иегуда; он улыбался во весь рот, и при этом на щеках у него появлялись две глубокие ямочки. Она чувствовала, как стучит сердце, когда она о нем думает, как кровь струится по жилам, сжимает горло и окрашивает щеки румянцем. И она, всегда предпочитавшая смотреть в небо, сидя на ступеньках, она, отказывавшаяся помогать матери со стиркой-уборкой или ухаживать за младшими детьми, – она теперь сама вызывалась помочь нести тяжелые сумки, когда мать отправлялась на рынок Махане-Иегуда за покупками к субботе.

Они никогда не останавливались перед лавкой «Рафаэль Эрмоза и сыновья. Деликатесы». Те деликатесы, что продавались в этой лавке, никогда не появлялись на их столе, они были им недоступны, о них не могло быть и речи в скромном хозяйстве, которое вела мать. Она покупала лишь самое необходимое: немного овощей, кошерное мясо (как правило, самую дешевую требуху), по праздникам курицу. И поскольку они никогда не заходили в лавку Эрмоза, Рухл видела Габриэля только издали.

В редких случаях, когда мать задерживалась возле арабки, торгующей помидорами, ей удавалось улизнуть, и она стояла у входа в лавку, будто бы разглядывая мешки с сухофруктами. Время от времени она украдкой бросала взгляд на красивого парня за прилавком. Лицо ее заливал румянец, когда она видела, как он улыбается покупателям, и на щеках у него появляются ямочки. Но еще до того, как прозвучит крик матери «Рухл, ким а-хэр!», она спешила убраться отсюда, чтобы мать не заметила.

Но однажды он ее заметил, их взгляды встретились. Нахмурив лоб, он рассматривал ее без стеснения. И Рухл, вместо того чтобы отвести глаза, вперила в него взгляд! Если бы отец или братья увидели ее в эту минуту, они бы всыпали ей по первое число. Если бы мать догадалась, что творится в ее бешено колотящемся сердце, она остригла бы ей косы, обрила наголо и отдала в монастырь Ратисбон[40], чтоб она стала монашенкой; эту угрозу мать повторяла не раз.

На следующий день, когда мать была занята готовкой, а сестры – уборкой и младшими детьми, Рухл выскользнула из дому и пошла по улицам Меа-Шеарим. Она прижималась к стенам и молилась, чтобы по дороге не встретить отца, или старшего брата, или кого-нибудь из родственников либо знакомых. Миновав Геулу и Макор-Барух, она дошла до улицы Яффо, прошла в ворота рынка Махане-Иегуда и остановилась у входа в лавку.

В этот час в лавке было полно покупателей, Габриэль, Лейто и Леон были по уши в работе, и никто не обратил внимания на Рухл, которая прокралась и встала у прилавка, будто ожидая своей очереди. Габриэль тоже был занят покупателями. И когда подошла очередь Рухл и она остановилась напротив него, он поднял глаза и чуть не лишился чувств: те самые синие глаза без стеснения смотрели на него и улыбались. Он не знал, куда деваться.

Рухл не открывала рта.

– Чем могу служить? – неуверенно спросил он.

Она не ответила, только продолжала смотреть на него, не отводя взгляда.

– Маслины, сыр, соленая рыба?

– Нет, – мотнула она головой.

– Ну же, девочка, у меня не так много времени, – поторопила ее стоящая за ней женщина.

Габриэль взял горсть миндальных конфет в розовом сахаре и вложил ей в руку. Прикосновение его руки было невероятным блаженством, по спине даже озноб прошел. Рухл зажала в кулаке конфеты и выбежала из лавки, не поблагодарив и не заплатив.

Сидя на ступеньках школы «Альянс», она ждала несколько часов, пока Габриэль закончит работу. Она не чувствовала ни усталости, ни голода, ни жажды. Рухл не думала ни о родителях, которые наверняка уже с ума сходят от волнения и ищут ее по всему Меа-Шеарим, ни о трепке, которую задаст ей старший брат, – она сидела на грязных ступеньках и ждала его. После полудня пришел немолодой мужчина и уселся на деревянный стул у входа в лавку, перебирая пальцами янтарные четки, как это делают арабы. Несколько часов спустя, напившись чаю, поговорив с работниками, с прохожими и с сыном (время от времени тот подходил к двери, чтобы обменяться с отцом парой слов), он встал, опираясь на палку, и пошел своей дорогой. В конце рабочего дня Лейто и Леон стали заносить мешки и бочки в лавку, потом сняли фартуки и ушли домой. А она все еще ждала.

Рынок постепенно пустел, хозяева лотков и лавок запирали свои товары, бродячие торговцы вернулись в свои деревни, рыночный шум затихал… И вот, когда огромный солнечный диск клонился к западу и мир готовился ко сну, он наконец вышел из лавки, запер тяжелые деревянные двери на висячий замок и направился к кварталу Охель-Моше. Рухл вышла из своего укрытия и шла за ним, пока он не услышал ее шагов и не обернулся. Габриэль был ошеломлен, вновь встретив взгляд этих глаз, синих как море. Вокруг не было никого, только он и она посреди улицы Эц-Хаим.

Последние лучи солнца освещали ее лицо, и он вспомнил, как когда-то давно спросил мать, как выглядит Бог, и та ответила: «Как золотой свет». Внезапно Рухл повернулась и пошла.

Он не знал, что с ним случилось, что заставило его как будто забыть себя и пойти за девушкой с синими глазами. Ноги шли сами, сердце бешено колотилось.

У него вылетело из головы, что Меркада и Рафаэль ждут их с братом к ужину. Как слепой, он шел за девушкой, а она вошла во двор школы «Альянс» и села на ступеньки, подняв к нему глаза.

Габриэль умел сдерживать свои порывы, но то, что он чувствовал в эти минуты к девушке с синими глазами, не было похоже ни на что испытанное прежде. Не раз у него возникали грешные мысли об отношениях мужчины и женщины, но он никогда не позволял этим мыслям завладеть собой, не давал воли бушевавшим страстям. Как-то в Нью-Йорке они с Моше прогуливались весенней субботой по Пятой авеню, и ему в глаза бросились тонкие щиколотки молодой женщины, одетой в легкое воздушное платье. Шелковые чулки облегали ее ноги, и его захлестнуло желание, по телу побежали мурашки, он не мог отвести глаз от ее лодыжек. Друг толкнул его локтем и пошутил: «Осторожно, не наступи даме на ногу». Габриэль замечал женскую красоту и не раз пытался представить, что скрывается у женщин под платьем, воображал изобилие округлостей под струящейся тканью, но не смел прикоснуться к их скрытым прелестям.

В отличие от Моше, который открыто высказывал все, что у него было на уме, он своими мыслями ни с кем не делился. Моше был смел и легко заводил беседу с женщинами, приветствовал их, осведомлялся о самочувствии. Габриэль никогда не заговаривал с незнакомой женщиной, разве что она сама обращалась к нему. Но и тогда он обходился короткими фразами и старался побыстрей закончить разговор.

Однажды, когда ранним вечером они вернулись с работы в свою убогую комнатенку, Моше предложил ему пойти в баню.

– А что сегодня за день такой? – удивился Габриэль. – Вроде бы не канун субботы.

– Сегодня особенный вечер, – ответил Моше. – Сегодня мы пойдем в баню, а потом в бордель.

Габриэль в растерянности уставился на Моше. Нельзя сказать, что его вовсе не занимал бордель – тот одноэтажный дом в Боуэри, где темные шторы скрывали происходящее внутри, хотя смех и звуки музыки вырывались наружу. Иногда, проходя мимо этого дома по дороге в баню, он видел, как оттуда выходили подвыпившие мужчины в сопровождении густо накрашенных женщин с глубоким декольте. Но расстояние между мыслью и действием было велико.

– Иди на здоровье, – ответил он Моше. – А я пойду спать.

Моше засмеялся. Он любил своего друга всей душой. Когда этот обалдуй возьмет в толк, что женщины хотят его больше, чем он их? Когда поймет, что пора дать волю естеству и что нет в этом никакого греха, пусть даже в школе им постоянно твердили иное? Но, хорошо зная Габриэля, он не стал его уговаривать. Незачем тратить слова попусту, Габриэль не соблазнится. Моше попрощался и ушел в бордель один.

Той ночью Габриэль не мог уснуть. Он представлял себе, как Моше лежит на красных сатиновых простынях, а на нем распласталась полногрудая женщина. Ее мясистые, ярко накрашенные губы впились в тонкие губы Моше. Он словно слышал страстные стоны, вырывающиеся из груди друга. Все его тело напряглось. Он дотронулся до своего члена. Большая грудь женщины, ее округлые ягодицы, двигающиеся вверх-вниз, приоткрытые красные губы… Он дошел до разрядки – и, не успев раскаяться в том, что вновь напрасно пролил семя, провалился в глубокий сон.

Визиты в бордель вошли у Моше в привычку. Габриэль же, несмотря на любопытство и неоднократные уговоры Моше, свои страсти умел обуздать.

И когда он стоял за прилавком на рынке и женщины строили ему глазки, он обычно отводил взгляд. Не то чтобы он их не замечал – он видел их всех, приходящих в лавку: дебелых и тоненьких, грузных и стройных… У иных бедра были округлыми, как холмы вокруг Иерусалима. Но девушка, которая сидела сейчас напротив него на ступеньках школы «Альянс», не была похожа ни на одну из них. В ее худощавом теле не было ни грамма лишней плоти. Руки у нее были длинные и тонкие, а груди – маленькие, как у девочки. На ней было черное платье с длинными рукавами и черные чулки, лишь тонкая шея, прекрасное лицо и золотые косы были открыты, но и сквозь одежду можно было представить себе ее чистую белую кожу. Что он делает здесь, в темноте, с девушкой из Меа-Шеарим, синеглазой и золотоволосой? Ведь его родные, наверное, с ума сходят от волнения. Нужно проститься с ней и немедленно идти домой. Да только вот ноги словно кто-то молотком и гвоздями прибил к земле…

Он стоял напротив нее – и тонул в ее глазах. Солнце давно скрылось, сумерки миновали, сегодня вечером ему уже не доведется молиться в синагоге.

Небо Иерусалима усыпало звездами, а они все стояли друг против друга, и время тоже словно остановилось. И вдруг девушка встрепенулась.

– О господи, – проговорила она на идиш, – отец убьет меня!

И прежде чем Габриэль успел понять, что случилось, она уже исчезла – как сквозь землю провалилась.

Душа у него замерла, он стоял не дыша и силился понять, что произошло с той минуты, когда он запер лавку и встретился с ней глазами. Наконец он встряхнулся, поправил на голове каскетку и направился к Охель-Моше.

Мать первая его увидела.

– Керидо мио, куда ты пропал? Что с тобой случилось? Я уже послала Лейто в лавку искать тебя, я уже бегала к Кларе, но ты как в воду канул.

Габриэль не отвечал, просто стоял как пень. Он никогда не лгал матери, что же скажет ей теперь? Что пошел за синими глазами ашкеназской девушки и утонул в них?

– Что с тобой, сынок? – всплеснула руками мать. – Что случилось? Ты что, язык проглотил? Почему ты молчишь? Ох… тебя ограбили? Из лавки украли все деньги, да? Проклятые арабы из Шейх-Бадера обокрали нас!

– Меня никто не обокрал, – быстро возразил он. Это, по крайней мере, было правдой.

В эту минуту вошел Рафаэль. Его серая борода растрепалась, лицо было белым как мел. Он оперся на стол и произнес убийственно тихо:

– В синагогу я не ходил, вечернюю молитву не читал, ужинать не ужинал. Мой руки и за стол!

У Рафаэля не было сомнения в том, где провел его сын последние несколько часов. Он знал: то, чего он боялся, случилось. Сын, как и он сам когда-то, пленился синими глазами.

Рафаэль не рассказал об этом никому, и уж конечно не Меркаде, но с той минуты, как в дверном проеме лавки явился призрак из Цфата со своей дочерью, он не находил себе места. Он с трудом дышал днем и почти не спал ночью. Ее образ преследовал его, он вспоминал о ней снова и снова, но не так, как когда-то: теперь он думал о ней с беспокойством и страхом, теперь его мысли были тоскливыми и тревожными.

Чуткая Меркада заметила, что муж стал другим.

– Ке паса, ме маридо?[41] С тобой все в порядке? – спрашивала она.

Рафаэль отвечал ей, против обыкновения, нетерпеливо, отделываясь незначащими отговорками. Он увеличил пожертвования на благотворительность и стал молиться в синагоге еще более истово; он горячо умолял Всевышнего, чтобы ашкеназка сгинула, словно и не было, чтобы ни она сама, ни ее странная дочь не причинили зла его семье. Пускай жизнь снова станет прежней, какой была до того, как они нечаянно-негаданно свалились им на голову и отравили ему дни и ночи.

И молитва его, судя по всему, была услышана: ни ашкеназка, ни ее дочь больше в лавке не появлялись. Рафаэль возблагодарил Всевышнего. Новая встреча с наваждением из Цфата, вместо того чтобы взволновать его и воспламенить страстью, привела к обратному: огонь как будто потух, и от костра остались только головешки, потихоньку дотлевающие, прежде чем погаснуть навсегда.

Он мысленно благодарил своего покойного отца за то, что тот устроил его брак с такой замечательной женщиной как Меркада, и даже при случае, когда они с женой остались наедине, занялся с ней любовью – после долгого воздержания. И Меркада, которую ничто в мужчинах уже не могло удивить, в который раз закрыла глаза и хотела только одного – чтобы он поскорей закончил и оставил ее в покое. Но, к ее удивлению, впервые за все годы он не встал сразу же после этого и не ушел на свою кровать, а остался лежать с ней, положив голову на подушку.

– Ты должна поторопиться со свадьбой Габриэля, – сказал он.

Меркада удивилась:

– Куда спешить? Я еще не всех подходящих девушек пересмотрела.

– Есть куда спешить. Сообщи Шломо Молхо, что мы придем к ним с Габриэлем на исходе субботы, после авдалы, чтобы обсудить условия.

– Рафаэль, керидо, говорят, что спешка от дьявола. Что за срочность?

– Не спорь со мной! Не поспешишь ты – поспешит дьявол, и ты еще проклянешь тот день, когда меня не послушала и не пошла к Эстерике, пока не поздно.

Меркаду охватил страх. На что муж намекает? Неужели самый страшный ее кошмар грозит сбыться? Неужели скверные предчувствия, мучившие ее в последние месяцы, были оправданными? Неужели порчу, наведенную на семью, не снял даже раввин-каббалист, и Лилит подстерегает под дверью?

Она больше не спорила. На следующий день после ужина она постучала в дверь Шломо Молхо и сообщила, что он должен подготовиться: на исходе субботы они с мужем и Габриэлем придут просить руки его дочери и обсуждать условия брака.

У Рафаэля камень с души свалился. Теперь, он надеялся, Габриэль возьмет в жены Эстерику Молхо, и их жизнь снова станет спокойной и безмятежной.

Он смотрел на красавца-сына, не подозревавшего о своей красоте, такого благородного, такого благовоспитанного. Бедняга, он даже не знает, что в последнюю минуту чудом спасся от синих глаз. Рафаэль вздохнул с облегчением: его сын не будет, как он, годами ворочаться в постели без сна, в тоске по недостижимой женщине.

Но именно тогда, когда сердце его вновь стало биться в привычном ритме и он снова стал сиживать у входа в лавку, перебирая четки из янтаря и разглядывая прохожих, Рафаэль опять увидел странную девушку, и ему показалось, что сердце у него остановилось. Он увидел, что взгляд ее прикован к Габриэлю, а Габриэль тоже не сводит с нее глаз. Но когда Рафаэль снова обернулся к девушке, ее там уже не было. Черт, прошептал он, и трижды сплюнул, ну просто чертик из коробочки: вот она есть – и вот ее нет. Какая странная девушка! Если бы Меркада знала о ее существовании, она сожгла бы весь Иерусалим со своими обрядами снятия порчи и изгнания бесов, она ходила бы ко всем раввинам в Иерусалиме, чтобы избавиться от этого проклятия, не спала бы ночами, и жизнь ее превратилась бы в кошмар. Нет, он ей ничего не расскажет. Странная девушка исчезнет из их жизни – если не по-хорошему, так по-плохому, уж он об этом позаботится. Он вернет ее отцу – пусть тот изобьет ее, пусть обреет ей голову и объявит ее сумасшедшей. Не уйдет добровольно – тогда отправится к дьяволу, выругался он по-арабски.

В тот день, когда Габриэль не вернулся вовремя с рынка и Лейто сообщил, что лавка заперта на замок и на засов, когда он искал сына в доме его сестры Клары, в синагоге, среди игроков в нарды на рынке грузчиков и не нашел, – Рафаэль понял: его любимый сын, свет его очей, пал жертвой синих глаз странной девушки. Это рок, который продолжает преследовать его, это божья кара! Он пленился глазами матери, а теперь его сын пленился глазами дочери. Но нет же, не бывать этому! Если это и впрямь рок, он ему не покорится. У его сына, хочет он того или нет, ничего не будет с ашкеназской девушкой – и неважно, какой ценой!

В тот вечер он не сказал сыну ни слова. Назавтра они встали рано и пошли на рынок. Рафаэль заметил, что сын ведет себя необычно. Его взгляд то и дело скользил по входной двери. Вопреки обыкновению, Рафаэль остался в лавке на весь день и не пошел домой обедать. А когда Меркада пришла с кастрюлей софрито, которое приготовила ему на обед, он объяснил, что в лавке много работы, толпы покупателей снуют туда-сюда и он нужен Габриэлю, чтобы приглядывать за воришками, а то эти сукины дети, пользуясь теснотой и давкой, могут что-нибудь стянуть.

Он заметил, что Габриэль не спешит запирать лавку в этот день.

– Иди домой, – обратился он к отцу, – мне тут надо еще кое-что сделать, я скоро приду.

– Никаких «скоро» или «нескоро», – отрезал Рафаэль. – Или ты пойдешь сейчас, или я подожду, пока ты запрешь лавку, и мы пойдем домой вместе.

Лейто и Леон уже внесли мешки и бочки внутрь и ушли, а отец все сидел в своем кресле у входа. Феллахи вернулись в свои деревни, погонщики поторапливали ослов, бродячие торговцы запирали свои лотки, на рынке не осталось ни продавцов, ни покупателей, – а она не пришла. Но даже если б и пришла, размышлял Габриэль, как бы он смог пойти за ней, если отец сидит тут и ждет, чтобы вместе уйти домой?

Рафаэль видел нервное поведение сына, резкие движения, нетерпеливость, обычно ему не свойственные. Еще испортит себе зрение, не дай бог, – вон как косится на дверь все время. Неожиданно у него созрело решение. Я должен поговорить с сыном, должен предостеречь его; найду подходящее время и поговорю с ним, думал он.

Наконец Габриэль запер лавку, и они зашагали в сторону Охель-Моше – пожилой человек, опирающийся на палку, и молодой и крепкий, поддерживающий его под локоть. Всю дорогу они молчали. Рафаэль не находил в себе мужества заговорить с сыном. Габриэль был погружен в мысли о девушке, покорившей его сердце. Что, если она больше не придет в лавку искать его? Что, если он ее больше никогда не увидит? Нет, этому не бывать! Если она не придет, он сам ее разыщет!

И когда они уже подошли к улице Агриппас и собирались войти в ворота Охель-Моше, он ее увидел: призрачный образ, тенью скользящий в переулке.

Лилит! – молнией промелькнуло в мозгу Рафаэля. Он тоже увидел ее.

– Рухл! – крикнул Габриэль, забыв об отце, который шел рядом, и о матери, которая ждала их дома.

Рафаэль вздрогнул: он уже знает, как ее зовут! И, пока он силился понять, что же происходит, Габриэль отпустил его локоть и бросился вслед за странной девушкой.

Рафаэль взмахнул палкой и закричал:

– Стой, негодник! Строптивец! Вернись немедленно! Стой, я сказал!

Габриэль на мгновение заколебался. Ни разу в жизни он не посмел ослушаться отца. Но страх, что Рухл исчезнет и он больше ее не увидит, пересилил. И он побежал за ней по переулкам рынка, а отец остался стоять в темноте, размахивая палкой и крича в небеса, поскольку вокруг не было ни души.

Он слышал издалека отцовский голос: «Габриэль! Габриэль!» – но продолжал бежать за Рухл как сумасшедший, пока она не остановилась и не упала в его объятия. Как слепой, он обхватил ее и прижал к сердцу. В жизни он не испытывал такого чувства, такой глубокой, такой сильной любви. Их тела словно каким-то колдовством притягивались друг к другу. Рухл обхватила его затылок тонкими руками, поднявшись на цыпочки, он обнял ее за талию и прижался всем телом, но, ощутив сквозь грубое платье ее маленькую грудь, отодвинулся, а она посмотрела ему в глаза и сказала:

– Их хоб дих либ[42].

С этой минуты вселенная для них прекратила существовать. Они целовались, вцепившись друг в дружку с такой силой, точно от этого зависела их жизнь, ее маленькое тело вжалось в его большое, его руки обвивали ее, а губы шептали слова, которых он еще никогда не произносил. Она жадно впивала каждое слово, и даже если не все понимала, то его дыхание, прикосновение его губ к своим щекам, сердце, отчаянно бьющееся рядом с ее сердцем, она не могла не понимать.

Габриэль начисто позабыл об отце, которого оставил на улице, и уж вовсе не думал о цене, которую за это заплатит: не было цены тому, что он испытывал к этой девушке. А она взяла его руку и просунула ее себе под платье. Дотронувшись до ее обнаженной кожи, он задрожал и поспешно убрал руку.

– Нет, Рухл, нет! Нельзя!

Она не отвечала, только продолжала вести его руку по своему животу вниз. Он задержал руку:

– Нет, Рухл! – он отчаянно боролся с собой. – Нет!

Но руки его, словно сами по себе, двигались, дотрагивались до ее живота, до ее маленьких мягких грудей, до ее твердых сосков. Он чувствовал, что ему не хватает воздуха, что душа его вот-вот покинет тело, – и тогда, прежде чем он сам понял, что сказал, с его губ слетело:

– Подождем, пока поженимся. Подождем.

Рухл была очень тихой – и очень мужественной. Если ее отцу или старшему брату станет известно, что мужчина дотрагивался до ее тела, они убьют ее своими руками и выбросят труп на улицу. И никто в Меа-Шеарим их за это не осудит.

Она была готова остаться с Габриэлем на грязной мостовой рынка Махане-Иегуда, только бы не возвращаться домой. Она знала, что ждет ее дома, она уже ощущала тяжесть отцовской руки и удары братова ремня, которые оставляли кровоточащие раны на коже. Она знала, что он привяжет ее к кровати и лишит хлеба и воды на много дней, пока у нее в жилах не иссякнет кровь. Но она была готова тысячу раз умереть ради считаных минут в объятиях Габриэля.

Скандал, разразившийся в следующие недели, взорвал Иерусалим. Из ряда вон выходящая история любви Рухл Вайнштейн, ашкеназки из Меа-Шеарим, и Габриэля Эрмоза, сефарда из Охель-Моше, была на устах у всех. Мало того что Габриэль влюбился в ашкеназку, да еще из Меа-Шеарим, – их видели среди бела дня держащимися за руки на ступеньках школы «Альянс». Горе глазам, которые это видели!

Рафаэль был в бешенстве, Меркада лежала без чувств. Не помогли крики и слезы, не помогли заклинания, обряды очищения и изгнания бесов. Габриэль был непоколебим в своей любви к Рухл.

Он заявил родителям, что, если они не дадут ему своего благословения, он пойдет против их воли и все равно женится на ней.

– Не будет этого! – рычал Рафаэль. – Мой сын не женится на ашкеназке!

– Боже милосердный, в чем я согрешила? – рыдала Меркада.

Она вспоминала тот горький час, когда впервые увидела Рухл и поняла, что это Лилит, дочь сатаны.

– Пусть Господь ее покарает, – проклинала она девушку. – Только через мой труп! – она била себя кулаком в грудь. – Через мой труп ты женишься на этой шлюхе-ашкеназке, которая родит тебе детей-инвалидов!

А Рухл была изгнана с позором из дома.

– Их хоб ништ мир кайн тохтер![43] – кричал отец.

Встав, он разорвал ворот одежды своей жены, потом старшего сына, а потом и своей рубахи.

– Мы сидим шиву по Рухл, – объявил он жене и детям. – Сообщите это всем в Меа-Шеарим: Рухл умерла!

С тех пор как ее выгнали из дому, Рухл ночевала каждый раз в другом месте, которое ей находил Габриэль. В одну из ночей она спала у Леона, чья жена-ашкеназка пожалела ее и, несмотря на протесты мужа, опасавшегося пойти наперекор Меркаде и Рафаэлю, согласилась уложить ее со своими детьми.

– Но только на одну ночь, – сказала она Габриэлю. – Леон не согласится на большее.

Несколько ночей Рухл провела в доме престарелых напротив больницы «Шаарей-Цедек» – взамен она должна была менять постели и выносить ночные горшки стариков, но она не выдержала тамошнего ужасного зловония, от которого к горлу подкатывала тошнота. Она сказала Габриэлю, что лучше будет спать на кладбище напротив, чем выносить ночные горшки. Растерянный Габриэль пообещал, что постарается ускорить их свадьбу и найдет им дом, но умолял ее остаться в доме престарелых на несколько дней, пока он не найдет выход. Рухл согласилась, но с условием, что она будет работать в ночную смену, когда большинство пациентов спит. Если не считать оглушительных криков одного старика, которого мучили кошмары, ночи проходили сравнительно спокойно, и она могла поспать на жесткой кровати, которую выделили в ее распоряжение. А утром она затыкала нос, выливала горшки и, закончив, спешила убраться прочь, чтобы вернуться только ночью, на свою смену.

Днем Рухл шла к Западной стене и молилась часами. Она просила Бога, чтобы отец простил ее, чтобы родители Габриэля приняли ее, чтобы она могла жить со своим любимым и родить ему детей. Читать и писать Рухл не умела, поэтому записочки, которые вкладывала в Стену, она орошала своими слезами. Слезы, верила она, дойдут до Всевышнего скорей, чем слова.

Потом она часами бродила по улицам города. Шла в Ямин-Моше, смотрела на вращающиеся крылья ветряной мельницы, бродила по переулкам Нахалат-Шива… – Ходи где хочешь, – твердил ей Габриэль, – только старайся не появляться на Махане-Иегуда. Не стоит сыпать соль на рану и злить моего отца. Дай мне потихоньку-полегоньку убедить его, и, даст бог, он примет тебя в нашу семью.

Ходить по улицам Меа-Шеарим она тоже избегала – но это уже по своей воле. Чуть ли не с самого рождения она чувствовала, как душат ее каменные стены домов, извилистые улочки, тесно прижатые друг к другу дворы, сохнущее там на веревках белье. Душа ее стремилась к свободе, ей хотелось выйти в мир. Рухл была девочка любознательная, непослушная, упрямая. Ее всегда привлекало запретное, она всегда задавала вопросы, и родители не умели с ней справиться. Единственный способ, который они знали, – это бить и привязывать к кровати.

Вечером, когда рынок опустел, они с Рафаэлем встретились на своем обычном месте – на ступеньках школы «Альянс». Он закутал ее в свою куртку, и она прижалась к его груди.

– Останься со мной этой ночью, – попросила она.

– Это запрещено, душа моя, это святотатство, мы не можем быть вместе раньше, чем станем мужем и женой по обряду и по закону.

– Я не могу больше оставаться в доме престарелых, даже на одну ночь, я не могу больше выносить этот запах смерти, эти крики стариков по ночам. Меня это пугает даже больше, чем побои брата.

– Если нет выхода, я попрошу Леона, чтобы ты переночевала у них еще раз. Еще несколько ночей – и все уладится, еще немного – и мы будем мужем и женой, и у нас будет свой дом. Потерпи чуть-чуть, любовь моя, и ты увидишь: все кончится хорошо.

Рухл не хотела идти к Леону: он смотрел на нее так, словно хотел, чтобы земля разверзлась у нее под ногами и поглотила ее, он кричал на жену и грозил ей, что выгонит из дому, если та не выставит эту ашкеназку.

Она дрожала всем телом и плакала. Габриэль гладил ее по голове.

– Я хочу, чтобы ты остался со мной. Не хочу ночевать ни в доме престарелых, ни в доме Леона.

Как же хороша она была при свете луны – золотоволосая, с синими глазами, полными слез! Он вытер ей слезы и поцеловал в глаза. А потом взял за руку.

– Пойдем.

И она пошла за ним, не спрашивая куда.

Час был очень поздний, и тия Аллегра, казалось, утомилась рассказывать. Она закрыла глаза, словно собираясь погрузиться в дремоту, и вздохнула.

– Ладно, дорогая моя, – сказала она. – Хватит и того, что я тебе уже рассказала. Я устала. Продолжим в другой раз, хорошо?

– Ну пожалуйста, пожалуйста! – взмолилась я. – Если уж ты дошла до этого места, ты должна рассказать, куда дедушка Габриэль повел ашкеназку и чем кончилась история их любви!

– Чем закончилась их история, керида, я услышала от своей сестры Клары. Сама-то я была в Тель-Авиве, спала сном праведницы под боком у своего Элиэзера, мир праху его, и не ведала, что в это время жизнь моего любимого брата перевернулась и что, когда я проснусь утром, семья Эрмоза уже не будет той семьей Эрмоза, какой она была, когда я ложилась спать.

Тия Аллегра снова вздохнула и закрыла глаза, и я испугалась, что сейчас ее сморит сон. Я придвинула свой стул к ее креслу и стала теребить ее за руку, умоляя:

– Ну пожалуйста, тия! Что случилось с Габриэлем и Рухл? Куда он повел ее? Кто согласился пустить их переночевать?

– Упрямица! – с упреком сказала тия Аллегра. – Упрямая, как моя мать Меркада и как твоя мать Луна. Во всех вас это зерно заложено: если уж чего-то захотите, пойдете напролом, вцепитесь в свою жертву зубами и не отпустите, пока своего не добьетесь.

Сравнение с мамой и с Меркадой, старой каргой, как ее называла бабушка Роза, мне не понравилось, но сейчас было не время и не место спорить. Мне так хотелось, чтобы тия Аллегра продолжала рассказывать, что я кивнула в знак согласия.

– Был поздний час, – вновь заговорила тия Аллегра, – когда Габриэль постучал в зеленую деревянную дверь Клариного дома. Клара, ее муж Яков и дети крепко спали, и Габриэль долго стучал, пока не разбудил их. Яков, заспанный и встревоженный, открыл дверь.

– Позови сестру, – велел ему Габриэль.

– Сейчас? В такое время? Что случилось? – Яков переводил испуганный взгляд с Габриэля на Рухл.

– Не нужно вопросов, Яков. Позови мою сестру.

Явилась Клара – перепуганная, в ночной сорочке, со спутанными волосами.

– Что тебе нужно? – спросила она Габриэля, с подозрением глядя на Рухл, неприкаянно стоявшую у двери. – Она будет ночевать у тебя, – ответил Габриэль.

– Но отец убьет меня, если узнает, что я впустила ашкеназку в дом! – сказала Клара в смятении.

– А я убью тебя, если не впустишь.

Клара была потрясена силой, звучавшей в его словах. Ее брат, всегда такой обходительный, угрожает ей, да еще так запальчиво?

– Ей негде спать. И вообще, завтра она станет твоей невесткой, членом семьи, так что впусти ее в дом!

Клара от изумления открыла рот, но больше ничего не сказала и распахнула дверь.

Габриэль, не обращая внимания на сестру, обхватил ладонями лицо Рухл, поцеловал ее в глаза и сказал:

– Не тревожься, душа моя, завтра у нас будет дом. Оставив Рухл в доме сестры, он пошел домой. Тихо-тихо, как вор, открыл дверь и вошел в дом. Родители лежали в постели, но он знал: они не спят. Он ждал, что мать поднимется и начнет проклинать Рухл: проклятая девка, разрази ее гром!.. Но мать не произнесла ни слова, и отец не раскричался, только сказал устало:

– Снова вернулся от своей ашкеназской шлюхи? Когда ты уже вобьешь себе в голову – у нас не женятся на ашкеназках!

Габриэль проскользнул к себе в комнату, укрылся одеялом и стал представлять синие глаза Рухл. Он думал о жизни, которая ожидает его рядом с ней. Если бы кто-нибудь сказал ему до встречи с Рухл, что он пойдет наперекор родительской воле и женится на ашкеназке, он рассмеялся бы ему в лицо, а то и врезал как следует. Но вот он собирается жениться на Рухл против воли отца и матери. Это сильней его, он не может бороться со всепоглощающей любовью, которую почувствовал с той минуты, когда впервые поднял на нее глаза. Это судьба. Ее родители сидят по ней шиву, его родители не согласны принять ее. И все же он надеялся: может, когда они поженятся, когда у них родятся дети, их родители смягчатся. Убедятся в великой любви, которую они с Рухл питают друг к другу, и примут их…

Он закрыл глаза и погрузился в глубокий сон без сновидений.

Разбудили его пронзительные крики:

– Дио мио! Он мертв! Рафаэль-праведник умер!

Он проснулся в панике. Крики «Он умер, умер!» заполонили дом.

Габриэль вышел из комнаты. Дом был полон людей – брат, сестра, соседи, родственники… Он спал крепким сном, и никто не подумал разбудить его. Мать, увидев его, набросилась на него с кулаками:

– Ты убил его! Ты убил своего отца! Вместе со своей ашкеназской шлюхой!

Габриэль, оглушенный, не понимал, что происходит. – О чем ты говоришь?

– Твой отец, твой отец Рафаэль – праведник, святой, – твой отец мертв! Се ле ромпио эль корасон[44]! Это ты, ты разбил ему сердце!

Габриэль приблизился к постели отца. Все расступились, давая ему дорогу.

Рафаэль лежал на спине, белый как призрак, с широко открытыми глазами. Габриэль склонился к отцу и поднес ладонь к его носу, надеясь, что у матери просто истерика, что это ей почудилось, что отец сейчас снова начнет дышать, и все благополучно вернется на свои места. Но ни намека на дыхание он не обнаружил. Отец был мертв.

Он бросился на тело отца и безудержно разрыдался:

– О господи, папа, прости меня! Боже праведный, что я с тобой сделал, папа!

Потрясенная Меркада не верила глазам: ее сын, сильный и мужественный, исступленно бьется в рыданиях, как женщина. И хоть она и была убита горем, но сообразила: этим нужно воспользоваться. Не колеблясь, она подошла к сыну, положила руку ему на плечо, оторвала от тела отца и сказала голосом, холодным как сталь:

– Ты убил своего отца, ты сделал меня вдовой, а своих братьев и сестер – сиротами. Если ты не хочешь убить и меня – поклянись отцом, который лежит тут мертвый по твоей вине, поклянись мне, что ты не женишься на ашкеназке и что ты не увидишься с ней никогда больше!

Габриэль, потрясенный и страдающий, бросился ей на шею и простонал:

– Я клянусь, мама, клянусь! Прости меня!

– Чем ты клянешься?

Меркада хотела услышать это наверняка.

– Отцом клянусь.

– В чем ты клянешься? – настаивала она. – Скажи, чтобы твои братья услышали. Чтобы твоя сестра Клара услышала. Чтобы твоя сестра Аллегра в Тель-Авиве услышала. Чтобы весь Охель-Моше услышал, чтобы весь Иерусалим услышал. Чтобы твой отец, который лежит тут, услышал. В чем ты клянешься?

– Я клянусь, что не женюсь на ашкеназке и не увижу ее больше никогда в жизни, – прорыдал Габриэль.

Меркада отстранилась от него.

– Возьми, – протянула она ему носовой платок. – Вытри слезы, хватит плакать! Будь мужчиной. Мы должны отвезти отца на Масличную гору.

– С того дня твой дедушка Габриэль не видел Рухл ни единого раза, – вздохнула тия Аллегра. – Он не простился с ней и не сообщил о своем решении не жениться на ней. Он вел себя так, словно ее никогда не существовало. И Меркада никогда больше не упомянула ее имени, и мы тоже. И только сплетницы квартала Охель-Моше цокали языками и рассказывали друг дружке под большим секретом о великой любви Габриэля к ашкеназке из Меа-Шеарим, которая разбила сердце праведнику Рафаэлю Эрмоза и свела его в могилу.

– А Рухл? – допытывалась я. – Что стало с ней?

– А вот этого, дорогая моя, я не знаю, да и, честно говоря, не интересовалась. Знаю только, что, когда посреди ночи к Кларе пришли сообщить о смерти нашего отца, она выгнала Рухл на улицу, проклиная ее и называя убийцей. С тех пор о ней больше ничего не известно.

А когда миновал год со дня смерти отца, наша мать Меркада женила Габриэля на Розе. Такой свадьбы я и врагам своим не пожелаю: без гостей, без семьи, без угощения, без радости. Только десять человек для миньяна. Никто из нас не был знаком с невестой. Ни с ней, ни с ее семьей. Все, что мы знали о ней, – что она сирота из квартала Шама и что она работала уборщицей в домах у англичан.

Тусклый серый свет забрезжил в окне дома тии Аллегры. Ночь уступала место дню. Рассветало. Но хоть я и не спала всю ночь, сна не было ни в одном глазу. Я думала о своем дедушке и его несбывшейся любви к ашкеназке из Меа-Шеарим – любви, которая заполнила его сердце и не оставила там места бабушке Розе. Думала о Меркаде, которая так чудовищно использовала смерть Рафаэля – вынудила Габриэля дать обет во имя умершего отца никогда больше не видеться с единственной любовью его жизни. Думала о навязанной ему поспешной свадьбе и о бедной бабушке Розе, которая и не подозревала о том, что Меркада хладнокровно и расчетливо использует ее как орудие против собственного сына. И меня ужасало, что наша семья носит в себе такую мрачную тайну – и при этом живет как ни в чем не бывало. Ну вот как это? Неужели никто ни разу не проговорился, не проронил ни слова, не выдал тайну? Бабушка жила с Габриэлем столько лет, страдала от неразделенной любви – и не понимала, почему муж не любит ее так, как она любит его? И почему за все эти годы ни один человек даже не поинтересовался судьбой несчастной возлюбленной моего дедушки, которую ночью с позором выгнали из дома его сестры, и с тех пор она исчезла?

У меня было столько вопросов! Мне нужны были ответы, я жаждала продолжения тетушкиного рассказа. Но тия Аллегра уже совсем устала.

– Все, я уже наговорила на сто лет вперед, – тихо сказала она. – Помоги мне встать с кресла и дойти до комнаты.

Я помогла ей подняться, она оперлась на палку и поковыляла в свою комнату. Но уже в дверях обернулась и грустно произнесла:

– Боже милостивый, Габриэла, я не помню, зачем ты приехала ко мне из Иерусалима, но помню все, что было сорок лет назад, любую мелочь. Так уж оно в старости. Тоска.

3

Шестнадцать лет было Розе, когда она вышла замуж за Габриэля, двадцати одного года от роду. Она не была, прямо скажем, хороша собой. Лицо широкое и грубое, сама дебелая, как крестьянка. А он – красавец с благородной внешностью, стройный как кипарис. Таким способом Меркада, моя прабабушка, отомстила любимому сыну: женила его на женщине без семьи, без рода, без приданого, да еще и страхолюдине. Габриэль не протестовал, даже рта не открыл. Ровно через год после того, как похоронили его отца, они с Розой поженились в синагоге «Бейт Элиягу» в присутствии одного только миньяна. Такая уна бода син кантадорес – свадьба без певцов – бывает у нищих, но не в семье Эрмоза. И только когда он разбил стакан, и произнес «Если я забуду тебя, Иерусалим, пусть отсохнет моя правая рука…», и они стали мужем и женой, – только тогда он подумал, что понятия не имеет, какого цвета глаза у его жены.

Хоть Роза и была дурнушкой и нищенские привычки сказывались в каждом ее поступке, но трудолюбия ей было не занимать. Сразу же после замужества она перестала убирать в домах англичан и начала помогать мужу в лавке. Через девять месяцев после свадьбы она родила первого ребенка, но тот умер, когда ему не было и месяца. Муж, как положено, содержал семью, заботился обо всех ее нуждах, но не более того. С тех пор как умер отец, Габриэль замкнулся в себе, говорил мало, и черная туча часто набегала на его точеное лицо. Меркада, которая жила с ним и с его молодой женой в одном доме, видела: сын, который до того, как случилось несчастье, был смешлив и улыбчив, после женитьбы почти никогда не улыбался и ни разу не засмеялся.

Порой, смотря на свою невестку, она думала, что это, пожалуй, слишком тяжелое наказание – женить красавца-сына на толстухе-сироте. Но тут же прогоняла эту мысль и говорила себе: очарование обманчиво, а красота бесполезна. Да и куда завела их красота проклятой ашкеназки?

Моя мать Луна родилась ровно через восемнадцать месяцев после того, как бабушка Роза потеряла своего первого ребенка. Мама любила рассказывать, что при ее рождении все птицы в Иерусалиме запели, а все церковные колокола зазвенели – так, что в больнице «Мисгав-Ладах», где она родилась, было слышно.

Когда я спросила об этом бабушку Розу, она усмехнулась:

– С ее-то птичьей памятью – и помнит, как пели птицы, когда она родилась? Если я не помню, откуда ей помнить?

Зато бабушка Роза хорошо помнила, что произошло, когда дедушка Габриэль впервые взял на руки мою маму после того, как ее вымыли, вытерли и одели в батист. Он прижал ее к сердцу, а она с силой уцепилась за его мизинец и открыла глаза. Его сердце на мгновение замерло, и он второй раз в жизни увидел сноп золотых лучей. Личико малышки освещали такие же лучи, как те, о которых мать сказала, когда он был маленьким ребенком, что так выглядит Бог.

– Пресьоса[45], – прошептал он, – красавица моя, радость моя…

И тогда случилось чудо: дедушка Габриэль, который не улыбался и не смеялся с тех пор, как прадедушка Рафаэль умер из-за него, засмеялся от счастья. Он поднял свою дочь над головой и закружился с ней в танце по палате, где бабушка Роза лежала среди других рожениц. За окном светила полная луна, лунный свет проник в палату и залил ее ярким сиянием, и дедушка посмотрел на мою новорожденную маму, поднес ее к окну и сказал:

– Смотри, пресьоса миа, смотри, луна сияет, как ты, луна миа!

Вот так было выбрано маме имя – в честь луны, которая в день ее рождения озарила жизнь дедушки Габриэля заново.

Каждый день, закончив работу в лавке, Габриэль мчался домой, к маленькой Луне.

– Приноси ее в лавку, – говорил он Розе. – Приноси даже несколько раз в день. Эта девочка – благословение, она приносит мне удачу.

И Роза надевала на Луну подгузник, штанишки, а сверху розовое платье с помпонами, натягивала на маленькие ножки белые носочки, на головку – белую шапочку. И то и другое она связала во время беременности: новый набор для нового ребенка, которого она ожидала.

Одежки маленького Рафаэля, к великому огорчению Розы, Меркада потребовала вынести из дому сразу же после того, как его похоронили, потому что одежда умершего младенца может навлечь несчастье. И вместе с колыбелькой их передали в приют для сефардских сирот. Роза заливалась слезами и не могла утешиться. Меркада не мешала ей плакать. Дочерям она велела не беспокоить Розу. «Когда у нее в животе снова появится ребенок, это пройдет», – сказала она. А Габриэль, видя, как горюет молодая жена, и не зная, как вести себя с ней, полностью посвятил себя работе в лавке. Он даже не пытался ее утешить и ни разу не заговорил с ней об умершем сыне, об ее и своих чувствах.

Старательно одев девочку, Роза укладывала ее в белую деревянную коляску, с обеих сторон которой имелись окошки, чтобы ребенок мог смотреть на мир. Роза очень гордилась этой громоздкой коляской – Габриэль специально ездил за ней в Тель-Авив. Лишь немногие могли позволить себе такую роскошную детскую коляску. Роза укрывала девочку плотным лоскутным одеяльцем и выходила с коляской на прогулку.

Приходя на рынок Махане-Иегуда, она чувствовала себя английской королевой. Все лоточники и лавочники здоровались с ней, кричали ей вслед: «Мазаль тов, сеньора Эрмоза! Чтоб вы и ваша доченька были здоровы!» И Роза расплывалась в улыбке до ушей. Это был ее звездный час. Женщины подходили к коляске, цокали языком, восхищались прелестной малышкой, ее нарядными одежками, роскошной коляской и красивым одеяльцем, и Роза, которая уже давно забыла те тяжелые дни, когда ей было нечего есть и нечем накормить брата, улыбалась и благодарила. И никто, включая мужа, не подозревал, что, когда она остается с ребенком одна дома, ей не хватает терпения. Плач девочки сводил ее с ума, она грубо вынимала ее из кроватки, доставала грудь и совала ей сосок, чтобы заставить умолкнуть. Никто, включая мужа, не знал, что, когда Роза одна дома и жалюзи опущены, она сидит на кровати и смотрит в пустоту, считает овец и ждет, пока взойдет солнце и она снова сможет выйти гулять с ребенком в коляске.

Роза видела, как загораются глаза Габриэля всякий раз, когда он смотрит на Луну, с какой бесконечной нежностью он берет ее на руки, целует в глаза, умильно сюсюкает, подбрасывает в воздух и гордится ею так, словно она – произведение искусства. Ее же сердце было словно закрыто для девочки. У меня больше нет места в сердце, думала она, я еще не перестала оплакивать своего мальчика, Рафаэля, мир праху его, а уже появилась эта… Слишком рано появилась.

В глубине души Роза еще и ревновала Габриэля к дочери, которую он дарил особыми чувствами. Сама-то она ни разу не видела от него такого теплого и любовного отношения, не говоря уже о близости. За все время их брака он приходил к ней в постель считаные разы, а после рождения Луны – вообще ни разу. Он был замкнут, отчужден, говорил с ней только о ребенке или домашних делах. Никогда не посвящал ее в свои дела, не уделял ей внимания, не баловал словами любви, не выказывал привязанности. Выполнял только то, что был обязан. Даже когда он ложился с ней в постель, он делал то, что нужно делать, и сразу же после этого вставал и шел на свою кровать в другом конце комнаты.

Роза не жаловалась – жизнь с Габриэлем была несравненно лучше, чем жизнь до него. Ей было что есть, во что одеться, она могла позаботиться о младшем брате. Ей очень повезло войти в семью Эрмоза, зажиточную и уважаемую. И кто мог предположить, что ей так повезет? Она была благодарна судьбе и в глубине души надеялась, что в конце концов почитаемый ею муж обратит на нее свою благосклонность и может быть, может быть когда-нибудь, хоть однажды, дотронется до нее так, как ей хотелось бы дотронуться до него, – с нежностью и лаской. Может, хотя бы раз, придя к ней ночью, он поцелует ее в губы. Ведь он ни разу не поцеловал ее, даже под хупой.

И хоть он ей об этом не говорил, она знала, что разочаровала его, когда умер их первенец Рафаэль. Ни слова не сказал он в утешение, когда она плакала по ночам после смерти ребенка. Ни разу не положил ей руку на плечо, только позволил ей плакать, пока источник слез не иссяк. Но он не мешал ей оплакивать потерю, не приближался к ней месяцами после смерти ребенка. Даже Меркада, которая жила с ними и отравляла ей жизнь, не сказала ни слова.

А когда Роза снова забеременела, все заботились о том, чтобы ей было удобно, чтобы она не работала тяжело, чтобы ничего не поднимала, не нагибалась. Ее невестка Аллегра приходила раз или два в неделю мыть полы, сестры, по распоряжению Меркады, поочередно убирали дом. Даже готовить Меркада ей запретила. Соседки приносили киптикас, софрито, авас кон ароз, а хамин с макаронами, хаминадос, бурекасы и сотлаж на субботу Меркада готовила сама. Иногда, глядя на свою бесформенную невестку, Меркада поднимала глаза к небу и мысленно обращалась к мужу: «Ох, керидо, а может, лучше б я подождала денек-другой и нашла Габриэлю не такую уродливую жену?»

Меркада ежедневно беседовала с Рафаэлем и, когда родилась Луна, сказала ему: счастье, что девочка похожа на Габриэля, а не на Розу. Она чувствовала себя униженной, оттого что Габриэль не оказал ей должного уважения и не назвал дочь в ее честь, как принято, но что это ее задело, скрывала ото всех, и прежде всего от сына с невесткой.

Выбранное Габриэлем имя Луна казалось странным и Розе. Она была уверена, что он даст девочке имя своей матери. Когда же он сообщил всем, что дочку зовут Луна, Роза не возразила ни полслова, лишь произнесла благословение: да удостоится она долгой жизни и добрых дел!

У Меркады же не было сомнения: Габриэль так выразил свое недовольство тем, что она не посчиталась с ним и заставила жениться на Розе. Что ж, если ему от этого легче – на здоровье, одолжений мне не надо, думала Меркада. Она никогда не заговаривала на эту тему, и, когда однажды Клара осмелилась заметить, что Габриэль должен был назвать дочь в честь матери, оборвала ее взмахом руки:

– Слава богу, девочка родилась крепкой и здоровой, и это главное. Ну а ты закрой рот – и ни слова больше об этом ни мне, ни брату и вообще никому!

Гнев сына был ей понятен. Вечерами, когда все соседки рассаживались вокруг колодца на низеньких скамеечках и принимались болтать, Меркада переводила взгляд с одной на другую. Любая из них казалась ей привлекательнее Розы. Она все чаще и чаще заглядывала в гости к другим своим детям, особенно к Кларе, которая была ей ближе других.

– Пусть меня бог простит, – сказала она как-то дочери, – я думала, что наказываю Габриэля, а наказала себя. Я не в состоянии выносить эту женщину, не в состоянии выносить ее запах, не могу дышать с ней одним воздухом. Я переберусь жить к тебе.

– Почту за честь, мама, но ведь мы с Яковом и детьми живем в однокомнатной квартире, где ты будешь спать?

– Мне все равно, буду спать на полу, если нужно, но жить с этой толстухой в одном доме я не стану.

Назавтра она уложила кое-какие вещи и ушла к Кларе, не сказав ни слова ни Габриэлю, ни Розе.

Вернувшись в этот день домой, Габриэль спросил у Розы, где мать. Роза ответила, что не видела ее с утра, когда выходила гулять с девочкой. Габриэль не придал значения тому, что матери нет дома. Он качал на руках Луну: она была его утешением, она единственная придавала смысл ежевечернему возвращению из лавки домой. Выйдя с ней из дому, он садился в саду на скамеечку рядом с соседками и болтал с ними, точно был одной из них, восторгался дочкиными рыжими волосами, светлыми зеленовато-карими глазами, ручонками с изящными пальчиками. Когда она сжимала его палец, сердце его замирало, а когда она ему улыбалась, его лицо озарялось, он покрывал частыми поцелуями маленькое тельце и смеялся от счастья.

Соседки были очарованы столь сильной любовью к дочери.

– Он прямо как женщина. Мой в жизни не вел себя так с детьми. Счастливая эта Роза, что у нее такой муж…

Однажды они увидели, что он пеленает дочь, и изумлению их не было предела: где это видано, чтобы мужчина пеленал ребенка? Во всем Иерусалиме о таком не слыхали. Габриэля и так считали лучшим из мужчин, каждая бы себе такого пожелала, но когда одна из соседок рассказала, что он не только пеленает, но и купает ребенка (она клялась, что своими глазами видела, как он купает дочку в тазу, будто кормилица или мать), его акции взлетели до небес.

Ну а Роза была только рада разделить уход за Луной с любым, кто вызвался бы ей помочь, тем более с мужем. Габриэль ни разу не посетовал, что она недостаточно заботится о ребенке. Только приходил домой – и тут же бросался к кроватке. Раньше, до рождения ребенка, он из лавки прямиком направлялся в микву и возвращался домой чистый, вымытый, но теперь он сразу шел домой. Купался в горячей воде, которую Роза заблаговременно кипятила к его приходу, поспешно переодевался, чтобы к дочке, упаси боже, не пристали запахи рынка, и брал ее на руки. А возвращал только тогда, когда приходило время ее кормить и укладывать. Он любил Луну всей душой. Малышке удавалось хоть на миг заставить его забыть ту, другую любовь, которую он поклялся забыть. Любовь, навеки ранившую его сердце. Впервые с тех пор, как умер отец и Рухл исчезла из его жизни, Габриэль чувствовал себя счастливым. Он вдруг обнаружил, что снова способен улыбаться и даже смеяться, и с нетерпением ждал момента, когда запрет лавку, вернется домой и возьмет Луну на руки.

Только после того, как он выкупал девочку, запеленал ее и надел на нее пижамку, между делом щекоча ей животик, отчего она заливалась смехом, что доставляло ему невыразимое блаженство, только после того, как он передал ее Розе для кормления, а потом снова уложил ее в кроватку и спел ей колыбельную на ладино, – только тогда он осознал отсутствие матери.

– Где моя мать? – спросил он Розу.

– Наверное, у соседок.

Он вышел во двор и стал стучаться в соседские квартиры. Но на расспросы все отвечали, что не видели нынче Меркаду ни разу.

– Может, она пошла к Западной стене? – предположила одна.

– Может, она пошла в синагогу Элиягу ха-Нави? – предположила другая.

– Сегодня к ней никто не приходил насчет ливьянос, – заметила третья. – За весь день ни одного человека во дворе не было.

В сердце Габриэля стала закрадываться тревога. Не в обычае матери было так исчезать. Она всегда была дома или во дворе. С тех пор как умер Рафаэль, она перестала приходить в лавку, а разговоры с сыном свела к минимуму – только о самом насущном. Со временем она, правда, несколько смягчилась, ее гнев поутих, но она не давала ему это почувствовать. И когда родилась Луна, она не восторгалась, не восхищалась девочкой, хотя в глубине души ее радовало, что ребенок приносит Габриэлю такую отраду. Она наказала его на всю жизнь, женив на Розе, и этого достаточно, совсем не нужно, чтобы он страдал еще сильнее.

Габриэль же, снедаемый чувством вины, делал все, чтобы ей угодить. Он женился на Розе, продолжал с успехом управлять лавкой и, хотя с тех пор, как отец умер, а Рухл была изгнана из его жизни, отдалился от Бога и от религии, но все же ходил в синагогу каждый день, чтобы чтить память своего отца и молиться за вознесение его души. Он никогда не сердился и не раздражался. Пока не родилась Луна, его чувства спали. И Меркада ошибалась: он дал девочке имя Луна не для того чтобы наказать мать, женившую его на Розе, – нет, он и вправду почувствовал, что сияние луны в день ее рождения озарило его жизнь новым светом. И дочери, которая родится после Луны, он был намерен дать имя матери.

Взволнованный и озабоченный, он торопливо подошел к дому Клары в Суккат-Шалом и постучал в дверь. Увидев мать, сидящую за ужином в окружении внуков, дочери и зятя, он облегченно вздохнул.

– Слава богу! Я ищу тебя по всему Иерусалиму.

– Ну вот ты меня нашел, – сказала Меркада, продолжая есть.

– Но почему ты не сказала Розе, что идешь к Кларе? Зачем ты заставляешь меня беспокоиться?

– Не больше, чем ты заставляешь беспокоиться меня, – ответила она с кислым видом.

– Мама! – взмолился Габриэль. – Случилось что-нибудь? Роза сделала что-то не так?

– Ей ничего не надо делать. Хватит того, что она сидит у меня как кость в горле.

– Но она моя жена, где же она должна быть?

– Пусть будет у себя в доме, а я буду здесь, у Клары. С сегодняшнего дня я живу у твоей сестры.

– Как это – у моей сестры? У тебя есть дом.

– У меня нет дома. Теперь это дом Розы, а по твоей милости у меня теперь нет и мужа. Поэтому я здесь.

И Меркада топнула ногой, словно подтверждая сказанное.

– О господи, мама!.. Пошли домой.

– Ни за что.

– Может, дело в Розе? – допытывался он. – Что она сделала? Она нехорошо с тобой разговаривала?

– Она никак со мной не разговаривала. И я с ней не разговариваю. Точка.

Габриэль онемел. Он долго старался подавить в себе все эмоции, притупить все чувства, но сейчас в нем начала закипать злость. Горло словно перехватило удушьем, он сделал глубокий вдох, потом стиснул зубы и сжал кулаки. Изо всех сил он старался сдержать гнев, но все-таки не выдержал. Грубо стащив с места одного из детей сестры, он сел прямо напротив матери.

Испуганные дети перестали есть, сестра и зять растерянно смотрели, как краска постепенно заливает его лицо, и только мать продолжала хлебать суп, втягивая его с громким хлюпаньем, словно все происходящее ее не касалось. Он почувствовал, что вот-вот взорвется, стукнул кулаком по столу и закричал не своим голосом:

– Ты? Ты не разговариваешь с Розой? Ты ее не выносишь? А я? Я с ней разговариваю? Я ее выношу? Если бы не ты, Розы не было бы сейчас в нашем доме. Это ты поторопилась женить меня на этой корове, на этой самой безобразной и несуразной из всех девушек во всем Иерусалиме. Это ты превратила мою жизнь в ад! А я согласился принять наказание, которое послал мне Всевышний и принесла мне ты, я согласился жениться на женщине, к которой не чувствую совсем ничего. С которой ложился в постель не больше трех раз за те три года, что на ней женат, – и то лишь для того, чтобы у тебя родились внуки. Которая интересует меня не больше, чем прошлогодний снег. С которой мне не о чем говорить. И после этого ты с ней не разговариваешь?!

Клара поспешно вывела детей из комнаты, а вернувшись, пересела с мужем на диван. Они не верили своим ушам: Габриэль посмел повысить голос на Меркаду.

Меркада продолжала безмятежно есть свой суп.

– Закончил?

– Нет, не закончил. Ты разрушила мою жизнь, а теперь еще и жалуешься?

Она наконец перестала есть и поднялась, опираясь на палку.

– А теперь послушай меня, строптивый и непослушный сын! Если бы ты не убил своего отца ради ашкеназки, всего этого не случилось бы. Если бы твой отец не умер из-за несчастья, которое ты навлек на семью, ты сегодня был бы женат на женщине из наших, из хорошей и уважаемой семьи, на женщине, которая сделала бы честь нашему дому, а не той, что мыла уборные у англичан! Ты женился бы как царь, а не как нищий. У тебя была не просто свадьба без музыкантов – у тебя была свадьба без невесты. И это не я – это ты навлек на себя это проклятие и эту невесту!

Габриэль глубоко вздохнул, склонился над столом, взглянул матери прямо в глаза и заговорил:

– Ты моя мать, и я всю жизнь почитал тебя, ты всегда была главной женщиной в моей жизни, даже тогда, когда появилась другая женщина, которая была мне дороже жизни, – он не стал упоминать имени Рухл. – Но послушай меня, пожалуйста: ты выбрала для меня невесту, ты женила меня на Розе, и она мать моей дочери, твоей внучки. Она родит мне еще детей, она останется матерью моих детей. Отныне и навеки, до дня моей или ее смерти, я буду заботиться о ее благополучии, о том, чтоб она была сыта и одета. Если она умрет прежде меня, я прочту по ней кадиш, если раньше умру я, она будет моей вдовой, а когда придет ее час, у нее будет место рядом со мной на Масличной горе. Отныне и вовеки она хозяйка в моем доме. Ты будешь жить в ее доме, а не она в твоем. С сегодняшнего дня будет так: Роза – сеньора Эрмоза, супруга Габриэля Эрмоза, мать Луны Эрмоза и невестка Меркады Эрмоза. И ты будешь почитать ее как царицу, будешь обращаться с ней как свекровь с невесткой, а я буду обращаться с ней как муж с женой.

Меркада не двигалась с места. Клара и ее муж словно приклеились к дивану. Габриэль набрал в грудь воздуха, помедлил минуту и тихим, но не допускающим возражений голосом велел матери:

– А теперь встань, пожалуйста, и собери свои вещи – ты сейчас пойдешь со мной домой, к Розе.

Несколько дней спустя, когда Роза вышла с Луной на свою ежедневную прогулку по рынку Махане-Иегуда, Меркада заперлась в комнате, в которой жили они с Рафаэлем, с большим трудом отодвинула тяжелую двуспальную кровать от стены, отсчитала по семь плиток в полу с каждой стороны и, вынув плитку посредине, достала из тайника груду серебряных и золотых монет, которые годами откладывала на черный день. Она даже не стала пересчитывать деньги, просто сгребла их обеими руками и увязала в головной платок. Потом подошла к шкафу, достала оттуда несколько платьев, платков и шкатулку с драгоценностями. Упаковала все в сумку, поцеловала мезузу и, ни разу не оглянувшись, вышла из дому и направилась к автостанции на улице Яффо. Заплатила водителю за проезд и поехала к Аллегре в Тель-Авив.

Когда Габриэль вернулся домой с рынка и зашел к матери в комнату, он увидел сдвинутую с места кровать и вынутую плитку. В дыре под полом не осталось ничего. Ни слова не говоря, он вернул плитку на место, придвинул кровать к стене, вышел из комнаты и больше никогда в нее не входил.

Габриэлю было невмоготу оставаться в доме, в котором умер отец и который покинула мать. Но сердце не позволяло ему бросить дом, где он родился, где родились его братья и сестры. Если бы у него достало мужества, он подыскал бы себе и своей семье жилье как можно дальше от Охель-Моше. Если бы он только мог, он бросил бы все, оставил бы лавку на рынке Махане-Иегуда и начал жизнь с чистого листа. Но на его плечах лежало бремя ответственности, и он был тверд в своем намерении достойно содержать жену и дочь.

Всегда харизматичный и жизнерадостный, Габриэль сделался тихим и печальным. Вызвать у него улыбку удавалось только Луне. Когда младенец, который родился после нее, умер через несколько дней, он и плакать был не в состоянии, ни слезинки не проронил. И был рад, что Роза ведет себя точно так же. Они похоронили ребенка и вернулись к повседневной жизни.

Раз в несколько месяцев он ездил в Тель-Авив, чтобы навестить мать, но она по-прежнему была ожесточена и держалась с ним как чужая.

– Послушай, Габриэль, зачем ты себя утруждаешь? – спрашивала его Аллегра. – Пусть меня бог простит, это моя мать, но я такой матери и врагам своим не пожелаю.

Он только пожимал плечами. Несмотря на враждебное и оскорбительное отношение Меркады, он продолжал приезжать к ней в Тель-Авив.

В один из его приездов муж Аллегры, Элиэзер, предложил ему открыть лавку деликатесов в Тель-Авиве.

– Есть хорошее местечко на улице Шабази, напротив школы «Альянс». Как думаешь, может, откроем здесь еще одну лавку?

Габриэль взвесил это предложение. Что ж, пусть Леон и Лейто продолжают работать в лавке в Иерусалиме, а он с женой и дочкой переедет в Тель-Авив. Может быть, так – надеялся он – удастся смягчить мамино сердце.

Семья перебралась в Тель-Авив и поселилась в маленьком домике на улице Ха-Яркон, откуда до Шабази было рукой подать. Лавка, которую они открыли, очень скоро из деликатесной превратилась в бакалейную. Вместо деликатесов там продавались самые простые товары первой необходимости. Жители улицы Шабази не могли позволить себе покупать деликатесы.

Завоевать расположение матери Габриэлю тоже не удалось. За все время, что он жил в Тель-Авиве с женой и дочерью, она не перешагнула порога их дома ни разу, хотя он постоянно приходил домой к сестре и приводил с собой хорошенькую дочурку. Но, по крайней мере, хоть на нее Меркада не злилась, она даже играла с ней и угощала сластями.

Роза ненавидела каждую минуту, проведенную в Тель-Авиве, и мечтала вернуться в Иерусалим. Как-то она даже осмелилась сказать своей золовке Аллегре:

– Мне так не хватает иерусалимского воздуха! Я не могу дышать воздухом Тель-Авива, тут только пыль, да пески, да верблюды, нету мочи. Я так скучаю по Иерусалиму, по рынку Махане-Иегуда, по своим соседкам в Охель-Моше. А еще море… Пугает меня это море: в него можно войти, а обратно, не про нас будь сказано, уже не выйти.

В отличие от Розы, Габриэль любил этот белый город, окруженный песками. И хотя лавка на улице Шабази не приносила дохода, на который он рассчитывал, он не готов был так легко сдаться и продолжал бороться. Буду держать лавку, пока она не начнет процветать, решил он.

Чтобы выжить, пришлось уволить единственного работника, и теперь Габриэль был вынужден сам ездить каждый день на велосипеде из Неве-Цедек в Яффо – закупать у арабов продукты. Это ущемляло его достоинство и стало последней каплей, переполнившей чашу. При первой же возможности он продал свою долю Элиэзеру и уже был готов вернуться с семьей в Иерусалим. Но именно тогда в Эрец-Исраэль вернулся Нисим, брат Розы, бежавший в Америку во времена турецкого мандата, и сделал Габриэлю очень соблазнительное предложение. – Самое успешное дело в Нью-Йорке сейчас – это салоны чистки обуви, – сказал он Габриэлю. – Арендуем большой магазин, наймем нескольких чистильщиков, и пусть чистят туфли джентльменам.

Габриэль тоже был джентльменом и щеголем, он любил сверкающие как зеркало ботинки, и такая идея привела его в восторг. Роза не разделяла энтузиазма брата и мужа, но не смела встревать. И Габриэль решил остаться пока в Тель-Авиве. Они с зятем сняли большой магазин на улице Нахалат-Биньямин, посадили там десять чистильщиков обуви и стали ждать первых клиентов. Однако уже через неделю стало ясно, что затея провалилась. В отличие от Нью-Йорка, в Тель-Авиве не нашлось достаточно клиентов, готовых заплатить за чистку обуви такую высокую цену – вдвое больше, чем брали уличные чистильщики. Даже большой потолочный вентилятор, призванный хоть немного охладить пылающий жар тель-авивского лета, не привлек клиентов, и месяц спустя салон чистки обуви закрылся. Габриэль потерял на этом много денег, а его зять чудом спасся от банкротства и вернулся в Америку.

Усталый, подавленный и разоренный, Габриэль с женой и дочерью вернулся в Иерусалим, в свой дом в Охель-Моше, который стоял пустой и дожидался их возвращения, – и там обнаружил, что «Рафаэль Эрмоза и сыновья. Деликатесы» уже не преуспевающее заведение, что лавка находится на грани банкротства. С болью в сердце Габриэль уволил Леона и выгнал Лейто, который оказался никудышным бухгалтером. Вдобавок он, как шептались досужие сплетники, обкрадывал Габриэля без зазрения совести.

Габриэль снова встал за прилавок и попытался вернуть лавку в прежнее состояние. Но хорошие времена, похоже, миновали. Доходы были мизерными, лавка зачастую пустовала – ни покупателей, ни товара: если касса пуста, не на что его купить.

И тут случилось чудо, вернувшее лавке ее былую славу, и она снова стала процветать. Британские солдаты, размещенные в иерусалимских военных лагерях, обнаружили «Рафаэль Эрмоза и сыновья. Деликатесы» и стали покупать там разные сорта чая (в основном английского, который напоминал им о доме) и сухое молоко со вкусом сливок в коробках. Роза, научившаяся готовить в английских домах, где убирала, стала делать запеканки, напоминавшие британским солдатам материнскую стряпню; особенно любили они пирог, начиненный почками и требухой. Еще Роза жарила для них рыбу. Они просили у Габриэля фиш энд чипс, но жарить картошку он отказывался и вообще недолюбливал англичан. Впрочем, любовь любовью, а бизнес есть бизнес, так что благодаря «проклятым англичанам» положение улучшилось, и Габриэль мог быть доволен.

Луна играла во дворе в куклы. Две из них Габриэль привез из своей последней поездки в Бейрут. Уезжая по делам в Ливан или в Сирию, он всегда возвращался нагруженный подарками для своей любимицы – маленькой Луны. И только изредка он привозил подарок Розе. Он ни по кому не тосковал вдали от дома, да и по лавке не скучал. Но когда он думал о Луне, его сердце начинало биться чаще. Как он скучал по своей малышке, по ее кудряшкам, по ее зеленым глазам, слегка раскосым, как у китаянки, по ее вздернутому носику, белоснежной коже и заливистому смеху! Как ему хотелось прижать ее к себе, обнять – но осторожно, чтобы, не дай бог, не повредить ее косточки от избытка любви. Луна, его девочка, его любовь, вернувшая ему жизнь после того, как он уже от жизни отказался…

«Боника, баста», – щебетала девочка, подражая матери, когда та на нее сердилась. Она сидела на низенькой лежанке с куклой в руках, кормила ее, тыча ложкой в глаза вместо рта, потом вынимала из коляски другую куклу, лепетала ей ласковые и нежные слова – такие, как шептал ей отец на ухо; слова, которых она никогда не слышала от матери.

– Нет у меня уже сил, – жаловалась Роза соседке Тамар. – Эта малявка готова болтать со своей куклой часами, лопочет и лопочет, рот не закрывается, зову ее в дом – не слышит. Что мне делать с этой девчонкой? Она никогда меня не слушается!

– Ну что ты хочешь от ребенка? – отвечала Тамар. – Скучно бедняжке, пора уже родить ей братика.

И Роза вздыхала. Что она может сказать соседке? Что с тех пор, как два года назад умер ребенок, который родился после Луны, Габриэль не ложился с ней в постель ни разу? И что они спят в разных углах комнаты?

Как сказать Тамар, что муж и не смотрит в ее сторону? Что он ее в упор не видит? Что единственное существо, которое его интересует, это Луна, а она, как назло, все делает точь-в-точь как отец: она тоже не видит Розу, не слышит ее, не разговаривает с ней. Только с отцом она смеется, только отца целует, а ее, Розу, отталкивает. Даже когда Роза, пусть и очень редко, пытается ее обнять, взять на руки, как это делают все матери, – эта девочка уворачивается, выскальзывает у нее из рук.

– Чтоб вы с Габриэлем были здоровы, вы растите девочку как принцессу, – говорит Тамар Розе. – Если не родите ей братика или сестру, вырастет она у вас капризная да балованная.

– Твои слова да богу в уши, – кивает Роза. – Этот ребенок целыми днями только и возится со своими куклами, больше ничего ее не интересует. Одевает, раздевает, кормит – и так часами. Мать ее зовет – она притворяется глухой. А вот стоит отцу одной ногой ступить во двор – сразу бросает кукол, бежит навстречу, бросается на шею: «Папа, папа!» – и хохочет до упаду.

– Зато смех ее слышат, наверное, аж в Мусорном квартале, – смеется Тамар.

А я? Кто слышит мой смех? – думает Роза, но не открывает соседке своих тайн.

Когда она в последний раз смеялась? А когда Габриэль последний раз смотрел на нее? Берет Луну на руки, входит с ней в дом, сидит с ней играет. Роза говорит ему: «Мой руки, маридо, еда на столе». А он: «Я сейчас занят дочкой, еда может подождать». А когда он перестанет играть с дочерью, и смеяться с ней, и залезать с ней под стол, как будто он сам ребенок, ужин уже остынет, и ей придется снова разжигать керосинку и начинать все сначала. Сегодня она сварила авас кон ароз и немного софрито, но Габриэль сначала усадит дочь на колени и, прежде чем сам начнет есть, покормит ее. Луна нарочно закрывает рот, затыкает его своим маленьким кулачком, а он зачерпывает еду ложкой, описывает ею большой круг и гудит: «Ту-ту-у, а где поезд?» Кто бы поверил? Взрослый мужчина, серьезный человек, а строит из себя дурачка перед ребенком. А когда Луна открывает рот и ему удается втолкнуть туда рис с фасолью, он доволен, словно нашел клад. И только после того как Луна поест – несколько ложек всего, она малоежка, фляка[46], – у него находится время поесть самому. «Роза, еда остыла», – жалуется он. «Конечно, остыла, как же ей не остыть, если ты возишься со своей дочерью, когда еда уже на столе», – бормочет она себе под нос, но ему не говорит ничего.

Странный он все-таки, Габриэль. Обычно мужчина, как только войдет в дом, хочет, чтобы на столе уже была еда. А Габриэль сразу же бросается к дочери. Ну а она, что остается ей? Иногда так хочется швырнуть тарелку ему в физиономию, выйти из этой двери и больше не возвращаться! Но куда она пойдет? Снова мыть уборные у англичан? И Роза берет тарелку, выкладывает еду обратно в кастрюлю и снова зажигает керосинку.

Но пока еда греется, Габриэль уже встал из-за стола и идет укладывать дочку спать. Раздевает ее, надевает на нее ночную рубашку, берет гребень и расчесывает ее кудряшки, перевязывает их ленточкой. И все это время Роза слышит, как они смеются и болтают. А она? Кто слышит ее?

Роза садится на подоконник, смотрит в окно на оливковое дерево во дворе. Сидит как истукан и чувствует себя ненужным предметом. Она слышит, как Габриэль укрывает Луну одеялом, как они вдвоем затягивают песню, которую поют каждый вечер перед сном: «Детрас де ла монтанья, уно, дос, трес…»[47] Детский голосок Луны сливается с теплым голосом Габриэля. Сначала они поют громко, потом тише, а под конец шепчут. Потом начинаются поцелуи – в лобик, в носик, в щечки… Наконец, слава богу, худышка засыпает. Габриэль подтыкает ей одеяло, целует в последний раз в лоб и идет в комнату, на свою половину, раздевается и ложится в постель. Не проходит и пяти минут, как она уже слышит его похрапывание. Хороший сон у Габриэля, чтоб он был здоров, уже спит без задних ног. Вот так и засыпает, не поев, начисто забыв про ужин, который она ему приготовила.

А Роза сидит на подоконнике, смотрит на оливковое дерево и спрашивает себя: ну почему мой муж меня не любит? И не только что не любит – не замечает меня. Правда, он щедр и великодушен, старается ничем не задевать меня на людях и даже хвалит перед другими, но, когда мы остаемся одни, он мне и слова не скажет.

А ведь она так надеялась, когда Меркада уехала жить к Аллегре в Тель-Авив, что теперь им будет лучше вдвоем, без старой карги, без ее взглядов, без ее ядовитых замечаний. Но старая карга, отравлявшая ей жизнь, хотя бы проявляла к ней какой-то интерес, а сейчас – вообще ничего, тихо как в могиле.

Но в эту ночь было не так, как всегда. Габриэль замешкался. Он, правда, уже ушел на свою половину, но еще не разделся. Стоял у своей кровати, словно колебался, и вдруг спросил ее:

– Ты скоро собираешься ложиться?

– Скоро, – ответила она. – Только вымою посуду и лягу.

– Оставь посуду на утро, – сказал он. – Ложись в постель.

Роза удивилась. С каких это пор Габриэля интересует, когда она ложится спать? И с каких пор она ложится раньше него? Обычно она ждала, пока раздастся его тяжелое дыхание и похрапывание, и только тогда раздевалась и ложилась. А сейчас он хочет, чтобы она легла раньше него. И как это, милостивый боже, она разденется при свете, когда он еще не спит? Как она снимет платье и наденет ночную сорочку на глазах у мужа?

И хоть она ничего не сказала, но он как будто услышал ее и погасил свет. Роза торопливо разделась, руки у нее путались в рукавах, пуговицы на платье никак не хотели расстегиваться. Габриэль стоял к ней спиной, но ей казалось, что у него глаза на спине, она застыдилась и прикрыла тело руками. Наконец ей удалось снять платье, надеть ночную сорочку и лечь под одеяло. Она закрыла глаза и помолилась перед сном.

Ей показалось – или она действительно чувствует его дыхание на своем лице? Она открывает глаза и не верит: глаза Габриэля у ее глаз, его нос касается ее носа, его губы приближаются к ее губам. Его рука шарит в темноте, задирает сорочку до бедер, он нежно гладит ее живот, осторожно снимает с нее белье.

Сердце у нее дико колотится, она чувствует, как вскипает кровь, ей хочется прижать его тело к своему. Сколько раз она молилась об этой минуте, о том, чтобы Габриэль пришел к ней в постель, но сейчас она парализована страхом и не в состоянии пошевельнуться. Габриэль осторожно пытается раздвинуть ее крепко сжатые ноги, но они словно склеились и отказываются разделиться. Он пытается снова. Он очень деликатный человек, ее муж, никогда не повышает голоса, никогда не сердится, никогда не применяет силу. А ей хотелось бы, чтобы он рассердился, закричал, чтобы взял силой, чтобы почувствовал что-нибудь! Но он ничего не чувствует, он только делает то, что положено: заботится о ее потребностях, о пропитании и вот, наконец, слава богу, о ее женской доле.

Габриэль осторожно переворачивает ее на бок, прижимается к ее спине и пытается войти сзади, как собаки во дворе. Он пытается войти в нее, но у него не получается. Он ничего не говорит, только крепко прижимает ее к себе, одна рука у нее на животе, вторая пытается снова. Роза суха как пустыня; так много времени прошло с тех пор, как он в последний раз приходил к ней в постель, что она совсем высохла. Ей больно, ужасно больно, но она кусает губы и не издает ни звука. Третья попытка тоже не удается. Она пугается, что он прекратит попытки и уйдет на свою кровать. Нет, она должна спать с ним! Она обязана жить с ним супружеской жизнью! Это ее единственная возможность удержать его, чтобы он не бросил ее, не променял на другую, не вышвырнул ее на улицу. Господи, только бы он не устал и не ушел на свою кровать, не оставил бы ее вот так…

Роза не знает, кто эта женщина, которая сейчас поворачивается к Габриэлю и говорит ему: лучше вот так, ложится на спину, раздвинув ноги, берет его член руками и вводит его себе между ног, Он гладкий на ощупь, но твердый и устойчивый, она держит его так, чтобы он не выскользнул из рук, не съежился, вводит его глубоко-глубоко в себя и выгибает спину. Габриэль крепко держит ее за плечи, она чувствует, как напряглись его мускулы, он входит в нее глубоко, еще глубже. Еще чуть-чуть – и он переломает ей все кости. Она зажмуривается и кусает губы, сдерживается, чтобы не закричать, чтобы он не понял, что причиняет ей боль, и не вышел бы. И он входит в нее снова, и снова, и снова, пока наконец не издает сдавленный крик и падает на нее словно в обмороке.

Он тяжелый, Роза с трудом дышит под ним, все внутри жжет как огнем, но она улыбается: наконец-то она с мужем, наконец-то, спустя два года, они делают то, что ее соседки делают со своими мужьями каждую ночь. Наконец-то она тоже сможет жаловаться на своего трончо[48], который не дает ей спать по ночам, как жалуются соседки, когда встречаются под деревом у колодца во дворе.

Не проходит и пяти минут, как Габриэль уже похрапывает. Роза осторожно пытается выбраться из-под распростертого на ней тела, это его будит, он встает с постели, даже не взглянув на нее, и уходит на свою кровать в другом конце комнаты.

Через девять месяцев после этой ночи родилась Рахелика.

Когда муж сказал Розе, что новорожденная будет названа в честь ее матери Рахели, мир ее праху, не было никого счастливей ее. Она не спросила, а он не объяснил, как получилось, что и вторую дочь он не назвал в честь Меркады. Она благодарила Всевышнего за то, что он наградил ее здоровой дочерью, а мужа – за то, что он оказал честь ее покойной матери.

А Габриэль был просто не в состоянии дать девочке имя своей матери. Когда он навещал мать в Тель-Авиве, она ни разу не спросила его, как поживает Луна, и тем более – как себя чувствует беременная Роза. С чего бы давать ее имя дочери? Даже когда он специально отправил своего брата Мацлиаха в Тель-Авив, чтобы сообщить Меркаде, что у него родилась вторая дочь, она не соизволила сесть в автобус и приехать в Иерусалим, чтобы своими глазами увидеть новую внучку.

Его сестра Аллегра приехала, зять Элиэзер приехал, его брат, все родственники, даже самые дальние, приехали тоже. А мать даже не передала через Аллегру поздравления с новорожденной.

– Ах, – вздохнула Аллегра, – не жди ничего от нашей матери, она женщина немолодая и упрямая, пусть у тебя сердце не болит из-за ее глупости.

– Если так, – сказал он сестре, – я упрям не меньше.

И в эту минуту он решил назвать свою вторую дочь Рахелью в честь покойной матери Розы.

Три года исполнилось Луне, когда родилась ее сестра, и, на удивление, она с первой же минуты привязалась к ней всей душой. Все страхи Розы, что избалованная девочка не захочет делить любовь отца с новым ребенком, улетучились при виде любви, которую Луна расточала малышке.

– Ну ты видела эту фляку? – говорила она соседке Тамар. – Видела, как она любит сестру?

– Да, прямо конец света, – смеялась Тамар. – Кто бы поверил? Она ведь любит только себя.

– И еще своего папочку, чтоб он был здоров, – добавляла Роза и поглядывала на дочь, качавшую колыбельку Рахелики и напевавшую ей детские песенки.

А Габриэль теперь был счастливым отцом двух дочерей, он делил свою любовь между ними поровну, хотя все равно – так чувствовала Роза – питал бóльшую слабость к фляке. Возвращаясь из лавки, он спешил к дочерям; он поднимал одной рукой Луну, а второй гладил малышку.

– Рахелика не то что Луна: легкий ребенок – ест и спит, – говорила Роза. – От нее и писка не услышишь, не сравнить с флякой: та плакала целый день, а голос у нее – как будто котенок мяучит, ни днем ни ночью не было покоя, и все время хотела на руки. А Рахелика только глаза откроет – я ей сразу тетас[49] в рот, и сосет, пока снова не уснет. Эта девочка – чистое золото.

И Тамар кивала, соглашаясь с каждым словом. Она была самой ближней соседкой и хорошо помнила, как бесконечно плакала Луна и как Габриэль расхаживал с ней на руках по двору ночами напролет. Они оба не давали спать соседям. «Дио мио, – шептала Тамар на ухо мужу, – этот ребенок сведет всех нас с ума». А теперь – маленькая Рахелика, тихая, ее и не слышно, слава богу, ну и хорошо, Роза тоже заслуживает немного радости.

В то время как Луна чертами лица напоминала Габриэля и унаследовала от него зеленые раскосые глаза и ямочки на щеках, Рахелика была копией матери. Как и у Розы, у нее было широкое лицо, приплюснутый нос и маленькие карие глаза. Даже телосложение у нее было Розино – крепкое и крупное для ее возраста.

Луне было уже четыре года, когда Рахелика начала бегать за ней по двору. Поднималась, падала, снова вставала, и так без конца, и двор наполнялся детским ликованием, заливистым смехом Луны и забавным щебетом Рахелики, которая уже начала говорить первые слова.

– И какое же первое слово она сказала? – рассказывала Роза соседке Тамар. – Нуна! Еще не говорит «мама» и «папа», но уже говорит «Нуна». Вот как она любит свою сестричку Луну.

Теперь Роза стала спокойней. У нее было уже два доказательства того, что Габриэль приходит к ней по ночам. Правда, у ее соседок было по четверо, пятеро, шестеро здоровых ребятишек, помимо тех, что умерли в младенчестве или при родах. Но и она благодарит Бога за двух своих дочек, пусть будут здоровы. Фляка стоит десятерых, столько сил нужно на эту девочку. Она то тут, то там, не посидит спокойно ни минутки, то она во дворе, то в доме, то в кухне, то в комнате, то на кровати, то под столом…

– Баста! Ты уже сделала мне дырку в голове! – кричит Роза, но Луна как не слышит, для нее мать – пустое место. Только если Габриэль говорит ей – не кричит, просто говорит: «Баста, керида», – только тогда она немного успокаивается, но потом начинает снова. – Прямо не знаю, откуда у меня такая дочь.

– Ну хорошо, на кого она похожа? – спрашивает Тамар.

– На чертика из коробочки, – отвечает Роза. – Поверишь ли, везина[50], если бы ее не положили рядом со мной, когда она родилась, я, наверное, подумала бы, что мне ее подменили в «Мисгав-Ладах».

– Поди знай, – смеется Тамар. – Может, и подменили – на ашкеназку похожа.

– Нет уж, погляди на ее глаза – точно как у ее отца, погляди на ее рыжие волосы – точно как у ее отца. Так что девочка эта – моя плоть и кровь, да только… не знаю, как сказать, пусть меня бог простит, но она будто случайно попала ко мне в дом, как будто не моя.

– Тьфу, замолчи! – шикает Тамар на Розу. – Боже тебя упаси такие слова говорить! Да, от Луны много неприятностей, но ведь она еще ребенок, подожди, пока она подрастет, она изменится, успокоится. Пасьенсия, керида Роза, пасьенсия! Терпела же ты, пока не закончилась война и проклятые турки не убрались из страны, так найди терпение и для девочки. Так уж оно с детьми – не всегда они выходят такими, как нам хочется.

Роза понимала: Тамар права. Нужно терпение, много терпения. И все же она не могла ужиться с девочкой с той минуты, когда та родилась, а девочка не уживалась с ней – видно, чувствовала, что в сердце у матери нет для нее места. После того как умер маленький Рафаэль, Розино сердце закрылось и больше не открывалось. Как она боялась оставаться с Луной вдвоем, когда та родилась! Боялась, что девочка тоже умрет еще до того, как ей исполнится месяц. Луна, как и маленький Рафаэль, плакала без конца, и, что бы Роза ни делала, плач не прекращался. Малышка кричала и кричала так, что Розе иногда хотелось закричать на нее в ответ. Она затыкала уши и молила Бога прекратить этот крик, прежде чем она сойдет с ума.

Габриэль не знал, что каждое утро, когда он уходил в лавку, Розу охватывал смертельный ужас при мысли, что она остается одна с этой девочкой. Она опускала жалюзи и сидела в темноте, ожидая, когда взойдет солнце и она сможет уложить красивую девочку в красивой одежде в красивую коляску. Да что там в красивой – в самой красивой! Но сердце ее было пусто. И когда Роза, вежливо улыбаясь, выслушивала похвалы своей прелестной дочурке, оно тоже было пусто. С болью наблюдала она, как ее муж прямо тает при виде дочки. Когда он смотрел на Луну, с лица его не сходила улыбка.

Ей еще придется гореть в аду за эти мысли, но она не может не ревновать к объятиям и поцелуям, к терпению и вниманию, которые ее муж расточает дочке. Но все это она хранит в тайне. Да и кому сказать? Соседкам? Эти болтуньи целыми днями сплетничают, пересказывают друг дружке всякие истории, как будто они почтовые голуби. Нет, боже упаси, чтоб она хоть слово проронила. Для соседок у них все хорошо, они с Габриэлем – пара голубков. Но ее словно жжет изнутри: муж меня не любит.

Роза никогда не понимала, откуда на нее свалилась такая удача, почему из всех иерусалимских девушек именно ее выбрала Меркада. У нее не было отца, у которого нужно было просить ее руки, у нее не было семьи, с которой нужно было считаться, – только она и ее брат Эфраим, еще ребенок. Рахамима убили турки, будь они прокляты, Нисим убежал в Америку, как сквозь землю провалился. Поначалу она радовалась счастливой судьбе и довольствовалась тем, что есть, но что же делать с сердцем, ему ведь не прикажешь! В ее планы вовсе не входило влюбляться в Габриэля, ей нужна была крыша над головой, пища и семья. Она и не думала о любви, но вот теперь она любит мужа и завидует дочери, потому что тот ее любит, завидует собственной плоти и крови! Боже праведный, что это за мать, которая завидует собственной дочери?! Вот и не диво, что дочка ненавидит ее и даже не смотрит в ее сторону. Дети чувствуют все, их обмануть невозможно. Счастье, что на свет появилась Рахелика. Теперь, когда у нее есть Рахелика, она наконец чувствует, что они с Габриэлем семья.

Когда она сказала Габриэлю, что ждет ребенка, он очень обрадовался.

– Дай бог, чтобы родился сын, – сказала она.

– Сын, дочь, кто бы ни появился – всяко радость, – откликнулся он.

И так и вышло: он не был разочарован, когда родилась еще одна дочь. Он лучший из мужчин, ее муж, а менч[51], как говорят ашкеназы. Дай-то бог, чтобы случилось чудо, и он полюбил ее.

Как только Рахелика стала вставать на ножки и ходить, Роза забеременела снова. В этот раз он снова пришел к ней неожиданно. И так же, как в ту ночь, когда была зачата Рахелика, Роза помогла ему войти в нее, и так же, как в ту ночь, она зачала.

Прямо как корова, думала она. Каждый раз, когда она спит с мужем, сразу же беременеет. Если бы это случалось чаще, она родила бы ему двенадцать детей, тьфу-тьфу-тьфу.

Как она молилась в этот раз, чтобы не забеременеть, чтобы Габриэль вновь и вновь пытался, приходил к ней еще и еще, и может быть, может быть, если его тело будет ближе к ее телу, то и сердце его тоже станет ближе к ее сердцу. Никто никогда не учил ее, каков путь мужчины к женщине, каковы пути любви. В самом ли деле то, что делает с ней Габриэль, это и есть заниматься любовью? Разве мужья не прикасаются губами к телу жены, когда они вместе? Не целуют ее так, как показывают в кино? Розу никогда не целовали, и она никогда никого не целовала – и никогда не жаловалась.

Ну а после того как родилась Бекки, Габриэль к ней больше не приходил.

Три дочери росли, хорошели и радовали Габриэля. Он покупал для них самую красивую одежду в самых дорогих магазинах Иерусалима и Тель-Авива, возвращался, нагруженный тяжелыми чемоданами, из Бейрута. Когда хвалили его дочек, он раздувался от гордости. Утром в субботу Роза шла с девочками в синагогу «Маген Цион» в их квартале. Когда они приходили, Габриэль посреди любой молитвы поднимал глаза к эзрат-нашим[52], улыбался и махал им рукой. Женщины в эзрат-нашим восхищались тем, как Розин муж любит свою семью, но она-то знала: не ей предназначаются эти улыбки. После молитвы Роза с девочками ждали Габриэля во дворе синагоги, и они все вместе возвращались домой. Габриэль одновременно поднимал Луну и Рахелику сильными руками, а Роза везла коляску с маленькой Бекки. Какая красивая семья, судачили соседки, повезло же Розе, вот бы моей дочке такого мужа, как Габриэль… Они думают, что ей повезло выйти замуж за Габриэля, они думают, что у нее идеальная семейная жизнь, – ну и пусть думают, пусть лопнут от зависти, лишь бы не сглазили.

Время идет, и вот уже слух о трех удачных дочерях распространился в Охель-Моше, в Мазкерет-Моше, в Зихрон-Яаков и на рынке Махане-Иегуда: старшая, Луна, – королева красоты, вторая, Рахелика, умна, как ее отец, а у третьей, Бекки, золотое сердце, готова все отдать. Угости ее конфеткой – от себя оторвет и отдаст сестрам.

Меркада, каждый из детей которой назвал свою первую дочь в ее честь, кроме ее первенца, ни словом не обмолвилась о том, что он единственный не проявил к ней уважения. И только перед сном, в постели, она вела свою ежедневную беседу с Рафаэлем:

– Он наказывает меня, твой сын. Когда он приезжает в Тель-Авив навестить меня, то кроме «здрасте» и «до свиданья» не говорит мне ни слова. Приезжает, сидит на балконе со своей сестрой, смотрит на бульвар и уезжает. А если и говорит, никогда не смотрит мне в глаза. По правде, керидо, я тоже не смотрю ему в глаза. Я старая женщина, Рафаэль, у меня больше нет сил воевать, но в глубине души я не могу простить ему, что из-за него ты ушел от меня. С тех пор как ты ушел, нет у меня жизни, я просто сижу здесь и жду, пока окажусь с тобой. Я скучаю по тебе, я скучаю по Иерусалиму, по детям и внукам, которые остались там, по жизни, которая у нас была, пока Габриэль и его ашкеназская шлюха ее не разрушили. Я в Тель-Авиве, но сердце мое в Иерусалиме, я хочу обратно к себе домой, в Охель-Моше, не люблю я Тель-Авив и белый дом Аллегры, эти двадцать пять ступенек: представляешь, на двадцать пять ступенек нужно подняться, чтобы дойти до двери. Не люблю людей здесь, в Тель-Авиве. Все новенькие, только-только приехали из Европы. А если и есть кто из наших, так они тоже стали ашкеназами. Не люблю здешних девушек, нет у них стыда, ходят по улицам голые. Не люблю ходить на море, там полно англичан крутится, гуляют по променаду с еврейскими девушками. Только бульвар я люблю. Сижу на скамейке, кормлю голубей, вспоминаю, как сидела под деревом с соседками в нашем дворе в Охель-Моше. Поверишь ли, Рафаэль, все, что я теперь делаю, – это кормлю голубей. Нет больше ливьянос, нет пожертвований, нет паломничества в дом Меркады за советами. Сижу целый день на скамейке и кормлю голубей – вот что стало со мною. Так как я прощу это твоему сыну? Как я прощу, что он разрушил нашу жизнь и отнял у нас тебя, керидо мио? Что сердце мое разрывается от тоски по тебе? А теперь он назвал свою вторую дочь именем матери этой коровы. Ну и пусть.

Иногда мелькает у меня мысль: может, пришло время для прощения и примирения? Но гордость не позволяет. И сердце тоже не позволяет – оно все болит, болит с того дня, как ты ушел. А твой сын… Я не прогоню его, не скажу, чтобы перестал приезжать в Тель-Авив, но и доброго слова он от меня не услышит. Только дочке его, проказнице, той, что он назвал в честь луны, удается вызвать у меня улыбку. Когда они приезжали летом, я спустилась с малышкой на бульвар, и мы вместе кормили голубей, и она вдруг забралась ко мне на колени, крепко обняла меня, и ее запах напомнил мне запах Габриэля, когда он был маленьким, и сердце у меня растаяло. И тогда я подняла голову и увидела Габриэля, он стоял на балконе и смотрел на нас, и взгляд его был грустным, и я знала, что сердце у него болит так же, как и у меня. Так пусть будет здоров, пусть называет свою вторую дочь именем матери сироты из Шама, я могу с этим жить.

Когда Меркада узнала, что третью дочь Габриэль решил назвать Ривкой в ее честь, она испустила глубокий вздох. Сделанного не воротишь, подумала она, но теперь, когда родилась маленькая Ривка, пришло время сложить оружие. Отныне и до последнего своего дня, решила она, я принимаю своего сына и его семью; когда они приедут меня навестить, я встречу их приветливо, я буду добра к своей толстухе-невестке, я полюблю красивых дочек своего сына, девочки не виноваты. В тот день, когда ей сообщили о рождении маленькой Ривки, она решилась на поступок: приехать в Иерусалим, навестить сына и его семью. Сколько лет не была она в своем городе, в своем квартале, в своем доме!

Но когда пришел день, и настал час, и дочь уже собиралась везти ее на автобусную станцию, чтобы ехать в Иерусалим, Меркада сказала ей:

– Забудь об этом, я никуда не поеду.

– Но почему, мама? Габриэль уже ждет нас на автостанции на улице Яффо, и Роза уже приготовила дом к твоему приезду, и вся семья придет, чтобы повидаться с тобой, и все твои соседки, и кузины, и все, кого ты любишь в Иерусалиме, придут.

– Баста! – отрезала Меркада. – Не морочь мне голову. Не поеду – и точка.

– Но почему, мамочка? Разве не пришло время помириться – теперь, когда родилась девочка, которую Габриэль назвал твоим именем? Ты что, не понимаешь – это же знак, что он тоже хочет прекратить эту ссору!

– Пусть прекращает, что хочет, – буркнула Меркада. – Я не поеду.

Ничто не могло убедить старую упрямицу изменить свое решение. Она осталась в Тель-Авиве.

Аллегра отправилась в Иерусалим одна. Габриэль с Розой и тремя дочками уже ждали на автобусной станции. Девочки были одеты в нарядные платья, на них были шелковые чулочки и шапочки с помпонами, их туфельки сверкали. Малышка, лежавшая в коляске, была прекрасна как ангел: лицо светлое и ясное, а когда она открыла глаза, Аллегра ахнула – это были глаза ее матери. Девочка как две капли воды походила на свою бабушку – ту, что не захотела приехать в Иерусалим и увидеть ее, ту, что не сумела найти в своем сердце прощение, ту, что из-за гордости превратилась в сморщенную каргу. Аллегра кипела от негодования – день ото дня старуха становилась все более несносной, она была всем недовольна и вечно раздражена. Терпеть деспотичную мать в своем дому делалось все труднее.

Ни один мускул не дрогнул в лице Габриэля, когда он увидел, что Аллегра выходит из автобуса одна.

– Габриэль, милый, – сказала ему сестра, – не принимай близко к сердцу. Наша мать упряма как ослица.

Он подхватил на руки Луну и Рахелику и зашагал вверх по Яффо по направлению к Охель-Моше. Роза, совершенно растерянная, осталась на месте с коляской, вопросительно глядя на Аллегру.

– Ступай, ступай за ним, – кивнула Аллегра, – я вернусь в Тель-Авив. Я приехала только сказать, что мама не приедет.

Но прежде чем она успела договорить, Габриэль обернулся:

– Эй, Аллегрита, чего ты ждешь? Пошли домой, Роза приготовила нам королевский ужин. Не станем же мы выбрасывать еду на помойку из-за того, что упрямая старуха решила остаться в Тель-Авиве.

Сердце Аллегры взволнованно забилось, когда они вошли в дом и она увидела роскошный стол, уставленный всяческими яствами, которые Габриэль приготовил к приезду матери. За столом уже сидели все близкие родственники – дети и внуки Меркады, дальние родственники, соседи, друзья и даже мухтар[53], – все пришли, чтобы повидать Меркаду, которую не видели в Иерусалиме много лет.

– Моя мать не приехала, – возвестил Габриэль собравшимся, – она решила, что в Тель-Авиве ей лучше. Но мы будем есть и пить и праздновать рождение Бекки, так что будем здоровы! Лехаим!

Ровно семь дней называл он свою третью дочь Ривкой. С восьмого дня, когда Меркада не приехала в Иерусалим, он стал называть ее Бекки.

Габриэль продолжал навещать мать в Тель-Авиве раз в несколько месяцев и всегда старался привозить с собой жену и дочек. Он ни разу не упомянул о том дне, когда она не приехала в Иерусалим, и она тоже держала рот на замке. Аллегра рассказала ей о роскошном ужине, на который Габриэль пригласил всю семью и всех ее знакомых, и о том, что в его лице не дрогнул ни один мускул, когда она сообщила, что мать не приедет; рассказала, как он заставил умолкнуть тех, кто пытался выяснить, почему Меркада не приехала праздновать рождение внучки, и как он обходил гостей, призывая их есть, пить и веселиться, и как поил их вином. На каждый бокал, налитый гостям, приходился бокал, который он наливал себе, рассказывала Аллегра, и в конце ужина он уже был совершенно пьян, стоял на столе, качаясь как тростник, и пел псалом, а потом зашатался и рухнул прямо в объятия гостей, которые поспешили подхватить его, чтобы он не разбил себе голову.

Меркада выслушала рассказ дочери, но не произнесла ни слова.

Злые ветры дуют в стране, настроение у всех – хуже некуда. Британцы, приходу которых все так радовались, оказались хуже турок.

– Ох уж эти энгличане, чтоб им пусто было! – говорила Роза соседке Тамар. – Смотрят на нас свысока. Для них лучше арабы из Старого города, чем евреи.

– Скупердяи, – презрительно фыркает Габриэль каждый раз, когда речь заходит об англичанах. – Не любят лезть в карман за деньгами.

Еврейские девушки, которые гуляют с англичанами, – главная тема разговоров. Практически в каждом квартале есть такая девушка, позорящая семью. В Охель-Моше ходят слухи, что Матильда Франко встречается с английским офицером. «Специалистка по шпагату, – презрительно говорят о ней. – Тьфу, хороводится с англичанами, будь они прокляты».

Как-то Тамар пошла навестить Викторию Франко и увидела на столе банку кофе и бисквиты из Англии. Виктория поспешно их убрала.

– Но Тамар заметила и рассказала мне, – говорит Роза Габриэлю. – Наверное, этот энгличанин их дочери принес им из кантины на Яффо.

– Чтоб им подавиться своими кофе и бисквитами, – злится Габриэль и прекращает разговор.

Под вечер соседки садятся во дворе выпить чаю с бисквитами. Тамар говорит:

– На месте Виктории Франко я не дала бы Матильде даже нос из дому высунуть.

– А как это сделать, скажи на милость? – спрашивает Роза. – Запереть дома и привязать к кровати?

– Будь прокляты эти гои, забирают себе лучших наших девушек, – гнет свое Тамар.

– А эти девушки позорят народ Израиля, и ради чего? Ради нейлоновых чулок? Ради одеколона? Ради кофе? Не жалко ей родителей? Бедные Виктория и Меир, им из-за нее даже на улице стыдно показаться, – качает головой Роза.

– Говорят, люди из «Лехи» ловят таких девушек и бреют им головы, – сообщает Тамар.

– Ох, хорошо, что мои девчоночки еще маленькие, – вздыхает Роза, – их еще можно держать дома.

– Тьфу, да что ты такое говоришь, Роза! Нет даже одного шанса на миллион, что дочь Габриэля Эрмоза пойдет с англичанином, – ужасается Тамар.

– Боже упаси! Все так, но поди знай, вот Матильда тоже была хорошая девочка, а что с ней стало?

Еврейские девушки, гуляющие с британцами, вызывают у Габриэля сильнейшее отвращение. Потаскухи – вот как он их называет, и Роза впервые слышит, чтобы муж так выражался. Он ругает Матильду мерзавкой и предупреждает Розу:

– Не позволяй ей даже приближаться к девочкам, слышишь? Даже не здоровайся с этой потаскухой.

– Но, Габриэль, как же не здороваться? – пытается возразить Роза. – Мы знаем ее с рождения, Меир и Виктория Франко для нас как родные…

– Извини, Роза, – отвечает он, как обычно, сдержанно, – мы не родились в одной семье, мы просто соседи, но всегда вели себя с ними так, словно они наша родня, а теперь, когда их дочь стала британской подстилкой, мы перестаем быть родней. Все что угодно – слышишь, Роза? – все что угодно я готов простить, но еврейскую девушку, которая гуляет с англичанами, я простить не могу!

В отличие от Габриэля, Роза не испытывает отвращения к девушкам, которые гуляют с англичанами. В отличие от него, Роза может понять, как девушка, у которой семья бедствует, готова на все, чтобы помочь родителям. А у Меира Франко, бедняги, давно нет работы, он сидит дома, и на столе нет хлеба, и вот Матильда приносит им кофе, и бисквиты, и, наверное, другие продукты, а может, даже и деньги. Матильда не виновата, что в кантинах у этих чертовых англичан полно всякого добра, а местным есть нечего. Благодарение богу, у них с Габриэлем положение хорошее, и у девочек есть все самое лучшее. Но она ведь не слепая, разве она не видит, как живут соседи? Иногда у них даже мяса для субботней трапезы нет.

– Как мы радовались, когда пришли энгличане, – говорит она Тамар. – Как мы уже хотели избавиться от турок, думали, энгличане – они из Европы, они культурнее, чем эти животные-турки, но что же делать, если и те и те – дрянь?

– Не скажи, Роза, – возражает Тамар. – Уж на что англичане сукины дети, а все равно сравнить нельзя. Эти гнусные турки со своими черными усищами, как швабра, и детей пугали, и стариков. А как они плетьми всех лупили! Кто им поперек дороги встанет, сразу по голове получал. А как они врывались на сук эль-аттарин в Старом городе и опрокидывали все лотки с овощами и фруктами, просто так, без повода! А эта их Кишле[54]! Кого турки сажали в Кишле, живым оттуда уже не выходил. А если и выходил, то свихнувшимся до самой смерти. Как тот несчастный Нахум Леви: просто так, без причины, схватил его турок и посадил в Кишле, вышел он оттуда месяцев, наверно, через шесть, и с тех пор стал ходить по Гай бен-Хинном[55], под домом своей матери в Ямин-Моше, и спать в пещере. Отрастил себе волосы и бороду до пояса, дети его пугались и называли Абу-Леле, как черта, а мать, когда увидала его таким, умерла с горя. И все это из-за турок, будь они прокляты!

Роза молчит. Она не рассказывала ни Тамар, ни кому другому о той ночи, когда турки постучали в дверь родительского дома (родители, пусть им земля будет пухом, еще были живы). О том, как разбудили ее и маленького Эфраима, как перевернули все вверх дном в их жалкой комнатенке, как избили родителей, которые уже были больны этой проклятой болезнью и не стояли на ногах, как она втолкнула Эфраима под кровать, легла на него и рукой зажала ему рот, чтобы не мог проронить ни звука, – чуть не задушила его, бедняжку. Не рассказывала никому, как турки выволокли во двор отца и стали грозить ему, что, если он не выдаст военным властям своих сыновей, Нисима и Рахамима, они повесят его у Дамасских ворот.

Нисим уже был в Америке, ему удалось уплыть на пароходе из Яффо, а Рахамим прятался каждый раз в другом месте. Он поклялся, что не станет служить в турецкой армии, даже если его повесят. Большая война[56] была в самом разгаре, турки все время похищали еврейских детей и насильно забирали их в армию, ни один из них не вернулся домой живым. Ни одна мать больше не видела своего ребенка после того, как турки его похитили. Рахамим, которому было пятнадцать лет, твердо решил не служить в турецкой армии даже ценой собственной жизни. Слухи о лагерях, которые турки устроили для схваченных ими еврейских дезертиров, достигли Иерусалима. Рассказывали, что один такой лагерь есть возле Хайфы, туда свозят еврейских дезертиров и от восхода солнца морят их непосильным трудом, как при египетском фараоне, – до полного изнеможения. Несчастные дезертиры строят для турок, будь они прокляты, большую железную дорогу и мрут от тяжелой работы, от голода и болезней и, конечно, от побоев.

Роза никому не рассказывала о той ночи. Месяц спустя после того, как турки ворвались в их дом, посреди ночи кто-то постучал в дверь. Родители проснулись, открыли, и тогда раздался крик, разорвавший ночную тишину квартала Шама: мать, которая была уже очень больна, упала без чувств на каменный пол, а она взяла на руки перепуганного Эфраима, пытаясь понять, что происходит.

Под утро, когда солнце начало подниматься из-за гор, они всей семьей, сопровождаемые соседями, пошли тихой процессией от квартала Шама до Дамасских ворот в Старом городе. И на площади перед Дамасскими воротами Роза увидела брата. Она никогда не забудет этой картины: Рахамим висит на столбе, голова упала на грудь, его кудри, которые она так любила, запорошены пылью, красивые глаза закрыты, длинное худое тело безвольно повисло, словно тряпичная кукла. Эта картина впечаталась в ее мозг на веки вечные.

Назавтра в газете была напечатана фотография, и хотя Роза не умела ни читать, ни писать, но она постояла у Яффских ворот, прося милостыню, и за ту мелочь, что бросили ей прохожие, пошла купила газету и вырезала фотографию повешенного Рахамима. До сих пор эта фотография хранится у нее в потайной шкатулке, вместе с маминым медальоном из голубого камня в золотой оправе. Когда-нибудь, когда Рахелика выйдет замуж, она отдаст ей и медальон, и фотографию повешенного Рахамима. Рахелика будет беречь то, что важно и дорого Розе.

Когда-нибудь она, может быть, расскажет о Рахамиме и о той ночи, но не сейчас. Никто об этом не знает, кроме Эфраима, но он же все время пьяный, не помнит даже, как его зовут. Вскоре после того, как повесили Рахамима, умерли родители, один за другим, от проклятой болезни и – так говорило ей сердце – от горя. Не прошло и недели с их похорон, как заявился мухтар и потребовал, чтобы они с Эфраимом ушли из дому. Ей было десять, Эфраиму пять, и идти им было некуда. Роза собрала в узелок немного одежды, взяла брата за руку и пошла в сторону Нового города, понятия не имея, где они проведут эту ночь.

Грязные и оборванные, брели они по улицам, как и множество других беженцев, которые ходили с места на место, ища, где бы переночевать. Как сможет она, десятилетняя девочка, справиться с жизнью, если люди в возрасте, ее покойные отец и мать, не сумели?

Уже настала ночь, когда они пришли в Нахалат-Шива: там жила семья ее дяди, маминого брата. Она постучала, дядина жена открыла и изумленно воззрилась на двоих детей, стоящих в дверном проеме:

– Дио санто, что вы делаете здесь в такой час?

– Мухтар выгнал нас из дому, и нам некуда идти, – ответила Роза.

– И вы пришли сюда? Тут места для моих детей едва хватает, куда я вас дену? На шкаф?

– Кто там? – послышался дядин голос.

– Это я, дядя, – ответила Роза, – и Эфраим. Мухтар выгнал нас, нам негде ночевать.

Дядя подошел к двери.

– Ну что же ты держишь их на улице, впусти их в дом, – велел он жене, которая даже не пыталась скрыть своего недовольства.

Если бы только она могла, захлопнула бы дверь перед самым нашим носом и вышвырнула бы на улицу, как собак, думала Роза.

Пятеро их детей спали вместе на холодном бетонном полу, сбившись в кучу на соломенном матраце. Они не проронили ни звука, увидев своих кузенов, явившихся посреди ночи.

– Будете спать с ними, – распорядился дядя, и в первый раз за этот день Роза вздохнула с облегчением. Правда, два дня спустя они с Эфраимом снова оказались на улице. Жена дяди ни в какую не соглашалась оставить их в доме.

– У нас самих не хватает еды, чтобы накормить детей, как мы прокормим еще два рта? – кричала она.

После бурных ссор и пререканий ее муж сдался, и, хотя был абсолютно нищ, все-таки сунул Розе немного денег, после чего предоставил осиротевшим детям своей сестры идти своей дорогой.

Роза справилась. Конечно же, она справилась. Она всегда умела твердо держаться на ногах. С того дня, как умерли родители, она знала: надеяться можно только на себя и ни на кого другого. До тех пор, пока проклятые турки не ушли из страны, они с Эфраимом жили впроголодь. Она ходила на рынок, подбирала валявшиеся на грязном тротуаре овощи и фрукты, которые оставались, когда торговцы заканчивали работу, и еще просила милостыню, моля, чтобы добрые люди сжалились над ней и ее маленьким братом. А тот всегда сидел рядом с ней и молчал. Эфраим никогда не плакал, не жаловался, этот пятилетний ребенок понимал: даже если он заплачет, никто ему не поможет.

И вдруг в один прекрасный день случилось чудо, и после более чем четырехсотлетнего владычества турки ушли из страны. Роза никогда не забудет запряженных волами повозок, которые двигались по улицам Иерусалима, везя убитых и раненых турецких солдат, не забудет криков раненых, умолявших о помощи. Ей не было их жаль, ни слезинки не пролила она по этим сукиным детям. Дорога, которая вела от улицы Яффо до железнодорожной станции на улице Бейт-Лехем, была запружена повозками, автомобилями и турецкими солдатами, которые в суматохе метались, как крысы в западне, из кожи вон лезли, чтобы забраться в поезд и унести ноги. Они бросали при этом оружие, а некоторые даже пытались продать его арабам. Роза стояла и смотрела на эту суматоху, крепко держа Эфраима за руку. Люди разбегались в страхе перед бомбами, падавшими на город, магазины на Яффо были разгромлены и разграблены, смертельный ужас царил на улицах, – но она не боялась. Она ждала, когда последний из ненавистных турецких солдат сядет в поезд и уедет, чтобы больше не вернуться.

И тогда пришли англичане. О, какая это была радость – когда англичане вошли в Иерусалим, чтобы освободить их от ига турецкой солдатни! Британцев встречали так, как встречают героев, и Роза громко приветствовала их вместе с огромной толпой. Она двигалась со всеми в направлении улицы Яффо, крепко держа за руку Эфраима, чтобы он не вырвался и его не затоптала толпа. И она видела своими глазами, как генерал Алленби спрыгивает с коня и пешком идет к Старому городу, где его встречает мэр Иерусалима Аль-Хусейни. Слава Всевышнему, говорили в Иерусалиме, это ханукальное чудо! Но где там… Очень скоро англичане показали свое настоящее лицо. Им не удалось совладать с хаосом, который воцарился после ухода турок. В Иерусалиме осталось три тысячи детей-сирот, брошенных и голодных, таких как они с Эфраимом, и девочки ублажали британских солдат, чтобы прокормиться.

Роза и сама не раз подумывала: а не начать ли ей тоже продавать свое тело, чтобы им с братом было что есть? К счастью, мама ее правильно воспитывала и учила прежде всего беречь свою честь. И вместо того чтобы пойти с английскими солдатами, чтоб им пусто было, она пошла к их женам, которые приехали в Палестину вслед за мужьями, и предложила убирать их дома. Лучше уж мыть нужники англичан, чем превратиться в их подстилку.

А теперь, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, она сеньора Эрмоза. У нее просторный дом с красивым ухоженным садом в Охель-Моше, у нее три дочери, чтоб они были здоровы, и муж – крупный торговец, уважаемый человек, самый уважаемый в сефардской общине. И тот, кто видел ее тогда, когда она мыла уборные или ночью на рынке подбирала с земли овощи и фрукты, не поверил бы, что эта несчастная девочка, эта маленькая нищенка превратилась в сеньору Эрмоза.

Габриэль укладывает чемодан перед поездкой в Бейрут. Он всегда пакует чемодан сам, не дает Розе складывать его вещи.

– У меня свой порядок, – говорит он. – Не люблю, когда другие в него вмешиваются.

И она уступает, как уступает всегда, даже если его привычки кажутся ей странными. Все жены в их квартале, как только мужья входят в дом, сразу же подогревают для них тазик и моют им ноги. Габриэль ни разу в жизни не согласился, чтобы она вымыла ему ноги. Она тоже греет ему тазик, но моется он сам. И он никогда не восседает в кресле, как эфенди, ожидая, пока его обслужат. Хочет кофе – встает и варит себе сам, хочет чаю с мятой – сам себе заваривает. С трудом соглашается, чтоб она вышла во двор нарвать мяты или шалфея. Стыд, стыд-то какой, говорила себе Роза, мало того что он бегает за дочками по двору – не хватает еще, чтобы кто-то увидел, как он сам себе рвет мяту. Иногда ей казалось, будто из-за того, что он пренебрегает супружескими обязанностями и не приходит к ней ночью в постель, ему перед ней неловко; он чувствует, что не заслуживает, чтобы она за ним ухаживала.

А теперь он укладывает вещи в чемодан, и, по мере того как чемодан наполняется, она сама пустеет, силы покидают ее, терпение покидает. Он складывает брюки, складывает рубашки, и каждая складка оставляет вмятину у нее на сердце. Почему, о господи, ну почему? Почему он так делает? Почему не дает ей быть женой? Своим молчанием он медленно ее убивает. И все так вежливо, обходительно, тихо… Напряжение можно резать ножом. Роза замерла в ожидании: пусть скажет хоть слово, пусть попросит ее о чем-нибудь, она бросилась бы выполнять его просьбу. Но он ни о чем не просит, он продолжает паковать вещи, как будто ее нет рядом, как будто он один в комнате.

Внезапно он поднимает глаза и говорит:

– Роза, что ты тут стоишь как истукан? Пойди на улицу, посмотри, где девочки.

Чемодан уже уложен, девочки играют во дворе. Сейчас – она знает – начнется спектакль: как только Луна увидит, что Габриэль стоит с чемоданом у двери, она примется плакать. Девочке десять лет, а плачет как маленькая. Бросается на землю: «Папа, папочка, не уходи!» Сестры присоединяются к ней – и все вместе, хором: одна визжит, другая вопит, и битый час не оставляют своего папу в покое, виснут на нем, хватают за ноги, Луна одной рукой держит его за руку, а второй вцепляется в дверь и не дает ему пройти. Надо же, дивится Роза, сколько сил у этой фляки, встала как стена между отцом и дверью. И Рахелика плачет, и маленькая Бекки плачет – сама не знает почему, но раз сестры ревут, так и она не отстает. А Габриэль – у него сердце разрывается, и если они не уймутся, он опоздает на поезд. И пока Роза не придет на помощь и не оторвет от него Луну силой, он не может выйти со двора. Он даже не прощается с Розой, он уже на улице Агриппас, там его ждет такси, которое отвезет его на вокзал на Дерех-Хеврон, и оттуда поездом до Яффо, а после короткой остановки в Тель-Авиве он сядет на пароход и поплывет в Бейрут.

Роза остается во дворе с рыдающими дочками. Луна бросается на каменные плиты и орет, будто ее режут, Рахелика держится за мамин передник и тоже плачет, а маленькая Бекки держит ее за ноги. Когда дочки так себя ведут, Роза чувствует себя совершенно беспомощной. Соседки не вмешиваются, они знают, что не пройдет и получаса, как все успокоится, и, пока благополучно не вернется Габриэль, Роза будет твердой рукой вести дом и заниматься девочками. Они ничего не знают о той войне, которую она изо дня в день ведет с Луной, и о словах, которые наглая девчонка швыряет ей в лицо. Сейчас она лежит на каменных плитах, колотит ногами и вопит: «Папа, папа!» – как будто он ее слышит. А сеньор Эрмоза едет в поезде, читает газету и смотрит в окно, он уже забыл о плаче и о криках дочерей, да и о ней тоже. О да, у него на душе спокойно. Чего бы только она не сделала, чтобы поменяться с ним местами. Две недели без Луны прибавили бы ей здоровья.

Она оставляет орущую Луну во дворе, берет за руки двух других дочек и уводит в дом. Рахелика уже успокоилась, а Луна, упрямая как ослица, все еще во дворе. Уже полчаса прошло, а она все не перестает кричать и мешать соседям.

– Оскот![57]

Это Атиас, сосед, прикрикнул на Луну. Ох, какой стыд, как эта девчонка позорит ее перед соседями!

Наконец воцаряется тишина. Рахелика и маленькая Бекки сидят за столом, и она ставит перед ними ужин: вареное яйцо и нарезанные свежие овощи, стакан молока и ломоть белого хлеба с оливковым маслом, посыпанный заатаром. Рахелика ест с аппетитом и кормит маленькую Бекки, а та не перестает болтать.

Роза смотрит на обеих девочек и думает: какая же хорошая жизнь могла бы у меня быть, если бы не Луна! Но тут же пугается: да что это за мысли такие, что я за мать, нужно вымыть рот с мылом, как я поступаю с Луной, когда она дерзит.

Луна еще не вернулась в дом, хотя крики ее стихли. Роза не волнуется – пусть поварится в собственном соку, потом все равно приползет на четвереньках.

Девочки уже закончили есть, и Роза греет для них тазик. Она купает Бекки, а потом Рахелика моется в той же воде. Габриэль терпеть не может, когда она так делает, но его сейчас нет, а воду тратить жаль, мыла жаль еще больше. Деньги не растут на деревьях, она не выносит расточительства.

Когда девочки уже надели ночные рубашки и собираются лечь в постель, Рахелика вдруг спрашивает:

– Мама, а где Луна?

И только тогда Роза сознает: прошло уже несколько часов с тех пор, как крики Луны стихли, а в дом она так и не вернулась.

Роза выходит во двор, туда, где на плитах лежала Луна. Пусто.

– Луна! – зовет она, но никто не отвечает. – Луна! Я иду к тебе с тапкой! – угрожает она. – Где ты?

Уже все соседи вышли во двор, заслышав ее крики. И только тогда Роза понимает, что Луна и в самом деле исчезла.

– Дио санто, что мне делать с этой девчонкой? Только этого мне не хватает – чтобы с ней что-то случилось. Габриэль убьет меня!

У нее начинается истерика, и соседка Тамар говорит:

– Успокойся, Роза, наверняка же она где-то здесь, в квартале, куда ей еще идти? Я останусь присмотрю за малышками, а ты иди с мужчинами искать Луну. Не теряй времени!

Они с соседями бегут искать Луну в извилистых переулках Охель-Моше, в саду, в самом центре квартала. Боже, только бы не упала в колодец, закрадывается страх в ее сердце. В саду кромешная тьма, Атиас приносит керосиновую лампу и освещает края колодца. Он осматривает все ямы в саду и еще велит своему сыну Аврамино забраться на дерево – вдруг Луна прячется там среди ветвей. Но нет, девочка исчезла.

Роза уже на грани обморока. Господи, господи, пускай она найдется, пускай с нею ничего не случится! Если, не дай бог, с девочкой что-то случилось, пропала моя жизнь, пропала семья… Соседи, видя ее состояние, стараются ее приободрить: не волнуйтесь, Роза, Охель-Моше – место маленькое, куда ей тут деваться? Мы ее мигом найдем! И не признаются, что ими тоже начинает овладевать страх: а вдруг и вправду с девочкой случилось что-то ужасное? Тяжелые времена настали, евреи воюют с евреями, да и арабы теперь не те, что прежде, похищают евреев, режут их. И еще бывают больные люди, не к ночи будь помянуты, а у девочки кудри цвета бронзы и зеленые глаза. Только бы не случилось чего с дочкой Габриэля и Розы…

Моше – место маленькое, куда ей тут деваться? Мы ее мигом найдем! И не признаются, что ими тоже начинает овладевать страх: а вдруг и вправду с девочкой случилось что-то ужасное? Тяжелые времена настали, евреи воюют с евреями, да и арабы теперь не те, что прежде, похищают евреев, режут их. И еще бывают больные люди, не к ночи будь помянуты, а у девочки кудри цвета бронзы и зеленые глаза. Только бы не случилось чего с дочкой Габриэля и Розы…

Они ищут и ищут, уже глубокая ночь, а девочки простыл и след. Роза сидит на ступеньках у ворот квартала, посреди улицы Агриппас, обхватив голову руками, и рыдает.

Внезапно откуда-то появляется джип британской полиции и останавливается рядом с Розой. Из него выходит Матильда Франко, а лицо у нее, о господи, раскрашено, как у тех девушек, что продают свое тело. На ней платье в обтяжку, нейлоновые чулки и туфли на таких высоких каблуках, что если вдруг она с них упадет, то сломает себе шею. И пусть ломает, шлюха. Роза смотрит на нее, словно увидела черта, и все соседи стоят у ворот Охель-Моше, от потрясения разинув рты. Они слышали о британском офицере Матильды, но никогда не видели своими глазами. И отец Матильды, Меир Франко, явно хочет провалиться сквозь землю, а мать, Виктория Франко, крепко держит его за руку, чтобы он не поднял ее на дочь. Ну а сама Матильда стоит перед сидящей на земле Розой и удивленно спрашивает, что случилось.

Роза, рыдая, бросается к ней:

– Луна, Луна пропала!

– Как пропала?

– Исчезла со двора, уже несколько часов ищем ее по всему кварталу и не находим, – заходится в плаче Роза.

– Что значит не находим? – поражается Матильда, а Аврамино Атиас подходит к ней и кричит:

– А тебе какое тебе дело, находим или не находим, ты, английская подстилка!

И тут начинается кутерьма, все набрасываются на Матильду и только из уважения к ее родителям не учиняют над ней расправу. Краем глаза Роза видит чету Франко – они стоят в стороне и не вмешиваются, не пытаются защитить дочь. Видно, что у Виктории сердце разрывается из-за дочери, но муж не велит ей двигаться с места. В темноте сверкают черные глаза Матильдиных братьев, они стоят, как солдаты, за спиной отца и матери и пальцем не шевелят, чтобы помочь старшей сестре. И уже все забыли о пропавшей Луне и хотят одного – изругать Матильду Франко последними словами и избить ее.

Внезапно раздается выстрел в воздух, и воцаряется тишина. Матильдин офицер стоит возле джипа с пистолетом в руке и кричит по-английски:

– Тихо!

– «Тихо» тебе в глотку, – шипит Аврамино Атиас, но умолкает, как и все.

– Что здесь происходит? – обращается офицер к Матильде, и она по-английски объясняет ему, что девочка пропала из дому.

Вот это да, думает Роза, у нее английский как у англичанки.

Офицер начинает задавать вопросы, тогда Матильда подводит его к Розе. Он спрашивает, как ее зовут, и Матильда переводит, но ей не нужен перевод, не зря же она годами работала уборщицей в домах у этих тварей, хоть что-то хорошее из этого вышло: знание английского. И Роза на ломаном английском рассказывает ему, что девочка пропала со двора несколько часов назад, после того как ее отец уехал в Бейрут по делам.

Британский офицер жестом показывает соседям, чтобы они перестали толпиться и разошлись по домам, Розе же велит сесть в джип. Роза колеблется, она вовсе не уверена, что хочет садиться в машину к офицеру.

– Не бойтесь, Роза, – шепчет Матильда, – он англичанин, но человек хороший. Он поможет вам найти Луну.

А и правда, думает Роза, какая разница – англичанин, турок, араб, сефард или ашкеназ, главное, чтобы нашел ее дочь.

До полицейского участка на улице Яффо англичанин едет считаные минуты. Вежливо распахивает дверцу джипа и помогает Розе выйти. Британец, будь он проклят, – но джентльмен. Потом он помогает Матильде, которая, несмотря на высокие каблуки, легко выпрыгивает из джипа. Они входят в полицейский участок, и там изумленная Роза видит Луну, сидящую рядом с дежурным офицером. Боже, какое счастье! С одной стороны, Роза вне себя от радости, что видит дочку, с другой – ей хочется убить паршивую девчонку, из-за которой она чуть с ума не сошла.

– Луна! – кричит она.

И девочка бежит к ней. Роза протягивает руки, чтобы заключить ее в объятия, но дочка не обращает на нее внимания, пробегает мимо и бросается в объятия к Матильде, стоящей позади Розы. Она даже не смотрит на мать. Стыд какой, ужасается Роза, что англичане обо мне подумают? Так позорить мать! Что плохого я сделала в жизни, боже праведный, чем я заслужила такую дочь?!

Матильдин офицер садится за письменный стол и предлагает Розе сесть напротив. Матильда усаживается с ней рядом, а Луна устраивается на коленях у Матильды, словно она младенец, а не десятилетняя девочка. Роза с трудом скрывает обиду.

– Девочка сама пришла в полицейский участок, – говорит Матильдин офицер, – и сказала, что мать выгнала ее из дому.

– Что? – поражается Роза. – Она так сказала?

– Она сказала, – продолжает офицер, – что после отъезда отца вы забрали в дом ее сестер, а ее оставили на улице.

– Простите меня, господин офицер, – говорит Роза на своем ломаном английском, – но откуда вы все это взяли?

– Так написано в протоколе, который мне передал дежурный полицейский, – отвечает тот. – Я зачитываю вам слово в слово показания девочки – она пришла в полицию в семь часов вечера, три часа назад.

О боже, это не ребенок, это сатана, думает Роза. Как она может выдумывать такое?!

– Это правда? – спрашивает офицер.

Но, прежде чем она успевает заговорить, вместо нее отвечает Матильда:

– Конечно же, это неправда, девочка все выдумывает. Я знаю госпожу Эрмоза, она прекрасная мать и хорошая женщина.

И все это время Луна прячет свое хорошенькое личико на груди у Матильды, а на мать даже не смотрит. – Тогда что же случилось? – спрашивает офицер. – Почему девочка пришла в полицейский участок жаловаться на мать?

Роза переводит взгляд с Матильды на ее офицера и выглядит очень несчастной.

– Что я могу сказать, господин офицер, – говорит она. – Девочка очень привязана к своему отцу, и каждый раз, когда он уезжает по делам, она устраивает скандал. Я хотела оставить ее во дворе, пока она не успокоится, я была уверена, что холод и темнота вскоре загонят ее в дом. Когда я увидела, что она задерживается, я вышла во двор, не нашла ее там и обыскала весь квартал. Господин офицер, я похожа на мать, которая выгоняет свою дочь из дому?

– Ничуть, – отвечает Матильдин офицер и встает. – Итак, инцидент исчерпан. Я объясню, что нужды во вмешательстве полиции не было и что вы пришли в участок искать свою дочь. Ну а теперь, когда вы ее нашли, будьте добры, забирайте ее домой. А ты, – он щиплет Луну за щечку, – веди себя с мамой хорошо.

Роза крепко держит Луну за руку. Даже теперь, когда стало понятно, что им предстоит вместе покинуть участок, она чувствует сопротивление дочки. Эту ничего не пугает, она идет в британскую полицию доносить на родную мать. Бог ты мой, что же будет дальше?

Когда они уже дошли до Охель-Моше и вошли в ворота, Роза заговорила с Матильдой:

– Чтоб ты была здорова, Мати, благодарю тебя от всего сердца. Да поможет тебе бог, ты хорошая девочка, негоже тебе водиться с энгличанами, ты заслуживаешь кого-то лучшего, кого-то из наших.

Из глаз Матильды брызнули слезы.

– Простите меня, Роза, уже поздно, я очень устала. Спокойной вам ночи.

И она, застучав своими тонкими каблучками, направилась к дому.

Роза стиснула руку Луны так сильно, что чуть не выдернула ее из сустава.

– Ай! – завизжала та. – Вот подожди, вернется папа из Бейрута, я ему все расскажу! Увидишь, что он с тобой сделает!

Розе показалось, что она ослышалась. Девчонка угрожает ей? Грозится наябедничать Габриэлю? Она с размаху влепила Луне затрещину.

– Никогда в жизни! Ты слышишь меня, мерзкая девчонка? Никогда в жизни не смей встревать между отцом и мной! Это ты подожди, я расскажу отцу, как ты убежала из дому, да еще наплела гадостей о своей матери в британской полиции, – посмотрим, что он тебе на это скажет!

Угроза, как видно, подействовала. Когда Габриэль вернулся из Бейрута, Луна ни словом не обмолвилась о событиях той ночи. Роза тоже не проронила ни звука. Так эта тайна и осталась между ними – до того дня, когда убили Матильду Франко.

Габриэль прислонился головой к окну вагона и закрыл глаза, слушая перестук медленно вращающихся колес и паровозные гудки. Он глубоко вдохнул и впервые за много месяцев позволил себе расслабиться. Голова, едва касаясь оконного стекла, слегка подрагивала от толчков, и это ощущение было приятно. Старый мотив зазвучал у него в памяти, детская песенка, которую мать, бывало, пела ему в детстве. Он стал тихонько напевать, удивляясь, что помнит слова: все-таки он не слышал ее почти тридцать лет.

Билет в вагон первого класса Габриэль купил заранее. Он всегда ездил только первым классом – не любил толкотни. На скамье в купе уже сидели двое мужчин в отлично сшитых костюмах и соломенных шляпах. Они держались замкнуто и отстраненно, как новые репатрианты, прибывшие из крупных европейских городов и заполонившие страну ароматами далекой культуры. Ароматы эти захлестывали Габриэля непонятной тоской – тоской по чему-то такому, чего он никогда не переживал. Быть может, по миру, в котором все понятно и упорядоченно и подчиняется заранее определенным правилам. Он чувствовал симпатию к людям, приехавшим из Европы, особенно к выходцам из Германии. Порой кто-то из йекке[58] случайно забредал в его лавку на рынке Махане-Иегуда, но очень редко выходил из нее с покупками. Среди множества деликатесов в его лавке йекке не находили ни одного, который пришелся бы им по вкусу. Они не говорили на иврите – не то что репатрианты из Восточной Европы – и даже не старались учить язык. Они ожидали – и это вызывало у Габриэля недоумение, – что он, местный житель, будет стараться понять их, чужаков. И все-таки было что-то в их манере одеваться, в их отстраненной вежливости, что ему нравилось. Он сердился, когда его брат Лейто называл их йекке-поц, и всегда выговаривал ему за это.

Двое мужчин, сидевшие на скамье напротив, были йекке – так он предполагал. Они не обменялись друг с другом ни словом, с Габриэлем они тоже не разговаривали. Когда он вошел в купе, оба сидели, уткнувшись в газету: каждый держал в руках «Palestine Post». Они были достаточно вежливы, чтобы поднять глаза от газеты и кивнуть ему в знак приветствия, – и это все. Габриэль же предпочел уткнуться головой в оконное стекло. У него самого в сумке тоже лежала газета. Вот уже сколько лет он читает «Ха-Арец». Когда он был молод, то читал «Ха-Цви», которую отец приносил домой, пока в семье Эрмоза не прекратили ее читать. Он не забудет тот день, когда отец вошел в дом, взволнованный и расстроенный, потрясая зажатой в руке газетой и зачитывая отрывки из статьи Дова Лифшица, направленной против сефардской общины.

– С этого дня в нашем доме даже духа этой газетенки не будет! Мы не станем ее покупать и даже названия ее упоминать не будем! – кричал Рафаэль.

Сефардские раввины поддержали бойкот, объявленный Рафаэлем газете «Ха-Цви», и запретили ее читать. Ходили слухи (ничем, правда, не подтвержденные), что руководители сефардской общины, кипевшие негодованием от оскорбительной статьи, даже донесли туркам, что газета подстрекает к восстанию. С того дня семья Эрмоза перешла на «Ха-Арец».

Но на этот раз, по случаю поездки, Габриэль решил отступить от своей привычки и купить «Давар». Отец не соглашался допускать в дом социалистическую газету, да и он сам не раз называл ее левацкой и даже запрещал Лейто читать ее в лавке. Но сейчас таким способом Габриэль хотел ощутить свободу: сначала почитать запрещенную газету, потом сделать еще что-нибудь запретное. А уж потом, приехав домой в Охель-Моше, можно вернуться к повседневности, к удушливым рамкам жизни с Розой.

Он уже представлял себе, как будет проводить время в Бейруте. Как наймет карету от вокзала прямиком в отель на берегу моря. Как его встретит портье у стойки: «Салям алейкум, господин Эрмоза, мы так рады снова видеть вас!» – и вручит ключ от его любимого номера – с балконом, выходящим на море. Как он откроет дверь номера, где прохладный ветер с моря раздувает тяжелые шторы, выйдет на балкон и будет дышать морским воздухом. Потом снимет элегантный костюм и наденет брюки из тонкого полотна и легкую хлопчатобумажную рубашку, а тяжелые ботинки сменит на удобные мокасины. Глотнув арака «Захлауи», который будет ждать его в прозрачном хрустальном графинчике на круглом столике в углу, он спустится в вестибюль, выйдет из отеля – в соломенной шляпе, легкий как перышко, вольный как птица, – и остановит такси, которое отвезет его прямо к Айше, в квартал Аль-Марпе в Бейрутском порту.

Айша… Габриэль не представлял, как бы он мог жить с Розой, если бы у него не было Айши. Мысли о ней, о том, что она будет с ним делать и что он будет делать с ней, когда они встретятся, заставили его «птенчика» зашевелиться, и он неловко заерзал на сиденье. Быстро достав из сумки газету, он принялся читать. Его внимание привлекла реклама «Форда»: «Самый знаменитый в мире автомобиль, славящийся качеством и экономичностью. Надежность, удобство, экономия и роскошь!» – и фотография машины. Что ж, пожалуй, пора уже побаловать себя личным автомобилем, осуществить давнишнюю мечту.

Он снова взглянул в окно. На окраине арабской деревни Баттир, невдалеке от железнодорожного полотна, пастух пас свое стадо. Вдоль железной дороги тянулась удивительно красивая миндальная роща, деревья стояли в полном цвету – Ту би-Шват миновал совсем недавно. В лавке было полно народу, все покупали к празднику сухофрукты, и у него было много работы. В это время года дела шли как нельзя лучше. Мешки с сухофруктами, миндалем и изюмом быстро пустели, их надо было наполнять новым товаром. Вернулись, к счастью, хорошие времена. Габриэлю удалось восстановить лавку, оказавшуюся на грани банкротства после его неудачной тель-авивской авантюры.

«В Америке, „золотой стране“, на иждивении служб социальной помощи находятся около двадцати миллионов человек, – читал он в газете. – Несмотря на усилия президента Рузвельта, вот уже шестую зиму с начала экономического кризиса миллионы людей нуждаются в реальной поддержке, в материальной помощи и пропитании, в противном случае они умрут от голода и холода».

Вот тебе и страна неограниченных возможностей, думал Габриэль, а люди тоже умирают с голоду. Кто знает, как там поживает любимый друг Моше, уже давно от него не было никаких вестей. Счастье, что у него самого хватило ума вернуться в Эрец-Исраэль. Но тут же мелькнула мысль: а счастье ли? Если бы он не вернулся, то не встретил бы Рухл, а не встретил бы Рухл – отец не умер бы, а если бы отец не умер, мать не женила бы его на Розе, и, может, сегодня он был бы женат на любимой женщине, на женщине, от которой не стал бы убегать каждые несколько месяцев, чтобы искать любви у другой…

Яффский порт кишел людьми. Габриэль любил атмосферу порта, его шум, его резкие запахи, от которых щекотало в носу, экзотическую одежду арабов, звучавшую повсюду разноязычную речь – арабский, английский, иврит… Большой пароход стоял на якоре на рейде. Лодочники-арабы, босые, в шароварах, плыли на тяжелых весельных лодках к пароходу, забирали там пассажиров, уставших после долгого и утомительного пути, и высаживали их почти у самого берега, а уж оттуда пассажиры со своим багажом должны были добираться самостоятельно, и они брели по воде. Полицейские-арабы тщетно пытались навести порядок в этой толчее и направляли пассажиров при помощи свистков и широких взмахов рук к портовым зданиям.

Габриэль смеялся. Пассажиры выглядели напуганными, их дорожные наряды совершенно промокли. Взгляд его задержался на пожилой женщине, боровшейся с волнами: одной рукой она держала зонтик, другой – большую коричневую сумку и при этом старалась не дать упасть с головы в воду широкополой шляпе.

Ах, Тель-Авив, Тель-Авив… Попадая в этот белый город, он всегда чувствовал себя туристом в родной стране. Это же Содом и Гоморра наших дней. В Тель-Авиве полсотни пивных, но ни одной для евреев – все для этих чертовых британцев. Пять человек оштрафованы за пьянство, прочел он в газете, и все пятеро – британцы. Евреи не умеют пить, это не в их натуре. Он вспомнил, как некий английский журналист с презрением описывал, как в тель-авивских пивных виски с содовой подают в винных бокалах. Нефть я бы подавал англичанам, подумал он зло, не виски с содовой, а нефть, и пусть хлещут ее стаканами. Сам он любит иногда выпить кружку пива в «Бармене» на Алленби, там всегда тесно и весело, и порой он разрешает себе больше одной кружки. Пьет и забывается.

Потолкавшись немного в порту Яффо, Габриэль стал искать такси, которое отвезет его туда, где он всегда останавливается: в отель «Эшбаль», что на набережной Герберта Самуэля, через три дома от его любимого кафе «Сан-Ремо». Цена, сто лир за ночь, себя более чем оправдывает.

За воротами порта стоял роскошный автомобиль. Из машины вышла красивая блондинка и спросила, не нужно ли ему такси.

– Разве это такси? – спросил он ошеломленно.

Девушка указала на номер зеленого цвета, и он удобно устроился на заднем сиденье. По дороге в отель девушка рассказала, что она репатриантка из Берлина, приехала вместе с родителями, которые привезли с собой семейный «Остин», и, поскольку работы пока не нашла, водит такси.

– А что вы делали в Берлине? – спросил Габриэль.

– У отца была крупная фирма по продаже одежды, и я в колледже изучала бухгалтерское дело, чтобы помогать ему управлять фирмой. По образованию я экономист, но здесь приходится довольствоваться тем, что есть. Я не жалуюсь.

– Вы молодчина! – воскликнул Габриэль.

Впрочем, она была не одна такая. Ему уже приходилось встречать среди новых репатриантов девушек, укладывающих плитку, врачей, пошедших на завод, и адвокатов, работавших десятниками на стройке. А однажды в лавку на Махане-Иегуда зашел продавец сосисок, который рассказал, что был судьей в Гейдельберге. И это не стыдно, считал Габриэль, никакая работа не позорит человека. Он сам, когда жил в Нью-Йорке, был подручным у мясника, пачкал руки в коровьей крови.

Девушка остановила машину перед отелем, стоявшим на самом берегу моря. Он решительно предпочитал останавливаться в отеле, а не ночевать в доме у сестры. Пребывание под одной крышей с матерью стало невыносимым. Когда он приезжал в гости с Розой и дочками, выхода не было, но сам он не мог находиться в присутствии матери даже минуты. Это стоило ему здоровья. Гнев, который он подавлял в себе, грозил вырваться наружу, притворство плохо удавалось, не помогала и отчужденность матери, даже не пытавшейся скрыть, что совершенно не заинтересована в его обществе.

Он вошел в отель, зарегистрировался у стойки и поднялся в свой номер. Распаковав чемодан, спустился на улицу и стал прохаживаться вдоль набережной. Загорелые люди выглядели так, словно они в вечном отпуске. Когда же они работают? Габриэль был иеру-салимцем и любил свой город, но было что-то в тель-авивской легкости, что пленяло его сердце: женщины в легких платьях с вырезом, открывавшим красивую шею, мужчины в белых костюмах и соломенных шляпах, молодые матери, катившие белые детские коляски вдоль набережной, кафе, полные народу, и казино прямо посреди моря. Бог ты мой, Тель-Авив скоро станет как Бейрут.

Ах, Бейрут, Бейрут! Как любил Габриэль столицу Ливана, как любил он ездить в этот полный жизни город у моря! В глубине души он давно уже отдавал себе отчет, что ему вовсе не нужно так далеко ехать, чтобы закупать товары. У Хаима Саргости на тель-авивском рынке Левински есть все, что нужно для его лавки. Саргости – крупный торговец, гораздо крупнее его, – ездит в Бейрут несколько раз в год и закупает столько товара, что его хватает на все лавки на рынке Левински, и уж конечно хватит на лавку Габриэля Эрмоза на рынке Махане-Иегуда. У Хаима Саргости он может купить столько специй, сластей, рахат-лукума и арака, что их достанет на год. Но пока у него еще есть силы, он не откажется от поездок в Бейрут. Лишь там он дышит полной грудью, лишь там ему удается сбросить с плеч камень и почувствовать себя юношей, который только-только начинает жить. И еще Айша. Воздух, который ему необходим, чтобы он мог продолжать притворяться, продолжать сдерживаться, не взорваться. Да, с той ночи два года назад, когда Айша во время бури пустила его в свою постель, его жизнь изменилась.

Габриэль не был бабником. Лишь одну женщину он любил, но ее изгнали из его жизни с позором и невыносимой жестокостью. Ему никогда не нужно было больше одной женщины и больше одной любви, он не искал бурных любовных приключений. Все годы, проведенные в Нью-Йорке, он жил без женщины. Но с Айшей это случилось по-другому – словно удар молнии. И он, женатый мужчина, отец трех дочерей, впервые в жизни почувствовал то, что чувствует мужчина к женщине. До той ночи с Айшей он ощущал себя девственником. Рухл он любил всеми фибрами души, но ни разу не был с ней как мужчина с женщиной, притом что и он хотел, и она хотела, и порой он чувствовал, что больше не в силах сдерживаться, и она поощряла его, молила – без слов, взглядом, – но он убедил ее и себя подождать до брачной ночи. Которая не наступила. Ложась в постель с Розой, он никогда не терял головы, всегда видел себя со стороны, всегда осознавал себя и свои действия. Он приходил к ней, чтобы исполнить заповедь «Плодитесь и размножайтесь», а не чтобы ощутить свое тело, чтобы воспарить к небесам в высшем наслаждении, которого не описать. Такое он почувствовал в первый раз с Айшей.

Никогда не забудет он ту ночь. Задул резкий ветер с моря, небеса разверзлись, и проливной дождь обрушился на улицы Бейрута. Он вернулся в свой номер, закончив обычные здешние дела – закупку товаров для лавки. Час был ранний, но продавцы на бейрутском рынке уже закрыли свои ларьки из-за плохой погоды и отсутствия покупателей.

В хорошую погоду Габриэль обычно смывал с себя грязь рабочего дня, переодевался в легкую одежду, выпивал стаканчик арака и спускался к морю. Там он заходил в какую-нибудь кофейню, курил кальян и пил крепкий черный кофе, который только в Бейруте и умеют варить. Иногда он навещал своего друга, торговца сластями Маруана, который жил в квартале Ашрафия, и там, поужинав изысканными яствами, которые приготовила жена хозяина, они выходили на балкон, опоясывающий дом, садились в кресла, курили кальян, пили арак «Захлауи» и дышали прекрасным воздухом Бейрута. По пятницам он ходил в синагогу «Маген Авраам» в еврейском квартале Вади Абу-Джамиль – помолиться, а если повезет, услышать серебряные голоса детей из знаменитого синагогального хора.

Но в ту ночь было слишком холодно, чтобы идти пешком в Ашрафию, слишком дождливо, чтобы навещать друзей, и слишком поздно для вечерней молитвы в синагоге. Габриэль улегся в постель и стал смотреть в потолок. Для сна он недостаточно устал. Наоборот, он чувствовал себя бодрым, словно только что проснулся, и беспокойно ворочался в постели с боку на бок. Он не любил лежать без дела – тогда в голову лезли тягостные мысли. Ему не хотелось думать о своей жизни, не хотелось вспоминать Рухл, не было сил выносить боль в солнечном сплетении, которая охватывала его каждый раз, когда он думал о ней. Он избегал думать о своей жизни с Розой, дебелой и некрасивой сиротой, которую навязала ему мать. Она хорошая женщина и мать его дочерей, за что он ей благодарен, но он не мог заставить себя почувствовать к ней хоть что-нибудь, не мог даже вообразить себя с ней обнаженной в постели. Иногда он ловил ее умоляющий взгляд, и сердце его рвалось к ней, но ноги отказывались идти ей навстречу.

Он не хотел думать и о той жизни, которая могла у него быть, если бы он женился на женщине, которую любил всей душой, если бы отец не умер и если бы мать не обращалась с ним так, будто он скорпион, а не ее первенец. Да, у него есть дочери, они для него свет в окошке, но разве мужчине достаточно быть отцом, чтобы ощущать, что он жив?

Габриэля уважали все – в общине, на рынке, соседи, мухтар, собственная семья и родственники. Все кроме матери. Братья и сестры давно его простили, но она, упрямая как ослица, не простила и не простит никогда. Сказать по правде, он тоже не простил ее. Не может он простить, что она взвалила на него такое тяжелое бремя вины. В самом ли деле он убил отца? В самом ли деле Рухл и он виноваты, что отец умер от сердечного приступа глубокой ночью? В конце концов, Рафаэль, мир праху его, был далеко не юношей, ему было за пятьдесят. А Рухл? Что с нею сталось? Он не смел спрашивать Клару, что случилось той ночью, когда умер отец, той ночью, когда он не пришел забрать ее и сделать своей женой, как обещал. Вернулась ли она с позором в отчий дом в Меа-Шеарим? Выдали ли ее родители замуж так же, как его женила мать, – поспешно, за человека, который не был а гройсе меция[59], как у них говорят? Неужели такому завалящему жениху досталась прекраснейшая из женщин?

Так сколько же еще боли должно вместить его сердце? Нет у него уже места в сердце для боли, нет места в голове для мыслей о загубленной жизни.

Габриэль поднялся с постели и принялся беспокойно ходить по комнате. Подошел к окну: на улице льет как из ведра, тьма египетская, но далеко внизу, в районе порта, в квартале Аль-Марпе, светятся огни. Там, он знал, идет жизнь, даже когда хлещет проливной дождь, ледяной ветер крушит кроны деревьев и на улице не встретишь ни одной собаки.

Он надел пальто и фетровую шляпу, обмотал шею шерстяным шарфом, взял зонтик и вышел из номера. В вестибюле было пусто. Видно, портье понял, что работы в такую ночь не будет, и пошел спать. Габриэль вышел из отеля и направился к порту, не обращая внимания на дождь и ветер.

Буря загнала матросов в кубрики стоящего на якоре парохода, улицы были темны и пустынны. Только в борделях и барах горел свет. Он никогда не бывал в этом районе, завсегдатаи здешних баров – иностранные моряки и веселые девушки, чье главное занятие – ублажать тех, кто стосковался по женской ласке за долгие месяцы, проведенные в открытом море.

Держа над собой зонтик, он остановился перед одним из домов, над входом в который горел красный фонарь. Внезапно дверь отворилась, чья-то рука схватила его и втащила внутрь:

– Да входите же, что вы стоите на улице под таким дождем? Еще схватите, не дай бог, воспаление легких.

Рука принадлежала молодой женщине в облегающем красном платье, подчеркивающем ее пышные округлости. Ее груди едва не вываливались наружу из щедрого декольте, золотые браслеты украшали руки от запястья до локтя, а чуть пониже шеи, меж грудями, висел сверкающий зеленый камень на золотой цепочке. Ее черные волосы свободно падали на плечи, с мочек ушей свисали золотые серьги. Полные губы были покрыты ярко-красной помадой, а веки – густым слоем косметики. У него перехватило дыхание, он не мог вымолвить ни слова.

Незнакомка завела его в большую комнату в восточном стиле: кресла и диваны обиты красным бархатом, с потолка свисает хрустальная люстра, всюду мерцают зажженные свечи. Двери по всему ее периметру вели, видимо, в другие комнаты. Ноздри Габриэля щекотал сладковатый запах гашиша, смешанный с ароматом дешевых духов. На диванах сидели молодые женщины, выглядевшие бледной копией той, что держала его за руку. Некоторые сидели на коленях у мужчин и курили вместе с ними кальян. Фоном звучал на арабском теплый голос певицы, дрова в камине ярко пылали, защищая от леденящего уличного холода.

Женщина сняла с него промокшее пальто и повесила сушиться у камина. Усадила в одно из кресел.

– Салям алейкум, – обратился он к присутствующим, и ему ответили легкими поклонами и «Алейкум салям».

Незнакомка ненадолго исчезла и вернулась со стаканчиком арака «Захлауи».

– Это согреет вас.

Габриэль выпил арак одним глотком и почувствовал, как внутри разливается тепло. Понемногу он стал оттаивать. Женщина спросила, как его зовут.

– А я Айша, – улыбнулась она.

Айша ему понравилась. Когда он наконец осмелился поднять на нее взгляд, то отметил ее красивые черные глаза.

Они посидели в комнате еще немного, потом она взяла его за руку и повлекла за собой в одну из боковых комнат. Там, не теряя времени даром, она принялась раздевать его. Габриэль стоял как истукан, не зная, что делать; он ощущал, что слишком долговяз, что у него слишком длинные руки… Опустившись на колени, она стала снимать с него ботинки, медленно развязывая шнурки. Потом стянула носки, влажные от дождя, и в самом конце – брюки. Он стоял в трусах, чувствуя себя юнцом, у которого это с женщиной впервые. Айша прижалась к нему и медленно-медленно, одну за другой, стала расстегивать пуговицы на рубашке. Сняв рубашку, она стащила с него майку и, когда он остался в одних трусах, повалила его на кровать. Она была проституткой, он сознавал это, она работала, он это понимал, но она была так нежна, словно и вправду занималась с ним любовью, а не просто совокуплялась.

И все равно он был таким одеревеневшим, застывшим, зажатым, что она удивленно спросила:

– Это у тебя в первый раз?

Он покраснел как мальчик и помотал головой.

– Так что ж ты так, приятель? Что ты так скукожился, как младенец в утробе матери?

Он молчал. Да и что он мог сказать? Что он не очень-то хорошо знает, что нужно делать? Что в те несколько раз, когда он это делал, он силой заталкивал своего птенчика в гнездо к Розе, молясь, чтобы птенчик не опустил головку прежде, чем он сумеет выполнить заповедь «Плодитесь и размножайтесь»?

На его счастье, Айша больше не задавала вопросов. Бесконечно нежно она ласкала его, и он чувствовал, как тепло поднимается от чресел к груди, грозя разорвать сердце. В жизни он не испытывал такого наслаждения, никогда не ощущал своей кожей прикосновение женской кожи, никогда не пылал так, как пылал в постели женщины из борделя в Бейруте, никогда из его груди не вырывалось рычание, как в тот момент, когда она довела его до пика наслаждения – ничего подобного он прежде не переживал. Когда все закончилось, он навзничь растянулся на постели, чувствуя себя свободным и счастливым. И тогда он протянул к ней руки, обнял и прижал к себе.

– Шукран[60], – прошептал он, – шукран.

Все оставшиеся в Бейруте дни Габриэль по вечерам приходил к Айше. Он нарочно затягивал свое пребывание в городе, чтобы встречаться с ней как можно дольше. Иногда она была занята с другими клиентами, и он терпеливо дожидался ее, отказываясь от предложений «мадам» попытать счастья с другой девушкой. Его девушкой была Айша. Он щедро платил за ее услуги, всегда больше установленной таксы, и ту часть, что не предназначалась «мадам», прятал меж бедер Айши. Он был щедр, и по мере того, как его щедрость росла, росла и щедрость Айши. Он ценил это. Он знал, что за хороший товар нужно платить хорошие деньги, а за хорошие деньги нужно получать хороший товар.

Габриэль сильно продвинулся вперед с того первого раза, когда он чувствовал себя девственником. Айша обучила его всем тайнам «Тысячи и одной ночи». Она была отличной учительницей, а он – прилежным учеником. Иногда он не мог устоять перед искушением и нанимал ее на всю ночь. Он истратил на Айшу целое состояние, но она того стоила. Встречи с ней в Бейруте раз в несколько месяцев помогали ему существовать и разыгрывать этот спектакль, который был его жизнью. Они никогда не встречались за пределами борделя, он никогда не расспрашивал о ее жизни, а она ни о чем не спрашивала его. Они вместе курили гашиш, пили арак, смеялись и делали друг с другом все, что могла изобрести их фантазия, и он возвращался в Иерусалим ублаготворенный, чувствуя себя так, словно его зарядили тысячей лошадиных сил.

Ах, Айша, Айша, он уже просто не в силах дождаться, когда ступит на порог ее борделя. Сколько раз он представлял себе минуту их встречи на ее кровати под балдахином, покрытой алым бархатом!

Жгучие лучи жаркого тель-авивского лета ударили ему в глаза, и он очнулся от своих грез. В Иерусалиме у солнца цвет золота, а в Тель-Авиве у него цвет разъедающего пламени. Наверное, следовало бы купить очки, подумал он, вроде тех, что носят эти тельавивцы, чтобы уберечь глаза от палящего солнца.

Он продолжал шагать вдоль набережной, пока не дошел до кафе «Сан-Ремо», и там уселся за столик. Официант во фраке подошел к нему и с сильным восточноевропейским акцентом спросил, чем может служить. Габриэль заказал черный кофе и стакан воды. Удивленно захлопал глазами, увидев людей, которые шли мимо кафе к морю в одних лишь плавках и купальниках. Как раз недавно он читал в газете, что собираются принять новый закон – запретить разгуливать по приморским улицам в таком виде. Он погрузился в мысли об ужасном положении в стране, о морали, которую всюду попирают, о девушках, гуляющих с англичанами, о борделях, появляющихся как грибы после дождя. В Бейруте это нормально, пусть они будут там, у этих чертовых арабов, пусть все их женщины превратятся в проституток, но здесь, у нас? Никогда он не переступит порог еврейского непотребного дома. Никогда не сделает с еврейской девушкой то, что он делает с Айшей.

Габриэль поглядел вокруг. Кафе было переполнено: молодые мамы с колясками, молодые пары, одинокие мужчины, которые сидели и читали газету. И еще были британские солдаты с еврейскими женщинами. Он пробормотал ругательство себе в усы и уставился на море.

И тут он увидел ее. Сначала ему показалось, что он грезит. Принимает желаемое за действительное. Нет, это не может быть она. Женщина, которая шла под руку с мужчиной, явно британцем, выглядела гораздо старше, чем Рухл. Рухл была девочкой. Худенькой девочкой, которая носила платья на размер больше, чем нужно, а свои светлые волосы заплетала в косы. Эта женщина, правда, тоже была худощавой, но в нужных местах – округленной. На ней было воздушное цветастое платье, оставлявшее руки и ноги открытыми. Рухл всегда надевала платье с длинными рукавами, доходящее до щиколоток. На Рухл всегда были плотные черные чулки, а на этой женщине чулки нейлоновые, тонкие и прозрачные, и туфли на каблуках. Ее золотистые волосы собраны на затылке в хвост. У него перехватило дыхание: нет, это не может быть Рухл! Он впился взглядом в мужчину и женщину, которые собирались войти в кафе. Ее походка была гордой, как будто даже вызывающей. Было что-то бесстыдное в том, как она держала за руку мужчину с внешностью англичанина. Габриэль старался убедить себя, что он ошибается. Не может быть, чтобы это была она!

Но внезапно она повернулась в его сторону – и он увидел глаза. Самые синие из всех, которые ему доводилось видеть. Глаза Рухл.

Да, это, без сомнения, была она. Его Рухл. Его Рухл, чистая, святая, гуляет с англичанином, как проститутка! Сердце его готово было выпрыгнуть из груди, кровь стучала в висках, ему не хватало воздуха, лицо побагровело. Он задел рукой стоявший на столе стакан, и вода вылилась ему на брюки. Нет, только не Рухл, боже праведный! Боль едва не раздавила его. Габриэль положил купюру в пять лир на столик и поспешно вышел из кафе. Заметила ли она его?

Он бежал оттуда что было сил. Не помнил, как добрался до отеля, не помнил, как поднялся к себе в номер. Быстро уложил чемодан, расплатился у стойки с портье, взял такси на центральную автобусную станцию и сел там в первый же автобус до Иерусалима.

Он не пошел на бульвар Ротшильда навестить мать, он не пошел на рынок Левински заключать сделку с Хаимом Саргости, он не поехал в Бейрут. Даже Айша со всеми чудесами «Тысячи и одной ночи» не сможет залечить рану, разверзшуюся в его сердце вновь.

4

«Усвоить постарайся обычай сей простой, и пей вино «Кармель» ты за каждою едой!» – эта реклама с первой полосы газеты «Ха-Арец» разозлила Габриэля.

– Черт возьми, мало у нас неприятностей от этих пьяниц, так еще уговаривают людей пить, – пробормотал он себе в усы, швырнул газету на стол и вышел во двор.

Роза подняла газету и стала искать глазами, что вызвало гнев мужа. Буквы ничего ей не говорили, но она увидела на фото бутылку вина.

– Что это? Что здесь написано? – спросила она Луну, которая как раз вошла в комнату.

– Объявление, чтобы покупали вино, – ответила Луна. – Это единственное, что тебя интересует из всего, что написано в газете?

Вот же наглая девчонка, подумала Роза. Но тут же ее мысли перешли к причине такой реакции Габриэля. Уже давно Эфраим пьет без просыпу. День за днем Роза наблюдает, как любимый брат теряет человеческий облик и из симпатичного молодого человека превращается в развалину, и она не в силах остановить его падение. Сколько она с ним ни разговаривала, сколько ни умоляла, – он каждый раз обещает прекратить пить, но никогда не выполняет обещаний.

Габриэль пытался помочь, он принял шурина на работу в лавку, хотя тот не в состоянии поднять даже жестянку с брынзой, нет у него сил, кожа да кости остались. Но брат, неблагодарный, ни разу не встал вовремя на работу; ну не способен этот оболтус проснуться утром по-человечески. Сам Габриэль появляется в магазине сразу после утренней молитвы, а Эфраим заявляется после минхи[61], и то лишь после того, как она будит его криками и стаскивает с постели. Если так и дальше будет продолжаться, он не сможет жить в доме, предупредил Габриэль, это нездорово для девочек – видеть, как тот спит день напролет, а когда не спит, то напивается в стельку. «Ты должна что-то с этим сделать», – сказал он.

А что она может сделать? Это ее младший брат, единственный, кто у нее остался из всей семьи. Неизвестно, жив Нисим в Америке или нет, прошло так много времени от его последнего письма. Так что у нее никого, кроме Эфраима, нет, а тот, как только откроет глаза, сразу же присасывается к бутылке арака и не перестает пить, пока не свалится с ног, и даже не помнит имени, данного ему отцом-матерью.

– Эй, олух царя небесного, – тормошит она его, – в конце концов Габриэль тебя выгонит-таки из дому, и я не смогу даже слова сказать в твою защиту!

– Оставь меня, – бормочет Эфраим, закутываясь в одеяло.

Вот же злосчастье, только бы этот сукин сын не спал, когда Габриэль вернется из лавки! Если Габриэль еще раз увидит его таким, нет надежды, что он оставит его в доме. И что тогда будет?!

Габриэль тоже не такой, как раньше: с тех пор, как он вернулся из своей последней поездки в Бейрут, он стал нервным, нетерпеливым, утратил свое знаменитое спокойствие. С ней он и парой слов не обменяется, даже с дочкой не смеется, как прежде. Непонятно, что заставило его вернуться так неожиданно, через день после отъезда. Обычно он возвращался из поездки через месяц самое меньшее.

Роза была во дворе и развешивала на веревке белье, когда Габриэль вошел в ворота. Когда она его увидела, сердце у нее екнуло. Почему он вернулся? Что случилось? Может, до него дошли слухи, что Луна убегала из дому? Может, ему рассказали, что она нашла дочку в полицейском участке у англичан? О боже, как она теперь посмотрит ему в глаза…

Но Габриэль прошел мимо нее и вошел в дом, даже не остановился, чтобы поздороваться по-людски. Радостные крики дочек, завидевших отца, ее немного успокоили. Если они так радуются, не может быть, чтобы случилось что-то плохое.

Когда она вошла в комнату, девочки уже сидели у него на коленях, ждали, что отец вынет из сумки подарки, которые купил им. Но на этот раз подарков не было. Габриэль гладил дочек по голове, целовал их, зарывался лицом в их маленькие шейки, ища успокоения той буре, которая бушевала у него внутри. А Луна украдкой поглядывала на мать, опасаясь, что та нарушит слово и расскажет отцу о ее проступке. Роза ответила ей невозмутимым взглядом, который успокоил девочку. Это был первый и последний раз, когда они заключили между собой союз.

– Папа, ты ничего нам не привез? – разочарованно спрашивает Луна.

– Дорогие мои, – отвечает Габриэль измученным и усталым голосом, – я не успел, мне пришлось срочно вернуться в Иерусалим, но завтра я пойду в магазин игрушек на Яффо, обещаю.

Он снимает девочек с колен и встает со стула. Поспешно переодевается, но не распаковывает чемодан, что на него не похоже.

– Я иду в лавку, – говорит он Розе и исчезает.

И в эту минуту Эфраим выходит из своей комнаты. Роза в панике: пьяный! Только этого мне не хватало, чтобы Габриэль еще раз увидел его таким. Не успел открыть глаза, как сразу припал к бутылке. Ну и черт с ним, злится она, я не могу сейчас воевать на всех фронтах, он уже взрослый человек, я столько его опекала, но теперь это его жизнь, пусть сам о себе заботится. Хочет пить – пусть пьет, только не у меня в доме!

– Слушай меня внимательно, – говорит Роза с несвойственной ей твердостью. – Если ты не попрощаешься с бутылкой, ищи себе другой дом, понял? В моем доме нет и не будет пьяниц. Так что решай: или ты прекращаешь пить и остаешься жить с нами, или сейчас же выходишь в эту дверь и больше не возвращаешься! Он смотрит на сестру остекленевшим взглядом.

– Это что ты такое о себе воображаешь? Тоже мне, сеньора Эрмоза! Откуда ты взялась такая? Забыла, что мы оба появились из одного и того же дерьма?

– Сера ла бока![62] – велит она ледяным тоном. – И не смей так со мной разговаривать в присутствии дочек!

– Я буду с тобой разговаривать как захочу – и в присутствии дочек, и в присутствии его величества твоего мужа. Да кто ты такая? Моя мать?

– Ах ты паршивец! – Эфраиму все-таки удалось вывести ее из себя. – Кто был тебе матерью с твоих пяти лет? Кто тебя нянчил? Кто тебя растил? Кто от себя кусок отрывал, чтобы тебя накормить? Забыл, да? Из-за бутылки все позабыл?

– И не забыл, и не запомнил, и вообще оставь меня в покое!

И он выходит из дому.

Ну и черт с ним, пусть уходит, а еще лучше пусть не возвращается, в сердцах думает Роза.

Но когда Эфраим не возвращается ни этой ничью, ни следующей, ее охватывает тревога.

– Кто знает, где он шляется, – говорит она Габриэлю. – Может, энгличане его схватили? Может, валяется в какой-нибудь яме, пьяный в стельку, а?

– И англичане не схватили, и в яме не валяется, – отвечает Габриэль.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю.

– Что ты знаешь, Габриэль? Бога ради, скажи, что ты знаешь!

– С ним все в порядке, с твоим придурком-братом. Я его устроил.

Роза опешила. Габриэль больше скрывает, чем рассказывает. А ведь речь идет о ее родном брате, неужели нельзя выражаться яснее?

– Я отправил его в Тель-Авив, работать у моего зятя Элиэзера.

– Как он будет работать? Ты же знаешь, что он всегда пьян!

– Пусть лучше он будет пьян в магазине у Элиэзера, чем у нас. Не очень-то хорошо, чтобы девочки видели, как их дядя день-деньской валяется в постели. А когда он не в постели, лучше рядом с ним не стоять – у него изо рта смердит араком и словами, которые оттуда выходят.

– А где он будет жить? Кто о нем будет заботиться?

– Жить будет в комнате над магазином. И пусть начинает заботиться о себе сам. Хватит! Взрослый человек уже, без пяти минут жених.

– Габриэль, керидо, я тебя умоляю, это мой брат, единственный, кто у меня остался. Верни его в Иерусалим, не будет мне от тревоги покоя ни днем ни ночью! – Разговор окончен! – жестко говорит Габриэль. – Эфраим останется в Тель-Авиве, и точка. Вот увидишь, все устроится.

Эфраим больше не вернулся в Иерусалим, но и в магазине Элиэзера в Тель-Авиве он не появился – исчез, словно сквозь землю провалился, и Роза ничего о нем не слышала до того дня, как британская полиция, будь она проклята, постучала к ней в дверь. Мы разыскиваем Эфраима Мешулама, сказали полицейские, и вошли в дом, не дожидаясь приглашения. Они перевернули в комнатах все вверх дном, искали в шкафах, под кроватями, в ящиках для белья, вытащили все кастрюли и сковородки из-за занавески под раковиной в кухне, все книги из книжного шкафа. Девочки прижались к ней, испуганные, плачущие, и только Луна убежала из дому и помчалась на рынок Махане-Иегуда звать на помощь Габриэля.

Не помогло Розе и то, что она сказала:

– Я уже два месяца не видела брата, я и понятия не имею, жив он или умер. С тех пор как муж отправил его в Тель-Авив, мы ничего о нем не слыхали.

Они ей не поверили, забрали ее на Русское подворье, не дали даже девочек пристроить, стояли по обе стороны от нее, как два столба.

– Не волнуйся, Роза! – крикнула соседка Тамар. – Я присмотрю за девочками, а Габриэль скоро придет на Русское подворье и вытащит тебя оттуда.

Прямо золото эта Тамар, такая у нее добрая душа, что бы Роза без нее делала…

Через пару минут весь квартал высыпал на улицу: Розу уводят эти злодеи, а дочки бегут за ней следом, заливаются слезами так, что сердце разрывается. Соседи стоят, беспомощные, не могут ничем помочь, не понимают, какое дело британской полиции до тихой и скромной госпожи Эрмоза.

Пять часов они ее допрашивали. Добивались от нее все новых и новых подробностей о ее брате Эфраиме.

– Но почему? – допытывалась она. – Что он такого сделал? Он вообще-то ведь человек хороший, только пьяница…

– Пьяница? – расхохотался офицер, который ее допрашивал. – Пьяница – это бы ничего, но ваш брат не пьяница, мадам Эрмоза, ваш брат – террорист.

– Террорист? Какой террорист? Он же целыми днями спит… Господин офицер, простите меня, но вы уверены, что речь идет об Эфраиме Мешуламе?

– Поглядите, – офицер вытащил снимок из лежащего перед ним планшета и показал Розе. – Это ваш брат, Эфраим Мешулам?

Со снимка на Розу глядело лицо Эфраима, но оно казалось немного полнее, чем было, когда он жил у них. Эфраим не выглядел пьяным, не выглядел потухшим, каким она его помнила, – он выглядел здоровым, уверенным, он выглядел, слава Всевышнему, как человек. – Это ваш брат? – спросил английский офицер.

– Йес, сэр, – ответила ему Роза по-английски, – это мой брат, но я уже давно его не видела. С тех пор как мой муж устроил его жить в комнате над магазином у зятя в Тель-Авиве, у нас с ним нет никакой связи. – И он не приходил навещать вас? Не просил, чтобы вы его спрятали? Он не просил у вас помощи в последние дни?

– Какая помощь? Зачем прятать? Что он такого сделал?

– Он много чего сделал, мадам, – отрезал офицер. – Он в розыске за убийство.

– Убийство? Боже праведный! – Роза была потрясена. – Эфраим разыскивается за убийство? Да он слаб как ребенок, он не в состоянии убить даже муху!

– Мне кажется, мадам, – офицер уже начал сердиться, – что вы нам бессовестно лжете! Ваш брат убил британского полицейского, он член банды Штерна[63]. Мы найдем его и повесим, и всех его товарищей тоже!

Роза огорошена словами офицера, но где-то в глубине души она ощущает гордость. Все-таки вышло что-то из ее младшего брата, он не просто пьяница, ничтожество, павлин, как говорил о нем Габриэль, – он борется с проклятыми англичанами. Чтоб он был здоров, ее брат Эфраим, родная душа, он теперь не пьяница – он герой!

Габриэль ждет ее возле Русского подворья.

– Они не дали мне войти, сукины дети, – извиняется он перед ней.

Роза, задыхаясь, рассказывает ему об Эфраиме, который стал членом банды Штерна.

– Ты поверил бы, что из Эфраима может выйти такое?

– Чему ты так радуешься? – остужает он ее пыл. – Это как раз то, что ему подходит: быть в банде Штерна. Все они там бандиты, хуже арабов.

– Но, Габриэль, он ведь сражается за то, чтобы освободить Эрец-Исраэль от проклятых англичан!

– Для этого не нужно убивать англичан. Нужно разговаривать с ними, вести переговоры, как предлагает «Хагана»[64]. Насилие и убийство – не наш путь, евреи не убивают ради убийства, – этими словами он заканчивает спор и шагает к дому.

Роза стоит в растерянности. Минуту назад она была так горда своим братом, который уже не пьяница и бездельник, но борец за свободу. А теперь ее муж называет Эфраима убийцей. Ну и ладно, пусть себе называет как хочет, для нее Эфраим – герой! Самое главное, что он нашел свой путь в жизни и расстался с бутылкой. Если бы только она могла сказать ему, что гордится им, что, если ему потребуется помощь, она поможет ему, она сделает для него все! Господи всемилостивый, спасибо тебе, Эфраим снова стал человеком!

Театр «Габима» выступит в кинотеатре «Эдисон» со спектаклем «Уриэль Акоста», на стадионе «Маккаби» состоится матч на первенство страны между «Хапоэль» и «Маккаби-Хашмонаим»… А Габриэль торчит дома с Розой и просматривает газетные заголовки, в то время как по-настоящему ему хочется только одного: убежать из этого дома, убежать из квартала Охель-Моше, убежать из Иерусалима, убежать от себя самого. С того дня, как он увидел Рухл с англичанином в Тель-Авиве, он не находит себе места. В груди угнездилась сильнейшая боль. Вгрызлась в его живую плоть и не отпускает. Ничто его больше не радует, даже дочки, даже Луна. Он словно внезапно состарился. Человеку тридцать с небольшим, а он чувствует себя так, будто ему шестьдесят. День ото дня он все больше замыкается в себе, с людьми почти не говорит. Мацлиах и Лейто видят: с Габриэлем происходит что-то неладное.

С Розой Габриэль разговаривает еще меньше, чем раньше. Возвращаясь из лавки, он не играет с дочками, у него на это не хватает терпения. Он сильно исхудал и перестал бриться, лицо его покрыто черной щетиной. Всегда элегантный и следящий за своим видом, сейчас он выглядит усталым и неряшливым. В последнее время он стал носить черный берет, как это делают французы. Он сидит в своем кресле в саду и смотрит в никуда. Даже газету «Ха-Арец», которую раньше не выпускал из рук, он перестал покупать. А ведь он годами выходил в полдень из лавки, доходил до улицы Яффо и останавливался около толстого Франца, продавца газет, который в Австрии был адвокатом, – купить газету, задержаться на несколько минут и перекинуться словцом.

– Видал, какое несчастье случилось в Тель-Авиве? – спрашивает Франц с тяжелым немецким акцентом. – Аарон Эльман, первый внук, родившийся в Тель-Авиве, упал с балкона и умер.

– Как умер? – Габриэль на минуту выходит из своего заторможенного состояния.

– Мать оставила его в колыбели на балконе, – рассказывает толстяк Франц, – на третьем этаже, на улице Гильбоа, а ребенок потерял равновесие и упал с балкона вниз и умер.

Габриэль берет газету, оставляет на прилавке монетку в полгруша и идет своей дорогой.

Недобрые ветры дуют в стране, думает Габриэль на обратном пути в лавку. Страна в опасности, и смерть маленького ребенка из-за небрежности матери, как бы она ни была печальна, – всего лишь крохотная песчинка в той буре, которая грозит обрушиться на народ Израиля. Он это нутром чувствует. Габриэль хочет пробудиться, хочет закричать, что чувствует, но он заключен в свое тело, как в тюрьму. Его душа хочет освободиться, выйти на волю, он больше не может выносить эту боль. Он больше не может выносить свою жизнь, Розу, даже девочек, которые превратились в бремя, в ярмо. А Луна не отступается, надоедает ему, хочет, бедняжка, вернуть себе прежнего папу. Но он не может снова стать тем, кем был, не может снова стать любящим отцом. Он себя не любит – как же он полюбит ее? Как полюбит ее сестер? Если бы он только мог, сбежал бы. Бросил бы лавку, Розу, дочек и сбежал. Вступил бы в «Хагану». Может, займись он проблемами еврейского народа, меньше бы думал о собственных?

В Германии водителей-евреев увольняют с транспорта, а врачей-евреев – из больниц. А тут у нас что происходит? Забастовки. Именно сейчас, в такое тяжелое время, учителя решили бастовать. Они протестуют против занятий в две смены, так что теперь девочки не ходят по утрам в школу, и Роза, на его голову, вдруг начала жаловаться. До сих пор он не слышал от нее ни единой жалобы, и это помогало ему выносить ее присутствие, а теперь вдруг оказалось, что у нее тоже есть рот. То она морочит ему голову со своим придурочным братцем, жалким пьяницей, делает из него героя, то жалуется, что девочки целый день дома, уже дырку в голове ей прогрызли. Чего она хочет? Чтобы он бросил лавку и сидел дома с детьми? У него еще сохранились остатки самоуважения. Впрочем, сохранились ли? У кого в эти дни есть самоуважение? Мы стали народом-тряпкой, стыд и позор! Британцы делают с нами что хотят: комендантский час, аресты, страх. Посмотрите на этих героев на рынке, только болтать умеют: «мы им покажем», «мы им зададим», – а как только комендантский час, все быстренько закрывают лавки – и по домам, словно крысы в свои норы. У них есть самоуважение? Море выбрасывает на тель-авивский берег ящики с апельсинами, упавшие с грузовых пароходов, и вот уже весь Тель-Авив у моря: мужчины, женщины, старики, дети – все растаскивают ящики, которые им не принадлежат, грабят чужое добро, плоды тяжелого труда других людей. Это же позор, пишут в газетах, разве так поступают люди чести? Воруют у несчастных людей товар, который те утратили…

Где прежние дни? Где честь? Он не забудет, какую гордость ощущали все в ишуве[65] в марте 1920-го, когда Йосеф Трумпельдор[66], потерявший руку на русско-японской войне, погиб, защищая с товарищами Тель-Хай. Он никогда не забудет надгробной речи, которую произнес Берл Кацнельсон[67]: «Народ Израиля будет помнить святые души своих сыновей и дочерей, преданных и отважных». Гордость, смешанную с болью, чувствовал он, читая в газете эти волнующие слова.

В те дни не было времени переживать – каждый день случались новые беды. Отношения с арабами все ухудшались, и Габриэль, который верил в добрососедский мир и заключал сделки с жившими рядом арабами и с торговцами из Старого города, все еще надеялся, что речь идет о чем-то несущественном, что это экстремисты с обеих сторон чинят друг другу зло. Но когда арабские хулиганы стали бесноваться на улицах еврейского квартала, грабить магазины и дома и даже забрались к ним в дом и украли у матери ее украшения, он почти утратил веру. Ему не забыть этого зрелища: десятки тысяч арабов бесновались на площади перед муниципалитетом, воздевали руки к небесам и вопили «Итбах аль-Яхуд!»[68].

Когда они стали врагами? Ведь все годы между ними сохранялись хорошие отношения. Помни, сказал ему покойный отец, не все арабы плохие. Арабы, которые пришли сюда грабить и разорять, это не те арабы, которых мы знаем. Это экстремисты. У нас тоже есть такие. Поэтому Габриэль ненавидит экстремистов, поэтому ему так противен Штерн и его люди, поэтому он поддерживает деятельность «Хаганы».

В «Эдисоне» сейчас выступают Браха Цфира и Нахум Нарди[69], они специально приехали из Тель-Авива на гастроли в Иерусалим. В хорошие времена Габриэль брал Луну и шел слушать йеменитку. Он любил музыку, да и Луна была неравнодушна к культуре – не то что Роза, женщина невежественная и необразованная. Он учит Луну любить театр, кино, оперу. В тот год, когда они жили в Тель-Авиве, он водил ее в оперный на площади Герберта Самуэля[70] слушать «Севильский цирюльник», которым дирижировал Голинкин[71]. Да, он ходит в оперу с Луной, хоть она еще ребенок, а с кем ему ходить? Кто из невежд и неучей, живущих рядом с ним, любит оперу? Его неграмотная жена? Его сестра Аллегра и ее дурак-муж? Может, разве что мать. Если б она не превратилась в злобную ведьму, могла бы стать ему подходящей компанией для похода в оперу. Когда-то давным-давно, пока несчастья еще не обрушились на его голову, пока она еще была такой, какой надлежит быть матери, он многому у нее научился. Как и многие в Иерусалиме, он тоже считал, что его мать – умнейшая из женщин. Умная как мужчина, говорили о Меркаде. Она рассказывала ему о небесных созвездиях, о Большой и Малой Медведице, о Млечном Пути, о луне и о звездах; рассказывала о том, как Господь создал мир, объясняла логику устройства Вселенной. Хоть Меркада и не училась ни единого дня в жизни, в ней было больше глубины и больше познаний, чем в ком-либо из тех, с кем он был знаком. Она самостоятельно научилась писать и читать, с помощью его отца Рафаэля, который своей мудростью заслужил всеобщее уважение. Ни одна женщина-спаньолит ее лет, ни одна соседка, родственница или знакомая не умела читать и писать, только его мать, Меркада Эрмоза.

А может, она все-таки не так уж умна, его мать? Будь она умна, не заставила бы его отказаться от единственной любви и, прикрываясь именем мужа, не сгубила бы его, своего первенца, которого любила больше других детей. Нет, его мать не только не умнейшая из женщин, как думал он когда-то, она еще и не человек. И он сам превратился в получеловека, в развалину, и нет у него ни сил, ни желания длить эту жизнь.

Слухи о душевном состоянии Габриэля разлетаются как на крыльях. Шмуэль, раз в три месяца навещающий Меркаду в Тель-Авиве, не смеет заговорить с матерью о Габриэле, но своей сестре Аллегре озабоченно говорит:

– Нужно что-то делать. Наш брат запустил себя, запустил лавку, запустил семью; даже дочкам не удается выжать из него улыбку. У него все время похоронное лицо, как будто весь мир лежит на его плечах.

– Боже мой, – пугается Аллегра, – что, кто-то умер? Как случилось, что Габриэль стал такой?

– Он уехал в Бейрут и вернулся через день, и с тех пор его словно подменили. Он даже не приходит в синагогу молиться, а Мацлиах говорит, что он перестал подсчитывать выручку в магазине. Я волнуюсь за него. – А что говорит Роза?

– Роза – пустема[72], она собственной тени боится. Я к ней обращаюсь, а она только хлопает своими коровьими глазами и молчит. Ты слышала, что этот пьяница Эфраим стал членом шайки Штерна?

– О господи, они же самые страшные, – хмурится Аллегра, – самые опасные. Англичане их больше всех боятся. А Роза, что она говорит?

– Раздувается от гордости, как индюшка. Для нее теперь Эфраим как Самсон-назорей. Герой… Слушай, Аллегра, мы должны что-то сделать с Габриэлем.

– А что мы сделаем? Это он всегда заботился о нас, а как мы можем позаботиться о нем?

– Не знаю. Но, черт возьми, если мы ничего не сделаем, дело закончится сумасшедшим домом, увидишь.

Вот уже несколько дней Габриэль не ходит в лавку. Лежит в кровати как мертвый и отказывается встать.

– Габриэль, керидо, что с тобой? – пытается заговорить с ним Роза.

Но он не отвечает. Он смотрит сквозь нее остекленевшим взглядом. Это не те красивые зеленые глаза Габриэля, которые ей знакомы, это глаза мертвеца, думает Роза в ужасе. Боже, но кто может поднять его с постели? Луна, только Луна! Она поговорит с дочкой, будет умолять, если нужно. Только Луна сможет поднять своего отца с постели.

Но Розе не приходится умолять. Луна до смерти напугана состоянием отца. Ей только десять, но она не может не чувствовать, что отец тяжело болен.

– Папочка, дорогой, что у тебя болит? – спрашивает она отца с нежностью, которую не проявляет ни к кому на свете, кроме него.

Габриэль смотрит на нее, и душа его раскрывается навстречу любимой дочке. Вот только его будто кто-то ремнями привязал к постели. Он хочет заговорить с Луной, утешить ее, но слова застревают в горле и не выходят; он хочет обнять ее, но руки пригвождены к постели, он не может выпростать их из-под одеяла.

Рахелика и Бекки стоят, прижавшись к Луне, рядом с кроватью Габриэля. Маленькая Бекки горько плачет, она не понимает, почему папа такой печальный, почему мама и сестры такие печальные. Рахелика помогает Луне поправить одеяла и подушки под Габриэлем, который лежит как бревно.

– Мама, иди сюда, помоги нам поднять папу, – зовет Рахелика.

Роза спешит на помощь, но Луна легонько отталкивает ее:

– Не надо, мы сами справимся. Пойди приготовь ему чай.

Мерзавка, она отдает мне приказы! Кровь бросается Розе в голову. Но не время сердиться на фляку, она рассчитается с ней позже, когда муж выздоровеет. Где такое слыхано, она не дает Розе приблизиться к Габриэлю, даже Рахелике с трудом разрешает за ним ухаживать, она хочет его только для себя.

Так не может больше продолжаться, думает Роза, нужно что-то делать. Доктор Сабо уже был, проверил сердце, измерил температуру. «Ваш муж здоров как бык, – сказал он Розе. – Ему нужно только немного рыбьего жиру и сернокислых солей, чтобы окрепнуть, это все». И выписал рецепт. Она пошла в аптеку и все купила, но Габриэль отказывается принимать лекарства и вставать с постели. Ведет себя как ребенок: она обращается к нему, а он отворачивается к стене.

Утром девочки уходят в школу, а Роза остается с ним дома одна. Она растеряна. Как ей к нему обратиться? Что сказать? Где взять силы, чтобы заставить взрослого человека встать с постели, подняться на ноги? Это не Эфраим, на которого она могла наорать, стащить с него одеяло, столкнуть с кровати, – это ее муж, Габриэль Эрмоза. Откуда ждать помощи?

Помощь пришла, откуда она и представить себе не могла: в пятницу, через пять дней после того, как Габриэль залег в постель и больше не вставал, за пять часов до наступления субботы, в дверь постучали. Роза открыла дверь – и сердце у нее чуть не выпрыгнуло из груди: перед ней стояла ее свекровь Меркада собственной персоной. У Розы задрожали колени.

– Где Габриэль? – спросила старая карга и вошла в комнату, не поздоровавшись с Розой, будто это самое обычное дело, будто не прошли годы с тех пор, как ее нога в последний раз переступила порог этого дома, который раньше был ее домом.

Роза заспешила вслед за ней в комнату. Меркада уже стоит у кровати Габриэля, и впервые за пять дней Габриэль как-то реагирует на происходящее. Его глаза, прежде мертвые и безучастные, теперь широко открыты от изумления, он смотрит, словно не веря, на мать, которая стоит напротив, вперив в него взгляд.

– Что случилось? – интересуется она деловым тоном, но не получает ответа.

Меркада не теряет ни секунды. Она поворачивается к Розе и командует:

– Выйди на улицу и не давай ни одному человеку сюда войти, пока я не открою дверь.

Роза поспешно выходит во двор. Она не смеет перечить старой карге и ни о чем ее не спрашивает. Закрывает за собой дверь и садится во дворе на стул. Ждет.

Девочки возвращаются из школы и хотят войти в дом. Роза не пускает их, не разрешает даже стоять у двери. Рахелика и Бекки играют в классики, но Луна рвется войти.

– Отойди от двери, – говорит Роза.

– Но я хочу поздороваться с папой!

– Потерпи немного. Он сейчас с ноной Меркадой. Скоро мы войдем.

– Нона Меркада из Тель-Авива? – ликует Луна и пытается открыть дверь, но она заперта изнутри на засов и на замок.

– Тихо, тихо, – умоляет Роза Луну, чтобы та, не дай бог, не помешала Меркаде, чтобы старая карга не рассердилась.

И ведь годы прошли с тех пор, как старуха переехала жить к Аллегре в Тель-Авив, а Роза боится ее, словно она по-прежнему нищая сирота из квартала Шама, которую привели в этот дом для поспешной свадьбы.

Но Луна, упрямая как ослица, не слушает, она стучит в дверь и кричит:

– Папочка, папа!

Да она перебудит всех мертвецов на Масличной горе, пугается Роза. А Луна меж тем колотит в дверь и вопит, умоляет бабушку:

– Нона, нона, открой мне, открой!

Однако та заперлась со своим сыном и дверь не открывает. Луна упряма, думает Роза, но Меркада еще упрямей. Да и от кого Луна унаследовала это качество, если не от Меркады?

Проходят часы, солнце уже клонится к закату, скоро наступит суббота, а Меркада все не открывает.

Девочки теряют терпение, Бекки начинает плакать, и даже Рахелика, у которой обычно ангельское терпение, ноет, а Луна стоит у двери, прижимается ухом, пытается расслышать, потом карабкается на оконный карниз, чтобы подсмотреть, но старая карга задернула шторы, и что делается в комнате, не увидать.

Скоро здесь пройдут ашкеназы из Меа-Шеарим, громко затрубят в шофар и возвестят: «Шабес!» А она все еще сидит во дворе со своими нетерпеливыми девочками и ждет, когда Меркада откроет дверь.

Что ж, у нее тоже кончилось терпение.

– Ладно, – говорит Роза, – идем к дяде Шмуэлю и тете Мирьям.

И они с девочками направляются к Шмуэлю – он с семьей живет в соседнем квартале, в Суккат-Шалом. Когда они подходят к дому Шмуэля, суббота уже почти наступила.

– Твоя мать у нас дома с Габриэлем, – сообщает она Шмуэлю.

– Мать приехала из Тель-Авива? Ну, значит, скоро придет Машиах! – откликается Шмуэль и собирается выйти, чтобы пойти к брату и увидеться с матерью. – Не ходи, – говорит Роза. – Она выгнала меня из дому, закрыла дверь и велела не входить, пока не откроет.

– И как давно она у него? – спрашивает Шмуэль.

– С того времени, как на рынке начали закрывать лавки перед субботой, – отвечает Роза.

Шмуэль колеблется и решает остаться дома. Он тоже боится матери. Роза зажигает свечи вместе с его женой Мирьям. Девочки играют с их детьми во дворе. Роза, Мирьям и Шмуэль сидят в комнате и напряженно молчат. Внезапно Мирьям говорит:

– Она, наверное, проводит ливьянос, чтобы изгнать страхи, которые уложили его в постель.

И как только она это произносит, Розе становится легче дышать. На сердце у нее теперь легко и спокойно: не родился еще человек, которого Меркада не спасла бы при помощи ливьянос, не родился еще человек, который не выздоровел бы после ее лечения. И Габриэля она непременно вылечит, сегодня же вечером он встанет с постели.

В тот вечер Роза и девочки так и не вернулись домой. Когда настало время кидуша, они сели за субботний стол Шмуэля и Мирьям. Девочки не вымылись, она не вымылась, так и сели за стол в будничной одежде. Впервые с тех пор, как родились, Розины дочки делали кидуш не за своим столом и не с отцом. Но они не жаловались, только Луна бросала гневные взгляды то на мать, то на дверь, а младшим даже нравилась перемена обстановки.

После кидуша и ужина Мирьям сказала Розе:

– Пока Меркада придет и позовет вас домой, уложи дочек, пусть спят с моими. А когда нужно будет, мы их разбудим, и пойдете спокойно к себе.

Рахелика и Бекки были рады остаться, только Луна заупрямилась:

– Я хочу спать у себя дома! – топнула она ногой.

– Ты будешь спать у себя дома, керида, в своей постели, это только сейчас, а потом придет бабушка, и вы пойдете домой, – уговаривала ее Мирьям.

– Нет! – не сдавалась Луна. – Я иду домой!

Она рванулась, выбежала из дому и понеслась. Роза – за ней.

Не дай бог, кто-то увидит, как я бегу за этой дрянной девчонкой. Пойду спокойно, чтоб она не подумала, что я ее преследую, чтобы в Охель-Моше не видели, как эта девчонка делает из меня посмешище. Если бы я не боялась, что она снова побежит в английскую полицию, я дала бы ей уйти ко всем чертям…

От дома Шмуэля в Суккат-Шалом до их дома в Охель-Моше десять минут ходьбы. Но сейчас они показались Розе вечностью. Она так боялась и Меркаду, и Луну, что ее трясло. Обе – и старая и малая – наводили на нее ужас.

Луна стояла у входной двери, колотила в нее кулаками, пинала ногами, словно лесная дикарка.

– Папа, папа, папа! – вопила она. – Открой мне, я хочу домой!

Но дверь оставалась запертой, и когда Роза подошла к дому, девочка бросилась на плиты во дворе и устроила свое обычное представление. Роза боялась оставить ее там: прошло совсем немного времени с тех пор, как Луна пошла в полицию и донесла, что мать выгнала ее из дому. Она осталась стоять рядом с дочкой, которая оглашала своими воплями весь квартал и мешала субботней трапезе соседей. Никто не вышел во двор – все уже привыкли к спектаклям, которые устраивала Луна, и не особенно беспокоились. Луна продолжала колотить ногами и кричать: «Папа, открой мне, папа!» Роза заткнула уши. Соседи наверняка подсматривают из окон и видят ее позор, а эта девчонка орет и орет, и никто не выйдет во двор, стыд-то какой, даже соседи уже привыкли к тому, что Роза беспомощна. И ничего тут не поделать, пропало ее доброе имя; с такой девчонкой, которая не уважает свою мать, как соседи могут ее уважать?

Крики и завывания Луны разрывают тишину субботнего вечера. Воет на луну, как собака, думает Роза, как сумасшедшая орет…

Внезапно дверь распахивается, на пороге появляется старая карга, стучит палкой по плитам и ледяным голосом припечатывает:

– Баста!

Вой немедленно стихает, девочка с разинутым ртом глядит на бабку, а та поворачивается к ним спиной, входит в дом и захлопывает за собой дверь.

Роза стоит в оцепенении, Луна поднимается с земли и выходит из ворот на улицу. Роза идет за ней. Девочка ускоряет шаги, Роза – за ней по пятам, чтобы снова не пошла в английскую полицию ябедничать и врать. Но Луна не идет в полицию, она идет к дому Шмуэля и там, не сняв ни платья, ни туфель, забирается под одеяло и прижимается к Рахелике. Спустя несколько минут приходит Роза, и Мирьям шепчет ей:

– Она там, с детьми.

Роза входит в комнатушку, отгороженную занавеской от гостиной. Дети рядышком спят на матрацах. Ее девочки теснятся на одном матраце: Рахелика – посредине, а по обеим сторонам от нее – Бекки с пальцем во рту, спящая сном праведницы, и Луна. Лунный свет освещает комнату. Она смотрит на своих дочерей – и встречает взгляд Луны. Ее красивые зеленые глаза широко распахнуты и полны слез и страха.

Сердце Розы рвется обнять дочку, но она боится ее реакции, боится, что Луна снова оттолкнет ее, а она не сможет это выдержать. Роза поворачивается и выходит в гостиную, к деверю и невестке.

Три дня и три ночи не открывались двери дома Габриэля и Розы. Три дня и три ночи провели мать и сын за запертыми дверями и с опущенными жалюзи, и никто не входил в дом и не выходил из него.

– Господи, хлеб-то уже зачерствел, а сыр прокис, дома нечего в рот положить, – удивляется Роза вслух. – Что же они едят?

– Друг дружку, – отвечает невестка, ставя кастрюлю на керосинку. – Пусть поварятся в собственном соку, глядишь, и покончат уже с этой враждой, которая разрушает семью.

– Старая карга небось изгоняет бесов из своего сына, – говорит Роза. – Но кто изгонит бесов из нее самой?

– С божьей помощью выйдут бесы и из нее. Не бойся, керида Роза. Когда свекровь, чтоб она была здорова, выйдет из ваших дверей, увидишь, все встанет на свои места. Габриэль заболел только из-за своей матери. Если она простит его, он тоже простит себя и выздоровеет. Не беспокойся, это только на пользу, что они закрылись в доме так надолго.

На четвертый день, как только взошло солнце, Меркада вышла из дома Габриэля и Розы и пошла пешком к автобусной станции на улице Яффо. Села в автобус и вернулась в дом Аллегры в Тель-Авиве.

Сразу после ухода матери Габриэль встал с постели, вымылся с мылом, сбрил щетину, нашел в шкафу чистую одежду, оделся и пошел на рынок.

Мацлиах, Лейто и Аврамино не поверили своим глазам, увидев его: выглядел он как новенький. Без лишних разговоров Габриэль занял свое место за прилавком и вернулся к повседневной работе.

– Пойди в дом Шмуэля, спроси, знают ли они, где Роза, а когда найдешь ее, скажи, чтобы они с девочками возвращались домой, – велел он Аврамино, и тот бросился исполнять поручение.

Вернувшись домой, Роза с удивлением обнаружила, что дом остался таким же, каким она его оставила, – чистым и опрятным. Постель Габриэля застелена, в раковине нет грязной посуды, а корыто, с которого еще не стекла вода, повешено для просушки на своем обычном месте – на вбитом в стену гвозде.

Девочки сняли одежду, взятую у кузин, и надели свою.

– Давайте скорей, а то опоздаете в школу, – поторапливала их Роза.

Они ушли, а она стояла в дверном проеме и смотрела им вслед. Сестры с двух сторон держали малышку Бекки за руку. Роза вздохнула, точно с плеч у нее сняли тяжелый груз: если Габриэль вернулся в лавку, а дочки пошли в школу, может, права была Мирьям, и все благополучно вернулось на свои места.

Но Луна в тот день не пошла в школу. Оставив Бекки в детском саду и убедившись, что Рахелика вошла в класс, она быстро вышла из школьных ворот и побежала на рынок, в лавку Габриэля.

Когда она, запыхавшись, влетела в лавку, отец увидел ее и улыбнулся. Она подбежала, обняла его, расцеловала и стала ластиться.

– Все, хватит, керида! Это некрасиво, ты уже не маленькая, без пяти минут невеста.

Габриэль попытался высвободиться, но Луна, радуясь, что снова видит отца улыбающимся, как прежде, не обращала внимания и продолжала обнимать его, прижиматься к нему.

– Перестань! – прикрикнул он. – Мне же неловко. Ну какой жених захочет на тебе жениться, если ты ведешь себя с отцом как маленькая девочка!

Луна пропускала его слова мимо ушей. Она была счастлива: папа наконец вернулся к ней, он снова за прилавком, в белом фартуке, обслуживает покупателей, и жизнь, свернувшая с пути, вновь вернулась в прежнюю колею, как было до отцовской болезни. Ей хотелось одного – быть к отцу поближе, дышать с ним одним воздухом. Его присутствие придавало ей силы и уверенности. – Я хочу работать с тобой в лавке, – заявила она.

– Ну что ты, Луна, ты еще ребенок, тебе еще нужно учиться.

– Только что ты говорил, что я без пяти минут невеста, а теперь я ребенок? Папа, я хочу помогать тебе, быть рядом с тобой. Я не должна учиться, чтобы торговать в лавке.

– Ты не должна учиться? Да ты знаешь, что твои бабушка и мама ни дня в школе не учились? А у тебя есть такая возможность – учиться, получать знания, стать образованной…

– Что значит образованной? Читать и писать я умею, арифметику знаю, ничего больше не нужно.

– Не говори глупостей, Луна! Возьми что-нибудь вкусненькое – и марш в школу.

– Папочка, ну пожалуйста, только сегодня! Дай мне остаться в лавке только сегодня…

Габриэль уступил. Он не мог противиться очарованию дочери. Вообще-то ее завораживающая прелесть его беспокоила: девочка не должна быть такой красивой. Красота Луны может довести ее до беды. Нужно присматривать за девочкой, скоро она вступит в тот возраст, когда нужно будет подыскивать ей жениха, нужно смотреть в оба, чтобы она не стала такой, как эти нынешние девчонки, которые ходят танцевать в кафе «Европа» и в другие клубы, где вертятся эти чертовы английские солдаты. Она еще ребенок, но время летит, не успеет он оглянуться, как его девочка станет женщиной. О том, что происходило в эти три дня, которые он провел с матерью за запертыми дверями, Габриэль никому никогда не рассказывал, и мать его тоже ни слова не проронила. Но с той минуты, как она вышла из его дома, он стал жить как прежде. Жизнь семьи Эрмоза вернулась в привычное русло, за одним исключением: Габриэль перестал ходить в синагогу в будни – только по субботам и праздникам. Роза, конечно, заметила перемены, но, как водится, вопросов задавать не стала. Она давно поняла: чем меньше она будет говорить, тем лучше. Лучше промолчать, чем получить в ответ наглухо замкнутое лицо и гробовое молчание. Она по-прежнему занималась домом, и даже трений с Луной стало меньше. И хотя Розе не нравилась дочкина страсть к нарядам, крепнущая день ото дня, она не делала ей замечаний. Уж лучше перемирие с наглой девчонкой, чем изматывающие бесконечные ссоры, которые почти всегда заканчивались ощущением собственного бессилия и сокрушительной победой Луны. Габриэль никогда не встанет на ее сторону против дочки, самое большее – пожурит Луну, но не строго, а ласково, а это бесит Розу еще больше. Поэтому она сдалась и предпочитает воздерживаться, насколько возможно, от стычек с Луной.

К концу учебного года директор школы рав Пардес пригласил родителей, чтобы сообщить им об успехах детей. Габриэль сказал, что пойдет он, и Роза, которая и так не особенно интересовалась учебой дочерей, охотно уступила.

– Прежде всего, хочу поздравить вас с многочисленными талантами Рахели, – сказал рав Пардес Габриэлю. – Вашу Рахель ждет большое будущее. Я от всей души советую вам отправить ее учиться дальше, в среднюю школу при учительской семинарии Давида Елина в Бейтха-Кереме. И маленькая Ривка тоже молодчина: прилежная и усердная ученица, отличница. А вот Левана[73]… – рав вздохнул. – К сожалению, господин Эрмоза, о Леване ничего хорошего сказать не могу. Честно говоря, я не одобряю, что вы разрешаете дочери пропускать занятия столь часто. Я понимаю, что вам нужна помощь в лавке, но вы должны решить, хотите вы, чтобы девочка училась, или нет. Если вы заинтересованы в ее учебе, я требую, чтобы она ежедневно являлась в школу и вела себя как подобает ученице. Если же вы хотите забрать ее из школы, чтобы она помогала вам в лавке, – право ваше. Решайте.

Ошеломленный Габриэль растерялся: признаваться ему в том, что Луна лжет, или выгораживать ее? В родительском доме ему внушали, что нельзя грязное белье полоскать на людях. Поэтому он решил не открывать почтенному раву, что Луна нагло врет. Он разберется с ней дома.

– Господин директор, прошу у вас прощения. Начиная с завтрашнего дня моя дочь больше не пропустит ни одного дня занятий.

Ни один мускул в его лице не дрогнул, когда он покидал школьный двор, но внутри у него все кипело. Луна перешла все границы! Так бессовестно врать и впутывать в свою ложь еще и его! Что происходит с дочкой? С девочкой, которую он любит больше жизни? Может, он избаловал ее сверх меры? Может, расточал ей слишком много любви? Может, она уловила его отчаяние, его потребность найти в ней утешение – и поэтому стала лгуньей? А где она шатается, когда сбегает из школы? В нем кипел гнев: его дочь, его плоть и кровь, унизила его перед уважаемым человеком. Он чувствовал себя обманутым, а главное, понимал, что если не решится действовать, то утратит власть над Луной. Она ведь еще ребенок, что же будет дальше?..

Хотя школа была близко от рынка, он не стал возвращаться в лавку, а спустился по Агриппас к Кинг-Джордж. Нужно успокоиться, прежде чем он вернется домой и вступит в единоборство с Луной. Больше всего он нуждался сейчас в хорошем совете. На минуту он заколебался: не сесть ли в автобус, который отвезет его к матери в Тель-Авив? Но он тут же испугался, что в городе у моря может снова столкнуться с Рухл, и отбросил эту идею.

Не так уж много времени прошло с тех пор, как мать спасла его при помощи ливьянос, изгнала из него бесов, которые вцепились в его душу и не отпускали. Разговор, который они вели, он не забудет никогда. На третий день он уже достаточно окреп, встал с постели и сел к столу. Мать сидела напротив него, опираясь на палку, – лицо изборождено морщинами, но в глазах горят искорки, как у молодой женщины. Она говорила очень серьезным тоном:

– Всевышний, должно быть, сильно сердился на тебя в тот день, когда ты поднял глаза на ашкеназку. Кто знает, что ты сделал, что он наложил на тебя такое тяжелое наказание… Любовь, если она не получила божьего благословения, проклята и обречена на адовы муки. А твою любовь к ашкеназке, дорогой мой мальчик, Бог не благословил.

Она тяжело вздохнула, накрыла руку Габриэля своей и продолжала:

– Пусть Бог простит нам то, в чем мы виновны друг перед другом. Эта вина тяжкая и невыносимая. Но если бы Господь счел нужным, то уже давно забрал бы тебя или меня. Однако же он этого не сделал и тем самым обрек нас обоих на наказание более тяжелое, чем смерть. Если Всевышний решил не забирать ни тебя, ни меня, значит, он хочет, чтобы мы оставались здесь, на земле. Сделанного не воротишь, ихо керидо, но давай хотя бы с сегодняшнего дня вести себя друг с другом если не как мать с сыном, то хотя бы как люди. Я сейчас уйду и вернусь в Тель-Авив. А ты встанешь, вымоешься и вернешься к своей обычной жизни. Постарайся сделать с той жизнью, которая тебе осталась, самое лучшее, что возможно. Самое лучшее для дочерей, для жены, для заработка, а главное – для себя самого. По счастью, я выкорчевала из твоего сердца ту женщину, которая никогда тебе не предназначалась, вытеснила твою боль и тоску, изгнала память о ней и мечту о том, что однажды ты снова встретишь ее. И теперь ты чист. Иди и начинай жизнь сначала, как будто ничего не было.

Она поднялась, опираясь на палку, и ушла не попрощавшись. И он, с детства привыкший к чудесам, которые творила его мать, к ее способности врачевать с помощью ливьянос, почувствовал, что она вернула его к жизни, и преисполнился решимости наверстать упущенное время.

Ну а теперь беседа с равом Пардесом нарушила обретенный им покой. В сердце закрались страх и тревога за будущее Луны. Его терзали сомнения: в самом ли деле он знает свою дочь? И что еще Луна делает такого, о чем он не ведает, если она способна так бесстыдно лгать? Неужели он допустил серьезный промах в воспитании? Где эта подколодная змея научилась так врать?

Габриэль пошел вдоль по Кинг-Джордж до монастыря Терра-Санкта, свернул на улицу Аза и дошел до кафе «Рехавия», куда приходил, когда хотел побыть один. Подальше от всего, что знакомо, туда, где все отличается от его привычного окружения на рынке и в Охель-Моше. Он долго сидел там, пил крепкий черный кофе, смотрел сквозь стеклянное окно на прохожих и пытался привести в порядок мысли и чувства. Много бы он отдал сейчас за хороший материнский совет. Но нет, пожалуй, не стоит рассказывать никому, даже матери, о похождениях Луны. Не хочется, чтобы дочку считали лгуньей, уличной девчонкой, нужно беречь ее доброе имя, иначе все выйдет из-под контроля, и не получится найти ей жениха из хорошей семьи.

Он встал, расплатился с официантом, вышел из кафе и отправился в долгий обратный путь до Охель-Моше, твердо решив следить за дочкой в оба. Он должен в любую минуту знать, где Луна. И первый раз в жизни наказать ее, чтобы призвать к порядку.

Вечером вся семья собралась за ужином. Габриэль бросил быстрый взгляд на дочерей, сидевших за столом. – Иди ко мне, – сказал он Рахелике, которая немедленно послушалась и встала рядом с его стулом.

Он поцеловал ее в лоб и похвалил за отличную учебу. Уголком глаза он заметил жгучую ревность в глазах Луны – она не терпела, чтобы отец уделял внимание кому-то другому, даже если это ее сестра.

Потом он подозвал Бекки и усадил ее себе на колени. – И ты молодчина, радость моя! – сказал он и поцеловал ее.

Рахелика и Бекки вернулись на свои места за столом, и воцарилась напряженная тишина. Все ждали, что теперь Габриэль подзовет к себе Луну и скажет ей что-то по поводу учебы. Но он не сказал ничего.

Тишину можно было резать ножом. Наконец Бекки не выдержала:

– А Луна? Что о ней сказал рав Пардес?

Габриэль, словно не слыша, сказал ледяным тоном:

– Еда стынет, Роза. Подавай ужин.

Не говоря ни слова, Роза поставила на стол кастрюлю с кускусом и другую – с зеленым горошком и мясом в томатном соусе, взяла половник и приготовилась раскладывать еду по тарелкам.

– Стоп, – остановил Габриэль ее руку. – Дай половник Луне, пусть она накладывает.

Рука Розы замерла в воздухе.

– Так чего ты ждешь, Луна? После беседы с равом Пардесом я проголодался, – прибавил он, не глядя на дочь.

Луна покраснела. Никогда прежде отец не говорил с ней так сурово, никогда прежде не оскорблял ее при других, но больней всего было сознание, что она разочаровала его, опозорила перед директором школы. Она поняла, что рав Пардес рассказал о ее прогулах в школе и о поводах, которые она придумывала, чтобы сбежать с занятий. Как она могла думать, что ей удастся благополучно выпутаться из своего вранья? Как могла надеяться, когда, прикрываясь отцовским именем, лгала раву Пардесу, что отец об этом не узнает? Она задела его честь, а ведь честь для отца превыше всего.

Ее рука дрожала, когда она накладывала всем кускус. Ужин проходил в молчании, слышен был только стук тарелок и вилок. Сама Луна не притронулась к еде, и впервые Габриэль не пытался уговорить ее поесть.

Поев, Роза и девочки торопливо стали убирать посуду со стола, но Габриэль остановил их:

– Оставьте. С сегодняшнего дня только Луна будет убирать со стола и только Луна будет мыть посуду. Если она ничему не учится в школе, пусть, по крайней мере, научится чему-то дома.

Семь дней, день за днем, трапеза за трапезой, Луна накрывала на стол, подавала еду, разливала ее по тарелкам, убирала со стола, мыла посуду и складывала в шкаф. Роза с трудом скрывала удовлетворение, видя, как муж теперь обращается с дочерью. Габриэль не стал пересказывать ей разговор с равом Пардесом. Он решил, что займется Луной сам, не привлекая к этому жену. Розе он сказал так:

– О том, что происходит у нас с Луной, ни слова за стенами дома. Ты не будешь говорить об этом ни с Мирьям, ни с Кларой, ни со своей соседкой Тамар или другими соседками.

Что ж, слово мужа было для Розы законом, и она хранила молчание, несмотря на жгучее желание поделиться происходящим с Тамар, своей любимой соседкой.

Всю неделю Луна ходила как тень. Утром она шла в школу и сидела в классе все положенные часы, даже на перемены не выходила. Тяжелей всего было для нее молчание отца. Она была готова терпеть любое наказание – мыть посуду, мыть полы, складывать белье, даже самое страшное – не выходить из дому, но молчания отца она не могла вынести. Это было для нее больнее, чем если бы он бил ее палкой.

Рахелика, у которой сердце болело за сестру, пыталась с ней заговаривать, но Луна замкнулась в себе.

– Что ты сделала, что отец тебя так наказывает? Неужели же это из-за того, что ты плохо учишься?

Луна молчала. Даже любимой сестре она стыдилась рассказать, за что отец ее наказывает.

– Луна, почему ты такая упрямая? Ну расскажи же, за что папа на тебя сердится. Украла что-то?

– Молчи, пустема, сама ты украла!

Она вцепляется в Рахеликины черные волосы и с силой дергает.

– А-ай! – кричит Рахелика. – Отпусти мои волосы!

Но Луна не отпускает, она со всей мочи тянет сестру за волосы. Когда она так делает, то чувствует себя сильной, этаким Самсоном-героем. Поэтому, когда Луна ссорится с сестрами, она всегда таскает их за волосы. И когда ей хочется выразить любовь – тоже. Да и не только сестер – эта процедура известна детям в квартале и двоюродным братьям и сестрам, через нее многие проходили. Все знают, что у Луны есть такая причуда – таскать за волосы.

На крики Рахелики прибегает из кухни Роза, она обхватывает тощее тельце Луны и пытается разнять сестер. Но Луна кричит, тянет, беснуется и окончательно теряет над собой контроль. В конце концов она падает на каменные плиты и разражается плачем.

Долгими часами Луна погружена в себя. Обхватив руками колени, она горько плачет. Роза затыкает уши, чтобы не слышать ее завываний. Она сама поражается, насколько ожесточилось ее сердце, но страдания дочери ее не трогают. За что Габриэль так наказывает любимую дочь, почему доводит ее до слез, она не знает, но его не спрашивает. Захочет – скажет, не захочет – и ладно. Нет у нее больше душевных сил на то, чтобы интересоваться проблемами этой девчонки; та вытянула из нее все силы.

Упряма как ослица эта Луна, гордячка, даже не подойдет попросить прощения, думает Габриэль. Смотрела ему прямо в глаза без всякого стыда, когда они сидели за столом и ужинали. По крайней мере, сильный характер она от него унаследовала, не такая тряпка, как ее мать. Он чувствует ее боль, ей не удается это утаить; он видит, как она поглядывает украдкой, когда он разговаривает с Рахеликой или Бекки, как закусывает губу, когда он обсуждает с Рахеликой газетные новости.

Чертова девчонка, ну и характер! И с каждым днем Луна становится все краше. Эти глаза – от кого она унаследовала такие глаза? Когда она родилась, все сказали, что ей достались его глаза, но вряд ли у него такие красивые глаза. И волосы огненного цвета тоже как у него, но гораздо красивей. Девочка – его копия, не то что Рахелика, которая, к сожалению, как две капли воды похожа на мать, или Бекки, которая, к счастью, унаследовала от матери только темные волосы.

Нужно все-таки снять напряжение между ним и Луной, это противостояние его убивает. Но разве он, отец, может унизиться и подойти к дочери? Почему она сама не подойдет и не попросит прощения? Вот же упрямая ослица. И сколько еще это может тянуться? Ну и доля ему выпала – быть в ссоре с двумя самыми дорогими ему женщинами – с матерью и старшей дочерью. Еще минута – и он сдастся, подойдет к дочке, обнимет ее, прижмет к сердцу, поцелует в лоб… Черт с ним, сам же у нее и попросит прощения… Но нет, не бывать этому! Он не поддастся слабости, не соблазнится такой возможностью. Сама прибежит к нему на задних лапках, придет и повинится за свое вранье.

Тридцать девятый год почти закончился. Половину этого года он был скорее мертв, чем жив. Да и лавке нанесен ущерб. Ну конечно, разве Мацлиах может вести дело? Он же едва управляется с женой и детьми. И денег ему вечно не хватает, постоянно жалуется на их нехватку, куда уж ему управлять лавкой… У Габриэля нет сомнений: пока он лежал трупом, в денежных делах был беспорядок, а как могло быть иначе? Не то чтобы он подозревал брата в воровстве, но ведь Мацлиах с трудом может сложить четыре и четыре, как же он может вести бухгалтерию? Ну а если его брат, не дай бог, все же оступился – он не хочет об этом слышать, не хочет разочаровываться.

Вернувшись к работе после того, как мать избавила его от страданий, Габриэль нашел лавку в плачевном состоянии. Товар был несвеж, не хватало рахат-лукума, халвы, фисташек, чая. Арабки перестали приносить сыры из деревни, потому что Мацлиах не платил им своевременно. Недоставало соленых огурцов, лакерды, оливкового масла, маслин… Габриэль немедленно засучил рукава и принялся за дело. В Тель-Авив ехать он не хотел из-за поселившегося в сердце страха: а вдруг он случайно снова встретит ту женщину (он даже мысленно не хотел называть ее имени), что шла рядом с англичанином? Поэтому он отправил Аврамино к Хаиму Саргости на улицу Левински. На листочке он написал все, чего не хватало, и, хотя Аврамино не умел читать, Габриэль полагался на своего старинного друга Саргости – тот все выполнит и пришлет в Иерусалим заказанное.

Он заплатил арабкам из деревень Баттир и Шейх-Джаррах то, что им задолжал Мацлиах, и они снова стали приносить свои отменные козьи сыры. Он заставил Мацлиаха и Аврамино день и ночь приводить лавку в порядок и нанял в помощь еще двух подростков из Суккат-Шалом. И лавка обрела прежний вид, снова стала процветать, в ней вновь было полно покупателей.

Не раз Габриэль задумывался: а может, Луна права, и это не такая уж плохая идея – забрать ее из школы, и пусть помогает ему в лавке? Но он тут же прогонял от себя эту мысль. Мир сегодня меняется, и он не хочет, чтобы его дочь была невежественной и необразованной, как ее мать. Она должна получить образование.

Сам он сожалел, что занимался только изучением Торы. Если бы он мог продолжать учиться! Он не сомневался, что мог бы стать кем-нибудь более значительным, чем лавочник на рынке, – может, доктором в больнице «Бикур-Холим», может, адвокатом, а может (это была его тайная мечта), и командиром в «Хагане». Как бы ему хотелось быть приближенным к Бен-Гуриону, которого он чтил, работать вместе с Элиягу Голомбом[74], ведь эти люди – соль земли! Получи он образование, не был бы, конечно, лавочником, который довольствуется разговорами на бытовые темы с толстым Францем; он вел бы беседы о высоких материях с уважаемыми людьми, такими как Давид Елин[75]. Елин и его жена Ита, когда их сын Авиноам был убит во время арабских беспорядков в тридцать седьмом, вернули мерзавцам-англичанам полученный от них почетный знак. Габриэль восхищался словами Елина: «Я считаю этот почетный знак позорным знаком». Какие люди живут в этой стране! А он с недотепой Мацлиахом и невеждой Аврамино целый день торчит в лавке.

Мысли безостановочно крутятся, сверлят и сверлят мозг, у него уже голова раскалывается. Габриэль покидает свое место за прилавком и велит Мацлиаху сменить его. Он снимает фартук и идет вверх по рыночной улице по направлению к Яффо. Пьянящие ароматы рынка проникают в ноздри, но это лишь усиливает головную боль. Он подходит к ларьку с газетами и, как всегда, покупает «Ха-Арец».

– Как поживаете, почтенный? – обращается толстяк Франц к своему лучшему клиенту.

– Слава богу, – отвечает лучший клиент, расплачивается и просматривает первую полосу.

– Видали мерзавцев? Еще один корабль не впустили, – говорит Франц.

И взгляд Габриэля упирается в шапку: оказывается, в страну не впустили пароход «Тайгер-Хилл» с семьюстами одиннадцатью репатриантами на борту.

– Сукины дети, – цедит Габриэль. – Они отправили этих несчастных в Бейрут. Делают что хотят, твари.

Габриэль забирает газету и возвращается в лавку. С каждым днем он ненавидит британцев все сильнее, не выносит их присутствия, их высокомерия, когда они группками проходят через рынок в своей чистенькой форме. Ведут себя так, будто они хозяева страны. Невежды, плебеи, многие прибыли в Эрец-Исраэль из забытых богом деревень, простые крестьяне, которые дома выгребали коровий навоз, а здесь, в Палестине, ведут себя так, будто каждый из них – британский принц.

В Европе война, Германия вторглась в Польшу, а у нас ведут себя так, словно ничего не происходит, продолжают жить, как будто в мире нет войны. Сколько продлится такое положение? Сколько мы сможем жить, засунув голову в песок? Счастье, что есть люди, которые добровольно идут сражаться с Германией. Счастье, что есть люди, которые пытаются изгнать англичан из страны. Нет, он имеет в виду не бандитов Штерна, а приличных людей из «Хаганы». Да, половина ОхельМоше на стороне «Лехи» и «Эцель»[76], но есть и те, кто подобно ему поддерживает умеренные действия «Хаганы». Он не верит в око за око, зуб за зуб, он сторонник переговоров. Насилие никому не приносит пользы.

В один прекрасный день приходит долгожданное письмо из Америки, и Роза не может утерпеть, она бежит с письмом в лавку, чтобы Габриэль прочел, что там написано. Нисим, которого в Америке называют Ник, пишет, что дела у него идут хорошо, он успешно ведет «шматес-бизнес», у него одежная фабрика, семья, слава богу, увеличивается, старший сын обручился и скоро женится. А как все в Иерусалиме? Как поживает ее муж Габриэль и их дочери? Как поживает Эфраим и чем он сейчас занимается? Работает ли он в лавке у Габриэля или, может, открыл собственную лавку?

Вскоре после письма прибывает морем большой ящик, а в нем одежда с фабрики Нисима, чтобы Роза видела, как он преуспевает, – одежда для дочек, для Габриэля, а еще для Эфраима, который был ребенком, когда Нисим сбежал в Америку, а теперь он взрослый мужчина и, конечно, завел семью и детей.

Розе становится тоскливо. Прошло уже два года с тех пор, как британская полиция увела ее на допрос на Русское подворье, а она ничегошеньки не слыхала об Эфраиме. И ей не с кем даже поговорить о нем. Габриэль, как только слышит его имя, раздражается, он не любит людей из «Лехи». Когда при неудавшемся покушении на британского офицера Мортона на улице Яэль в Тель-Авиве вместо него по ошибке убили еврейского офицера Шиффа, Габриэль так бушевал, что она заткнула уши, чтобы не слышать:

– Они убивают даже евреев! Все границы перешли! Их всех нужно пересажать в тюрьму в Акко, всех! Они не евреи, евреи так не поступают!

Если бы только она могла встретиться с Эфраимом, хотя бы раз! Узнать, как он живет, услышать, что у него все в порядке. Ходят слухи, что Ицхако, сын Сары Ланиадо из Суккат-Шалом, тоже с людьми Штерна. Она поговорит с его матерью – вдруг та что-то знает.

После полудня она идет к Саре Ланиадо и стучит в дверь. Сара открывает.

– Добро пожаловать, сеньора Эрмоза, добро пожаловать. Входите, входите…

Роза входит в дом. Три ступеньки с улицы ведут в подвал, где живет семья Ланиадо. В комнате нет окон, воздух спертый, кислый запах ударяет в нос. Больной муж Сары лежит на постели у стены, но, когда Роза входит, он с трудом поднимается и садится.

– Не нужно, сеньор Ланиадо, – говорит она, – не нужно из-за меня вставать, я ненадолго.

Сара приносит угощение – чай с бисквитами, они садятся у обеденного стола и молчат. Роза не знает, как начать беседу, а Сара хоть и догадывается, почему сеньора Эрмоза почтила ее визитом, но ждет, чтобы та заговорила первой.

– Ну как там в Рехавии? – пытается завязать беседу Роза.

– Ну как там может быть, – пожимает плечами Сара. – Даже вол не работает так тяжело, как моя хозяйка заставляет меня работать.

– Ох, как я вам сочувствую, ашкеназки еще хуже, чем англичанки, – говорит Роза.

– А моя хозяйка хуже фараона! Все ей не нравится, что бы я ни сделала, ей недостаточно чисто. Если бы могла, заставила бы меня вылизывать полы языком. – Скажите, Сара, – Роза понимает, что такая беседа ни к чему не приведет, – а как у вас дела вообще? Все ли в порядке?

– Ну сами видите – муж в постели, я зарабатываю, куда деться.

– А как дети?

– Слава богу, все женились.

– И Ицхако?

– Ицхако – нет, – Сара понижает голос, точно сообщает секрет, – храни его Господь, он с Авраамом Штерном, как ваш брат Эфраим, они там вместе.

– Откуда вы знаете? – вскидывается Роза.

– Ицхако сказал. И не только они, Мимо из Суккат-Шалом тоже. Там, в группе Штерна, у нас уже приличное представительство – человек тридцать – сорок из наших.

Роза ошеломлена. Эта Сара знает гораздо больше, чем она могла себе представить. Она решает отбросить церемонии и говорить без обиняков.

– Визина керида, я ничего не слышала о своем брате Эфраиме уже два года. Может, Ицхако что-нибудь о нем рассказывал? Как он? Женился? Завел детей?

– Женился! – смеется Сара. – У них Эрец-Исраэль вместо жены, некогда им жениться на женщинах!

– Скажите мне, – умоляет Роза, – Ицхако, чтоб он был здоров, говорил что-нибудь об Эфраиме?

– Он много не говорит, – отвечает Сара. – Я и вижу-то его не больно часто. Тихо придет, поест чего-нибудь, поспит немного и так же тихо уйдет. Храни его Господь.

– Но как, как Эфраим попал в «Лехи»? Он же был пьяница горемычный, как они его взяли?

– Это Мимо его взял. Он увидел, как Эфраим шатается возле центральной автостанции в Тель-Авиве, и увел его. И вот они уже устраивают англичанам веселую жизнь, дают им прикурить. Слыхали об ограблении Англо-Палестинского банка в Тель-Авиве?

– Это они? – поражается Роза.

– Они грабят англичан, чтобы на эти деньги купить оружие и воевать с ними.

– Мой муж говорит, что они еще хуже англичан, – вздыхает Роза. – Он говорит, евреи так себя не ведут. – Хуже англичан нет! – решительно заявляет Сара. – Не скажу, будто мне нравится, что мой сын участвует в ограблениях, я его не для этого растила, но он же не кладет эти деньги себе в карман, он отдает их на благо нашего народа, а такие дела даже Бог на небесах оправдывает. Я каждую неделю на исходе субботы слушаю по радио, как Штерн выступает на «Голосе сражающегося Сиона»; прикладываю ухо к приемнику и слышу каждое слово. Все говорит по делу, все чистая правда. – Пусть Бог хранит моего брата и вашего сына, – говорит Роза, прощаясь. – Если вдруг к вам придет Ицхако, скажите ему, пожалуйста: я прошу, умоляю его передать Эфраиму, что я хочу что-нибудь узнать о нем. Пусть покажется, пусть я увижу, что он жив-здоров. А если он не хочет приходить ко мне, пусть скажет, куда мне прийти, я приду в любое место в любое время. Прошу вас, сеньора Ланиадо, сделайте это для меня.

Роза решает сохранить эту встречу в тайне. Она никому не расскажет, что хочет связаться с Эфраимом. И уж конечно, не скажет Габриэлю, ведь она заранее знает, что он будет категорически против, и хотя он никогда ей ничего не запрещал, но встречаться с братом запретит наверняка. Она догадывается, что муж ей скажет: ты подвергаешь опасности себя и детей. Но с этого дня Роза начинает интересоваться новостями и просит Рахелику читать ей газеты. Из газет она узнает, что за голову Штерна назначена награда – тысяча лир и что его преследуют и разыскивают.

На исходе субботы, когда Габриэль с девочками после авдалы идут навестить Шмуэля и Мирьям, она остается дома, сославшись на то, что плохо себя чувствует, включает приемник «Зенит», стоящий на буфете, и ищет волну, на которой ведет передачи «Голос сражающегося Сиона». В ушах у нее раздается голос Штерна: «Достойный путь, который кончается поражением, – негодный путь. Негодный путь, который кончается победой, – в высшей степени достойный путь». Он прав, думает она, чтобы изгнать проклятых британцев из страны, приходится делать вещи, о которых в Торе не сказано. Но выбора нет. Интересно, что именно делает ее Эфраим. Если бы только она могла с ним встретиться! Она сказала бы ему, что гордится им, что одобряет его путь. Ведь это единственный путь, другого нет. Неважно, что говорит Габриэль, неважно, что говорят в «Хагане», что говорит большинство живущих в Палестине евреев; есть только один язык, на котором можно говорить с британцами, – сила! Только силой можно прогнать этих мерзавцев.

Год спустя, когда офицер полиции Томас Уилкин застрелил Авраама Штерна в квартире на улице Мизрахи в Тель-Авиве, Роза горько его оплакивала. Даже Габриэль, которому решительно не нравилась деятельность Штерна и его людей, был потрясен: вот так, хладнокровно, взять и выстрелить в голову человеку? А Роза стояла, вцепившись в спинку стула, чтобы не упасть. Она чувствовала себя так, словно потеряла близкого человека. Ведь, слушая Штерна по радио, она превратилась в его восторженную сторонницу.

Роза плакала и о его беременной вдове.

– Боже праведный, ей, бедняжке, придется рожать ребеночка одной!

И Габриэль, как ни странно, тоже выказывал сочувствие вдове Штерна и их будущему ребенку.

– Что бы он ни делал, он все-таки еврей, – говорил Габриэль. – Никакой англичанин не стоит и волоска с головы еврея.

И на том разговор заканчивался. Ну а Роза, сломленная гибелью Штерна, оплакивала его от всего сердца и находила утешение только в беседах с Сарой Ланиадо, своей новой подругой.

– Я должна увидеть Эфраима, – говорила Роза. – Я должна знать, все ли с ним в порядке, я не могу выдержать этих волнений, у меня болит сердце, когда я о нем думаю. Живет небось как собака, перебегает с места на место.

– Да, у них это так, – подтверждала Сара. – Живут в ямах, под землей, без света, чтоб их не обнаружили. Так что, Роза, позабудьте об этом; теперь, когда убили Штерна, они еще глубже уйдут в подполье, теперь и мой Ицхако ко мне не придет. Пасьенсия, Роза, пасьенсия, скоро эти британцы уйдут обратно в свою страну, и вы, даст бог, увидите Эфраима.

Учебный год окончился, наступили каникулы, любимое время девочек. Они прямо не могли дождаться той минуты, когда поедут на каникулы к тете Аллегре в Тель-Авив.

Перед поездкой Габриэль оставил лавку на попечение Мацлиаха, запаковав большой сверток со всякими вкусностями оттуда для тель-авивской родни. Возле главных ворот Охель-Моше их ждало такси, чтобы отвезти на вокзал на улице Дерех-Хеврон. Еще недавно, отправляясь в Тель-Авив, они шли пешком с чемоданами до центральной автобусной станции на улице Яффо, но теперь дела в лавке пошли в гору, нет нужды так экономить, и Габриэль решил побаловать семью комфортабельной поездкой и купил билеты на поезд в первый класс.

Девочки были одеты в лучшие свои наряды. Луна в цветастом платье, с лентой в волосах блистала. Уже несколько месяцев, как ее отношения с отцом вернулись в прежнюю колею. В конце концов она все-таки первой пришла к нему просить прощения. Он как раз закончил работу и запирал двери лавки, когда она вдруг возникла рядом с ним, как будто ниоткуда. Стояла опустив глаза и не говорила ни слова. Габриэль посмотрел на дочку – и сердце его дрогнуло. Он понял, что для его дочери-гордячки это единственный способ попросить прощения. С трудом удержавшись от порыва заключить ее в объятия, он стоял и ждал, чтобы Луна сделала первый шаг. И тогда она бросилась к нему в объятия, горько плача, прося прощения и обещая, что больше никогда, никогда в жизни, ни разу ему не солжет. Он обнимал ее, целовал и плакал вместе с ней. Сердце Габриэля растаяло, и волны любви захлестывали его.

И все-таки одну вещь он хотел знать: почему она лгала?

– Мне скучно, папа, я не в состоянии высидеть столько часов подряд. У меня там шипы, я чувствую, что должна встать, пройтись. Когда я сижу слишком долго перед доской, все становится черным, расплывается, я ничего не вижу, и у меня начинает болеть голова. Смотрю в тетрадь, а там все буквы перемешиваются, и я не могу больше сидеть в классе… Ну вот, я пошла к директору и сказала ему, что нужна тебе в лавке. – А где ты гуляла, когда уходила из школы?

– Мы с Сарой ходили в «Биньян ха-Амудим»[77], разглядывали витрины, смотрели с высоты на башню ИМКА, на наш Иерусалим. Еще мы ездили автобусом в Бейтха-Керем и гуляли там по улицам. Какие красивые дома там, папа, какие сады!

Габриэль завороженно слушал Луну. Как только у нее появилась возможность рассказать ему правду, она говорила и говорила, как будто проглотила радио.

Его потрясла мысль, что в те часы, когда дочь была не в школе, она гуляла по улицам.

– А в Старый город вы не ходили? – спросил он, беспокоясь, не утаила ли она часть правды.

– Я не люблю Старый город, я люблю только Новый город. Мне нравятся красивые дома в Рехавии и в Бейтха-Кереме. Там так чисто и красиво, и люди тоже такие, все так красиво одеты. Вот если бы мы жили в Рехавии!..

А в самом деле, почему бы им не жить в Рехавии, подумал Габриэль. С финансовой точки зрения он может позволить себе перевезти туда семью. Может, Луна права, и пришло время переехать в более современный квартал, где живут врачи и профессора из Еврейского университета? Его девочкам не помешает перенять хорошие манеры у образованных людей.

Он поднял дочь со ступенек, обнял ее за плечи, и они вместе вернулись в «Охель-Моше».

С того дня все вернулось в прежнюю колею. Роза, конечно, заметила благотворные перемены, но ни словом не обмолвилась и, по своему обыкновению, не стала задавать вопросов. Она уже давно перестала интересоваться странными отношениями между отцом и дочерью. К тому же в эти дни мысли ее были полностью заняты Эфраимом и подпольем «Лехи». Не будь она замужней женщиной, матерью троих детей, не будь она немолода, – тоже вступила бы в «Лехи».

Луна любила Тель-Авив. Она не могла нарадоваться, когда оказывалась там. Как она любила бульвар, где жили бабушка и тетя, кофейни на улице Ха-Яркон и на набережной, открытый кинозал в Бейтха-Ам. А пляж!

Со своей белоснежной кожей Луна моментально обгорала и становилась похожа на помидор, но не желала слушать ни предостережений матери, ни просьб отца. Она упивалась ощущением новизны и каждый раз заново сгорала на солнце.

За ту неделю, что семья проводила в доме Аллегры, не было ни дня, когда Луна пропустила бы пляж. Даже Рахелике и Бекки уже успевали надоесть солнце и песок, и они предпочитали остаться дома у тети или шататься по магазинам на Алленби. Но если Луне не удавалось уговорить Рахелику составить ей компанию на пляже, она приставала к своим кузенам до тех пор, пока они ей не уступали.

– Эта если чего захочет – через стену пройдет, – говорила Роза невестке.

– Потерпи, дорогая Роза, скоро она найдет себе жениха, и тогда это будет уже его проблема.

Сыновья Аллегры, Рафаэль и Яков, были увлечены красавицей Луной и с удовольствием ходили с ней на пляж. Они гордились рыжеволосой кузиной, которой восхищались все на пляже.

Но в этот раз каникулы закончились плачевно: белая кожа Луны стала красной как огонь, покрылась волдырями, боль от ожога была невыносимой, и они поспешно вернулись в Иерусалим.

Габриэль принес из лавки кувшин простокваши и велел Розе смазывать Луну. Они закрылись в каморке для мытья, и Роза принялась намазывать простоквашу на дочкину спину. От прикосновений матери Луне было еще больнее, она орала и вопила до тех пор, пока бедная Роза не вышла из каморки со слезами на глазах.

Габриэль, не привыкший к виду плачущей Розы, впервые испытал жалость не к любимой дочке, а к своей несчастной жене. Уже не первый год он наблюдал, как Луна мучает Розу, обращается с ней словно с ненужной вещью, но не вмешивался.

– Пойди и намажь свою сестру простоквашей, – велел он Рахелике, и та немедленно выполнила его распоряжение.

– Что ты орешь как сумасшедшая? – прикрикнула Рахелика на Луну.

– Я не выношу, когда она ко мне прикасается.

– «Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле…» – процитировала Рахелика. – А ты так относишься к матери, что умрешь раньше, чем станешь невестой.

Слава богу, наконец-то Луна благополучно окончила народную школу в Охель-Моше. Теперь предстояло подумать о ее будущем.

Габриэль не сомневался, что дочь захочет работать у него в лавке, и был уже готов к этому; пусть работает, пока не выйдет замуж, решил он. Но, к его удивлению, Луна как-то пришла в лавку и заявила:

– Я хочу учиться дальше. Хочу учиться в английской школе.

Габриэль заколебался. Он как раз прочел в газете статью, где осуждалась учеба еврейских детей в христианских миссионерских школах. Тысячи мальчиков и девочек из ашкеназских, сефардских и других общин, писалось там, возвращаются домой из английских миссионерских школ в Старом городе и в Ратисбоне, и это уже становится настоящим бедствием. И он пошлет свою дочь учиться к миссионерам?

Вопреки обыкновению, он решил посоветоваться с Розой. А она, как водится, не способна дать хороший совет. С одной стороны, ее приводит в ужас, что Луна будет учиться у англичан. С другой – может, им удастся превратить эту дикарку в леди?

Чашу весов перевешивают слова Рахелики:

– Я слышала, там есть хорошие учителя, – говорит она отцу. – И там изучают иврит. Пусть лучше Луна учится у миссионеров, чем шляется по улицам.

Он гладит по голове свою умную дочь, которая так отличается от старшей сестры – ту интересуют лишь тряпки да кино. А когда Рахелика окончит школу в Охель-Моше, он запишет ее в среднюю школу в Бейтха-Кереме, и через четыре года ее ждет учительская семинария Давида Елина. Рахелика станет учительницей. А Луна? Ее нужно выдать замуж, да поскорее.

Каждое утро Луна заходит за своей лучшей подругой Сарой, которая живет в Охель-Моше, и они вместе шагают в сторону Яффских ворот. Там, напротив Башни Давида, их английская школа. Луна терпеть не может школьную форму – плиссированную юбку в сине-зеленую клетку, белую блузку и синий пуловер. Но больше всего она ненавидит черные чулки.

– Это же так немодно – закрывать ноги, – жалуется она.

Школа размещается во внушительном здании, где раньше была синагога.

– Утром перед занятиями ученицы собираются во дворе на церемонию, размахивают флагами и благословляют английского короля, – рассказывает Луна Рахелике. – А когда монахини рассказывают об Иисусе, я кладу руки на сердце, вот так, чтобы заслониться от того, что они говорят, а то еще, не дай бог, Иисус войдет мне в сердце.

Луна страдает. Она ненавидит учебу, ненавидит монахинь, ненавидит еврейского учителя мистера Мизрахи с раздражающим иракским акцентом: из всех учеников в классе он всегда цепляется именно к ней. «Тихо, Эрмоза!» – кричит он, даже если она не болтает, и крики его наверняка слышат заключенные в подвалах Кишле, которая расположена рядом со школой.

Сегодня у Луны особенно плохое настроение.

– У меня эти занятия уже вот где сидят, – жалуется она Саре.

– Так давай сбежим, – предлагает та. – Пойдем смотреть на витрины в «Биньян ха-Амудим».

– Хорошо бы, – вздыхает Луна. – Но если папа снова поймает меня на том, что я сбежала из школы, мне конец. Хватит и того, что было, когда я убегала у рава Пардеса.

– Не хочешь – не надо, – пожимает плечами Сара. – Я ухожу.

И вот уже она выходит из школьных ворот и идет к Яффским воротам.

– Подожди-подожди! – кричит Луна и бежит за ней. – Я иду, только сначала давай помолимся, чтобы никто не увидел и не рассказал моему папе…

Девочки гуляют вдоль улицы Яффо, разглядывают манекены в витринах, одетые в костюмы и облегающие платья. Луна обмирает при виде черных туфель на высоком каблуке в витрине магазина «Фрайман и Бейн».

– Идем, – тянет ее Сара за руку. – Идем уже, а то у тебя физиономия к стеклу приклеится.

Они переходят к следующей витрине. Это большой роскошный магазин одежды «Закс и сын».

Луна прижимается носом к стеклу и завороженно любуется манекенами в вечерних платьях и в дорогой повседневной одежде. От прозрачного голубого шифонового платья у нее перехватывает дыхание, она не может оторвать глаз от витрины. От платьев невиданной красоты даже сквозь стекло долетают ароматы большого мира. Как хотелось бы ей облачиться в шифоновое платье, ощутить его складки, подчеркивающие то, что нужно подчеркнуть, и скрывающие то, что нужно скрыть!

И тут ей в глаза бросается объявление на стеклянной двери магазина: «Требуется продавщица». Сердце у Луны замирает: вот оно! Вот что ей нужно – стать продавщицей в «Закс и сын», оказаться рядом с платьями, блузками, юбками, комбинациями. Гладить их руками, укладывать, осторожно сложив, на полки, вешать на плечики. Ее охватывает сильное волнение: это ее будущее – мода! Не школа у миссионеров и уж конечно не отцовская лавка на рынке Махане-Иегуда. Нет, она рождена продавать одежду, а не сыры и соленья.

Луна толкает стеклянную дверь и входит внутрь.

– Чем могу служить, юная леди? – спрашивает мужчина в хорошо сшитом костюме.

– Я по поводу объявления, – говорит Луна, игнорируя удивленный взгляд Сары, которая вошла следом. – У вас есть опыт?

– Опыта у меня нет, но я быстро учусь. Обещаю вам, что через неделю я буду самой лучшей продавщицей из всех, что у вас были, – отвечает она с уверенностью, которая удивляет ее саму.

– Я вижу, вы еще учитесь, – кивает он на ее форму. – Когда вы можете начать работу?

– Сейчас!

– Сейчас? – он смеется. – Это невозможно.

– Почему же? Вот увидите, за несколько часов я выучу все, что требуется. Вы не пожалеете.

– Не сомневаюсь. Но прежде вы должны снять эту уродливую форму. Приходите завтра, когда будете одеты по-человечески, тогда поговорим, – отвечает он и провожает ее до двери.

– Ты рехнулась! – кипятится Сара. – Ты соображаешь, что делаешь?

– Я нашла свое предназначение! – Луна счастлива. – Я буду работать продавщицей в магазине одежды. Слушай, я поняла: меня интересует только одежда! Я читаю заграничные журналы, вырезаю оттуда платья и туфли и наклеиваю в тетрадь. Я мечтаю о платьях ночью и днем. Одежда – это моя жизнь!

Во время ужина Луна ведет себя образцово. Она помогает Розе подавать на стол, убирает посуду со стола и даже, что на нее совсем не похоже, вызывается вымыть посуду. Роза не понимает, что означает столь необычное поведение, но, как обычно, предпочитает вопросов не задавать.

Только Рахелика, которая знает свою сестру лучше, чем себя, интересуется:

– На каком банане ты поскользнулась?

И Луна улыбается ей своей белозубой улыбкой, от которой на щеках появляются ямочки, и шепчет:

– На банане моей жизни.

– Что, что такое? Расскажи, – просит Рахелика.

И Луна рассказывает о своих планах бросить учебу и работать в магазине «Закс и сын».

– Во сне ты будешь там работать! Да папа в жизни не согласится!

– А вот это оставь мне.

После ужина, когда Габриэль садится, как обычно, в свое любимое кресло – послушать «Голос Иерусалима» и побаловать себя сигаретой, к нему подходит Луна, вся такая медоточивая:

– Папа, у тебя есть минутка?

– Для тебя, душа моя, всегда есть.

– Не хотела тебя огорчать, папочка, но мне давно уже плохо в миссионерской школе. Все эти истории об Иисусе и Деве Марии проникают мне в душу. Я боюсь, что это может на меня повлиять и я стану, не дай бог, христианкой.

– Дио санто! – восклицает Габриэль. – Именно этого я опасался, именно это пугало меня с самого начала. Из-за этого я и не хотел, чтобы ты там училась. Но ты же сама настаивала!

– Это Сара уговорила меня учиться в миссионерской школе, и я пошла за ней, не раздумывая. Но теперь, когда я вижу, что со мной происходит, я умоляю, папа, умоляю: забери меня оттуда!

– Нет проблем, иди работать ко мне в лавку.

– Нет, папочка, я не хочу работать в лавке, я хочу работать в мире моды.

– Моды?

– Да! Одежда, платья, костюмы.

– Ты и так уже в мире моды. У тебя больше одежды, чем в «Закс и сын».

– Точно! – радостно ухватилась Луна за эти слова. – Мне как раз рассказывали, что в «Закс и сын» ищут продавщицу. Я хочу завтра пойти туда и попроситься на работу.

– Делай что хочешь, – устало ответил Габриэль.

Он уже давно понял, что учеба – это не для Луны. Не хочет учиться – пусть продает одежду, пусть из нее хоть что-нибудь путное выйдет.

Вечером, перед сном, он со злостью говорит Розе:

– Ты говорила, они из нее сделают леди? Христианку они из нее сделают! Счастье, что Луна – девочка умная и вовремя поняла, что они пытаются завладеть ее душой. Счастье, что она дочь своего отца.

Наутро, вместо того чтобы идти в школу, Луна осталась дома, открыла шкаф и выбрала самое лучшее платье – цветастое, черно-красное, а к нему красные лаковые туфли и сумочку. Покрыла ухоженные ногти ярко-красным лаком, губы – помадой в тон и уже была готова идти в магазин «Закс и сын».

Роза почувствовала, что сейчас взорвется.

– Луна, как ты выглядишь! Не смей выходить из дому в таком виде! Посмотри на себя в зеркало!

Она встала в дверях, преграждая путь.

– А как я выгляжу? – с издевкой спросила Луна.

– Как уличная девка.

– А кто ты такая, чтобы называть меня уличной девкой? Будто я не знаю, кто пришел в дом моего отца с улицы, кто мыл уборные у англичан, прежде чем стать сеньорой Эрмоза! Не тебе говорить, что я с улицы!

Вены на Розиной шее вздулись – вот-вот лопнут. Она не может состязаться с Луной, девчонка наглеет с каждым днем и, если рядом нет Габриэля, разговаривает с матерью языком рыночной торговки. Бока де джора[78]! Только отец может ее остановить.

– Если ты так выйдешь из дому, со всей этой краской на лице, я пойду в лавку и попрошу отца, чтобы он пошел в «Закс и сын» и опозорил тебя.

Угроза подействовала.

– Что ты хочешь, чтобы я сделала? – Луна сдалась. – Я должна быть одета с иголочки, если хочу работать в модном магазине, я не могу ходить в обносках, как ты.

– Прежде всего сотри помаду. Это первое. А потом пойди в лавку и попроси отца, пусть пойдет с тобой в «Закс и сын». Пусть знают, что ты не просто так, не с улицы. Когда они увидят твоего отца, они будут вести себя с тобой иначе.

Луна уже готова была заорать, что она не маленькая девочка и не нуждается в том, чтобы отец сопровождал ее к новому месту работы, – но поняла, что в словах матери есть резон. Если отец пойдет с ней и поговорит с хозяином, господин Закс поймет, что ее отец тоже достойный человек.

И в самом деле, Габриэль Эрмоза произвел на владельца магазина хорошее впечатление, и тот немедленно принял Луну на работу. Но и она оказалась отличной продавщицей.

Луна настолько любила одежду, что заражала своей любовью каждого, кто входил в магазин, и не было покупательницы, которая вышла бы с пустыми руками. Луна говорила об одежде как о драгоценности. Каждое платье было для нее бриллиантом, каждая юбка – жемчужиной. Она прикасалась к нарядам с необыкновенной осторожностью, глаза ее сверкали, когда она предлагала что-то посетительницам.

Магазин работал с несколькими портнихами, которые шили платья по выкройкам из французских модных журналов. Луна набрасывалась на журналы, как на богатую добычу. Она могла изучать их часами. Все заработанные деньги она тратила на одежду, которую покупала в этом же магазине.

Всем было известно, что у Луны прекрасный вкус. Она всегда была одета по последнему крику моды, продуманно во всех деталях. Лак на руках и ногах гармонировал с помадой и все это – с цветом платья, туфель и сумочки. Луна просто летала, когда начинала одеваться. Она испытывала невероятное наслаждение от прикосновения ткани к телу и могла снимать и надевать платья бесконечно.

А еще с каждым днем Луна становилась все краше, и об ее красоте знал весь Иерусалим. «Королева красоты Иерусалима» – так ее называли. Она сознавала свою прелесть, привыкла к жадным взглядам мужчин и пользовалась этим без зазрения совести. Красота давала ей преимущество и силу, и она чувствовала, что способна завоевать мир.

Ухажеры постоянно обивали порог, к огорчению Габриэля, который не одобрял легкомыслия дочери, но ни один из них не завоевал ее сердца. Она любила проводить время в большой компании юношей и девушек, которая состояла в основном из родственников и соседских детей. Каждый вечер она тащила всю компанию в кино. Это было ее излюбленное развлечение. Будь у нее возможность, она ходила бы и на утренний сеанс, и на дневной, и на вечерний. Ее любимым кинотеатром был «Тель-Ор». В баре «Финк» напротив него всегда было полно английских офицеров и еврейских девушек, проводивших время в их компании. Но Луне и в голову не пришло бы развлекаться в таком месте, и после фильма вся компания шла в ресторан «Тив-Таам» под кинотеатром. Иногда любившая танцевать Луна вела свою компанию в кафе «Европа» и там сражала всех своим ча-ча-ча или свингом. Парни становились в очередь, чтобы потанцевать с ней. Ее радость жизни заражала всех, кто находился рядом. Ну как было не восхищаться красавицей Луной, обожавшей наряжаться, смеяться и танцевать?

Ее сверстники интересовались тем, что происходит в стране и в мире: Германия проигрывала войну союзникам, слухи о лагерях уничтожения просачивались отовсюду, подполье усилило свою деятельность против британского мандата… Но Луна была безмерно далека от новостей в стране и за рубежом. Она жила своей жизнью – так, словно в мире нет никакой войны, а в стране – никакой борьбы, и, когда Габриэль и Рахелика за столом обсуждали события дня, она просила их:

– Прекратите, у меня от этого портится настроение. С возвращением молодых солдат из Еврейской бригады[79] увеличился и полк воздыхателей Луны. Впрочем, она пресекала все попытки поухаживать за ней.

– Я жду рыцаря на белом коне или в белом автомобиле, – говорила она Рахелике. – А пока он не появится, никто другой мне не нужен.

– А как ты узнаешь своего рыцаря?

– Когда он появится, я узнаю.

Театр «Габима» приезжает из Тель-Авива со спектаклем «Венецианский купец». Габриэль предлагает Луне пойти с ним, но она отказывается, говорит, что идет в кино. И снова любимая дочь разочаровывает его. Как он мечтал, что она будет сопровождать его на спектакли и концерты, которые он так любит! Но с тех пор как Луна выросла и превратилась в девушку, она предпочитает общество ровесников и отказывает ему раз за разом. – Я пойду с тобой, папа, – вызывается Рахелика. Эх, ну хоть одна из дочерей вырастет человеком… А Роза слушает их разговор с болью в сердце. Столько лет она замужем за Габриэлем, а все не привыкнет, что муж не принимает ее в расчет. Ему даже в голову не придет пригласить ее в театр. Кроме как к родственникам или на семейные торжества, он никогда никуда ее не водил. Ни в кино, ни в театр, ни в оперу. Она и не помнит, когда последний раз была в кино; с соседкой Тамар они ходили смотреть «Унесенные ветром», но это было так давно… Господи, что же она такого сделала, в чем провинилась, чем заслужила такое отношение мужа? Уже столько лет она сеньора Эрмоза, а муж относится к ней как к креслу, в котором сидит, когда слушает радио. Кресло удобное, он к нему привык, но если оно сломается, то жалеть не будет, купит новое. Она бы все отдала, чтобы он ей улыбнулся хоть раз, сказал ей что-нибудь сверх обычных «да» и «нет», побеседовал, как с Рахеликой, о событиях или новостях в газете. Разве у нее нет собственного мнения? Ей нечего сказать? Еще как есть, но он об этом и не подозревает. Когда муж, чтоб он был здоров, спрашивал, как у нее дела? Когда поинтересовался, не нужно ли ей чего, кроме тех денег, которые он выдает на хозяйство? Когда обратил внимание на ее платье? А в самом деле – зачем ей новое платье? Чтобы целыми днями сидеть дома, достаточно халата. Ей некому излить душу, даже с любимой соседкой Тамар она не говорит об этом, чтобы та, не дай бог, не проговорилась другим соседкам и не пострадал тот образ идеальной семьи, который она так старательно создает на протяжении долгих лет. Роза не хочет, чтобы кто-то радовался ее горю, чтобы злые языки развлекались за ее счет. Сердце у нее разрывается, тело ее сухо, как пустыня: с той ночи, как они зачали Бекки, Габриэль ни разу не пришел к ней в постель.

5

Душераздирающие крики посреди ночи подняли с постелей Габриэля и Розу и разбудили девочек.

– О господи, что за шум? – пробормотал Габриэль и быстро вышел на улицу в пижаме.

Роза накинула халат и поспешила вслед за ним. Бекки расплакалась, Рахелика подошла к ней и обняла. – Оставайтесь здесь и смотрите за Бекки, – велела Роза дочерям, но Луна не послушалась и пошла на крики, которые доносились из сада в центре квартала.

– Иха миа, ихика, они тебя убили! Они убили мою дочь! – сеньора Франко стояла на коленях посреди сада, колотила себя по лицу и отчаянно кричала. – Они убили мою девочку, убили Матильду!

Муж стоял рядом, и на лице его не отражалось никаких чувств. На твердой садовой земле было распростерто тело Матильды. Розе удалось подобраться поближе, и сквозь стену людей, окруживших тело, она увидела, что часть головы у Матильды выбрита, а в центре груди по белому платью растеклось кровавое пятно.

– Это ублюдки из «Лехи», – прошептал Габриэль. – Они бреют головы еврейским девушкам, которые гуляют с англичанами.

В саду поднялся невероятный переполох. В считаные минуты все соседи высыпали на улицу и сгрудились вокруг тела Матильды, брошенного рядом с колодцем. Расширенными глазами глядели они на коленопреклоненную мать, которая простирала руки к небу и кричала:

– Дио мио! Что вам сделала моя девочка? Что она вам сделала, что вы должны были ее убить? Убийцы! Сволочи! Евреи, убивающие евреев, хуже англичан!

Сыновья, стоящие рядом, попытались поднять ее на ноги, но она упала на тело дочери и горько зарыдала:

– Пусть Господь заберет меня вместо нее!.. Ну почему? Почему они убили мою девочку?!

Лежащее на земле тело Матильды с раскинутыми руками и ногами потрясло Розу. Хоть бы прикрыли ее чем… Она побежала домой, сдернула одеяло с одной из кроватей и вернулась в сад. Протолкалась сквозь десятки людей, обступивших убитую, опустилась на колени и укрыла ее. Но тут ее увидела сеньора Франко.

– Ты! Не смей приближаться к моей дочери! – закричала она. – Убери свои грязные руки от моей девочки!

Роза побледнела.

– Убирайся отсюда! – кричала Виктория Франко. – Это твой брат, этот гнусный пьяница, убил ее! Я видела его, своими глазами видела! Почему, скажи мне? Чем мы это заслужили? Что мы сделали твоей семье, что этот сукин сын должен был убить Матильду?

Она этого заслужила, после того как нашла твою девочку, убежавшую из дому? Этого? – кричала она и колотила Розу, а та застыла на месте, словно в шоке.

Габриэль подошел к ней, схватил за руку и оттащил от сеньоры Франко.

– Ступай домой! – велел он потрясенной Луне, которая стояла над телом Матильды с глазами, полными слез. – Немедленно!

До дома они дошли молча. Габриэль держал за руку Розу, она шла как слепая, Луна тащилась следом.

Придя домой, Роза опустилась на стул и горько разрыдалась. Впервые Габриэль и дочери видели ее плачущей. Она долго всхлипывала, а он сидел рядом, но не пытался ее утешать. Только когда она успокоилась, он тихо спросил:

– О чем она говорила? Когда это Матильда нашла девочку и какая девочка убежала из дому?

Роза не поверила своим ушам. Виктория Франко только что обвинила Эфраима в убийстве Матильды, а Габриэля интересует лишь убежавшая из дому дочка? В груди у нее разбушевалось пламя.

– Разрази меня гром! – закричала она, не владея собой. – Она говорит, что Эфраим убил Матильду, а ты спрашиваешь меня, какая девочка убежала из дому? Спроси сам своих дочек, кто убежал из дому, кто пошел к энгличанам и наврал с три короба про свою мать, из-за кого мать должна была ехать в джипе английского офицера в английскую полицию, чтобы там ее допрашивали, как какую-то преступницу. Спроси, спроси! Если ты сам не знаешь, спроси Бекки: это ты, Бекки, пошла в английскую полицию? А может, ты, Рахелика? Ты не рассказывала энгличанам, что мать выгнала тебя из дому? Расскажи своему папе, керида, это ты сделала?

Сила Розиного гнева испугала Габриэля, да и девочек тоже. Никогда он еще не видел, чтобы жена так негодовала. Он, конечно, сразу понял, о ком шла речь, и уставился тяжелым взглядом на Луну. Та съежилась и не смела поднять глаза, полные слез. Она была потрясена зрелищем мертвой Матильды, лежащей на земле с раной в груди и с обритой головой, но не меньше ее напугали буря чувств матери и суровый взгляд отца.

Габриэль не сказал ни слова. Он взял джару[80] и налил стакан воды для Розы.

– Попей, – сказал он ей мягко, – попей и пойдем спать. Может быть, сеньора Франко ошиблась. Может, она видела кого-то похожего на Эфраима. А ты, – повернулся он к Луне, – немедленно в кровать. С тобой поговорим утром.

Похороны Матильды Франко прошли ночью – у евреев мертвых не оставляют до утра. Той же ночью британская полиция постучала в двери дома Эрмоза и устроила обыск. Снова Розу забрали на Русское подворье, но на этот раз ее сопровождал Габриэль, и он снова повторил полицейским, что его жена уже несколько лет не видела своего брата, и что сам он осуждает бандитов из «Лехи», и что в любом случае не стал бы помогать шурину, даже если пришлось бы оставить его на улице. В глубине души он знал, что это неправда, он помог бы Эфраиму, даже если б это было смертельно опасно, но ему нужно было вызволить жену. Вот уже который час она сидела в кабинете следователя, пытавшегося вытянуть из нее подробности об Эфраиме, и повторяла, что с тех пор, как много лет тому назад брат уехал в Тель-Авив, у нее с ним не было никакой связи.

– Он подлый убийца, этот ваш брат, – сказал британский следователь. – Он и вся его компания. Он убил молодую девушку ни за что.

– Но с чего вы взяли, что именно Эфраим убил Матильду? – взвилась Роза. – Это мог быть кто угодно.

– Госпожа Франко свидетельствовала под присягой, что видела его. У нас нет и тени сомнения, что убийца – ваш брат, – отрезал следователь. – Осталось только схватить его. А уж когда мы его схватим, я лично буду стоять рядом с виселицей, на которой мы его повесим.

При первой же возможности, когда Габриэль ушел в лавку, а дочки – по своим делам, Роза поспешила в дом Сары Ланиадо.

– Дио мио, Роза, зачем ты пришла ко мне, это опасно! – воскликнула Сара. – Тебе нельзя приходить ко мне, нельзя, чтобы нас видели вместе.

– Сара, ты веришь, что это Эфраим? Ты веришь, что Эфраим убил Матильду?

– Да, керида, я верю. Перед тем как ее убили, они с Ицхако пришли ко мне, поели, сидели тут, говорили меж собой, и я сама слышала их слова: пришел, мол, конец шлюхе, что гуляет с англичанами.

– Ты слышала и ничего не сказала?!

– О господи, как я могла сказать? Я же не должна была этого слышать! Да и как я могла знать, что убьют дочку Франко? Мы с Элиягу уже легли спать, а минут через десять я услышала выстрелы, и поднялся крик.

– Ох… Ну вот как это?! Как мой брат стал убийцей? – Роза раздавлена горем. – И почему именно Матильда? Ведь мы ее знаем с рождения.

– Роза, ты должна уйти. Возвращайся домой и не говори об Эфраиме ни с кем. Молись, чтоб англичане не схватили его и Ицхако. Потому как если схватят их, то повесят. И не приходи сюда. Сиди дома с мужем и детьми и не говори никому о том, что я тебе рассказала.

И Сара провожает Розу до двери.

– Где ты была? – загремел Габриэль, когда она вернулась домой.

– Пошла поговорить с Сарой Ланиадо, ее сын тоже там, с Эфраимом.

– Не смей ходить больше к Саре Ланиадо и вообще не выходи из дому! Сейчас напряженная ситуация – и на рынке, и в квартале. Я хочу, чтобы ты сидела дома и смотрела за девочками, пусть в ближайшие дни они не ходят в школу, а Луна – на работу.

– Но, папа, я не могу пропускать работу, господин Закс уволит меня.

– А ну замолчи! – взревел Габриэль. – И чтоб ни звука! Сиди тихо! – и он повернулся к Розе. – Почему ты мне не рассказала, что она убежала из дому и что ты нашла ее в полиции?

– Это было давно, Габриэль, я не хотела тебя беспокоить. Это было и прошло, она была тогда маленькой девочкой.

– А сейчас она кто? – Габриэль стукнул кулаком по столу. – Семья переживает трагедию, а она… Все, что ее интересует, – чтобы господин Закс ее не уволил! Мерзкая и неблагодарная девчонка!

– Ты слышала, что папа сказал? – говорит Рахелика, когда Луна просит ее пойти к Заксу и сказать ему, что она больна. – Я никуда не пойду, и без того хватает маминых криков и плача. Поведи себя хоть раз в жизни как человек!

– Рахелика, умоляю, я сделаю все, что ты попросишь, даже дам поносить свое платье! Ты должна, ты должна меня спасти, ты должна!

– Да кому оно нужно, твое платье? Надоело! Все время от тебя неприятности, все время идешь против отца, против матери. Не пойду я ни к какому Заксу – по мне, пусть он тебя уволит!

– Черта с два он меня уволит! Если не пойдешь к нему передать, что я не приду на работу, я сама пойду. – Иди! Посмотрим, как ты пойдешь. Папа привяжет тебя к кровати, чтоб ты не могла двинуться!

Луна все же не решилась идти на работу без разрешения отца. Три дня она оставалась дома, пока, к ее изумлению, хозяин собственной персоной не явился к ним домой.

– Луна дома? – спросил он растерянную Розу.

– Добро пожаловать, господин Закс, входите, пожалуйста, – любезно сказала она и послала Рахелику позвать Луну из соседней комнаты.

– Господин Закс? Здесь, у нас? Но я не одета, я не хочу, чтобы он увидел меня таким пугалом! Скажи, что я сейчас выйду.

И Луна бросилась переодеваться, причесываться и красить губы.

Когда она появилась в дверях, у Розы перехватило дыхание. Луна все-таки красавица, воистину королева красоты. Платье облегает талию и подчеркивает изгиб спины, волосы тщательно уложены. Закс расплылся в улыбке, он тоже не мог не восхищаться пленительностью Луны. Он думал, что застанет ее неприбранной, и изумился, как моментально она успела привести себя в порядок. Ему и в голову не приходило отказаться от своей лучшей продавщицы, он всего лишь пришел узнать, почему она не явилась на работу.

– Ты больна, Луна? – мягко спросил он.

– Она не больна! – ответила за нее Роза. – Но ее отец считает, что она не должна работать, она должна сидеть дома.

– Сидеть дома? – удивился господин Закс. – И вам не жаль? Луна так любит свою работу. Может быть, я мало плачу ей? Если проблема в этом, то я, конечно же, готов поднять ее жалованье на несколько лир.

– Нет, проблема не в этом, господин Закс, – ответила Роза. – Просто муж не хочет, чтобы его дочь работала в магазине у других. У нас есть свой магазин, если уж она хочет работать, пусть работает у нас.

– Ни за что в жизни не стану работать на рынке! – отчеканила молчавшая до сих пор Луна.

Роза сглотнула слюну. Ей хотелось влепить дочери оплеуху. Негодница снова позорит ее перед чужими, заткнуть бы ей рот тряпкой раз и навсегда…

– Что-нибудь не так, госпожа Эрмоза? Что-нибудь не так с работой Луны в «Закс и сын»? – голос гостя вывел ее из оцепенения.

– При всем уважении к вам, господин Закс, – ответила Роза холодно, – я не могу вести переговоры с незнакомым человеком. Хотите обсудить работу Луны – пойдите в лавку на рынке Махане-Иегуда и поговорите с моим мужем.

– Не ходите! – отозвалась Луна. – Отец упрям, и, если вы к нему придете, он заупрямится еще сильнее. Дайте мне несколько дней, пожалуйста, я поговорю с ним и все улажу. Но только сохраните за мной место, господин Закс, прошу вас!

– Нет проблем, Луна, но, пожалуйста, не затягивай. Мне нужен кто-то в магазине, я не могу остаться без продавщицы.

Вечером из лавки вернулся Габриэль, раздраженный и сердитый. Он даже не взглянул на еду, которую Роза поставила на стол, и сразу прошел в ванную. Выйдя оттуда, он уселся в свое кресло и уткнулся в газету.

– Ты не хочешь есть, керидо? – спросила Роза.

– Нет у меня аппетита. Весь рынок только и твердит о твоем брате-пропойце, который убил Матильду Франко.

– Но откуда они взяли, что это мой брат? Кто готов поклясться, что видел его?

– Виктория Франко видела его. Этого тебе недостаточно?

– Хорошо. И что ты хочешь, чтобы я сделала, Габриэль? Я должна быть в ответе еще и за своего брата? – Нет, конечно же, нет. Ты и за собственную дочь в ответе быть не можешь. Ты такая ответственная, что даже не рассказываешь мне, что дочь пропала и нашли ее в полиции. Ответственней некуда.

Роза вспыхнула от гнева.

– Вовсе она не пропадала, уличная девчонка, и никто ее не находил, она сама пошла в полицию и наврала энгличанам про свою мать, что та оставляет ее на ночь во дворе и не пускает в дом! Она из меня всю душу вымотала, так я волновалась, да еще хамила мне перед энгличанами, выставила меня на посмешище перед этими сукиными детьми!

– Как пошла в полицию? Десятилетняя девочка?

– Может, десятилетняя девочка и не пошла бы, а вот твоя драгоценная дочь пошла. Как только ты уехал в Бейрут, она сразу принялась за свое: бросилась на землю и начала орать как ненормальная, так что все соседи стали выглядывать в окна. Я просила ее войти в дом, но она все кричала и плакала, как будто я ее убиваю. А что я, в конце концов? Это я уехала в Бейрут и бросила ее? Это ты уехал. И что я могла сделать? Увела Рахелику и Бекки в дом, приготовила им поесть, а она все не приходила. И тогда я вышла ее искать, не нашла, и мы стали искать всем кварталом.

– А как бедная Матильда Франко с этим связана? – спросил Габриэль сурово.

– Она как раз вернулась домой со своим английским офицером, увидела, что мы ищем Луну, и предложила, чтобы офицер помог нам искать. Мы поехали на его джипе в полицию на Махане-Иегуда и там нашли твою дочь: она сидела и болтала с полицейским, рассказывала ему, что я выгнала ее из дому. Да уж, вот такая у нас дочь: бесстыдно врет про свою мать энгличанам.

Габриэль ничего не сказал. Сложил газету, разделся и лег в кровать.

Роза убрала со стола еду, к которой Габриэль не притронулся, и вернула ее обратно в кастрюли. Потом сняла фартук и вышла из дому.

Она села на скамеечку во дворе, опершись спиной о стену дома, и вдохнула воздух Иерусалима, прохладный и чистый. Впервые с тех пор, как она вышла замуж за Габриэля, она осмелилась повысить на него голос. У нее было тяжело на душе. Габриэль – она знала – не спустит ей того, что она умолчала о проделках Луны, хоть и прошли годы. А Луна – она знала – будет и впредь устраивать ей веселую жизнь. Но тревога из-за Луны была пустяк в сравнении с тревогой за Эфраима, который в смертельной опасности. Роза не могла вынести мысли, что если проклятые энгличане, не дай бог, схватят его, то непременно повесят. Нет, не бывать этому, она этого не допустит! Хватит с нее фотографии Рахамима, повешенного у Дамасских ворот, второго раза не будет! Она должна помочь ему, она должна его найти!

Приняв решение, Роза поднялась со скамеечки, пошла в Суккат-Шалом и постучала в двери Сары Ланиадо.

Испуганная Сара открыла дверь.

– Чтоб ты была здорова, Роза, у меня чуть сердце не выскочило. Я уж думала, что англичане снова пришли искать Ицхако.

– Прости, что я тебя так напугала, но нет мне покоя ни днем ни ночью, я не знаю, что мне делать, я должна знать, что с Эфраимом!

– Роза, не говори глупостей! Сейчас не время его искать, лучше оставь его в покое, пусть прячется, пока англичане не отчаются его найти. Если будешь его искать, навлечешь на него беду. Почем ты знаешь, что за тобой не следили? Говорила я тебе, не приходи сюда! Ты всех нас подвергаешь опасности. Я не хочу, чтобы подумали, что между Эфраимом и Ицхако есть связь, чтобы моего сына обвинили в убийстве Матильды.

– А откуда ты знаешь, что это Эфраим, а не Ицхако убил Матильду? – запротестовала Роза.

– Все знают! Виктория Франко видела, как он убегал. Даже если Ицхако был с ним, никто его не видел. Роза, умоляю тебя, не приходи сюда больше, не подвергай опасности Ицхако и нас.

– Но что, если Эфраиму нужна помощь? Что, если ему негде спрятаться?

– А если и негде, где ты его спрячешь? Под кроватью? Твой муж выгонит из дому и тебя, и его. Потеряешь и мужа, и своих девочек. Лучше иди к себе домой, сиди тихо, пусть пройдет время, а там посмотрим. Храни тебя Бог, Роза. А теперь иди и поклянись, что больше сюда не придешь.

Сара подтолкнула Розу к двери, и та с поникшей головой вышла на улицу из душной комнатушки. Но даже чистый иерусалимский воздух не мог снять охватившего ее удушья. Роза чувствовала себя стиснутой преданностью мужу и детям, с одной стороны, и тревогой за брата – с другой. И что ей делать сейчас, когда муж на нее сердится, брат в смертельной опасности, а соседи считают его убийцей?

Последующие дни не улучшили ее настроения. Роза не могла не обращать внимания на перешептывание за своей спиной – всюду, куда бы она ни пошла. Однажды, когда она шла в бакалейную лавку, мимо нее прошли два брата Матильды. Она ускорила шаги, но они обернулись и сплюнули у нее за спиной. В другой раз плачущая Бекки вернулась с улицы и пожаловалась, что дети обижают ее, таскают за волосы и кричат, что ее дядя убивает евреев. Луна и Рахелика не высовывали носа на улицу. Рахелика помогала Розе по дому, а Луна притихла и больше не жаловалась, что потеряет работу.

Даже соседка Тамар, ее лучшая подруга, отдалилась и избегала встреч.

Роза все же решила положить этому конец и постучалась в дверь Тамар.

– Что я тебе сделала, что ты со мной так? – спросила она напрямик.

– Послушай, Роза, – ответила Тамар, – я не знаю, что тебе сказать, ты для меня как родня, но и Виктория Франко мне как родня, я разрываюсь между вами обеими, но ей я сейчас нужна больше. Она целыми днями сидит на полу, рвет на себе волосы, оплакивает дочь. Я там у нее, помогаю ей во время шивы. Что ты хочешь, чтоб я сделала?

– Но чем я виновата? – воскликнула Роза. – Даже если Эфраим убил Матильду, хоть я знаю, что он не убивал, чем я-то виновата?

– Ты не виновата, керида, но он твой брат, вы одна семья, а если в семье есть убийца, то даже самая хорошая семья уже не такая хорошая.

– Ты мне как сестра, – умоляла Роза. – Ты не можешь отвернуться от меня именно сейчас, когда я так нуждаюсь в тебе.

– Я правда очень люблю тебя, Роза, но Виктория Франко сейчас во мне нуждается больше, и между ней и тобой я выбираю ее.

Роза окаменела. Она не верила своим ушам. Кровь отхлынула от ее лица, и она почувствовала, как бешено колотится сердце. Она молча повернулась и вышла.

Три минуты ходьбы через двор, от соседкиного дома до своего, показались ей вечностью. Казалось, из всех окон на нее глядят во все глаза. Она поняла: все в Охель-Моше сделали свой выбор. Как и Тамар, все они выбрали сеньору Франко. Теперь Роза отверженная.

Отношения с Габриэлем с каждым днем становились все напряженнее, он с ней почти не разговаривал и уже неделю не прикасался к еде, которую жена ставила на стол.

Девочки вели себя тише, чем обычно. Рахелика и Бекки отказывались ходить в школу, и впервые в жизни Роза приняла решение, не посоветовавшись с Габриэлем, – оставила их дома. Большую часть времени они проводили у себя в комнате, почти не выходили оттуда и были на удивление молчаливы. Даже Луна ходила на цыпочках и не злила ее.

Однажды утром Роза, уже много дней не выходившая из дому, вышла во двор, села на скамеечку и, поставив на колени медный таз с рисом, стала его перебирать. Во дворе было очень тихо – видно, соседки старались не выходить во двор одновременно с ней. Но Роза твердо решила: хватит прятаться, словно она какая-то преступница. Даже если ее брат убил Матильду (а она все еще верила, что не убивал), это не ее вина. Она не позволит никому запереть ее в четырех стенах и наказывать ни за что.

Подошла Рахелика и уселась у ее ног.

– Мама, а что, если это правда, – спросила она, пристально глядя на мать, – и дядя Эфраим действительно убил Матильду?

– Замолчи! Не смей так говорить! Эфраим никого не убивал, его оклеветали! Давай не будем говорить об Эфраиме того, чего не видели своими глазами, он все-таки член нашей семьи!

– Но, мама, все говорят, что он убил ее, потому что она гуляла с англичанами.

– Ну и пусть говорят. С каких это пор нас интересует, что говорят?

– Говорят, что в «Лехи» убивают еврейских девушек, только если те доносили англичанам на евреев. Может, он убил ее за это?

У Розы будто второе дыхание открылось. Вот оно что! Если Эфраим убил Матильду, значит, у него была причина, это не просто потому, что она гуляла с англичанином, это потому, что она доносила на евреев! Картина прояснилась, все встало на свои места.

В несвойственном ей порыве чувств Роза обхватила голову Рахелики и стала покрывать ее поцелуями.

– Грасиас, грасиас, керида миа! – твердила она удивленной дочери, не привыкшей к ласкам матери: она никогда не видела, чтобы Роза целовала и обнимала отца, ее, сестер, вообще кого-либо. – Боже мой, теперь я понимаю: если Эфраим и впрямь убил Матильду, то не потому что он убийца, а потому что она доносила на евреев…

И когда Габриэль вечером вернулся домой, она сказала ему:

– Ты знаешь, когда «Лехи» убивают еврейских девушек? Только когда те доносят. Вот почему убили Матильду. Она доносила на евреев энгличанам. Вот почему ей обрили голову. Рахелика говорит, это Каинова печать.

Габриэль почувствовал, словно из него ушла вся кровь.

– Замолчи! – зарычал он и ударил кулаком по столу. – Твой брат-подлец своим чудовищным поступком рассорил нас со всем Охель-Моше, Суккат-Шалом и Махане-Иегуда! Я больше не могу работать на рынке, все относятся ко мне как к прокаженному; я шурин убийцы. И я, Габриэль Эрмоза, человек, которого уважали все, должен ходить опустив голову, прятаться от людей. Ты знаешь, сколько лет я знаком с семьей Франко? С того дня, как я родился! А теперь я не могу смотреть им в глаза. Ты знаешь, сколько людей было сегодня в лавке, Роза? Человек десять. Ты знаешь, что это значит? Это значит, что нас бойкотируют. А ты мне тут про Каинову печать! Каинова печать – это то, что твой брат, забулдыга и неудачник, сделал с моей семьей, вот это Каинова печать! И я больше не хочу слышать от тебя ни слова об Эфраиме при дочках! Я запрещаю тебе упоминать это имя! С сегодняшнего дня нет больше Эфраима. Хочешь поговорить о нем – иди к Западной стене, положи записку между камнями, говори со Всевышним, а в этом доме Эфраима не существует!

В отличие от Розы, Габриэль не сомневался, что Эфраим убил Матильду Франко. Сам он был человеком мирным, не принимал насилия и ни при каких обстоятельствах не стал бы оправдывать убийство – ни еврея, ни англичанина. И в тот день, когда родители Матильды, постоянные покупатели, пришли в лавку, встали против него и поставили на прилавок банку с изюмом и миндалем, Габриэль понял, что должен увезти свою семью из Охель-Моше.

– Ни меда вашего, ни жала вашего[81], – сказала сеньора Франко, ставя стеклянную банку на мраморный прилавок. – Мы не хотим у себя в доме ничего, что связано с вашей семьей, и тем более изюма и миндаля, которые Матильда купила у вас перед тем, как твой шурин, будь он проклят, убил ее.

Она повернулась и вместе с мужем демонстративно вышла из лавки, оставив Габриэля в смятении и с открытым ртом. На его счастье, в лавке в это время не было покупателей, Аврамино и Мацлиах ушли обедать, так что никто не видел его позора.

Габриэль почувствовал слабость и опустился на стул. Голова у него кружилась, сердце болело. Он напился воды из джары, стоящей под прилавком, и попытался как-то привести мысли в порядок и успокоиться. Что ж, самое время уже перейти на другой уровень жизни и переехать в современную квартиру в хорошем районе. Он почему-то ленился увозить семью из удобного и привычного места, ну а теперь пришла пора сделать что-нибудь. Они не могут оставаться в Охель-Моше, в такой враждебной атмосфере. Он перевезет семью в один из самых лучших районов Иерусалима, чтобы его дочери начали жизнь с чистого листа. Никто в новом доме, где они будут жить, не должен знать, что его шурин – убийца.

Спустя месяц Габриэль велел Розе паковать вещи.

– Мухаррам[82], переезжаем на другую квартиру.

Три дня подряд занимались сборами. Заранее нанятые грузчики погрузили мебель и ящики вместе с посудой и одеждой на телегу, запряженную двумя лошадьми, которая ожидала за воротами Охель-Моше, и семья Эрмоза переехала.

Теперь они жили в многоквартирном доме с лифтом на улице Кинг-Джордж.

Роза не находила себе места в новой просторной квартире, с балкона которой были видны улица, здание Еврейского агентства, монастырь Ратисбон и синагога Йешурун. Из комнаты девочек можно было увидеть городской сад, мусульманское кладбище в Мамиле, а за ним – стены Старого города.

У них было недостаточно мебели, чтобы обставить все комнаты. В Охель-Моше у них была комната Меркады, куда никто не входил с тех пор, как она уехала в Тель-Авив, комната девочек и третья комната, служившая гостиной, а по ночам – спальней для нее и Габриэля. В новом доме для них с Габриэлем была своя, отдельная комната, отдельная комната для девочек и гостиная, в которой сейчас не было мебели, потому что Габриэль решил, что незачем перевозить хлам из Охель-Моше в соседствующий с Рехавией район.

Он купил новый диван и новые кресла в гостиную и кровати в комнату девочек. Над каждой кроватью висели полки: у Рахелики и Бекки на них стояли учебники, а у Луны красовалась косметика и парфюмерия.

На внутренней стороне дверцы шкафчика она приклеила фотографию Риты Хейворт, вырезанную из газеты. В столярной мастерской братьев Романо Габриэль купил круглый стол, и Роза покрыла его кружевной скатертью, которую сама связала. Красавец-буфет с витриной они перевезли из старого дома. В зеркалах витрины отражалась фарфоровая посуда и хрусталь. Эта посуда времен Меркады и Рафаэля была такой красивой и изысканной, что у Розы не поднялась рука ее выбросить. На мраморной полке комода в серебряных рамках стояли фотографии: на одной, с помолвки, Габриэль сидит на стуле и держит в руке газету, а она, в черном элегантном платье, каких не надевала уже много лет, стоит рядом с ним, серьезная и напряженная, на другой, семейной, они с Габриэлем сидят на стульях, а три девочки стоят позади них. В спальне стоял роскошный шкаф с зеркальными дверцами и двумя львами наверху.

Габриэль никогда не привлекал ее к участию в покупках, все выбирал сам и ни разу не попросил сопровождать его. Каждый день грузчики привозили мебель и утварь, которые он купил для новой квартиры. Вместо керосинок и примусов у них появилось чудо техники – электрическая плита.

– С примусами покончено, – сказал он Розе. – Теперь будешь готовить на электричестве.

А еще он купил ящик для льда производства компании «Левит». В нем было три отделения, и лед закладывали в верхнее, открывая крышку. В старом доме, в Охель-Моше, лед развозили на телеге, и возчик, звеня колокольчиком, кричал «Лед, лед!», и все соседки стояли вдоль улицы Агриппас со специальными щипцами, которыми они ухватывали половину или четверть куска льда и несли домой. В новый дом телега со льдом не приезжала, вместо нее приезжала машина. Водитель стоял на углу, рядом с Сохнутом, и звонил в колокольчик, возвещая о своем прибытии. Но Роза ни разу не спустилась купить льда. Ну как она успеет спуститься с четвертого этажа? Да если и успеет, то как поднимет тяжелый лед на четвертый этаж?

– О господи, Габриэль, что нам делать со льдом? – спросила она, когда в ящике три дня не было льда, и вся еда испортилась.

– Послушай, Роза, ты должна привыкнуть спускаться на лифте. Ты просто не хочешь приспосабливаться к жизни!

Ничто на свете не могло убедить Розу пользоваться лифтом. Она демонстративно не замечала насмешек бессовестной Луны, которая звала ее отсталой и примитивной, и была тверда в своем намерении не пользоваться «этой чертовой придумкой». Пришлось Габриэлю послать Мацлиаха на велосипеде взять лед из машины, стоявшей рядом с Сохнутом, и занести его в их квартиру на четвертый этаж.

Что я буду делать со всеми этими новомодными штуковинами, которые Габриэль принес? – спрашивала себя Роза. Не было соседки, с которой она могла бы посоветоваться. К электроплите она так и не привыкла, и, когда Габриэль уходил на работу, вытаскивала из-под раковины керосинку и примус и готовила на них. И только одна вещь вызывала у нее восхищение – воздушный шкаф. Его задняя часть выходила наружу и была закрыта решеткой, а циркуляция воздуха сохраняла свежими продукты. Вместо занавесок, которые в Охель-Моше закрывали все, что находилось под раковиной, у нее теперь были деревянные шкафчики, а вместо ковров, которые она вешала на стену, чтобы украсить дом, – ковер на полу в гостиной. Жизнь здесь была, конечно, гораздо комфортнее, но уж очень сильно отличалась от привычной, и потому Роза чувствовала себя неуютно и одиноко в большом доме на Кинг-Джордж, в котором было так много ступенек и так много соседей, спускавшихся и поднимавшихся в лифте. И хотя соседи были любезны, всегда здоровались и интересовались здоровьем мужа и дочерей, ей не удалось найти с ними ничего общего.

– Мама, пойдем в «Мааян Штуб», – предлагала Рахелика, которая видела, что мать не находит себе места, и сочувствовала ей всем сердцем.

– Что мне делать в этом «Мааян Штуб»? Там все так дорого, трусы стоят столько, что на рынке за эти деньги можно купить еды на неделю. Нет, керида, лучше отведи меня на Махане-Иегуда, «Мааян Штуб» для меня слишком большая роскошь.

Она знала, что они люди зажиточные, что муж зарабатывает хорошие деньги, и это позволяет им жить в достатке, но терпеть не могла расточительности и была очень недовольна пугающе высокими ценами на новом месте по сравнению с ценами в их прежнем районе. А еще она не понимала, как люди могут жить в таком большом доме, где каждый прячется в своей квартире за запертыми дверями, и нельзя войти, не позвонив в звонок или не постучав. Роза отчаянно скучала по открытым дверям в Охель-Моше, по праздным посиделкам с соседками во дворе, по разговорам во весь голос, по отдыху на скамеечках вечером за холодным арбузом и цфатским сыром. Она тосковала по задушевным беседам на спаньолит, заполнявшим часы ее досуга, по тому, как соседки пробуют друг у дружки из тарелок, негласно соревнуясь, кто печет самые удачные бурекасы и варит самое вкусное софрито. Ну а больше всего она скучала по доброй соседке Тамар, которая без колебаний поддерживала Розу, когда ей приходилось тяжко, и была ее единственной опорой.

А здесь Роза чувствовала себя ужасно одиноко. Даже туалет и ванная комната с двумя кранами – один с холодной водой, другой с горячей, которые, вкупе с лифтом, вызывали необыкновенное возбуждение родственников, и те специально приходили, чтобы поглядеть на чудеса, – ее не трогали. Не нужны ей ванна и краны с холодной и горячей водой, ей достаточно было жестяного корыта и джары с горячей водой, чтобы чувствовать себя чистой.

Девочки, в отличие от Розы, были счастливы. Им нравилось новое жилье, и они к нему быстро привыкли.

Габриэль записал Бекки в гимназию «Рехавия», в нескольких минутах ходьбы от дома. Рахелика поначалу ездила двумя автобусами в школу в Бейтха-Кереме, но это было утомительно, и она тоже решила перейти в «Рехавию». Там она быстро завела себе новых друзей, живших в этом же районе.

Однажды утром вся семья Эрмоза и их соседи по дому – большому каменному дому на улице Кинг-Джордж – проснулись от громкого взрыва. Бомба взорвалась в «Palestine Post» на улице Ха-Солель и потрясла центр города. Здание «Palestine Post» было разрушено, соседние дома пострадали. Люди прыгали с балконов навстречу гибели. Раненых увезли в больницы, остальные жители улицы вместе с вещами перебрались в ближние отели «Варшавски» и «Цион».

Роза испугалась до смерти, ей было страшно оставаться дома одной, и она сказала Габриэлю:

– Может, пусть лучше девочки сегодня не выходят из дому? На улице смертельно опасно, лучше пусть останутся со мной.

– Бога ради, Роза, – рассердился Габриэль. – Сейчас в любой день смертельно опасно, такие уж времена, так что же, запремся в четырех стенах?

– Керидо, – взмолилась Роза, – но правда же опасно на улице, не дай бог случится что-нибудь с девочками. – Хватит, Роза, – отрезал Габриэль. – Все время что-то происходит, но нельзя же перестать жить. Ничего с девочками не случится.

Если он и понял, что Роза боится оставаться одна, то ничем этого не выдал.

С каждым днем ему становилось все тягостнее добираться автобусом от дома на Кинг-Джордж до рынка Махане-Иегуда. Давным-давно пора было купить собственную машину.

Он купил ее из вторых рук – у врача из поликлиники. Тому из-за возраста было уже трудно водить, и он продал свой «Остин» 1935 года выпуска по дешевке. Габриэль уплатил требуемую сумму наличными и попросил привезти машину и поставить у его дома на Кинг-Джордж. Теперь осталось только взять несколько уроков вождения, сдать экзамен и получить права.

В тот день, когда Габриэль получил права, он повез всю семью на прогулку по улицам Иерусалима. Немногие могли позволить себе завести собственный автомобиль, но Габриэль еще два года назад расширил свой бизнес и открыл на паях с Мордухом Леви фабрику по производству халвы, и теперь его счет в Англо-Палестинском банке позволял ему это.

Габриэлю очень нравилось водить машину, нравилось возить Бекки и Рахелику в школу, хоть от дома до школы было совсем недалеко, а Луну – на работу в «Закс и сын». Понемногу он набирался уверенности и даже повез семью в гости к матери и сестре в Тель-Авив.

Они стали ездить в Тверию. По утрам они спускались к Кинерету и купались, под вечер садились в одну из рыбацких лодок и катались по озеру в свое удовольствие, наслаждаясь лучами закатного солнца, которое окрашивало Кинерет и горы вокруг в розовый и золотистый цвет. Девочки бросали хлебные крошки чайкам, кружившимся над лодкой. Рахелика прыгала с лодки в воду, Роза, обмирая от страха, кричала на нее и требовала немедленно вернуться в лодку. Луна, видя сестру в центре внимания, тоже сползала с лодки в воду и плавала на животе, держа голову над водой, чтобы не испортить прическу. Как лебедь, говорил Габриэль, а Роза думала: да просто она не умеет плавать, но с чего бы ее отцу такое замечать? Он всегда видит в этой девочке только хорошее, а плохое – никогда. И тут же сама себя упрекала: когда Рахелика входит в воду, она с нее глаз не спускает от волнения, а когда Луна в воде, даже не смотрит в ее сторону.

Иногда в Тверии они купались в горячих источниках: считалось, что те полезны для здоровья и продлевают жизнь.

По субботам Габриэль ездил с дочками на пляж Эйн-Фешха, они проводили там весь день, плескались в бассейне и купались в Мертвом море.

Роза, все еще соблюдавшая субботу, от поездок воздерживалась, но со временем одиночество, охватывавшее ее по субботам, плюс обособленность в новом доме, к которому она так и не привыкла, заставили ее отказаться от своих принципов. Она стала ездить вместе со всеми.

Как я тоскую по Охель-Моше, думала Роза. Если бы мы жили в Охель-Моше, я оставалась бы дома с соседками и не нарушала бы субботу. Но что мне делать одной в этом огромном доме, одной в четырех стенах, – сходить с ума?

Вскоре семейные поездки за пределы Иерусалима пришлось прекратить. Настали тяжелые времена, каждое утро приносило новые неприятности. Взрывы, перестрелки, растущая напряженность между евреями и арабами, комендантский час, введенный британской полицией, – все это не способствовало дальним поездкам в пустынные места вроде Эйн-Фешха. Даже шоссе на Тель-Авив сделалось опасным. Арабские снайперы сидели в засаде и обстреливали машины, проезжающие по узкой дороге под горой Кастель.

– Это смертельно опасно, – объяснил Габриэль дочерям. – Сейчас не стоит ездить в Тель-Авив в машине.

Так прекратились и поездки к ноне Меркаде и тии Аллегре.

Два месяца спустя после первого взрыва в здании «Palestine Post» произошел еще один взрыв. Британская армейская машина взорвалась посреди улицы Бен-Иегуда. Два дома были разрушены до основания, несколько домов осело.

Перепуганная Роза запретила Луне ходить на работу, а Рахелике и Бекки – в школу. На этот раз Габриэль был вынужден с ней согласиться, он тоже волновался за девочек. Как знать, где случится следующий взрыв, девочки будут идти по улице – и тут вдруг на них рухнет дом… Лучше пусть посидят дома несколько дней, пока ситуация не прояснится.

Луна громогласно протестовала, но в глубине души она тоже страшилась выходить на улицу в такое опасное время. Бекки панически боялась взрывов и предпочитала оставаться дома с матерью и сестрами. Но Рахелика, как только отец ушел в лавку, сестры занялись своими делами, а мать на минуту повернулась к ней спиной, выскользнула из дому. Ей было уже пятнадцать лет, и она вступила в «Хагану». Они с друзьями по гимназии изучали приемы ближнего боя, учились вязать узлы и даже обращаться с оружием.

Рахелика быстро добежала до гимназии, там в условленном месте ее уже ждали друзья. Разбившись на группы и получив распоряжения от вожатых, они побежали в район взрыва, на улицу Бен-Иегуда. Они должны были выстроиться в живую цепь и не позволять зевакам мешать эвакуации раненых – эту задачу они неоднократно отрабатывали прежде.

Роза и Габриэль ничего не знали о тайной жизни Рахелики. Единственной, кому она доверилась, была Луна. – Ты тоже должна вступить в «Хагану», – убеждала сестру Рахелика. – Мы должны прогнать англичан, чтобы у нас была своя страна.

– Говори шепотом, а то папа услышит. Ты же знаешь, что он думает о дяде Эфраиме.

– Это не одно и то же, – возразила Рахелика. – Дядя Эфраим в «Лехи», а я в «Хагане».

– Все равно это глупо! Зачем нам быть в «Хагане»? Сейчас тысячи ребят вернулись из британской армии, они ходят тут рядом, у нас под носом. Нам нужно найти себе парня, и тебе и мне, и выйти замуж.

– Чего ради – замуж? Когда я закончу учиться, то пойду служить в «Пальмах»[83], как мальчики.

– Какой еще «Пальмах», что ты вбила себе в башку! Кто тебе даст туда пойти? Пока замуж не выйдешь, не сможешь уйти из дому, так уж это в семье Эрмоза ведется. – Я хочу участвовать в борьбе, как ты этого не понимаешь?!

– Да что тут понимать! Девушки не воюют. Девушки ждут парней, которые возвращаются из британской армии, и выходят за них замуж.

– Ох, Луна, я не могу тебя слышать. Земля горит, вся история народа Израиля лежит на весах, а ты говоришь о свадьбе!

– Ай-ай-ай, какие высокие материи! Я ничего не понимаю в истории, которая лежит на весах, но я понимаю в людях. А у людей женщины – это женщины, а мужчины – это мужчины, и неважно, мирное это время или военное.

– Да ну тебя! – рассердилась Рахелика. – Все, что тебя интересует, это развлечения и наряды. Ты просто глупая девчонка.

– Я глупая, потому что люблю хорошо одеваться? Хочешь, чтоб я была таким пугалом, как ты? Чтобы одевалась как босячка? Ты выглядишь как парень, какой мужчина в тебя влюбится? Будешь носить штаны хаки и косоворотку – никого себе не найдешь!

– С тобой невозможно разговаривать! Я тебе рассказываю о своей мечте, а ты надо мной смеешься. Не буду тебе ничего рассказывать!

И Рахелика вышла из дому, хлопнув дверью.

Она была тверда в своем намерении участвовать в борьбе, хоть и побаивалась отца. И когда пришла пора выбирать между курсом подготовки юношеских бригад в «Хагане» и курсом подготовки скаутов, она выбрала скаутов. Подготовительные курсы в «Хагане» предполагали пребывание в рабочих лагерях за пределами Иерусалима; ясно же, что отец ей такое не разрешит.

Накануне первого занятия она от волнения не спала всю ночь. Ее лучшая подруга Дина решила к ней присоединиться, и они явились на место сбора, в барак на улице Хавацелет, одетые в хаки. Рахелика поискала глазами друзей из гимназии, но не увидела. Она подошла к группе девушек во дворе и спросила:

– Не знаете, где новый подготовительный курс?

Одна из девушек посмотрела на нее свысока:

– На подготовительных курсах нет места для сефардок. Иди отсюда!

Рахелику, обычно спокойную, охватил гнев. Кровь бросилась ей в голову, и она с размаху ударила обидчицу по лицу.

– Никто и ниоткуда не может меня выгнать! Я шестое поколение в стране, а эта ашкеназка пять минут назад сошла с корабля…

История о том, как Рахелика врезала девушке, широко разнеслась вокруг.

Подготовительный курс Рахелика окончила с отличием. В конце курса должен был состояться поход на гору Тавор, но она даже не спросила у отца разрешения в нем участвовать – знала, что это бесполезно, поэтому предпочла в последнюю минуту сообщить, что из-за болезни матери пойти не сможет.

Когда ребята вернулись из похода, переполненные впечатлениями и переживаниями, она почувствовала укол в сердце и впервые в жизни пожалела, что хотя бы немножко не похожа на Луну. Она не сомневалась: Луна не уступила бы. Если бы Луне не разрешили пойти в поход, она пошла бы без разрешения. А вот она ни при каких обстоятельствах не способна ослушаться отца и тем более манипулировать им, как это не раз делала Луна.

Окончив курс, Рахелика стала инструктором у «оленят» – воспитанников младшей группы отряда, ровесников Бекки. Однажды, когда она учила их вязать узлы, прогремел еще один взрыв – к ужасу Рахелики, со стороны городского сада, в районе их дома. Несколько минут спустя англичане объявили комендантский час, и она застряла со своими воспитанниками в отделении на улице Хавацелет.

– Я должна попасть домой, родители умрут от волнения, – сказала она командиру отделения.

– Никто никуда не идет, комендантский час! – отчеканил тот.

Но при всем уважении к командиру, тревога за родных оказалась сильнее. Прошел слух, что «Лехи» взорвал офицерский клуб на первом этаже дома Хальбрайха, а это рядом с их домом. Улучив минуту, когда на нее никто не обращал внимания, Рахелика выскользнула через задние ворота и побежала вверх по улице Бен-Иегуда. И тут вокруг началась стрельба. Она вбежала в какой-то дом и отчаянно заколотила в дверь одной из квартир, но никто ей не открыл. Дрожа от страха, она спряталась за лестничными перилами на первом этаже. Внезапно в подъезд вошли британские полицейские, и один из них спросил, что она здесь делает. Она пролепетала, что как раз шла домой, когда начался комендантский час.

– Где ты живешь? – спросил офицер.

Она показала пальцем в сторону городского сада.

– Ни шагу отсюда! – приказал тот.

Когда британцы ушли, она выждала несколько минут и вышла следом. Окольными путями добралась она до дома Хальбрайха. Издалека Рахелика увидела, что здание окружено британскими полицейскими и военными, вокруг выставлены заграждения. Она поняла: нет ни малейшего шанса, что ей удастся пройти. Тогда она повернула обратно и побежала в сторону Охель-Моше. Арабский полицейский, проходивший по улице, заметил ее и начал стрелять. Она мчалась от него, словно охваченная амоком, задыхаясь, добежала до дома дяди Шмуэля и застучала в дверь. Никто ей не открыл. Тогда она стала стучать и кричать:

– Дядя Шмуэль, это я, Рахелика!

Только тогда дверь открылась. Шмуэль схватил ее в охапку и быстро втащил в дом.

– Что ты делаешь на улице, сейчас же комендантский час? – испуганно спросил он.

– Я была у скаутов, когда взорвалась бомба, это со стороны нашего дома, я волновалась за своих.

– Мы слышали по радио, – кивнул Шмуэль. – Мы тоже волновались за твоего папу и за семью. Но если англичане тебя поймают, то посадят в кутузку. Оставайся здесь, пока не закончится комендантский час, а потом пойдешь.

Всю ночь слышались выстрелы и крики полицейских – на английском и на арабском. Наутро комендантский час был снят, и Рахелика заспешила домой.

– Ох, чтоб ты была здорова! – бросилась Роза ей на шею. – Ты из нас всю душу вынула, до сердечного припадка довела!

Габриэль прижал Рахелику к груди и сказал тихо и деловито:

– Со скаутами покончено. В такие времена ты не будешь выходить из дому. Мы должны знать, где ты находишься.

Страх перед реакцией отца парализовал Рахелику, и хотя она понимала, что не выполнит его наказа, но смолчала, а он принял ее молчание за согласие. Она даже не пыталась отрицать, что была у скаутов. Когда после взрыва она не вернулась домой, Луна наверняка рассказала родителям об ее участии в скаутском движении.

Рахелика поискала глазами сестру и не нашла.

– Где Луна? – спросила она у матери.

– Пошла в «Закс и сын». Боится пропустить хоть минутку своей работы, – ответила Роза.

– Ладно, я иду в лавку, – сказал Габриэль. – Пойдем, Бекки, отвезу тебя в школу. А ты, – повернулся он к Рахелике, – не смей выходить из дому, даже в школу. Сиди дома.

– Но, папа, я же пропущу занятия!

– Надо было думать об этом раньше, а не идти в скауты без разрешения.

– Прости, папа, но я знала, что ты не разрешишь, а я должна участвовать в борьбе. Все у нас в гимназии или в скаутах, или в «Хагане». Ты же всегда говорил, что ты за «Хагану».

– Да, я за «Хагану». Но я не хочу, чтобы моя дочь без разрешения участвовала в действиях «Хаганы». Я не хочу, чтобы моя дочь бессовестно мне врала!

– Но, папа, я не пошла в «Хагану», я пошла в скауты!

– Это одно и то же.

– Ну пожалуйста, папа, ты не можешь запереть меня в дому!

– Не хочешь быть запертой в дому – идем со мной в лавку, будешь мне помогать, – Габриэль остановился в дверях.

Рахелика не понимала, всерьез ли он это говорит, и не сдвинулась с места.

– Ну? Ты идешь? Или остаешься?

Она молча направилась к двери и вышла вслед за отцом.

С этого дня она уже не возвращалась ни к скаутам, ни в гимназию. Она начала работать с Габриэлем в лавке и сделалась его правой рукой.

Между двумя и четырьмя часами в их большом каменном доме воцарялась полная тишина, это было время послеобеденной сиесты. Впрочем, с тех пор как девочки подросли, а лавка оказалась далеко от дома, днем больше никто не спал. Габриэль уже не приходил домой обедать, как раньше, когда они жили в Охель-Моше. Теперь он обедал в «Рахму» на рынке или делил обед с Рахеликой, которой Роза давала с собой еду в судках. Когда Луна увидела, что отец больше не приходит домой на обед, она тоже перестала приходить.

В четыре часа пополудни, с точностью швейцарских часов, лифт в доме пробуждался к жизни, и тогда Бекки сообщала Розе:

– Я спускаюсь вниз.

Роза этого не любила. Она не очень полагалась на здешнее «внизу». В Охель-Моше, когда Бекки не было дома, она знала, что та у кого-то из соседок или в саду, вместе со всеми детьми квартала. А что такое «внизу» здесь? Большие улицы с машинами, городской сад, где бог весть кто шляется. И все же Роза понимала, что не может не пускать Бекки. Девочке уже одиннадцать, она большая и красивая, тьфу-тьфу, и разве Роза может сказать ей, чтобы сидела дома, только потому, что ей страшно?

В эти часы, когда дома не было ни девочек, ни Габриэля, Роза сидела на балконе и считала проносящиеся по улице машины – большие машины компании «Ха-Мекашер», которые на остановке напротив их дома высаживали пассажиров и принимали новых, и маленькие, как у Габриэля. Иногда она видела, как большой черный автомобиль въезжает в ворота Еврейского агентства, описывает круг, разворачивается и высаживает людей, которые казались ей очень важными персонами.

Она любила слушать отзвуки голосов, доносящиеся во время минхи из синагоги Йешурун. Иногда у нее мелькала мысль спуститься в синагогу, посидеть на женской половине… Но с кем она окажется рядом? С чужими женщинами? То ли дело синагога в ее квартале: там она знала каждого человека. Роза чувствовала себя одинокой и неприкаянной, в голову лезли нехорошие мысли, но она старалась гнать их от себя.

Как велел Габриэль, она перестала говорить об Эфраиме, но не перестала думать о нем. Она по-прежнему ничего не слышала о брате, не имела от него вестей после убийства Матильды. Сара Ланиадо, которая была для Розы источником новостей, выгнала ее из дому и велела держаться подальше, пока шум не уляжется. Да и как бы она пошла к ней сейчас? Откуда ей знать дорогу? И что скажет Габриэль, если она уйдет из дому и направится в Суккат-Шалом?

Прохладный восточный ветер, повеявший со стороны Старого города, не успокоил охватившего ее жара и тревоги. Одиночество жгло ее. Раньше они были близки с Рахеликой, но с тех пор, как Габриэль запретил ей ходить в гимназию и посадил работать рядом с собой в лавке, девочка почти не разговаривает ни с ней, ни с отцом. Ходит в лавку, работает рядом с отцом, делает все, что он скажет, – но даже не улыбнется, весь день с кислой физиономией. Габриэль, конечно, прав, ведь, когда в ночь комендантского часа Рахелика не вернулась домой, Роза думала, что у нее сердце разорвется. Лучше пусть будет рядом с отцом, чем ходит в гимназию; кто знает, какие опасности там ее подстерегают. В любом случае, через год-два найдет себе жениха, зачем ей эта гимназия?

А Луна с каждым днем становится все большей модницей. Выглядит как девушки из журналов, прямо голливудская актриса. Откуда она такая красотка? Понятно, что не в нее, но даже Габриэль не настолько красив. Да и во всей его семье нет таких красавцев. Да что там, во всем Иерусалиме нет! Только бы не во вред эта красота, только бы не принесла она неприятностей. Ну вот где эта Луна? Шастает где-то по улицам, вместо того чтобы прийти отдохнуть в сиесту…

Однажды вечером, когда Луна собиралась выйти из дому, нарядная, на каблуках высотой с Масличную гору, Роза сказала ей:

– Смотри, как бы тебе не упасть со своих каблуков и не разбить себе голову.

Луна смерила ее ледяным взглядом:

– Это ты смотри, как бы тебе не превратиться в одно из кресел в гостиной. Сидишь сиднем целый день и носу из дома не высовываешь.

Роза побледнела. Столько лет прошло, а она все не привыкнет к ехидству старшей дочери. Она сняла тапку и швырнула в Луну, но та успела выскочить за дверь. Нет, я так не могу, лихорадочно думала она, Луна должна уйти из дому! Сегодня же поговорю с Габриэлем. Нужно найти ей жениха, хватит, она уже здоровая лошадь, пора уже уйти ей в свой дом, пусть отравляет жизнь мужу, а меня оставит в покое.

Дверной звонок заставил Розу сорваться с места. Уже почти год живут они на Кинг-Джордж, а она еще не привыкла к звонку.

– Минуточку! – крикнула она и пошла открывать.

К ее удивлению, в дверях стоял Габриэль. Не здороваясь, он прошел прямо в спальню, разделся и, не вымывшись, надел пижаму, лег и закрыл глаза.

Габриэль в последнее время стал сильно уставать. Все тело у него болело, кости будто отяжелели, ступни горели, он почти все время чувствовал себя утомленным и подавленным. Он приписывал это тревоге из-за неизвестности, из-за событий, которые набегали друг на друга, страху за благополучие девочек и тягостному ощущению, что он их теряет. А еще он был озабочен состоянием дел в лавке: из-за ситуации в стране люди перестали покупать деликатесы, поток посетителей редел с каждым днем. Даже британские солдаты, его постоянные покупатели, теперь держались на расстоянии и избегали приходить на рынок Махане-Иегуда просто так, за покупками.

Спрос на халву тоже упал, а его компаньон Мордух Леви оказался человеком тяжелым и упрямым и не хотел слушать никого, кроме себя. Когда Габриэль предложил уменьшить объем производства, пока ситуация не улучшится, тот настоял, чтобы фабрика работала как обычно, притом что количество заказов день ото дня уменьшалось.

– Не волнуйся, Эрмоза, положись на Мордуха, все будет в порядке!

Но Габриэль не мог полагаться на Мордуха. Что-то шептало ему, что концы с концами не сходятся. У него пока не было доказательств, но что-то в поведении Мордуха не давало ему уснуть. Нужно приглядывать за курдом, подумал он, прежде чем закрыть глаза.

Ветры войны дуют в стране. Автобус «Ха-Мекашер», который возит детей из Старого города в школу за его стенами, обстреляли. Стекла лопнули, только чудом никто из детей не пострадал. В Старом городе убит некто Мизрахи, пришедший на рынок за покупками, Йосеф Иехезкель ранен у Яффских ворот и потерял зрение. Председатель Еврейского комитета Иерусалима Вайнгертен потребовал от губернатора усилить охрану горожан-евреев, но, похоже, не был услышан. Между тем ситуация все ухудшается. Зима 1945-го – тяжелая зима. Проливной дождь хлещет по крышам Иерусалима, улицы залиты потоками воды, пройти невозможно.

Здоровье Габриэля ухудшается, его мучает бессонница, по ночам он мокрый как мышь. Нервный, нетерпеливый, сердится из-за каждого пустяка. Ему трудно встать утром, сесть в машину и поехать в лавку, а в лавке он быстро устает и еще до перерыва чувствует себя обессиленным, словно держит весь мир и всю скверну этого мира на своих плечах. Все, чего он хочет – лечь в постель и уснуть. Ноги не держат его, он даже перестал ходить к толстяку Францу, чтобы купить газету и побеседовать о положении в стране. За газетой он посылает Рахелику. На фабрику халвы он тоже не наведывается и хоть не вполне полагается на курда, но позволяет тому вести дела. У него едва хватает сил на то, чтобы заниматься лавкой. Вопреки своим правилам, Габриэль передает все больше полномочий Мацлиаху и почти не вмешивается в работу. Ему тяжело сесть на стул и тяжело встать, все мышцы скованы. Движения становятся все замедленней, порой он теряет равновесие.

– Пойди к доктору Сабо, – говорит Роза. – Может, ты простудился? Может, съел что-то нехорошее?

Но Габриэль, болевший всего раз в жизни, отметает все ее слова взмахом руки:

– Я просто устал. Слишком тяжело работаю. Это пройдет.

Но это не проходит. И девочки, и Роза замечают, что, когда Габриэль хочет подняться со стула, его бьет дрожь. Временами ему тяжело говорить, как будто не хватает слов, речь становится вялой и замедленной, но потом он приходит в себя.

– С папой что-то неладно, – озабоченно говорит Луна Рахелике.

– Еще как, – кивает Рахелика. – Иногда он сидит и словно ничего не видит. А иногда у него дрожат руки, и он не может положить сыр на весы.

– Папа, тебе нужно пойти к доктору Сабо, – говорит ему Луна за ужином.

Но Габриэль упрямится:

– Это от усталости. Пройдет.

– Папа, это длится уже слишком долго, – вступает Рахелика. – Может, доктор Сабо даст тебе лекарство, и все пройдет.

Габриэль раздражается и со злостью встает из-за стола, но едва не падает. Роза бежит к нему, хватает за руку и помогает выпрямиться, от этого он злится еще сильнее. Он багровеет, кривит рот и начинает честить ее на все лады. Изумлена не только Роза, но и девочки: отец еще никогда не вел себя так грубо.

Но поскольку самочувствие не улучшается, Габриэль сам начинает понимать, что стоит послушать дочерей и жену и посоветоваться с доктором.

Сабо, хороший врач, выслушивает его жалобы, осматривает и ставит диагноз: ревматизм. Он рекомендует горячие ванны и поездку на горячие источники в Тверию – тогда, мол, все придет в норму.

Тем же вечером Роза наполняет ванну горячей водой, и Габриэль в нее погружается. Это и правда немного облегчает его страдания, но когда он вылезает из ванны, то, зашатавшись, падает и растягивается на полу.

На звук падения прибегает Роза – и в ужасе видит нагого, как младенца, мужа распростертым на полу. За все годы замужества она ни разу не видела его обнаженным, поэтому в сильном смущении выходит из ванной. – Что случилось? – спрашивает Луна испуганную мать.

– Папа… там… упал на пол, – лепечет Роза.

Слезы душат ее. Она понимает, что нельзя было оставлять Габриэля на полу, но стыд мешает помочь.

Луна спешит в ванную, открывает дверь и видит отца на полу. Она подбегает к нему:

– Папа! Что с тобой случилось?

– Полотенце, – хрипло командует Габриэль.

Луна берет полотенце и накрывает обнаженного отца. Тревога пересиливает в ней смущение.

– Ты в порядке?

Она опускается на колени рядом с ним и пытается помочь ему подняться.

– Рахелика! – зовет она сестру.

Прибегает Рахелика, и они вдвоем поднимают отца с пола. Он тяжелый и к тому же совсем им не помогает. Маленькая Бекки, которая тоже услышала шум, поспешно приносит из спальни халат Габриэля. Они помогают ему надеть халат и усаживают на стул.

– Папа, тебе больно? – спрашивает обеспокоенная Луна, а Рахелика усаживается рядом и держит его дрожащую руку. – Керидо, что с тобой случилось?

Он смотрит на них и не отвечает. Его мягкое доброе лицо помрачнело, глаза блестят, в них стоят слезы. Девочки глядят на него и не верят своим глазам: их отец, красивый, высокий, сильный, плачет. Они обнимают его, Луна гладит его по лицу, Бекки льнет к нему, Рахелика не выпускает его руку. Все четверо плачут, а Роза стоит в стороне. Сердце ее тянется к мужу и дочкам, но ногам не сдвинуться с места, она не в состоянии влиться в их общее объятие, стать частью огромной любви, которую делят между собой ее муж и дочери. Она стоит у двери, колеблясь, готовая выйти в любую минуту, будто не принадлежит этому дому, этому мужчине, этим девочкам, этой семье. Никогда прежде не испытывала она такого острого одиночества, такой отчужденности. Это чувство перевешивает даже страх за мужа.

Состояние Габриэля все ухудшается. Он уже почти не ходит в лавку и все больше и больше времени проводит в постели. Рахелика в лавке каждый день, заменяет отца за прилавком. Она видит, как убывают продукты на полках. Видит, что Мацлиах, столько лет работавший рядом с Габриэлем, так ничему и не научился и не способен раздобыть новые товары. С болью в сердце она замечает, что с каждым днем в лавку приходит все меньше покупателей. Времена тяжелые, и люди покупают только необходимое: хлеб, овощи и курицу для субботней трапезы. Сухофрукты, халва, сласти и даже лакерда – все это считается роскошью.

Рахелика решает не рассказывать отцу о том, что происходит в лавке.

– Не хочу его волновать, – говорит она Луне, – но я очень беспокоюсь. Положение вообще-то дрянь.

– Так что будем делать?

– Подождем, пока папе полегчает, а там посмотрим. Пока что я приглядываю за дядей Мацлиахом, но он, правду говоря, бестолочь, лучше бы его вовсе не было в лавке.

– Нужно отвезти папу на горячие источники в Тверии, – говорит Луна. – Доктор Сабо сказал, что это помогает против ревматизма, он почувствует себя лучше. – Но как мы поедем? Папа не сможет вести машину в таком состоянии.

– Так получи права – поведешь сама.

– Я? Да папа ни за что не даст мне водить.

– Папа сейчас ни во что не способен вмешиваться, – говорит Луна твердо и рассудительно, удивляя этим Рахелику. – Запишись к Ашерову, у которого папа учился вождению, и получи права.

А почему бы тебе самой не получить права, думает Рахелика. Но вслух этого не произносит, она знает: сестра, красавица и модница, держится как можно дальше от любой учебы, а вождению ведь нужно учиться. Луна очень привязана к отцу, она все для него сделает, но при этом не перестанет жить своей жизнью. Даже когда он болен, она продолжает развлекаться и наряжаться, она окружена поклонниками, она веселится с ними в кафе «Атара». Но как можно на нее сердиться? Как можно устоять перед ее неотразимым обаянием? Перед ее жаждой жизни? Даже в такие тяжелые времена, когда папа болен, а страна на пороге войны, у нее словно нет никаких проблем в жизни, на все смотрит через розовые очки и знай себе смеется. Чего бы только Рахелика не отдала, чтобы смеяться как Луна! Любая ерунда ее смешит, любое слово.

Сейчас, когда Рахелика уже не в скаутах и не в гимназии, она иногда составляет компанию сестре. Сидит в «Атаре» или «Зихеле» с Луной и ее друзьями, наблюдает, как та всегда оказывается в центре внимания, как все ловят каждое ее слово. Стоит Луне попросить огня, как все мужчины за столиком, да и за соседними, бросаются к ней со своими зажигалками; если она на минутку встанет из-за стола, все тут же поднимаются, будто английские джентльмены. Ага, джентльмены, как же, – босяки из Мусорного квартала.

А сигарета? Когда Рахелика впервые увидела закуривающую Луну, она была ошеломлена:

– Луна, ты с ума сошла?

– Не смей рассказывать папе, – ответила Луна.

– С каких это пор ты куришь? Только дешевки курят сигареты!

– Да что ты говоришь! Даже Голда Меерсон[84] курит. Это сейчас модно – курить, а я девушка современная.

Современная, как же. С трудом школу окончила, читает только журналы о моде и о кино. Зато в этом она эксперт; если бы в Еврейском университете изучали моду или Голливуд, Луна уже была бы доктором наук. – Да ну же, Рахелика, не будь такой занудой, – убеждает Луна свою вечно серьезную сестру. – Улыбнись и пойдем танцевать!

– Какие танцы, что за глупости! Столько проблем – в лавке дело дрянь, папа чувствует себя паршиво, каждый день стреляют, – а у тебя в голове танцы.

– Да ну в самом деле, – уговаривает ее Луна, – кому это поможет, если ты будешь сидеть дома с похоронным лицом? Папа почувствует себя лучше?

– А если я ему понадоблюсь?

– Дома мама и Бекки. Мы же не оставляем его одного. Ну пошли уже, зануда. Чего ты хочешь? Чтобы я встала на колени?

– О, тоже вариант. Интересно, как у тебя это получится. Может, тогда и пойду…

Они танцевали в тот вечер до полуночи.

– Ну все, Золушка, – сказала сестре Рахелика, – пора домой, пока папа не поднял на ноги всю британскую полицию.

Они вышли из кафе, держась за руки. За ними следом шла толпа восторженных поклонников Луны. Некоторые только что из Еврейской бригады. Они были молоды, сильны и полны жизни, а главное – набиты историями, которые будоражили воображение Луны.

– Мир так велик и прекрасен, а мы дальше Тверии нигде не бывали, – вздохнула Луна, когда у дома они распрощались с проводившими их кавалерами.

– Как ты можешь думать об этом, когда в стране такое положение? Когда в любую минуту может вспыхнуть война? Когда наш Иерусалим в беде?

– А чем это поможет, если я сейчас буду думать о бедах Иерусалима и о том, что в любую минуту может вспыхнуть война? Сейчас война? Нет! Вот когда она вспыхнет, тогда и будем беспокоиться. Почему не помечтать, пока можно? Разве это стоит денег?

– Ну расскажи мне о какой-нибудь твоей мечте, – засмеялась Рахелика.

Невозможно было противиться обаянию Луны.

– Я мечтаю, что, как только выйду замуж, первым делом перееду жить в Тель-Авив. Здесь, в этой дыре, я точно не останусь. Знаешь, с того дня, как мы в первый раз поехали к тии Аллегре, с того дня, как папа повез нас на берег моря, я мечтаю жить в Тель-Авиве. Тель-Авив молодой, легкий, свободный, Тель-Авив – это я! А Иерусалим старый, он все принимает близко к сердцу, слишком много думает. Иерусалим, Рахелика, – это ты…

– Я, значит, старая? – обиделась Рахелика. – Вот как ты обо мне думаешь?

– Ты целый день сидишь в папиной лавке. Возвращаешься из лавки – сидишь дома. С тех пор как ты не ходишь в гимназию, ты живешь как дряхлая старуха.

– А что мне еще остается? Меня забрали из гимназии, забрали из скаутов, забрали из «Хаганы», так что мне делать?

– Делать что-то! Я бы на твоем месте ни за что не сдалась, я спорила бы с папой, я устроила бы ему такую жизнь, что он сам бы сдался! А ты… Папа сказал: бросай учиться, работай в лавке, – и ты, пай-девочка, делаешь все, как он говорит.

– Я не могу его не слушаться. Даже ты его слушаешься.

– Фокус, сестричка, состоит в том, чтобы дать папе почувствовать, что ты его слушаешься, проявить к нему уважение, но не отказываться от того, что ты хочешь. Фокус, Рахелика, в том, чтобы не просить разрешения на каждую мелочь. Просто говоришь «до свидания» и выходишь из дому. А если он спросит – куда, отвечаешь: «Я скоро вернусь». Когда ты вернешься, он уже будет храпеть.

– Ну и как я могу пойти учиться в гимназию, если он хочет, чтобы я работала в лавке? И как я могу пойти в скауты, если не учусь в гимназии?

– Ты действительно не можешь учиться в гимназии, если он не разрешает, и ему действительно нужно, чтобы ты работала в лавке, потому что он болен. Это раньше лавка была наказанием, а сейчас ты его правая рука, и забудь про гимназию. Но если тебе так хочется учиться, почему бы тебе не пойти в вечернюю школу? И кто сказал, что для того, чтобы быть в «Хагане», нужно учиться в гимназии?

Господи, подумала Рахелика, умеет же ее красавица-сестра удивить! Она обняла Луну.

– И откуда ты такая умная?

– Я в тебя, – парировала Луна. – Мы же с тобой одной крови, нет?

За ужином Габриэль был в хорошем настроении и даже сидел со всеми за столом. Роза подала соленый сыр и овощной салат, приправленный оливковым маслом и лимоном. Белый хлеб был свежим, и сыр легко на него намазывался. Они ели молча, но с удовольствием. Тишину нарушали то веселое щебетание девочек, то голос Габриэля, просившего передать ему соль. Только Розы не было слышно. Она вела себя очень тихо. В последнее время, подумалось Рахелике, мама сделалась почти незаметной. С тех пор как Габриэль заболел, она как будто угасает постепенно вместе с ним, превращается в собственную тень.

Рахелика колебалась, стоит ли рассказать матери то, что она недавно услышала от своей подружки Тмимы из юношеской ячейки «Лехи». Рассказать ей, что у дяди Эфраима теперь другое имя и что он теперь важная персона, командир? Но все же она решила этой новостью ни с кем не делиться. Если она хочет вернуться в ряды Сопротивления, нужно молчать. Никто, даже Луна, не должен знать о ее планах.

Ее размышления прервал отец:

– Ты где, керида? Куда ты уехала, в Америку?

Рахелика улыбнулась, радуясь, что он пришел в себя. Она очень за него волновалась. Ревматизм сильно повлиял на его настроение, но вот сейчас он снова стал тем милым и любимым папой, которого она знала. Дрожь в пальцах не прошла, несмотря на его отчаянные попытки скрыть это, но улыбчивость и мягкость к нему вернулись. Она решила воспользоваться его хорошим настроением.

– Папа, я все-таки хочу возобновить учебу. Я могу заниматься в вечерней школе после работы, так что это не помешает работе в лавке.

Габриэль помолчал пару минут, которые показались ей вечностью, потом ответил:

– Я сейчас нездоров, Рахелика, в лавку практически не хожу, сижу дома. Почему бы тебе не забрать лавку себе? Будешь продолжать мое дело, ты и твой будущий муж.

– Какой будущий муж, папа? У меня и парня-то нет.

– Еще будет, керида. Будет, бог даст, и парень, и свадьба. Лавка – это твое приданое, девочка. Луна и Бекки выйдут замуж, будут сидеть дома и заботиться о своих мужьях и детях, но у тебя хорошая голова, ты сможешь управлять лавкой, ты ведь моя правая рука, ты научилась от меня всему, что нужно, и ты заменишь меня в лавке.

– Папочка, и это все, чего ты для меня желаешь? Чтобы я работала в лавке на рынке? Разве не ты говорил, что хочешь, чтобы я получила образование? Что ты работаешь для того, чтобы дать нам шанс, которого у тебя не было?

Габриэль заколебался. Что с ним происходит? Дочка права, всю жизнь он хотел дать детям больше, чем дали ему, всю жизнь мечтал, что его дочери будут образованнее Розы, которая не умеет считать даже до десяти и не знает букв. Рахелика права; если это только не помешает работе в лавке, почему бы ей не пойти учиться? – Хорошо, дорогая моя, – широко улыбнулся он, – иди записывайся в вечернюю школу.

Рахелика бросилась ему на шею, стала осыпать поцелуями, потом затанцевала вокруг стола. Луна широко открытыми глазами смотрела на свою вечно серьезную сестру, которая так разошлась. Такой счастливой Луна давно ее не видела. Она вышла из-за стола и стала танцевать и смеяться вместе с Рахеликой. Бекки присоединилась к ним, и все втроем заплясали вокруг стола, держа друг дружку за талию. Габриэль глядел на своих развеселившихся дочерей, и теплая волна затопила его. Его дочери, такие красивые, такие чудесные, радость жизни…

Он и не замечал Розу, которая словно застыла. Она сидела в конце стола, смотрела на счастливого мужа и смеющихся дочерей и думала о своих отце и матери, которые умерли от проклятой болезни, о своем брате Нисиме, который живет в Америке, и она уже забыла, как он выглядит, о своем брате Рахамиме, которого проклятые турки повесили у Дамасских ворот, а главное – об Эфраиме, который бог весть где, и она по нему отчаянно тоскует. Ну что это такое, скажите на милость, у нее семья, муж, дети, но в такие минуты она вовсе не чувствует с ними близости – наоборот, острее ощущает, как она от них далека. И чем больше она думала о чудовищной отъединенности от мужа и дочерей, тем сильнее в ней рос гнев на Габриэля.

Ему удалось отдалить от меня дочерей. Мало того что он всю жизнь от меня отстраняется – теперь и мои дочери от меня отстранились. Ладно Луна, родственная ему душа, к этому я уже привыкла, это я приняла, но Рахелика? Бекки? Что я сделала в прошлой жизни, чем заслужила такое наказание? Какую ужасную вещь сделала моя душа, прежде чем вселилась в это мое тело? И почему я плачу в этой жизни такую непомерную цену за то, что случилось в прошлой?

Она оттолкнула стул и встала из-за стола. Грохот упавшего на пол стула мгновенно прервал веселье.

– Мама, что случилось? – испугалась Рахелика.

– Ничего не случилось! Танцуйте и оставьте меня в покое! – зло ответила Роза и демонстративно вышла на балкон.

Ее встретил иерусалимский промозглый холод, но она его не чувствовала. Унижение жгло ее, глаза наполнились слезами. Она оперлась на перила балкона, и на минуту у нее мелькнула мысль броситься вниз, на улицу, чтобы избавиться раз и навсегда от боли, которую ей причиняют муж и дочери, от своей обособленности, от сиротства, которое она ощущала с того дня, как умерли мать с отцом и оставили ее, десятилетнюю девочку, и ее пятилетнего брата одних на свете.

Назавтра, сразу же после работы, Рахелика пошла и записалась на вечерние занятия. За учебу она будет платить из заработка в лавке, решила она, даже не станет просить денег у отца. Записавшись, она тут же побежала на работу к Луне – рассказать ей первой. Луна стояла босиком в большой витрине магазина «Закс и сын», одевая манекен в новое платье. Рахелика смотрела на свою красавицу-сестру, закалывающую булавками платье на резиновом туловище манекена, а рядом стоял симпатичный молодой человек и пялился на витрину как загипнотизированный. Рахелика усмехнулась про себя и постучала по стеклу, чтобы привлечь внимание Луны, а та, увидев ее, улыбнулась своей широкой белозубой улыбкой и сделала знак рукой – входи.

– Вот это да! – сказал парень то ли себе самому, то ли Рахелике. – Не знаю, кто тут настоящая кукла – манекен в витрине или та, что наряжает куклу.

Рахелика засмеялась.

– Если вы спрашиваете меня, то кукла, которая наряжает куклу, – это моя сестра.

– А как зовут вашу сестру?

– Луна – как луна.

– Если так, то передайте вашей сестре, что я болен лунатизмом.

– Выздоравливайте! – улыбнулась Рахелика и вошла в магазин.

Луна спустилась с витрины и спросила:

– Кто это был там, снаружи?

– Откуда мне знать, кто это? Просто парень. Спросил, как тебя зовут, я сказала, и тогда он заявил, что болен лунатизмом.

– Ух ты! – засмеялась Луна. – Очень мило…

– Но вообще-то я пришла не для этого, а чтобы рассказать тебе, что я записалась в вечернюю школу.

– Молодчина, сестренка! – обрадовалась Луна. – Наконец-то ты начинаешь приходить в себя.

– А все благодаря тебе, Луника. Если бы не ты, я бы даже не подумала о вечерних занятиях…

Когда в этот вечер Луна вернулась домой, она выглядела еще восхитительнее обычного. Ее кожа, казалось, сияла еще ярче, чем всегда, глаза сверкали, она расточала всем вокруг ослепительные улыбки.

При первой же возможности она затащила Рахелику в их комнату и стала рассказывать:

– Выхожу я из «Закса», целую мезузу и вдруг вижу перед собой того парня, с которым ты разговаривала, когда я стояла в витрине. В руке у него роза, он протягивает ее мне: «Это кукле, которая прелестней куклы в витрине». Я поблагодарила его, взяла розу и пошла, а он за мной. Я ему говорю: «Большое спасибо за розу, но почему вы идете за мной?» А он отвечает: «С сегодняшнего дня я ваша тень, куда бы вы ни пошли, я пойду за вами».

– И ты его не прогнала?

– Зачем же его прогонять? Он очень милый! Проводил меня до самого дома. А когда мы дошли до скамейки у входа в городской сад, мы там сели, и он рассказал, что зовут его Давид Ситон, что он был в британской армии и недавно вернулся из Италии. Он, как мы, сефард, родился в «Мисгав-Ладах» в Старом городе, учился в Талмуд-тора[85]. И знаешь, с каждой минутой он мне нравился все больше… И тут он неожиданно поцеловал меня в губы! Колокола, клянусь, Рахелика, я услышала колокола! Ты не поверишь – это мой первый поцелуй.

– А я еще ни с кем не целовалась, – проговорила Рахелика застенчиво.

– Не волнуйся, у Давида есть друзья из британской армии, уж мы найдем тебе, с кем целоваться.

– Ты говоришь «мы»? Так вы теперь пара? Он предложил тебе встречаться?

– Конечно, предложил. Он предложил мне выйти за него замуж.

– Сегодня, на скамейке в саду? Вы же только познакомились!

– Он сказал, что с первой минуты, как меня увидел, уже знал, что я буду его женой. Так зачем терять время?

– И что ты ему ответила?

– Засмеялась. Что я могла ответить? Любовь с первого взгляда, представляешь?

Отношения между Луной и Давидом развивались стремительно. Она с радостью обнаружила, что он такой же жизнелюб. Они ходили в кафе, в танцевальные клубы и в кино. Правда, он предпочитал фильмы про ковбоев, а она – про любовь, но кино они любили оба и смотрели часто.

– Вот что значит судьба, – прошептал он ей на ухо как-то вечером. – На следующий же день по возвращении в Иерусалим, после трех с половиной лет на этой проклятой войне, я шел по Яффо и увидел тебя!

Луна покраснела. Ей не верилось, что это происходит с ней. Не верилось, что наконец-то явился ее рыцарь на белом коне. Но сомнений не было: она нашла мужчину своей мечты, человека, который станет отцом ее детей.

Она была настолько уверена в прочности их отношений, что пригласила Давида домой и познакомила его с Габриэлем. Тот был рад узнать в Давиде сына Виктории и Аарона Ситонов, их бывших соседей, которые «купили» умершего первенца Рафаэля. Вскоре после смерти маленького Рафаэля Ситоны переехали из Охель-Моше в Ромему, и связь между ними оборвалась. Теперь же благодаря Луне и Давиду знакомство возобновилось, и, поскольку семьи Луны и Давида были знакомы с давних времен, очень скоро состоялась помолвка.

Каждый вечер, когда Луна заканчивала работу в магазине, Давид забирал ее, и они отправлялись в один из многочисленных иерусалимских кинотеатров. После фильма они шли, обнявшись, к своей скамейке в городском саду и разговаривали. Луна рассказывала Давиду о сестрах и о своей глубокой любви к отцу. Он обратил внимание, что она почти никогда не упоминала о матери, но не спрашивал почему. Сам Давид избегал говорить о себе, и Луна снова и снова упрашивала его рассказать о своей жизни. Зато когда он наконец согласился и начал говорить, она уже не могла его остановить. Он рассказывал о своей семье, о британской армии, о войне, но больше всего о матери, к которой был особенно привязан.

После помолвки Луна стала своим человеком в доме Ситонов. Она не могла не обратить внимания на большую разницу в возрасте между отцом и матерью Давида.

– Мама познакомилась с отцом еще девочкой, – рассказал ей Давид. – Но в свои четырнадцать лет она была уже вдовой. Не успела она выйти замуж, как ее первый муж умер в эпидемию холеры. А какой мужчина возьмет в жены вдову? Только вдовец, как она, и с детьми. А где найдешь молодого вдовца? Вот ей и подыскали пожилого, старше ее на тридцать лет, и они поженились. Знаешь, мой отец не работал ни одного дня в своей жизни. Его сыновья, которые сбежали от службы в турецкой армии в Америку, присылали деньги, но этого не хватало. И когда у них с мамой родились свои дети, всех нас, как только нам исполнялось двенадцать, забирали из Талмуд-тора и посылали работать. Я работал в мясной лавке в Мекор-Барух у своего старшего брата. Потом он переехал в Хайфу, открыл мясную лавку в нижнем городе, возле порта, там, где, прости меня, шлюхи и бары для моряков, и забрал меня с собой. Я видел моряков, приплывающих на кораблях, слушал их рассказы о дальних странах, и мне хотелось того же. Когда мне было семнадцать, я услыхал, что в британскую армию мобилизуют солдат и отправляют их во флот. Мне хотелось попасть за границу, я не сознавал, что там идет война. И я подделал документы – вместо семнадцати лет написал восемнадцать.

– Как подделал?

– Вернулся в Иерусалим и пошел прямиком к мухтару в Зихрон-Тувия. Тогда можно было дать мухтару пару грушей, и он делал для тебя все, что попросишь. Ну вот он и переправил мой возраст. Меня мобилизовали и послали охранять базу британских военно-воздушных сил возле Расха-Никра. Я понял, что заграницу увижу только во сне, а море – из Расха-Никра. Однажды в лагерь приехал человек, который представился как Гад. Он сказал, что от имени «Хаганы» просит, чтобы мы добровольно вступили в Еврейскую бригаду британской армии. Что мы поедем в Европу и будем воевать с немцами. Но мне тогда было неважно, для чего, для меня это было приключение, возможность попасть за границу. Меня мобилизовали в стройбат и послали на курсы, где нас учили строить военные лагеря и разбирать мосты. Вместе со мной был мой друг из нашего квартала, Моиз Бехор.

– Он тоже хотел увидеть заграницу?

– Нет, – засмеялся Давид. – Он хотел сбежать от матери, которая здорово его допекала. Когда мы возвращались ночью, она поджидала его у двери и орала:

«Что приключилось, что ты пришел в такой час? Солнце уже восходит!» А когда он сказал ей, что призывается в британскую армию, она бежала за ним по улице и умоляла, чтобы он остался дома. Я не забуду, как бедняжка сидела на камнях прямо посреди улицы и рыдала. В ту минуту я думал, что у Моиза сердце из камня. – А твоя мама? – спросила Луна, захваченная рассказом. – Что она сказала?

– Моя мама ухаживала за моим старым отцом, а он заставлял ее работать на износ.

– А у Моиза и вправду сердце из камня?

– Из камня? – засмеялся Давид. – Да у него сердце из маргарина! Он золотой парень, я люблю его как брата, мы всю войну прошли рядом, в восьмом батальоне Монтгомери в Аль-Аламейне, в камуфляжной роте номер один. Мы сражались с армией Роммеля, которая шла захватывать Эрец-Исраэль. После завоевания Египта нас погрузили на корабли и отправили в Сицилию. Мы построили целый лагерь на севере Италии, а на следующий день прилетели немецкие самолеты и все разбомбили. Воздушные бои – прямо как в кино. Оттуда мы двинулись к Монте-Кассино. Итальянские фашисты засели на вершине горы, а мы были внизу. И так каждый день: мы пытаемся подняться на гору, а фашисты сбрасывают нас вниз. Пока не прибыли американские подрывники и не превратили Монте-Кассино в прах и пепел. Ну и фашисты сразу же сдались, не было у них охоты воевать, у этих ленивых итальянцев. Армия шла вперед, на Рим, и наш батальон дошел до Сиены и там остановился. Когда мы были в Сиене, снова появился Гад из «Хаганы», на этот раз с новым заданием: похищать амуницию у британцев и переправлять ее на грузовые суда, доставлявшие беженцев в Эрец-Исраэль. Мы прятали детей беженцев в лагере, а оттуда тайно переправляли их на корабли, и так помогали «Хагане».

– И все это ради приключений?

– Да нет, тогда это уже было не только приключением. Ох, Луника, чего мы только не пережили на войне. Только, ради бога, не подумай, что я строю из себя большого героя.

– Ты и есть мой герой, – Луна прижалась к нему.

– А ты моя принцесса, – он вобрал ее губы в свои, и она словно растворилась в нем.

Луна готова была целовать Давида бесконечно, никак не могла насытиться им. Она любила щекотание его усов, запах его одеколона, его манеру одеваться. Он всегда носил элегантные костюмы с галстуками в тон. Давид Ситон был обаятелен, элегантен, красив, а главное – с ним было интересно. Ей никогда не надоедало слушать его военные истории, а он охотно их рассказывал. Но когда он дошел до того периода, когда они были в Венеции, она почувствовала, что он больше скрывает, чем рассказывает, и стала приставать к нему с расспросами.

– Скажи мне, радость моя, – он пытался сменить тему, – как это получилось, что тебя до сих пор никто не похитил?

– Моя мать хочет выдать меня замуж, с тех пор как мне исполнилось шестнадцать, – фыркнула Луна. – Как-то привела какого-то богатого жениха из Аргентины. Я как только его увидела, убежала из дому. А мать сказала, что я ее опозорила. День-деньской мне твердит: выходи уже замуж, пускай кто-то другой о тебе заботится.

– Права твоя мама: пришло время, чтобы кто-то о тебе позаботился.

Давид заметил, конечно, что отношения у Луны с матерью натянутые, но ему вовсе не хочется вмешиваться. – Когда мама на меня сердится, – продолжает Луна, – она говорит: «Пусть твои дети ведут себя с тобой так, как ты ведешь себя со мной». Когда она мне в первый раз это сказала, я хотела бежать в Тель-Авив, к бабушке Меркаде, и попросить, чтобы она провела ливьянос и вылечила меня от недоброго глаза матери. Я стала кричать как сумасшедшая. А мать сказала: «Хочешь ты или не хочешь, но мы найдем тебе жениха, ты уже здоровая лошадь, пришла пора». И тут появился еще один дядечка, двадцати семи лет, не знаю, где она его откопала.

– И кто он был?

– Папа сказал, что у его отца большая пекарня и что они богачи.

– Так почему же ты не вышла за него?

– Мужику двадцать семь лет, и он еще не женат? Что-то с ним не в порядке.

– И что же ты сделала?

– А как ты думаешь? Кругом марш! Убежала из дому и сидела на скамейке в городском саду, пока не увидела, что этот придурок и его отец выходят, и только тогда вернулась домой. Папы дома не было. Мама сказала, что он от стыда вышел прокатиться на своем автомобиле, чтобы успокоиться. Она кричала, что мне ничто не поможет, я могу убегать из дому сколько влезет, все равно они найдут мне жениха, если не по-хорошему, то силой. Она хочет, чтобы я вышла за мужчину, которого не люблю, как мой папа женился на женщине, которую он не любил.

– Луна, что ты говоришь!

– Я говорю правду! Мой отец заболел, потому что он не любит мою мать.

– Луна! – Давид был потрясен. – Это же твоя мать! Не годится такому ангелу, как ты, так говорить о ней.

– Моя мать будит во мне всех чертей. А вот папа, наоборот, любит меня больше, чем моих сестер!

– Я тоже люблю тебя больше, чем твоих сестер, – засмеялся он и обнял ее.

Луна сделала вид, будто пытается высвободиться из его объятий.

– Ну что мы все про маму да про маму, – протянула она капризно. – Расскажи лучше о Венеции. Расскажи о городе, где каналы вместо улиц.

– Ах, Венеция… – он поднял к небу мечтательный взгляд. – Это самый красивый город на свете, нет второго такого. Мы жили на Лидо, на виллах богачей, которые убежали из-за войны и бросили свои дома – так, словно через минуту вернутся: в буфете съестное, ряды бутылок с красным вином. Ты знаешь, что итальянцы пьют вино за каждой едой? Оттого они такие веселые. Мы ведь до Венеции пили вино только во время кидуша и на Песах, а у итальянцев научились пить просто так. Ну и напивались в стельку, танцевали на столах, распевали на улицах – словом, вовсю блаженствовали. После этой проклятой войны, после всех этих смертей…

– А что еще там было?

Он посмотрел на нее так, словно видит ее впервые:

– Ты что, не слушала меня? А что еще нужно? Жизнь – вот что там было. Жизнь!

– А девушки?

– Да полно девушек! Любая готова была пойти с нами за пару чулок. За еду они готовы были на все. Не только они – вся семья. Отец становился сутенером своих дочерей и их матери, продавал своих женщин за хлеб и сыр.

– Так у тебя было много женщин?

– Тысяча, как у царя Соломона, – засмеялся Давид.

– И не было ни одной особенной? Одной-единственной?

– Для чего тебе это знать?

– Я хочу знать о тебе все!

– Луна, душа моя, если я чему-то и научился в этой жизни, так это тому, что не нужно рассказывать все. Ни мне, ни тебе не нужно. Мы должны говорить друг другу только то, что хотим услышать.

6

Еще до того, как обсудили условия и назначили дату свадьбы, Луна решила: если первенцем будет сын, она назовет его именем своего отца.

– Эту честь – назвать сына папиным именем – никто у меня не отнимет, – сказала она Рахелике.

– Так не делается, – всполошилась Рахелика. – Давид наверняка захочет назвать сына в честь своего покойного отца.

– Ну и пусть захочет!

– Луна! – Рахелика с трудом удержалась от того, чтобы не накричать на сестру. – Так принято: имя сыну-первенцу дают в честь отца мужа.

– С каких это пор меня интересует, как принято? Сейчас принято давать детям современные имена, так что, я назову сына Йорамом? Не о чем спорить! Моего сына будут звать Габриэлем!

– Хочешь воевать с Давидом?

– Если будет дочь, пусть называет ее именем своей матери, мне все равно, в любом случае я не стала бы называть свою дочь в честь нашей матери.

– Ох, Луна, ты без пяти минут невеста, так, может, стоит быть сдержаннее и не говорить слов, которые убивают? Хватит уже. Ты представляешь, что с тобой будет?

– А что со мной будет? По сравнению с тобой я золото. Разве это я ходила расклеивать листовки «Эцеля», пока папа думал, что я учусь?

– Тише! Если папа услышит, что я расклеивала листовки «Эцеля» за его спиной, он меня убьет.

– Ну и чего ты от меня хочешь? Я всего лишь хочу назвать сына в честь папы, он этого заслуживает.

Хоть бы Луна родила дочь, молилась Рахелика, иначе тут разгорится третья мировая война. Ее пугал скандал – он мог потрясти основы семейной жизни, а она и так, похоже, в эти дни держалась на честном слове.

«Адская буря вокруг»[86], каждый день приходят тревожные вести о засадах, которые устраивают арабы, о снайперах, стреляющих в евреев. Британская полиция склонна принимать сторону арабов, не дает основывать новые еврейские поселения, не разрешает высаживать с судов нелегальных репатриантов из лагерей для перемещенных лиц в Европе. «Спасенные» – так их называют. На улицах смертельно опасно. По понедельникам и четвергам – комендантский час. Целые районы перегораживают мотками колючей проволоки, не войти и не выйти. А она едва не попалась, когда расклеивала листовки на Кикар-Цион, рядом с общественным туалетом. К счастью, у нее хватило ума спрятаться в кабинке мужского туалета. Десять минут простояла она над дырой, раздвинув ноги и держась руками за грязные кафельные стены, в ожидании, когда эти мерзкие англичане уберутся.

Когда Рахелика осмелилась выбраться из вонючей кабинки, на улице уже была тьма египетская, Кикар-Цион и улица Яффо обезлюдели из-за комендантского часа. Страх парализовал ее, стиснул грудь, не давал дышать. В прошлый раз ей чудом удалось добраться до дома дяди Шмуэля, а что делать теперь?

Ее напарник исчез, как сквозь землю провалился. Они всегда ходили расклеивать листовки парами и должны были страховать друг друга. Но если случится напороться на британскую полицию, каждый должен заботиться только о себе, – так их инструктировали. Она и позаботилась, спрятавшись в туалете. А где спрятался ее напарник? Он предупредил ее об опасности, прошептав на ухо «Анемоны!»[87], и через минуту его и след простыл.

Что же делать? Полицейские машины патрулировали улицы Яффо и Бен-Иегуда. Не дай бог ее схватят. Отец ведь категорически запретил ей участвовать в Сопротивлении, только этого ей не хватало – чтобы он обнаружил, что она в «Эцеле». Хорошо еще, что она не вступила в «Лехи», не поддалась настоятельным уговорам подруги Тмимы: «Только „Лехи“ выгонит англичан из страны! Только силой это возможно! Только твердой рукой!» Но Рахелику это не убедило. Правда, большинство ее друзей из вечерней школы поддерживают «Лехи». Но есть и такие, пусть немногие, что поддерживают «Хагану». И еще сторонники «Эцеля» – их побольше. Среди приверженцев этих подпольных групп по малейшему поводу разгорались страсти, в школьном дворе шли бурные споры о том, какой путь вернее приведет к освобождению от англичан. В конце концов Моше Алалуф из ее класса, к которому она питала тайную симпатию, убедил ее.

– Менахем Бегин сказал, что это война до победного! – заявил он.

– В «Эцеле» грабители и воры! – сразу завязался спор.

– «Эцель» не берет денег себе, он грабит банки, где хранятся деньги британцев, и использует их для борьбы! – возразил Алалуф.

– «Эцель» убивает и режет без жалости! – выпалил один из сторонников «Хаганы». – Когда они пытались убить верховного комиссара и бросили бомбу в его машину, там сидела его жена! Чем она виновата? – Если она здесь со своим мужем-комиссаром – значит, тоже виновата, – сказал Алалуф.

После занятий он подошел к Рахелике и протянул свернутую газету.

– Если тебя это заинтересует, поговори со мной.

На первой полосе красовалась эмблема «Эцеля»: ружье на фоне карты Эрец-Исраэль, чьи границы доходят до Ирака. Слева и справа от эмблемы – два слова: «Только так!» В центральной статье номера резко критиковали лидеров рабочего движения, именуя их лжецами, трусами и предателями. Особенно жестко автор выступал против Моше Чертока, который предложил верховному комиссару создать специальное подразделение для борьбы с еврейскими террористическими организациями.

Когда Рахелика участвовала в молодежном движении «Хаганы», инструкторы внушали ей категорическое неприятие двух других подпольных организаций, но она никогда не была настроена против них так непримиримо, как отец и вожатые у скаутов. Она читала листовки Национальной гвардии, расклеенные на деревьях и домах: в них говорилось, что еврей, жертвующий деньги террористической организации, подрывает безопасность страны и ставит под удар сионистские чаяния. О каждом подобном случае предлагалось сообщать в общественные организации или заслуживающему доверия общественному деятелю. «Не поддавайтесь шантажу!» – предупреждали крупные жирные буквы.

А в газете, которую дал ей Алалуф, она увидела позицию «Эцеля»: «Мы не станем больше сдерживаться! Нас не запугают преследованиями или смертью! Мы готовы к любым страданиям и жертвам! Ударим по британскому и нацистскому врагу!»

Прочитанное произвело на Рахелику сильное впечатление. На следующий же день она подошла к Моше Алалуфу и сказала:

– Я с вами.

Он пожал ей руку, и от его прикосновения по спине у нее пробежала дрожь. Это было неизведанное еще чувство: волнение, смешанное с ощущением опасности. Луна, конечно, поняла бы, о чем она говорит.

После занятий Моше проводил ее до дома. Время, которое заняла у них дорога, промелькнуло для Рахелики слишком быстро. Ноги сами несли ее, сердце колотилось, присутствие Моше Алалуфа воодушевляло. И все же она больше молчала, а когда говорила, то чувствовала, как ей не хватает слов. Зато Моше говорил и говорил, восторженно излагая учение Менахема Бегина: создать государство можно лишь путем борьбы, а не пассивно.

– А мой отец считает, что такой путь не годится, – попыталась она вставить слово. – Он считает, что сдержанность «Хаганы» – самый правильный путь.

Моше едва дал ей закончить фразу. Лицо его раскраснелось, он резко взмахнул кулаком:

– Они проливают нашу кровь! Они подвергают наших товарищей чудовищным пыткам! Они выдают наших людей нацистам! Они похищают, доносят, избивают, а мы терпим! А почему терпим? Потому что Менахем Бегин сказал, что нужно сдерживаться ради национального единства. Но больше так нельзя! Теперь – око за око! Зуб за зуб!

Рахелика слышала: он цитирует статью из газеты, которую дал ей прочитать, он говорит не своими словами…

Они уже почти дошли до дома, и тут он спросил:

– Ну так что ты скажешь? Ты готова принести клятву верности и вступить в борьбу?

Рахелика была девушка крупная и высокая, но Моше был выше ее на голову. Она подняла к нему лицо и глянула в глаза – полуприкрытые, как будто он читал молитву. Ей так хотелось, чтобы он наклонился к ней и поцеловал в губы! Но он явно не собирался этого делать. Разочарованная, она спустилась с небес на землю и ответила:

– Да, я готова. Но мне нужно время подумать.

Он словно очнулся:

– О чем тут думать! Твоя страна нуждается в тебе.

– Я пока еще не уверена, что готова умереть ради чего бы то ни было, в том числе и ради своей страны.

– Положим, так быстро никто не умирает, – ответил он ужасно серьезно. – И принимают в организацию не так быстро. Прежде ты должна себя проявить.

Он поднял вверх сжатый кулак, выкрикнул решительным тоном «Только так!» – и зашагал своей дорогой. Рахелика не спала всю ночь от волнения. Моше Алалуф, «Эцель», англичане – все смешалось в ее горячечном мозгу, она беспокойно ворочалась в постели. В конце концов Луна, спавшая с ней в одной постели с тех пор, как они были вынуждены оставить квартиру на Кинг-Джордж и вернуться в Охель-Моше, толкнула ее ногой:

– Да что с тобой! Ты меня все время будишь!

– Я не могу уснуть.

Луна мгновенно села в постели:

– Случилось что-то?

– Тише, разбудишь Бекки, – прошептала сестра.

– Бекки храпит как лошадь, она никогда ни от чего не просыпается. Что случилось? Почему ты не спишь?

Рахелика рассказала.

– У тебя что, с головой не в порядке? – заволновалась Луна. – Да если папа узнает, он запрет тебя дома на всю жизнь, у тебя даже свадьбы не будет!

– Никто не должен об этом знать! Это тайна! – Рахелика вскочила с постели. – Если ты меня выдашь, я в жизни больше тебе ничего не расскажу. И твоих рассказов слушать не стану.

И Луна, которая смертельно боялась, что сестра не согласится выслушивать ее секреты, поклялась молчать.

Назавтра после занятий Рахелика ждала Моше Алалуфа за воротами школы. Не говоря ни слова, он подал ей знак идти рядом. В отличие от вчерашнего дня, когда он говорил не умолкая, сегодня он молчал. На Кинг-Джордж Рахелика почувствовала легкий укол в сердце, когда они поравнялись с домом, который совсем недавно был ее домом. Они прошли мимо городского сада и зашагали в сторону Рехавии.

На улице Рамбам они вошли в скверик. Моше взял ее за локоть и повел к одной из скамеек. Как только они сели, он схватил ее за плечо и крепко обнял. Сердце у Рахелики замерло, она дрожала от волнения и от предчувствия того, что должно случиться. А он прошептал ей на ухо:

– Сделай вид, что ты со мной целуешься.

– Сделать вид? – Рахелика была сбита с толку. – Что ты имеешь в виду?

Но он не дал ей договорить и крепко прижался губами к ее губам. Она хотела поцеловать его по-настоящему, но поняла, что он действительно только делает вид, будто целует ее. Разочарованная, она оттолкнула его и отодвинулась на другой конец скамейки.

Моше придвинулся к ней и прошептал:

– Что ты делаешь?

– А ты?

– Ты что, не видела, что прошли анемоны?

Он вытащил из кустов бумажный рулон и жестяную коробку.

– Вот листовки, – прошептал он, – а вот клей. Будем клеить их на деревья и на дома.

– А что мы будем делать, если пройдут анемоны? – прошептала испуганная Рахелика.

– Будем держать их вот так, между тобой и мной, и прижиматься друг к другу! Они не обратят внимания, я делал это уже сто раз, – проговорил он тоном, который должен был вселить в нее уверенность, но вселил только страх.

Той ночью анемонов больше не было. Не было нужды обниматься и целоваться, словно влюбленным, на скамейке в парке. Они расклеили листовки и постарались убраться оттуда побыстрее. Когда они дошли до Шаарей-Хесед, Моше попрощался с ней возгласом «Только так!» и ушел. Даже не предложил проводить ее домой. Разочарованная и сердитая, она бегом направилась в Охель-Моше и, только войдя в дом, сумела отдышаться. – Что случилось, керида, почему ты так дышишь? – спросила Роза.

– Я бежала. На улице темно, я бежала от страха.

– Может, это и вправду опасно, эти твои вечерние занятия? Может, не надо в такие времена учиться?

– Мама, хватит уже! – заявила Рахелика тоном, который обычно был ей не свойствен.

Роза осталась стоять с открытым ртом.

– Прости, пожалуйста! – поспешно извинилась она перед матерью.

Что с ней происходит? Она сама себя не узнает: целуется с посторонним парнем, расклеивает по ночам листовки, удирает от анемонов, грубит матери… Нет, эти игры не для нее, с завтрашнего дня она перестанет расклеивать листовки.

Но она не перестала – ни назавтра, ни на следующий день.

Теперь Рахелика действовала в юношеской подпольной группе и все чаще пропускала из-за этого занятия. Она не думала о том, что случится, если об этом станет известно отцу, не хотела думать; она хотела расклеивать листовки, хотела делать вещи еще более захватывающие, еще более опасные, о которых говорят только шепотом и под большим секретом.

Вот и на этот раз она не была знакома со своим напарником, с которым отправилась на задание. Парень в очках, не слишком разговорчивый. Они шли держась за руки, как им было велено, два чужих человека, притворяющиеся влюбленной парочкой. Он зацепил своим мизинцем ее мизинец.

– Так ходит мой брат-кибуцник со своей подругой.

Это была единственная фраза, которую он сказал.

Они шли в молчании, пока не дошли до улицы Ха-Невиим и остановились возле английской больницы. Напротив, им сказали, есть небольшой садик у дома, в котором когда-то жила поэтесса Рахель[88]. Там под статуей их будут ждать листовки и клей.

С улицы в сад вели четыре ступеньки. Листовки и клей они нашли сразу же, даже не пришлось притворяться целующимися. Им было велено расклеить листовки на Кикар-Цион, рядом с кассами кинотеатра, чтобы они бросались в глаза каждому, кто придет покупать билеты.

Они шли быстро, чтобы успеть до наступления комендантского часа, но не успели. В ту минуту, как они проходили мимо дома доктора Тихо по улице ха-Рав Кук, проезжавшие машины британской полиции возвестили комендантский час.

Уже несколько недель она расклеивала листовки после занятий, но ни разу не попадала в комендантский час. Дома она говорила, что ходит к Тмиме, чтобы вместе готовиться к экзаменам.

Поначалу отец был против:

– Нечего тебе делать в такое время на улице!

– Но, папочка, когда же мне заниматься? Я работаю в лавке почти до вечера, сколько же времени мне остается?

На ее счастье, отец поверил ее словам. Вот только что будет, когда подойдет время экзаменов? Когда она успеет подготовиться?

Наклеивая листовки на деревья и на стены домов, Рахелика ощущает адреналин в крови, пьянящую смесь воодушевления и страха. Она чувствует, что выполняет важную миссию, участвует в Сопротивлении, и это заставляет ее забыть доводы рассудка. Никто ведь не поверит, что она, пай-девочка, никогда никому не доставлявшая хлопот, послушная, ничуть не похожая на Луну, которая то и дело впутывается в неприятности из-за вечного вранья, – что она расклеивает листовки «Эцеля».

Кот, спрыгнувший с мусорного бака, заставил ее сердце на миг остановиться. Что делать? Она тенью прилипла к стене дома. Решение пришло мгновенно: выбросить клей и листовки в бак, с которого спрыгнул кот. Завтра она за это расплатится, но сегодня ей нужно спасать себя. Выбора нет. Она пойдет в сторону дома, а если анемоны ее схватят – что ж, она скажет отцу, что была в школе до позднего часа и не успела прийти домой.

О господи, я боюсь отца больше, чем британскую полицию… С каких это пор я стала думать как Луна?

Она молится, чтобы получилось солгать отцу в лицо. Но, прежде чем она успевает придумать, что именно соврет отцу, ей приходится врать полицейским, выпрыгнувшим из патрульной машины.

– Что вы делаете на улице? Вам неизвестно, что сейчас комендантский час? – кричит на нее английский полицейский.

– Простите, господин полицейский, – она натягивает на себя маску невинной овечки. – Я была в школе и не заметила, что начался комендантский час. Мне нужно попасть домой, прошу вас! – она пытается его разжалобить. – Родители, наверное, с ума сходят от волнения…

Но полицейский только ожесточается и требует, чтобы она открыла свой ранец и вынула все его содержимое. На ее счастье, в ранце только тетради и книги – спасибо Луне, которая посоветовала ей разорвать газету «Эцеля» на мелкие кусочки и бросить в унитаз. Слава богу, что она успела выбросить листовки и клей.

Полицейский велит ей сложить тетради и книги обратно в ранец и сесть в машину. Дрожа от страха, она подчиняется. Сейчас ее отвезут в тюрьму, задвинут за ней решетку. Папа не простит мне, думает Рахелика, он запрет меня дома; хуже того – он решит, что я стала как Луна. Ей ужасно не хочется разочаровывать его. У отца и так сейчас тяжелое время, его снедает тревога и горечь, он замыкается в себе, ничего не говорит, только хмурит лоб, а это значит, что он сердится. Но он никогда не дает гневу вырваться наружу, не кричит, не ругается, и это гораздо хуже, чем если бы он кричал или даже бил.

– Адрес, – требует полицейский.

Она говорит ему адрес на Кинг-Джордж – и тут же поправляется, называет адрес в Охель-Моше. Прошло уже почти десять месяцев с тех пор, как они оставили квартиру на Кинг-Джордж и вернулись в Охель-Моше, а она все никак не привыкнет.

Патрульная машина едет по пустым улицам, и, к ее ужасу, водитель включает сирену. Вой сирены раздирает уши, Рахелика не сомневается: сейчас машина остановится возле полицейского участка, и ее отведут в тюремную камеру. И кто знает, сколько времени там продержат. Но машина проезжает мимо полицейского участка и останавливается у ворот Охель-Моше. Рахелику высаживают из машины, и двое полицейских сопровождают ее с обеих сторон.

То, что происходит дальше, не смогла бы изобрести даже самая буйная фантазия.

Полицейские забарабанили в дверь.

– Откройте! Полиция!

Рахелика, дрожа от страха, представила себе, как все соседи глядят сейчас из окон, видят ее в сопровождении двух полицейских и протирают глаза, потрясенные. Неужели у такой тихой девочки неприятности с полицией?

Дверь открывает мать.

– Слава богу! Опять у нас из-за тебя сердечный приступ! Мы уже думали, с тобой что-то случилось!

И, даже не спрашивая полицейских, что им нужно, втаскивает Рахелику в дом:

– Габриэль, слава Всевышнему, Рахелика дома!

Отец поднимается со своего любимого кресла и выключает радио. Нетвердо стоя на ногах и держась за спинку кресла, он поднимает вопросительный взгляд на Рахелику и полицейских. Луна и Бекки тоже вышли из своей комнатушки в гостиную.

– Ваша дочь находилась на улице во время комендантского часа в нарушение закона, – говорит один из полицейских.

– Прошу прощения, господа, право же, я очень сожалею, – Габриэль с усилием делает шаг им навстречу. – Вы, должно быть, сами знаете, как нелегко растить дочерей в наши дни. А вы, – поворачивается он к ошеломленным дочерям, которые стоят как приклеенные, – что вы тут стоите как истуканы, подойдите и представьтесь гостям.

И, повернувшись к полицейским, с преувеличенной любезностью представляет им дочерей:

– Познакомьтесь, пожалуйста, джентльмены: это моя старшая дочь Луна, а это младшая, Бекки. Ну а со средней, Рахелью, вы уже знакомы. Она хорошая девочка, но слишком мечтательная. Это уже не первый раз, когда она опаздывает домой во время комендантского часа. Я ее прощаю; надеюсь, что и вы тоже.

При виде красивых девушек полицейские заулыбались. Роза, стоявшая у входной двери, встрепенулась и пригласила полицейских к столу.

– Прошу вас, господа, садитесь, угощайтесь, – и она поспешно принесла миску со свежими бисквитами, шепнув Луне, чтобы та потчевала незваных гостей.

Габриэль подошел к буфету, достал хрустальный графин с отличным бренди, налил в хрустальные рюмки и выпил с полицейскими. Те с удовольствием потягивали коньяк. Когда рюмки пустели, Габриэль подливал еще, а Роза хлопотала вокруг гостей. Те уже позабыли о службе и вели с Габриэлем оживленную беседу о трудностях воспитания детей, словно давние знакомцы.

– О боже, они не собираются уходить, – пожаловалась Роза на кухне дочерям.

– А зачем им уходить? Три красивые девушки, хороший коньяк, чего ради уходить? – с презрением сказала Рахелика.

– Молчи, дурында, еще услышат, чего доброго, – прошептала Луна.

– Они тут еще ночевать останутся, – фыркнула Рахелика, – если мы их не выгоним.

– Пусть лучше они ночуют здесь, чем ты будешь ночевать в кутузке, – парировала Луна.

– Да замолчите уже, а то энгличане услышат! Лучше пойдите принесите им еще бурекасы, – велела Роза. Девочки вышли в гостиную и подали полицейским горячие, только что из печи, бурекасы.

– У вас только три дочери? – спросил один из полицейских.

– Три, но они стоят тридцати, – засмеялся Габриэль, стараясь, чтобы смех не прозвучал фальшиво.

– Это нетипично, – сказал другой полицейский. – Я знаю, что в сефардских семьях обычно много детей.

– Было больше, – объяснил Габриэль, – но не все выжили. Что поделаешь, Бог дал, Бог взял…

К своему немалому удивлению, он обнаружил, что ему нравится беседовать с полицейскими: они делились своими переживаниями, своей тоской по семьям, оставленным дома. Но скорее бы они уже ушли: час поздний, а ему не терпелось хорошенько всыпать Рахелике.

Луна воспользовалась присутствием полицейских и попросила разрешения выйти в туалет во дворе. Обычно во время комендантского часа они справляли нужду в ночные горшки, которые держали под кроватью. Наутро их выливали в туалет, мыли и вешали за ручку на стену снаружи, рядом с тазом для стирки, в котором и мылись. Луна с тоской вспоминала жизнь на Кинг-Джордж, когда у них был туалет в доме и фаянсовая ванна с латунными кранами, а не туалет с дыркой на другом конце двора и жестяной таз для мытья. Какими счастливыми были дни, прожитые в доме на Кинг-Джордж, и какими короткими! Не успели к ним привыкнуть, а уже пришлось возвращаться в старый квартал со сплетницами-соседками, которые до сих пор судачат о дяде Эфраиме, застрелившем Матильду Франко.

Полицейский разрешил Луне выйти в туалет, сразу же за ней попросились Бекки и Рахелика.

– Только по очереди, не все сразу, – предупредил полицейский.

И мгновенно перестал быть симпатягой, который пьет коньяк с их отцом, а снова стал английским полицейским, страшным и ненавистным.

Когда девочки вернулись, полицейские поднялись из-за стола, поблагодарили Габриэля и Розу за гостеприимство, предупредили Рахелику, чтобы она больше не оставалась на улице во время комендантского часа, и убрались восвояси.

– Наконец-то, – облегченно вздохнул Габриэль.

Ему уже казалось, что кошмар никогда не кончится и проклятые англичане так и останутся у них в доме. Почему бы и нет? Хорошенькие девушки и отличный коньяк. Да еще Роза, чтоб она была здорова, не закрывала рта. Его молчаливая жена трещала, словно проглотила радио. Он не знал, разговаривает ли она без умолку от страха, что если замолчит, случится нечто ужасное – англичане вдруг передумают и увезут всех на патрульной машине в кутузку, или же она хвастается своим замечательным английским. Слава богу, на этот раз она ни словом не обмолвилась, что работала уборщицей у англичан, а они не спросили, откуда у нее такой хороший английский.

Когда англичане ушли, он уселся в свое кресло, дрожащей рукой зажег сигарету и затянулся. Бросил взгляд на дочерей, старательно наводящих чистоту и порядок, на жену, которая после ухода англичан умолкла и сидела вышивала очередной гобелен (она вешает их на стену, как будто это произведения искусства, как будто здесь Лувр, а не убогая квартира в Охель-Моше).

Габриэль вздохнул, и острая боль пронзила грудь. Как? Как это случилось? Они жили в роскошном доме на Кинг-Джордж, рядом с Рехавией, – и вот снова вернулись в Охель-Моше, да еще в гораздо худшие условия, чем прежде. Он был зажиточным человеком, которого все уважали, у него была процветающая лавка деликатесов и автомобиль – а теперь у него ни гроша за душой. Всю свою жизнь он прожил в доме, где всегда водились деньги; семья Эрмоза не была чересчур богатой, но и не бедствовала никогда. Почему именно ему вынесен такой приговор, именно ему суждено было привести семью на край пропасти? Может, это проклятие его матери? Но она же сняла свое проклятие в тот день, когда провела ливьянос, очистила его от всех грехов и благословила вернуться к жизни и быть успешным в делах. Она простила его и велела начать жить заново. Так откуда же проклятие? Кто навел на него порчу? Какой ужасный грех он совершил, чем он и его дочери заслужили такое наказание – упасть, как говорится, с высокой крыши в глубокую яму? Сколько еще он сможет тянуть лямку, пока не рухнет? А если рухнет, что будет с его дочерьми? Нет, он должен выдать их замуж, должен знать, что они устроены, прежде чем смирится со своей участью и сдастся. Ну а до тех пор он должен нести свое бремя, как бы ни было ему тяжело.

Девочки закончили убирать и уже собирались уйти в свою комнатку.

– А ты, – обратился он к Рахелике, – останься.

Дрожа от страха, Рахелика взглянула на Луну, однако сестра не только не успокоила ее, но провела рукой по горлу: мол, папа тебя зарежет.

Роза уставилась на вышивку. Ей хотелось провалиться сквозь землю. Она не могла вынести мысль, что Габриэль будет распекать Рахелику, ее золотую девочку. Целый день она пашет в лавке как вол, делает все для отца, а он никого не видит, кроме балованной Луны. Рахелика выполняет всю черную работу, даже и сейчас: кто вымыл посуду? Рахелика, кто же еще. Станет Луна портить свои наманикюренные ногти! Что бы ни сделала фляка, он ей все прощает, а чем виновата бедняжка Рахелика, что попалась в комендантский час? Сейчас он накричит на нее и накажет. Ну что он за отец теперь! Замечает только Луну, а на Рахелику и на Бекки, которая и дышать рядом с ним боится, и не глядит. Бекки тоже бедняжка: все занимаются только Луной, никто не обращает на нее внимания, она растет сама по себе. Счастье, что она хорошая девочка и не жалуется. – Возьми стул и сядь рядом со мной, – говорит Габриэль.

Рахелика сидит, опустив голову, и ждет.

– Рахелика, керида, – говорит он мягко, к ее удивлению, – из всех дочерей я только на тебя полагаюсь. Ты девочка серьезная, ответственная. Я понимаю, что причинил тебе зло, забрав из гимназии и заставив работать в лавке, но ты ведь видишь, как я в тебе нуждаюсь. Что бы я делал, если бы тебя не было? Как я могу доверять Мацлиаху – он же полная противоположность своему имени?[89] Как я могу полагаться на Аврамино? Мало того что он остолоп – он даже не член семьи. Только на тебя я надеюсь, девочка моя, только ты со своим умом можешь спасти лавку. К тому же ты единственная, кто не станет меня обкрадывать. И потому с этой минуты ты будешь главной в лавке. Я болен, керида, ноги мои уже не ходят – не только на Махане-Иегуда, но вообще никуда. Так что ты должна присматривать за лавкой – ради меня, ради мамы, ради сестер, ради нашей семьи.

Рахелика молчит, пытаясь осознать меру ответственности, которую отец только что возложил на ее плечи. Она лихорадочно соображает. Как получилось, что он на меня не сердится за то, что английские полицейские поймали меня во время комендантского часа? А как я смогу управлять лавкой, если работаю и учусь? И отец, как будто прочитав ее мысли, говорит:

– Тебе придется бросить учебу.

У Рахелики перехватывает дыхание. Ей остались считаные месяцы до окончания школы, она должна ее закончить, должна продолжать учебу в семинарии. Впервые в жизни она возражает отцу:

– Мне очень жаль, папа, но я не могу бросить учебу.

– Ты не можешь бросить учебу? – Он повторяет ее слова, словно не веря своим ушам. – Тебе так важны занятия – или, может, есть другая причина?

Так вот оно что – отец догадался об ее подпольной деятельности…

Но, как ни странно, отец даже не упоминает «Эцель». – Думаешь, я настолько простодушен? – продолжает он. – Думаешь, я в самом деле верю, будто ты каждый день ходишь к подруге готовиться к экзаменам? Твоя школа ведь рядом с Кикар-Цион, а там кафе «Европа» и «Вена», где слоняются английские ублюдки. – О господи, папа, я клянусь тебе, что в жизни не ходила ни в одно кафе! Тем более в такие кафе, где сидят англичане.

– Ладно, – говорит он примирительно. – И все же другого выхода нет, тебе нужно присматривать за лавкой, а совмещать это с учебой ты не сможешь. Придется, керида, прервать учебу.

– Я сделаю все, что ты скажешь, – умоляет Рахелика, – только не проси меня бросить учиться.

– Но тогда лавка полетит ко всем чертям, и мне нечем будет вас кормить.

Он ни словом не заикнулся об английских полицейских, которые поймали ее на улице во время комендантского часа, не устроил ей взбучку за то, что она попалась; он сказал лишь то, что сказал, и отправил ее спать. – Что мне делать? – спрашивает Рахелика Луну, которая ждала ее.

– У тебя нет выхода.

Луна ласково гладит ее по волосам. Она знает, что Рахелика твердо решила выучиться и стать учительницей, но она понимает и отца. Если Рахелика не подключится к делу, курд Мордух наложит лапу на их лавку, как уже наложил лапу на фабрику халвы – та отошла к его семье. Хорошо бы сестра перестала подвергать себя опасности в ночных приключениях, из-за которых в дом заявляются английские полицейские. Хорошо бы Рахелика стала немножко как она – не такой умной, попроще, и стремления у нее были обычные, как у самой Луны, – найти жениха, завести семью, а не высокие – прогнать англичан и построить независимую страну. Высокие стремления пусть останутся мужчинам. – Ты должна сделать то, что папа говорит, – мягко увещевает она Рахелику. – И вообще, ты слишком рискуешь. Думаешь, я не знаю, что полицейские поймали тебя, когда ты клеила листовки? Думаешь, я не понимаю, что происходит? Тебе здорово повезло, что папа тебя не подозревает. Он запретил тебе быть в «Хагане», а ты назло ему вступила в «Эцель»!

– Я ничего не делаю назло, я хочу участвовать в освободительной борьбе.

– Ты должна участвовать в семейной борьбе. Если папа узнает, что ты в «Эцеле», он попросту выгонит тебя из дому. Он этого не примет, ты же у нас хорошая девочка, это разобьет ему сердце.

– Он не узнает, если ты ему не расскажешь. Поклянись, что не расскажешь!

– Понятно, не расскажу. Но ты должна порвать с «Эцелем». Рано или поздно тебя схватят и посадят в кутузку. И это сейчас, когда ты так нужна папе в лавке!

– Луна, но что мне делать? Я не хочу управлять лавкой. Мне не справиться с дядей Мацлиахом, он ужасно бестолковый, и с этим рохлей Аврамино, а Мордуха я вообще ненавижу!

– Я тоже ненавижу Мордуха, Рахелика. С той минуты, как папа с ним связался, он приносит нам одни несчастья.

– Мерзавец этот курд, – говорит Рахелика. – Входит в лавку, будто хозяин, разглядывает все вокруг, точно лавка вот-вот будет принадлежать ему. Все трогает, переставляет, задает вопросы.

– Через мой труп она будет принадлежать ему! – Кровь бросается Луне в голову. – Я сама встану в лавке, я своим телом загорожу ему вход.

– Этот курд – наш злой гений, Луна, он только и ждет подходящего момента, чтобы завладеть лавкой, вышвырнуть оттуда папу и привести кучу своих детей вместо нас.

– Вот именно поэтому, дорогая моя, ты должна сделать то, что папа просит, у тебя нет выбора!

– Но почему именно я?

– Потому что у тебя хорошая голова, ты самая умная из нас, вот почему.

В глубине души Рахелика понимает, что Луна права, и у нее нет выбора. Но как шестнадцатилетняя девочка может выстоять против этого гада Мордуха? И как она будет отдавать распоряжения своему дяде Мацлиаху и Аврамино, который по возрасту ей в отцы годится?

Назавтра она даже не спрашивает Моше Алалуфа, знает ли он, что случилось с ее вчерашним напарником. И когда он подходит к ней, чтобы дать новое задание на следующий вечер, ускользает от него.

Сразу же после занятий Рахелика идет домой и готовится к еще одному тяжелому разговору с отцом. Она пока не представляет, что ему скажет, но знает одно: бросать занятия она не хочет, она должна учиться, стать образованной. Отец же всегда твердил: образование – это самое важное; он так сердился на Луну, когда та захотела бросить учебу ради работы в магазине одежды, – а теперь что? Нет, если уж отец просит ее прервать учебу, видно, с ним и впрямь неладно.

Всего лишь восемь часов вечера – но отец уже спит. Ну что ж, неприятного разговора она избежала.

– Он плохо себя чувствует, – говорит ей Роза. – К еде не притронулся, сказал, что устал, и лег в постель. – А Луна?

– Ушла с Давидом.

– А Бекки?

– На улице.

Рахелика привыкла, что она занята каждый вечер, и не находит себе места.

– Иди сюда, посиди со мной, – зовет ее Роза.

И она придвигает свою скамеечку к скамеечке матери во дворе.

– Рахелика, доченька, я слышала, о чем папа тебя просит, – начинает Роза. – Сделай, как он тебе говорит. Папа сейчас не тот, что был раньше, он болен, ему совсем плохо. Сегодня он просидел весь день в кресле и не сдвинулся с места, все у него болит, как будто все тело переломано.

– Почему же он не пойдет в поликлинику?

– Ходил, керида, ходил. Врач в поликлинике сказал то же самое, что доктор Сабо: ревматизм. Но разве мы не ездили на горячие источники в Тверию? Ездили. Ничего не помогает. Это не ревматизм, Рахелика, это гораздо хуже. У него руки дрожат, видела? С трудом поднимает руку, чтобы донести ложку до рта. Он пытается это скрыть, но ему не удается. Когда он встает с кресла, то должен держаться за стол, иначе упадет. И все время он уставший. Начнет что-то говорить – и тут же теряет нить, не помнит, что хотел сказать. А настроение… Сейчас он веселый, а через минуту грустный. Он болен, твой папа. Если бы не болезнь, разве остались бы мы без гроша? Разве вернулись бы в Охель-Моше?

Рахелика удивленно смотрит на мать:

– Я думала, ты рада, что мы вернулись в Охель-Моше. Тебе ведь не нравилось на Кинг-Джордж, ты скучала по своему кварталу, по своим соседкам…

– Господи, керида, какие соседки? Ты видишь тут соседок? Даже Тамар, которая была мне как сестра, больше ко мне не приходит. С тех пор как умерла Матильда, у меня нет соседок.

– Так ты не рада, что мы вернулись в Охель-Моше? Для меня утешением было, что хотя бы ты довольна.

– Я довольна, все так. Мне не нравилось жить на Кинг-Джордж, где соседи закрывают двери, чтобы никто, упаси боже, к ним не зашел без спросу. Я там стакана воды не попросила ни у кого из соседок – стеснялась. Конечно, я страдала, оттого что не могу выйти посидеть на улице, как мы сидим сейчас, и шум машин делал мне дырку в голове, и лифта я боялась до смерти. Но я же вижу, как вы все грустите, оттого что мы вернулись в Охель-Моше. Сердце у меня болит.

– Пусть не болит, мы как-нибудь справимся.

– Справимся, конечно, справимся, но уже столько времени прошло с тех пор, как убили Матильду, и все равно никто не может забыть. Раньше, завидев меня, соседки сразу подходили, мы с ними сидели, болтали, ели, смеялись. Сейчас, если я выхожу во двор и там есть какая-то соседка, она сразу же уходит к себе и закрывает дверь. Нет у меня больше никого в Охель-Моше, керида, я осталась одна.

Роза ни словом не упомянула Эфраима, но Рахелика услышала и то, чего мать не сказала.

– Ты что-нибудь слышала о дяде Эфраиме?

– Ох… – тяжело вздохнула Роза. – Нет, ничего не слышала. Не от кого мне услышать. Когда-то о нем говорила со мной Сара Ланиадо, у которой сын там, с ним, но после смерти Матильды она не разрешила приходить к ней. С той ночи я ни разу не постучалась к ней в дом. Знала бы ты, сколько я думаю об Эфраиме, как волнуюсь за этого дуралея, как хотела бы знать, жив он или умер…

– Может, он в тюрьме в Акко? – спрашивает Рахелика. – Может, его схватили англичане?

– Тьфу-тьфу-тьфу, не говори так, ради бога, чтоб тебя не услышали лос де авшос и не сглазили.

– Так почему же он не подает никаких вестей о себе? Ты же его единственная сестра, разве он о тебе не беспокоится?

– Беспокоится, конечно, беспокоится, но он знает, что я не одна, что у меня есть дочки, что у меня есть ваш папа, чтоб он был здоров. А у него кто есть? Кто о нем позаботится?

– А может, он женился? Может, у него есть дети? – Рахелика пытается успокоить мать.

– Твои бы слова да Богу в уши, ми альма. Хорошо бы у него была хупа, пусть и без меня, была жена, которая о нем заботится…

Рахелика решает облегчить душевные муки матери. – Знаешь, мама, поговаривают, что он важный командир в «Лехи», что все его очень уважают.

– От кого ты такое слышала, Рахелика? Откуда ты знаешь, кого уважают или не уважают в «Лехи»?

– В школе есть ребята, которые в курсе, и они рассказали мне, что Эфраим очень много делает для народа Израиля.

– Девочка моя золотая! – всплескивает руками взволнованная Роза. – Как ты всегда умеешь сказать такое, что может успокоить, чтоб ты была здорова! Но вот потому что у тебя такое золотое сердце, керида, ты должна сделать, что папа просит. Иначе мы можем стать нищими – такими, что подбирают еду с земли на рынке Махане-Иегуда, и твой папа от стыда не сможет встать с кровати. Пойми, папина просьба – это крик о помощи, не огорчай его, не огорчай нас…

– Отчего ты такая печальная, моя красавица? – спрашивает Давид Луну и обнимает ее. – Чем ты расстроена? За весь вечер ты ни разу не улыбнулась мне, ни единого разочка.

– Я волнуюсь за Рахелику. Из-за этого даже от фильма удовольствия не получила.

Они сегодня, как и каждый вечер, пошли в кино, на фильм с Хеди Ламар в главной роли, а теперь направлялись выпить кофе в «Атару», ну а потом Давид проводит Луну домой.

– А что с Рахеликой? – спросил Давид без особого интереса.

– Вчера во время комендантского часа ее привезли домой двое анемонов.

– Рахелику? Анемоны? – он явно удивился.

– Ее поймали на улице в комендантский час.

– Пошли они ко всем чертям со своим комендантским часом. Но с ней-то все в порядке?

– Ты не понимаешь, Давид, – шепчет она. – Все гораздо сложнее. Я открою тебе секрет, но ты поклянись никому не рассказывать.

– Клянусь!

– Она расклеивала листовки «Эцеля». Ей чудом удалось избавиться от них за минуту до того, как ее схватили. Я даже думать не хочу, что было бы, если б ее сцапали с ними.

– Рахелика в «Эцеле»? Вот это да! Кто бы мог подумать!

– Ну вот так. Раньше она была в «Хагане», теперь в «Эцеле». Слушай, мы должны вытащить ее из этой передряги. Надо бы найти ей парня среди твоих друзей из британской армии.

– Луника, Рахелика не для ребят из моей компании. Она, как бы это сказать поделикатней, неподходящая кандидатура.

– Почему неподходящая? – сердится Луна. – Рахелика не капризна, у нее золотой характер, она умна, как наш отец…

– Луника, солнышко, быть умной недостаточно, чтобы кто-то из моих друзей захотел с ней встречаться. – Почему же?

– Не сердись, душа моя, но твоя сестра – не Грета Гарбо.

– Что за глупости! Моя сестра куда красивей тех девушек, с которыми хороводятся твои друзья! Она красива душой, а это важней всего!

– Солнышко, ты же сама знаешь, что это не важней всего, иначе ты не надела бы это платье, которое подчеркивает твою осиную талию, сводящую меня с ума. Тебе ли не знать, что красота в женщине – это все!

В другой раз Луна закраснелась бы от комплимента, но не сейчас. Сейчас она обиделась за сестру.

Давид взял ее за руку, но она выдернула ее с показным гневом.

– Луника, ну что такого я сказал? Ты знаешь, какие красотки были у моих друзей в Италии?

– Такие же, как у тебя?

– Там было девушек сколько хочешь, одна красивей другой.

– И одна особенно красивая?

– Разве я что-то сказал про одну особенно красивую? Там были красивые девушки, – изящно ушел он от ответа, – но это было до того, как я познакомился с тобой. Ты же знаешь, что все друзья завидуют мне, потому что именно я подцепил самую красивую девушку Иерусалима, – попытался он ее задобрить.

Луна снова вложила руку в его ладонь. Ему удалось смягчить ее нежными речами. Все-таки она счастливица: наконец-то появился рыцарь на белом коне, солдат, вернувшийся с войны, мужчина ее мечты, с которым она пойдет под хупу, который станет отцом ее детей.

И все же это счастье омрачала тревога за Рахелику. На ее красивое лицо набежала туча, слезы выступили на глазах.

– Может, познакомим ее с Моизом? – вдруг осенило Давида. – Наш Моиз не слишком придирчив по части красоты.

Нелегко было Луне убедить Рахелику встретиться с Моизом.

– Я что, такая неудачница, что мне нужно кого-то сватать? – бунтовала Рахелика.

– Но это ведь не то же самое, как если бы его отец сидел с твоим и они все решали бы за вас и обсуждали условия; это мы с Давидом хотим познакомить тебя с его другом. Понравится – отлично, не понравится – ну и ладно.

– Я не люблю знакомиться с парнями таким способом, меня это смущает.

– А меня смущает, что, вместо того чтобы знакомиться с парнями, ты впутываешься в неприятности с британской полицией. Ну не будь же упрямой ослицей. Что такого страшного может случиться? Выпьешь с ним кофе, а если он тебе не понравится, вежливо распрощаешься.

– Ну не знаю, мне это тяжело, неприятно. Я не хочу!

– А что, если мы встретимся вчетвером? Что, если мы с Давидом придем вместе с тобой на свидание? – Если так, я согласна, – уступила Рахелика.

Они вчетвером пошли смотреть «Дети райка» в кинотеатре «Орион», а потом посидели в кафе «Зихель». Моиз оказался стеснительным молодым человеком, и, похоже, большого опыта по части женщин у него не было – не то что у Давида. Был он не слишком разговорчив и все же привлекал вежливостью и хорошими манерами. И когда в конце вечера он предложил Рахелике встретиться снова, она с радостью согласилась.

Надежды Луны оправдались: как только Рахелика стала встречаться с Моизом, она порвала с подпольной деятельностью и перестала расклеивать по ночам листовки. Когда Моше Алалуф потребовал объяснений, сказала, что отец болен и она должна сразу же после занятий возвращаться домой, чтобы ухаживать за ним. Моше попробовал надавить на нее, но она демонстративно не обращала на это внимания и на его просьбы встретиться и поговорить отвечала отказом.

– Предательница, – процедил он и больше не заговаривал с ней, но донимать перестал.

Вскоре после того, как они начали встречаться, Рахелика привела Моиза в родительский дом и представила его отцу.

– Знакомься, папа, это Моиз, мой друг.

Габриэль поднял глаза на крупного смуглого парня, стоявшего перед ним, и встретился со взглядом больших карих глаз. «Такой доброты в глазах я ни у кого не видел», – сказал он позже Рахелике.

– Для меня большая честь познакомиться с вами, – и Моиз протянул руку больному человеку, который сидел в глубоком кресле, обложенный подушками. – Нет, это для меня большая честь, – ответил Габриэль.

Ему понравилось крепкое и теплое рукопожатие нового друга Рахелики. Габриэль таял от удовольствия, видя, как хорошо воспитан гость, а Роза таяла оттого, что Рахелика счастлива. Наконец-то к девочке вернулась улыбка, наконец-то и с ней произошло что-то хорошее, слава Всевышнему.

Луна, почувствовав себя заправской свахой, с упоением рассказывала, как решила найти Рахелике парня и как ее замечательный Давид выбрал для Рахелики своего самого лучшего друга. О том, что Давид поначалу отказался знакомить Рахелику со своими друзьями, а Моиза предложил за неимением лучшего выбора, она, разумеется, умолчала. Она была ужасно рада: сестра еще в начале знакомства с Моизом дала ей понять, что речь идет о серьезных отношениях.

После ужина Габриэль сел в свое любимое кресло, включил, как обычно, радио «Зенит» и вынул сигарету из посеребренного портсигара. Моиз поспешно дал ему прикурить и уселся рядом.

– Сеньор Эрмоза, если позволите, я хотел бы поговорить с вами.

– С удовольствием, – отозвался Габриэль.

– Я понимаю, я для вас новый человек, но мы с Рахеликой знакомы уже несколько недель, я очень ее уважаю, и мы с ней беседуем откровенно.

У Моиза был приятный низкий голос, и он четко выговаривал «хет» и «айн»[90].

Неужели Моиз хочет попросить руки Рахелики? И что тогда – соглашаться? В конце концов, он видит этого парня впервые. Что он знает о нем, кроме того, что тот хорошо воспитан?

– Так вот, Рахелика рассказала мне, что вы хотите, чтобы она прервала учебу и стала управлять лавкой. – Увы, другого выхода нет, – вздохнул Габриэль. – Я уже не тот, каким был раньше, и я нуждаюсь в ней. Только ей я могу доверить это.

– Сеньор Эрмоза, – продолжал Моиз, – надеюсь, вы не сочтете наглостью, что я лезу не в свое дело, но, если позволите, я хотел бы предложить вот что: Рахелика продолжит учебу, а я буду помогать ей в лавке.

– Будете помогать ей в лавке? – Габриэль даже не пытался скрыть своего удивления. – Во-первых, я не могу вам платить. Во-вторых, я не знаю, кто вы, молодой человек. Из какой вы семьи, каковы ваши намерения относительно Рахелики.

– Намерения у меня серьезные, сеньор Эрмоза. Что касается платы, вы не должны беспокоиться: я не возьму денег, пока нам не удастся снова поставить лавку на ноги. Ну а мы с Рахеликой хоть и не так давно знакомы, но через несколько месяцев, если получим ваше благословение, надеюсь, встанем под хупу.

– Всему свое время, – пробормотал Габриэль.

Ответ молодого человека ему понравился.

– Мой отец – муграби[91], но мать из сефардов, ну а я выгляжу как муграби, а говорю на спаньолит, как чистокровный сефард. Мама всегда разговаривала со мной на спаньолит, так что никто из говорящих на нем не сможет обвести меня вокруг пальца.

– Это очень хорошо, раз уж вы хотите работать в лавке, – оживился Габриэль. – Среди наших покупателей много говорящих на спаньолит, и потом, важно, чтобы вы понимали, о чем продавцы говорят между собой.

– Я обещаю вам, сеньор Эрмоза, – произнес Моиз взволнованно. – Увидите: мы с Рахеликой поставим лавку на ноги. Слово мужчины.

Дай-то бог, мысленно взмолился Габриэль, дай-то бог, чтобы Рахелике и Моизу это удалось. Но хотя молодой человек произвел на него весьма благоприятное впечатление и хотя он верил в способности Рахелики, в глубине души он все же сомневался: смогут ли они сделать то, что не удалось ему самому? Как две чистые души смогут противостоять зловредному Мордуху? Как они смогут совладать с глупостью Мацлиаха и беспомощностью Аврамино, который не в состоянии даже взвалить себе на плечи мешок, а у Габриэля не хватает духу уволить его и взять на работу молодого парня? Да и как его уволишь, чем тогда он будет кормить жену? Не приведи господи, превратится в одного из тех несчастных попрошаек, которые заполонили сейчас Иерусалим. Нет, он не может вышвырнуть Аврамино на улицу, хотя тот уже не приносит никакой пользы.

Но главное, как Рахелика и Моиз смогут противостоять этому змею-курду? Красивым словам, медом льющимся с его языка, но острым, как бритва? Будь проклят день, когда он встретил курда, поверил его сладким речам и согласился стать его компаньоном на фабрике халвы. Как этому сукину сыну удалось отнять у него фабрику и оставить его без штанов? Почему он не послушал своего брата Мацлиаха, который единственный раз в жизни дал ему умный совет:

– Габриэль, он не из наших. Как вы с ним поладите? Он говорит «черное» – ты говоришь «белое», он говорит «день» – ты говоришь «ночь».

– Не волнуйся, – ответил он тогда Мацлиаху, – яблоневое дерево инжирному не помеха.

Он не учел одного: яблоко может оказаться червивым, и если оно упадет рядом с инжиром, то может сгноить и его.

– Ты и дня не посвятил фабрике, – сказал ему курд, будто забыл, что таков был их уговор: Габриэль вкладывает деньги, а Мордух управляет фабрикой. – Когда в последний раз ты показывался на фабрике, чтобы рабочие знали, что не только я, но и ты тоже хозяин?

Между тем Мордух сам сказал, что не стоит Габриэлю слишком часто околачиваться на фабрике и сбивать с толку рабочих. Пусть они знают, что у них один хозяин, так здоровее будет. Так он сказал, и простодушный Габриэль поверил его словам. Кроме всего прочего, Мордух заявил, что у него большой опыт, ведь ему принадлежит еще фабрика жестяных банок в Гиват-Шау-ле. Ну вот почему он не потребовал доказательств? Как можно быть таким простофилей? Если бы отец знал, сколько ошибок наделал он с этим курдом, то умер бы еще раз – от стыда.

Ну а теперь Мордух положил глаз на лавку, вертится там, словно угорь, все вынюхивает, задает вопросы, постоянно уносит сумки, набитые деликатесами, и не платит, – можно подумать, это лавка его отца. А как-то раз пришел к нему и сказал:

– Габриэль, мы должны закрыть фабрику.

– Как закрыть, почему закрыть?

– Халас[92], – ответил курд. – Мы терпим убытки, у нас много долгов, придется закрыть фабрику и вернуть долги.

Так и сделали. У Габриэля тогда голова была не на месте, он скверно себя чувствовал, и проблемы со здоровьем, видно, затемнили его разум, иначе как объяснить, что он не потребовал никаких бумаг, ничего не проверил, а сказал Мордуху: «Поступай как знаешь». И тот продал фабрику другому курду.

– Где моя доля? – спросил Габриэль.

– Какая доля? – Мордух и глазом не моргнул. – Ни гроша же не осталось! Все вырученные деньги – а это четверть того, что фабрика стоила, – я отдал за долги.

Габриэль был убит, раздавлен. Но он не потребовал доказательств и в душе был даже доволен, что избавился от курда и от фабрики, которая, как мельничный жернов, висела на его шее. Он надеялся, что никогда больше не увидит Мордуха Леви. Но курд не исчез из его жизни – напротив, он присосался к нему как пиявка, он продолжал приходить к нему в лавку и домой на Кинг-Джордж, говорить о бизнесе, точно Габриэль и не подозревал, что мерзавец его обокрал.

А потом они потеряли и квартиру на Кинг-Джордж: у Габриэля больше не было денег ее оплачивать. С тяжелым сердцем он велел жене и дочерям собирать вещи и возвращаться в старый дом в Охель-Моше.

Дочери пытались протестовать, особенно Луна и Бекки, но один лишь его взгляд заставил их умолкнуть. Раньше он попытался бы объяснить девочкам положение, но времена изменились. Он потерял не только деньги, но и здоровье и силы, а главное – свое знаменитое терпение. Роза даже не пикнула. В глубине души, как он догадывался, жена была рада его решению, ведь она никогда не чувствовала себя дома на Кинг-Джордж. И только его милая Рахелика своим добрым взглядом поддержала в нем уверенность, что он поступает правильно.

Габриэль не спал много ночей подряд, прежде чем решился вернуться с семьей в Охель-Моше. Ведь это означало признаться перед соседями и перед семьей в том, что он обеднел и теперь у них тяжелое финансовое положение. А что подумала бы об этом Меркада, что она могла бы сказать о своем сыне-неудачнике, который, вместо того чтобы подняться на ступеньку, опустился на десять?

Впрочем, мать, услышав, что Габриэль с семьей возвращается на старую квартиру в Охель-Моше, была безоговорочно уверена, что сын продолжает расплачиваться за смерть отца. До своего последнего дня она не простила его, и хоть она приезжала к нему в Иерусалим, чтобы вылечить его с помощью ливьянос, и в конце обряда благословила его и помирилась с ним, в глубине души упрямая старуха не нашла места для подлинного прощения.

И вот они уже десять месяцев живут в Охель-Моше, и, как предвидела Роза, ничего не вернулось на прежнее место, соседи не забыли им смерти Матильды Франко. Его шурин, пьяница и неудачник, необратимо запятнал доброе имя семьи.

Что ж, Габриэлю ничего не оставалось, кроме как замкнуться в четырех стенах. Его обширные разветвленные связи с десятками людей в Иерусалиме сошли на нет, теперь он общался только с самыми близкими родственниками. Нас и без того целый полк, думал он, и раз уж суждено, пусть так и будет.

Ему все время нехорошо, голова кружится. Но завтра он в любом случае встанет и отправится в лавку, даже если придется просить Моиза тащить его туда на спине. Он придет в лавку и сядет у входа: пусть видят и торговцы, и покупатели, что Габриэль Эрмоза пока еще жив.

Поглядим теперь, как Мордух осмелится войти в лавку и взять что-то, не заплатив. Этот курд только с Рахеликой герой, а вот поглядим, как он поведет себя, когда у входа сидит хозяин лавки.

Голос шамеса из синагоги, среди ночи призывающий встать и читать слихот[93] перед Йом-Кипуром, разбудил Розу. Она подошла к постели Габриэля, дотронулась до его руки и прошептала:

– Габриэль, керидо, время слихот, ты встаешь?

Он вздохнул во сне и не ответил. Она легонько потрясла его и снова прошептала:

– Габриэль, служка прокричал уже три раза, ты не встанешь, керидо?

Габриэль открыл глаза и уставился на нее остекленевшим взглядом.

– Я плохо себя чувствую. Пусть просят прощения без меня.

– О боже, Габриэль, ты не встанешь на слихот? Что люди скажут?

Он мгновенно очнулся.

– Какая мне разница, что скажут? Говорю тебе, мне нехорошо, я не пойду на слихот.

Роза отошла от кровати. Боже праведный, что случилось с ее мужем? Сначала он перестал ходить в субботу в синагогу, он не идет на слихот, кончится тем, что он не станет поститься в Йом-Кипур… Все теперь вверх тормашками.

На этой неделе, когда она хотела пойти к мяснику за мясом и попросила у Габриэля денег, он ответил: нету. С сегодняшнего дня покупай только курицу, мясо будешь покупать только по праздникам. То, чего она боялась, случилось. Уже несколько месяцев она жила в страхе перед тем днем, когда Габриэль скажет ей: денег нет, – и вот этот день пришел. Что теперь будет? Страх стискивает ей грудь, наплывают воспоминания о тех днях, когда она была жалкой нищенкой. Кошмар грозит вернуться и вновь сделать ее жизнь черной.

По ночам Роза просыпается от повторяющегося сна: она маленькая девочка, роется в мусоре, ищет еду, а потом старуха, как сейчас, но тоже роется в мусоре. Проснувшись от ужаса, она молится: Боже милостивый, не возвращай меня туда, откуда я пришла!

В одну из таких ночей она, отряхнувшись от кошмара, встала с постели и с тяжелым сердцем зашла в комнатку дочерей. Все три сладко спали. На тумбочке рядом с кроватью Луны она увидела духи в хрустальном флаконе – и пришла в ярость. Сейчас такие тяжелые времена, а Луна купается в роскоши, покупает духи, наряды, ей и в голову не придет отложить из своих денег хоть что-то для семьи. Все, что зарабатывает в «Закс и сын», она кладет себе в карман. Раньше они не знали нужды, но сейчас? Что, у нее нет глаз, у этой эгоистки, она не видит, в каком они положении? Роза решает отбросить церемонии и поговорить с Луной.

Когда наутро она вошла в комнату, Луна стояла перед зеркалом и с явным удовольствием разглядывала свое отражение. На ней был черный костюм, подчеркивающий талию, шелковые чулки и туфли по последней моде.

– Куда ты идешь? – спросила Роза.

Луна удивилась. С каких это пор мать интересуется, куда она идет?

– На свидание с Давидом, – ответила она неохотно.

– Пусть приходит сюда. Ты на улицу не выйдешь.

– Чего это вдруг? С каких пор ты указываешь мне, что делать?

– Я твоя мать. И, видно, пришло уже время тебе указывать.

– А тебе не кажется, что это поздновато? Я вот-вот стану невестой.

– Но пока ты еще не невеста, а значит, будешь слушать то, что я хочу тебе сказать.

– И что ты хочешь мне сказать, мамочка? – растягивая слова, с издевкой произнесла Луна.

Роза изо всех сил старалась сохранять спокойствие. – Только на этой неделе несколько раз стреляли в Тальпиот и в Гиват-Шауль. Это очень опасно – выходить на улицу в такое время.

– Давид будет меня охранять, – пожала плечами Луна.

Роза встала у двери и преградила ей дорогу.

– Ты никуда не пойдешь!

– Пойду, конечно! – заупрямилась Луна и попыталась отодвинуть мать от входа.

– Постыдилась бы! Взрослая девушка, без пяти минут невеста, а так ведешь себя с матерью! Имей в виду: там, наверху, есть тот, кто видит все, видит, как ты со мной обращаешься, и он пошлет тебе детей, которые вернут тебе это сторицей.

– Довольно! Хватит уже угрожать мне детьми, которые отомстят за тебя! Мои дети, дорогая мама, будут любить меня, а я буду любить их – не то что ты, которая никогда в жизни меня не любила!

– Как я могла тебя любить, если с самого первого дня, как только ты родилась, стоило мне до тебя дотронуться, ты вся ощетинивалась! Как я могла тебя любить, если с самого первого дня, как ты научилась говорить, каждый раз, когда ты со мной заговаривала, у тебя изо рта не слова выходили, а острые бритвы!

– Ну хорошо, чего ты хочешь от меня сейчас? – Луна уселась на диван. – Чтобы мы вдруг подружились? Этого не будет. Мы с тобой как будто не мать и дочь. Как будто мне подменили мать в роддоме.

– Как ты разговариваешь?! Знаешь, не будь ты такой здоровой лошадью, я бы тебе в рот острого перцу насыпала! Ох… Я тебя растила, я тебя поливала, я за тобой ухаживала, а смотри, каким колючим кустом ты выросла! – И Роза вышла из комнаты.

Луна осталась сидеть на диване, глаза ее наполнились слезами, она всхлипывала, как маленькая. Ну почему, почему? Почему они с матерью не как другие дочки-матери, почему сестры могут ладить с матерью, а она – нет? Что пошло не так в их отношениях и когда это началось? Когда она еще была в материнской утробе? Ни дня ведь не было, чтобы они разговаривали по-хорошему, да вообще чтобы разговаривали, – только крики, только ругань, только злость.

Богом клянусь, если у меня родится дочь, я сделаю все, чтобы сблизиться с ней, – не так, как моя мама. Я буду ее обнимать, и целовать, и говорить ей, как я ее люблю, – не так, как мама, которая ни разу в жизни не сказала мне ласкового слова. Смотрит на меня этим своим взглядом, словно говорит: глаза б мои тебя не видели!

Она еще не успела вытереть слезы, как Роза вернулась в комнату и встала перед ней.

– Что еще?

– Есть еще одна вещь, о которой я хочу с тобой поговорить. Ты должна приносить деньги в дом.

– О чем ты? Какие деньги?

– Которые ты зарабатываешь. Ты что, не видишь, что твой отец почти не приносит денег? Ты так занята собой, что никого больше не замечаешь. Продолжаешь жить как принцесса, когда твой отец давно уже перестал быть королем.

Кровь бросилась Луне в голову.

– Не смей так говорить о моем отце! Отец родился королем и всегда будет королем! И не смей, слышишь, не смей говорить о нем хоть одно плохое слово!

– Да что я такого сказала… – пробормотала Роза, пытаясь проглотить обиду на дочь. – Всего лишь то, что у твоего отца нет тех денег, что были когда-то.

– Откуда тебе знать, что есть и чего нет у папы? Можно подумать, он тебе что-то рассказывает! Он когда-нибудь говорил с тобой о лавке? Он когда-нибудь говорил с тобой о том, как ему больно, что нона Меркада не переступает порог этого дома с тех пор, как сбежала отсюда из-за тебя в Тель-Авив, к тии Аллегре? Ты нужна папе только чтобы варить и убирать. Раньше ты была служанкой в домах у англичан, а сейчас ты служанка в доме у Габриэля Эрмоза!

Роза не поверила своим ушам – и с размаху влепила Луне оплеуху. Причем с такой силой, что заболела рука. Такая реакция потрясла ее саму.

Ошеломленная Луна поднесла руку к пылающей щеке – а потом, не раздумывая, накинулась на Розу с кулаками.

– Перестаньте! Перестаньте! – кричала Бекки, пытаясь разнять мать и сестру.

Но Луна вцепилась Розе в волосы и с силой таскала ее, крича во все горло. Роза пыталась высвободиться из цепкой хватки дочери, но та держала ее крепко. Еще немного – и сорвет волосы с головы вместе с кожей…

Бекки бегала за ними, кричала и плакала:

– Луна, перестань! Баста, мама!

Ее душераздирающие рыдания наконец заставили их остановиться. Мать и дочь разошлись по разным углам, а Бекки валялась на полу и горько рыдала.

– Не плачь, Бекки, – склонилась над ней Луна.

Она уже забыла злость, владевшую ею пару минут назад, забыла, что осмелилась поднять руку на мать.

Бекки резко оттолкнула ее:

– Не трогай меня! Ты гадкая, гадкая!

– Бекки, прости, – просить прощения у матери Луне и в голову не пришло, – я не нарочно, мне очень жаль. – Тебе не жаль! – закричала Бекки. – Тебе никогда никого не жаль! Ты никого не уважаешь, никого! Ты гадкая!

Роза вышла из комнаты. Ее сердце рвалось к Бекки, но, израненная, оскорбленная, она сейчас была не в состоянии протянуть руку кому бы то ни было, не в состоянии обнять потрясенную Бекки – она сама сейчас нуждалась в утешении. Боже праведный, как это случилось, что ее дочь, ее плоть и кровь, подняла на нее руку?

Бекки поднялась с пола и вышла вслед за матерью. Роза сидела на стуле во дворе. Бекки села к ней на колени, обвила ее шею руками, и обе стали плакать на плече друг у дружки.

Такую картину и застал Давид, придя за Луной.

– Что случилось? – спросил он испуганно.

– Спроси свою невесту, – буркнула Бекки.

– Луна, что случилось с твоей мамой и Бекки?

– Мы поссорились, – ответила та.

– Кто, ты с Бекки?

– Нет, я с мамой.

– Поссорились? – вмешалась Бекки. – Скажи своему жениху правду, скажи ему, чтоб он знал, на ком женится! – кричала она, всхлипывая.

– Что произошло?

– Хватит, Давид, отстань от меня.

– Не отстану! Что произошло, почему твои мама и сестра плачут?

Он смотрел на Луну непонимающе.

– Давай уйдем, – Луна направилась к двери.

– Мы никуда не уйдем, пока ты не скажешь, из-за чего вы поссорились.

– Какое это имеет значение – из-за чего? Мы всегда ссоримся. С того дня, как я родилась, мы ссоримся.

– Извинись перед матерью.

– Никогда в жизни!

– Луна, это твоя мама. Извинись.

– Я не буду просить у нее прощения, пусть она у меня просит.

– Луна, через месяц мы должны пожениться. Не дай бог такому случиться, что твоя мама не придет на нашу свадьбу.

– Она придет, не беспокойся. Она не даст людям повода для разговоров.

Давид был поражен поведением Луны. Он не осмелился бы даже представить, как говорит матери «нет», а она заставляет свою мать плакать.

– Луна! – он повысил голос. – Если ты сейчас не выйдешь во двор и не попросишь у матери прощения, я уйду и не вернусь.

– Что? – опешила Луна.

– Что слышишь. Мне твое поведение не нравится. Где это слыхано, чтобы дочь так вела себя с матерью? Кто ты после этого?

– А она кто? Она моя мать, и она доводит меня до такого состояния, что я не могу справиться со своими нервами…

– Немедленно проси прощения.

– Но, Давид…

– Никаких «но»!

Луна поняла, что у нее нет выбора. Если она не хочет потерять Давида, ей придется забыть о гордости и попросить у Розы прощения.

Она неохотно вышла во двор и увидела Бекки и Розу, сидевших в обнимку. Развернулась, чтобы уйти откуда пришла, но Давид загородил дверь и кивнул на Розу. Слова застревали у Луны в горле, но она подошла к Розе и еле слышно сказала:

– Прости.

Роза подняла глаза на дочь: в глазах Луны не было раскаяния, взгляд был холодным и отстраненным.

– Пусть Бог тебя простит, – и она отвернулась.

Луна стояла как истукан, не зная, что делать дальше. Давид подошел к ним и сказал:

– Сеньора Эрмоза, я не знаю, что случилось, но поверьте мне, Луна очень сожалеет. Я обещаю вам, что это никогда больше не повторится.

Роза кивнула.

– Спасибо, Давид. Будь здоров, забирай свою невесту и ступайте туда, куда собирались. Лучше, чтобы Луны здесь не было, когда отец вернется из лавки.

Она не рассказала Габриэлю о том, что произошло. Проглотила обиду и вместе со всеми домочадцами готовилась к свадьбе старшей дочери, но не разделяла воодушевления, которое охватило весь дом. Зато ее грело сознание, что Луна скоро уйдет в дом мужа, и ей больше не придется беспокоиться из-за нее. Как сказала ей много лет назад соседка Тамар, когда Луна найдет себе жениха, это будет уже его проблема…

Никто в семье Эрмоза не подозревал о разговоре, который состоялся у Давида с Моизом незадолго до свадьбы. Никто не знал, что свадьба, которую с таким радостным волнением ждала Луна, висит на волоске.

– Знаешь, она не такая уж белая и пушистая, – сказал Давид Моизу после стычки Луны с Розой. – С виду она ангел, конечно, но видел бы ты ее лицо, когда она говорит о своей матери! Я уже не уверен, что эта женитьба – хорошая затея.

– Брось, Давид, во всем Иерусалиме нет парня, который не завидовал бы тебе.

– Боюсь, что я покупаю кота в мешке, – вздохнул Давид. – Я тоже думал, когда встретил ее, что мне выпал счастливый жребий, но теперь не уверен.

– То, что она не ладит с матерью, вовсе не означает, что она не будет ладить с тобой.

– Она в грош не ставит свою мать. По мне, это непростительно.

– Послушай, Давид, не вмешивайся. Ты не знаешь, что происходит между матерью и дочерью, это их дело. Твоя будущая теща не будет жить с вами в одном доме, и ее отношения с дочерью никак не повлияют на ваши с Луной отношения.

– Я думал, что наконец-то встретил девушку, которая сможет выбить у меня из головы Изабеллу. Но теперь я уже сомневаюсь…

– Может, она и выбьет у тебя Изабеллу из головы, – тихо ответил Моиз. – Вопрос в том, амиго, сможет ли она вытеснить Изабеллу из твоего сердца.

В последующие недели Роза и Луна избегали друг друга и разговаривали только по необходимости. Если Габриэль и подозревал, что между дочерью и женой что-то произошло, то ни намеком этого не выдал. Он был слишком озабочен делами лавки и суматохой вокруг свадьбы Луны. Бекки решила не посвящать его в подробности ужасной ссоры, она рассказала о ней только одному человеку – красавцу Эли Коэну, своему парню. – Если бы не я, они поубивали бы друг дружку…

Он тоже посоветовал ей не вмешиваться, а главное – не рассказывать отцу, чтобы не портить предсвадебного настроения.

С Луной Бекки тоже больше не заговаривала о том, что случилось. Ну а Рахелика, с головой ушедшая в свою любовную историю с Моизом, даже не обратила внимания на усилившееся напряжение и отчужденность между матерью и сестрой. Впрочем, у Луны с Розой всегда были натянутые отношения.

День свадьбы приближался, и хлопот у Луны и ее сестер становилось все больше: свадебный наряд невесты, платья для ее подружек – Рахелики и Бекки, приглашения, которые они втроем вручали всем родственникам и знакомым… Роза не вмешивалась – ни в наряды, ни в приглашения, ни в организацию свадьбы. Она и так с трудом дышит, ей приходится делать над собой усилие, чтобы не сорваться, не испортить Луне праздник.

Не всегда ей удавалось сохранить самообладание. Однажды вечером, когда все сидели за ужином, Габриэль заметил, что Роза не притрагивается к тарелке.

– Почему ты не ешь? – спросил он.

– Не хочется! – ответила она сердито. – Твои дочери отбили у меня весь аппетит.

Габриэль обвел непонимающим взглядом дочерей. – Что случилось, Роза? Что-то, о чем я не знаю?

– То, чего ты не знаешь, ты и не хочешь знать! – со злостью сказала она и, встав из-за стола, вышла во двор.

Ее встретила звездная ночь. Через месяц свадьба Луны. Как она сможет делать вид, что счастлива, если у нее в сердце рана, будто в него воткнули тысячу ножей? Нет, она несчастна: муж не любит ее, дочь ненавидит, Эфраим, любимый брат, исчез, как сквозь землю провалился, она понятия не имеет, жив он или умер. Если бы он был рядом! Это придало бы ей сил…

Она открывает глаза и видит рядом соседку Тамар. – Боже, как ты меня напугала!

– Что ты тут сидишь на улице, одна? – спрашивает Тамар.

– Да так… Тесно стало в доме.

– Ну да, – кивает Тамар, – у вас теперь большая семья, с женихом Луны и с женихом Рахелики.

– И с парнем Бекки, – добавляет Роза.

– У Бекки есть парень?

– Ей еще и четырнадцати нет, а она уже хочет за него замуж, – Розе удается выдавить полуулыбку.

– Ну что ж, бог даст…

Тамар берет скамеечку и усаживается рядом с Розой. Они долго сидят молча, не поминают ни Матильду Франко, ни Эфраима, не говорят о тех временах, когда не обменивались между собой даже словом. Они молчат, прислушиваясь к биению сердец друг дружки.

А все-таки Господь милостив, думает Роза. Вот, пожалуйста, среди всех этих бед есть и что-то хорошее: Тамар, сердечная подруга, пришла к ней.

В дом она возвращается уже умиротворенная, но теперь сердит Габриэль.

– Этот дружок Бекки… – ворчит он. – Пришел днем, сейчас уже ночь, а он все еще здесь. У него что, дома нет? – Не сердись, керидо, – успокаивает его Роза. – Он хороший парень.

– Мне не нравится, что он все время здесь, Бекки еще ребенок.

– Они хотят пожениться.

– Как пожениться? Мы что, арабы? Ей еще четырнадцати нет. Сейчас пойду его вышвырну.

– Не делай этого. Луна выходит замуж, а скоро и Рахелика, и бедная Бекки останется одна. Хорошо, что у нее есть красавец Эли Коэн, чтоб ей не одной быть. – Что такое «красавец Эли Коэн»? Что это за имя?

– Так его зовут девочки. Говорят, он красивый, как киноактер.

– Как будто красота так важна! Важно, что человек делает со своей жизнью.

– Он работает, Габриэль, он правда хороший парень. Утром работает на почте, вечером учится в школе Нахмани делопроизводству и бухгалтерии.

– Ну хорошо. Но мне не нравится, что он слишком часто глаза мозолит и слишком много времени проводит с Бекки.

А почему бы и нет, думает Роза. Пусть лучше шляются по улицам? На улицах опасно, куда лучше, чтобы Бекки и красавец Эли были дома, у нее на глазах.

Осенью 1946 года Иерусалим оделся в белое. Густой снегопад обрушился на город, окутал дома и улицы хлопьями, как белым пуховым одеялом. Подготовка к свадьбе Давида и Луны была в самом разгаре. Когда небеса прояснились, и после стольких дождливых дней из-за туч выглянуло солнце, и первые птицы, крокусы и нарциссы возвестили весну, – вот тогда наконец наступил день свадьбы.

Свое свадебное платье Луна выбирала с превеликим усердием, вновь и вновь сосредоточенно и дотошно просматривая десятки модных журналов с нарядами невест. Это было роскошное длинное платье из белоснежного шелка, с крошечными жемчужными пуговками на лифе до талии. Ее волосы цвета бронзы с золотым отливом были собраны под тонкую белую сеточку, а на лбу уложены сердечком. Белая фата, прикрепленная к венчику, расшитому драгоценными камнями, довершала наряд. Ухоженные руки, затянутые в белые перчатки, сжимали букет белых гвоздик.

Это была невеста, от которой захватывало дух. Они с Давидом неделю не виделись перед свадьбой, и когда он сейчас ее увидел, у него перехватило дыхание. Он не мог и пожелать – даже после Венеции – более совершенной невесты. Она была именно такой, как он представлял те долгие месяцы, когда ему и его товарищам стало известно, что они покидают Италию и возвращаются домой, в Эрец-Исраэль. Именно такую женщину он видел в своем воображении, когда решил: по возвращении он женится, и немедленно, на женщине из «наших».

Луна тоже не могла отвести глаз от красивого мужчины, который должен был стать ее мужем: на нем был элегантный черный костюм в полоску, накрахмаленная белая рубашка со стоячим воротничком и галстуком-бабочкой. Из левого кармана отлично сшитого пиджака выглядывала белая гвоздика – точь-в-точь как в букете в руках невесты. Ухоженные усы были тщательно расчесаны. Да, они составляли прекрасную пару – идеальные жених и невеста.

Дело происходило в пятницу, в полдень, в офицерском клубе «Менора» на улице Бецалель. Зал был украшен цветами – ведь Луна обожала цветы. У входа стояли подружки невесты – Рахелика и Бекки, в платьях, сшитых специально для свадьбы, и раздавали гостям белые тюлевые мешочки с миндальными конфетами из лавки Габриэля. Угощение, по обычаю той поры, было скромным: на расставленных вдоль стен столах с белыми скатертями стояли кувшины с лимонадом и малиновым соком, на подносах лежали пирожные с кремом, бурекасы и фрукты.

Габриэль был счастлив, глядя на красавицу-дочь и ее элегантного мужа. Но счастье это, правду сказать, омрачало скудное угощение. В былые времена, думал он с горечью, столы бы ломились от фруктов, миндаля, изюма, сластей, разнообразных пирогов – от лучшего, что есть в стране. Но что делать, сегодня не былые времена. Слава богу, что он еще в состоянии арендовать зал торжеств для свадьбы дочери. Дом для молодых он не может снять, не говоря уже о том, чтобы купить. В первый год супружества молодая пара приглашалась обедать за столом родителей, таков был обычай. Пока не устроятся и не переберутся в собственный дом.

Габриэль оглядел зал. Все близкие родственники здесь, даже его мать, Меркада, приехала из Тель-Авива с Аллегрой, Элиэзером и всеми их детьми. Его брат, его сестры, зятья, невестки, даже соседи из Охель-Моше, и среди них – Тамар, которая приняла приглашение, хоть Виктория Франко, узнав об этом, скорчила недовольную мину. Все пришли отпраздновать с ними свадьбу Луны. Даже Мордух Леви, его компаньон-курд, был здесь со своей женой и восемью детьми. Единственный гость, чьему приходу Габриэль был не рад, но пригласить его пришлось.

Увы, он все больше слабеет, тело предает его, ему все труднее скрывать дрожь, тяжело ходить, он вынужден опираться на палку. Автомобиль, который он так любил, пришлось продать: трудно было его содержать, но главное – он больше не мог доверить себе вождение. Нога дрожит на сцеплении, рука дрожит на руле… Теперь, чтобы ехать на Махане-Иегуда и обратно, он нанимает такси.

С наличными в кассе хуже некуда. Лавка, которая когда-то процветала, катится вниз. Мацлиах не справляется, да и преданные Рахелика с Моизом не могут при таких обстоятельствах наладить дела. Как продавать, если нет покупателей? А когда есть покупатели, почти нет товара, который можно им продать.

Милая Рахелика, скоро понадобятся деньги и на ее свадьбу. С того дня, как Давид познакомил ее со своим другом Моизом, они не расстаются. Как хорошо, что и у красавицы Луны, и у Рахелики есть спутник. И даже у маленькой Бекки есть парень, кто бы подумал…

Габриэль смотрит на Луну в свадебном платье – сияющая улыбка не сходит с ее идеально красивого лица. Смотрит на Рахелику и Бекки на другом конце зала, стоящих рядом с матерью. А Роза! Давно он не видел ее такой радостной, словно замужество Луны сняло тяжесть с ее души. Она даже надела красивое платье – не то тряпье, в котором обычно ходит. Он переводит взгляд с жены на мать, сидящую в другом конце зала. Обе женщины, заметил он, не обменялись ни словом. Как только Меркада вошла, он поспешил подойти к ней и поцеловать руку. Она кивнула, поздоровалась и прошла, гордо выпрямившись, как юная девушка, в конец зала. Его дочери заторопились целовать бабушкину руку; Роза, набрав в грудь побольше воздуха, тоже встала в длинную очередь родственников к месту, на котором восседала старая карга, чтобы приветствовать ее и поцеловать в свой черед изуродованную подагрой руку.

Габриэль смотрел на обеих – на жену, стоящую рядом с дочерьми, и на сидящую мать, окруженную детьми и внуками, и тосковал. Он спрашивал себя, наверное, в тысячный раз: как сердце его матери превратилось в камень, как могла она женить его на женщине, которую он не любил и дня в своей жизни?

Но тут к нему подошла Луна, красивая и сияющая, взяла его под руку и своим светом разогнала мрак его мыслей. Он широко улыбнулся и пошел, рука об руку с любимой дочерью, приветствовать гостей и принимать поздравления. Это Луна, его Луна, в день рождения которой засияла луна, и Господь вернул в его сердце любовь. Он с гордостью смотрел на красавицу-дочь, и ему подумалось: а может, не так уж страшно, что мать женила его на женщине, которую он никогда не любил? Ведь именно она родила ему Луну, Рахелику и Бекки, любимых дочерей, отраду его жизни. Его захлестнула огромная волна нежности. Он подвел Луну к сестрам, взял Розу, стоявшую рядом с дочерьми, за руку, положил ее себе на сгиб локтя и сказал:

– Ну что, Роза, пойдем выдавать замуж нашу старшую, нашу раскрасавицу…

Полгода спустя поженились Рахелика с Моизом. Церемония была скромной и проходила во дворе дома родителей Моиза, в квартале муграбим. Сердце у Габриэля разрывалось, но поскольку его финансовое положение все ухудшалось, он уже не мог арендовать для них зал торжеств, как для Луны и Давида.

– Что поделать, нет в мире справедливости, – говорила Роза Рахелике. – Ты работаешь в лавке как вол, отказываешься от мечты стать учительницей, чтобы помочь отцу, а кто получает свадьбу, как у принцессы? Луна, которая ни разу в жизни и пальцем не шевельнула для кого-то – все только для себя!

– Мама, ну зачем ты так говоришь! Если бы я выходила замуж первая, у меня тоже была бы свадьба в зале.

– Ты золото, ми альма, ты никогда не завидуешь сестре, но если бы это ты выходила замуж в зале «Менора», а у нее была свадьба во дворе в квартале муграбим – ох какой скандал она бы закатила! Все вверх дном перевернула бы!

– Ну хорошо, но ей ведь не пришлось выходить замуж во дворе, а меня даже свадьба в синагоге с одним только миньяном устроила бы. Так зачем же ты сердишься?

– Бедная моя Рахелика, даже когда тебе полагается быть на первом месте, ты на втором. Из-за этого я и сержусь.

– Перестань, мама; если бы не Луна, я и замуж не вышла бы, это же она познакомила меня с Моизом, это все благодаря ей и Давиду.

7

Габриэль лежит в кровати и слушает тишину, царящую в доме. Он еще не привык к тому, что дом опустел, что Луна и Рахелика живут отдельно. И скучает по шуму, наполнявшему дом, когда в нем жили три дочери, скучает по своим девочкам. Они выросли, так устроен мир, птенцы покидают гнездо. Когда-то молодожены оставались жить у родителей хотя бы в первый год, пока не устроятся, но современная молодежь другая, они предпочитают жить у себя дома. Снимают комнату, чтобы жить вдалеке от папы с мамой. Может, так и лучше. Разве ему было так уж хорошо жить с матерью? Его мать… Какое-то время он о ней ничего не слышал, со свадьбы Луны они не виделись. На свадьбу Рахелики Меркада уже не приехала, сказала, что ей тяжело ехать так далеко, в Иерусалим. Аллегра извинилась от ее имени.

Прежде от Аллегры раз в месяц приходило письмо – о событиях в семье, о матери, которая становилась все более склочной и докучливой. Но сейчас почтальон приносит письма от Аллегры очень редко. Сколько уже от нее не было весточки? Месяца два, наверное, а то и все три. Сегодня же он сядет и напишет ей письмо, несмотря на дрожь в руке. Увы, то, что он раньше написал бы за пять минут, сейчас занимает час. Он раздражается, не может примириться с тем, что больше не властен над своей рукой – и над своей жизнью.

Между тем дела из рук вон плохи. Товары раздобывать сложно, никто больше не ездит в Ливан или в Сирию, да и с местными арабами торговые связи оборвались. Даже феллашки перестали приходить на рынок с сырами и оливковым маслом. Без товаров и без покупателей лавка очутилась на краю пропасти. И Рахелика с Моизом, как ни старались, не смогли вернуть ей былую славу.

Вчера они пришли к нему с плохими вестями.

– Папа, – начала Рахелика. – У нас с Моизом к тебе серьезный разговор.

– Говорите, дорогие, с чем пришли.

– Сеньор Эрмоза, – заговорил Моиз, – положение тяжелое. Покупателей в лавке нет, а если и есть, продать им нечего. Мы распродали все, что было в мешках, и пополнить запасы нечем. Сегодня в лавку зашло человек пять, да и те вышли с пустыми руками.

Габриэль вздохнул. Он не хотел этого слышать – слишком больно. Почему, почему именно ему выпало погубить семейный бизнес? Лавка принадлежала еще отцу и деду, а он не в состоянии передать ее детям.

Рахелика и Моиз видели его боль. Рахелика обняла Габриэля и поцеловала.

– Папа, сейчас тяжелые времена не только у нас, все ларьки пустуют.

– Не говорите мне, что рынок пустой, – с тоской сказал Габриэль.

– Увы, папа, рынок пустой. Люди приходят и уходят – товаров нет. А у нас лавка деликатесов, к нам приходят за лакомствами, а не за хлебом, не за помидорами, не за мясом. Что уж говорить мясникам или зеленщикам…

– Что можно сделать?

– Мордух приходил с предложением.

– Чтоб его черти взяли! Не упоминайте при мне это имя!

– Нет выхода, дорогой тесть, никто другой не предложит нам ничего лучшего в такие времена.

– Так что этот сукин сын предлагает? Что он говорит, ворюга?

– Он предлагает купить лавку.

– Я не продам!

– Папа, пойми, – увещевала его Рахелика, – если мы не продадим, то все равно потеряем лавку. Нет товаров – нет покупателей. Лавка будет стоять запертой. С чего мы будем платить налоги? С чего будем жить?

– Эта лавка – гордость семьи, – сказал Габриэль. – Во всем Иерусалиме не было и не будет подобной. Моя мать и твоя бабушка Меркада не простит мне, если я продам лавку.

– Я уважаю нону Меркаду, но, папа, когда она в последний раз проявляла к нам интерес? Когда спрашивала, как дела в лавке? Как поживают ее сын, ее внучки? – Замолчи! – прикрикнул Габриэль. – Как ты говоришь о своей бабушке!

Однако в глубине души он знал, что Рахелика права. Мать не считается с ним и не уважает его. Но воспитание, полученное от родителей, не позволяет ему отплатить ей той же монетой, «Почитай отца твоего и мать твою» – в него так долго вколачивали эту заповедь, что она у него в крови. Эх, если бы мать требовала от себя то, что всю жизнь требовала от него, – уважения… – Папа, если мы не продадим лавку курду, завтра придется идти просить милостыню на Кикар-Цион, – прервала его размышления Рахелика.

– Ты преувеличиваешь, дорогая, – мягко заметил Моиз. – С чего это вдруг – просить милостыню? Я молод, я найду работу.

– Где? Скажи мне, где ты сейчас найдешь работу? И кем ты будешь работать? Извозчиком? Сантехником, который копается в чужом дерьме?

– Хорошо бы я был сантехником. Ты знаешь, сколько сантехники зарабатывают? Простите, сеньор Эрмоза, – с улыбкой повернулся он к тестю, – но Рахелика права: не годится мне разгребать чужое дерьмо.

– А теперь вам придется разгребать дерьмо курда. Он ведь с первого дня, как я с ним познакомился, сует меня по уши в дерьмо. Вот скажите мне, зачем курд хочет купить лавку, которая не приносит прибыли? Какой ему в этом интерес? Этот человек ничего не делает бескорыстно. Мы должны как следует проверить, что стоит за этим предложением. Я не доверяю этому человеку; я бы ему не доверился, даже если бы от этого зависела моя жизнь.

– Давай встретимся с ним, папа, – ты, Моиз и я, и Давида попросим прийти, выступим против него единым фронтом, все вместе. Послушаем, что он хочет нам предложить, а потом решим.

Так и поступили. Спустя несколько дней Рахелика пригласила Мордуха в дом к Габриэлю и Розе. Он пришел, истекая медом, расточая улыбки направо и налево, стал льстить Розе, нахваливать ее бурекасы:

– Здоровьем клянусь, досточтимая Роза, во всем Иерусалиме нет подобных бурекасов. Почему вы не продаете их в лавке?

Рахелика почувствовала: еще немного – и она не выдержит, сорвется. Ведь эта тварь прекрасно знает, что они давно уже ничего не продают в лавке.

Они сидели за большим столом в гостиной – Габриэль во главе стола, курд на другом конце, а Рахелика с Моизом и Луна с Давидом по обе стороны.

– Говори! – кивнул Габриэль. – Что ты хочешь предложить?

– Послушай, дорогой друг, времена нынче тяжелые, никто не может знать, что будет завтра, сволочи-англичане заодно с арабами, каждый день новые беды, может, завтра начнется война, может, арабы всех нас вырежут, может, мы вырежем англичан, неизвестно, что будет, – разве не так?

– Говори по делу, Мордух, – нетерпеливо перебил Давид. – Все мы знаем, что здесь происходит, нечего ходить вокруг да около.

– Терпение, любезный, сейчас дойду и до этого. Сначала я хотел бы объяснить Габриэлю, который давно не выходит из дому, как обстоят дела.

Габриэль почувствовал, что силы оставляют его. Как смеет курд его оскорблять в его доме, за его столом? Как смеет относиться к нему как к беспомощному инвалиду?

Но прежде чем он успел высказаться, на курда набросилась Луна:

– Кто вы такой, чтобы говорить отцу, что он давно не выходит из дому? Как вы смеете, сидя здесь, оскорблять моего отца?

– Я не оскорбляю, боже упаси, где ты услышала оскорбление? Я всего лишь сказал, что уважаемый господин Эрмоза уже давно не бывал в лавке.

– Он давно не бывал в лавке, потому что мы там вместо него, – вступилась за отца Рахелика. – В определенном возрасте, господин Леви, человеку пора прекращать работать. Теперь мы, молодые, будем продолжать отцовское дело.

Слушать, как дочери его защищают, Габриэлю было невыносимо.

– Вы слишком деликатны с нашим гостем, – сказал он. – Я никогда не выгонял из своего дома ни одного человека, но сейчас я хочу, чтобы ты встал и ушел отсюда! – и он ударил кулаком по столу.

В комнате воцарилась тишина, но курд как будто не слышал – и гнул свое:

– Зачем сердиться, дорогой Габриэль? Это вредит здоровью. Я всего лишь хотел сказать, что времена тяжелые и нет смысла держать лавку, которая стала бездонной бочкой: не только не приносит дохода, но еще и отнимает деньги, которых нет. Так вот, я хочу предложить тебе, уважаемый, продать мне лавку. Я хочу помочь вам, хочу вытащить из грязи тебя и твою семью.

Поверь мне, Габриэль, я делаю это в память о нашей совместной работе на фабрике халвы, я делаю это из уважения к тебе. Я хочу, чтобы остаток дней ты прожил достойно, чтобы тебе хватило денег обеспечить жену и выдать замуж маленькую Бекки, чтоб она была здорова.

Было в словах курда что-то такое, что заставило страсти улечься. Габриэль начал свыкаться с мыслью, что в льстивых речах курда есть резон и что лавку действительно стоит продать. Рахелика и Моиз поняли это еще раньше. Давиду же было все равно. Он вообще не понимал, зачем его вмешивают в семейные дела, которые его совершенно не касаются. Лавка тестя на рынке Махане-Иегуда никогда его не интересовала.

А вот Луна не смогла сдержаться:

– Мы ничего не продадим! Эта лавка – наша семейная гордость, гордость нашего отца, она принадлежала еще дедушке и прадедушке. У нас вам искать нечего, ищите других торговцев на рынке!

Никто и рта не открыл, никто не осмелился ей возразить. Усвоенное дома правило – при чужих не спорят и не ссорятся – оказалось сильнее горячего желания Рахелики заткнуть Луне рот. Но когда Мордух встал, распрощался – предложив, правда, подумать над его словами, – и ушел, она уже не смогла сдержаться:

– С каких это пор ты стала такой крупной специалисткой по лавкам? – набросилась она на сестру. – Когда в последний раз твои прелестные ножки ступали на рынок? Это ведь ниже твоего достоинства – продавать лакерду. Так с чего это ты заговорила о семейной гордости?

Луна не осталась в долгу:

– То, что я не работаю в лавке, еще не значит, что мне нечего сказать. Я выросла в лавке! Уж если продавать, так лучше арабу, чем курду. Он уже давно глаз положил на нашу лавку, ты сама говорила, а теперь готова продать ее этому змею?

– А что, ты знаешь еще кого-то, кто готов купить нашу лавку? – хмыкнула Рахелика. – Кто в такое время ее купит, кроме этого идиота-курда, этого дерьмового торговца?!

– Знаешь, Рахелика, – вмешался наконец Габриэль, – он далеко не идиот и тем более не дерьмовый торговец. Прости меня, дорогая, но это твой отец – идиот, это твой отец – дерьмовый торговец.

– Да ну что ты такое говоришь, папа! Зачем ты винишь себя понапрасну? Это все из-за нынешней ситуации, сейчас скверные времена для всех. А ты сделал «Рафаэль Эрмоза и сыновья. Деликатесы» самой известной лавкой на рынке! – голос Рахелики прерывался от слез, а из глаз Луны они уже текли ручьем.

– Слушай меня внимательно, дочка, – голос Габриэля тоже дрожал, – все слушайте. Твой идиот-отец уступил фабрику халвы курду, не получив взамен ни гроша; твой отец, дерьмовый торговец, не проверил, куда уплыли деньги от фабрики. Я прислушался к советам курда, а тот убеждал меня не приходить на фабрику – незачем, мол, сбивать с толку рабочих, незачем забивать себе голову делами фабрики, когда у тебя хватает забот с лавкой, предлагал довериться ему… И что в конце концов получилось? Твой отец оказался обобран до нитки. Так уж оно ведется: кто ложится спать с собаками, пусть не удивляется, что утром встанет с блохами.

– Так ты тоже не хочешь продавать лавку? – спросила Рахелика.

– Что значит «ты тоже»? Именно я и не хочу! Луна правильно сказала: лучше продать арабу, чем курду. – Ладно, если так – решено. Не продаем, – нетерпеливо подытожил Давид и встал из-за стола.

– Минуточку, – остановил его Моиз. – Мы еще не закончили.

– Если это его не интересует, пусть идет, – сказала Луна. – Он и так шел сюда без охоты.

– Луна! – Давид вперил в нее тяжелый взгляд, не предвещавший ничего хорошего.

Рахелика встревожилась. Что означает этот взгляд? Еще и года не прошло со дня свадьбы сестры, а Давид уже так на нее смотрит. Что там у них происходит?

– Давид, – вновь заговорил Моиз, – ты можешь идти, конечно, но, может, послушаешь, что я хочу сказать?

Давид вернулся на свое место. Рахелика не могла не заметить, что Луна отодвинула свой стул от его стула. – Сеньор Эрмоза, – тихо заговорил Моиз, – каждое ваше слово о курде – правда. Я понимаю, почему вы не хотите продавать лавку.

– Он змея подколодная, – сказал Габриэль.

– Знаю, дорогой тесть, все так. К сожалению, я успел с ним познакомиться. Но кто, кроме него, купит сейчас лавку? Кто в эти дни заводит новый бизнес? Если положение не изменится, лавка в ближайшие годы может простоять закрытой. В одном он прав: невозможно знать, что принесет новый день. А если и правда начнется война? А если нам, мужчинам, придется идти воевать? А если из-за войны рынок закроется? Столько этих «если»… Поэтому простите меня, ради бога, вы, конечно же, правы, но у нас нет выбора – мы должны продать лавку этому сукину сыну.

– А можно и мне вставить слово? – неожиданно раздался голос красавца Эли Коэна, который сидел на диване рядом с Бекки и не вмешивался в разговор.

Все обернулись к нему. За последний год Эли стал в доме своим человеком.

– Конечно. Что ты хочешь сказать? – спросил Габриэль.

Он уже научился симпатизировать другу Бекки.

– Я не мог не слышать, о чем вы говорили. И если вы мне позволите, хочу высказать свое мнение.

– Давай, говори! – подбодрил его Моиз.

– Курд кажется мне опытным дельцом. – Эли поднялся с дивана и встал у стола. – Он не просто так хочет купить лавку именно сейчас, у него наверняка есть план, он знает, что делает. Сейчас он купит лавку задешево, а когда ситуация улучшится, продаст ее втридорога. Держу пари, у него есть приличная заначка. Если уж продавать лавку, хорошо бы сначала выяснить, почему он хочет купить ее именно сейчас, и тогда уже решать, как действовать.

– Так что конкретно ты предлагаешь делать, юноша? – спросил Габриэль и жестом позвал его за стол.

– Если вы согласны, сеньор Эрмоза, я хочу сам проверить курда, и тогда уже вернусь к вам с ответом.

– О господи, каждый, кому не лень, вмешивается в это дело! – воскликнул Давид.

– Эли не каждый! – разозлилась Бекки. – Он мой парень. А когда ему исполнится семнадцать, он станет моим женихом.

– После того как сеньор Габриэль и сеньора Роза согласятся, разумеется, – поспешил добавить красавец Эли Коэн.

– Всему свое время, – сказал Габриэль. – Сначала Бекки должна окончить школу. Если до тех пор не передумаете жениться – тогда и будет о чем говорить.

Он был доволен реакцией Бекки на слова Давида, он был доволен хорошими манерами ее парня, но он был недоволен странным поведением мужа Луны: тот вел себя так, словно все происходящее для него – пустая трата времени. Нужно поговорить с Луной, решил Габриэль, выяснить, что происходит у них с Давидом. Ему, как и Рахелике, поведение молодого зятя казалось неподобающим.

– Ты мог бы, по крайней мере, в присутствии отца вести себя как человек, а не так, будто в заднице у тебя иголки и ты только и ждешь возможности улизнуть, – сказала Луна Давиду, когда они вернулись домой. – Тебе все равно? Тебя не интересует, что случится с лавкой моего отца?

– Луна, ну что я понимаю в лавках? Что я понимаю в купле-продаже? Да, это меня не интересует, мне это скучно.

– А что тебе не скучно? Ходить в гости к моей сестре с мужем тебе скучно. Ходить танцевать в кафе «Европа» – скучно. Пить кофе в «Атаре» – скучно. С тех пор как мы поженились, тебя ничего не интересует.

– Меня интересует то, что происходит в стране. А тебя – только тряпки в «Закс и сын» да журналы со светской хроникой Голливуда. Скажи спасибо, что я вообще разрешаю тебе работать.

– О да, большое тебе спасибо! Если б я не работала, откуда у нас были бы деньги?

– Откуда у нас были бы деньги? Я с ног сбился, бегая каждый день в поисках работы, берусь за все, что мне предлагают, будь то стройка, будь то лавка моего брата-мясника; возвращаюсь домой грязный, вонючий, часами моюсь, чтобы отскрести от себя этот запах, – и все это для того, чтобы у нас были деньги. А то, что ты зарабатываешь, – это на твои духи, на кофе в «Атаре» и на твои идиотские журналы. Так что лучше помолчи!

Луна онемела. Никогда еще он не разговаривал так грубо. Она очень страдала оттого, что поведение Давида изменилось после свадьбы, но раньше он никогда не обращался с ней так, точно она полное ничтожество. Слезы хлынули у нее из глаз. И это рыцарь, которого она ждала всю жизнь? Мужчина ее мечты, за которого она выходила замуж? Господи, что с ней стало? Ее, за чей взгляд боролись все парни в городе, красивейшую из иерусалимских девушек, так унижает ее собственный мужчина!

Она отвернулась и принялась готовиться ко сну. Давид вышел на балкон и закурил сигарету. Поженившись, они поселились в маленькой однокомнатной квартирке в Макор-Барух, где делили балкон с соседями; кухня была на балконе, и туалет тоже. Душа не было, они мылись в кухне с тазиком и ведром; Луна кипятила воду в чайнике и выливала ее в ведро, но пока ведро наполнялось, вода уже успевала остыть. Она любила мыться теплой водой, но Давид каждый раз сердился, словно она виновата в том, что они не живут в квартире с душем, что у них нет ванны с кранами для холодной и для горячей воды и дровяного котла, как в большом доме на Кинг-Джордж. Не так представляла она себе свое будущее. Она думала, что выходит замуж за мужчину, который обеспечит ей хорошую жизнь, а не будет сердиться на нее каждый раз, когда вода, которую она кипятит, недостаточно для него горяча.

Их отношения начали портиться еще в медовый месяц, который они провели в Тель-Авиве, в отеле «Савой», прямо на берегу моря. Они внесли вещи в номер, и Луна сразу же вышла на балкон – вдохнуть морской воздух. В Тель-Авиве тепло, совсем не то что в холодном Иерусалиме. Море было гладким, как мрамор, солнце вышло из-за облаков и ласкало ее сияющее лицо. Именно так она и представляла свой медовый месяц – вдали от Иерусалима, вдали от Охель-Моше и домов тесного квартала, вдали от семьи. Наконец-то вдвоем с любимым; не нужно никому давать отчета, куда она уходит, когда вернется, не приходится постоянно натыкаться на испепеляюще-гневный взгляд матери.

На пляже, у самого отеля, в шезлонгах лежали тель-авивцы, прохладная погода не отпугивала их от моря. Луна каждый раз заново поражалась, как отличаются друг от друга Иерусалим и Тель-Авив.

– Давид, – крикнула она, – давай спустимся на набережную!

Но он уже снял туфли, растянулся на кровати и читал газету.

Луна легла с ним рядом, стала покрывать быстрыми мелкими поцелуями его щеки, голову, нос, губы. Он отстранил ее.

– Не сейчас, Луна, я читаю.

– Но, Давид, у нас же сейчас медовый месяц. Давай хоть что-нибудь сделаем вместе. У тебя будет еще полно времени читать газету.

– Минутку, дай дочитать.

Она встала с кровати и снова вышла на балкон. Как ей хотелось выйти на улицу, надеть шляпу, купленную специально для медового месяца, черное платье с белым поясом, подчеркивающим талию, лаковые туфли на высоких каблуках, наложить еще один слой помады, накрутить на палец локон и закрепить его заколкой, смотреть в зеркало и знать, что она красивей всех. Выйти на улицу и наслаждаться взглядами прохожих. И, может, тогда Давид тоже увидит, как она хороша, и будет ревновать ее к мужским взглядам.

Но муж полностью погрузился в свою газету, и она начала терять терпение.

– Ну Давид, ну когда мы спустимся вниз? У нас же медовый месяц! Когда мы пойдем гулять?

– Ладно, пошли, – неохотно ответил он и встал с постели.

Обулся, надел куртку и только тогда посмотрел на Луну.

Она была ослепительна, конечно, его жена – красивейшая из женщин. Но почему же с той минуты, как она согласилась выйти за него замуж, его сердце закрылось? Почему его больше не тянет к ней, как тянуло вначале? А тянуло ли? Или он просто убедил себя, что тянет, из-за твердого решения, принятого в ту минуту, когда их корабль отчалил от Местре, – найти жену и завести семью в Эрец-Исраэль?

– Что? – она ожидала комплимента от пристально разглядывавшего ее Давида.

– Тебе не будет холодно без куртки? – спросил он и открыл перед ней дверь.

– Как я выгляжу? – остановила его Луна.

– Ты выглядишь красавицей, – неохотно ответил Давид.

– Если так, мне не будет холодно, – и Луна подала ему свитер из белой ангорской шерсти – накинуть ей на плечи.

Они вышли на улицу. Она обняла его за пояс, но он не обнял ее за плечи. Тогда она взяла его под руку. Не страшно, они не обязаны ходить обнявшись, как ходили до женитьбы, под руку ходить тоже можно, утешала она себя.

Как она и предвидела, прохожие не могли отвести глаз от красавицы, шествовавшей под руку с видным мужчиной. Они сели за столик в кафе и заказали молочный коктейль. В «Атаре» умели готовить молочный коктейль так, как она любила: с горкой взбитых сливок сверху, в Тель-Авиве же мороженое в стакане растаяло слишком быстро, и сливки стали водянистыми. Впрочем, это не испортило ей удовольствия. Синее море, ласковое солнце, люди, снующие взад-вперед или сидящие на верандах кафе, атмосфера отпуска – все это наполняло ее счастьем. Даже английские полицейские, сидевшие за столиком неподалеку от них, не омрачили ее настроения.

– Интересно, в Тель-Авиве, что ли, никто не работает? – пробурчал Давид.

Она засмеялась и накрыла рукой в белой перчатке его руку.

– Ты счастлив? Счастлив так, как я счастлива?

– Счастлив, – кивнул он, но звучало это неубедительно.

Луна решила не обращать внимания. Она никому не позволит испортить медовый месяц, даже свежеиспеченному мужу.

– Ваша супруга необыкновенна красива, – сказал Давиду вежливый официант.

– Спасибо, – Луна поспешила ответить вместо Давида. – У нас медовый месяц.

– Поздравляю!

Подойдя к столику в следующий раз, он принес пирожное «Сабрина» с воткнутым в него разноцветным зонтиком.

– Это в честь вашего медового месяца. За счет заведения.

Бедная Луна, она так радуется, думал Давид, и даже не представляет, как мне хочется, чтобы этот медовый месяц, который еще не начался, поскорей закончился.

Но как прожить ближайшие дни? Он должен быть счастлив, обнимать и целовать ее, водить в кафе, на прогулки по берегу, в кино, в рестораны, а по ночам заниматься с ней любовью. Как ему удастся пережить первую брачную ночь, когда его душа и тело принадлежат другой? Женщине, которую он оставил далеко отсюда, в Италии, женщине, которая завладела его сердцем, а он расстался с ней навсегда. Нет, он не даст воспоминаниям о Венеции погубить медовый месяц в Тель-Авиве. Он не позволит Изабелле встать между собой и Луной, он забудет ее, заставит себя забыть, он будет любить Луну, любить так, словно Изабеллы не существует на свете. Он подарит ей незабываемую первую ночь, он сделает все, что в его силах, чтобы эта сияющая нарядная женщина была счастлива.

И ночью, верный своему решению, он был с Луной очень нежен, а вот она была очень скованна.

Они долго целовались и ласкали друг дружку, пока не приступили к самому главному. Ей нравилось целовать его, запускать пальцы в его густые волосы, гладить его по спине. Поначалу он чувствовал, что она словно растворяется в его объятиях, но каждый раз, когда он пытался дотронуться до ее тела, она отстранялась. Он протянул руку к ее маленькой груди – и она отодвинулась. Попробовал погладить ее живот – и почувствовал, что она сжалась.

– Все в порядке, милая? – прошептал он.

– Да, – застенчиво ответила Луна.

– Так почему ты от меня убегаешь?

– Я не убегаю.

– Придвинься ко мне, я не кусаюсь.

Она глубоко вздохнула и придвинулась. Целоваться с ним она могла часами, но, когда он дотрагивался до укромных мест, застывала.

– Луна, я не сделаю тебе больно, обещаю.

Она молчала и кусала губы. Он снова попытался прильнуть к ней, осторожно снял с нее ночную сорочку, взглянул на ее тело, на ее маленькие литые груди, на ее плоский живот; подумал: было бы неплохо, если бы она весила на пару кило больше. Она лежала, свернувшись клубочком и прикрывая тело руками.

– Луна, дай мне посмотреть, как ты красива.

Давид был весьма опытен. Бессчетные женщины, которые были у него в Италии, и Изабелла сделали его хорошим любовником. Он знал, как вести себя в постели, и сейчас искал подход к Луне с бесконечным терпением и нежностью, удивлявшими его самого. Он ничего не чувствовал, ни о чем не думал, он знал, что должен переспать с ней, потому что так делают в первую брачную ночь, и даже если это не доставит ему такого наслаждения, какое он испытывал с Изабеллой, время сделает свое дело. Он любил секс, и, открыв его для себя однажды, уже не мог жить монахом. Однако с тех пор, как он встретил Изабеллу, в его жизни не было другой женщины. И вот теперь он должен переспать со своей женой, но лежит с ней рядом уже не один час, пытаясь лишить ее девственности, и призывает на помощь все свое терпение, поскольку эти усилия начинают его утомлять. – Красавица моя, – говорит он ей со всей нежностью, на какую способен, – радость моя, помоги мне, не сжимай ноги.

Но она не в состоянии это сделать.

– Луника, если ты не поможешь мне, у нас ничего не получится, – продолжает он очень нежно, хотя и чувствует: еще минута – и он потеряет терпение.

Луна не отвечает. Из глаз у нее текут слезы. Не так представляла она себе первую брачную ночь. Она была уверена, что они будут целоваться, целоваться – и внезапно это случится, внезапно он окажется внутри.

И она не ожидала, что ее тело станет так противиться и что она окажется такой боязливой.

Давид просунул руку ей под спину, расстегнул и бережно снял лифчик, и она закрыла глаза. Даже в темноте он заметил, что она покраснела как рак. Он ласкал ее маленькие груди, а в воображении всплывали груди Изабеллы – большие, тяжелые, спелые, не то что у его дорогой женушки – два бутона, как у девочки… Он сам поразился, что, лаская Луну, думает о другой.

Она же была безучастна. Тело словно окаменело, ей было стыдно и страшно.

Давиду надоело. Он отодвинулся, повернулся на другой бок и решил уснуть.

Луна пришла в ужас. О боже, что она натворила? Вот так и пройдет медовый месяц? Муж будет пытаться заняться с ней любовью, а она будет холодна как лед, и он будет от нее отворачиваться и засыпать? Она разразилась плачем, завывая, как раненая кошка под дождем. Давид растрогался, крепко обнял ее, стал укачивать, целовал, успокаивал. Ее рыдания разрывали ему сердце.

Что же он за мерзавец такой, как он поступает со своей красавицей-женой! Как, черт возьми, можно быть с ней таким жестоким? Быстро же он отступился!

Он продолжал ласкать ее, целовать в лоб, успокаивать нежными словами, и постепенно она вновь стала таять в его объятиях. На этот раз, когда он попытался в нее проникнуть, она не противилась. От боли она вскрикнула, но он был очень ласков, успокаивал, шептал слова любви: моя хорошая, моя красавица, моя девочка… И с каждым словом ее тело становилось все податливее, и наконец он оказался внутри, и его семя смешалось с потоком крови, хлынувшим из нее и заструившимся по бедрам.

Он встал, принес из ванной полотенце и осторожно вытер ее.

– Что мы скажем портье, – прошептала она. – Какой стыд!

И все же сильнее стыда было облегчение: они это сделали! Она лишилась девственности в первую брачную ночь, как любая нормальная невеста, теперь можно начинать жить.

Медовый месяц закончился через неделю, и они вернулись в Иерусалим. Они почти не занимались любовью в эту неделю: Давид не предлагал, а Луна была только рада. Они целовались и обнимались, гуляли по набережной, делали покупки в магазинах на улице Алленби, ходили в кафе и рестораны, даже в кино пошли, посмотрели «Касабланку» с Ингрид Бергман и Хамфри Богартом. Возвращаясь в номер, они ложились на кровать рядом, он читал газету, а она – «Мир кино». Потом они раздевались, он надевал пижаму, а она – ночную сорочку, они обнимались и засыпали. Она удивлялась, что он не просит ее быть с ним каждую ночь, но испытывала от этого облегчение.

Когда они вернулись в Иерусалим, их жизнь вошла в обычную колею, как бывает у семейных пар. Луна продолжала работать в «Закс и сын», Давид нашел работу в столярной мастерской возле кинотеатра «Рекс», в конце улицы Принцессы Мэри. Иногда после работы он ходил в «Рекс» на ковбойские фильмы. Публика в этом кинотеатре была смешанная – евреи и арабы, и Луна туда ходить не любила. Если Давид шел в «Рекс», она отправлялась к родителям, повидаться с сестрами, а потом он приходил и забирал ее домой, в их квартирку в Макор-Барух. Иногда они ходили в кино с Рахеликой и Моизом, а потом вчетвером сидели в кафе. По пятницам, после ужина у родителей, они иногда встречались с теми друзьями Давида из Еврейской бригады, что уже успели обзавестись женами. Компания Давида смешалась с большой компанией Луны и с ее двоюродными братьями и сестрами, так что пятничные вечера они проводили каждый раз в другом доме, обсуждая положение в стране и грызя семечки и орешки. Субботы они проводили с родными, и после обеденного хамина мужчины шли смотреть футбольный матч, а Луна, Рахелика и Бекки оставались в родительском доме и болтали.

Время от времени Давид вспоминал заповедь «Плодитесь и размножайтесь» и приходил к жене. Она лежала неподвижно, тихонько ждала, пока он окончит свое дело, потом покрывала его лицо быстрыми поцелуями, гладила разок-другой по спине и ждала, пока он уснет. Тогда она вставала с постели, шла в кухню и мылась водой с мылом, хорошенько терла себя мочалкой, чтобы ни капля его семени не пристала к коже. Она не выносила этого липкого прикосновения, когда его струя изливалась ей на бедра, у нее это вызывало ощущение грязи и мерзости.

Израильские женщины беременеют сразу же после первой брачной ночи, и то, что Луна и Давид женаты уже несколько месяцев, а она еще не зачала, вызывало понятное беспокойство.

– Дио санто, Габриэль, – говорила Роза мужу, – как такое может быть, что у нее до сих пор нет ребенка в животе?

– Не вмешивайся, – спешил защитить Луну Габриэль, – у каждого свой темп.

– Но ведь прошло уже семь месяцев со дня свадьбы!

– Роза, – осаживал он жену, – спешка от дьявола, всему свое время.

Рахелика тоже была озабочена тем, что сестра еще не беременна. Обнаружив месяц спустя после свадьбы, что, по всей видимости, ждет ребенка, она решила никому об этом не рассказывать, чтобы не ставить сестру в неловкое положение.

Но на третьем месяце живот стал заметен, и скрывать беременность стало невозможно.

Рахелика очень удивилась, когда Луна кинулась ее целовать и поздравлять; в поведении сестры не было ни тени ревности. Она поделилась своим недоумением с Моизом:

– Я не понимаю, как это Луна до сих пор не беременна.

Он вздохнул.

– Ты знаешь что-то такое, чего я не знаю? – спросила Рахелика. – Давид – твой друг; у него что, проблемы?

– Проблемы? – засмеялся Моиз. – Да он в Италии бог весть сколько детей оставил…

– Знаешь, я беспокоюсь, а если Луна, не дай бог, бесплодна, что будет?

– Узнал что-нибудь насчет курда? – спрашивает Габриэль красавца Эли Коэна.

– Нет, к сожалению, не нашел ничего. У него нет счета в банке; видно, держит все свои деньги дома. Но я по-прежнему уверен, что у этого хитреца есть причина купить лавку.

– Мы продадим ему лавку, – говорит Габриэль устало. – Сегодня, когда придут Рахелика и Моиз, решим насчет цены. И тебя, Эли, я тоже прошу быть – ты теперь как член семьи.

– Конечно, с удовольствием.

Обсуждение состоялось сразу после ужина. Бекки и Рахелика убирали посуду со стола, а Луна осталась сидеть; было видно, что у нее плохое настроение.

– Вставай, принцесса, – обратился к ней Габриэль. – Помоги сестрам и матери.

Она неохотно поднялась и стала убирать посуду.

Я должна поговорить с Луной, подумала Рахелика, что-то у нее неладно, я это сердцем чувствую.

Сестры убрали со стола и начали вместе с Розой мыть посуду.

– Идите сюда, дорогие мои, – окликнул их Габриэль, – оставьте посуду на потом. И ты тоже, Бекки.

Бекки не могла поверить, что отец приглашает ее сидеть со всеми за столом, когда решается судьба лавки. К ней, самой младшей в доме, всегда относились как к ребенку. Она понимала, что сейчас ее приглашают благодаря Эли, он помогает Габриэлю решать будущее лавки. Бекки почувствовала прилив гордости: какой у нее замечательный парень, как она его любит! Как ей вытерпеть три года, пока они смогут встать под хупу?

– И ты, Роза, иди сюда, садись с нами, – позвал Габриэль стоявшую у раковины жену.

Роза обернулась, держа в руках полотенце, и вопросительно на него поглядела.

– Иди сюда, керида, ты тоже должна участвовать в решении, что делать с лавкой.

Она почувствовала, что сердце готово выскочить из груди. Впервые муж оказывает ей такую честь, да еще при дочках и зятьях, впервые предлагает ей участвовать в обсуждении будущего семьи. Конец света настал! Бедный Габриэль, наверное, очень болен, если зовет ее принять участие в общем разговоре. Роза сняла передник и села рядом с Рахеликой.

– Иди сюда, сядь рядом со мной, – сказал Габриэль. – Ты хозяйка дома, и ты должна сидеть рядом с хозяином.

Моиз уступил ей место:

– Прошу вас, сеньора Роза.

Роза полюбила Моиза как сына, он занял в ее сердце то место, что принадлежало Эфраиму. Она уже почти не помнила, как тот выглядит. Тоска по нему и тревога за него уступили место гневу. Она сердилась, что брат совсем о ней не думает, не присылает о себе весточки; он ведь знает, как она волнуется, а ведет себя так, будто у него нет никого на свете. Ну и пошел он ко всем чертям! Хочет, чтоб у него не было семьи, – значит, так и будет.

И все же, когда Роза порой слышала об операциях подпольщиков и об их арестах, она впадала в панику. Она не отличала «Эцель» от «Лехи», для нее это было одно и то же. У нее чуть сердце не остановилось, когда она услышала, что двенадцать членов «Эцеля», переодетые арабскими заключенными и британскими полицейскими, ворвались в полицейский участок Рамат-Гана, подорвали дверь оружейного склада, похитили оружие и погрузили его в машину, припаркованную снаружи. Роза была уверена, что Эфраим был среди них, и только когда опубликовали имена погибших и арестованных, вздохнула облегченно. Она умудрилась в очередной раз поссориться с Габриэлем, когда он осудил их действия и процитировал слова Бен-Гуриона, что тот и пальцем не пошевельнет, чтобы помочь Дову Грюнеру, который руководил операцией и был схвачен.

– Он забрал оружие не для себя, – упорствовала Роза, – а для того чтобы освободить нас от энгличан.

– Ну да, а между делом убил еще нескольких невинных людей, – буркнул Габриэль. – Если Бен-Гурион отказывается помочь еврею – видать, тот сильно перегнул палку.

– Дио санто, Габриэль, да этот Бен-Гурион совсем задурил тебе голову! Он тебя сделал слепым!

– Замолчи, пожалуйста! Я, в отличие от тебя, не одними эмоциями руководствуюсь. Я сначала читаю газеты, чтобы разобраться в ситуации, а потом уже говорю. А ты не читаешь, не понимаешь, не знаешь – просто мелешь ерунду. Думаешь, я не знаю, что все это из-за твоего брата-пьяницы, который с ними?

И на этом поставил точку.

А теперь – ну прямо конец света! – муж уважил ее перед всей семьей.

– Я тут много думал… – начал Габриэль. – Рахелика и Моиз правы, нет смысла держать лавку, которая, как верно сказал этот сукин сын Мордух, превратилась в бездонную бочку. Мы тратим деньги, которых у нас нет, чтобы заплатить налоги муниципалитету, который нас бессовестно грабит, и не зарабатываем ни гроша. Но я не хочу продавать курду. Я подумал, что, если мы вывесим на рынке объявление о продаже, то появятся и другие претенденты.

– Сеньор Эрмоза, – произнес Моиз, – не сердитесь, но я уже говорил с несколькими людьми о лавке, и, поверьте, в такие времена ни у кого нет денег, чтобы вкладывать в имущество. Все хотят только продать, а покупать никто не хочет.

– Так если все хотят продать, почему курду не купить какую-нибудь другую лавку, почему он хочет именно нашу? – вмешалась Луна.

– Хороший вопрос, – отозвался Габриэль. – Действительно, почему он так упорно добивается именно нашей лавки?

– Простите меня, сеньор Эрмоза, – заговорил Эли Коэн, – я не хотел бы спорить со своим будущим родственником, но даже в нынешней ситуации никто не продает своих лавок. Люди держатся за свое имущество так, будто от этого зависит их жизнь.

– А я говорил с торговцами, которые хотят продать, – настаивал Моиз.

– А где именно на рынке их лавки? – уточнил красавец Эли Коэн.

– Одна – на улице Агриппас, рядом с «Рахму», другая – в переулке, рядом с иракским рынком.

– А где лавка Эрмоза? – продолжал Эли Коэн. – Среди магазинов «Альянса», на Эц-Хаим – главной улице рынка, в самом лучшем месте, где проходит множество людей. Вот почему курд хочет именно эту лавку.

– В словах Эли есть логика, – признал Габриэль.

– Так что ты предлагаешь, папа? – спросила Рахелика.

– Я предлагаю послушать Эли. Что скажешь, дружок? – обратился он к Эли, и Бекки почувствовала, как ее распирает от гордости.

– Мне кажется, для начала нужно услышать, какую цену Мордух предлагает за лавку, и из этого исходить. Но цена, предложенная курдом, оказалась так низка, что они отвергли ее с порога.

– Сукин сын хочет получить ее задаром, – рассердился Габриэль, – и держать ее закрытой, пока положение не улучшится, а потом продать подороже.

– И притом намного, – заметил красавец Эли Коэн. – Лавка стоит в пять раз дороже того, что он предлагает.

– А может, и в сто раз, – фыркнула Луна. – Я же говорю, курду не продадим! Лучше умереть с голоду, но ему не продавать!

Грохот взрыва заставил Луну подскочить за прилавком в «Закс и сын». Покупателей в магазине не было. Сам Закс несколько минут назад пересек улицу Яффо, чтобы отнести в банк через дорогу выручку за полдня. Через пару минут завыли сирены, патрульные машины британской полиции промчались мимо магазина, проехали Кикар-Цион и двинулись в сторону улицы Принцессы Мэри. Густой дым заволок небо над Мамилой, и вокруг воцарился хаос. Вскоре вся улица опустела, одна лишь Луна оставалась в магазине. Ей было смертельно страшно, словно в предчувствии несчастья. Очень хотелось убраться отсюда как можно скорее, побежать к родителям, но как? Оставить магазин открытым нельзя, но ключи у Закса, а он еще не вернулся из банка.

Она не могла ни на что решиться, но тут вернулся Закс, запыхавшийся от бега.

– В отеле «Кинг-Дэвид» был взрыв, – сказал он. – Бегите домой, пока не начался комендантский час.

– Боже мой… Что с Давидом? Его столярная мастерская рядом с кино «Рекс», это в пяти минутах от «Кинг-Дэвида».

– Давид – мужчина, он позаботится о себе. Бегите, пока англичане не перекрыли весь город.

Луна бросилась бегом к улице Агриппас. Высокие каблуки цеплялись за камни мостовой, она то и дело спотыкалась. В конце концов она сняла туфли и побежала босиком.

Отец уже сидел возле радиоприемника, окруженный соседями, которые зашли послушать новости.

– Слава богу, что ты здесь, – сказал он дочери. – А где Давид?

– Ох, ему, наверное, не удалось добраться…

Через несколько минут после Луны вбежали, задыхаясь, Рахелика и Моиз.

– Мы закрыли лавку, – сообщил Моиз. – Весь рынок закрыт. Ходят слухи, что «Эцель» взорвал все конторы англичан в «Кинг-Дэвиде».

– А где Бекки? – спросила Рахелика.

Тревога за Бекки охватила всех. Роза беспокойно металась по комнатам, словно ужаленная змеей. Она не только беспокоилась из-за Бекки – она страшно испугалась, что с Эфраимом что-то могло случиться, ведь взрыв наверняка на совести «Эцеля» и «Лехи».

Габриэль увеличил громкость радио. Диктор «Голоса Израиля» сообщил, что в двенадцать часов тридцать семь минут в Иерусалиме прогремел взрыв, потрясший весь город. Целое крыло отеля «Кинг-Дэвид» взлетело в воздух и обрушилось на землю, оставив вокруг обломки камней и кучу пыли. «Число убитых пока неизвестно, неизвестно также, есть ли среди них евреи», – закончил диктор.

Габриэль выключил радио, и в доме разгорелся спор; аргументы за и против звучали на повышенных тонах. Луна заткнула уши, ушла в другую комнату, легла на свою детскую постель и зарылась лицом в подушку.

Дверь открылась, и в проеме показалась Рахелика. – Что случилось, Луна?

– Хватит уже, надоело! Я больше не могу! Не могу жить в таком напряжении. Каждый день стреляют, каждый день взрывы, каждый день убивают. И где Бекки и Давид? Где они застряли, когда на улице так опасно? – Давид, наверное, побежал искать тебя в «Закс и сын», – старалась успокоить сестру Рахелика. – Увидит, что магазин закрыт, и придет сюда. И Бекки тоже придет. Успокойся, Луника, сейчас не самое подходящее время для истерик.

– Ну что ты от меня хочешь? Я умираю от страха, что со мной что-то случится, что на меня обрушится какой-нибудь дом, когда я прохожу по улице, что кто-то застрелит меня по ошибке; я все время живу в страхе.

– Скажи мне, что на самом деле тебя гнетет? Общая ситуация или, может быть, личная?

– Ты о чем?

– Я все-таки твоя сестра. Я смотрю на тебя и вижу в твоих прекрасных глазах печаль. Что происходит, Луника?

– Ничего не происходит, не приставай.

– Луника, милая, ну пожалуйста, поговори со мной. Я не хочу лезть не в свое дело, но, если тебе есть о чем рассказать, если тебя что-то беспокоит, скажи мне.

– Меня ничего не беспокоит, это ты меня сейчас беспокоишь. Оставь меня в покое, пожалуйста!

– Ладно, как хочешь. Но я же вижу, у тебя что-то неладно, тебе не удастся это скрыть. Тебе, может, удается разыгрывать спектакли перед папой и мамой, но не передо мной.

– Мама? Да она даже не смотрит на меня, нет нужды что-то от нее скрывать.

– Значит, это правда? Ты таки что-то скрываешь?

– Ничего я не скрываю, отстань! – завопила Луна и швырнула в сестру подушкой. – Вали отсюда! Не будь ты беременной, я запустила бы в тебя туфлей!

Услышав крики, испуганный Моиз заглянул в комнату.

– Что случилось?

– Ничего не случилось, – ответила Рахелика. – Пойдем отсюда.

Луна осталась в комнате одна. Она уткнулась головой в подушку, и слезы сами полились из глаз. Она плакала долго, прерывисто всхлипывая, ей никак не удавалось выровнять дыхание, боль стискивала грудь; она плакала о своей жизни, утратившей смысл, о своей навсегда потерянной молодости. Сомнений больше не было: она здорово просчиталась, выйдя за Давида.

Как случилось, что она, для которой столько мужчин были готовы достать луну с неба, вышла замуж за мужчину, который ее не любит?

Внезапно она почувствовала, что не одна. Открыла глаза и увидела Рахелику, молча сидевшую рядом на кровати. Сестра погладила ее по голове и поцеловала слезы на ее глазах.

– Почему ты плачешь, Луника, ну почему?

И она почувствовала, что больше не может жить в той лжи, которой опутана ее жизнь, что хочет поделиться с сестрой.

– Я плачу о своей жизни, сестричка, о своей загубленной жизни. Я так долго ждала принца на белом коне, и вот он явился. Но только он оказался совсем не принц.

– Почему ты так говоришь? Что происходит у вас с Давидом?

– Скажи мне, Рахелика, сколько раз вы с Моизом делаете это?

– Делаем что?

– Ты знаешь. Ну это…

– Луна, что за вопрос!

– Ну понятно же, что вы это делаете, иначе у тебя живот не вырос бы. И понятно, что мы с Давидом не делаем это, – она задрала блузку и продемонстрировала свой плоский живот.

– Что значит – не делаем это?

– Как часто вы с Моизом делаете это?

– Каждую ночь.

– Каждую ночь со дня свадьбы?

– Каждую ночь. Иногда и по утрам, перед тем как он уходит на работу.

– И сейчас, когда у тебя ребенок?

Рахелика покраснела до корней волос и кивнула.

– А вы, Луна? Как часто вы это делаете?

Луна опустила глаза и убитым голосом произнесла:

– Один раз в ту ночь, когда мы поженились. А потом – иногда… изредка… не каждую ночь…

– Луна, ты это всерьез? Еще и года нет, как вы поженились, вы еще молодожены!

– Это не вина Давида, это я. Я этого не люблю.

– Что значит – не любишь? Ты что, не хочешь детей? Откуда, ты думаешь, у вас возьмутся дети? Аист принесет?

– Мне это неприятно.

– Мне тоже это не всегда приятно, но я никогда не говорю ему. И даже если поначалу мне неприятно, то потом приятно. А когда мой муж говорит, что любит меня, что я любовь всей его жизни, что я его жизнь, что он не может жить без меня, – мне очень-очень приятно. – Но Давид никогда не говорит мне таких слов.

– Он не говорит тебе, что любит тебя?

– Он меня не любит.

– Бог ты мой, Луна, что ты такое говоришь?!

– Он не любит меня. Он от меня бежит. После работы, вместо того чтобы прийти домой, он идет в кино. Он специально идет в «Рекс», потому что знает, что я не люблю ходить туда из-за арабов из Старого города. Дважды в неделю он играет в карты с друзьями, раз в неделю они ходят пить в бар над «Эдисоном» – это такое место, куда ходят только мужчины, ни одна порядочная женщина не переступит его порога.

– И ты одна дома? Почему же ты мне не сказала?

– А что я могла тебе сказать? Что мой муж оставляет жену одну в первый год брака?

– Но ты ведь не любишь быть одна.

– Я ненавижу быть одна, я боюсь быть одна, да еще в Макор-Барух, так далеко от всех, кого я знаю.

– А соседки?

– Да не хочу я, чтобы соседки знали, что я одна. Если об этом не рассказывать, никто и не узнает.

Какая наивность, подумала Рахелика. Любопытные соседки наверняка обратили внимание на то, что Давид возвращается домой в неурочное время, и Луна, конечно же, давно стала объектом злорадных сплетен.

– Однажды соседка, которая живет рядом с нами, дверь в дверь, спросила, почему мой муж возвращается домой так поздно. Я ответила, что есть вещи, о которых не говорят, и теперь она, наверное, думает, что он в «Хагане».

– Бедная ты моя, – обняла Рахелика сестру.

Она сочувствовала ей всем сердцем. Каков мерзавец, однако, этот Давид! Как он смеет так себя вести с ее красавицей-сестрой! Она ему все выскажет, этому придурку, она ему откроет глаза.

Но сейчас нужно убедиться, что Бекки благополучно вернулась домой. Пока Бекки не вернется, покоя в доме не будет.

– Эли! Слава богу! – вскрикнула Роза, когда на пороге появился Эли, держа Бекки за руку. – Где ты ее нашел?

– Ну я услышал про взрыв в «Кинг-Дэвиде», сразу же сел на мотоцикл и полетел к школе Бекки.

– Эли мчался как сумасшедший, – добавила возбужденная Бекки. – Даже если бы англичане захотели, они не смогли бы его поймать, он несся быстрее ветра. – Чтоб ты был здоров, Эли! – выдохнула Роза. – Я никогда не забуду, что ты привез домой нашу Бекки, живую и здоровую.

– Я всю жизнь буду привозить Бекки в любое место, живую и здоровую, – заверил он Розу.

И она знала, что он выполнит свое обещание.

Габриэль кивнул Эли и сделал ему знак подойти поближе.

– Молодец, – сказал он. – Ты нравишься мне все больше и больше. Когда Бекки исполнится семнадцать, мы, надеюсь, объявим о вашей помолвке. А пока знай, что я считаю тебя членом семьи. Ты такой же мой зять, как Давид и Моиз.

– Для меня это большая честь, сеньор Эрмоза, благодарю вас от всего сердца.

– Не благодари меня, только будь здоров и береги мою дочь. А теперь, когда она наконец-то благополучно вернулась, пришло время поесть. Давай, Роза, накрывай на стол.

Габриэль заметил, что Луна и Рахелика заперлись в комнате. Странное поведение Луны в последнее время очень его беспокоило. Она сильно похудела и утратила сияние, которое всегда излучала. Его дочь печальна, а он не знает почему. Счастье, что Рахелика сейчас с ней, в их детской комнате, счастье, что Луна не одна.

При взрыве в отеле «Кинг-Дэвид» был убит девяносто один человек. Сорок один араб, двадцать восемь британцев, пять иностранцев и семнадцать евреев. В ту ночь Давид остался ночевать в мастерской, на усыпанном опилками полу, вместе с хозяином и другими работниками. Не было никакой возможности выйти из мастерской и добраться до дому. Если бы в доме тестя был телефон, он дошел бы до телефона-автомата на ближайшей почте и сообщил бы, что с ним все в порядке. Он вспомнил, как Луна рассказывала, что, когда они жили в большом доме на Кинг-Джордж, у их соседа-врача был телефон.

Много воды утекло в реках вокруг Иерусалима с того времени, когда семья Эрмоза жила на улице Кинг-Джордж, и вода эта была в основном мутной. Здоровье его тестя сильно пошатнулось, дела шли из рук вон плохо. Вопрос о продаже лавки повис в воздухе, у самого Давида мнения на этот счет не было. При всем своем серьезном отношении к браку с Луной он никогда не чувствовал особой близости к тестю и тем более к теще.

Собственно, он не чувствовал близости и к жене. Как он мог думать, что если женится, то все само собой устроится? Как он мог думать, что другая женщина, пусть даже такая сногсшибательная красавица как Луна, сможет занять в его сердце место Изабеллы?

Он тосковал по ней. С тех пор, как он оставил ее плачущей на причале Местре, ночи не проходило, чтоб он не думал о ней. Он вспоминал вновь и вновь тот первый раз, когда увидел ее. Изабелла катила на велосипеде, в шортах, открывавших загорелые длинные ноги. Завязанные узлом полы белой рубашки обнажали округлый загорелый живот, большие крепкие груди как будто рвались наружу из-под рубашки. Он помнил ее смуглое красивое лицо и миндалевидные глаза, ее длинные волосы, схваченные лентой.

– Чао, белла! – крикнул он, и она остановила велосипед. И с этой минуты его жизнь переменилась.

Он, которого друзья называли Соломоном, потому что у него была тысяча женщин, он, который каждую ночь проводил с другой, пал к ногам прекрасной итальянки, назвавшейся Изабеллой. Как он мог поверить, что, оставив ее рыдающую на причале в Местре, он вскоре сможет ее забыть? Даже ухаживая за Луной, он не забывал Изабеллу, но тогда он подавлял в себе это чувство, поскольку твердо решил жениться, завести семью, детей. Но как завести детей, если он даже не подходит к жене? Моиз и Рахелика поженились позже, а уже ждут ребенка, а они? Откуда возьмутся дети? Он должен спать с женой, он должен сделать ей ребенка, иначе пойдут разговоры. Луна не заслужила пересудов, она хорошая девушка, он должен измениться. Вот пусть только пройдет сегодняшняя ночь, ну а завтра он, ей-богу, изменится…

– Нам нужно поговорить, – заявляет Рахелика Моизу.

– Мы все время говорим, любовь моя, – отвечает он и целует ее в живот.

– Я серьезно. Это касается Луны и Давида.

Моиз напрягается.

– Что касается Луны и Давида? Что опять приключилось?

– Ты знаешь, что они не спят друг с другом?

– Что-что?

– То, что слышишь. Твой хваленый Соломон, у которого была тысяча женщин, этот профессиональный любовник, не спит со своей женой.

– Рахелика, это не наше дело.

– Да нет же, наше! Мы поженились позже них, а я уже беременна. Мне неловко перед сестрой. Скоро об этом начнут говорить.

– И все-таки, повторяю, это не наше дело.

– Моиз, есть что-то такое, что ты знаешь о Давиде и не говоришь мне? Ты ведь не просто так ведешь себя, будто ничего не видишь и не слышишь, я тебя знаю. – Любовь моя, прости, но то, что я знаю о Давиде, касается только его и меня. Я не могу говорить с тобой о своем лучшем друге.

– Это давно касается не только его и тебя, – сердится Рахелика и поднимается с дивана. – Если он женился на моей сестре и не приходит к ней по ночам, это уже не шутки.

– Душа моя, ты же знаешь, как я тебя люблю и уважаю, и все-таки я не согласен обсуждать с тобой личную жизнь других людей.

– А ты думаешь, я согласна? Думаешь, легко мне было говорить об этом с сестрой? Думаешь, ей легко было говорить об этом со мной? У нас не говорят о таких вещах. Никто никогда не объяснял нам, что делают и чего не делают в ночь после свадьбы. Когда-то матери объясняли своим дочерям, а отцы – своим сыновьям, а у нас – молчание. Мама ничего мне не сказала о том, как нужно себя вести.

– Ну вот ты не знала, радость моя, и что?

– Моиз, не у каждой такой муж, как ты – внимательный, нежный, любящий. Не все так любят, как мы. Нам очень повезло.

– Я считал, что Луне и Давиду тоже повезло, – ответил Моиз.

– Черта с два повезло! Твой гнусный дружок разбивает ей сердце, и, если ты сейчас же не скажешь мне, что его гложет, я выйду вот в эту дверь и уйду к маме.

– Успокойся, дорогая моя, тебе нельзя нервничать, подумай о ребенке!

– Так не испытывай мое терпение, пожалуйста, и рассказывай!

Моиз колебался: рассказать Рахелике правду о Давиде или нет? Открыть ли ей тайну его любви к Изабелле? Сумеет ли она не выдать эту тайну сестре? Как быть? Ему хочется поделиться с любимой женой, рассказать о том, что стоит за поведением Давида, но у слов есть свойство всегда попадать не в те уши, что нужно. Словом можно убить, даже ненамеренно, из лучших побуждений. Нет, лучше ему такие подробности оставить при себе. Может, со временем положение изменится, и слова станут не так опасны.

– Так ты говоришь – или я ухожу? – прервала его размышления Рахелика.

Он прочистил горло.

– Когда мы были в Италии, у Давида действительно была тысяча женщин. Он менял их как перчатки, вот такой он был донжуан.

Рахелика заметила, что Моиз ерзает на стуле.

– Ну говори уже, Моиз. Чего ты мне не рассказал о Давиде?

– Ты меня не слушаешь, моя радость? – ответил он вопросом на вопрос. – Или не поняла? А я-то думал, что женился на самой умной из дочерей Габриэля Эрмоза!

– Я не поняла, потому что ты не объяснил мне, балбес. Каким образом то, что у Давида была куча женщин в Италии, связано с тем, что он не спит с моей сестрой? – Он привык быть свободным как ветер. Он не привык быть только с одной женщиной, ему нужно время привыкнуть.

– О господи! Ты хочешь сказать, что он изменяет Луне?

– Боже упаси, Рахелика! Я сказал – изменяет? Нет, я сказал, что он как маленький ребенок, и ему нужно время привыкнуть к тому, что он женат; но он повзрослеет и станет замечательным мужем. Вот увидишь, через месяц мы услышим хорошие новости.

Рахелика поверила в это объяснение. А Моиз вздохнул с облегчением: он уже почти был готов рассказать ей об Изабелле, но в последнюю минуту все же сдержался. Теперь нужно поговорить с Давидом, нужно вправить этому дурню мозги, пока не случилось несчастье, которое может разрушить всю семью.

Луна расчесала свои бронзовые волосы, накрутила на палец непослушный локон и послюнила другой палец, чтобы смочить этот локон. Посмотрела в зеркало: она все еще красива. Жаль только, что муж этого не видит.

Был ранний вечер. Незадолго перед этим она вернулась с работы. Закс решил закрыть магазин пораньше. В последнее время настроение у него было скверным. Тяжелые времена вынуждали покупательниц держаться подальше от магазина, безденежье влияло и на душевное состояние. Даже у самой Луны пропало желание покупать новую одежду.

Вместо того чтобы, как обычно, зайти к родителям, она решила сразу пойти домой, в их с Давидом квартирку в Макор-Барух. После разговора с Рахеликой у нее на сердце лежал камень. Не нужно было говорить с ней о таких интимных вещах, об этом никто не должен знать, даже любимая сестра. Да и что хорошего из этого вышло? Ну излила она Рахелике душу – и что это дало? Ну поразила она сестру тем, что Давид с ней не спит, – а чем ее дорогая Рахелика может помочь? Лишь причинила боль сестре своим рассказом. А что, если Рахелика не удержится и расскажет обо всем Моизу, а тот – Давиду, а Давид решит, что у нее длинный язык, и бросит ее?

Боже, боже, что со мной стало? У меня была тьма-тьмущая поклонников, у которых замирало дыхание от одного моего вида, которые только и ждали, чтоб я бросила им хоть слово, и таяли от моей улыбки, – а меня угораздило выйти замуж за мужчину, который в упор меня не видит. Ну почему именно со мной случилось такое несчастье? Может, потому что я была слишком гордой? Потому что чувствовала себя королевой? Потому что была слишком занята собой, плохо относилась к людям? Прости меня, Господи, прости, что я забыла наставления отца! Будь скромной, так всегда говорил отец, будь скромной, никогда не кичись перед другими, не гордись тем, чем Бог тебя одарил, помни, что есть люди, которым дано меньше, чем тебе. Но я забыла, я впала в грех высокомерия, а этот грех, как многажды повторял отец, ужасней прочих…

Хотя в комнате было очень жарко, Луна дрожала. Она надела свитер поверх платья без рукавов, но это не помогло унять дрожь. Подошла к граммофону, стоящему на комоде, и поставила пластинку. «Бесаме, бесаме мучо…», – запел Эмилио Туэро своим чувственным голосом, и ему удалось растопить сковавший ее лед. Ее прелестная фигурка стала раскачиваться в такт музыке, она обхватила себя руками и закрыла глаза, ноги словно сами несли ее, легко двигаясь вдоль комнаты. Пластинка кончилась – она поставила ее снова и продолжала танцевать, обняв себя. Она ощущала одиночество и тоску по прикосновениям мужчины, который не прикасался к ней уже много дней, тоску по тому, что могло бы быть между ними, но не случилось, тоску по любви, о которой она мечтала – и не получила ее. Луна танцевала и танцевала, пока вконец не устала. Упала на кровать и забылась сном.

В таком виде и застал ее Давид, вернувшийся домой поздним вечером, в тот час, когда молодые супруги давно уже вместе в постели. Он не спал со своей женой уже много месяцев; он допоздна смотрел ковбойские фильмы, надеясь, что по возвращении застанет жену спящей.

Луна лежала свернувшись калачиком, совсем маленькая на такой широкой кровати. Она даже не сняла покрывало. Рыжие волосы закрывали ее красивое лицо, и Давид убрал пряди с глаз. Ему стало жаль жену: бедняжка, видно, ждала его, ждала, пока не уснула. Пластинка скрежетала; он поднял иглу, выключил граммофон и убрал пластинку в конверт.

Что со мной происходит? Почему мое сердце окаменело? Этот вопрос мучил его с первой брачной ночи. Он подошел к шкафу, достал одеяло и укрыл Луну. Тихонько переоделся в пижаму и лег с ней рядом. Она лежала на середине кровати, и для его большого тела оставалось маловато места, но он боялся притронуться к ней, чтобы случайно не разбудить. Что будет, если она проснется? Нужно будет с ней разговаривать? Обнять ее? Спать с ней?

Ему было чертовски стыдно за себя. Ну что он за мужчина! Что сказали бы его товарищи из Еврейской бригады, если бы узнали, что он не прикасается к собственной жене?..

– Мне нужно поговорить с тобой, – сказал Моиз, когда в пятницу, после ужина в доме Габриэля и Розы, они вышли во двор покурить.

– Если речь о лавке, ничем помочь не могу, – поспешил с ответом Давид. – Я ничего не понимаю в этих делах, я согласен со всем, что вы с тестем решите.

– Я не собираюсь говорить с тобой о лавке, Давид. Я хочу поговорить с тобой о Луне.

– О Луне? Что ты можешь мне сказать о Луне?

– Не сейчас, Давид. Когда останемся вдвоем.

– Сейчас здесь только ты да я. Говори, Моиз.

– Что происходит у вас с Луной?

– Все у нас в порядке, – пожал плечами Давид.

– Ты уверен, что все в порядке, амиго?

– А почему нет?

– Потому что ее сестра убеждена, что это не так.

– Ее сестра? С каких это пор ее сестра вмешивается в наши дела?

– А она и не вмешивается. Это я вмешиваюсь. По-моему, ты губишь свою жизнь. И можешь навлечь беду на семью.

– Стоп! Остановись, Моиз! Ты мне как брат, и я тебе очень уважаю, но говорить со мной так не позволю! – Да брось! Ты думаешь, я хочу вмешиваться в ваши с Луной отношения? Вовсе нет. Но мне не все равно. Думаешь, люди не видят, что у вас с Луной что-то не ладится? Думаешь, у людей нет глаз?

– Если ты имеешь в виду то, что ты опередил меня и первым сделал своей жене ребенка, то честь тебе и хвала. Но право же, я с тобой не соревнуюсь. Ты, думаю, в курсе, что есть разные способы не забеременеть. – Не мели ерунды! Давид, я ведь понимаю, что происходит. Но осознай уже наконец: Изабеллы больше нет. Твоя жизнь с ней осталась в Италии. Сейчас ты женат на Луне. И послушай меня хорошенько, амиго: ты начнешь вести себя как мужчина, понял? А значит, будешь уважать свою жену, выполнять супружеские обязанности, зачинать с ней детей. А не захочешь – будешь иметь дело со мной. И даю слово, если ты не опомнишься и не возьмешься за ум – я тебе кости переломаю!

Давид был огорошен. Его тихий и деликатный друг никогда не говорил с ним так резко и напористо. Моиз всегда относился к нему с пиететом, это Давид обычно говорил Моизу, что нужно делать, давал ему советы, улаживал его дела, возил его куда-то и даже женил его. И все же Моиз говорил всерьез. И хотя его слова удивили и возмутили Давида, он сознавал правоту друга. Он понимал, что, если не начнет вести себя с Луной так, как подобает мужу, случится несчастье, и неизвестно, чем все закончится.

Он погасил сигарету и вслед за Моизом вошел в дом. – Эй, Луника, – крикнул он жене, – пошли домой!

– Что ты сказал Давиду? – шепотом спросила Рахелика.

– Я? – Моиз изобразил удивление. – Я ничего ему не говорил, мы просто выкурили по сигаретке.

– Ну да, конечно… – Рахелика засмеялась и обняла его за шею.

Ее замечательный Моиз наверняка всыпал Давиду как следует и все уладил. Может, теперь этот осел Давид начнет вести себя по-человечески, и сестра наконец-то будет счастлива? Дай-то бог.

Уже много дней в лавке ни одного покупателя. Моиз в который раз протирает полупустые полки, Рахелика подметает пол. Большие мешки уже перестали выставлять наружу, они все равно опустели, и нечем их наполнить. А если бы даже были товары, где взять на них денег?

Аврамино рассчитали. Отец прямо взвился на дыбы, когда они с Моизом сказали, что выхода нет и нужно уволить старого Аврамино.

– А где он возьмет денег на еду для себя и жены? – спросил Габриэль.

– Папа, нам самим на еду едва хватает, – ответила Рахелика. – Аврамино знает меня с детства; думаешь, мне было легко его уволить? Но у нас нет другого выхода.

Габриэль согласился, но с одним условием: они должны сказать Аврамино, что он может даром брать из лавки все, что захочет и когда захочет.

Но дела шли все хуже и хуже, так что они были вынуждены уволить и Мацлиаха. Это оказалось гораздо тяжелее. Мацлиах был оскорблен до глубины души.

– После всего, что я сделал для своего брата? – возмущался он. – После того, как я всю душу отдал лавке, ты меня увольняешь?

– Прости меня, тио, – Рахелика опустила глаза, не находя в себе мужества взглянуть на дядю, – у нас нечем платить тебе.

– А Габриэль знает, что ты выбрасываешь меня на улицу?

– Папа просто убит этим. Мы уволили Аврамино, сейчас увольняем тебя, а скоро нам ничего не останется, как уйти самим.

– Как тебе не совестно! – кипел Мацлиах. – Я держал тебя на руках, когда ты была ребенком! Как тебе не стыдно выгонять своего пожилого дядю!

– Мне стыдно, тио, – Рахелике хотелось, чтобы земля разверзлась и ее поглотила, – но у нас правда нет выбора.

Мацлиах сплюнул на пол, сорвал с себя фартук, швырнул его Рахелике и вышел из лавки.

Слезы брызнули у нее из глаз, и она зарыдала в объятиях Моиза.

– Ну все, радость моя… успокойся… подумай о ребенке, ему это вредно.

– Лучше бы отец сделал это сам, а не перекладывал на меня такое позорное дело!

– Между прочим, твой отец держал Мацлиаха много лет, хоть он был лентяй и бездельник.

– И все время жаловался, – добавила Рахелика.

– И забирал домой десятую часть товара, и не только раз в месяц, – продолжал Моиз.

– Ты это видел? – засмеялась Рахелика. – Я думала, я одна это вижу.

– Отец тоже видел, но закрывал на это глаза. Не нужно виноватиться; я уверен, когда ситуация изменится, отец ему поможет, все будет в порядке.

Увы, Мацлиах так рассердился на то, что его уволили, что порвал все отношения с Габриэлем и его семьей. – Ничего мне от него не надо! – заявил он Аллегре, приехав в Тель-Авив излить гнев и рассказать матери о свинском поступке Габриэля. – Кровь не вода, – бушевал он, – и если для Габриэля это не так, пусть подохнет!

– Боже упаси, да что ты такое говоришь! – заволновалась Аллегра.

– Он вышвырнул меня на улицу как собаку, это все равно как если бы он убил меня!

– А ты уверен, что Габриэль знает, что его дочь тебя уволила? – вмешалась в разговор Меркада.

– Как ты думаешь, мама, Рахелика сделает хоть что-то без ведома отца?

– Поди знай, – пожала плечами Меркада. – Габриэль дома, он болеет, уже много времени не бывал в лавке. Сегодня Рахелика и ее муграби заправляют всеми делами в лавке, может, они тебя уволили по своему разумению. Муграби ведь такие скупердяи, – презрительно сплюнула Меркада. – Немедленно иди к своему брату и скажи, что тебя оставили без куска хлеба, слышишь?! Не следует уступать его дочери и ее муграби, поговори со своим братом, это родной тебе человек, брат не идет против брата, у нас так не принято вести себя с семьей!

– У нас так не принято, мамочка? – вмешалась Аллегра. – Почему же ты тогда годами не приезжаешь в Иерусалим, чтобы узнать, как поживает твой сын, и не интересуешься его здоровьем – а ему ведь все хуже и хуже?

– Не груби! – прикрикнула на нее старуха.

Но Аллегра давно уже не питала к своей сварливой матери того почтения, что в молодости, от ее былого терпения остались лишь крохи.

– Ты сама должна поехать к Габриэлю в Иерусалим, сказать ему, что ты его простила. Может, тогда он наконец встанет со своего кресла, вернется в лавку и сумеет вместе с Рахеликой и ее мужем снова наладить дело, – и вот тогда он примет Мацлиаха на работу обратно.

– Я не поеду в Иерусалим, даже если придет конец света! – Меркада стукнула палкой об пол.

– Если ты не поедешь к Габриэлю, тогда не посылай к нему Мацлиаха. Я уверена, что Рахелика посоветовалась с ним, прежде чем уволить Мацлиаха, так зачем посылать его к Габриэлю? Чтобы сыпать ему соль на рану?

– Что ты его защищаешь? – обозлился Мацлиах. – Годами я на него преданно работал, годами таскал на спине тяжеленные мешки, орудовал шваброй и тряпкой, подменял его, когда в обед он уходил поспать, следил, чтобы чего не украли, – а что теперь? Посмотри на меня: человек скоро станет дедушкой, а у него никаких доходов. Так поступает брат?

– Я уверена, что у него просто безвыходное положение. Ты же сам говорил, что дела плохи, товаров практически нет, а покупателей нет вовсе, – пыталась унять его гнев Аллегра.

– Ну так он мог оставить меня хотя бы из уважения.

– Да ему совесть не позволяет оставить тебя и при этом не платить! Ты должен пойти к нему и попросить прощения за то, что перестал с ним разговаривать.

– После дождичка в четверг я попрошу у него прощения! Он не услышит от меня ни слова, ни полслова! Ни от меня, ни от моей жены, ни от моих детей! Я со своим братом порвал все отношения. Слышишь, мама? Я с Габриэлем порвал!

– Делай что хочешь, – отозвалась Меркада. – Все равно мое слово теперь ничего не значит, ни у кого к моим словам нет уважения.

– Ты это заслужила, дорогая мама, – сказала Аллегра и вышла из комнаты.

Разрыв с братом очень огорчил Габриэля, но еще больше его огорчало собственное тело. С каждым днем ему становилось все трудней двигаться. Речь тоже сделалась затрудненной. Очень часто, когда ему хотелось сказать что-нибудь, он решал промолчать: слишком тяжелыми и неуклюжими выходили слова.

Да и Роза была уже не та. И хотя Габриэль был погружен в собственные переживания, он не мог не заметить, что к ней подкралась старость, и лицо избороздили морщины. Ему было больно видеть, что отношения Розы с Луной не только не улучшились после замужества дочки, но стали еще хуже.

Годами Габриэль делал вид, что не замечает, как его любимая дочь обращается с матерью, как ни во что ее не ставит. Когда Луна вышла замуж и покинула дом, он надеялся, что это изменится. Теперь, когда она должна вести свой дом, когда она сама станет матерью и осчастливит их с Розой внуком, она наверняка повзрослеет, перестанет быть упрямым ребенком, который из-за каждой мелочи ссорится с матерью и дерзит ей. Увы, Луна не изменилась, замужество не сделало ее взрослее, но теперь уже он не мог выносить ее поведения. Когда Луна очередной раз грубила Розе, у него это вызывало настоящий гнев, но он был слишком болен и слаб, чтобы сказать ей об этом.

Его сердце было полно печали. Дочь, вернувшая радость и свет в его жизнь, наполнившая счастьем его дни, вознаградившая его за растраченную жизнь, немного смягчившая его тоску по женщине, чье имя он не хочет даже вспоминать, выросла в женщину, вызывающую у него презрение. Ее интересуют лишь наряды и развлечения, она живет в своем мирке дурацких журналов и голливудских фильмов, как будто нет войны и каждый день не убивают людей. Даже ребенка она еще не носит в утробе, а ведь прошло немало месяцев с ее свадьбы в клубе «Менора», на которую ушли все немногие оставшиеся деньги. Роза права: у Луны все не по-человечески. Не то что Рахелика и Бекки. Все приходят к ним послушать радио, но Луне это неинтересно, она уходит в свою бывшую комнату и занимается всякой ерундой.

Рахелика очень рассердила его, когда без его разрешения стала участвовать в операциях «Хаганы», но это все-таки от неравнодушия, ей важно быть причастной к созданию еврейского государства в Эрец-Исраэль. А у Луны ничего подобного; журналы и помада – вот и весь ее мир. Он чувствовал, что совершил немало промахов в воспитании Луны, но его еще мучило, что постепенно он стал от нее отдаляться, предпочитая ей общество умной и доброй Рахелики. Какие они с Моизом молодцы, из последних сил держат лавку на плаву! Счастье, что она вышла за такого хорошего парня, пусть даже он сефард только наполовину. А скоро она еще и родит ему внука. Первого внука он ждал от Луны, но та явно не торопится. И хотя он велел Розе не вмешиваться, но в глубине души знал сам: нехорошо молодой паре так долго тянуть с рождением первого ребенка.

Габриэль пытается поудобнее усесться в кресле среди подушек, но каждое движение причиняет боль. Он делает звук громче: в последнее время у него еще и слух ухудшился. Приемник постоянно настроен на волну «Голоса Израиля», это его окно в мир. Как только он открывает глаза, сразу включает радио. И не выключает, пока не ляжет спать. С тех пор как Габриэль перестал выходить из дому, радио стало в доме фоном, это нить, связывающая его с внешним миром. По радио он услыхал, что объявленную в субботу операцию британцы назвали «Агата», а в ишуве – «Черная суббота»[94]. Более ста тысяч солдат и полицейских участвовало в ней. В Тель-Авиве и Иерусалиме, в десятках поселений и кибуцев был объявлен комендантский час. Арестованы тысячи евреев, среди них и работники Сохнута. И все, что он слышит по радио, сразу же становится главной темой разговора. Рахелика рассказала ему о группе учеников, которые вышли из школы «Альянс» и наткнулись на английских солдат, как раз проходивших по рынку. Школьники остановились напротив солдат и, глумясь над ними, запели «Анемоны»[95]. Те разъярились и погнались за насмешниками, бранясь на чем свет стоит, но детям удалось сбежать под ликующие возгласы торговцев, показывающих англичанам оскорбительные жесты. – Они уже больше не боятся анемонов, папа. Я своими ушами слышала, как кто-то крикнул им «Гестапо!».

Габриэль очень жалел, что не может быть на рынке в такое время: он бы сам плевал в лицо англичанам. И когда прошли многолюдные манифестации, когда толпы несли плакаты и скандировали: «Алии[96] – свободу, страну – еврейскому народу!», он страшно переживал, что состояние не позволяет ему принять в этом участие. Счастье, что есть радио и Рахелика, которые держат его в курсе событий; счастье, что есть соседи, которые приходят посидеть с ним, послушать радио и обменяться мнениями. Так он хотя бы чувствует себя частью происходящего, так он не совсем изолирован от внешнего мира.

Раньше Рахелика регулярно приносила ему газету от толстяка Франца, который всегда интересовался его самочувствием, но теперь безденежье не позволяло покупать газету ежедневно – только раз в неделю. Франц обратил внимание, что дочь сеньора Эрмоза появляется не каждый день, и стал приходить в лавку и отдавать Рахелике вчерашние газеты.

– Отнеси это отцу, – говорил он, – вчерашние новости годятся и сегодня.

Но события развивались так стремительно, так быстро сменяли друг друга, что устаревали даже вчерашние новости.

Габриэль в душе был благодарен своему приятелю Францу за вчерашние газеты, но его тревожило такое положение: скоро зеленщики начнут присылать ему овощи и фрукты, а мясник – мясо… Стыд и позор, что он докатился до такого. Он всегда сам раздавал всем щедрой рукой – а нынче чувствует себя нищим.

– Габриэль, керидо, – слышит он Розин голос из соседней комнаты, – иди, еда на столе.

Но как ему встать с кресла и дойти до стола?

– Все стынет, – повторяет Роза.

Он пытается встать – и не может.

– Тебе помочь, папа?

Рядом с ним стоит Рахелика. Читает его мысли?

– Спасибо, доченька.

Она помогает ему подняться, берет его под руку и ведет к обеденному столу. Они шагают не спеша, с остановками, и, хоть расстояние небольшое, Габриэлю оно дается нелегко.

– Знаешь, душа моя, – шепчет он ей доверительно, – на днях ко мне пришла Луна и спросила, люблю ли я ее, и я сказал, что очень, но она настаивала: «Правда, ты любишь меня больше всех?» Я понял, что ей грустно и нужно ее поддержать, и ответил, что правда. Но на самом деле, Рахелика, больше всех я люблю тебя.

Однажды Луна вернулась домой сама не своя.

– Закс уволил меня, – бросила она Давиду, не скрывая обуревавших ее чувств. – В магазине как в пустыне, ни одна собака не заходит. Целыми днями сижу за прилавком и ничего не делаю. От скуки я начала возиться с манекеном в витрине – одеваю-раздеваю, одеваю-раздеваю. Закс разозлился на меня, но что мне делать, если я целыми днями сижу как придурочная! Я уже с ума схожу! В последнее время Закс почти не появляется в магазине. Я открываю, я закрываю, он даже не приходит проверить кассу. Да и что проверять, все равно там денег нет. Сегодня он заплатил мне в последний раз и велел больше не приходить, – она всхлипнула. – Что мне делать, Давид? Как я буду теперь без работы?

Давид крепко обнял ее и прижал к груди. Он знал, как Луна любит свою работу в «Закс и сын». Погладив ее по волосам, он сказал нежным тоном, которым в последнее время стал с ней разговаривать:

– Не беспокойся, Луника, скоро ты будешь очень занята. Мы ведь работаем над этим, правда?

Она улыбнулась ему сквозь слезы. С тех пор как несколько недель назад они вернулись домой после субботнего ужина у родителей, Давид резко изменился. Он перестал ходить в кино после работы и шел прямиком домой, в их съемную квартирку в Макор-Барух. Чаще всего она уже была там, или же он встречался с ней у ее родителей, и они вместе шли домой.

Рахелика заметила, что сестра изменилась. Она стала веселее, чаще смеялась.

– Ты сделал доброе дело, – она кивком показала Моизу на Луну и Давида, сидевших рядышком на диване в доме у родителей. – Посмотри на них, прямо пара голубков.

– Ну что, сейчас у тебя с Давидом все хорошо? – спросила она, как только они с Луной остались вдвоем. – Все прекрасно! – широко улыбнулась Луна.

– И Давид ласков с тобой?

– Ласков? Да он просто мед! Он старается вознаградить меня за ту плохую полосу, что у нас была. Он стал таким, как раньше, до свадьбы, когда мы ходили в городской сад и целовались на скамейке так, что у меня искры из глаз сыпались!

– Такими темпами, Луника, ты еще родишь раньше меня.

– Твои слова да богу в уши…

После разговора, который состоялся у них с Моизом, Давид твердо решил исправить то, что он почти разрушил. Когда они с Луной вошли в свою комнатку, которая одновременно была и спальней, он обнял ее, погасил свет и раздел ее в темноте. Он нежно поцеловал ее в лоб, и сердце у нее замерло: она так любила поцелуи, объятия, ласки… Он гладил ее по спине – медленно-медленно, словно задерживался на каждой мышце, каждой жилочке. Поцеловал ее в губы, коснулся языком ее языка, потом стал целовать глаза, лоб, шею. Она намеренно длила поцелуи и объятия, оттягивая тот момент, когда он в нее проникнет. Это ей по-прежнему не нравилось, было неприятно и причиняло боль. Особенно когда он шептал ей на ухо: «Возьми его, помоги ему!» – и стонал, точно ему не хватало воздуха. Она чувствовала, как стыд жжет ей щеки, и сама удивлялась отвращению, которое испытывала от прикосновения его члена, скользкого как угорь, к ее руке. И ей становилось страшно, когда этот угорь мгновенно затвердевал от прикосновения и увеличивался в ее руках. – Хорошо… – шептал он. – О, как хорошо, ты делаешь ему так хорошо…

Он взял ее за руку и стал водить по своему члену вверх-вниз, задерживая ее пальцы на головке, двигая их так, словно они были отдельными от ее руки, от ее тела. Казалось, она сейчас умрет от стыда и тошноты. Она чувствовала пальцами проступавшие на его скользком члене вены, но ни за что бы не осмелилась взглянуть на то, что держала в руке.

– А сейчас введи его, – шепнул Давид, тая от удовольствия и совсем не замечая ее стыда и отвращения.

Она попробовала засунуть в себя его член, который разбухал все больше и больше, но ей это не удалось, хотя она и развела ноги, насколько могла. Сад был заперт, и ворота отказывались открываться.

– Держи его, – шептал Давид, – держи его, не давай ему удрать…

Когда ему наконец удалось проникнуть в нее, когда он крепко сжал ее плечи и стал ерзать на ней взад-вперед, она закрыла глаза, молясь, чтобы это поскорей кончилось. Он причинял ей ужасную боль, тело кричало, но она кусала губы и не давала крику вырваться. Он с силой входил в нее вновь и вновь, его глаза были закрыты, он весь горел, а она лежала под ним неподвижно, как бревно, и не знала, что ей нужно делать: должна ли она двигаться в его ритме, должна ли она издавать стоны радости и наслаждения, как он, должна ли делать вид, что ей хорошо? Но ей не было хорошо. Господи, хоть бы в этот раз получилось! Нет сил уже терпеть любопытные взгляды, которыми люди окидывают ее плоский живот, нет сил уже слышать шепотки за спиной. Весь Охель-Моше только и говорит о том, что Рахелика забеременела раньше нее, хоть и вышла замуж позже. Хоть бы уже забеременеть, тогда весь этот кошмар останется позади…

Но вот он кончил, издав сдавленный вскрик. Лежит на ней – а она задыхается, она не может больше терпеть эту липкую жидкость между ляжками. Ей хочется подойти к раковине и вымыться, но Рахелика сказала, что лучше не двигаться и не мыться, это уменьшает шансы забеременеть. И она лежит, стиснув бедра, как учила ее Рахелика.

Давид заснул, его тяжелое тело лежит на ней. Луна осторожно выбирается из-под него, поспешно надевает ночную сорочку и отодвигается на край постели. Она закрывает глаза, но заснуть ей не удается. Она чувствует себя грязной, ей противно это вторжение в ее тело, в ее интимные места. Из глаз текут слезы. Господи, что с ней не так? Она ведь должна чувствовать себя счастливой, должна слышать звон колоколов, воспарять ввысь, как пишут в книгах, – а вместо этого ощущает унижение, страдает. Муж, лежащий рядом, крепко спит и наверняка видит приятные сны, а она мучается бессонницей, мысли лихорадочно мечутся, сменяя друг друга, как сцены в детективном фильме. Она же хотела, чтобы он спал с ней, чтобы они выполнили заповедь «Плодитесь и размножайтесь», она же мечтала о минуте, когда он поступит с ней так, как полагается молодому мужу поступать с новобрачной! И вот когда это наконец произошло, она хочет только одного: чтобы это поскорее кончилось. Все ли женщины чувствуют то же самое? А может быть, только мужчины испытывают удовольствие от постельных дел? Может, это самая большая ложь в мире – что женщинам это тоже доставляет удовольствие? Может, это общая тайна всех женщин? Ну не может же быть, что только она страдает, только она лежит, распростертая, и молится, чтобы это закончилось. И почему нужно делать это много раз для того, чтобы один раз забеременеть?

Луна встает и бежит к крану – мыться холодной как лед водой. Беременность не беременность, но она больше не может выносить эту гадость на своем теле. Она старательно мылит и оттирает ляжки и между ног. Теперь, мрачно думает она, нет шансов, что я забеременею, нет шансов, что мне когда-нибудь удастся стать матерью. Но это сильней ее, она трет и трет, до боли, прямо-таки сдирает с себя кожу. И лишь когда вся кожа красная и жжет, она наконец чувствует себя чистой. Бросает ночную рубашку в грязное, хотя надела ее всего лишь раз, и вытаскивает из шкафа чистую. Запах стирального мыла от чистой одежды, смешанный с ароматом туалетного мыла, которое она кладет в шкаф между стопками белья, ее успокаивает. Она надевает ночную рубашку и ложится в постель.

Нет, я сошла с ума, Давид меня бросит, я останусь бездетной, и мне никогда не будет дано держать на руках ребенка…

Следующие месячные не пришли, а спустя несколько недель ее стало тошнить. Взволнованная Луна, прежде чем рассказать Давиду, возвестила это Рахелике. Та подпрыгнула от радости и бросилась обнимать сестру. – Наши дети будут расти вместе, мой сын будет старше твоего на полгода, они смогут вместе ходить в садик, в школу, они будут лучшими друзьями!

– А я точно беременна? – Луна была в смятении. – Я ведь не придумываю, верно?

– Если тебя тошнит и не было месячных – значит, беременна.

– Сказать Давиду?

– Еще бы! Кому же еще, как не ему? Беги расскажи, осчастливь его.

И она его осчастливила, и он обнял ее, поднял на руки, закружил по комнате.

– Отпусти меня, отпусти, меня и так тошнит, – смеялась Луна.

Он поставил ее на пол, взял за подбородок и поцеловал в губы.

– Боже, как ты очаровательна, – сказал он. – Ты будешь самая красивая мама в Иерусалиме.

Она отметила, что он, как всегда, не сказал «Я люблю тебя». С того дня, как он начал ухаживать за ней, и даже когда делал ей предложение, он ни разу не произнес этих слов. От тебя глаз не отвести, говорил он ей, осыпал разными ласковыми словечками, но ни разу не признался в любви. Но она не стала на этой мысли застревать и в очередной раз позволила ей раствориться. Она счастлива, она станет матерью, и это главное.

– Сколько раз тебе повторять, что сына-первенца называют по имени отца мужа, – сердится Рахелика. – У меня уже сил нет спорить с тобой об этом.

– Разве я спорю? – делает невинный вид Луна. – Ты назовешь своего сына именем отца своего мужа, а я назову своего сына папиным именем.

Она так красива, просто дух захватывает, беременность ей идет, думает Рахелика. Я толстая как корова, а по ней ничего не заметно, кроме маленького животика. Руки, ноги, лицо – все выглядит идеально. Господи, что же ты всю красоту в семье отдал ей одной, а не распределил между нами тремя?

Вот только Луна, в отличие от Рахелики и от всех знакомых женщин, которые не перестают расхваливать ее красивую беременность, ненавидит это состояние, ненавидит свои отяжелевшие груди, свои располневшие ляжки, всю эту неожиданно навалившуюся на нее тяжесть. Ей кажется, что у нее отняли красоту, она уже заметила несколько темных пятен на своей белоснежной коже. Даже походы к портнихе, сшившей ей несколько новых платьев для беременных по выкройкам из модного журнала, не улучшили ее настроения. В своих красивых платьях она чувствует себя грузной и неуклюжей слонихой. Рахелика довольствуется двумя платьями, которые носит поочередно, а у нее десять, и все равно она недовольна.

Единственный плюс в беременности – это то, что Давид перестал приходить к ней по ночам.

– Чтобы мы, не дай бог, не потеряли ребенка, – объяснил он, и Луна вздохнула с облегчением.

Объятия и поцелуи – это все, чего она хочет. Только чтобы он больше не трогал ее своим скользким угрем и не входил в ее тело. Понятно, что они не удовлетворятся одним ребенком, и позже им снова придется это делать, но ведь не обязательно сразу же после родов, можно подождать годик-другой. Да и незачем беспокоиться об этом заранее, сейчас главное – чтобы первенец родился и чтобы все пальчики на ручках и ножках у него были на месте.

Давид ласков с ней и нежен, он старается исполнять все ее капризы, а их, прямо скажем, немало. Об имени для ребенка она с ним еще не говорила, но твердо решила дать младенцу имя своего отца, и никак иначе. Рахелика пусть делает что хочет, пусть называет сына именем отца Моиза, она же назовет сына Габриэлем, даже если Давид пригрозит уйти. Но пока что она откладывает этот разговор с Давидом: пусть сначала ребенок родится, а уж потом она сообщит мужу, что давно выбрала имя. Ну а если родится девочка, пусть называет ее именем своей матери, на здоровье.

8

Габриэль сидит в кресле, прижавшись ухом к радио. Новости скверные: англичане перехватили еще один корабль с нелегальными репатриантами и отправили всех пассажиров в лагерь для перемещенных лиц на Кипре. Скоро придут дети, они хотят поговорить. Он знает, о чем: выхода нет, нужно продавать лавку курду Мордуху, ведь еще немного – и денег не будет даже на еду. Дела хуже некуда: с лавкой покончено, со здоровьем покончено, и жизнь его тоже скоро закончится. Так пусть, по крайней мере, Розе что-то останется после его смерти. Она в последнее время такая тихая, ее почти не слышно, ухаживает за ним, как за грудным младенцем, и не жалуется. Помогает ему встать с кресла, лечь в постель, одевает его и раздевает. Он уже ничего не может сделать сам, полностью от нее зависит, а она, со своим всегдашним спокойствием и силой, о которой он раньше и не подозревал, заботится о нем круглые сутки. Встает раньше него, готовит ему чай с бисквитами, придерживает чашку, чтобы не выпала из его дрожащих рук, вытирает ему рот, чтобы не капнула слюна. Потом снимает с него ночную одежду и переодевает в чистую пижаму. Теперь он все время в просторной пижаме, ему неудобно в облегающей одежде. Болен он уже вполне официально и даже перестал бороться с болезнью, искать лекарство – все равно в такие времена невозможно поехать ни на Мертвое море, ни на горячие источники в Тверию. Вот если бы можно было привезти воды из Тверии… В этой горячей маслянистой воде ему чуть получше.

Дети скоро придут, и он скажет им, чтобы действовали на свое усмотрение. Пусть продают лавку курду. Кто бы мог предположить, что он погубит многолетний семейный бизнес с прекрасной репутацией! Его дед, должно быть, в гробу переворачивается. Ясно как день: он наказан за вину перед отцом. Видно, Рафаэль не простил его даже на том свете.

Габриэль не сомневается: его преследует проклятие матери. С тех пор как он заболел, она ни разу не приехала навестить его. Он непременно умрет прежде нее. Мать похоронит его – и только тогда вздохнет с облегчением. Не волнуйся, мадре керида, скоро я уберусь на тот свет, и ты наконец обретешь покой.

Лавку продали курду Мордуху за смехотворную цену – пятьсот лир. Все понимали, что курд их обирает, но какой выбор им оставался? Сорок седьмой год – плохое время для бизнеса, никто не покупает и не продает, кроме грабителей вроде Мордуха, у которых в тайниках спрятано золото. Рахелика (она вот-вот родит) и ее чудесный Моиз вели переговоры жестко, насколько могли. Рахелика ведь не дурочка, она обошла все лавки на рынке, не жалея своих распухших ног, и выяснила у хозяев их стоимость. Она сознавала, что они продают лавку меньше чем за полцены, но Мордух пользовался их положением и не хотел набавить ни гроша сверх суммы, которую назначил.

– Попробуйте продать кому-нибудь другому, если вас не устраивает, – заявил он, прекрасно зная, что нынче никто ничего не покупает.

– Иди ты заключать с ним сделку, – попросила Рахелика мужа. – Я не в состоянии.

Вся в слезах, она всхлипывала как ребенок.

– Успокойся, девочка, – сказал ей Габриэль. – Ты разбиваешь мне сердце, которое и без того разбито. Что поделаешь, нужно – так продадим, только без слез. – Он платит нам за лавку жалкие деньги… но кто заплатит нам за позор, а, папа?

– Хватит! – голос Розы мгновенно унял ее плач. – Хватит плакать! Идите договаривайтесь с ним и ведите себя достойно. Он отнял у нас лавку, но достоинства он у нас не отнимет. Ступайте, дорогие, и покончите уже с этим. Дайте отцу отдохнуть.

– Мама, я не пойду, – сказала Рахелика. – Я не пойду, даже если ты будешь меня заставлять.

– Не пойдешь куда? – Луна как раз вошла в дом и изумилась при виде плачущей Рахелики: она ни разу не видела, чтобы сестра плакала. – Что случилось, сестричка? – спросила она обеспокоенно.

– Мы продаем лавку курду, – ответила Рахелика сквозь слезы, – да еще себе в убыток. Этот мерзавец обокрал нас, бессовестно обобрал.

Боль в глазах Луны была столь велика, что Габриэль ощутил ее физически.

– Через мой труп! По мне, лучше даром отдать дяде Мацлиаху, только не курду! С того дня, как он появился в нашей жизни, все стало черным. Папа, это лавка дедушки нашего дедушки, мы выросли в ней!

– Луна, перестань, ты навредишь ребенку, что ты так разбушевалась? – пыталась успокоить ее Роза. – Это всего лишь лавка. Здоровье твоего отца, Рахелики и твое важнее.

– Всего лишь лавка? – набросилась на нее Луна. – Это для тебя всего лишь лавка, а для нас это вся наша жизнь!

– Прекрати, Луна! – рассерженный Габриэль стукнул палкой об пол. – Как ты смеешь так разговаривать с матерью! Что значит «для тебя», «для нас»? Откуда у тебя столько заносчивости? Почему ты позволяешь себе так дерзить матери? У тебя что, камень вместо сердца?

В комнате воцарилась мертвая тишина. Роза не верила своим ушам: Габриэль защищает ее от Луны. Гнев на беременную дочь сменился бесконечной нежностью к мужу. Конец света: наконец-то он ее заметил.

Луна быстро пришла в себя и направилась к двери. – Ты куда? – заговорил Давид.

– Домой, – ответила Луна сдавленным голосом. – Папе я не нужна.

– Никуда ты не пойдешь. Сначала ты поцелуешь руку маме и попросишь у нее прощения. А потом поцелуешь руку отцу и извинишься перед ним.

– Не вмешивайся, – отрезала Луна уже у двери, но Давид поспешно преградил ей путь.

– Пусть уходит, – сказал Габриэль, – а то еще навредит ребенку. Пусть пойдет домой, ляжет в постель и подумает о собственных словах.

Давид посторонился, и Луна вышла. Но сам он, к удивлению присутствующих, не пошел за женой.

– Папа, не сердись, – вступилась за сестру Рахелика, – она просто вышла из себя. Ты же знаешь, как она любит лавку.

– Она ведь ничего не сделала ради лавки, – отозвался Габриэль. – Торговать на рынке ей гордость не позволяла. И она еще смеет что-то говорить?!

– Папочка, это же Луна, ее страсть – одежда, но тебя и лавку она любит не меньше, чем себя. Для нее продать лавку – это как продать честь семьи. Да еще курду: она ведь не выносит его с первого дня, и сильнее, чем мы.

– Какая же ты великодушная, – Габриэль жестом велел Рахелике подойти и поцеловал ее в лоб. – Тебе повезло, – повернулся он к Моизу.

– Знаю, сеньор Эрмоза, – серьезно ответил тот и обнял жену.

С того дня, как лавка была продана, женщины семьи Эрмоза перестали ходить на рынок Махане-Иегуда. Ни одна из них не находила в себе душевных сил, чтобы пройти мимо утраченной лавки. Мордух не потрудился даже снять вывеску, и лавка так и стояла запертой.

– Хорошо бы он остался без гроша и никогда не смог открыть лавку, – прошипела Луна, узнав, что лавка не работает. – Никогда в жизни ни одного человека я не ненавидела так, как этого курда. Он разбил папе жизнь, отнял у него здоровье и даже остатки достоинства отнял. Вот этого я никогда ему не прощу.

– Ну почему ты воспринимаешь это так болезненно? – мягко сказала Рахелика. – Лавка продана, и точка. Жизнь продолжается. Сейчас ты должна быть спокойна, должна готовиться к появлению ребенка.

– Как я могу быть спокойна, если я вижу, что папа угасает с каждым днем?

– Он болен, Луника, это никак не связано с лавкой. Он болен, и ни один врач не может ему помочь.

Луна простила отцу то, что он отчитал ее при всех. Уже назавтра она пришла к родителям, поцеловала отцу скрюченную руку, которую он больше не мог разогнуть, поправила берет у него на голове и подушки за спиной, напоила его чаем. И он, увидев в ее глазах сожаление и раскаяние, не заикнулся о вчерашнем. Кроме Давида, который продолжал на нее сердиться, все вели себя так, словно ничего не произошло. Даже Роза, к собственному удивлению, жалела дочь: бедняжка Луна и любить-то толком не умеет, ее любовь всегда испачкана ненавистью.

По мере того как болезнь Габриэля обострялась, положение Розы укреплялось. Теперь, когда Габриэль больше не мог руководить жизнью семьи, эта роль перешла к ней. Рахелика и Бекки, ее зятья Моиз и Давид выказывали ей уважение, и только строптивая Луна не изменила своего отношения. Правда, после того как Габриэль устроил ей нахлобучку, она всячески старалась избегать столкновений с матерью. Уж лучше так, думала Роза, уж лучше пусть не говорит ни слова, чем как было раньше: только завидит меня – сразу ощетинивается как еж…

Дни тянулись медленно – как годы изгнания. Каждый день она вставала рано и, умывшись, еще не успев выпить чаю с мятой, спешила к постели Габриэля: помогала ему подняться, поправляла большие подушки за спиной, приносила чай в постель. Подносила стеклянный стакан к его губам и держала его, пока муж не сделает последний глоток. Больно было смотреть, как нестарый красивый мужчина угасает на глазах.

Впрочем, сквозь печаль пробился и лучик света. Немного счастья в семью Эрмоза принес Иегуда-Боаз – сын Рахелики и Моиза, первый внук Габриэля и Розы. Первое имя было ему дано в честь деда, отца его отца, а второе выбрала мать: в моде тогда были библейские имена.

– А почему ты не дала ему второе имя Габриэль? – спросила Луна.

– Ну ты что, как же я назову своего второго сына Габриэлем, если у его старшего брата второе имя будет Габриэль?

Рахелика очень сокрушалась: она не только не могла назвать сына именем любимого отца, но даже не могла пригласить его сандаком[97] на брит-мила своего первенца: по традиции эта честь принадлежала ее свекру. Иегуда-старший – вот кто будет держать младенца.

Но на восьмой день после рождения Иегуды-Боаза, когда пришел срок делать обрезание новорожденного и на церемонию собралась вся семья, муж удивил Рахелику: он взял ребенка у нее из рук и положил его на руки не своему отцу, а Габриэлю. У нее сердце екнуло – так обрадовался отец. Рахелика смотрела на мужа и в который раз благодарила Бога за свою удачу.

Увидев Моиза в первый раз, она не предполагала, что он ей понравится. Она мечтала познакомиться с отважным бойцом из «Пальмаха», компанейским парнем, кудрявым и симпатичным. Поначалу ей не верилось, что она полюбит простого доброго парня, почти без образования, грузного и лысеющего. Но она полюбила Моиза всей душой. Он был лучшим мужем, какого она только могла себе пожелать, щедрым и великодушным. Рахелика понятия не имела, что он сказал своему отцу, чтобы тот согласился уступить честь быть сандаком ее отцу, но не сомневалась, что он сделал это деликатно и с большим тактом.

Крики ребенка, которому моэль[98] в эту минуту делал обрезание, разрывали Рахелике сердце, и она с плачем выбежала во двор синагоги. Сестры вышли за ней следом, стали обнимать и утешать.

– Бедненький, ему всего восемь дней, а его уже режут, – плакала Рахелика. – Должно быть, ему ужасно больно…

– Он не чувствует, – успокаивала ее Луна, – соску обмакнули в вино, он опьянел.

– Бедненький, ему всего восемь дней, а он уже пьяный… – всхлипывала Рахелика.

– Он ничего не будет помнить. Ты когда-нибудь встречала парня, который помнит, что с ним делали, когда ему было восемь дней? – сказала Бекки, удивив сестер своей рассудительностью.

– Откуда тебе знать, что парень помнит и чего не помнит, цыпленок? С каких это пор ты стала знатоком парней? – рассмеялась Луна, и Рахелика вытерла слезы. – Да ну тебя, я уже давно не цыпленок, у меня есть парень.

– Вот только не говори, что твой парень рассказывает тебе, что он помнит о своей брит-мила, – со смехом сказала Луна.

– Вот зараза! – возмутилась Бекки. – Не будь ты беременной, я бы тебе сейчас съездила…

Рахелика засмеялась сквозь слезы, и сестры вдруг снова почувствовали себя маленькими девочками, которые делят одну комнату в родительском доме, как это было когда-то, пока еще не наступили сложности взрослой жизни.

Смеющимися и застала их Роза, которая пришла позвать их поднять бокал за здоровье новорожденного. Она смотрела на дочерей и думала: все-таки Всевышний был добр ко мне! Он дал мне выйти замуж за Габриэля, дал трех дочек, а теперь еще и внука, и скоро появится еще один внук. Наверно, я должна каждый день и каждый час благодарить Его за это. В конце концов, моя жизнь была не так уж и плоха. Господь всеблагой не забыл обо мне, бедной сироте из квартала Шама, и послал немного радости…

29 ноября 1947 года вокруг радиоприемника «Зенит» дедушки Габриэля собралась вся семья вместе со всеми соседями. Слушали прямую трансляцию из Нью-Йорка: пятьдесят семь стран – членов ООН на заседании ее Генеральной ассамблеи должны были принять решение о разделе Палестины. С замиранием сердца внимали они диктору. Тот говорил по-английски, но нужды в переводе не было: США – йес, Австралия – йес… С каждым новым названием страны, которое он произносил, все замирали в тревоге. Тридцать три раза было сказано «да» – и тридцать три раза из дома Эрмоза по всему Охель-Моше разносились радостные возгласы. Габриэль, почти обездвиженный, подпрыгивал от счастья в своем кресле, обложенный подушками. Решение ООН о разделе Палестины на два государства, еврейское и арабское, было принято большинством голосов, и всем стало ясно, что проклятые англичане наконец-то уберутся из страны и у евреев наконец-то будет собственное государство.

И вот, когда все выбежали из дома и из ворот Охель-Моше и бросились на Кикар-Цион, где уже танцевали тысячи людей, Луна почувствовала, как колотится ребенок у нее в животе. Она хотела только одного – влиться в толпу на Кикар-Цион и танцевать, танцевать до самого утра, но вместо этого была вынуждена поехать на скорой помощи в больницу «Хадасса» на горе Скопус. И там, после семнадцатичасовых схваток, которые едва ее не убили, на свет появилась ее дочь.

Луна была слишком измучена, чтобы почувствовать радость, когда ребенка сразу же после рождения положили ей на грудь. Все, чего она хотела, – это закрыть глаза и уснуть. Ее не интересовало, что она только что произвела на свет живое брыкающееся существо, ее не интересовало, что муж плачет как дитя, обнимая крошечное тельце новорожденной дочери, ее не интересовало, что, пока она здесь мучилась, весь народ Израиля толпился на улицах и праздновал свое возрождение. Семнадцать часов она непрерывно вопила от боли, а когда этот кошмар кончился, рухнула без сил. И теперь она жаждала только одного – чтобы ее оставили в покое и дали поспать.

Наутро, когда Луне принесли дочку для кормления, она отказалась кормить. Она слишком устала, слишком измучена, она не в состоянии открыть глаза.

– Вы должны попытаться ее покормить, – увещевала ее медсестра. – Ребенку нужно есть.

Она поудобнее усадила Луну на подушку и положила ребенка ей на руки. Но вместо того, чтобы ощутить неземное счастье или вспышку любви, она не почувствовала ничего. А когда медсестра распахнула на ней халат и высвободила грудь, испытала мучительный стыд. – Поднесите ее ротик к соску.

Медсестра показала, как правильно держать ребенка. Она пыталась приблизить ротик младенца к соску матери, но девочка отказывалась брать грудь и заливалась плачем. Луна закрыла глаза и мысленно взмолилась, чтобы ребенка унесли и дали ей поспать.

– О господи, вы же ее уроните! – медсестра поспешно высвободила девочку из обмякших рук матери. А та немедленно легла в постель и укрылась с головой, стараясь найти такое положение, которое причиняло бы ее истерзанному телу наименьшую боль.

Эту сцену и застала Рахелика, пришедшая навестить сестру. Увидев, что медсестра уносит младенца из палаты, Рахелика поспешила вслед за ней.

– Куда вы ее уносите?

– Мы должны ее покормить, если не хотим, чтобы она умерла с голоду, – сухо ответила медсестра.

– А почему моя сестра ее не кормит?

– Такое иногда случается после родов. Мать слишком намучилась и устала, чтобы заботиться о ребенке. Не беспокойтесь, ваша сестра скоро придет в себя, а пока мы накормим ребенка из бутылочки.

– Из бутылочки? – Рахелика была потрясена. – Но это же не полезно – кормить ребенка из бутылочки! – А что вы предлагаете? Морить ее голодом? – устало спросила медсестра.

– Дайте ее мне, – потребовала Рахелика.

– Что, простите?

– Дайте мне ребенка!

Она взяла девочку из рук изумленной медсестры, села на стул в коридоре родильного отделения, где было полно людей, расстегнула платье и приложила ребенка к груди. Только после того, как теплое молоко, брызнувшее из тетиной груди, утолило голод новорожденной, она умолкла. Покормив девочку, Рахелика подняла ее вертикально, прижала животиком к груди и ласково стала поглаживать по спинке, пока та не отрыгнула проглоченный воздух.

– Ну вот, теперь все в порядке, теперь нам хорошо… – Рахелика поцеловала новорожденную в лобик и передала ее медсестре. – Давайте я нацежу в бутылочки своего молока, пока сестра не начнет ее кормить.

Она наполнила молоком несколько бутылочек и поспешно вернулась в палату к Луне. Давид уже был там и сидел у изголовья жены.

– Как дела? – спросила Рахелика.

– Она не разговаривает со мной. Вообще не разговаривает.

– Выйди из палаты, Давид, оставь меня с ней.

Давид с потерянным видом встал и вышел. Он был обескуражен таким поведением Луны. С той минуты, что он взял дочку на руки, его сердце переполнилось любовью. Он влюбился в красавицу-малышку, которая у них родилась, и не понимал, почему Луна даже не удостаивает его взглядом.

Да и как ему понять, если почти все то время, что Луна провела в родильной комнате, в мучительных схватках, разрывающих ее тело, он был на работе? А что ему было делать? Сидеть в коридоре и ждать, пока она родит? Он провел там всю ночь, а она не родила. Утром врачи сказали, что пройдет еще какое-то время, пока она родит. Ребенок, объяснили ему, никак не может выйти; может быть, придется делать кесарево сечение. Ему лучше уйти и заняться своими делами, а сюда вернуться днем. Но когда он вернулся днем, Луна еще не родила, и он снова ушел. И лишь когда он вернулся вечером, то узнал, что наконец-то родилась дочь.

И хотя он и был разочарован тем, что родилась дочь, а не сын, трепет, который он испытал, взяв ее на руки, перевесил разочарование. В первый раз с тех пор, как Давид расстался с Изабеллой на причале в Местре, он почувствовал, что счастье снова проникает в его жизнь. Казалось, ребенок – это вознаграждение за утраченную любовь к женщине, которую он оставил в Италии.

Когда Давид вышел из палаты, Рахелика села у изголовья Луны и погладила ее по волосам.

– Я хочу умереть, – пробормотала Луна. – У меня все болит, а внизу просто горит. Это был кошмар, сущий кошмар. Почему ты мне не сказала, что это так ужасно? – А если бы сказала, тебе было бы легче?

– Тебе тоже было так больно?

– Это всегда больно. Маме тоже было больно, и твоей дочери тоже будет больно. Это проклятие, которое Бог наложил на праматерь нашу Еву за то, что она соблазнила Адама отведать плод с древа познания. «В муках будешь рожать детей» – помнишь? Очень скоро ты все забудешь, эту боль быстро забывают, иначе как бы мы рожали снова и снова?

– Я в жизни не буду больше рожать! – запротестовала Луна. – Это первый и последний раз.

– Луника! – засмеялась Рахелика. – Вот увидишь, к следующей беременности ты уже ничего не будешь помнить. У тебя дочка красавица, просто принцесса!

Луна молчала.

– Ты не хочешь ее увидеть?

– Не сейчас. Я устала.

– Она похожа на тебя как две капли воды. У нее зеленые глаза и рыжие волосы, как у тебя, ты в нее влюбишься.

– Я хочу спать.

– Хорошо, Луника, спи. Но когда проснешься, тебе ее принесут, и увидишь, она заставит тебя забыть о боли.

Но я не сумела заставить маму забыть о боли. А она не сумела меня покормить. Каждый раз, когда меня приносили для кормления, я начинала орать, чуть ли не до удушья. У меня не получалось ухватить губами сосок, а если это и удавалось, тех немногих капель молока, что сочились из маленькой маминой груди, не хватало, чтобы утолить мой голод, и я отчаянно вопила. Маленькое припухшее личико становилось красным от слез, и до смерти перепуганная мама звала медсестру, чтобы та забрала меня. Через три дня всем стало ясно, что Рахелика и дальше должна кормить меня своим молоком: надежды на то, что маме удастся меня выкормить, не было.

«Хадасса» находилась на восточной части горы Скопус, это был еврейский анклав среди арабского окружения, которое день ото дня становилось все враждебнее. Когда в ООН было принято решение о разделе страны, поездка на Скопус и обратно сделалась опасной. Луна, измученная и подавленная после тяжелых родов, смертельно боялась поездки в Иерусалим и наотрез отказалась покидать больницу, когда Давиду пора было забирать ее и наследницу домой.

– Я не поеду с грудным ребенком в такси, это опасно! – объявила она.

– Но нам не дадут машину скорой помощи, – уговаривал ее Давид, – ты же не тяжелобольная, которую срочно нужно доставить в больницу.

– Нет так нет. Я не для того пережила семнадцать часов ада, чтобы погибнуть от пули арабского снайпера.

Она упрямо стояла на своем и отказывалась встать с постели. Вызвали старшую медсестру, которая потребовала освободить койку, но и это не помогло.

– Вы можете кричать на меня хоть до завтра, – заявила ей Луна ледяным тоном, – вы можете привести сюда Бен-Гуриона собственной персоной, но я не поеду без охраны! – Она повернулась к Давиду. – Ради бога, можешь снять нам комнату, и мы переедем жить сюда.

Давид, который только и ждал возможности привезти Луну с ребенком домой, чтобы ускользнуть на войну, которая должна была вот-вот разразиться, уже начал терять терпение. Каждая лишняя минута с капризной женой превращалась для него в трудновыносимое наказание.

Он образцово вел себя с той минуты, когда Моиз вызвал его на разговор. Тогда, десять месяцев назад, он понял, что если хочет сохранить свой брак, если хочет избежать скандала, который станет угрозой будущему их семьи, то должен сделать все, чтобы у них появился ребенок. Давид был человеком логики, он умел принимать решения и воплощать задуманное. И он трезво решил: у них с Луной будет нормальная семья, даже если это окажется тяжело и потребует от него серьезных волевых усилий.

Всего лишь один раз… Когда это было? Много лет назад, в Италии, когда он жил другой жизнью, столь отличающейся от нынешней. Всего лишь один раз сердце застигло его врасплох и оказалось сильнее рассудка. Он был записным донжуаном, когда в конце войны их перевели в Местре возле Венеции. Почти сразу же, обосновавшись с друзьями в одном из богатых домов, в панике брошенных владельцами, он пустился в бешеную погоню за удовольствиями. Годы войны и невыносимая легкость смерти вызывали неуемную жажду жизни. Каждую минуту хотелось вычерпать до дна. Итальянские девушки предлагали себя без всякого стыда, и он радостно откликался: каждый день у него были две-три женщины разного возраста. Он не забудет, как в один день переспал с матерью и дочерью. Ну хорошо, откуда он мог знать, что они мать и дочь, если мать выглядела старшей сестрой своей дочери. Они не были проститутками, они просто изголодались по хлебу и вниманию. Оставив им гораздо больше денег, чем обычно, он поспешил уйти. Он не мог не рассказать это ребятам: такое еще не случалось ни с кем из его товарищей, все спали со множеством женщин, но с матерью и дочерью по очереди – никто. Эта история сделала Давида Ситона знаменитым, он прослыл главным донжуаном в их компании.

И так продолжалось много недель подряд: женщины, женщины, женщины, – пока он не встретил Изабеллу.

Они с ребятами, как у них было заведено, сидели в кафе на пьяцце. Постепенно парней за столиком становилось все меньше – они уходили в обнимку с итальянскими девушками, которые только и ждали возможности провести вечер или ночь с солдатом. В конце концов они остались вдвоем с Моизом. Давиду ни одна не понравилась в тот день, ну а стеснительный и замкнутый Моиз всегда оставался последним, Давид чуть ли не силком заставлял его пойти с какой-нибудь девушкой. И вот, когда он уже подумывал встать и пойти попытать счастья в клубе, он увидел ее на велосипеде.

Уступая другу дорогу, как он делал это и прежде десятки раз, Моиз даже не подозревал, что Давид потеряет голову и влюбится в итальянскую девушку. Но это случилось. С той минуты ни одна женщина для него больше не существовала. Он проводил с Изабеллой все свободное время, гонял с ней на велосипеде по улочкам Венеции, плавал с ней в гондоле, платя гондольеру немыслимые деньги, чтобы тот пел ей серенады, водил ее в рестораны и кафе, танцевал с ней в клубах, осыпал ее подарками – конфетами, шелковыми чулками и духами, которые она любила.

Вскоре Давид стал своим человеком в дому ее родителей. Они жили в каменном доме, окруженном садом. Рынки Местре были бедны, а военная кантина на их фоне изобильна, и каждый раз в конце недели он приносил им корзину, битком набитую продуктами для всей семьи. «Благослови вас Бог», – говорил ему отец Изабеллы, и они садились вокруг большого стола во дворе и приступали к роскошной трапезе.

И Изабелла, и ее мать прекрасно готовили. Годы спустя он будет пытаться воссоздать тот особый вкус макарон в томатном соусе, который навечно остался у него на губах, – вкус Изабеллы, вкус пармезана, растворенного в соусе. Всю жизнь он будет тосковать по аромату базилика и тимьяна, росших там во дворе в больших глиняных горшках, по бугенвиллее, цветущей всеми оттенками ярко-красного, по большому деревянному столу, по шумной семье, сидящей вокруг этого стола, по вкусу отменного вина, столь отличающегося от сладковатого вина для кидуша в Иерусалиме.

– Знаешь, я влюблен, – сказал однажды Давид Моизу. – Я никогда такого не чувствовал, эта женщина завладела моим сердцем.

– Не преувеличивай, – ответил Моиз со своей всегдашней серьезностью. – Через несколько месяцев мы вернемся домой, что ты тогда будешь делать?

– Я возьму ее с собой, я увезу ее в Иерусалим.

– Но как? Твой отец никогда не примет невестку-христианку.

– Она пройдет гиюр, такое возможно.

– Ты что, совсем рехнулся? Что у тебя с головой? Нет ни малейшего шанса, что твой отец на это согласится. Семья от тебя откажется.

– Поживем – увидим, – сказал на это Давид. – Еще есть время. Пока что я не должен принимать решение и могу просто наслаждаться любовью.

Отношения Изабеллы и Давида стали настолько близкими, что он свободно оставался у нее на ночь. Если у ее родителей, ревностных католиков, и были какие-то возражения, они ничем этого не выдали. Что ж, он спас нищую семью от голода, и ее консервативные родители вынуждены смириться с тем, что он спит с их дочерью.

Изабелла стала неотъемлемой частью его жизни. Всюду они ходили вместе, и даже когда он встречался с друзьями, то приводил с собой Изабеллу, которую представил им как свою девушку.

– Я готов для тебя достать с неба луну и звезды, – сказал он ей однажды, когда они лежали обнаженные на безлюдном пляже, который обнаружили пару месяцев назад. Вдалеке блестели огни Венеции, и небо было усеяно звездами. Обычно они купались нагишом, а потом Изабелла расстилала на песке одеяло, и они предавались любви. Изабелла была невероятно страстной, он никогда не встречал более чувственной женщины. Она научила его вещам, которых он не знал; она любила ласкать его, водила его рукой по самым потаенным местам своего тела и учила, как доставлять ей удовольствие. Он так любил слушать ее вздохи наслаждения, он готов был утонуть в ней. Кто бы мог поверить, что ему будет так приятно доставлять женщине блаженство! Оставив ее, ослепшую от слез, расставшись с ней навсегда, он годы и годы спустя будет искать в каждой женщине то наслаждение, которое познал с Изабеллой.

И все же час разлуки пробил. Командиры объявили, что их миссия окончена и они возвращаются в Палестину.

Изабелла умоляла взять ее с собой в Иерусалим. Давид был в смятении. С одной стороны, он хотел прожить жить с ней всю жизнь, жениться, завести детей, с другой – знал, что отец и семья ни за что ее не примут. Такая ревностная католичка, как Изабелла, даже если пройдет гиюр, никогда не сможет стать еврейкой. В глубине души всегда останется что-то, что заставит ее искать церковь, чтобы преклонить колени перед распятием, а церкви в Иерусалиме на каждом углу. Сердце его разрывалось от любви и невозможности расстаться, но голова сказала: нет.

– Я люблю тебя больше жизни, – сказал он ей с болью. – Я не верю, что когда-нибудь в этой жизни я полюблю другую женщину так, как я люблю тебя. Но у нас нет шансов. Мой отец никогда тебя не примет.

Он изо всех сил старался держаться – и все же упал ей на грудь почти без чувств и горько разрыдался вместе с ней. Что ж, ему не под силу изменить мировой порядок. Он должен вернуться в Иерусалим, найти порядочную девушку и жениться. Никогда он не женится на итальянке-католичке, хоть она и единственная любовь его жизни.

Уже на корабле, идущем в Хайфу, он рассказал Моизу о своих планах: как только он вернется в Иерусалим, найдет себе женщину «из наших» и женится на ней.

– Новая любовь излечит от старой, – сказал он Моизу. – Сердце у меня разбито вдребезги. Но я соберу эти осколки, я забуду Изабеллу, у меня просто нет другого выхода.

– Как ты забудешь Изабеллу, если у тебя ранец набит ее фотографиями и ты все время на них смотришь? – возразил Моиз. – Я на твоем месте собрал бы их сейчас и выбросил в море.

– Не буду я ничего выбрасывать. Это память о лучшем времени в моей жизни.

Как только они сошли с корабля, их отвезли на базу, там нужно было вернуть форму и оружие и получить справку о демобилизации.

Давид поселился в родительском доме в Иерусалиме и сразу же начал искать работу. Вечерами он встречался с друзьями, они бродили по городу, сидели в кафе, танцевали в клубах. И вот в кафе «Европа» он впервые увидел Луну. Она была очень красива, хоть и иной красотой, чем Изабелла. Он спросил, кто эта прелестная девушка, которая танцует танго как испанская танцовщица. Ему рассказали, что ее зовут Луна Эрмоза, она из хорошей зажиточной семьи, ее отец, Габриэль Эрмоза, держит лавку на рынке Махане-Иегуда, а сама она работает продавщицей в магазине женской одежды «Закс и сын» на улице Яффо. Давид понял, что нужно делать, и стал ткать нити, из которых намеревался сплести вокруг нее паутину. Он узнал, что Луна пользуется успехом, но всем своим ухажерам отвечает решительным «нет», и ее не так-то легко завоевать.

– Так с кем же она ходит танцевать? – спросил он.

– Со своей сестрой, с кузинами и кузенами и с несколькими друзьями из Охель-Моше.

Он постарался выяснить о Луне Эрмоза как можно больше. От своей матери он услышал, что в семье Эрмоза произошел разрыв между матерью Меркадой и ее сыном Габриэлем, отцом Луны, и что сам Габриэль, когда-то богач, сейчас болеет, да и финансовые дела его пошатнулись. Все это его не интересовало – он женится не на деньгах ее отца, а на ней самой. Он выбрал ее в жены, едва только завидел. Луна Эрмоза вытеснит Изабеллу из его сердца раз и навсегда – так он решил.

Давид стал приходить на улицу Яффо каждый день и подолгу стоял у магазина. Иногда Луна выходила подышать свежим воздухом. Стояла, опершись на дверь, безукоризненно одетая, элегантная, ухоженная. Иногда она выходила в магазин «Бараши» в соседнем переулке и возвращалась с пакетом семечек. Раз в неделю она входила в витрину, зажав в зубах булавки, и облачала манекены в новые наряды. Он знал, что это его шанс. Он будет стоять напротив витрины и обратит на себя ее внимание.

Луна, естественно, понятия не имела о планах, которые вынашивал Давид. Она думала, что он случайно проходил мимо магазина, и ей польстило, когда он сказал, что не знает, кто тут настоящая кукла – она или манекен в витрине; она не знала, что эту фразу он сочинил заранее. Как он и предвидел, Луна упала ему в руки, будто созревший плод.

Луну не смущало, когда он целовал ее или обнимал на глазах у других. Наоборот, она поощряла его демонстрировать свою любовь публично и демонстрировала свою. Но в постели она была робка, как девочка. В отличие от Изабеллы, которая была свободна, как полноводная река, его молодая жена была невинна, застенчива и неопытна.

Его надежды, что со временем Луна станет более раскованной и даст волю инстинкту, не оправдались. Изабелла была вся – огонь, пламя, она извивалась под ним, как змея, она двигалась с ним в унисон, она достигала пика наслаждения с воплем, который мог разорвать барабанные перепонки, его же законная жена была сдержанной и отстраненной.

Когда она наконец забеременела, он вздохнул с облегчением – как и она. Его не удивило, что Луна не стала возражать, когда он сказал, что теперь до самых родов они не будут заниматься любовью, чтобы не навредить ребенку.

Беременность оказалась тяжелой, Луна была избалована, и перепады ее настроения заставляли его проводить больше времени на работе или в кино, чем в ее обществе. Счастье, что она любила бывать в доме отца чаще, чем у себя дома, счастье, что общество сестер она предпочитала его обществу. Счастье, что после работы в столярной мастерской он мог проводить время с друзьями, не опасаясь, что жена рассердится. Счастье, что скоро начнется война и он сможет пойти в армию и делать то, что любит, – воевать.

И вот теперь его планы – удрать как можно скорее – пошатнулись: он влюбился в новорожденную дочку. Кто бы мог подумать, что ребенок озарит его жизнь новым светом, придаст смысл его скучной жизни с женщиной, к которой он не испытывал ничего, кроме сильного раздражения, – без всякой ее вины в том. Разве его красавица-жена виновата, что его сердце осталось в Италии у другой женщины? Все друзья завидуют, что у него такая красивая жена, а ему снится по ночам другая. Но какую прелестную дочку дал им Бог! Как это матери не хочется взять ее на руки? Его жена совсем ума лишилась, даже не смотрит на ребенка. А теперь еще отказывается возвращаться из больницы в Иерусалим…

Семь дней спустя после родов моя мать была вынуждена уступить больничную койку другой роженице и согласиться поехать в колонне с охраной в Иерусалим. Колонна двигалась медленно, и путь с горы в город показался маме вечностью. И хотя окна в автобусе были забраны металлическими решетками и солдаты ехали впереди и позади автобуса, она не чувствовала себя в безопасности и крепко прижималась к плечу мужа.

Что ж, мама не ошиблась. Когда колонна доехала до Шейх-Джарраха, на них обрушился град камней. Мама съежилась и попыталась спрятаться под сиденье, но каждое движение причиняло ей боль, а когда она сгибалась, ее изнутри словно разрывало на части.

Меня, завернутую в одеяло, держал на руках отец. Он никак не отреагировал на то, что жена в первую очередь думает о своей безопасности, а не о ребенке, но решил немедленно отвезти ее с дочкой к родителям и оставить на их попечение.

– Мама и Бекки помогут тебе с малышкой, – сказал он, умолчав, что сразу же после этого собирается сбежать от них, чтобы податься в армию.

Моя мать была в ужасе, у нее не было ни малейшего представления, как она будет управляться с грудным ребенком. Она боялась оставаться со мной одна, она не знала, как меня кормить, как пеленать, а когда брала меня на руки, то боялась, что уронит. Кто бы мог подумать, что ее нужно учить быть матерью; она-то считала, что это приходит само по себе, естественным путем. Впрочем, у нее ничего не происходило естественным путем. Никто не рассказывал ей, что при родах ее тело будет разрываться от чудовищной боли, никто не рассказывал, что ей будут зашивать иглой самое чувствительное место, одно лишь прикосновение к которому вызывало у нее содрогание. Кто бы мог подумать, что ее тело будет так сопротивляться родам, что ребенок откажется выходить (не то что у Рахелики, у которой после нескольких схваток он просто выскользнул наружу) и будет разрывать ее изнутри семнадцать часов! Кто бы мог подумать, что ее тело будет так сопротивляться материнству, что в груди не образуется молоко, и ребенок вынужден сосать грудь ее сестры.

Мысли лихорадочно мечутся в мозгу, Луна охвачена смятением, да еще диким страхом, когда автобус проезжает через враждебные арабские кварталы. Она закрывает глаза и молится, чтобы путь окончился благополучно, и лишь когда колонна проезжает ворота Мандельбаума – контрольно-пропускной пункт между еврейской и арабской частями разделенного Иерусалима, – она открывает их и начинает дышать спокойней. Если, конечно, это можно назвать «дышать»… Давид поминутно целует девочку, прицокивает языком и разговаривает с ней; поразительно, он ведет себя с ребенком как женщина. Но вдруг он передаст дочку ей? Нет-нет, она не может, она боится, что ребенок выпадет у нее из рук. Выстрелы слышатся со всех сторон. А какое оживленное движение, она никогда не видела столько машин на улицах Иерусалима! Патрульные британские машины включают сирены, отряд солдат устанавливает заграждение из колючей проволоки, сейчас начнется комендантский час, и они застрянут в автобусе с грудным ребенком и не успеют добраться до дома.

Только когда они вошли в ворота Охель-Моше, она немного успокоилась. Во дворе родительского дома соседи встретили их приветственными возгласами и стали осыпать конфетами.

Первое, что сделал Давид, – положил девочку на руки Габриэлю, и у Луны екнуло сердце: у него ведь дрожат руки, не дай бог уронит ребенка. Но, увидев улыбку отца, она оттаяла.

– Пресьоса, красавица! – восхитился он. – Такая же красивая, как ее мама.

Глаза его лучились счастьем. Он всегда любил грудных детей. У Луны дрогнуло сердце, она вспомнила, как отец обожал ее, когда она была маленькой, и мгновенно решилась.

– Габриэла, – оповестила она отца. – Ее зовут Габриэла!

Глаза Давида расширились от изумления, Роза, которая направлялась в кухню, замерла на полпути, Рахелика, кормившая Боаза, качнула головой, словно не веря, и только Бекки радостно захлопала в ладоши:

– Габриэла! Какое красивое имя!

– Спасибо, – сказал дедушка Габриэль. – Огромное вам спасибо. Для меня это честь.

Вот так меня назвали Габриэлой.

О том, что произошло между моими родителями после маминого одностороннего решения назвать меня по имени ее отца, не знал никто, кроме Рахелики, которая рассказала мне об этом много лет спустя, когда мамы уже не было в живых.

– Ты с ума сошла?! – кричал он на нее. – Как ты могла дать девочке мужское имя, да еще не посоветовавшись со мной?

– Я хотела оказать папе честь, которую он заслуживает.

– Но почему ты не посоветовалась со мной? Это не только твоя дочь, но и моя!

– Я не решила это заранее. Просто увидела, как папа счастлив – впервые за много месяцев, и у меня это вырвалось непроизвольно.

– Непроизвольно? А что я скажу своей маме? С каким лицом я теперь покажусь перед мамой и скажу ей, что не дал своей первой дочери ее имя?

– У твоей мамы, слава богу, уже пять внучек с ее именем, ей мало?

– Так принято, первому ребенку дают имя отца или матери мужа, и ты это знаешь.

– Ну так дадим ей второе имя Виктория.

– Нет, не второе. Первое имя у нее будет Виктория, а второе пусть будет в честь твоего отца.

– После дождичка в четверг! Сначала имя моего отца, а потом имя твоей матери!

– Не морочь мне яйца! Я так решил – и точка!

– Что-что? – моя мама оскорбилась до глубины души отцовской грубостью. – Как ты со мной разговариваешь! Ты думаешь, я одна из твоих товарищей по бригаде? Я только что родила тебе дочь, после семнадцати часов схваток, а ты в таком тоне со мной говоришь?! – Прости, ради бога, я не хотел… Ну извини меня…

Он попытался обнять маму за плечи, но она стряхнула его руки и вышла из комнаты, оскорбленная и негодующая. Она и без того была взвинчена, поскольку не могла смотреть на свое тело после родов.

– Погляди, какие складки! – плакалась она Рахелике, показывая свою слегка пополневшую талию. – А груди?! – она сжимала руками грудь.

Годами ее дразнили взлетной полосой из-за плоской груди, но ей даже нравилось, что груди у нее маленькие, и она жалела Рахелику, которой приходится таскать такие тяжеленные. А теперь у нее самой прямо бомбы. Если бы только она могла снять их с себя вместе с лифчиком! Но мало того: они хоть и большие, но без молока!

– Даже у коровы есть передо мной преимущество, – жаловалась она Рахелике. – Корова хоть молоко дает…

– Это все нервное, – успокаивала ее Рахелика. – У всех родивших женщин есть молоко. Ты должна успокоиться, отпустить…

– Отпустить – что? Отпустить молоко? Я, что ли, задерживаю его в груди?

– Ты должна немного отпустить свое настроение. С тех пор как ты родила, ты вся как натянутая струна. И все время делаешь глупости. Я говорила тебе, что не принято называть первого ребенка по имени отца жены, но ты все делаешь назло, чтобы ссориться с Давидом. Ну почему ты назвала дочку Габриэлой?

– Потому что я решила, что мой первый ребенок будет носить папино имя.

– Но твой первый ребенок – девочка.

– Ну и что? Это красивое имя – Габриэла, это имя ангела. Он будет ее охранять.

15 мая 1948 года, через несколько месяцев после того, как я появилась на свет, проклятые англичане наконец-то покинули страну, и моя бабушка Роза чуть не танцевала от радости на столе. Но к великой радости дедушки и бабушки от ухода ненавистных англичан примешивалась и тревога за будущее.

За день до этого Давид Бен-Гурион возвестил о создании государства Израиль, и война за независимость должна была решить судьбу еврейского народа. Радио в дедушкиной комнате не замолкало. Мой отец ушел в армию, созданную Бен-Гурионом, не посоветовавшись с женой. Когда он сообщил ей, что идет воевать, она от испуга чуть не выронила меня из рук.

– Прошу тебя, Давид, не оставляй меня одну с ребенком! – взмолилась она.

– Ты не одна, ты с матерью и сестрами.

– Отпусти его, не скандаль, – посоветовал мой дедушка. – Сейчас все идут в армию, не стоит от этого уклоняться.

Габриэль был горд тем, что его зять мобилизован. Если бы он сам мог сделать то же самое! Ему было сорок семь, а чувствовал он себя столетним стариком. Будь он здоров, тоже пошел бы в армию.

Вскоре после Давида призвали и Моиза. Теперь оба дедушкиных зятя были бойцами Армии обороны Израиля, созданной Бен-Гурионом. Когда Моиз ушел в армию, Рахелика с маленьким Боазом-Иегудой тоже перебралась к родителям. Дом был маленький и тесный, но дедушка Габриэль был счастлив, что все его дочери при нем в такое опасное время. А еще больше он был счастлив оттого, что в доме младенцы. Их голоса немного облегчали его страдания. И наконец-то он может что-то сделать для дочерей.

И тогда произошло то, что бабушка Роза долгие годы называла чудом: однажды утром открылась калитка, и во двор вошел невысокий худой человек с кудрявой головой и с жидкими усиками над верхней губой. – Дио мио! Эфраим! – закричала Роза и бросилась его обнимать.

Столько воды утекло с тех пор, как Эфраим бесследно пропал, и вот он вернулся. Сейчас он сильно отличался от того непутевого пьяного парня, который покинул дом, хлопнув дверью, – это был настоящий мужчина. – Рахелика, Луна, Бекки! Смотрите, кто пришел! – кричала Роза. – Смотрите, кто здесь! Эфраим вернулся домой!

Даже Габриэль обрадовался, увидев шурина. Прошло много лет, и, несмотря на сильную неприязнь к тем, кто был связан с «Лехи» или «Эцелем», несмотря на пятно, которое легло на семью после смерти Матильды Франко, он был взволнован, увидев Эфраима.

– Ты разбил нашей маме сердце, дядя Эфраим, – сказала Рахелика, когда все немного успокоились.

– Да ладно, ничего не разбил, что было, то было, – запротестовала Роза. – Главное, что ты вернулся живой и здоровый, что я снова вижу тебя.

Ей хотелось обвить руками своего братика, обнять его, поцеловать в глаза, но что-то в его взгляде не подпускало. Лицо, прежде детское, стало лицом мужчины; глубокие борозды на щеках и над бровями давали понять, что годы, миновавшие с тех пор, как он вышел из дому, хлопнув дверью, были для него далеко не безоблачными. Кто знает, что он пережил, где скрывался от англичан, и кто знает, сколько раз его палец лежал на спусковом крючке.

Роза не осмелилась задать ему ни один из тех вопросов, что бились в ее мозгу, не пыталась проникнуть под панцирь, который он на себя надел, – она просто стояла рядом, втягивая ноздрями его новый запах – запах мужчины. От Эфраима уже не несло алкоголем, как в ту пору, когда он жил у них в доме.

Они сидели в гостиной за обеденным столом. Дочки с детьми на руках были очень тихи, они еще не пришли в себя после неожиданного возвращения дяди, и только Бекки щебетала, болтала и задавала вопросы, которые Роза, а может, и Рахелика с Луной хотели бы задать, но не осмеливались.

– Где ты пропадал столько времени? Мама так тревожилась, чуть с ума не сошла. Мы же не знали, где ты!

– Сражался за наш народ, – ответил Эфраим, – помогал выгнать британцев из страны, и вот они, слава богу, ушли, – и он ущипнул Бекки за щечку.

– Это ты их напугал?

– У-у-у, еще как.

– А что ты им сделал?

– Не сейчас, милая Бекки, еще не пришло время рассказывать. Когда-нибудь я тебе расскажу.

– Оставь дядю Эфраима, – выговаривает ей Роза, – не морочь ему голову. Пора поесть.

Эфраим ел с жадностью.

– Как я соскучился по домашней еде. И как я соскучился по семье…

От вида младенцев Рахелики и Луны он пришел в восторг.

– Я знал, что Луна и Рахелика вышли замуж, и мне очень жаль, что я не мог принять участия в торжествах. – А кто тебе рассказал? – спросила Луна.

– Рассказали, – подмигнул он.

– Кто?

– Когда-нибудь скажу, – ответил он. – Ты уже мама, а у тебя все еще иголки в попе? Потерпи, всему свое время.

Потом он захотел спать – и проспал полдня. Домашний шум и плач младенцев ему не мешали, так он был измотан. Роза смотрела на спящего брата, гладила его по лицу. Он был ее четвертым ребенком, сыном, которого у нее не было, – она всегда так чувствовала. За порогом война, грохочут пушки, кромешный ужас, а она ощущала покой. Такого покоя она не испытывала с тех пор, как себя помнит. Ее девочки с ней, дома, ее внуки с ней, муж пока еще жив, слава богу, а теперь еще и младший брат вернулся. Вот уже второй раз на этой неделе она благодарит Бога за то, что вернул Эфраима.

Розе очень хотелось узнать, что он пережил за эти годы, но она не сомневалась: когда-нибудь он расскажет. А сейчас нужно, чтоб он чувствовал себя желанным гостем, даже если ей самой придется спать во дворе, поскольку в доме мало места.

– По крайней мере, сейчас у нас в доме есть мужчина, когда наши мужчины ушли на войну, – говорит Бекки.

– Тоже мне мужчина, – презрительно фыркает Луна. – Пока я не узнаю, что это не он убил бедную Матильду, я не могу относиться к нему как к мужчине.

– Мама говорит, что это не он.

– Мама Матильды его видела, а наша мама, которая спала сном праведницы у себя дома, уверена, что это не он?

– Луна, перестань, – сказала Рахелика. – И не смей заговаривать на эту тему. Главное, что дядя Эфраим вернулся живой и здоровый. Ты же видишь, как мама счастлива.

– Я не думаю, что смерть Матильды нужно заметать под ковер. И я хочу, чтобы он подробно рассказал, что произошло в ту ночь.

– Хватит, Луна, – сказала Бекки. – Главное, что он вернулся. Ну почему ты всегда всех стравливаешь? Тебе мало, что в стране война?

– Посмотрите на нее – девчонка, а туда же, рассуждает! – фыркнула Луна. – Помалкивала бы, дуреха! Подрасти сперва, тогда и получишь право голоса.

– Сама ты дуреха, – обиделась Бекки и вышла из комнаты.

– Когда ты уже научишься держать себя в руках! – возмутилась Рахелика. – Ну вот зачем ты так разговариваешь с Бекки? И зачем тебе нужно огорчать маму? Она впервые за столько времени начала улыбаться.

– И ты против меня?

– Я против тебя? Я за тебя больше, чем кто бы то ни было в этом доме. И я все время защищаю тебя, объясняю, что ты так ужасно себя ведешь, потому что после родов нервы у тебя еще не в порядке. Но, может, хватит? Габриэле уже пять месяцев; я, когда Боазу было пять месяцев, собиралась снова забеременеть.

– Ты хочешь снова забеременеть? – ужаснулась Луна. – Боазу нет и года!

– Боазу исполнится год через месяц. И да, я хочу еще ребенка, хочу, чтоб они росли вместе, это лучше всего. – Совсем одурела, – сказала Луна. – Только-только вернулась к своему прежнему весу до родов, а теперь опять хочешь разжиреть как корова?

– Это нормально, – ответила Рахелика. – Я забеременею, растолстею, рожу, похудею, опять забеременею и растолстею…

– Сколько же детей ты хочешь, сестричка?

– Мы с Моизом хотим четверых.

– Ну дай вам бог здоровья.

– А ты скольких хочешь?

– Одну. Одна у меня уже есть, с меня хватит.

– Ну что ты несешь!

Но в глубине души Рахелика догадывалась, что сестра говорит абсолютно серьезно.

Всего лишь день длилось счастье Розы. Наутро, сразу же после завтрака, который Роза готовила с любовью и усердием, Эфраим сообщил, что уходит на фронт.

– Но ты ведь только что вернулся домой! – опешила Роза.

– Я еще вернусь, – пообещал он. – Но сначала нужно закончить работу. Мы прогнали британцев, теперь мы прогоним арабов, и у нас наконец-то будет собственное государство. «В крови и в огне Иудея пала, в крови и в огне Иудея восстанет!»[99]

Он попрощался с Розой, поцеловал Рахелику, Бекки и Луну, которая демонстративно отстранилась, приласкал младенцев и направился к Габриэлю, который сидел в своем кресле, обложенный подушками.

– Дорогой зять, – сказал он ему на ладино, – хочу поблагодарить тебя, что приютил меня на ночь, и снова попрощаться: я иду на войну.

– Ступай с миром и возвращайся с миром, – напутствовал его Габриэль. Он хотел пожать руку Эфраиму, но его скрюченная дрожащая рука отказывалась отрываться от подлокотника. А когда Эфраим наклонился, чтобы поцеловать ему руку, тихо произнес: – Но прежде чем ты уйдешь, хочу узнать одну вещь.

Эфраим напрягся.

– Кто убил Матильду Франко?

– На спусковой крючок нажал не я.

Эфраим повернулся и ушел на войну.

– Я знала, я знала! – воскликнула Роза с облегчением. – Я всегда сердцем чувствовала, что это не Эфраим.

– Он не сказал, что это не он, он сказал, что не нажимал на спусковой крючок. А ты всегда слышишь только то, что хочешь слышать, – зло сказала Луна и вышла из комнаты.

Что ж, вопрос о роли Эфраима в убийстве Матильды Франко так и остался открытым в истории семьи. И дядя Эфраим, который до самой смерти в относительно молодом возрасте сохранял таинственность, словно и не вышел из подполья, ответа на него так и не дал.

Однако в квартале Охель-Моше не забыли убийства Матильды Франко и возвращались к нему вновь и вновь. И только моя бабушка, бывало, говорила:

– Братик у меня отчаянный, храни его Господь… А что на него наговаривают, пусть будет на их совести. Пусть говорят что хотят, для меня он герой Израиля.

Уже много недель ничего не было слышно ни о Давиде, ни о Моизе, ни о красавце Эли Коэне, который тоже ушел на войну. Бекки все время плакала.

– Ты искушаешь судьбу, – пеняла ей Роза. – Еще ведь ничего не случилось. Перестань плакать, чтобы, не дай бог, не пришлось плакать потом.

Однако слезы у Бекки лились помимо ее воли. Она не расставалась с фотографией Эли, при каждом удобном случае смотрела на нее и целовала, а ночью клала под подушку. На дверцу своего шкафчика она прикрепила изнутри рисунок: огромное красное сердце, пронзенное стрелой, с надписью «Эли и Бекки – вместе навеки».

Вызвать у нее улыбку была способна только малышка Габриэла. Вернувшись из школы, Бекки немедленно бежала к кроватке и вынимала оттуда Габриэлу, а та тянула к ней ручонки и улыбалась. Какие у малышки потрясающие ямочки на щечках, когда она улыбается! Какое счастье, что Луна охотно отдает ей ребенка! Иногда ей кажется, что Луна даже рада, когда она забирает у нее Габриэлу.

– О господи, посмотрите на Бекки, – смеется Роза, – она играет с Габриэлой точно так же, как играла с куклами, когда была маленькой!

Атмосфера в Охель-Моше мрачная и напряженная. Каждый день все новые и новые призывники уходят на войну, даже школьники туда рвутся. С ними проводят короткие учения и сразу отправляют на передовую. На улицах смертельно опасно. На улице Принцессы Мэри арабы разгромили все магазины, камня на камне не оставили, а кинотеатр «Рекс» сожгли. Занятия в школах прекращены, молодежные движения организовали учеников и послали их расчищать магазины от осколков стекла. Одноклассники Бекки тоже в этом участвуют.

– Через мой труп ты выйдешь из дому! – кричит Роза, когда Бекки просит разрешения вместе с ними разгребать завалы. – В такое время ты никуда не пойдешь! Можно под обстрел попасть.

– Я выйду за хлебом, – говорит Бекки матери.

У нее больше нет сил спорить, она и так все время плачет о своем Эли. Все ее друзья делают что-то для блага страны, и только она одна торчит дома из-за того, что мама боится.

– Ты никуда не пойдешь, – повторяет Роза.

– Но у нас кончился хлеб.

– Есть мука, испечем хлеб дома.

– Муки тоже нет, – говорит Бекки, проверив содержимое шкафчиков. – И молоко кончилось, и сыр, скоро и риса не будет.

– Какое счастье, что у Рахелики есть молоко, не нужно хотя бы беспокоиться за Боаза и Габриэлу.

На рынке почти пусто, но если бы и было что купить, где взять денег? Деньги тают с каждым днем, от тех пятисот лир, что Мордух дал за лавку, почти ничего не осталось.

– Ты говорила с папой? – спрашивает Луна, когда Рахелика делится с ней своей тревогой.

– Я не хочу его волновать. Он не спрашивает, а я не рассказываю. Денег может хватить самое большее на несколько месяцев, а что мы будем делать потом – не знаю.

– Может, мне вернуться на работу в «Закс и сын»? – предлагает Луна.

– Не говори глупостей, ты не можешь оставить ребенка.

Луна умолкает. Да и что она скажет Рахелике? Что больше всего ей как раз хочется оставить ребенка, ну хотя бы на несколько часов? Что у нее больше нет сил слушать, как малышка жалобно хнычет? Бедная Рахелика, она постоянно должна сцеживать для нее молоко в бутылочку. Да сколько же один младенец может есть?! А когда ей не дают молока, сразу вопит, словно ее убивают. Но тягостнее всего, что, когда она пытается взять Габриэлу на руки, та орет еще громче, а когда Рахелика, или Бекки, или даже Роза к ней подходят – сразу успокаивается. Где такое слыхано, чтобы ребенок не хотел идти к родной матери!

– Сколько бутылочек ты для нее сегодня сцедила? – спрашивает Луна.

– Ой, твоя дочь, чтоб она была здорова, ест за троих! – смеется Рахелика. – Даже Боазико – а ведь он мужчина – ест меньше. Не успеваю я его накормить, а Габриэла уже требует молока.

– Так дай ей грудь – и все дела!

– Луна, ты что? Об этом не может быть и речи! Я же не кормилица – я ее тетя.

– А какая разница, сосет она тебя или бутылочку?

– Дурочка! Бутылочка что-нибудь чувствует?

– Ну ладно, не сердись, я просто хотела облегчить тебе жизнь, чтобы не нужно было все время сцеживаться. – Этим ты мне ее не облегчишь, а усложнишь. А теперь выйди, пожалуйста, дай мне побыть с Боазом одной. Возьми Габриэлу и иди.

– Куда же я пойду?

– На улицу, в сад, погуляй с ней.

– Да ты что, на улице слишком холодно для нее.

– Ну неважно куда. Выйди с ней, я тоже нуждаюсь в одиночестве.

– Какое одиночество, где ты тут видишь одиночество? Мы снова вместе, как раньше, – ты, я и Бекки.

– Луна, хватит!

Но когда Луна выходит на улицу, она забывает взять Габриэлу, лежащую в кроватке рядом с Боазом.

– Совсем умом повредилась, – ворчит Рахелика. И впрямь в доме стало слишком тесно, думает Роза; она слышит перебранку дочерей, но, по своему обыкновению, не вмешивается. Пусть закончится уже эта проклятая война, и все разойдутся по домам. Она не для того растила дочерей, чтобы они сидели у нее на шее. Ладно Рахелика, от нее в доме только светлее, но Луна? И так с трудом дождалась, пока та ушла наконец-то в свой дом… Но что поделать, мужчины воюют, и пока война не закончится, придется им жить в тесноте.

Вечером Роза выходит во двор и садится на скамеечку. Дует прохладный ветер, и она плотней закутывается в накинутую на плечи шаль. Небо усеяно звездами, и все вокруг дышит покоем и безмятежностью, даже отзвуки выстрелов утихли; дети уложены в общую кроватку, муж тоже лег, дочери закрылись в своей комнате. Но почему тишина кажется такой угрожающей, словно вот-вот случится что-то ужасное?

Внезапно она замечает, что в дверном проеме стоит Луна. Тоненькая, точно подросток, как будто из ее живота не появился недавно младенец. Роза чувствует удушье, ей тяжело находиться в одном пространстве с Луной. Она поспешно уходит в дом и ложится в постель.

Слава богу, ушла, думает Луна, а то мне негде побыть наедине с собой хотя бы минутку. Габриэла в доме, мама во дворе, Бекки всю дорогу рыдает о своем красавце Эли Коэне. Можно подумать, она одна волнуется за своего парня. А Рахелика, что ли, не беспокоится? Но она свое беспокойство скрывает, не посвящает в него всех, целыми днями занимает себя Боазом и Габриэлой, суетится, взваливает на себя все новые и новые дела, чтобы не поддаваться разрушительной тревоге. Сестры тревожатся о своих мужчинах – а сама она? Правду говоря, она порой по нескольку дней о нем не вспоминает. Когда Давид ушел на войну, она наконец вздохнула свободно. Видно, она нуждалась в том, чтобы побыть на расстоянии. А если бы он еще и Габриэлу забрал, это было бы вообще прекрасно. Наверняка Бог отплатит ей за такие мысли, но она не в состоянии от них избавиться. С тех пор как родилась Габриэла, ее сердце пусто. Все прыгают вокруг девочки, точно она пуп земли, редкостная драгоценность, восторгаются ее рыжими кудряшками и зелеными глазами, все говорят, что она похожа на нее как две капли воды, но сама она не видит ни малейшего сходства. Габриэла улыбается всем, только не собственной маме. Невозможно обмануть младенца, невозможно притвориться так, как она притворяется перед Давидом весь последний год. Дети чувствуют лучше, чем взрослые, и этот ребенок чувствует, что ее сердце пусто.

Поначалу Луна думала, что это из-за тяжелых родов, надорвавших ее тело, из-за ужасных швов, снятие которых она откладывала со дня на день, но все же пришлось пойти к доктору Самуэлю в поликлинику, и он уложил ее на пыточное кресло, раздвинул ей ноги, и, когда он стал вытаскивать нитки из швов, ей показалось, что он вытягивает из нее душу. От одного вида ножниц, приближающихся к самой чувствительной части тела, она едва не потеряла сознание. Когда швы были сняты и тело понемногу стало оправляться от полученной травмы, Луна понадеялась, что теперь наконец полюбит малышку. Увы, этого не случилось, она оставалась равнодушной. Даже Боазико вызывал у нее более теплые чувства, чем дочка. Только когда Габриэла не рядом, она в состоянии дышать.

Если бы не война, она пошла бы посидеть в «Атару», но сегодня там никого и не встретишь. Все парни ушли на войну, а девушки сидят дома и волнуются за них. Ей больно оттого, что она такая плохая мать. Бедная малышка не виновата, что ее мать спятила и не только не испытывает счастья от материнства, не только не гордится, что дочка вызывает у всех восхищение, но вообще ничего не чувствует. Даже еще и сердится. Может, нужно надеть на нее смирительную рубашку и отправить в сумасшедший дом? Она просто сошла с ума. Это невыносимо, ну как такое может быть, что она ни капельки не любит свою малышку!

– Пусть идет работать, – говорит Габриэль Рахелике, когда та рассказывает, что Луна хочет вернуться в «Закс и сын», чтобы помочь семье с деньгами. – Она все равно ничего не делает по дому, все равно Габриэлой занимаетесь вы с Бекки, а она сидит сложа руки. – Как это она пойдет работать? – ужасается Роза, чей голос с тех пор, как Габриэль болеет, становится все слышнее. – Габриэле нет и полугода, что скажут соседи? – Какая разница, что скажут соседи? – повышает голос Габриэль. – Пусть идет работать!

– О господи, Габриэль, ну где такое слыхано, чтобы мать оставляла ребенка, которому нет и года, и шла работать?

– А что ты предлагаешь, Роза? Чтобы я встал с кресла и пошел воровать?

– Боже упаси! Что ты говоришь!

– Мама, у нас нет выхода, – примирительно вступает Рахелика, – скоро кончатся деньги, кто-то должен их зарабатывать.

– Может, я снова пойду помогать по хозяйству? – предлагает Роза.

И сама не верит, что могла произнести такое.

– Подожди еще немного, пока я умру, а потом уже иди работать у людей, – говорит Габриэль. – Это продлится несколько месяцев, не больше.

– Тьфу-тьфу-тьфу, как у тебя язык поворачивается говорить такие глупости!

– У меня на языке глупости, а у тебя? Ты хоть сама себя слышишь? Жена Габриэля Эрмоза работает на чужих людей! Даже ту каплю достоинства, которая у меня еще осталась, ты тоже хочешь отнять!

– Боже упаси, керидо, не сердись, тебе это вредно, я просто хотела помочь, чтобы Луна не шла на работу, оставалась дома с ребенком…

– Мама, послушай, Луна все равно не занимается малышкой, ею занимаемся ты, Бекки и я, а Луна сейчас не способна нянчить ребенка. Нужно подождать, пока время сделает свое дело.

Рахелика прекрасно понимала, что шансы получить работу в «Закс и сын» у Луны минимальны. Неизвестно, существует ли магазин вообще, не закрыл ли его Закс. Но всяко лучше, чтобы Луна хоть чем-то заняла себя, так будет здоровее и для нее, и для всей семьи.

Луна была на седьмом небе, когда Рахелика объявила ей, что отец согласился, чтобы она пошла работать. Ей хотелось прыгать от радости. Есть Бог на небе, он слышит молитвы, сказала она себе. И хотя Рахелика посоветовала ей не слишком радоваться, пока она не выяснила, нуждается ли вообще Закс в работниках в такое время, когда людям не до новой одежды, это не охладило ее восторга. Она была счастлива от возможности вернуться в любимый магазин и не могла понять, как война может помешать людям покупать одежду. Ладно нет еды, Иерусалим в осаде, некому завезти на рынок овощи и фрукты, даже мясо и муку, – но платья-то есть, вон они висят на плечиках в магазине, а манекен, стоящий в витрине в прошлогоднем наряде, только и дожидается, когда придет Луна и переоденет его.

В тот же день Луна облачилась в свой элегантный серый костюм. Она, правда, еще не вернулась к своему прежнему размеру, поэтому пришлось надеть корсет, но зато жакет, облегавший ее тонкую талию, сидел отлично. Посмотрев в зеркало, она осталась довольна – впервые после родов.

Она повесила на плечо элегантную черную сумочку, надела туфли-лодочки на высоком каблуке, подчеркивающие ее красивые лодыжки и икры, которые казались еще стройней благодаря шву на нейлоновых чулках, и вышла из ворот Охель-Моше, постукивая каблучками и высоко неся голову, – как будто не было никакой войны, как будто она не была замужней женщиной и матерью грудного ребенка, как будто вся жизнь у нее впереди. Взволнованная Луна не могла дождаться той минуты, когда войдет в магазин и господин Закс поднимется со стула за прилавком и с широкой улыбкой скажет, как он счастлив, что она вернулась на работу.

Прошло столько времени с тех пор, как она в последний раз шла по Агриппас к Яффо и к «Биньян ха-Амудим». Из-за артобстрелов со стороны Нави-Самуэль люди избегали ходить по улицам, и Луна тоже выходила из своего квартала лишь по необходимости. Она не удивилась тому, что на улицах почти нет людей и что у входа в дома и магазины стоят мешки и ящики с песком для защиты от обстрелов. Каждый день кто-нибудь погибал. Один из их соседей, уклонившийся от воинской повинности, пошел как-то на Махане-Иегуда, и осколком разорвавшегося на рынке снаряда ему снесло голову. «А пошел бы на войну, – сказала Роза, – может, остался бы жив, бедняга».

У школьной подруги Луны погибла вся семья: снаряд угодил прямиком в комнату, где сидели все семеро. В еврейском квартала Старого города люди оказались заперты и могли покидать его и возвращаться только на бронированных машинах. Частые обстрелы и осада превращали жизнь горожан в сущий кошмар. Добровольцы отрядов Народной гвардии, защищавшие Иерусалим, встречались на каждом шагу. Совсем юные, почти мальчики, и уже не годные по возрасту для фронта мужчины делали все, чтобы защитить жителей от обстрелов, которые уже стали обыденностью.

С восточной стороны доносились разрывы снарядов и выстрелы. И хоть Луну это пугало, но возбуждение от мысли о возвращении на работу пересилило страх. Она проходила мимо солдат, и они свистели ей вслед и кричали: «Эй, красотка! Куколка!» И она улыбалась им и была счастлива, как когда-то, до того как вышла замуж за Давида, до того как родилась Габриэла, до войны. Под взглядами прохожих и под выкрики солдат она стучала каблучками, встряхивала головой, отбрасывая рыжие кудри, оправляла на стройном теле костюм. И вот, когда Луна уже подходила к кинотеатру «Эден» и к перекрестку Яффо и Кинг-Джордж, разнесся пронзительный свист, и чудовищный грохот едва не разорвал ей барабанные перепонки. Она почувствовала, как могучая сила подхватила ее, словно гигантская волна, – и потеряла сознание.

Вой сирен скорой помощи наполнил улицу Агриппас. Обстрел был сильней обычного, снаряд разрушил дома не только здесь, но и в соседнем квартале. Клубы дыма заволокли улицу, машины скорой помощи летели на большой скорости из больницы «Бикур-Холим», отовсюду раздавались крики и вопли вперемешку со стонами раненых. В этой суматохе солдаты с трудом установили заграждение вокруг места, где разорвался снаряд, чтобы здесь не толпились люди, и стали эвакуировать раненых.

Рахелика была в магазинчике возле «Рахму», когда эхо взрыва достигло ее ушей. Она бросилась бежать.

– Подождите минуточку, – пыталась остановить ее хозяйка магазина, – нужно сначала понять, с какой стороны обстреливают.

Но Рахелика уже перебежала дорогу, едва не попав под копыта лошади, тащившей телегу, и со всех ног мчалась домой. Ее гнала неведомая сила, она словно чувствовала: случилось нечто ужасное. Только бы не Боазико, только бы не Габриэла!

Когда она, совершенно обессиленная, добежала до дома, у входа уже толпились люди. В панике она ворвалась внутрь и, увидев, что Боаз и Габриэла живы-здоровы, с облегчением перевела дух. Слава богу! Зря она испугалась…

– Что делают здесь все эти люди? – спросила она Розу.

– Услышали взрывы – и пришли сюда послушать радио, узнать, что случилось.

– А Луна?

– Она же пошла в «Закс и сын»; наверное, скоро придет, как только начнут пропускать, – ответила Роза и занялась своими делами.

Она не собиралась волноваться из-за Луны. В конце концов, у нее есть Габриэль, о котором нужно заботиться, на керосинке готовится авас кон ароз, ну а Луна наверняка скоро вернется.

– Нужно пойти ее поискать, – распорядился Габриэль.

– Пошли, Бекки, сбегаем в «Закс и сын», – позвала сестру Рахелика.

– Только осторожно! – умоляла Роза. – На улице очень опасно, идите только туда, куда солдаты разрешают. Не стройте из себя героинь!

Ох, лучше бы дочери остались дома и не выходили в такое опасное время… Но она понимала, что Габриэль не успокоится, пока не объявится Луна, живая и невредимая, так что оставалось только молиться, да еще терпеть недовольное лицо Габриэля, которому осточертел уже авас кон ароз. Но что можно сделать, скажите на милость, если ничего не купить, кроме риса и фасоли?

Сестры неслись по улице Агриппас, вопреки просьбе матери ускользая от солдат, которые не пропускали в район взрыва, выбирая кружные пути, переулками, между обломками рухнувших домов, стараясь не замечать пятен крови на мостовой. К магазину «Закс и сын» они прибежали уже почти не дыша – и обнаружили, что он наглухо заперт.

Словно охваченные амоком, они помчались вверх по Яффо, к «Бикур-Холим». Ворвавшись в больницу, сестры принялись искать Луну по всем отделениям, но ее нигде не было.

– Может, она уже дома? – с надеждой предположила Бекки.

– Будем искать дальше, – решила Рахелика.

Они перешли дорогу и побежали в «Хадассу». Там они ее и нашли.

– Ее ранило снарядом, – сказали им. – Ранило тяжело. Она сейчас в операционной, врачи пытаются спасти ей жизнь.

Сестры опустились на холодный каменный пол и, обнявшись, разрыдались.

– Я не должна была соглашаться, чтобы она выходила из дому в такое время, – плакала Рахелика. – Зачем я дала ей уйти просто так? Я же понимала, что «Закс и сын» закрыт, что никто не покупает одежду в такое время, что на улице смертельно опасно, – зачем я дала ей уйти!

– Папа тоже понимал, – возразила Бекки. – И Луна понимала, просто она уже задыхалась в дому. Ей нужно было почувствовать, что она тоже на что-то способна. Ты же видишь, она не очень-то привязана к ребенку, ей с ним тяжело. Я больше переживала за ребенка, чем за нее, но я видела, как ей тоскливо. Ей просто необходимо было выйти из дому.

– Поэтому я и уговаривала отца, чтобы он позволил ей выйти на работу, – сказала Рахелика. – Поэтому я и устроила целый спектакль перед мамой, доказывая, что Луна может спасти семью теми грошами, которые зарабатывает в магазине. Бедная Луника! Я уверена, она тоже в глубине души понимала, что ничего ей не светит, что магазин закрыт и Закс сидит дома, как все. – Что будет, если она умрет? – рыдала Бекки. – Габриэле только полгода, и уже сирота?

Они плакали друг у дружки на плече, пока Рахелика не спохватилась:

– Нужно поговорить с врачами! Узнать, как обстоят дела, и пойти рассказать папе и маме.

– Как мы расскажем об этом папе? – Бекки не могла унять слезы. – Он и так еле жив; если он узнает, что Луна тяжело ранена, это его доконает!

– Потом подумаем, как рассказать. Пока что нужно найти врача.

Шли часы, но Луна все еще была в операционной. – Иди домой, – велела Рахелика Бекки. – Они там, наверное, с ума сходят от волнения. А я останусь здесь, пока не закончится операция.

– Я отсюда не двинусь! – заупрямилась Бекки. – Если уж на то пошло, идти нужно тебе – чтобы покормить Боазико и дать бутылочку Габриэле, они там небось уже заходятся от крика.

– О господи! Я совсем забыла! – опомнилась Рахелика. – Напрочь забыла о малышах… Хорошо, ты оставайся, а я пойду расскажу все папе и маме, покормлю детей и мигом вернусь.

– Иди, только будь осторожна, прошу тебя! Я буду здесь.

Но только Рахелика встала, чтобы уйти, дверь операционной распахнулась, и вышедший оттуда врач спросил:

– Есть тут кто-нибудь из семьи Луны Ситон?

– Мы, – мгновенно вскочили обе.

– Мы прооперировали раненую. Она сильно пострадала, повреждены почти все внутренние органы, но у нее сильный молодой организм, она выживет.

…Пока Луна боролась за свою жизнь, Иерусалим боролся за свою. Город был в осаде, и арабы перекрыли путь, по которому вода поступала в Иерусалим из Рошха-Аин.

– Слава богу, что во дворе есть колодец, где собирается дождевая вода, – сказал Габриэль дочкам. – Без этого колодца мы давно уже умерли бы от жажды.

Он велел им поставить пустые ведра на крышу дома и во двор, чтобы собирать дождевую воду для купания и мытья посуды; потом этой же водой они мыли пол.

Вскоре после этого Народная гвардия расклеила по городу воззвания, призывающие жителей собирать дождевую воду в ведра и баки на крышах домов, – как уже догадался сделать Габриэль.

Роза с дочками освободили несколько больших горшков из-под герани во дворе. Потратив драгоценную воду на то, чтобы хорошенько их вымыть, они пошли с этими горшками на улицу Агриппас и вместе с другими жителями квартала долго ждали раздачи воды со специальных грузовиков, объезжавших город. Каждой семье наполняли одну емкость для питьевой воды и две емкости для мытья.

Воды не всегда хватало. Габриэль вспомнил, что в ешиве Эц-Хаим, неподалеку от его лавки, есть колодец. С водоносом у него были хорошие отношения: когда-то по пятницам он бесплатно наполнял его корзину разными лакомствами, чтобы тот мог порадовать жену и детей. Теперь, решил он, настало время получить обратно то, что он годами давал безвозмездно. Он послал Рахелику к этому человеку, и тот, в виде исключения, отпер колодец и наполнил емкость доверху.

Керосин тоже заканчивался.

– Скоро будем заправлять примус араком, – сетовала Роза. – Того, что раздает Народная гвардия в стаканчиках, с трудом хватает на кастрюлю супа.

– Дети из нашего квартала берут пустые консервные банки и стоят под трубой пекарни «Берман», оттуда капает солярка, – сказала Бекки. – Может, я тоже туда пойду и наберу солярки?

– У нас есть еще немного керосина, когда совсем закончится – пойдешь, а пока обойдемся тем, что есть, – ответила Роза.

Жизнь в доме вертелась в основном вокруг новорожденных и вокруг Габриэля, состояние которого все ухудшалось. Голова у него при этом оставалась ясной, а мысли – четкими, как прежде. А вот речь стала еще более невнятной, и понять его делалось все труднее. Чтобы разобрать, что он говорит, приходилось наклоняться как можно ближе и подставлять ухо. Лицо у него совсем посерело, но, как ни странно, ни одна морщинка его не прорезала. Поразительно, думала Рахелика, лицо как у молодого человека, а тело как у старика. А ведь ему еще нет и сорока восьми…

С тех пор как Давида отпустили с фронта домой из-за Луны, находившейся в критическом состоянии, его жизнь разделилась на три части: раненая жена в больнице, новорожденная дочь в доме тестя и несение службы в охране на постах вокруг Иерусалима. Каждое утро плач Габриэлы вырывал его из беспокойного сна. Он спешил к ней, брал на руки, целовал, щекотал ей носом животик, и малышка реагировала улыбками, от которых его сердце таяло. Потом он кормил ее из бутылочки молоком, которое ночью сцедила Рахелика, менял пеленку и играл с дочкой. Потом бежал в больницу к Луне. Вход в больницу был завален мешками с песком, он перелезал через них и быстро поднимался по лестнице на второй этаж, где лежала жена.

Больничные коридоры были забиты ранеными. Их крики, плач родственников, отчаяние врачей и медсестер, по горло заваленных работой и не успевающих справляться с потоком постоянно прибывающих раненых, разрывали сердце. У него кружилась голова от едкого запаха мочи, смешанного с удушливым запахом медикаментов и дезинфицирующих средств. Луна лежала с закрытыми глазами, подсоединенная к капельнице и к приборам, назначения которых он не мог запомнить, несмотря на многократные объяснения. Такая маленькая, даже по сравнению с узкой больничной койкой, такая исхудавшая, она как птичка с перебитым крылом. Лицо искажено болью, губы потрескались, все ее тело – сплошная рана. Он не смеет дотронуться до нее, боится потревожить своим прикосновением ее изболевшееся тело, все в швах и бинтах.

– Луника, – шепчет он, но она не отвечает.

Давид подносит ладонь к ее носу, к губам: слава богу, он чувствует ее дыхание, легкое дуновение. Он проделывает это каждое утро, чтобы убедиться, что она жива. Он проделывает это по ночам, чтобы проверить, дышит ли Габриэла.

В палате нет даже стула, а садиться на кровать он боится, чтобы случайно не задеть ее израненное тело.

– Луника, – шепчет он снова.

– Она жива, – отзывается раненый на соседней кровати. – С трудом, но жива.

Он совсем юн, ему, наверное, лет восемнадцать, ну двадцать, и он изранен с ног до головы, все тело в бинтах. Лицо распухло, на нем запеклась кровь, на светлых волосах тоже, и только голубые глаза сияют и излучают жизненную силу.

– Где тебя ранило? – спрашивает Давид.

– В Баб-эль-Вад[100], – отвечает парень. – Я был в колонне, которая пыталась прорвать осаду, когда нас атаковали из Бейт-Махсир. Мне повезло: меня сумели вытащить и привезли сюда в броневике. Врачи меня прооперировали и спасли мне жизнь, но увидеть, что от меня осталось, я смогу лишь тогда, когда снимут бинты, – его лицо искажается коротким смешком.

– Главное – ты смеешься, это уже кое-что, – улыбается Давид в ответ.

– А что мне еще остается – плакать?

– А родители знают?

– Родители живут далеко, в Нагарии, город осажден, нет возможности проехать, да и сообщить им нет возможности.

– Я могу что-нибудь для тебя сделать? Может, у тебя есть родные в Иерусалиме?

– Нет, вся моя семья в Нагарии.

– Если тебе что-нибудь нужно, не стесняйся.

– Спасибо. Меня зовут Гиди, но друзья называют меня Рыжим. Извини, что не могу пожать тебе руку. А ее где ранило?

– На Агриппас, при обстреле.

– Родственница?

– Жена, Луна. У нас дочка, ей полгода. Я был на южном фронте, когда это случилось, и узнал только через несколько дней. Мне разрешили вернуться в Иерусалим, я приехал в одной из автоколонн, теперь вот ухаживаю и за женой, и за дочкой.

– И тебя отпустили с передовой?

– Я сейчас служу на постах, что вокруг Иерусалима. Когда жене станет получше, вернусь на передовую. Ладно, мне пора на пост. Если случится чудо и она заговорит, скажи ей, что я был здесь. Скажи, что завтра тоже приду.

Чтобы спасти жизнь маме, понадобились две сложные операции. Она едва их пережила. Во время второй отец был с ней рядом, он просидел много часов перед операционной вместе с Рахеликой и Бекки, молясь за жену. Он проводил целые дни у ее постели, а каждую свободную минуту посвящал маленькой дочке, то есть мне. Но прошло два месяца, а состояние Луны не улучшалось, и он почувствовал, что если и дальше будет просиживать у постели жены в больнице и у кроватки дочери в доме тестя, то сойдет с ума. Он был солдат – и он рвался на фронт, рвался участвовать в войне. Раньше он сражался с итальянскими фашистами, с армией Роммеля, а сейчас хотел сражаться с армией Каукаджи[101]. Давид скучал по югу, по джипам, по армейскому быту, по двум Орам из своего батальона – их звали Ора беленькая и Ора черненькая, Ора из кибуца и Ора из Тель-Авива, они всегда вертелись вокруг него, и он давал понять каждой из них, что именно она самая-самая… А как он любил носиться на патрульном джипе между командными высотами! Он никогда не забудет шквального огня египтян, обрушившегося на батальон у кибуца Негба: пули пробили колеса, и джип остановился; Давид понимал, что его жизнь может оборваться в любую минуту, и одновременно испытывал необыкновенное воодушевление. Ему нравилась военная сумятица, кожаные куртки, очки и шарфы, ни к чему не обязывающее общение с соратниками.

И вот как раз когда он по-настоящему стал получать удовольствие от войны, Луну ранило, и пришлось вернуться в Иерусалим.

Когда состояние мамы немного улучшилось, Рахелика решила, что настало время принести меня к ней в больницу.

– Может быть, если Луна увидит Габриэлу, у нее улучшится настроение, – сказала она.

Но оказалось, что не только у мамы не было настроения видеть меня, но и у меня не было настроения видеть свою маму. Когда меня положили рядом с ней на больничную койку, я разревелась, суча ручками, и у Луны началась истерика.

– Убери ее, убери ее! – кричала она. – И не приноси больше! Больница – не место для грудных детей.

Это было очень тяжелое зрелище, и даже несокрушимая Рахелика не могла его вынести. Слезы лились у нее из глаз, когда она забирала меня от мамы. Она смотрела на свою красавицу-сестру – и сердце у нее разрывалось. Исхудавшая Луна выглядела донельзя истощенной. Ее прекрасные волосы сильно поредели, стали тусклыми, на темени виднелись проплешины. Она напоминала узников концлагерей, чьи фотографии в то время часто печатались в газетах.

Рахелика поцеловала сестру.

– Ты права, Луника, больница – не место для грудных детей. Подождем, пока ты окрепнешь, сможешь встать с постели и спуститься во дворик, тогда мы ее тебе снова принесем.

Мама ничего не ответила. Настроение у нее в ту пору было настолько подавленное, что она могла не произносить ни слова несколько дней кряду. Мой папа умолял ее: «Луна, скажи что-нибудь!» – но она молчала. Иногда ему казалось, что она таким образом его наказывает.

Только раненому по кличке Рыжий иногда удавалось вызвать у нее улыбку. Состояние у него было ничуть не лучше, чем у нее, но своей жизнерадостностью он заражал всех лежавших в палате.

Луна никогда не оставалась одна, у ее кровати всегда находился кто-то из родни. Все были готовы выполнить любую ее просьбу. Рахелика, Бекки, Роза, родственницы и соседки по очереди ухаживали за Луной и за мной.

– Бедняжечка ты моя, – говорила мне бабушка Роза много лет спустя, – через сколько рук ты прошла крошкой…

Война была в разгаре. Время от времени какой-нибудь автоколонне удавалось проскочить мимо арабских банд, которые подстерегали в засаде, и прорвать блокаду Иерусалима. И когда это случалось, Рахелика и Бекки бежали на улицу Яффо приветствовать героев. Весь Иерусалим ликовал, все целовали и обнимали водителей и солдат, а потом становились в очередь на раздачу еды.

В один из таких дней их ожидал сюрприз. Тия Аллегра прислала из Тель-Авива посылку; там были рис, мука, сахар, растительное масло, два помидора, пачка сливочного масла и даже конфеты и бисквитное печенье, которое она испекла. Вечером позвали всех соседей и разделили посылку поровну. Так было принято: тот, кто получал посылку, делился ею со всеми. Особенно следили за тем, чтобы не обделить семьи, где были больные и младенцы.

– У нас были разные способы добывать еду, – рассказывала мне бабушка Роза много лет спустя. – Когда еда заканчивалась, твои тети, чтоб они были здоровы, шли с соседками в поля за Охель-Моше, рядом с Шейх-Бадер, туда, где сейчас кнессет, и рвали мальву, как арабки. Потом мы разводили во дворе костер, ставили на огонь кастрюлю с водой, а когда вода закипала, бросали туда соцветия мальвы, немного лука, соли и перцу, и у нас получался отличный суп. Если же была мука и немного масла, моя дорогая соседка Тамар пекла хлеб – на это она была мастерица. Мы макали хлеб в суп, и это была королевская трапеза.

Роза всеми силами старалась вести домашнее хозяйство как обычно, она из кожи вон лезла, чтобы приготовить нечто из ничего, и при этом пыталась придерживаться традиционной сефардской кухни. Мясо в субботний хамин она давно уже не клала, вместо него она готовила кубебос – тефтели из хлеба, которые приправляла солью, перцем и собранными в поле травами. На ее счастье, домашние полюбили это блюдо, и много лет спустя, когда мясо уже было в изобилии и в доме водились деньги, в семье Эрмоза продолжали есть кубебос, которые бабушка Роза готовила в войну, на безрыбье.

Прошло три месяца с тех пор, как мою маму ранило, состояние ее слегка улучшилось, но она все еще не вставала с постели. Обычно она лежала на спине, закрыв глаза. Рыжий старался рассмешить ее, но ему удавалось выжать из нее разве что слабую улыбку.

– Привет, красавица! – кричал он ей. – Мне рассказывали, что у тебя зеленые глаза, но я в это не верю.

Она открывала глаза.

– О, наконец-то! Три месяца я лежу рядом с тобой – и в первый раз вижу твои глаза. У тебя ведь такие красивые глаза, зачем ты их все время закрываешь?

Она не ответила, но комплимент был ей приятен. Впервые с момента ранения кто-то сумел до нее достучаться.

Положение обстреливаемого Иерусалима ухудшалось, и соседок и родственниц, готовых сидеть у постели Луны, становилось все меньше. Почти вся нагрузка легла на плечи Рахелики и Бекки. Бабушка Роза предпочитала нянчить детей, а не ухаживать за моей матерью, которая даже в таком состоянии продолжала демонстрировать ей свою неприязнь.

В промежутках между обстрелами соседи выходили во двор – посидеть, поболтать, подышать свежим воздухом, погреться на солнышке после долгих дней и ночей заточения в дому.

– Пойдем посидим немного на улице, – предложила бабушка Роза мужу.

– Иди сама, мне хорошо и дома.

– Но, керидо, ты уже много дней не выходил из дому. На солнышке тебе станет лучше.

– Мне уже ни от чего не станет лучше. Какой мне смысл жить, если я все время сижу в кресле и даже не могу навестить свою дочь?

У Розы горло перехватило от жалости. Она чувствовала его боль, его ужасную тревогу за дочь, она знала, как он мучается из-за того, что не может навестить Луну в больнице. И она решила поговорить с Давидом – может, тот придумает, как отвезти Габриэля в больницу к дочери.

И вот однажды мой отец припарковал армейский джип у ворот Охель-Моше, отнес дедушку Габриэля на своих плечах в джип и усадил его на переднее сиденье рядом с собой. Рахелика и Бекки забрались на заднее сиденье, а бабушка Роза осталась дома нянчить меня и Боаза.

Приехав в больницу, отец взял дедушку Габриэля на руки и понес вверх по лестнице в палату, где лежала мама. Очень осторожно и бережно он поставил его на пол, и, поддерживаемый с одной стороны отцом, а с другой – тетей Рахеликой, дедушка медленными шажками стал продвигаться к койке дочери.

– Луника, смотри, кто пришел, – сказала Рахелика.

Луна открыла глаза, увидела своего отца – и словно прорвало плотину: невозможно было удержаться от слез, когда очень больной человек склонился над кроватью и поцеловал пылающий лоб своей дочери, и ее потрескавшиеся губы прошептали:

– Я жива, не плачь, папа, я жива…

Арабский легион захватил Гуш-Эцион, и те, кто не был убит в бою, попали в плен. Старый город пал, еврейские жители бежали в западную часть Иерусалима. Южные кварталы – Арнона и Тальпиот – обстреливались чуть ли не ежедневно. Кибуц Рамат-Рахель тоже пал под натиском арабов, но был отвоеван. К концу весны настало затишье, но через месяц, когда на смоковницах завязались первые плоды, а сабрес в зарослях опунции наливались соком, война полыхнула с новой силой. Автоколонны с трудом прокладывали дорогу к осажденному Иерусалиму, люди голодали, дети умирали все чаще.

Как-то ночью бабушка Роза проснулась от моего плача. Она подошла к кроватке и взяла меня на руки. Я вся горела, пеленка насквозь промокла от жидкого кала, смешанного с кровью, лицо было искривлено гримасой боли. Я плакала так жалобно, что у бабушки Розы просто разрывалось сердце. Вскоре от плача проснулись все домашние.

– У малышки жар, – сказала Рахелика. – Нужно поскорей отнести ее к доктору Каган.

Отец завернул меня в одеяльце и всю дорогу до «Бикур-Холим» бежал со мной на руках. Доктор Каган уже была на месте, по уши в работе. Ей хватило одного взгляда, чтобы поставить диагноз:

– У нее дизентерия, как у половины детей в Иерусалиме. Нужно госпитализировать.

Состояние мое стремительно ухудшалось. Доктор Каган преданно ухаживала за мной, как и за остальными детьми, находившимися на ее попечении, но я не поправлялась, и температура не падала. Я плакала и плакала, пока силы не иссякли, и плач не перешел в жалобный писк – такой же, как у других детей в отделении. Я была при смерти. Бедный отец не знал, о ком больше беспокоиться – о Луне или Габриэле. Даже Рахелика, твердая как скала, не выдержала: она могла вынести многое, даже страдания любимой сестры, – но не страдания грудного ребенка.

Бекки переселилась в больницу. Она часами расхаживала со мной на руках по коридору, а спала на одеяле, которое принесла из дому и постелила на полу рядом с моей кроваткой. Бабушка Роза молилась так истово, как не молилась с тех пор, как умер ее сын-первенец; она держала в руках Книгу псалмов и глядела на буквы, прочесть которые не умела; она зажигала свечи и давала обеты.

А дедушка Габриэль все сильнее замыкался в себе, все меньше говорил, даже радио перестал слушать. Да и что оно могло ему поведать, чего бы он сам не знал? Проклятая война проникла прямо в его дом. Что мог добавить рассказ об ужасах войны, если его дочь и внучка стали ее жертвами?

– Почему вы ничего не делаете? – приставал мой отец к доктору Каган. – Почему не лечите мою дочку? – К сожалению, больше, чем мы делаем, сделать невозможно, – отвечала доктор Каган. – Мы вводим малышке жидкости и солевые растворы, это может помочь. Но у нас нет пенициллина, лекарства кончились. Будем надеяться, они прибудут со следующей колонной.

Однако следующая колонна не смогла доехать до Иерусалима, а мое состояние все ухудшалось.

– Боже праведный, как я боялась, что нам придется сидеть по тебе шиву! – рассказывала бабушка Роза.

К ней снова вернулись ее кошмары, мучительные воспоминания, которые она годами гнала от себя; боль от смерти первенца Рафаэля заново ударила по ней с такой силой, словно она потеряла его только вчера. Боже всемилостивый, молилась она, не дай мне потерять еще и внучку!

И пока я боролась за жизнь в больнице «Бикур-Холим», а моя мама боролась за жизнь в больнице «Хадасса», Рахелика боролась за то, чтобы все в семье не рухнуло. Она разрывалась на части, ухаживая за Боазом, за сестрой и за племянницей. Опасность ее не страшила, каждый день она ходила в две больницы, расположенные неподалеку друг от друга. Бабушка Роза умоляла ее вверить меня Бекки, которая и так практически жила в больнице, а себе оставить только уход за Луной, – но безуспешно. Рахелика не находила себе места от тревоги. Некоторое утешение принесло ей полученное наконец-то письмо с фронта; она перечитывала его вновь и вновь и черпала в нем силы.

«Я люблю тебя, родная, ты мой свет в окошке, – писал ей Моиз. – Я больше жизни люблю тебя и Боаза, с которым едва успел познакомиться». Он интересовался, как поживают родные, как чувствует себя Луна и только в конце в двух словах сообщал, что он жив-здоров. Что ж, по крайней мере, за него она может быть относительно спокойна. Хорошо бы так было и на других фронтах. Увы, это невозможно: Луна до сих пор борется за жизнь, а ее дочка при смерти…

Рахелике пора было возвращаться домой, к Боазу, и она сказала Бекки, которая оставалась с малышкой все время:

– Ты непременно должна пробудить в Габриэле желание жить!

Но как? Как Бекки может пробудить в таком маленьком ребенке жажду жизни? Она сама ребенок, откуда у нее возьмутся силы вылечить Габриэлу? Где сейчас ее Эли, когда она так в нем нуждается? Он поддержал бы ее, он помог бы вернуть Габриэле волю к жизни. – Ты обязана выздороветь, – внушает Бекки малышке. – Ты слышишь, мое солнышко, моя красавица? Ты должна пить. Если с тобой что-нибудь случится, я умру, слышишь, котенок, я умру…

Она подносит бутылочку ко рту Габриэлы, но та из последних сил ее отталкивает. Тогда она смачивает, как ей сказала врач, пеленку и вкладывает влажную ткань ребенку в ротик, но Габриэла отворачивается и отказывается сосать.

Бекки не спускает ее с рук, не кладет в кроватку – она боится, что если ее худенькие руки перестанут обнимать малышку, с той может случиться что-то ужасное. Ответственность за жизнь Габриэлы лежит на плечах Бекки, а она сама ведь еще девочка, она ходила в школу, пока не началась война. Даже ее отец не может справиться с ситуацией, он плачет как ребенок, он сломлен, раздавлен от одной только мысли, что дочка может не выкарабкаться.

Когда доктор Каган узнала, что у Рахелики дома грудной ребенок, то запретила ей приходить в больницу: она может заразиться и заразить Боазико. И теперь бедняжка каждый день приходит и стоит во дворе, а Бекки берет малышку на руки и подносит к окну, чтобы Рахелика могла ее увидеть. И только потом Рахелика идет к Луне и сидит у ее кровати.

Луна не знала о состоянии Габриэлы. На семейном совете было решено ничего ей не рассказывать. Она и так просила не приносить ей ребенка, она и так была поглощена своей болью и своими неприятностями и ни о чем не спрашивала. Вот когда окончится война, когда Луна выздоровеет и Габриэла выздоровеет тоже, – вот тогда и расскажем ей, думала Рахелика. Все будет хорошо, Луна проторит дорожку к дочке, они еще наверстают упущенное.

Состояние Габриэлы все ухудшалось, и сердце Давида готово было разорваться, когда он брал ее на руки. Она больше не плакала – не было сил. Ее милое личико пожелтело от постоянной боли, в глазах читалась апатия. Малышка больше не смеялась, завидев его, не тянулась к нему, чтобы он взял ее на руки. И он не мог этого выдержать и плакал как ребенок. О господи, Бекки всего пятнадцать лет, а по сравнению с ним она стойка как кремень. Да и другие женщины семьи Эрмоза – Рахелика и Роза – мужественней, чем он. А он размякает как женщина, когда дело касается его дочери. Он не знает, за кого больше волноваться – за жену или за дочь, за кого в первую очередь молиться. И вместо того, чтобы молиться, он плачет. Не в темноте, не тайком – открыто: держит на руках умирающую дочь, прижимает к себе маленькое тельце и безутешно плачет.

Бекки спешит забрать у него Габриэлу. Она ничего не говорит, не пытается его утешить, успокоить, просто молча берет ребенка. Давид целует Габриэлу в лобик и выходит из палаты, торопливо сбегает по лестнице, почти бежит – прочь из больницы, он не в состоянии выносить этот смертный ужас, которым пропитан здешний воздух.

Из-за болезни Габриэлы ему пришлось отказаться от службы в охране и обороне, теперь он курьер, развозит на мотоцикле уведомления между постами. Он заводит мотоцикл, но вместо того, чтобы вернуться в штаб, едет куда глаза глядят. Проехать можно не везде, некоторые улицы перегорожены. Ощущение заброшенности исходит от Иерусалима. Город выглядит как после землетрясения – развалины, клубы дыма, люди бродят как тени, ища убежища от падающих с неба снарядов. Центр города обстреливают каждый день, всегда шумные и бурлящие улицы Яффо, Бен-Иегуда и Кинг-Джордж опустели. Решетки магазинов опущены, окна домов темны, никто не входит и не выходит.

Бесцельная езда не только не помогает ему – наоборот, еще больше угнетает. Он потерпел поражение, Иерусалим потерпел поражение. Арабский легион захватил Атарот и Неве-Яаков. Кибуц Бейтха-Арава возле Мертвого моря тоже покинули жители. Старый город пал, и, если не случится чудо, падет и Новый город.

Если бы через месяц после того, как я заболела дизентерией, не была проложена Дерех-Бурма[102], вряд ли я бы выжила. Как только была прорвана блокада Иерусалима, в город доставили лекарства. Постепенно мне становилось лучше, я начала есть, прибавлять в весе и, как это бывает с малышами, ко мне сразу же вернулись жизнерадостность и жажда жизни. Теперь, когда отец приходил меня навестить, я издавала радостные вопли, размахивала ручками и смеялась, а он зарывался лицом в мой животик, смешно мурлыкал, подбрасывал меня вверх и был безмерно счастлив.

После двух месяцев, проведенных в больнице, я вернулась домой. Радость от моего возвращения была единственным просветом в жизни семьи Эрмоза в те дни. Мамино состояние немного улучшилось, но даже сейчас, через несколько месяцев в больнице, ее жизнь все еще оставалась в опасности.

Мой папа вернулся к службе в обороне Иерусалима и каждую ночь лежал на позиции с оружием наготове. Наутро, когда его приходили сменить, он спешил в больницу к жене, а когда приходила Бекки или Рахелика, бежал домой к дедушке и бабушке, чтобы побыть со мной, пока не придет время возвращаться на позицию. В те дни ему удавалось спать лишь три-четыре часа в сутки, а порой и меньше.

С автоколоннами, доставлявшими по Дерех-Бурма продовольствие, стали приходить и письма с фронта. Бекки жила от письма до письма. Каждый раз, когда прибывала колонна, она спешила к родителям красавца Эли Коэна, и он ни разу ее не подвел. Посылая очередное письмо родителям, он непременно передавал и письмо для Бекки, полное любви и тоски. Она с замиранием сердца вскрывала конверт, перечитывала письмо снова и снова, целовала слова любви, оставляя на бумаге пятна слез. При каждой возможности Бекки навещала родителей любимого. Рядом с ними она чувствовала себя ближе к нему.

От Моиза приходили письма, полные оптимизма, он рассказывал, что южный фронт продвигается вперед с боями, что война скоро закончится. Но чем больше он старался не волновать Рахелику, тем больше она волновалась. Она не могла не чувствовать печали, которой веяло от потрепанных листочков, пришедших с поля боя. За словами любви, которые он ей писал, ощущалась явная тревога за нее, за Боаза, за раненую Луну, за всю семью. Его письма вызывали у нее щемящую тоску, которую она гнала от себя, чтобы можно было продолжать жить.

Не в пример красавцу Эли Коэну и Моизу, которые при каждой возможности старались присылать письма своим любимым, Эфраим не посылал Розе никаких вестей о себе. И все же она хоть и тревожилась, но глубоко в сердце чувствовала уверенность: все было в порядке с ним те долгие годы, что они не виделись, и точно так же все в порядке с ним теперь. Ей хватало забот: Луна, над головой которой все еще витал призрак смерти, муж, здоровье которого все ухудшалось, и домашнее хозяйство. Рахелика и Бекки были ей большим подспорьем, они освободили ее от всех обязанностей, кроме ухода за малышами, однако деньги таяли с каждым днем. И даже если бы сейчас Габриэль согласился, чтобы она пошла работать на чужих людей, где она могла бы найти такую работу? Кто в военное время может позволить себе держать домработницу?

Луна по-прежнему не знала, что Габриэла была в смертельной опасности. Она была так занята своими ранами, она так страдала, зачем добавлять ей горя? Иногда она спрашивала о дочери, и тогда ей сообщали о достижениях Габриэлы: у нее прорезался первый зубик, она начала стоять в кроватке, она ползает… Луна улыбалась и говорила: «Чтоб она была здорова», – и на том успокаивалась.

И все-таки однажды она сказала Давиду:

– Может, завтра принесешь малышку? Я по ней соскучилась.

Назавтра Бекки одела меня в розовое платьице с помпончиками, повязала розовой лентой мои рыжие кудряшки и передала отцу, чтобы он наконец отнес меня к маме.

– Мы идем навестить маму, – сказал он. – «Мама», скажи «мама».

И я, как попугай, повторила.

– Твоя мама будет счастлива, когда услышит, как ты говоришь ей «мама», – улыбнулся он мне.

И я снова повторила новое слово, которое произнесла впервые в жизни:

– Мам-ма.

Давид заранее договорился с Луной, что не будет заходить со мной в больницу: там я могу подцепить какую-нибудь инфекцию и заболеть снова. Они решили, что Луна выйдет и они посидят на скамейке в больничном садике.

С большим трудом, ступенька за ступенькой, Луне удалось спуститься на первый этаж. Спуск причинял ей сильную боль, раны еще не зажили, и с каждым новым шагом ей казалось, что швы сейчас разойдутся и внутренности вывалятся наружу. И все-таки огромным усилием воли она спустилась в вестибюль и поковыляла к выходу.

– Ты поосторожнее, – увещевал ее Рыжий. – Спускайся потихоньку, держись за перила.

Ему хотелось помочь соседке по палате, но он сам был прикован к постели и не мог даже пошевелить ногой, все его тело покрывали бинты. Больно было смотреть на Луну, так дорого платившую за то, чтобы дочку не приносили в больничную палату. Он видел, как она борется с болью, стонет во сне, плачет потихоньку в подушку, укрывается с головой больничным одеялом, чтобы никто не услышал, но он все видел и слышал – и очень ее жалел.

Луна вышла на улицу как раз в тот момент, когда появился Давид со мной на руках. Увидев меня, она глазам своим не поверила, так я выросла. Она протянула руки, но, как только отец передал ей меня, я стала плакать и брыкаться, отказываясь идти на руки к собственной маме. Луна уже успела забыть сцену, которую я закатила в прошлый раз, когда меня к ней принесли, и стояла растерянная и опечаленная.

– Она не узнает меня, – сказала она с горечью. – Она понятия не имеет, что я ее мать.

– Она долго тебя не видела, – утешал ее Давид. – Дай ей привыкнуть, все уладится.

Но Луна не могла скрыть боли и разочарования.

– Ну что ж… Главное, что Габриэла здорова и за ней хорошо ухаживают.

– Не беспокойся, моя красавица, за ней все ухаживают: твоя мама, сестры, соседки. Ее все любят, такую чудесную девочку.

– Да, – пробормотала Луна, – чудесная девочка.

– Она похожа на тебя как две капли воды, все это говорят. Глаза, волосы, ямочки на щеках. Вылитая маленькая Луна.

– Да, вылитая маленькая Луна… – моя мама силилась сдержать слезы. – Все, идите. Идите и приходите еще раз. Я устала, я поднимусь в отделение.

Давид поцеловал маму в щеку и в последней отчаянной попытке обратился ко мне:

– Ну боника, ну куколка, скажи «мама», как ты говорила дома, скажи, моя девочка!

Но я, скривившись, отказалась повторять «мама» и расплакалась еще громче.

– Ладно, Давид, забирай ее домой, – сказала мама.

– Я просто хочу, чтоб она с тобой познакомилась, чтобы знала, что ты ее мама…

– Она будет знать. Вернусь домой, и все наладится. А сейчас забери ее, мне нехорошо, когда она так плачет.

– Береги себя, – сказал он. – Я приду завтра.

Давид еще раз поцеловал жену и вышел из больничных ворот. Он был разочарован встречей мамы с дочкой, но твердо решил не отступать. Нужно все равно приходить к Луне с Габриэлой, девочка должна привыкнуть к своей маме; не может же она плакать при встрече каждый раз, точно видит чужого человека.

А Луна с большим трудом поднялась по лестнице, доковыляла до своей палаты, до своей кровати, забралась под одеяло, не снимая халата, и укрылась с головой. – Луна, все в порядке? – спросил Рыжий.

Она не ответила.

– Ну как прошла встреча с дочкой? – продолжал он допытываться.

– Она даже не знает, что я ее мама, – пробормотала Луна. – Я для нее чужой человек.

– Это естественно, она же не видела тебя много месяцев, – пытался он ее утешить.

– Нет, это неестественно. В наших отношениях нет ничего естественного.

9

Вот уже много ночей подряд Габриэлю не удается проспать больше часа подряд. Один и тот же сон преследует его каждую ночь. Во сне он бежит, пересекает поля, пересекает горы, пересекает моря, пересекает океаны. «Куда ты бежишь, Габриэль? – слышит он во сне сладкозвучный женский голос. – Куда ты бежишь?» Но он не отвечает и продолжает бежать. Он тяжело дышит, но не в силах остановиться, не в силах замедлить бег, он бежит, и бежит, и бежит… И тогда – всегда в одном и том же месте, в одно и то же время – внезапно и ниоткуда появляется она. Она бежит впереди него, и он пытается ее догнать – ту девушку, которую не видел уже двадцать пять лет, золотоволосую и синеглазую. Он протягивает руку, чтобы дотронуться до нее, но не может приблизиться, она обгоняет его, ускользает от него. И каждый раз, когда он почти уже догнал ее и вот-вот коснется, он просыпается весь в поту, с мучительным чувством утраты.

Габриэль хочет сесть в постели, хочет пить, во рту у него пересохло, но он не может встать самостоятельно, он должен разбудить Розу, чтобы она помогла ему встать, но как же он ее разбудит, как посмотрит ей в глаза, если причиной тому, что он нуждается в ее помощи среди ночи, девушка с золотыми волосами, память о которой всю жизнь не позволяла ему любить свою жену так, как мужчина любит женщину.

Он лежит с открытыми глазами и молит Бога положить конец его страданиям. Лучше умереть, чем так жить. Разве это жизнь? Больной человек, который пальцем не может пошевелить без посторонней помощи, зависящий от милости жены и дочерей. Опостылела ему такая жалкая жизнь.

Когда Роза утром приходит будить мужа, она застает его лежащим с открытыми глазами.

– Доброе утро, керидо, – говорит она ему.

Он не отвечает.

– Буэнос диас, – делает она еще одну попытку. – Как ты сегодня, керидо?

Он продолжает молчать.

– Габриэль, что случилось? Тебе плохо?

Роза кладет руку ему на лоб. Напуганная, садится к нему на кровать, наклоняется к его губам. Ощущает его дыхание и успокаивается: он жив. Встает с кровати и идет в соседнюю комнату.

– Рахелика, – говорит она дочери, которая кормит ребенка. – Твой отец лежит как мертвый и не говорит ни слова.

– Как это?

– Я с ним говорю, а он мне не отвечает.

Рахелика отнимает Боаза от груди, и он разражается горьким плачем.

– Подержи его, – просит она мать и бежит к отцу.

– Папа, с тобой все в порядке? – спрашивает она с тревогой.

Он молчит.

– Папа, не пугай меня, у меня и так забот по горло.

Но Габриэль молчит.

– Папа, умоляю тебя, – она становится на колени перед кроватью, – мы не выдержим, если с тобой что-то случится, пожалей нас, сейчас не время молчать, папа, если у тебя что-то болит, скажи!

– Что случилось? – спрашивает Давид, который только что проснулся.

– Отец нашел время дать обет молчания, – отвечает Рахелика.

– Иди к ребенку, он орет так, будто его режут, я тут останусь.

Боаз успокаивается только когда Рахелика снова прикладывает его к груди. Но теперь и Габриэла проголодалась, она тоже начинает плакать. Бекки берет бутылочку с молоком, которое заблаговременно сцедила Рахелика, выливает в кастрюльку и подогревает на керосинке.

– Не перегрей, – говорит Роза, – а то обожжется.

– Я точно знаю, сколько нужно греть, я уже сама могу быть мамой, я готова, – говорит Бекки с гордостью. – Твоя правда, ты и впрямь готова. Вот вернется твой Эли с войны, и, даст бог, через два-три года сыграем свадьбу.

Стоило ей упомянуть Эли, как Бекки тут же принимается горько плакать.

О боже, все сошли с ума, думает Роза. Габриэль, Рахелика, малыши, а теперь еще и Бекки… Она одна держится как скала, хоть у нее уже нет сил даже дышать.

Давид, оставшийся с Габриэлем, растерян, он прохаживается между окном и кроватью, на которой лежит тесть. Никогда он не оставался с ним наедине и не знает, как себя вести.

– Габриэль, – обращается он к тестю, – как вы себя чувствуете сегодня?

Удивительно, но Габриэль, молчавший, когда к нему обращалась жена и когда дочь умоляла его ответить, поворачивает к нему лицо и отвечает:

– Чтоб все мои несчастья так себя чувствовали.

– Ну тогда все в порядке, – облегченно смеется Давид. – Я тоже так себя чувствую. А я уж испугался, что вы решили устроить нам веселую жизнь и разболеться!

– Ну здоровым я уже не буду, я старый и больной, и жизнь моя выеденного яйца не стоит. Я жду не дождусь дня, когда смогу вернуть душу Всевышнему.

– Боже упаси, что вы такое говорите! Вы еще не старый, вам нет и пятидесяти.

– Я стар, дорогой зять, и стар не годами. Я жалкий калека, пользы от меня как от козла молока; даже встать с постели я не могу сам, даже чтобы помочиться, мне нужна помощь. К чему мне такая жизнь, если и те остатки самоуважения, что у меня были, Господь отнял, если я вынужден просить жену подтереть мне задницу!

Давид молчит. Он ошеломлен откровенностью Габриэля. К таким излияниям он не готов; он ожидал вежливой беседы, как это было у них заведено, когда они с тестем выказывали друг другу уважение. Он нервно расхаживает по комнате, моля Бога, надеясь, что Роза или одна из невесток войдет в комнату и вызволит его из неловкой ситуации, но никто не входит, и у него помимо воли вырывается:

– Что я могу для вас сделать, дорогой тесть? Как я могу помочь?

– Ты можешь беречь мою дочь, – отвечает ему Габриэль. – Сам я уже не могу.

Давид облегченно вздыхает. Он уже боялся, как бы тесть не попросил о чем-нибудь и в самом деле конфузном – скажем, подтирать его или расстегивать ему брюки и помогать мочиться.

– Я буду ее беречь, даю вам слово.

– Луна молода, она окрепнет, выздоровеет и вернется домой к тебе и к Габриэле. И береги себя, чтобы с тобой ничего не случилось, когда ты там, на позициях. – Не беспокойтесь, Габриэль, война закончится, Луна выздоровеет и вернется домой. А вы будете жить до ста двадцати.

– Давид! – Габриэль кивком останавливает словоизлияния зятя. – Поклянись всем самым дорогим, что ты будешь беречь Луну как зеницу ока.

– Клянусь!

– И как только Луна выздоровеет, вы родите еще ребенка, и на этот раз ты назовешь его именем своего отца, а потом у вас будут еще дети, и у вас будет большая семья…

– Клянусь!

– Знаешь, пока на свет не появилась Луна, я словно не жил; она вернула мне вкус к жизни, и я этого не забываю. Дня не проходит, чтоб я об этом не думал.

Как интересно, думает Давид, Габриэла тоже вернула смысл моей жизни.

– Луна любит вас больше всех на свете, – говорит он тестю. – Она и дочь свою назвала вашим именем, назвала девочку мужским именем, так сильно она вас любит. Это правда: она любит вас больше, чем меня, и больше, чем свою дочь.

Однажды, придя в больницу, Давид не застал Луну в палате.

– Где моя жена? – спросил он у медсестры.

– Она в кабинете у профессора, – ответила та.

Он сел на скамейку в коридоре и стал ждать. Из палаты доносились взрывы хохота. Раненые сдружились:

пройденный вместе нелегкий и долгий путь сближает. – Привет, дружище! – Гиди-Рыжий остановил свою инвалидную коляску рядом с Давидом.

– Привет-привет.

– Ждешь Луну? – поинтересовался Гиди.

– Да, – кивнул Давид.

– Уже оформил выписку?

– Какую выписку?

– Ну Луну же выписывают.

– Что? Когда?

– Сегодня. Она тебе не сказала?

– Нет, – Давид даже не пытался притвориться, что не удивлен.

– Профессор сейчас разговаривает с ней в кабинете, а потом она пойдет домой.

– А когда стало известно, что ее выписывают?

– Три дня назад. Профессор сказал, устроим ей прощальную вечеринку.

Давид пытался переварить свалившуюся на него новость. Луна уже три дня знает о том, что ее выписывают из больницы, и не сказала ему ни слова? Ему уже давно кажется, что она предпочитает оставаться в больнице, в обществе своих раненых товарищей, а не вернуться домой, к нему и к дочери, – и, похоже, это действительно так. Он крепко зажмурился, пытаясь обуздать гнев, поднимающийся к горлу, побагровел и с силой ударил кулаком по скамейке.

– Не принимай близко к сердцу, – успокаивал его Гиди. – Дело не в тебе. Она боится возвращаться домой, еще не чувствует себя достаточно здоровой. Видно, она ничего тебе не рассказала, чтобы ты не огорчался, если ее все же оставят в больнице.

Давид глубоко вздохнул. Как получилось, что Рыжему известно о его жене больше, чем ему самому? Судя по всему, он ее уже совсем не знает, не представляет, чего она хочет, они ведь толком не разговаривают.

Наконец Луна вышла из кабинета профессора, злая и расстроенная.

– Профессор выписывает меня, – обратилась она к Гиди, словно не замечая мужа. – Но я не хочу домой, я еще недостаточно окрепла, – и она разрыдалась.

– Луна, – голос Гиди звучал очень мягко, – это больница, а не санаторий.

– Ты не понимаешь, – всхлипывала она, – я боюсь, что у меня швы разойдутся.

– Они не разойдутся, Луна, – сказал вышедший из кабинета профессор. – Ваши раны зажили. Да, вы еще не полностью здоровы, но скоро восстановитесь. Возвращайтесь домой, начинайте жить заново, берегите себя – и постепенно вы станете как новенькая, обещаю. Если хотите, могу устроить вам недельку в санатории в Моце.

Все это время Давид чувствовал себя посторонним. Жена не обращает на него внимания, будто его здесь нет, будто он не ее муж; он лишний в ее жизни, в этом бесовском хороводе, который навязала им война, в долгом и утомительном процессе ее выздоровления. Она не нуждается в нем, у нее есть Рыжий, есть раненые друзья, а он лишь мешает.

Только когда Давид встал с места, чтобы уходить, профессор заметил его и сказал:

– Господин Ситон, я возвращаю вам жену.

– Жена не сказала мне, что выписывается.

Луна поглядела на него так, словно видела впервые. – Ну хотя бы еще на день разрешите мне остаться, – сказала она профессору. – А завтра я уйду домой. – Один день, Луна, – кивнул профессор. – Один день, не больше.

Этим вечером, прощаясь с друзьями в отделении, она пролила немало слез. На прощальной вечеринке Луна захотела быть одна, без мужа.

– Он не поймет, – сказала она Гиди. – Решит, что я сошла с ума, когда увидит, как я тут слезами заливаюсь.

– Он решит, что это слезы радости.

– Но ты-то знаешь, что это слезы печали.

– Зачем печалиться, красавица? Хотел бы я, чтобы меня уже выписали!

– Я буду скучать по тебе, – сказала Луна и торопливо добавила: – И по всем остальным в отделении. Моя жизнь будет теперь совсем другой без тебя, – прошептала она.

– Но почему же без меня? Ты будешь меня навещать, а потом меня выпишут, и мы будем видеться.

– Обещаешь?

– Тебе нужны мои обещания? Далеко не у всех есть то, что у нас с тобой.

– А что у нас с тобой?

– Любовь, – прошептал он.

– Любовь как между мужчиной и женщиной или как у друзей? – не отставала Луна.

– Ты, между прочим, замужем; как между мужчиной и женщиной нельзя.

– А если бы я не была замужем?

– А если бы у бабушки были колеса? А если бы я стоял на ногах?

– Я серьезно спрашиваю. Перестань обращать все в шутку.

– Ты спрашиваешь серьезно? Тогда и я отвечу тебе серьезно: если бы мы встретились до войны, до того, как ты вышла замуж, до того, как родила ребенка, до того, как тебя ранило, до того, как меня ранило, до того, как мне сказали, что я не смогу иметь детей, – я бы на тебе женился.

– Ты наверняка сможешь иметь детей.

– Луна, я парализован, ты забыла? У меня никогда не будет детей. А у тебя есть дочь, и муж, и будут еще дети. Так уходи уже из этой чертовой больницы и живи своей жизнью. Не забывай меня, но про любовь мужчины к женщине забудь: этого никогда не случится со мной – ни с тобой, ни с любой другой женщиной.

Они сидели на больничном балконе, выходящем на улицу Ха-Невиим. Это было их место, они приходили сюда, чтобы побыть вдвоем. Здесь впервые после ранения она снова почувствовала себя живой, здесь у нее замирало сердце от взгляда того единственного человека, которому удавалось вызвать у нее улыбку. Здесь она поняла, что то, что она испытывает к Гиди, не просто глубокая симпатия, не просто дружеские чувства, как к другим товарищам по отделению, а нечто более серьезное. Оба они уже много месяцев провели в больнице, и пульсировавшее в ней чувство оказалось настолько сильным, что она позволила себе открыться Рыжему и признаться в любви.

Гиди взглянул на нее, как всегда, чуть насмешливо:

– Это морфий говорит твоими устами. Ты бредишь.

– Я люблю тебя.

Он перевел взгляд на улицу и тихо произнес:

– Ты не имеешь права говорить такие слова никому, кроме мужа.

– Я люблю тебя, – упрямо повторила она.

Он пытался скрыть выступившие слезы.

– Никогда – слышишь? – никогда больше не говори мне этого. Иначе я не смогу выжить, когда тебя здесь не будет. Если ты и вправду любишь меня, прошу тебя, забудь то, что мне сказала. И я тоже забуду.

Но оба знали, что забыть невозможно. Невозможно разорвать ту связь между ними, что крепла с каждым днем. Его присутствие вдохнуло жизнь в ее измученное тело, и ее давно уже волнуют не только собственные страдания. Она очень беспокоилась за Гиди. Обычно он бывал весел и смешил других, был душой отделения, но иногда – чаще всего после обследования – он погружался в черную меланхолию и молчал. Это молчание пугало ее. Она сама так долго молчала, погруженная в свои страдания, оплакивая свое лицо и тело, которые больше никогда не будут такими, как прежде, – и вот теперь, когда он вновь зажег в ней искру жизни, уже он накрывает голову одеялом…

Однажды, вернувшись после разговора с профессором, Гиди лег в постель и задернул занавеску, которая разделяла их кровати. Он отказывался есть, отказывался разговаривать с кем бы то ни было, все ее попытки разговорить его были напрасны. Даже приехавших из Нагарии родителей он прогнал. Луна не находила себе места. Его страдания заставили ее забыть о собственных. Кроме своего отца, ни о ком она раньше не тревожилась.

Но в одно прекрасное утро он снова стал собой – как будто ничего и не было. В одночасье вернулись шутки, смех и забавные проделки, которые сделали его любимчиком всех медсестер – и радостью ее жизни.

Луна не забудет, как они впервые отправились на свой балкон. Однажды вечером после врачебного обхода, когда их друзья по палате уже легли, перед тем как задернуть, как обычно, занавески между их кроватями, он шепнул ей:

– Хочешь пойти погулять?

– Конечно, – ответила она, быстро привезла коляску и помогла ему перебраться на нее с кровати. – Куда? – На балкон.

Они доехали до конца коридора, она проворно открыла двери и вывезла коляску на широкий балкон, выходящий на улицу Ха-Невиим. Была теплая летняя ночь, ветерок обвевал лицо, и полная луна заливала балкон ярким светом. Как в кино, думала Луна.

– Знаешь, как раз в такую же лунную ночь, пятнадцатого адара[103], я родилась. Поэтому папа и назвал меня Луной.

– Луна, – прошептал он и поднял к ней лицо. – Как тебе идет это имя…

Она была невероятно красива в лунном свете. Такое нежное лицо, такая молодая женщина – и так страдает. Его сердце взволнованно билось.

Луна не отводила глаз. Потом она опустилась на колени и положила голову ему на колени, а он гладил ее по вновь отросшим рыжим кудрям, и никто не произносил ни слова, и это длилось долго-долго.

– Я хочу тебе кое-что сказать, – прервал он внезапно молчание.

Глаза ее заблестели.

– Я поклялся профессору и медсестрам, что не расскажу никому, даже родителям, но я хочу, чтобы ты знала. Мне важно, чтобы ты знала.

– Что? – спросила она взволнованно.

– Ты ведь знаешь, что пули арабского снайпера попали мне в позвоночник.

– Да.

– Я парализован от пояса и ниже. Я никогда больше не смогу ходить.

– Главное, что ты жив, – сказала она то, что все говорили ей. – Ты жив, и ты можешь делать все, только ходить не можешь.

– Нет, Луна, я могу делать не все. Я не могу иметь детей.

– Нет! – вырвался у нее крик, и она поспешно зажала себе рот рукой, будто хотела вернуть этот крик обратно. – Это окончательно? – спросила она с дрожью в голосе. – Это не пройдет?

– Нет, не пройдет, – покачал он головой. – Никогда.

– Из-за этого ты был так мрачен в последнее время?

– Когда мне сказали, что я останусь парализован, я с этим смирился. Хорошо, что глаз не лишился, было бы гораздо хуже, если б я ослеп. Но когда профессор сказал, что я не смогу иметь детей, это меня доконало. Ты же понимаешь, что это значит?

– Да, – кивнула она. – Но ведь ты можешь жениться на женщине, у которой уже есть дети.

– Увы, вряд ли.

– Почему? Война ведь, много вдов с детьми.

– А-а… – он впервые улыбнулся. – Я думал, ты имеешь в виду, что я мог бы жениться на тебе.

– Если бы… – вздохнула она печально. – Если бы ты мог жениться на мне!

После этого Луна каждый вечер выкатывала коляску с Гиди на балкон. Никто из их друзей не принимал участия в этих уединенных прогулках. Все понимали, что между ними что-то происходит, но никто не заговаривал об этом. Тайну охраняли и раненые, и медсестры. Даже если кто и смотрел неодобрительно на сближение между замужней женщиной и молодым раненым, то помалкивал. Все видели: это сближение стало волшебным лекарством для обоих, ускоряло их выздоровление.

Луна все сильнее влюблялась в Гиди. Сердце замирало у нее каждый раз, когда она его видела, она чувствовала, что к ней возвращается юность, а вместе с юностью – желание жить, желание выглядеть красивой. Она попросила Рахелику принести помаду и пудру и начала снова пользоваться косметикой. Редкие пряди волос, уже начавшие отрастать, еще не прикрывали проплешины на макушке, и она повязывала голову платком. И Рахелика, которая была счастлива от такой перемены в состоянии сестры, принесла в больницу яркий лак и пилочку и помогала Луне ухаживать за ногтями. – Слава богу, Луна приходит в себя, – говорила она вернувшемуся с фронта Моизу. – Помада, пудра, маникюр, педикюр… Скоро она начнет расхаживать по отделению в вечернем платье и на каблуках.

Перемены не укрылись и от взгляда Давида. Теперь, когда он приходил навестить жену, она уже не лежала в постели как мумия. Порой он находил ее на балконе с друзьями, одетую в домашний шелковый халат вместо уродливого больничного. Луна снова становится Луной, думал он, недалек тот день, когда она вернется домой, и что тогда? Его одолевали опасения: они ведь отдалились друг от друга еще до ее ранения, он не подходил к ней с того дня, как она сообщила ему о своей беременности, а когда он хотел переспать с ней после рождения Габриэлы, она не подпустила его под предлогом, что стесняется, оттого что родители в соседней комнате, а он не настаивал. В больнице она уже год с лишним, и все это время он вынужден удовлетворять свои потребности тайком, с чужими женщинами, с которыми сходится на вечер или два, вдовами или разведенными, а если не подворачиваются ни те ни другие – с женщинами, за чьи услуги он платит деньги, притом что с деньгами у него совсем плохо.

В тот день, когда мама вернулась из больницы, Бекки одела меня в красивое белое батистовое платьице, которое пришло в посылке из Америки. Каждый день она учила меня говорить «Добро пожаловать, мама!», но хоть я уже в год болтала так, словно радио проглотила, повторять эту фразу я упрямо отказывалась.

– Ладно, скажи только «Здравствуй, мама!», – предложила Бекки.

И я, будто назло, выпалила:

– Здравствуй, папа!

И Бекки сдалась:

– Ну хорошо, не говори ничего, просто обними маму и поцелуй ее.

Когда мама вышла из больницы, война уже закончилась, Моиз и красавец Эли Коэн вернулись домой, а папа, сдав оружие, демобилизовался и пошел работать механиком в гараж своего брата Ицхака в Тальпиоте.

Мама вошла в дом дедушки и бабушки, держась за папину руку и осторожно переставляя ноги, словно боялась упасть. И первым делом она подошла к своему отцу. Дедушка Габриэль сидел прикованный к креслу и, поскольку тело не подчинялось ему, не мог встать навстречу любимой дочери. Она долго стояла перед ним на коленях, а он держал дрожащую руку у нее на голове и не мог унять слезы.

– Слава богу, слава богу… – повторял он словно заклинание.

Наконец она встала с колен, обняла его и поцеловала лицо и дрожащую руку, а потом нехотя, словно по принуждению, обняла бабушку Розу и, устав от усилий, опустилась в кресло рядом с дедушкой. И тогда Бекки, державшая меня на руках, подошла к ней.

– Поздоровайся с мамой, скажи «Добро пожаловать, мама!».

Но я мотала головой, отказываясь выполнить требование Бекки.

– Как она выросла, – устало сказала мама.

– Иди сюда, ласточка, иди, боника, – папа забрал меня у Бекки. – Иди к маме.

Мама протянула ко мне руки, но я по-прежнему идти к ней отказывалась.

Она убрала руки.

– Я устала… Я должна лечь.

С тех пор мама лежала почти все время. Вставала она очень редко, главным образом, когда приходили гости ее навестить, и сразу же после их ухода возвращалась в постель. Бабушка, обе тети и папа продолжали ухаживать за мной, предоставив маме возможность выздоравливать в своем темпе.

Каждое утро Давид уходил на работу в гараж. Он не любил эту работу, от которой руки были в машинном масле, он вообще не любил работать руками. Не для такой работы он был рожден; как только ему подвернется что-нибудь поприличнее, он немедленно уберется к чертовой матери из этого вонючего гаража, подальше от брата, который обращается с ним и с другими работниками как рабовладелец. Из грязи в князи, презрительно думал Давид, еще вчера у него сопли из носу текли, а сегодня большого хозяина из себя корчит. Нет, он непременно найдет работу по себе. Вот Моиз устроился в полицию, даже красавец Эли Коэн нашел работу в бухгалтерской конторе «Гапт и Гапт» на улице Бен-Иегуда. Так почему же он до сих пор тут торчит? Что он, хуже их?

Когда Моиз пошел служить в полицию, то уговаривал Давида пойти вместе, но он не захотел.

– Я же смертельно ненавидел британскую полицию, – заявил он Моизу.

– Но это не одно и то же, – убеждал его Моиз. – Это израильская полиция.

– Невелика разница. Это не для меня – быть полицейским.

Он действительно хотел найти себе занятие по способностям. Если бы только его жизнь сложилась иначе, если бы Луна была здорова, если бы не нужно было нянчить Габриэлу, он бы уже начал искать новую работу. Но в нынешней ситуации пришлось ухватиться за первое же полученное предложение – пойти работать в гараже у своего младшего брата.

Вначале он колебался, но мать уговорила его:

– Не страшно, начни, а там посмотришь, как пойдет. Может, Ицхак сделает тебя компаньоном.

Но после того как он несколько месяцев здесь проработал, даже если бы Ицхак даром отдал ему гараж, он бы его не взял. Ему были противны запах смазки и черные пятна от машинного масла на одежде и на руках. Часы уходили на то, чтобы убрать этот отвратительный запах и эту грязь с рук.

– Фу! – корчит гримасы Бекки. – От тебя воняет!

Ясное дело, воняет – на такой работе. Это ее рыцарь идет на работу в белой рубашке и возвращается в ней же. А он чернорабочий.

Сколько еще времени он сможет выдерживать эту невозможную жизнь? Он надеялся, что Луна вернется из больницы домой, окончательно выздоровеет, возьмет на себя материнские обязанности – и жизнь войдет в обычную колею. Но Луна, вернувшись, все больше погружается в себя. Вместо улучшения – ухудшение. У нее все время плохое настроение, она почти не разговаривает и почти не ест.

– Луна, если ты не будешь есть, ты не окрепнешь, – уговаривает он жену. – И снова попадешь в больницу.

А она лишь смотрит на него этим своим печальным взглядом – и ни крошки в рот не берет. Скоро ничего не останется от ее красоты, из-за которой он на ней женился. Порой он чувствует себя вдовцом при живой жене.

В больнице у нее еще бывало иногда хорошее настроение. Лежавший рядом Гиди-Рыжий был компанейский парень и, хотя состояние у него было хуже, чем у нее, веселил всех, рассказывал анекдоты. Не раз Давид видел своими глазами, как Рыжий ухитрялся выжать из Луны улыбку, а то и смех. Когда он приходил ее навестить, у ее кровати почти всегда сидела компания раненых. У них уже сложился свой быт, свои традиции. Один потерял руку, у другого отняли ногу, а они хохочут; Луна английской королевой восседает на постели, а все стараются ее рассмешить. Время от времени кто-то умирал от ран, некоторые лишились зрения и никогда больше не увидят своих жен и детей, некоторые забинтованы с ног до головы, – но его жена была печальнее всех, словно все страдания здешних больных легли на ее плечи. Нередко он чувствовал себя здесь лишним; он не принадлежал к ордену раненых, которые объединились у ее постели, он будто вторгался на территорию, где имеют право находиться лишь увечные и перебинтованные. Давид сидел у ее постели, держал ее за руку, заводил с ней разговор при полной ее безучастности и считал минуты, когда прилично будет уйти. Больница угнетала его до отчаяния.

А теперь она дома, но не в настроении и не разговаривает. Луна, у которой всегда было что сказать по любому поводу, молчит! И с матерью молчит, и с Бекки. Только с Рахеликой иногда о чем-то секретничает.

В доме тестя и тещи Давиду не хватает воздуха. У них тяжелое материальное положение, и он помогает содержать разросшуюся семью. Без его мизерной зарплаты, которую он получает у Ицхака, неизвестно, как бы они жили. Деньги у них давно закончились, надул их, бедных, курд, которому они продали лавку, оставил на бобах.

До каких пор он будет работать как вол там, где ему невмоготу? До каких пор будет приходить в дом, где не чувствует себя как дома? До каких пор будет задыхаться в собственной жизни?

Давидом овладевает отчаяние, он курит сигареты одну за другой; ему нужно выйти из дому, глотнуть воздуха, побродить по улицам. Но куда он пойдет? Моиз каждую свободную минуту, когда он не на работе, проводит с Рахеликой и детьми, он счастлив в браке. Если и вышло что-то хорошее из их знакомства с Луной, так это то, что они сосватали Моиза с Рахеликой. Да еще Габриэла. Девочка моя, счастье мое, она похожа на свою маму как две капли воды – и отличается от нее, как солнце от луны. Солнышко, как она улыбается ему, как обнимает! Он ужасно любит брать ее на руки, петь ей песенки. А как она разговаривает! Нет такого слова, которое она не могла бы выговорить, она знает всех по имени, даже соседей, только слово «мама» не говорит, упрямится. Сколько он ни просил: «Скажи „мама“», – она ни в какую. Упрямая как осел. Не страшно, это пройдет, она будет говорить «мама», разве бывают дети, которые не говорят «мама»?

Вечером Луна легла в постель, укрылась с головой и притворилась спящей. Он точно знает: меньше всего на свете ей хочется, чтобы он был рядом. Что ж, он сидит во дворе и курит. Звездная ночь освещает иерусалимское небо, молодой месяц пробирается меж облаками, дым сигареты уходит вверх, рисует кольца в пустоте. Давид встает, выходит из ворот Охель-Моше и пускается в путь.

Улицы пустынны, Иерусалим ложится рано. Никак он не привыкнет к тому, что нет уже британских солдат, нет комендантского часа, нет колючей проволоки, что можно идти куда угодно и когда угодно и никакой мерзавец-полицейский тебя не остановит, не потребует предъявить документы, не начнет задавать вопросы. Он идет вниз по улице Яффо к Нахалат-Шива: там, в одной из улочек, неподалеку от горевшего кинотеатра «Рекс», есть бар Розенблата. Там он не встретит ни соседей, ни знакомых – только одиноких, как и он, мужчин, которые приходят сюда, чтобы забыть об одиночестве в компании чужих женщин и дешевого бренди.

Уже издали доносится теплый женский голос, поющий «Мамбо итальяно», и Давида охватывает отчаянная тоска. Он спускается в темноте по ступеням, отдергивает красную штору и входит в бар. Грубо накрашенные женщины с глубоким декольте, не оставляющим места для фантазии, сидят у барной стойки около мужчин с усталыми глазами. Душный от сигаретного дыма воздух, атмосфера дешевого разврата. Он заказывает коньяк и одним глотком осушает рюмку. Скверный коньяк обжигает горло, но он заказывает еще рюмку: может, алкоголь загасит пожар, бушующий у него в груди, задавит раз и навсегда грызущую неотступно боль, заглушит отвращение от той лживой жизни, которую он, жалкий трус, сам себе навязал. Будь проклят тот день, когда он решил оставить Изабеллу, будь проклят тот день, когда он из холодных рассудочных побуждений женился на Луне. Почему он не послушал зова сердца? Почему не внял мольбам Изабеллы? Может, если б он не оставил ее на причале в Местре, заливающуюся горькими слезами, он был бы сегодня счастливо женат на женщине, которую любит, а не на той, что с ним даже не разговаривает, и жизнь не казалась бы ему такой постылой.

Он заказывает третью рюмку коньяку, но заглушить мучительные мысли не удается.

– Налей-ка еще одну на дорожку, – кивает он бармену.

Выпивает четвертую рюмку и, пошатываясь, выходит из бара.

Домой он приходит пьяный в стельку и падает, не раздеваясь, на диван в гостиной, где спит с тех пор, как Луна вернулась из больницы.

Вместо того, чтобы окрепнуть и выздороветь, мама все больше слабела. Она с трудом держалась на ногах, голос ее был едва слышен, любое, самое незначительное усилие ее утомляло. Каждый раз, идя из своей комнаты в туалет во дворе, она чувствовала себя так, словно взбиралась на Эверест.

– Давай принесу тебе горшок, – предложила Бекки, но Луна категорически отказалась. Ей нужно сохранить хотя бы каплю самоуважения. Она и так чувствовала себя униженной, растоптанной – врачами, ассистировавшими им студентами, медсестрами. Правда, они задергивали занавеску, когда осматривали и лечили ее, но ей казалось, что занавеска прозрачна, и сквозь нее все раненые, лежавшие в палате, могут увидеть ее искалеченное тело. И теперь, когда она наконец дома, она не согласна, чтобы кто-то видел ее голой. Ни сестра, ни мать, ни тем более муж. И хотя каждый шаг отзывался сильной болью, она решительно предпочитала туалет во дворе горшку. Скрепя сердце она согласилась на помощь Бекки в переодевании, но ни за что не разрешала себя мыть: уж лучше вообще не купаться, чем показать Бекки свое тело в шрамах. И с тех пор как вернулась из больницы, Луна ни разу не мылась – это она-то, которая раньше мылась каждый день, даже ледяной водой!

Единственный человек, на которого у нее хватало терпения, был дедушка Габриэль. Она сидела рядом с ним часами, кормила с ложечки (его дрожащие руки уже не могли ничего удержать), вытирала остатки еды, которые капали у него изо рта, поправляла подушки у него за спиной, читала ему газету, настраивала радио. Никто не мог понять его увлечения программой поиска родных, но Габриэль прижимал ухо к радиоприемнику, как будто боялся пропустить чье-то имя, как будто в приемнике скрывался какой-то его родственник. Но какие у него могут быть родственники среди ашкеназов, переживших Катастрофу? Роза не могла понять мужа.

А впрочем, она уже вообще ничего не понимала в эти тяжелые времена. Вот сегодня она дала Бекки новые карточки, чтобы та пошла и получила яйца. Та принесла по три турецких яйца на человека и дополнительные три яйца для Габриэля.

– Почему турецкие? – спросила Роза. – Почему не наши?

– Откуда я знаю? – разозлилась Бекки. – Что дали. И так я целый час простояла в очереди и ругалась со всеми из-за этих яиц.

– А что насчет сахара? Говорили, когда будут выдавать сахар?

– Продовольственный инспектор вывесил объявление: сахар выдадут в следующем месяце. Так что пока только Луна, Габриэла и папа будут пить чай с сахаром, а ты, я и Давид – без.

Сидевшая за столом Луна, совсем исхудавшая и ослабевшая, попыталась поднести стакан с чаем к своим потрескавшимся губам. Внезапно стеклянный стакан выскользнул у нее из рук. Осколки разлетелись по полу, и Луна потеряла сознание. Бабушка Роза начала кричать, дедушка Габриэль, прикованный к креслу, был беспомощен, а я в это время ползала по полу и наступила на осколки. Кровь брызнула у меня из ладошек и коленок, и я заорала от боли. Бедная бабушка не знала, кем заняться раньше – дочерью в обмороке или внучкой с порезами, она лихорадочно металась между мной и мамой, пока дедушка не стукнул палкой о пол и не крикнул:

– Баста, Роза! Перестань суетиться, позови соседей, пусть немедленно вызовут скорую и поскорей отвезут Луну в больницу!

Бабушка Роза вышла во двор.

– Скорая помощь, скорая помощь! – закричала она. – Кто-нибудь вызовите скорую!

– О боже, что случилось? – появилась Тамар.

И бабушка, у которой совершенно пропал голос, задыхаясь от слез, показала на двери дома. Тамар немедленно послала одного из своих детей в аптеку «Ассута», чтобы попросил там вызвать по телефону скорую, сама же вошла к нам в дом и попыталась привести мою маму в чувство. Бабушка тем временем вынимала вонзившиеся в меня осколки стекла.

Скорая помощь приехала через несколько минут, оглашая улицу сиреной, и маму, которая уже очнулась, положили на носилки и отвезли в больницу.

У бабушки Розы ушла неделя на то, чтобы вытащить из меня все осколки, и все это время дедушка не разговаривал. Он уходил в себя все глубже и даже не спрашивал, как себя чувствует моя мама.

– О господи, Габриэль, – говорила Роза, – почему бы тебе не помолчать немного, уже голова болит от твоей неумолчной болтовни.

Но дедушка не обращал внимания на ее подзуживание и продолжал молчать как рыба. Даже мне не удавалось вызвать у него улыбку.

Бекки стала моей второй матерью. Она всюду брала меня с собой, даже когда шла гулять с красавцем Эли Коэном, даже когда сидела на ступеньках с подружками, даже когда ходила в магазин за покупками.

Однажды мой папа вернулся из гаража днем, нервный и раздраженный, и когда бабушка Роза спросила, что он делает дома в середине дня, ответил ей грубо:

– Оставьте меня в покое!

Бабушка опешила. Никогда прежде он не разговаривал с ней в таком тоне. Даже дедушка, который почти всегда был погружен в себя, и казалось, что все происходящее вокруг его не интересует, поднял глаза.

Отец подошел к кухонной раковине, смыл с себя хозяйственным мылом черные пятна машинного масла, переоделся в чистое и сел за стол.

– Есть что-нибудь поесть? – спросил он бабушку.

– Авас кон ароз, – ответила та.

– Что, опять?

– А где я возьму мясо, керидо? Даже на черном рынке нет мяса.

– За деньги на черном рынке можно купить все, – зло сказал он.

– Ну так у кого есть деньги, пусть и покупает на черном рынке. У нас денег нет, кончились, – ответила бабушка. – Ешь, хоть голодным не останешься.

– От фасоли меня пучит. А от риса я уже стал китайцем.

– Керидо, это все что есть. Другой еды нету.

– Ладно, – ответил мой папа и встал.

– Куда ты? Может, побудешь немного с дочкой?

– Я возьму Габриэлу с собой.

Папа вынул меня из кроватки, усадил в коляску и вышел.

Мы спустились вниз по улице Агриппас. Отец шел без цели, толкая коляску перед собой, он хотел одного – уйти из дома. В животе у него урчало, и, проходя мимо ресторана «Тараблус» на углу Кинг-Джордж и Яффо, он чуть не поддался искушению зайти. Он очень любил клубничное желе, которое подавали там на десерт, но обед в «Тараблусе» стоил добрый десяток лир, а у него их сейчас не было, и он отказался от этой затеи.

Ему позарез необходимо было поговорить с кем-нибудь, рассказать, что произошло сегодня утром в гараже Ицхака, излить душу. И он решил пойти в штаб полиции на Русском подворье, где Моиз работал конюхом.

Он шел, катя коляску, вниз по Яффо, мимо «Биньян ха-Амудим», мимо Кикар-Цион. Остановившись у здания «Дженерали», он показал на каменную статую льва с гордо поднятой головой.

– Скажи льву «Привет!».

И рассказал мне историю о том, как лев каждую ночь, когда никто его не видит, спускается на улицу, делает пи-пи и быстренько возвращается на свое место, на крышу.

Потом он свернул к Русскому подворью, миновал станцию скорой помощи и русскую церковь с зелеными куполами и подошел к штабу полиции. Полицейский в воротах узнал его – они вместе служили в британской армии, и папа задержался на пару минут, давая ему возможность полюбоваться ребенком, а потом направился к конюшне. Моиз, в рабочей одежде и резиновых сапогах, чистил копыта коню.

– Ух ты, какие гости! – обрадовался он. – Как поживает наша боника? – он погладил меня по щеке. – Слушай, а откуда у тебя время разгуливать с девочкой среди бела дня? Нет сегодня работы?

– Я уже не работаю, – ответил папа.

– Что? – опешил Моиз.

– Уволился. Послал Ицхака ко всем чертям вместе с его гаражом.

– Как уволился? Сейчас не лучшее время сидеть без работы.

– Лучше я умру с голоду, чем буду работать на эту скотину!

– Как ты можешь! Это же твой брат.

– Он мой брат? Сволочь он! Тоже мне хозяин нашелся!

– Погоди… Выпей воды, успокойся.

– Да не успокоюсь я! – горячился Давид. – Я сейчас лопну от злости! Ты же не знаешь ничего. С первого дня, как только я начал у него работать, он ведет себя со мной так, будто я обычный наемный работник, будто мы не росли вместе!..

– Да ладно, – попробовал успокоить его Моиз, – это же работа…

– В том-то и дело, что работы нет. Машин почти нет. Даже эти, из Сохнута, которые постоянно приезжали на техобслуживание, теперь заезжают только когда авто совсем в плохом состоянии. Ну вот, поскольку работы нет, я сидел себе и читал «Едиот». И вдруг Ицхак набрасывается на меня, вырывает газету из рук и орет: «Паразит, мало того что я вынужден держать тебя, так ты еще читаешь газету в рабочее время!» – «Так ведь нет работы, – говорю я ему. – Ты что, хочешь, чтобы я притворялся, будто работаю, просто так, для виду?» – «Все правильно, – отвечает он, – работы нет. Так что иди домой». Я смотрю на него и не верю своим ушам. «Ты меня увольняешь?» – говорю. «Нет, это ты себя увольняешь, – отвечает он. – Ты ведь сам сказал, что работы нет». Я чувствую, что сейчас взорвусь: эта скотина знает, какое положение у меня дома, знает, что я сейчас содержу еще и семью жены, – и отправляет меня домой?! Но я сдерживаюсь, забываю о гордости и говорю ему, этому паршивцу, которого я таскал на закорках, с которым мы спали в одной кровати детьми: «Ицхак, мне нужен заработок». – «Деньги не растут на деревьях, – заявляет он, – и я не Ротшильд. Если бы не мама, давно бы уже тебя уволил». Знаешь, я был растоптан. Какая, к черту, гордость, мне никак нельзя оставаться без заработка! И я делаю еще одну попытку: «Ицхак, – чуть ли не умоляю его, – в память о нашем отце, не поступай так со мной!» А он поворачивается ко мне спиной и говорит: «Только в память о нашем отце и благодаря нашей матери я не увольнял тебя до сегодняшнего дня. Я держу тебя здесь из милости, а ты не стесняешься читать «Едиот» в рабочее время, да еще в присутствии других рабочих. Паршивая овца все стадо портит, ты портишь мне работников». Тут уже я не мог сдержаться. Он стоял ко мне спиной, точно я пустое место. Никогда еще я не испытывал такого унижения. Меня будто изнасиловали. И кто? Мой брат, моя плоть и кровь! Я тронул его за плечо и, когда он обернулся, врезал ему как следует, расквасил ему нос. Он стал орать как ненормальный, но я скинул с себя эту вонючую спецовку, швырнул на пол и ушел оттуда. Клянусь тебе, Моиз, я в жизни больше не заговорю с этим подонком, даже если мать встанет на колени и будет меня умолять!

– Действительно подонок, – сказал Моиз.

– Я пришел домой, и тут теща еще начала приставать ко мне с вопросами. А тесть – он давно уже ничего не говорит, но я почувствовал, он тоже не понимает, что я делаю дома в середине рабочего дня. Я даже не обедал: теща снова приготовила авас кон ароз, а я был так взвинчен, что обидел ее, бедную, как будто она виновата, что у нас нет денег купить мяса.

– Ты хочешь есть?

– Умираю!

– Пошли в кафетерий, поедим чего-нибудь, я угощаю.

Я в это время сидела в коляске, любовалась лошадьми и издавала восторженные возгласы. В пылу своего повествования папа забыл о моем присутствии, а я, завороженная видом лошадей, не мешала ему. Только излив душу другу, папа вспомнил обо мне, наклонился к коляске и поцеловал меня в лоб.

– Если бы не эта девочка, – сказал он Моизу, – поехал бы в Тель-Авив, начал бы все заново.

– Не говори глупостей.

– А то и сел бы на корабль, идущий в Италию, разыскал Изабеллу и исправил бы то, что испортил.

– О-ох… – тяжело вздохнул Моиз. – Эта итальянка все еще не выходит у тебя из головы? Я думал, история с Изабеллой закончена.

– Я тоже так думал; вернее, надеялся. Но с каждым днем я тоскую по ней все сильнее, с каждым днем все яснее сознаю, какого дурака свалял.

– По чему ты тоскуешь, Давид? – Моиз выпустил из рук конское копыто, похлопал коня по крупу и завел его в стойло. – По счастливым дням в Венеции после войны, когда мы были молоды и беззаботны, а итальянские девушки бросались к нашим ногам? Когда Изабелла отдавалась тебе за духи, за чулки, за мясо и овощи, которые ты покупал для ее семьи? Если бы она была девушкой из наших, ее назвали бы беспутной.

– Я люблю ее, Моиз.

– Любить – это не значит ходить с девушкой в кино или на танцы, сидеть с ней в кафе, гонять с ней на велосипедах. Любить – это не значит заниматься любовью ночью на пустынном берегу. Вот когда вы женаты, и только стенка отделяет вас от комнаты ее родителей, и вы должны все делать тихо, чтобы родители не услышали…

– Чтоб ты провалился! Я не должен был тебе все это рассказывать, не должен был открывать наши с Изабеллой тайны, а теперь ты бросаешь мне это в лицо, как будто я что-то преступное делал!

– Я просто хочу вернуть тебя к реальности.

– А я хочу забыть о реальности. На кой черт мне такая реальность! Три года назад я был свободен, счастлив и любил потрясающую женщину, а она любила меня так, как Луна никогда любить не будет!

– А ты знаешь, что такое любовь, Давид? Любовь – это выбрать жену как самого близкого человека, выбрать женщину, с которой ты хочешь прожить до конца, женщину, которая родит тебе детей. Любовь – это семья, это общий быт, это вставать по утрам, ходить на работу, приносить зарплату, растить детей… А та любовь, по которой ты тоскуешь, – это красивая картинка из той итальянской жизни после войны, когда ты был молодым парнем. Ты тоскуешь по тому, что не продержалось бы и дня после демобилизации, после того как ты привез бы ее в Иерусалим. Проснись, друг мой, перестань тосковать по тому, что никогда не было твоим. Будь реалистом, довольствуйся тем, что у тебя есть.

– Тебе легко говорить, – угрюмо сказал Давид. – У тебя здоровая жена, которая тебя любит, балует, ждет тебя каждый день с работы с горячим ужином и поцелуем. А что есть у меня? Раненая жена в больнице, дочка, которая выросла без матери, и диван в гостиной тестя и тещи. А самое печальное, друг мой Моиз, что я не вижу этому конца. Не похоже, чтобы Луна стремилась выйти из этого состояния. Иногда мне кажется, что ей лучше в «Хадассе» с товарищами по палате, чем со мной и Габриэлой дома.

– Ну что за дичь! – возмутился Моиз. – Какой человек не хочет быть здоровым? Ты что, не видишь, как она страдает? Она еле двигается.

– Может, я ошибаюсь, – тихо сказал Давид, – но каждый раз, когда я прихожу ее навестить, я чувствую, что тамошнее общество она предпочитает моему.

– Она прожила много времени с этими людьми в больнице, Давид, это естественно, что они стали для нее близкими. Что поделать, проклятая война разрушила вашу семейную жизнь. Но счастье, что Луна осталась в живых, она ведь могла погибнуть, и что бы ты тогда делал, вдовец с грудным ребенком? У тебя короткая память, друг мой, ведь совсем недавно ты чуть не потерял не только жену, но и дочь! Ты должен каждый день ходить в синагогу и читать биркат ха-гомель[104], а не ссориться с братом и терять работу.

– Я буду искать другую работу.

– Может, пойдешь в полицию? Все время набирают новых полицейских.

– Это не для меня, Моиз. Я сойду с ума, если надо мной будет командир, который будет указывать мне, что делать. Ты не помнишь, сколько у меня было неприятностей с сержантом в британской армии?

– Давид, послушай, ты сойдешь с ума гораздо скорее, если у тебя не будет работы и ты станешь путаться под ногами у Розы. Вы же друг друга сведете с ума… Ладно, давай ешь, – кивнул он на овощной суп, который они заказали в кафетерии. – Здешнее желе вкуснее, чем в «Тараблусе»…

Началась тягостная полоса жесткой экономии. Найти работу Давиду не удавалось. Каждый день он приходил на биржу труда, часами сидел в очереди среди таких же безработных, но никаких предложений не получал. Инспектору он заявил, что хочет быть служащим, а в тяжелом физическом труде не заинтересован.

Исраэль Шварц, сослуживец Давида по британской армии, который нашел работу в сельскохозяйственной школе в Эйн-Кереме, пригласил навестить его и заодно набрать фруктов, которые в изобилии росли в садах, оставленных арабами в брошенной деревне. Шварц жил на верхнем этаже бывшего арабского дома.

– Ну что скажешь про мой дворец? – поинтересовался он.

– Действительно дворец! Все это ты получил от сельскохозяйственной школы?

– Жилье дают вместе с работой. Если тебя это интересует – могу и тебе устроить, они ищут работников. – Устроить и дом, и работу? А кем я буду работать?

– Найдем тебе что-нибудь. Это же шанс, где еще тебе дадут и дом, и работу?

– Послушай, я должен поговорить с женой, – ответил Давид. – Давай пока пойдем в сады?

– Не нужно никуда идти, – засмеялся Исраэль. – Сады здесь внизу, под домом.

Они спустились по лестнице и вышли через арочные ворота прямо в роскошный сад, смотревший на сельскохозяйственные террасы и католическую церковь посещения Пресвятой Девы Марии, которая гордо высилась на склоне горы напротив, оглашая окрестности звоном колоколов.

– Вот это да! – восхитился Давид. – Ты посмотри на эту смоковницу, она же просто ломится от плодов! – Так бери на здоровье, накладывай в корзину.

И Исраэль протянул ему большую плетеную корзину. Давид принялся срывать инжир с дерева – один в корзину, один в рот.

– Черт возьми, ну до чего же это вкусно!

С беседки свисали виноградные лозы, и он стал срывать гроздья сочного винограда и укладывать в корзину, пока та не наполнилась доверху.

– Можешь взять еще ящик, – предложил Исраэль.

– А какой смысл? – засмеялся Давид. – Я же никак не смогу дотащить его до Иерусалима.

– Я отвезу тебя в Иерусалим на джипе.

– Ого, у тебя и джип есть? Неплохо же ты устроился!

– И ты можешь так устроиться при желании.

– Я-то уже решил, теперь нужно, чтобы жена согласилась.

– Поговори с ней, расскажи, какой шанс тебе подвернулся.

– Знаешь, ты меня просто осчастливил, – сказал он Шварцу.

Они погрузили в джип ящик и корзину, и Исраэль завел мотор. А когда проезжали Байт-ва-Ган, остановил машину рядом с полем и сказал Давиду:

– У меня для тебя еще один сюрприз. Здесь растет картошка.

Давид выпрыгнул из машины и энергично принялся собирать картошку.

Роза не поверила своим глазам, когда Давид с другом вошли в дом, нагруженные фруктами и картошкой. – Что это? Ты ограбил банк?

– Нет, – засмеялся Давид, радуясь при виде радости тещи. – Я привез это из Эйн-Керема и из Байт-ва-Гана.

– Это то, что арабы бросили?

Он кивнул.

– Да. К счастью, бывают еще чудеса на этом свете.

Хотя Давид все не находил возможности поговорить с Луной о предложении Исраэля Шварца, идея переехать с Луной и Габриэлой в Эйн-Керем с каждой минутой нравилась ему все больше. Ему казалось, что это прекрасная возможность построить заново жизнь. Даже если платить ему будут немного, всегда будут фрукты на деревьях и овощи на полях. А еще у них будет свой дом.

Исраэль Шварц, со своей стороны, тоже времени не терял и устроил Давиду встречу с директором сельскохозяйственной школы.

– Мы ищем работника в столярную мастерскую, – сказал тот. – Я слыхал, что перед войной вы были столяром.

– Да, все верно, я был столяром, и неплохим.

– Если так – наше предложение в силе. Вы можете начать хоть завтра. Условия те же, что у Исраэля. Вы можете выбрать здесь, в деревне, один из домов и поселиться в нем со своей семьей. И вы получите джип, которым сможете пользоваться для работы и для поездок в Иерусалим.

Сердце у Давида забилось чаще: это слишком хорошо, чтобы быть правдой, – и дом, и работа, и джип!

– Уверен, вы полюбите это место. Деревня недалеко от Иерусалима, природа сказочная, чистый воздух, а когда в церкви звонят колокола – дух захватывает!

– Меня вы убедили, – ответил Давид, пожимая ему руку. – Осталось убедить жену.

Он ощущал небывалый душевный подъем. Прямо не мог дождаться минуты, когда сможет рассказать Луне, что нашел и работу, и дом.

– Пошли, подброшу тебя домой, – предложил Исраэль. – Расскажешь жене, что договорился с начальником.

После полудня, когда Луна, как обычно, собиралась пойти навестить раненых товарищей, Давид сказал:

– Как ты смотришь на то, чтобы вместо больницы пойти со мной в кино на дневной сеанс?

Она поразилась. Прошло так много времени с тех пор, как она последний раз была в кино, и с тех пор, как муж приглашал ее на дневной сеанс.

– Пойдем, Луна, – уговаривал он. – Ничего не случится, если один раз ты их не навестишь.

– Хорошо, – согласилась она. – В «Ционе» сегодня «Поющие под дождем» с Джином Келли и Дебби Рейнольдс, я все время слышу эти песни по радио.

Из кинотеатра она выходила в приподнятом настроении.

– Ты видел, как он танцует? А как поет!

И она стала напевать «I am singing in the rain», копируя танцевальные па Джина Келли и, похоже, забыв о своих болях.

Давид смеялся и аплодировал: браво, Луна! Это была та самая Луна, какой она была, когда они познакомились: легкая, смешливая, охочая до удовольствий. И пускай с деньгами совсем туго, он правильно сделал, что предложил ей пойти в кино. Придется поэкономить на сигаретах и на продуктах для Розы, зато усилия будут не напрасны: у Луны подходящее настроение для новости, которую он собирается ей сообщить. Сейчас он пригласит ее на кофе с пирожным в «Атару». До войны это было их любимое кафе. Да, были времена… Нынче это кажется таким далеким, словно происходило несколько веков, а не лет тому назад. Так много воды утекло – с тех пор как они в последний раз пили кофе в «Атаре», с тех пор как танцевали танго в «Вене», с тех пор как сыграли свадьбу в клубе «Менора»…

Луна взяла его под руку, и так они шли от Кикар-Цион вверх по Бен-Иегуда, останавливаясь у витрин, пока не дошли до кафе. Официантка, которую он помнил, встретила Луну приветливо, поздоровалась, как обычно здороваются с завсегдатаями. Странно, подумал Давид, что она не удивилась, увидев Луну, которая так давно не появлялась здесь из-за своего ранения. Он и не подозревал, что Луна приходит сюда каждый день, что здесь она встречается со своими больничными друзьями, которые уже оправились от ран и вернулись к повседневной жизни; некоторые из них работали водителями такси в таксопарке неподалеку, на улице Лунц, куда брали инвалидов войны. И здесь она встречается с Гиди-Рыжим, который выписался из больницы через несколько месяцев после нее и сразу же начал работать диспетчером в таксопарке. Луна никогда не рассказывала мужу, что вовсе не в больницу она ходит каждый день, а на стоянку такси; дождавшись конца смены, она везет Гиди на коляске в «Атару» и сидит там с ним и другими друзьями не один час.

Они сели за столик на втором этаже и заказали чай. Давид хотел предложить Луне горячий сэндвич, который она когда-то любила, но в карманах у него было пусто, и он был рад, что она удовольствовалась чаем.

В кафе было довольно пусто в этот поздний послеполуденный час, но он не мог не заметить, что немногочисленные посетители беззастенчиво глазели на его жену. Какая она все-таки красавица! Ее знаменитая красота снова вернулась к ней, как будто и не исчезала. Лицо ослепительной белизны, губы, и без того пунцовые, накрашены ярко-красной помадой: на любой другой женщине это смотрелось бы вульгарно, но на ней выглядело потрясающе. Он смотрел на ее длинные пальцы, подносящие стакан с чаем к губам, на ухоженные ногти, на твидовый костюм, подчеркивающий талию. Из-под костюма выглядывала белая блузка, на шее матово светилось жемчужное ожерелье, которое он подарил ей в честь помолвки.

Он женат на самой красивой женщине Иерусалима. Так почему, черт побери, он не счастлив с нею?

– Ты не пьешь чай? – вывела она его из задумчивости.

Он отпил глоток и отставил стеклянный стакан.

– Луна, – наконец набрался он мужества сообщить ей то, ради чего повел в кино и в кафе. – Я получил прекрасное предложение работы.

– В самом деле? Где?

– В Эйн-Кереме.

– В арабской деревне?

– Там больше нет никаких арабов. Арабы бежали, деревня брошена. Сейчас там сельскохозяйственная школа. Мой друг Исраэль Шварц там работает, он замолвил за меня слово.

– А что за работа?

– Столяром, в столярную мастерскую школы.

– И как ты будешь туда ездить?

– Они предлагают мне там дом.

– Дом в Эйн-Кереме?

– Именно.

– Но это замечательно!

– Замечательно? – он удивился, что так легко получил согласие.

– Я рада за тебя, – кивнула Луна, – это и впрямь отличная возможность.

– И ты согласна оставить Иерусалим и жить вдали от сестер и родителей?

– А кто говорит о том, чтобы оставить Иерусалим?

Это ты оставляешь Иерусалим, а я с Габриэлой остаюсь у родителей. И ты будешь приезжать к нам на субботу.

Он почувствовал, как в нем закипает гнев. Его дорогая жена снова умудрилась его уязвить.

– А ты не думаешь, Луна, что нам пора уже жить своим домом – только ты, я и дочка?

– В Эйн-Кереме?

– В большом доме. Практически во дворце.

– Да хоть бы и во дворце! Эйн-Керем – это край света. Что я там буду делать с Габриэлой? Без папы, без сестер? Ради бога, можешь ехать в Эйн-Керем и работать там, а я останусь в Иерусалиме.

С большим трудом ему удалось скрыть негодование и обиду. Он обязан убедить ее, она должна поехать вместе с ним в Эйн-Керем!

– Ты так долго была в больнице, – сказал он тихо, – а мы с Габриэлой жили у твоих родителей. Теперь наконец ты вышла из больницы, и я хочу, чтобы мы жили своим домом, как нормальная семья. Ты хочешь, чтобы я сам жил в Эйн-Кереме, а ты оставалась у своих родителей? Тогда лучше развестись!

– Ты с ума сошел, Давид, какой развод? Я, что ли, шлюха какая-то? Зачем нам разводиться? Многие мужчины сегодня уезжают на заработки, в Иерусалиме нет работы, это не секрет.

– А почему бы тебе не посмотреть на это место? – попробовал он уговорить ее. – Потом решишь. У Исраэля Шварца с женой там настоящий дворец с огромным двором. И там много таких домов, мы можем выбрать себе тот, что понравится. Кроме работы и дома, мне обещали еще и джип, сможем ездить в Иерусалим, когда захочешь.

– Об этом и речи быть не может! Ты хочешь засунуть меня в какую-то заброшенную арабскую деревню? Оторвать от семьи? Я ведь знаю, что из этого получится: ты будешь работать, а я целый день буду сидеть одна с ребенком. Если я не сошла с ума до сих пор, ты хочешь, чтобы это случилось теперь? Как тебе вообще такое в голову пришло?! Почему ты всегда думаешь только о себе?

– Я думаю о нашем будущем! Я думаю о том, что, если мы не примем этого предложения, у нас никогда не будет собственного дома.

– Ну и что ты за мужчина, если не сможешь обеспечить меня жильем? – бросила она презрительно.

Давид молчал. Действительно, что я за мужчина? Мужчина, которого жена раз за разом оскорбляет, мужчина, который подчиняется капризам жены. Нужно вынудить ее поехать, нужно ее заставить, жена должна следовать за мужем. Почему он вообще ее спрашивает, он должен поставить ее перед фактом. Хочет она или не хочет – она поедет в Эйн-Керем!

– Завтра утром я пойду к директору школы и скажу ему: «Спасибо за ваше великодушное предложение, но моя жена не согласна».

– Да, именно так, – она словно не заметила его саркастического тона. – А теперь давай больше не будем об этом говорить. В кои-то веки выбрались погулять, так тебе непременно нужно испортить мне настроение.

И, как бывало всегда, моей маме и на этот раз удалось добиться своего. Папа подчинился ее воле и отказался от предложения работы в сельскохозяйственной школе Эйн-Керема. Но с тех пор не было дня, чтобы он не напомнил ей, что из-за нее лишился возможности, которая выпадает раз в жизни. С годами Эйн-Керем превратился в деревню художников, и цены на дома там взлетели до небес, деревня слилась с Иерусалимом и стала одним из его районов.

– Ну почему я, тряпка, послушался твоей матери! – твердил он мне. – Почему отказался от предложения Шварца! Его дом теперь стоит миллионы, а что есть у меня? Одни несчастья!

Жизнь в доме Эрмоза стала для папы совершенно невыносимой. Ему осточертело спать на диване в гостиной, его угнетал вид тестя, который с каждым днем все больше погружался в свою болезнь, ему опротивело ворчание тещи, которая становилась все сварливее, и его выматывали постоянные ссоры с Луной.

Когда мне исполнилось два с половиной года, меня записали в детский сад в Рехавии. Мама ни за что не соглашалась отдать меня в детский сад в Охель-Моше. – Для своей дочери я хочу только самое лучшее, – заявила она папе.

Папа пожал плечами: удивительно все-таки, дочкой она совсем не занимается, почти не обращает на нее внимания, но хочет для нее самое лучшее.

Но мама и в этот раз настояла на своем. Она сама отводила меня в садик и забирала оттуда, и это было единственное время, которое мы проводили вместе. Каждое утро мы с ней входили в железные ворота детсада, и мама прощалась со мной возле высокого фикуса. В отчаянной попытке привлечь хоть немного ее внимания я устраивала душераздирающие сцены прощания. Я плакала, бросалась на землю, хватала ее за ноги, не давала ей уйти, и мама не знала, что делать.

– Прекрати, – злилась она, – перестань устраивать спектакль!

Но чем больше она злилась, тем громче я орала, ставя ее в неловкое положение перед другими мамами. – Отводи свою дочь в сад сам, у меня нет сил на ее истерики, – жаловалась мама папе. – Она позорит меня перед всеми матерями из Рехавии, дети из курдского квартала и те ведут себя лучше.

Если мама упоминала курдский квартал, это означало, что ее терпению пришел конец; это была ее манера сообщать, что я из нее уже всю душу вымотала. Моя мать люто ненавидела курдский квартал, она вновь и вновь повторяла, что раньше, до появления курдов с тучей детей, он назывался Зихрон-Яаков и вообще был сефардским кварталом. И сколько бы папа ни твердил ей, что она говорит глупости и что курды жили в курдском квартале испокон веков, это было бесполезно. Она была убеждена, что курды подло завладели кварталом, который раньше принадлежал сефардам, так же как Мордух завладел лавкой.

Из-за бедственного положения дедушка с бабушкой были вынуждены покинуть Охель-Моше. Они сдали свой дом и сняли две комнаты у семьи Барзани в курдском квартале, а на разницу в деньгах жили.

Как мама плакала, когда нам пришлось перебраться в курдский квартал!

– Только нищие живут здесь, – бросила она папе.

– Неправда, – возразил он. – Курды, которые живут здесь, вовсе не нищие, это живущие здесь сефарды нищие. Как мы.

Еще больше, чем курдский квартал, мама ненавидела семью Барзани, владельцев дома. С тех пор как курд Мордух обобрал дедушку Габриэля и выманил у него лавку за какие-то жалкие пятьсот лир, все курды стали для нее одинаковы. Она считала Мордуха виноватым во всех бедствиях, что обрушились на семью. Один курд запятнал в ее глазах весь народ.

Почти с первого же дня, как семья Эрмоза переехала во двор семьи Барзани, начались ссоры. Больше всех страдала от этого Роза, у которой всегда были тесные дружеские отношения с соседями (кроме истории с убийством Матильды Франко). Но вот поди ж ты – с семьей Барзани каждая мелочь приводила к ссоре. Роза мыла двор, а они жаловались, что грязная вода стекает на их сторону; госпожа Барзани развешивала белье, а Роза жаловалась, что та вешает свои тряпки на ее веревках; госпожа Барзани разводила огонь в табуне и готовила традиционную каду с сыром, а Роза кричала, что дым идет в ее окна… Дня не проходило без конфликта между соседями.

– Боже праведный, я даже поругаться с ней не могу по-человечески, – плакала Роза, – она не говорит на спаньолит, а я не знаю курдского.

У нее уже горло болело от крика. Порой она звала на помощь Луну, и та открывала такой рот, что соседи прятались дома и закрывали окна. Только Габриэлу они любили, и девочка, словно назло семье, любила их. Не раз на своем зеленом автомобильчике, который ей купил Давид, она заезжала на их половину, и они не только не прогоняли ее, но радовались ей, словно она была их внучкой.

– Если я еще раз услышу, что ты на своей машинке поехала к курдам, – кричала на Габриэлу Луна, – я тебе руки-ноги переломаю!

– Что ты хочешь от девочки, – вмешивался Давид, – какое ей дело до соседских ссор, она же еще ребенок!

– Ребенок не ребенок, но моя дочь не будет ходить к курдам! Я хочу, чтобы ты построил забор между их двором и нашим.

Назавтра Давид принес проволочную сетку и перегородил двор.

Барзани сначала угрожал, что выгонит семью Эрмоза, и жутко скандалил, но в конце концов понял, что это единственный способ положить конец затянувшемуся конфликту.

– Если бы не малышка, вышвырнул бы всю семью на улицу, – решил он все-таки оставить за собой последнее слово.

– Так уж оно устроено: прав тот, у кого больше прав, – капитулянтски изрекла Бекки. – Ничего не поделать, сила на стороне курдов.

– Это почему еще? – разозлилась Луна. – Они что, такие богатые приехали из Курдистана? Голые и босые они приехали!

– А как же они разбогатели? – спросила Бекки.

– Нашли деньги в Шейх-Бадер, – усмехнулась мать.

– Арабы, перед тем как убежать, – вступил в разговор Давид, – спрятали золото в жестянках и зарыли в землю. Они были уверены, что победят в войне, а когда война закончится и всех евреев сбросят в море, вернутся в свою деревню. Но победили мы, и вернуться им не удалось. А курды – новые репатрианты – завладели брошенным имуществом в Шейх-Бадер, нашли эти жестянки с золотом и разбогатели. Открыли свое дело, мясные лавки и прочее…

Нам повезло, что дядя Моиз был полицейским. Если бы не он, конфликт между семьей Эрмоза и семьей Барзани никогда бы не угас. Ежедневные ссоры, нескончаемые споры и крики… Но в один прекрасный день дядя Моиз надел свою полицейскую форму, выгладил сержантские нашивки на рукаве, начистил до блеска значок на берете и постучал в двери семьи Барзани. Что происходило за запертыми дверями, он рассказывать отказался, как ни умоляла его моя мама. Однако ссоры с этого дня прекратились.

Ну а я продолжала прокрадываться во двор к Барзани. Я любила сесть на колени госпожи Барзани, положить голову на ее огромную грудь и задремать.

– Ты не дочка своей мамы, – повторяла она мне не раз. – Как может быть, что такая золотая девочка родилась у такой черноротой женщины?

Мама, которая целыми днями, по выражению папы, мерила улицы, понятия не имела о том, что я все время бегаю к Барзани, а бабушка Роза если и знала, то предпочитала закрывать на это глаза. Она была по горло занята домашними хлопотами и уходом за моим дедушкой, который день ото дня становился все более зависимым от нее. В глубине души она, наверное, радовалась, что кто-то облегчает ей бремя присмотра за мной. Но когда я возвращалась домой, держа, как обычно, во рту конфету, которую дал мне отец семейства, предупреждала:

– Не проговорись только своей маме, что была у курдов, а то тут такое начнется…

Папа наконец нашел работу в банке на улице Яффо. Красавец Эли Коэн услышал, что в банке ищут служащих, папа прошел собеседование и был принят кассиром. Его брат Ицхак, правда, попросил у него прощения и предложил вернуться, но Давид ведь сказал Моизу: даже если брат отдаст ему гараж даром, он не станет с ним больше работать.

Просить прощения и звать брата вернуться Ицхака заставила их мать.

– Вот паршивец, разве так поступают с братом! – негодовала она. – Отец сейчас в гробу переворачивается из-за тебя! Как тебе не совестно! Твоя невестка только-только вышла из больницы, у брата на руках грудной ребенок, да еще он содержит тестя и тещу, а ты его увольняешь из-за того, что он читал газету? Если ты сейчас же не вернешь его на работу, уходи из дома и не возвращайся, ты мне больше не сын!

И Ицхак, для которого слово матери всегда было законом, решил поступиться гордостью и попросить у Давида прощения.

– Я прощаю тебя, – сказал ему Давид, – кровь не вода, но работать у тебя я не буду.

Еще очень долго после того, как мама выписалась из больницы и выздоровела, а папа нашел работу в банке, мы жили у дедушки и бабушки в курдском квартале. – Это ненормально, что вы с Бекки спите в одной постели, а твой муж – на диване, – сказала Рахелика Луне.

– Ну хорошо, а что ты предлагаешь? Чтобы я спала с ним вместе, а она рядом с нами? Ужас какой!

– Вы должны уйти из этого дома, вы должны жить отдельно.

– Скоро Бекки выйдет замуж за Эли Коэна, и проблема решится сама собой.

– Что? Бекки должна выйти замуж, для того чтобы ты могла спать с мужем? – возмутилась Рахелика. – Как ты думаешь, как долго у Давида хватит терпения? Кончится тем, что он тебя бросит и найдет себе другую женщину.

Мама поставила папе категорическое условие: если они уходят из дома ее родителей, то жить должны неподалеку от Рахелики. Она была чересчур привязана к сестре, Рахелика была ее наперсницей, ей поверяла она все свои тайны, она единственная знала о жизни, которую Луна вела за спиной Давида.

С того дня как Гиди выписали из больницы, Луна стала делить свою жизнь между ним и мужем. Знали об этом лишь несколько друзей, которые лежали с ними в больнице, а теперь работали с ним в таксопарке. Ну а те хранили связь между Гиди и мамой в строжайшей тайне. Даже между собой они не говорили о разворачивающихся на их глазах все более тесных отношениях между их другом, прикованным к инвалидному креслу, и красавицей Луной, к которой все питали слабость.

Каждый день Луна приходила в таксопарк и входила в диспетчерскую будку, где сидел Гиди. Даже если она мешала ему работать, никто из водителей не осмеливался намекнуть на это. Но в конце концов сам Гиди сказал Луне:

– Думаю, это не самое подходящее для тебя занятие – сидеть со мной в будке каждый день.

– Почему?

– Ты женщина замужняя, пойдут разговоры.

– Но почему? Я, что ли, не могу навещать своих больничных друзей?

– Мы в центре Иерусалима, здесь все время ходят люди, увидят тебя, зачем тебе это…

Но она, конечно же, все равно приходила и сидела с Гиди каждый день, пока у него не заканчивалась смена, а потом катила его коляску в «Атару». Там к ним присоединялись те из друзей-водителей, чья смена закончилась. Это были лучшие ее часы, она каждый день ждала момента, когда окажется рядом с Гиди и друзь – ями – вдали от семьи, от мужа, от ребенка, в обществе людей, ставших ее второй семьей, людей, к которым она чувствовала глубокую привязанность. Никто не мог понять этой близости, даже Рахелика, с которой она взяла тысячу клятв не рассказывать ни одной живой душе о своих тайных встречах с Гиди и компанией. – Ты играешь с огнем, – предупредила ее Рахелика.

– Но мы ничего плохого не делаем, – с невинным видом возразила Луна. – Просто сидим и болтаем.

– Если Давид не знает, что ты встречаешься с Гиди и друзьями в «Атаре», значит, это секрет, а секреты имеют свойство раскрываться.

– Я не могу ему рассказать, он будет против.

– Если ты просто сидишь с друзьями и больше ничего, то почему он будет против? Ты знаешь, что такое измена, Луна? Это когда ты предаешь чье-то доверие.

– Измена – это когда кто-то к тебе прикасается. А Гиди ко мне не прикасается, и я к нему тоже.

– Не волнуйся, за этим дело не станет, это всего лишь вопрос времени. И тогда тебе конец. Пойми, пожалуйста: ты разрушишь свою жизнь, Давид не простит тебе позора, который ты на него навлечешь. Он ждал, пока ты выйдешь из больницы, он сидел у твоей постели, молился, чтобы ты выжила, он содержал папу, маму и Бекки, нянчил Габриэлу, – и ты теперь такое делаешь? – А что я делаю? Всего-навсего встречаюсь с друзьями по больнице.

– Тогда почему ты ему не расскажешь?

– Кто не был там с нами – не поймет. Кто не пережил с нами этого кошмара, этих операций, этой боли, у кого не умирали друзья, лежавшие рядом, – тот не сможет понять.

– Я волнуюсь за тебя, Луна, это добром не кончится.

– Мы не делаем ничего запретного, – упрямо повторила Луна.

– А в душе ты тоже не делаешь ничего запретного?

Луна долго молчала, прежде чем ответить.

– У души свои пути, я не могу ей указывать, что она должна чувствовать.

– Ты любишь Гиди?

– Ни одного мужчину в жизни я так не любила.

– Ох, не смей произносить это никогда! Не смей никому рассказывать!

– А что я могу поделать, Рахелика? Этот парень проник мне в душу.

– А как же Давид? Ты вышла за него замуж по любви, никто тебя силком не тянул.

– Знаешь, может, я и вовсе его не любила. Просто вообразила, что люблю, сама себе придумала сказку про любовь. Никогда в жизни я не чувствовала с Давидом того, что чувствую рядом с Гиди. Никогда Давид не был мне дорог так, как дорог Гиди. Каждый раз, когда ему плохо, меня трясет; каждый раз, когда он ложится в больницу на очередное обследование, я не нахожу себе места, пока он не выйдет.

– Луника, родная, что же ты будешь делать?

– Не беспокойся, я не уйду от Давида и не брошу Габриэлу, я слишком труслива для этого. Я останусь замужней женщиной. Но не проси меня перестать встречаться с Гиди и сидеть с ним в «Атаре». Даже если ты будешь просить-умолять, я тебя не послушаю, я буду и дальше с ним встречаться.

– Он и вправду к тебе не прикасался?

– Если бы! Иногда он гладит меня по голове, иногда берет за руку, но сразу же отдергивает, словно обжегся. А мне так хочется обнять его, поцеловать в губы, погладить его прекрасное лицо… Но у меня не хватает смелости. Я знаю, что в ту минуту, когда это случится, я перейду границу, откуда нет возврата, и потому я сдерживаюсь, понимаешь, сдерживаюсь!

Сколько еще времени Луна сможет сдерживаться, она не знала. Сколько времени она будет вот так встречаться с Гиди, когда сердце ее рвется к нему, когда тело молит о прикосновении…

Первый шаг, однако, сделал Гиди. Он закончил смену, и Луна, как всегда, везла его в коляске в «Атару». Когда они пересекли дорогу, он дотронулся до ее руки и произнес:

– Остановись.

Она остановила коляску, и он указал на маленький отель неподалеку:

– Пойдем туда.

И она молча покатила коляску к отелю. Во времена мандата здесь в основном обслуживали британских солдат и еврейских девушек легкого поведения. Портье вышел из-за конторки, поздоровался, показал Луне, куда толкать коляску с Гиди, отпер дверь в один из номеров в конце коридора и исчез. Луна закрыла дверь.

Номер был относительно просторным. Пол выложен узорчатой плиткой, с высокого потолка свисает люстра с разноцветными стеклянными рожками, темные шторы закрывают окна, выходящие на улицу. Широкая кровать, застеленная толстым шерстяным одеялом, занимала полномера, возле нее стоял туалетный столик, на нем – зеркало, видавшее лучшие дни.

– Помоги мне, – показал он кивком на кровать.

Луна обхватила его за пояс, он оперся на нее, и она с силой, которую в себе не подозревала, смогла пересадить его на кровать. Потом сняла с него туфли и носки и уложила на кровать его парализованные ноги. Помогая себе локтями, Гиди улегся, она легла рядом, он повернулся к ней и, не отрывая своих синих глаз от ее бездонных зеленых, стал расстегивать пуговицы на ее платье – одну за другой, медленно-медленно, как будто перед ними вечность. Снял с нее платье, и она осталась в белоснежной шелковой комбинации, прикрывавшей ее наготу. Лежала крепко зажмурившись и дрожала от волнения.

– Посмотри на меня, – шепнул он.

Луна открыла глаза, и его взгляд зажег в ней огонь. Он гладил ее тело, пальцы бесконечно нежно скользили по лицу и шее, вокруг сосков, и она трепетала, ощущая сквозь шелковую ткань ласкающие прикосновения. Тело покрылось гусиной кожей, между бедрами шли волны жара – это было сладостное ощущение, ничего подобного с Давидом она не испытывала.

– Сними комбинацию, – прошептал Гиди, и Луна вся сжалась: как она будет лежать перед ним обнаженной, как покажет шрам, перерезающий все тело?

– Не стыдись. Вот смотри, – и он задрал рубаху, – у меня тоже есть шрам, совсем как у тебя. Потрогай, – он взял ее руку и положил на шрам, соединяющий края раны. – А теперь дай мне дотронуться до твоей раны, – прошептал он.

Коснувшись губами шрама, рассекающего ее тело, он стал покрывать его поцелуями от края до края. Его губы, казалось, исцеляют: как будто с каждым поцелуем шрамы затягиваются, и ее израненное тело снова становится гладким и совершенным, как до ранения. Она притянула Гиди к себе, прижалась к нему всем телом, словно хотела спрятаться в нем, обхватила его, как будто боясь потерять. Она принадлежала ему – как не принадлежала прежде ни одному человеку.

– Ты чувствуешь, – шептал он, – чувствуешь, как твоя кожа касается моей кожи?

– Я люблю тебя, – прошептала она.

– Я люблю тебя больше жизни. Повернись.

Луна повернулась к нему спиной, он расстегнул лифчик и снял его. Она лежала с ним рядом, обнаженная до пояса, ее прекрасные груди были открыты его взгляду. Потом она сняла трусики и снова легла, не стесняясь своей наготы. Впервые с тех пор, как ее ранило, она чувствовала себя совершенной, впервые не стеснялась своих шрамов.

У него перехватило дыхание при виде красоты, открывшейся его глазам.

– Иди ко мне, – шепнул он. – Ближе.

Она придвинулась, он сжал ладонями ее лицо, не отрывая взгляда от ее глаз, притянул к себе и поцеловал так, как никто ее не целовал. Его руки гладили ее тело, он ласкал изгибы ее живота, ее груди, и ей казалось, что она сейчас умрет. Он наклонился к соскам и стал целовать их, сосать как младенец. Она гладила его по голове, тянула за волосы – и молилась, чтобы это наслаждение не кончалось. Он долго ласкал губами ее тело, наклоняясь, насколько мог, и она не верила себе, слыша собственные стоны наслаждения, вырывающиеся непроизвольно. Теперь ей хотелось, чтобы он дотронулся до нее в том самом месте, где она не выносила прикосновений Давида, а сейчас пылала, точно в ней разожгли огонь. И она взяла его руку и положила ее себе на бедра. Его пальцы двигались внутри нее, тонули в нектаре, который источало ее тело; она задрожала, она выла как зверь, рыдала как младенец, и вдруг ее спина выгнулась, сердце дико заколотилось, она закричала как безумная, и только его крепкое объятие сумело унять ее дрожь.

О боже, что это было?! Ничего похожего она еще не испытывала. С большим трудом ей удалось справиться с дыханием, и все это время он обнимал ее и целовал ее волосы.

Они молча лежали рядом, из глаз Луны непрерывно струились слезы. Это было единственное место на свете, где ей хотелось находиться, – вдвоем, только она и он, а мира снаружи попросту нет, и все, что происходит за пределами этой комнаты, их не касается. Нет ни соседней стоянки такси, ни друзей по больнице, ни Давида, ни Габриэлы, ни Рахелики, ни Бекки, ни мамы, ни даже папы. Только она и он. И пусть это длится вечно.

Луна открыла глаза и встретила взгляд Гиди.

– Сколько времени ты на меня так смотришь?

– Вечность.

– Я никогда такого не чувствовала. Никогда не была так счастлива.

– Я тоже, – хрипло сказал он. – Я тоже.

– Я хочу сделать тебе то же, что ты сделал мне, я хочу, чтобы ты почувствовал то, что почувствовала я, – шепнула она.

– Это невозможно, любовь моя, я никогда не почувствую того, что ты, я ничего не чувствую здесь, – он взял ее руку и положил себе на бедро. Но зато я чувствую здесь, – он потянул ее руку вверх, к своей грудной клетке. – И здесь я чувствую то, что не чувствовал никогда в жизни. Я люблю тебя, Луна, я люблю тебя, мое сокровище.

– И я. Я так тебя люблю! Никогда в жизни я никого так не любила и не полюблю, как тебя.

Он целовал и целовал ее без конца; их слезы, руки, сердца – все переплелось, и она уже не помнила себя. Господи, думала она, только бы это не кончалось, пусть это не кончается никогда…

Теперь жизнь Луны разделилась на две половины: в одной были тайные встречи с Гиди, во второй – муж, дочь и разросшаяся семья. Она не могла уклониться от своих обязанностей. Наоборот, теперь, когда встречи с Гиди стали постоянной частью ее существования, она старалась вести себя как образцовая домохозяйка и превратила однокомнатную квартиру, куда они переехали, в уютное гнездышко, любовно украшая ее во всех деталях, начиная с обивки мебели и кончая кружевной скатертью, которую постелила под стекло на столе, служившем и для приема гостей, и для семейных трапез. На балконе она выращивала белую и красную герань в горшках, кактусы разных видов и анютины глазки. Когда на их стороне балкона уже не осталось места для очередных горшков, она залезла на сторону соседей, чему те были очень рады. А чтобы увеличить жизненное пространство, вынесла на балкон маленький столик и стулья, накрыла столик клеенкой и в центре поставила горшок с цветком.

– У Луны дом с иголочки, – смеялись сестры, – точно как она сама.

Чем серьезнее становились отношения с Гиди, тем сильнее она старалась быть хорошей женой Давиду и матерью Габриэле. Правда, это стоило ей огромных усилий. Почти все, что делала дочка, почти каждая фраза, которую произносил муж, вызывали у нее раздражение. С Давидом она прикусывала язык и сдерживалась, с Габриэлой это было гораздо труднее.

– Ну как ты не понимаешь, что чем больше ты на нее сердишься, тем больше она делает тебе назло! – пенял ей Давид. – Лучше обращаться с ней мягко, говорить по-хорошему, показывать, что ты ее любишь. Только тогда она будет вести себя хорошо. А когда ты на нее кричишь, от этого только хуже.

– Но она первая начинает! Я еще в дом войти не успеваю, как она начинает меня злить.

– Она начинает? Ты хоть слышишь, что говоришь? Луна, ну кто из вас ребенок – ты или Габриэла? Она хочет твоего внимания, хочет, чтобы ты ее заметила, и из кожи вон лезет, чтобы тебя рассердить, – ведь только тогда ты обращаешь на нее внимание.

– Я не обращаю на нее внимания? А кто отводит ее в сад каждое утро? Ты? Кто ее одевает, причесывает, кормит?

– А кто купает ее по вечерам? Кто укладывает спать? Ты? – повысил голос Давид. – Когда в последний раз ты пела ей колыбельную перед сном? Когда рассказывала сказку? Пойми же, девочка кричит, чтобы ты ее наконец заметила.

Разговоры с Давидом приводили ее в подавленное состояние. Пожалуй, в чем-то он был прав. Она прибегала к различным маневрам, чтобы быть с дочерью как можно меньше. По сути, каждый день она пыталась как-то сбыть с рук Габриэлу, задабривала Бекки деньгами, чтобы та вместо нее забирала девочку из садика и отводила к родителям, а сама бежала к Гиди. Но при этом всегда старалась вовремя вернуться и забрать Габриэлу домой от родителей раньше, чем Давид придет с работы. Точно так же она следила за тем, чтобы Давида дома ждал горячий обед, когда он приходит отдохнуть в перерыв. Иногда они встречались за обедом в доме у родителей, иногда она приходила в банк, и они вместе шли есть хумус в «Таами». После обеда Давид ложился немного вздремнуть, а потом возвращался в банк. И хоть она уже считала минуты до того момента, когда Гиди отработает смену и они встретятся в своем постоянном номере в отеле, но никогда не выходила из дому прежде Давида. Терпеливо ждала, пока у мужа закончится обеденный перерыв, и только тогда начинала готовиться к встрече с возлюбленным.

Обычно эта происходило так: сначала Луна с головы до ног обтиралась мокрым полотенцем, затем вытиралась насухо, а после брызгала на себя духами из хрустальной бутылочки на туалетном столике, нажимая на грушу пульверизатора раз-другой, не больше, чтобы не переборщить. Потом набрасывала один из своих шелковых халатов и открывала ящик, где хранила изящное шелковое белье, переложенное засушенными цветами жасмина и лаванды в полотняных мешочках, которые сшила собственноручно. Тонкими ухоженными пальчиками она вынимала из ящика трусики, лифчик и комбинацию и клала на кровать; из ящика с чулками доставала пару тончайших нейлоновых чулок и клала их рядом с бельем. Теперь приходила пора заняться ногами: Луна старательно втирала в ступни крем, пока кожа не размягчалась. Тогда она усаживалась перед зеркалом и приводила в порядок лицо. Когда увиденный в зеркале результат ее удовлетворял, она принималась одеваться. Очень осторожно натягивала нейлоновые чулки, следя, чтобы шов проходил ровно посредине икры, потом надевала кружевной пояс для чулок и пристегивала чулки, стараясь не прищемить кожу. Убедившись, что чулки сидят как следует, надевала комбинацию. Теперь предстояло самое сложное – выбрать подходящее платье. Она примеряла и снимала, надевала и снова снимала, и так все платья по очереди, пока наконец не оставалась довольна выбором. Полностью одевшись, она снова усаживалась перед зеркалом и красила свои четко очерченные губы. Помада всегда была последним штрихом. Легонько сбрызнувшись еще раз духами, она выходила из дому.

Луна шла, постукивая каблучками, к улице Яффо. Было бы проще сесть в автобус и прямиком доехать до Кикар-Цион, неподалеку от отеля, где они встречались, но Луне не нравилось толкаться в автобусе среди чужих людей, она предпочитала пройтись пешком. Пока Гиди закончит смену, она успеет постоять перед витринами на Яффо, прочитать афиши кинотеатров «Эден» и «Цион», рассмотреть фотографии с кадрами из фильмов, которые идут сейчас или пойдут вскоре. Время тянулось медленно, чересчур медленно. Можно было бы пойти на стоянку такси и подождать Гиди там, но лучше этого не делать. В последнее время она избегала там появляться. Она, конечно, доверяла своим друзьям-водителям, но с тех пор, как они с Гиди стали любовниками, стала испытывать неловкость, встречаясь с ними на стоянке.

Луна сознавала, что это запретная связь, что если муж об этом узнает, то разведется с ней, и она покроет семью позором. Ни одна из знакомых ей женщин – ни из ближайшего окружения, ни из дальнего – не разводилась. Единственной разведенкой, о которой она слышала, была Вера – мадьярка, работавшая с Давидом в банке, весьма привлекательная женщина с легким венгерским акцентом, которая сама растила двоих сыновей.

И все-таки Луне и в голову не приходило прекратить встречаться с Гиди. Эти свидания были единственным смыслом ее жизни, тем идеальным миром, в котором она жила во второй половине дня. Только он и она в номере с задернутыми шторами и опущенными жалюзи, тускло светит лампа на столике, звуки шумной улицы не проникают снаружи, слышны лишь их жаркий шепот, тихое дыхание и биение их сердец.

Она не могла насытиться прикосновениями его рук и губ, его присутствием. Он видел ее такой, какой ни один человек на свете не видел, видел изнутри и снаружи. И он единственный ее не судил; он понимал, какая она на самом деле. Они говорили обо всем, только не о ее другой жизни – с мужем, с ребенком, с семьей. Когда она пыталась рассказать ему о том, что происходит дома, он нежно прижимал палец к ее губам:

– Здесь только ты и я. У нас с тобой нет другой жизни, кроме этого мгновения…

И она немедленно умолкала. Ей тоже нравилось это ощущение изолированности от всего мира. И все же порой ей очень хотелось поделиться с ним своими переживаниями, рассказать об огорчениях, которые ей доставляет Габриэла. Он наверняка поймет, как она беспомощна, как не умеет быть матерью. Ведь она попросту не успела ею стать: когда ее ранило, дочь была младенцем, а когда вернулась – уже подросшим ребенком, привязанным к своему отцу, к Бекки, Рахелике, Розе, Габриэлю – только не к ней. Ее не было рядом, когда девочка училась стоять, она не держала ее за руку, когда та училась ходить, не при ней Габриэла начала произносить свои первые слова. Это все равно как если бы у нее родилась двухлетняя девочка. И ей, увы, не удалось перебросить мостик через те два года, что они были врозь. Луне ужасно хотелось поговорить об этом с Гиди, ведь только он может понять ее. Но он упрямо стоял на своем, он категорически отказывался впускать других людей в эту их жизнь, в номер, который они снимали почасово. Ни ее мужа, ни ее дочь, ни ее сестер, ни ее отца с матерью. Даже общих друзей, которые лежали с ними в одном отделении, он впускать не хотел. Если она упоминала кого-то из них, он останавливал ее:

– Только ты и я, помнишь?

И все-таки есть одна вещь, о которой она обязана с ним поговорить. Она должна рассказать ему, что спит с мужем.

Уже много недель, даже тогда, когда они перебрались в свою квартиру и спали в одной кровати, которую днем складывали и закрывали занавеской, чтобы их единственная комната казалась просторней, Давид к ней не прикасался. Ночь за ночью они ложились в постель, желали друг другу спокойной ночи, поворачивались друг к другу спиной и засыпали. Но однажды ночью, без всякого предупреждения, он неожиданно прижался к ее спине. Она напряглась, но не пошевелилась. Он поднял ее ночную рубашку и стал ласкать бедра, а она, не желая длить эти минуты, перевернулась на спину, позволила ему снять с себя трусики и без каких-либо предварительных ласк и игр раздвинуть ей ноги и войти в нее. Крепко зажмурив глаза, она старалась отключиться от происходящего. Руки ее безвольно лежали вдоль тела, но кулаки непроизвольно сжались. Заметив это, она положила руки ему на спину и стала водить ими вдоль спины, словно это были руки другой женщины, лежавшей здесь вместо нее под телом ее мужа. К ее радости, он быстро достиг удовлетворения, небрежно чмокнул ее, повернулся и уснул.

Луна безмолвно лежала рядом с ним и чувствовала себя оскверненной человеком, который был для нее чужим, хоть это был ее муж и отец ее дочери. Она не хотела с ним спать, но понимала, что так же, как она отводит Габриэлу в детский сад, так же, как она стирает, моет посуду, готовит обед и ужин, она должна спать с мужем. Она встала, вышла на кухню и обтерлась влажным полотенцем, стирая с себя запах его семени, как делала и прежде. Она не страдала, не огорчалась, не раскаивалась, она даже не чувствовала, что изменяет Гиди, – она вообще ничего не чувствовала.

Но назавтра, когда они встретились в своем номере, она ему рассказала. Она хотела, чтобы между ними не было никаких тайн или лжи, чтобы их отношения были так же чисты и непорочны, как и способ, которым они занимались любовью.

К ее удивлению, он крепко обнял ее и сказал:

– Все в порядке, моя красавица. Только не рассказывай мне об этом больше, хорошо?

Она кивнула. И потом, когда спала с Давидом, не упоминала об этом. Если Гиди и ревновал ее, то никогда не дал этого понять даже намеком. Он не хотел слышать и не хотел знать. Ну а Луне ужасно хотелось объяснить ему, что все прекрасно, что именно так, как они занимаются любовью, ей и нравится: объятия, поцелуи, прикосновения, ласки, слова, взгляды, учащенное сердцебиение, прикосновение его губ к ее телу, кожа к коже, душа к душе. И ей вовсе не нужно, чтобы он проникал в ее тело, как это делает муж, она вовсе этого не любит. Она была готова поклясться чем угодно, что это чистая правда. Но она знала Гиди лучше, чем себя, и понимала, что он испытывает адские муки оттого, что утратил способность быть мужчиной, – а значит, все, что она скажет, лишь причинит ему боль. Но ведь я люблю его беспредельно, как ни одна женщина в мире не любила мужчину, думала Луна, и я буду наслаждаться его телом, буду доставлять ему наслаждение своим телом, – и сила моей любви поможет ему преодолеть боль. Она дала себе зарок изо всех сил оберегать Гиди, заботиться о нем, делать все, чтобы он чувствовал себя мужчиной, – ведь для нее он и был лучшим из мужчин.

Через девять месяцев после того, как она впервые переспала с Давидом в их новой квартире, родился Рони. Его назвали в честь Аарона, отца Давида.

Обнаружив, что она беременна, Луна горько разрыдалась; она не знала, как воспримет Гиди эту весть. Но, к ее изумлению, он поцеловал ее в живот и сказал:

– В добрый час, радость моя.

Она обняла его, прижалась к нему, словно маленькая девочка, которая ищет в объятиях отца защиты от всего мира. Да, он принимал ее такой, какая она есть, со всей ее жизнью, никогда не просил ее оставить мужа, никогда не спрашивал об отношениях с мужем. Он был счастлив, что она у него есть. Любая, даже беременная.

10

В далекий мрачный Лондон я сбежала, чтобы спастись от семейной суматохи, донимавшей меня со всех сторон после смерти мамы. Навязчивая забота Рахелики и Бекки, которые не оставляли меня в покое, злость на отца, которая застила мне глаза, медвежьи объятия любящего Амнона, к которому я ничего не чувствовала… Охотнее всего я села бы в самолет и исчезла, не простившись ни с кем, оставив позади боль, и гнев, и ужасную тяжесть, возложенную на мои плечи отцом и тетками. Своей любовью они чуть меня не задушили. Я сбежала от них в Тель-Авив, но Тель-Авив оказался недостаточно далек. Я должна была уехать гораздо дальше, туда, куда не достанут ежедневные телефонные звонки Рахелики или Бекки, куда папа не сможет нагрянуть внезапно, без предупреждения, внося смуту в мой неустойчивый мир. Но в нашей семье даже я не осмеливаюсь сделать такое – уехать не попрощавшись.

И теперь, когда Амнон сбежал от меня в Индию – залечивать свое разбитое сердце, я сижу в прокуренном лондонском пабе, полном пьяниц, ко мне обращаются, но я не слышу, я курю сигарету за сигаретой и пью кружку пива за кружкой, чтобы не думать и не чувствовать.

Мама умерла, а я не скорбела, не плакала, не страдала – я только злилась. Я ужасно злилась на маму, которая умерла и оставила меня, прежде чем я успела с ней помириться, и на отца: не прошло и года с маминой смерти, а он привел домой Веру, свою любовницу-мадьярку, из-за которой мама чуть не развелась с ним. Теперь ненавидимая мамой Вера и ее дети живут в нашем доме с папой и моим младшим братом Рони. Теперь она спит в маминой кровати, готовит на маминой кухне и поливает мамины цветы на крыше.

Я не стала дожидаться, пока Вера переедет к папе, и ушла из дому. Еще до того, как я демобилизовалась из армии, я организовала себе жилье в Тель-Авиве – комнату, которую снимала в квартире Амнона, своего единственного друга. Это была большая квартира на бульваре Моцкина, позади полицейского участка на Дизенгоф, полученная Амноном в наследство от бабушки; он должен был здесь жить, пока не уедет в Лондон учиться на архитектора. Я поселилась в небольшой комнатке, где стояли кровать, стол и шкаф. В Иерусалим я почти не ездила, даже седер на Песах провела в Тель-Авиве с Амноном, в компании с несколькими такими же беглецами. Сиротский седер – вот как мы его назвали. У каждого из нас была своя причина не праздновать с семьей. Папе и теткам я сказала, что у меня дежурство на армейской базе. На самом деле я просто не могла вынести пасхального седера без мамы, без вечного соревнования между тремя сестрами – чей харосет[105] лучше. Мама из соревнования выбыла, а. без нее это было неинтересно.

Демобилизовавшись, я стала непрерывно менять работу, переходя с места на место. Была официанткой, но меня уволили, была танцовщицей гоу-гоу в «Тиффани» – дискотеке под отелем «Дан», была статисткой в массовых сценах в фильме «Канал Блаумильха», который снимался в Герцлии, была помощницей пожилого продюсера, который при каждом удобном случае пытался меня облапить. Все это я делала с единственной целью – скопить достаточно денег, чтобы улететь к чертовой матери в Лондон. Лондон был центром мира, городом «Битлз», и «Роллинг Стоунз», и «Пинк Флойд», и Кэта Стивенса, и Марианны Фейтфулл, городом секса, наркотиков и рок-н-ролла и «Lucy in the sky with diamonds». Каждый раз, когда у меня в руках оказывалась приличная сумма, я бежала в туристическое агентство на улице Фришман и вручала ее менеджеру в счет оплаты вожделенного билета.

Когда же я задумалась над смыслом этого поспешного перескакивания с одной необязательной работы на другую, то поняла, что это бегство. Я сбегаю от всех, кого знала, и всех, кто знал меня. Спасаюсь бегством, чтобы забыть свою прежнюю жизнь и открыться новой – в мире, где нет ни умершей мамы, ни папы, который не в состоянии оставаться один ни минуты и уже привел новую женщину в наш дом, ни теток, от чьей скорби мне так тяжело, что хочется кричать, ни младшего брата, которого я оставила в одиночестве переживать мамину смерть. Я попросту не могла выдержать горя Рони, горя Рахелики и Бекки, которые умоляли меня не уезжать из Иерусалима, а потом – не уезжать из Тель-Авива.

– Мы еще не успели расстаться с твоей мамой, а теперь и ты нас покидаешь, – плакала Бекки.

– Мама умерла, а я не умираю, я только уезжаю отсюда, это не конец света, – протестовала я.

Папа не просил меня остаться. Он только обнял меня, насильно сунул в карман денег на первое время и взял с меня обещание, что я не постесняюсь попросить о помощи, если буду нуждаться.

Когда я не вернулась домой после армии, он скрежетал зубами, злился, его сильно задела моя решимость, но он был бессилен. Я не хотела жить в Иерусалиме вовсе не из-за Веры, его новой-старой женщины. Еще когда я была ребенком, когда мы приезжали навестить нону Меркаду и тию Аллегру на бульваре Ротшильда в Тель-Авиве, я знала, что, как только стану самостоятельной, буду жить в Тель-Авиве. Я пыталась объяснить это папе, но он не желал слушать. Он обиделся и даже не приехал меня навестить.

Рахелика и Бекки приехали, взяв с собой Рони, и привезли полные кастрюли еды, которую приготовили специально для меня, и корзины с овощами, которые тащили из самого Иерусалима, как будто в Тель-Авиве нет рынка, и бурекасы, и бисквиты. Рахелика немедленно стала хозяйничать в квартире, убирать и наводить порядок, Бекки поставила кастрюли в холодильник и нарезала овощи для салата. Только убедившись, что у меня достаточно еды на месяц, что у меня есть работа и друзья, что я не одна, бедняжечка, и кто-то будет есть со мной заботливо приготовленную еду, тетки вернулись в Иерусалим. Но прежде каждая из них сунула мне денег (тихонько, чтобы другая не видела), взяв обещание, что, если, не дай бог, не хватит, я не постесняюсь еще попросить.

– Если что, первым делом обращайся к нам, – заявила Рахелика. – Ни за что не проси у чужих! Обо всем сообщай нам, прошу тебя!

Мы стояли у дверей, и они осыпали меня поцелуями – а то вдруг некому будет меня обнимать-целовать до следующего их приезда. И в последний момент, когда они уже стояли на лестничной клетке, Рахелика подошла и шепнула мне на ухо:

– Габриэлочка, не пора ли помириться с папой? Знаешь, как он переживает из-за тебя! Ночами не спит! – Прекрасно спит, – вмешалась Бекки. – Спит со своей мадьяркой в постели Луны и не стесняется.

– Перестань, не подливай масла в огонь, – осадила ее Рахелика. – Давид – мужчина, у мужчин это всегда так. Жизнь не кончена.

– По мне, можешь не разговаривать с ним хоть всю жизнь, – фыркнула Бекки. – Я вот тоже с ним не разговариваю, и пусть ему будет стыдно.

– Рахелика, – спросила я свою добрую и всегда рассудительную тетю, – а ты не сердишься на папу за то, что он привел эту женщину в мамин дом?

– Еще как сержусь, но что можно сделать? Твоя мама уже не вернется, а папе нужна новая жена, да и Рони, пожалуй, нужна новая мама.

– Новая мама! – вспыхнула Бекки. – Что ты несешь! Что, Рони младенец? Здоровый парень, ему скоро в армию. У него есть мы с тобой, слава богу, и не нужна ему никакая новая мама.

– Ему нужен папа, который будет вести себя по-человечески, – сказала я тихо, – а не приводить в наш дом потаскух.

– Не ругайся, солнышко, – остановила меня Рахелика.

– Для этой мадьярки других слов нет! – вспылила Бекки. – Габриэла права. Каждый раз, когда я думаю о Давиде, меня трясет от злости. Ну как ему не стыдно, как он может так поступать?!

– Не тяни меня за язык, не заставляй говорить вещи, о которых я потом пожалею, – тихо сказала Рахелика.

– Ну тогда лучше ничего не говори. Я очень надеюсь, что Луна тебя сейчас не слышит.

– О чем вы?

Я была сбита с толку. Чтобы Рахелика сказала худое слово о сестре, с которой была так близка, да еще теперь, после ее смерти, когда они обе чуть ли не возвели ее в ранг святых?

– Да не обращай внимания, она просто болтает, – отозвалась Бекки. – Это все от горя. Ладно, милая Габриэла, береги себя, звони нам и не забывай: что бы тебе ни понадобилось – есть мы. Запомни, пожалуйста: если что-то, не дай бог, случится – ты сразу звонишь нам!

Я жила своей жизнью. Работа, вечеринки, наркотики, секс… Если бы мои тетки знали хоть самую малость о моем образе жизни, если бы папа знал… Но они, к счастью, ничего не знали. С отцом я связи не поддерживала, а когда раз в неделю, как обещала, звонила теткам, говорила им то, что они хотели услышать: у меня все в порядке.

Однажды, когда мы с Амноном и друзьями сидели дома и раскуривали гашиш, в дверь позвонили.

Амнон подошел посмотрел в глазок.

– Полиция! – воскликнул он в испуге.

Мы дружно принялись избавляться от всего недозволенного: часть смыли в унитаз, часть выбросили во двор. Друзья выпрыгнули с балкона (мы жили на втором этаже) и смылись через задний двор, оставив нас с Амноном разбираться с полицией.

Но, открыв дверь, я расхохоталась. Там стояли дядя Моиз в своей полицейской форме и папа, они приехали навестить меня. Чуть не задохнувшись от смеха, я пригласила их войти, не обращая внимания на ошеломленного Амнона, который тут же улизнул в свою комнату и заперся там.

– Что тут такого смешного? – спросил дядя Моиз, проходя вслед за папой в гостиную, где царил жуткий кавардак.

– Ты не скажешь мне «привет»? – спросил папа. – И не поцелуешь?

Я небрежно поцеловала его в щеку.

– Все еще сердишься? – спросил он.

– Ой, только не начинай снова, – я отстранилась от него, словно не замечая протянутых для объятия рук. – Нехорошо, Габриэла, – покачал головой дядя Моиз.

– Пришел с подмогой? – спросила я отца ледяным тоном. – Сам уже не решаешься со мной разговаривать? – Самому сложнее, да. Ты уже не та моя дочка, которую я знал, та куда-то пропала, а ты теперь чужой человек, с которым я не знаком.

– Если я чужой человек, то что ты здесь делаешь?

– И сам не знаю… Пойдем, Моиз, – и папа направился к двери.

– Погоди, – остановил его Моиз. – Ты выгоняешь своего отца?

– Я никого не выгоняю. Хочет уйти – пусть уходит.

– Твой отец смирил свою гордость, проделал длинный путь из Иерусалима, чтобы увидеть тебя, – с упреком произнес Моиз. – Он скучает по тебе. Давид, скажи ей, не стыдись.

– Я и не стыжусь, – ответил папа. – Разве это стыдно, что отец скучает по своей дочери? Я ночей не сплю из-за тебя, – сказал он с болью. – Я знаю, что ты сердишься на меня, Габриэла, но я прошу тебя – не взрывайся сразу, выслушай то, что я хочу тебе сказать. – Не хочу я ничего слушать! – выкрикнула я.

Но папа гнул свое:

– Я приехал из Иерусалима поговорить с тобой, и тебе придется меня выслушать.

– Нет! Нет! – я зажала уши. – Не хочу я ничего слушать, оставь меня! – кричала я на грани истерики. – Возвращайся к своей мадьярке!

Папа выглядел подавленным и растерянным.

– Ладно, я ухожу, – сказал он, – только успокойся. Я залилась слезами. Папа подошел ко мне, отнял мои руки от ушей и, несмотря на сопротивление, обнял меня и прижал к себе. Я ощутила знакомый запах, любимый запах, его сильные руки, я положила голову в ямку между шеей и плечом, на то место, которое так любила, и на мгновение снова почувствовала себя как сто лет назад, когда я была маленькой девочкой, а он защищал меня от всего мира и от маминой ярости. «Делай вид, будто плачешь», – подмигивал он мне и, несмотря на ее требование, никогда не поднимал на меня руку. «Спокойной ночи, моя девочка», – шептал он и пел мне колыбельную. Мне так хотелось, чтобы он спел мне ее и сейчас, чтобы я уснула, а проснувшись, обнаружила, что мама жива и сердится на меня, как всегда, ссорится с папой, как всегда, сидит за своим туалетным столиком и красит ярко-красной помадой свои губы сердечком, надевает платье, облегающее ее потрясающую фигуру, стучит каблучками по дороге в «Атару», – а ее смерть была только дурным сном. Ну а теперь я проснулась в объятиях папы, и он плачет вместе со мной.

Но нет, это был не сон. Моя мама умерла, когда ей не исполнилось и сорока, а мой папа снял покров тайны с отношений с Верой, которые длились годами, и привел ее в наш дом, не посчитавшись ни с чувствами Рони, ни с моими, ни тем более с чувствами Бекки и Рахелики, которые стояли, широко раскрыв глаза, и смотрели, как Давид оскверняет память их сестры.

И я не удержалась и высказала все это папе, и он прижимал меня к себе, а я кричала, как мне обидно за мать, а он молча меня обнимал, и я попыталась высвободиться, а он не отпускал. Мои крики перешли в прерывистые всхлипывания, и он не мешал мне плакать, пока слезы у меня не кончились. И только после того, как я успокоилась, заговорил:

– Уже много лет твоя мама не была мне женой; задолго до того, как она заболела, мы уже жили как два чужих человека. Мы жили в одном доме, мы были родителями тебе и Рони, но мы не были мужем и женой в том смысле, в каком должны ими быть мужчина с женщиной. Я мужчина, Габриэла, у меня свои потребности, а Вера меня любит, она добра ко мне.

– Папа, я не хочу слышать о Вере.

– Я знаю, что ты осуждаешь меня, но мне важно, чтобы ты поняла: единственная причина, по которой я не оставил вашу мать, это вы – ты и Рони. Я хотел, чтобы вы росли с обоими родителями.

– Я тебе очень благодарна.

– И есть за что, кстати. Если бы ты знала хоть четверть правды, может, не осуждала бы меня, может, поняла бы.

– Поняла что? Что мамино тело еще не остыло, а ты уже привел в дом свою любовницу? Скажи, папа, сейчас, когда она спит в маминой постели, она и одежду ее надевает, и украшения?

– Теперь ты вдруг стала яростно защищать мамину честь? – сказал он с горечью. – Пока мама была жива, ты к ней совсем иначе относилась. Что, кроме огорчений, видела она от тебя все годы? Ты все время делала ей гадости, все время ссорилась и спорила с ней. А я, между прочим, всегда становился на твою сторону, защищал тебя, ссорился с ней из-за тебя. А теперь вдруг я стал злодеем?

– Если бы все получилось наоборот, мама в жизни не привела бы в дом другого мужчину!

– Ты многого не знаешь о своей матери, Габриэла, так что лучше не тяни меня за язык.

Он повернулся и вышел.

Дядя Моиз, который все это время молча стоял у окна, напряженный как пружина, пристально поглядел на меня и тихо сказал:

– Пока ты еще не осталась не только без матери, но и без отца, попроси Рахелику, чтобы она рассказала тебе кое-что о твоей маме. Да поторопись, не то так дурочкой и умрешь.

И вышел вслед за папой, Конечно же, я не придала никакого значения его словам и не стала просить Рахелику рассказать о маме. Я твердо решила продолжать жить по-прежнему, не возвращаться в Иерусалим и вообще уехать как можно дальше. Я стояла у окна и смотрела, как папа и Моиз уходят все дальше по узкой улочке, на которой я жила. Отец шел понуро, Моиз держал руку у него на плече, словно утешая. На миг мне захотелось побежать за ними, позвать отца, чтобы он вернулся, попросить прощения, сказать, что я не хотела, я просто по привычке сделала все назло, ведь я девочка, которая всегда все делает назло; что я люблю его, что я всегда любила его больше всех на свете. Но ноги у меня словно приросли к полу.

Подошел Амнон и спросил потрясенно:

– Что тут произошло?

Я подняла голову и взглянула в его добрые голубые глаза, которые словно смотрели мне в душу, дотронулась до его руки, гладившей мне щеку, и поняла, что ему это и вправду небезразлично, и слезы опять полились у меня по щекам, и он крепко обнял меня, и я упала в эти утешительные объятия, оплакивая себя, смерть мамы, боль теток, унижение отца, а Амнон не говорил ни слова, только обнимал меня, а потом мы легли в постель и занимались любовью все ночь.

По утрам мы вставали поздно, а днем спускались к морю. Часами лежали на горячем песке, смотрели на закат, не в силах разомкнуть объятий. Когда наступало время идти на работу (я тогда работала официанткой в чайной), он провожал меня до улицы Мапу и возвращался домой, а поздней ночью, к концу смены, вновь приходил, чтобы проводить меня домой.

Это могло продолжаться вечно – или до тех пор, пока я не заскучаю, пока он мне не надоест, но у Амнона были свои планы на жизнь. Он записался на курс архитектуры в Лондоне и собирался оставить свою квартиру и меня. С собой он меня не звал – понимал, хоть я ему ничего не говорила, что я с ним только чтобы не быть одной. Это он был влюблен в меня, а мне не удалось (да я и не пыталась) растопить лед в том месте между грудью и животом, где, как сказала мне тетя Бекки, нужно почувствовать любовь. Я не хотела любить, я хотела только не проводить ночи в одиночестве, не просыпаться в одиночестве, не думать, не чувствовать, – чтобы не пришлось сводить счеты с жизнью.

Я думала, мне удалось всех обмануть и все видят во мне молодую раскрепощенную девушку, не признающую запретов, не считающуюся ни с кем. Мне, наверно, даже удалось это – но Амнона я не обманула. Он видел, что за всеми моими выходками и художествами прячется грустная девочка, которая не находит себе места в придуманном мире, куда она сбежала от своей прошлой жизни. Мне не удалось перехитрить Амнона, он видел меня насквозь. Но когда он пытался проникнуть мне в душу, прикоснуться к больному, я его отталкивала. Каждый раз, когда он пытался завязать разговор обо мне, о моей жизни, о моих устремлениях и планах, он натыкался на глухую стену.

– Я не хочу трахаться, – сказал он однажды. – Я хочу разговаривать.

– Не со мной. Со мной трахаются, а не разговаривают.

Он встал с постели и вышел, хлопнув дверью.

Несколько дней после этого он не говорил мне ни слова. А потом сказал, что мне стоит поискать себе новое жилье.

Только вот теперь, когда он меня не хотел, я была не в состоянии уйти.

– Оставь меня, – умолял он. – Я не могу больше, мне нужно собираться в дорогу, а ты отвлекаешь меня, ты мешаешь мне!

Чем больше он упрашивал меня оставить его, тем больше мне хотелось остаться. Он перестал приходить за мной в чайную, я возвращалась домой сама и прокрадывалась к нему в постель.

Однажды он схватил меня за плечи и встряхнул.

– Что с тобой творится? – спросил он жестко. – Когда я хочу, ты не хочешь, когда я не хочу, ты от меня не отстаешь. Оставь уже меня, уходи. Не уйдешь – спущу тебя с лестницы.

Назавтра он уехал, но перед этим вручил мне ключ; я могла оставаться в квартире, пока не найду себе новое жилье, и только тогда отдать ключ адвокату их семьи, чья контора была на улице Лилиенблюм.

Через неделю пришло первое письмо авиапочтой в тонком голубом конверте с портретом королевы Елизаветы на марках. Почтовая бумага была такой же тонкой, как и конверт. Руки у меня дрожали, когда я читала: «Моя единственная невозможная любовь, в Лондоне ужасно холодно, я скучаю по тебе, мне не удается выбросить тебя из головы, хоть я очень стараюсь. Тебе удалось затронуть во мне что-то такое, чего не удавалось никому. Не понимаю, почему именно ты, мы ведь оба знаем, какая ты дурочка, ты даже не умеешь отличить того, кто тебя любит по-настоящему, от того, кто хочет только позабавиться. А может, это ты хочешь только позабавиться? Может, это ты не хочешь любить? И все же я бы обрадовался, если бы ты оказалась здесь. Амнон».

Через три месяца после того, как Амнон уехал в Лондон, я приехала к нему.

В первый же вечер я настояла на том, чтобы выйти. Меня одолевало любопытство, мне хотелось занырнуть в новый мир, в который я попала, и все здесь перепробовать. Аэропорт в Лоде, где я была впервые, полет, приземление, аэропорт Хитроу, огромный и пугающий, Амнон, поджидающий меня в зале прилета (только увидев его, я успокоилась), метро, доставившее нас на станцию Виктория, люди, набившиеся в тесный вагон, но не касавшиеся при этом друг друга, – все опьяняло новизной; мне казалось, я стою на пороге самого большого приключения в своей жизни.

Амнон повел меня в местный паб, окруженный дымовой завесой. Он заказал нам пива и провел к свободному столику. Глаза у меня разбегались, я не могла насмотреться на то, что происходило вокруг: музыка, шум, громкие разговоры сдержанных англичан, экран телевизора, где транслируют футбол, девушки в мини-юбках и сапогах выше колена, длинноволосые парни в джинсах… Я видела протянутые руки, слышала раскатистый смех, я была взволнована: вот он, Лондон, в тысяче световых лет до Иерусалима, Лондон – праздник, Лондон – свободный мир; здесь все такое чужое, но одновременно знакомое. Английский паб, где я пью пиво, своей разноголосицей напоминал тель-авивский паб в конце улицы Дизенгоф, где я обычно сидела. Люди совсем другие, но джинсы и мини-юбки точь-в-точь как в Тель-Авиве.

– Я не верю, что я здесь! Обалдеть, я на самой грандиозной вечеринке десятилетия! Это мир «Lucy in the sky with diamonds», Джин Шримптон и Твигги! – прокричала я сквозь алкогольные пары и грохот чужой музыки.

Я чувствовала, что вольна делать что угодно – танцевать под гипнотические звуки гитары Джимми Хендрикса, хлестать пиво, изображать Джули Кристи. Чем больше я пила, тем бессовестней флиртовала с парнем, сидевшим рядом у барной стойки, совершенно не обращая внимания на взгляды Амнона.

Шли недели. Когда я возвращалась к нему из чужих постелей и просила обнять меня, он каждый раз прощал мне это. В душе я была благодарна ему, ведь я и сама не могла с ним расстаться. Мы утешали друг дружку, и порой мне казалось, что если не счастье, то покой для моей мятежной души где-то рядом. Я прижималась к Амнону, утыкалась лицом в его руки и чувствовала, что они защищают меня и от внутренней сумятицы, и от внешней кутерьмы.

Однажды ночью, когда мы лежали на кровати потные и задыхающиеся, Амнон спросил:

– Какое место я занимаю в твоей жизни?

– Брось, – отмахнулась я, – не будь занудой.

– Не брошу, – заупрямился Амнон. – Не хочешь сказать, что ты чувствуешь ко мне, так скажи, по крайней мере, какое место в твоей жизни я занимаю.

– Я в эти игры не играю.

– Почему?

– Потому что боюсь.

– Чего?

– Я боюсь сказать, что ты мне дорог. Мне нужен путь к отступлению.

– Зачем? – спросил он, лаская мои груди.

– Чтобы убежать за минуту до того, как ты бросишь меня.

– Вот дурочка, – он крепко обнял меня. – Если тут кто кого и бросит, так это ты, если кто и будет страдать, так это я, мы оба это знаем.

– Я какая-то неправильная. Я боюсь близости.

– Ты меня мучаешь, – Амнон выдохнул сигаретный дым в потолок.

– Я не нарочно.

– Не понимаю я тебя. Не понимаю, почему ты не даешь мне любить тебя.

– Может, это из-за проклятия, – сказала я тихо.

– Какого еще проклятия?

– На всех женщинах семьи Эрмоза лежит проклятие. Мне бабушка Роза это рассказала. Все женщины семьи Эрмоза прокляты: мужчины, которых они любят, их не хотят, и наоборот.

– Я знаю, что ты спишь с другими.

– И все равно ты меня хочешь?

– Как никакую другую женщину.

– Почему?

– Посмотри мне в глаза. Потому.

И я утонула в море любви, которое увидела в его глазах.

Но вместо того, чтобы остаться в том месте, где меня любят, в правильном и естественном месте, я заупрямилась и выбросила Амнона из своей жизни. А он больше так не мог. Он взял и уехал в Индию.

Я знала, что загубила второй шанс – и третьего у меня не будет.

Длинноволосый молодой человек, которого я раньше не замечала, сидел на стуле в дальнем углу паба. Не говоря ни слова, я уселась с ним рядом и продолжала пить. За то время, что я выпивала кружку пива, Филип успевал выпить две. Вскоре мы уже были порядочно пьяны. Он попытался меня поцеловать; я была как в тумане, когда он предложил мне выйти на улицу и выкурить косяк.

Может, из-за косяка, может, из-за пива, но, скорей всего, из-за одиночества я оказалась в его постели. Вскоре я переехала к нему, и мы стали жить в его квартире на шумной улице Финчли. Окна в квартире всегда были закрыты – не столько из-за холода, сколько из-за невыносимого шума автобусов и машин. Вечерами, с помощью монетки в пять пенсов, мы зажигали газовую печь, я укрывалась старой меховой шубой, которую купила на блошином рынке, и ложилась на пол, поближе к печке.

Филип был подвержен частым перепадам настроения, с его лица не сходило сердитое выражение. Он напивался до бесчувствия, курил как паровоз, но чем мрачней становилась лондонская погода, тем сильнее рос во мне страх перед одиночеством, и я – непонятно почему – чувствовала себя зависимой от этого чужого англичанина.

Странный тип был этот Филип, нелюдимый и неприкаянный. Часто он оставлял меня одну в комнате и уходил бродить по городу, а возвращался под утро мертвецки пьяный. Я почти никогда не участвовала в его ночных развлечениях. Изредка он звал меня с собою в паб, но там я чувствовала себя лишней. Он не пил со мной, не танцевал со мной, я сидела у стойки, сбоку припека, и хотела умереть, глядя, как он напропалую флиртует со стайкой англичанок с бледными помятыми лицами.

Я привязывалась к Филипу все сильнее. Чем больше он меня отталкивал, тем больше я его хотела. Я чувствовала, что попала в плен к человеку, которого, по сути, не знаю. Он даже не замечал, как отчаянно я добиваюсь его внимания; он вообще меня не слышал. Сидел в комнате и курил сигарету за сигаретой, уставясь в стену. Я обращалась к нему, а он не отвечал; я была для него пустое место.

И я стала всюду ходить за ним тенью – по узким переулкам Сохо, когда он искал там гашиш, по пабам, когда он шел выпить. Всегда рядом, но никогда не вместе. Если он и замечал, что я его преследую, то ничем этого не выдавал. Такая игра нравилась мне, вносила азарт в мою тусклую жизнь. Я ждала, когда он пробудится от пьяного беспокойного сна и выйдет из дому, – и устремлялась за ним. Впрочем, все это лишь сильнее обостряло мое одиночество.

Однажды ночью, когда мы пьяные возвращались из паба, он начал раздевать меня на лестнице, мы рухнули на ледяной пол и наконец-то занялись любовью, и я не могла больше, я закричала: «Господи, я хочу тебя!» – наклонилась вплотную к его лицу и спросила капризно: «Ты меня хочешь?» Он долго не отвечал, мне показалось – вечность, и я наконец поняла, что он спьяну уснул и не слышал моих страстных призывов.

Утром Филип вообще не помнил, что произошло ночью, а я на стенку лезла от дикого унижения. Мне хотелось все бросить и отправиться в Индию искать Амнона. Я не находила себе места и вышла побродить.

Ветер резал лицо как ножом и сбивал с ног. Дрожа от холода, я поспешно вошла в маленькую церковь и села на скамью напротив алтаря. Я чувствовала себя потерянной маленькой девочкой, которую бросили в незнакомом месте. Что за странная зависимость у меня от совершенно чужого, да еще и нездорового душевно мужчины? Как случилось, что я, Габриэла Ситон, привязалась к парню, которому напрочь не нужна, который видит во мне в лучшем случае соседку по квартире, но никак не женщину? И что я вообще знаю о Филипе?

Ведь кроме проборматываемых «да» и «нет», он со мной практически не разговаривает, ничего не рассказывает о себе. Как я докатилась до того, что сижу в церкви и тоскую по мужчине, который даже не знает, какого цвета у меня глаза?

– Почему ты такой? – спросила я его однажды.

– Какой такой?

– Ты или пьян, или спишь.

– И что? – лениво ответил он. – Ты можешь предложить что-нибудь получше?

– Поговорить, например. Рассказать, почему ты все время убегаешь в наркотики или в выпивку.

Он рассмеялся мне в лицо:

– Я вовсе не убегаю, я живу здесь и сейчас, именно там, где мне хочется. Я хочу пить, курить, трахаться и спать. Вот такой я, да. Или смирись с этим, или брось меня, – пожал он плечами.

Если бы я могла его бросить! Меня захлестнула тоска по нашему дому на улице Бен-Иегуда, по дому дедушки и бабушки в Охель-Моше, по хамину с макаронами в субботу, по пасхальному седеру, когда открывали двери между комнатами, чтобы за длинным столом хватило места для всех, и читали Агаду на двух языках – на иврите и на ладино, по песне «Мы приехали в страну», которую мы распевали в конце седера, по Джеку-победителю, который, опьянев, залезал на стол и играл мелодию на вилках и ножах. Но больше всего я скучала по своей бабушке Розе. Она обняла бы меня и сказала:

– Чтоб ему пусто было, этому энгличанину, пошли его ко всем чертям, ми альма, он не стоит того, чтобы ты из-за него грустила.

Слова бабушки Розы о переходящем из рода в род проклятии всех женщин нашей семьи – любить мужчин, не отвечающих им взаимностью, не переставали звучать у меня в голове. Всю свою короткую жизнь я старалась разорвать нить, связывающую меня с матерью, всю жизнь стремилась избежать участи Розы и Меркады. И никогда не думала, что меня постигнет судьба тех несчастных женщин.

Внезапно я почувствовала усталость от этой поездки, которую сама себе навязала, от извилистой дороги, которая никуда не ведет, от затянувшегося отупения, от болезненного влечения к совершенно постороннему англичанину.

Я вспомнила об Амноне: где он сейчас, думает ли обо мне или излечился новой любовью? Вспомнила, как он, волнуясь, ждал меня дома и обнимал так крепко, что кости трещали. Я соскучилась по его глазам, которые смеялись, когда он смеялся, по его стройному и ладно сложенному телу, так не похожему на костлявое тело Филипа. Амнон хотел, чтобы я всегда была рядом, он не мог на меня надышаться, говорил «Дай мне вдохнуть тебя», и я растворялась в нем. Он давал мне возможность быть такой, какой мне хотелось, с ним мне порой удавалось отрешиться от тягостных воспоминаний об умершей матери, о тетках и отце. Ну почему я своими руками подрезала себе крылья! Почему из вольной птицы превратилась в добровольную рабыню отношений, которые существуют только в моей голове? Как могла променять Амнона на этого придурка, который даже не задумывается о том, что он меня мучает, на этого угрюмого типа, бормочущего слова, которых я не понимаю, на этого обкуренного пьяницу? Видно, именно потому, что я ему не нужна, я прилипла к нему как банный лист.

От Амнона не было ни слова, но как-то я встретила его друга, и тот рассказал мне, что он в Гоа, живет в коммуне хиппи, которые обрели там потерянный рай, и что у него есть черноволосая американская подруга, которая очень его любит. У меня защемило сердце, но я за него обрадовалась: пусть хоть один из нас будет счастлив.

Проливной дождь встретил меня, когда я вышла из церкви. Я раскинула руки и позволила ему смыть с меня горькую боль унижения и одиночества. И когда сверкнула молния, а потом громыхнуло, я уже знала, что должна сделать: вернуться к себе, к той девушке, что поклялась не стать такой как Роза и такой как Луна, выпасть из цепи несчастных женщин, с которыми связана кровными узами.

Но сумею ли я отъединиться от своей умершей матери и от бабушки, чья кровь течет в моих жилах? Меня ведь учили всю жизнь, что кровь – это не вода. А есть еще и прабабушка Меркада, чьи инстинкты сидят во мне и порой поднимают голову, чтобы напомнить, откуда я.

Сейчас Лондон уже не казался мне столь ослепительным. Пасмурная погода, безденежье, забастовки профсоюзов, беспрерывные демонстрации, фотоснимки полицейских, обрушивающих дубинки на головы демонстрантов, ненависть к черным эмигрантам с Ямайки и из Азии, эмиграционные службы, отравляющие им жизнь, – все это превратило для меня Лондон в совершенно чужой город, на сотни световых лет отстоящий от того Лондона, который я воображала в мечтах, когда откладывала по грошику на билет, чтобы оказаться здесь.

Я вела нищенское существование. Была официанткой в дешевом греческом ресторанчике в Камден-тауне, а когда возвращалась домой без сил, отработав две смены подряд, отупев от издевательств чужих мужчин, с покрасневшей от щипков задницей, то безуспешно силилась заснуть, пока Филип со своими друзьями, пьяными или обдолбанными, делали мне дырку в голове неумолчной музыкой из проигрывателя.

До меня постепенно доходило: Филипу я не нужна. Ему просто удобно делить расходы на квартиру пополам – у него ведь не было гроша за душой. Он получал прожиточный минимум от социального обеспечения, и все, чего он хотел, это проводить время не напрягаясь. Ничего загадочного – скучно и противно.

Постепенно я все больше отдалялась от него, все чаще искала выхода чувствам в других местах. А кроме того, все реже писала своим теткам, все реже посылала отчеты о своей лондонской жизни. Я сознавала, что сильно обижаю и отца, и теток, что Рони меня не простит. Но я не могла вести себя иначе. Мои чувства к домашним как будто уснули – вернее, я сама их усыпила.

Мы с Филипом никогда не оставались вдвоем. Наша квартира была открыта каждому, кто проходил мимо. В любое время суток у нас кто-то спал, ел, курил, нюхал кокаин, трахался, а мы платили за квартиру.

Однажды ночью я вернулась домой после тяжелого дня в ресторане. Все, чего мне хотелось – выкурить косяк и отправиться в постель. Всюду горел свет, громко играла пластинка «Пинк Флойд», в воздухе стоял едкий запах гашиша, на матрацах валялись люди – мужчины с женщинами, мужчины с мужчинами, все со всеми, и только я была чужой на этом празднике. Никто даже не заметил, что я пришла домой. Я могла повеситься в дверном проеме – никто и не почесался бы. Я подошла к проигрывателю и резко сняла иглу, поцарапав пластинку.

– Ты что, черт побери, вытворяешь?! – завопил кто-то, кого я прежде в глаза не видела.

– Вон отсюда! – закричала я. – Все вон отсюда!

Дверь в спальню была открыта. На моей кровати кувыркались двое мужчин и женщина, сплетясь в безумный клубок. Не в силах это видеть, я стала орать «Убирайтесь отсюда!» и бешено колотить по голым телам. Филип выбрался из-под мужчины, который лежал на нем (а может, это была женщина, которая лежала под ним), с изумленным лицом. Я впала в совершеннейшую истерику, повалилась на пол и начала рыдать и вопить. Мужчина и женщина бросились наутек от ворвавшейся в комнату сумасшедшей, а я все плакала и не могла остановиться.

Мама, плакала я, где ты? Ты мне так нужна, мама, посмотри, что со мной стало! Впервые я заплакала по маме, впервые призналась себе, что по ней скучаю, что мне ее не хватает, что я нуждаюсь в ее любви, в том, чтобы она защитила меня от хаоса, в котором я живу, и от меня самой. Когда мама была жива, я ничего подобного не чувствовала, и когда она умерла – тоже.

Мама, плакала я, вытащи меня из этого дома, из этой мерзкой жизни, которой я живу! Я безмерно жалела себя, свернувшись, как младенец, на оскверненной постели, я оплакивала маленькую девочку, которой была когда-то, и несчастную женщину, в которую превратилась, оплакивала мамины мечты о моем будущем, разбившиеся вдребезги. Как мне хотелось, чтобы мама пришла и забрала меня в нашу квартиру на улице Бен-Иегуда, к папе, Рони и цветочным горшкам на крыше. Слезы лились и лились, я выплакала целое море слез. От плача у меня разболелось сердце, я обхватила себя руками, представляя, что меня обнимает мама, хотя ее холеные руки никогда меня не обнимали. Воспоминания снова нахлынули на меня.

Вот мама стоит возле туалетного столика и, как обычно, уверенно наносит помаду, не выходя за линию губ. Вот она снова сердится на меня бог весть из-за чего. Вот папа возвращается с работы, и мама предъявляет ему список моих прегрешений, и папа снимает ремень, подмигивает мне, уводит в другую комнату и шепчет: «Теперь кричи, чтобы мама подумала, что тебе больно», – и вместо того, чтобы отшлепать, обнимает меня. А мама слышит мой плач из другой комнаты и говорит: «Плачь, плачь, лучше, чтобы ты плакала сейчас, чем Рони будет плакать потом». Бедная мама, насколько же ей не было дела ни до меня, ни до Рони, как ей не подходила роль матери двоих детей, как она старалась отделаться от нас при малейшей возможности, уйти куда угодно…

Она делала все, чтобы вернуть юность, которая была у нее отнята в тот день, когда она вышла замуж за моего папу; она делала все, чтобы вернуть свою прекрасную фигуру, которая испортилась, когда она забеременела и родила меня. Я слышала, как она жаловалась Рахелике, что эта проклятая война разрушила ее жизнь и здоровье, что ничего уже не вернется, не будет как прежде, до войны, до ранения, до свадьбы, до родов, когда она была королевой красоты Иерусалима. А теперь мало того что она ненавидит свое тело и свое лицо – на ней еще двое детей и муж, который только и делает, что треплет ей нервы. Рахелика пыталась успокоить ее, но мама сердилась:

– У меня уже нет сил от этой девчонки, болтает все время, уже дырка в голове от нее!

– Ну Луника, скажи спасибо, что ты на ногах, что у тебя двое детей, – урезонивала сестру Рахелика. – Кто бы поверил, когда ты лежала в «Хадассе» как мертвая, что ты вернешься домой живая и здоровая, да еще родишь второго ребенка!

– Я не вернулась домой живая и здоровая! Ни ты, ни Давид – никто этого не понимает! Мое тело загублено, у меня шрам во весь живот, а то, что внутри, – печень, почки – никогда уже не восстановится. И это называется вернуться живой и здоровой?

– Луника, некоторые вернулись без руки, без ноги, без глаза. Посмотри на беднягу Рыжего, он вообще в инвалидной коляске, а ты, к счастью, цела и такая же красивая, как прежде. Почему ты не благодаришь Бога за чудо, которое с тобой случилось, почему все время сердишься на весь мир, а главное, на свою дочку, которая перед тобой ни в чем не виновата?

– Она не любит меня, моя дочка, – ответила мама с грустью. – Она все делает мне назло.

– Что значит не любит? Не забывай, что два года она тебя не видела, не знала, кто ты. Когда мы приносили ее в больницу, она боялась, не хотела идти к тебе, а когда ты вернулась, у вас даже не было времени привыкнуть друг к дружке, ты почти сразу же родила еще ребенка.

– Хватит, Рахелика! Почему ты всегда за нее, почему не за меня?

– Господи, Луника, ты сама себя слышишь? Ты что, соперничаешь с маленькой девочкой?

– Я с ней соперничаю? Это она со мной соперничает! Как только ее папочка входит в дом, сразу бросается к нему, обнимает, целует – хочет, чтобы я ревновала, что он целует ее, а не меня!

– Луна! Ты совсем с ума сошла? Забудь хоть на минутку о себе и подумай о девочке. Она такая чудесная, все вокруг от нее без ума.

– О да, она и меня уже с ума свела. А я и так раздражена, Рахелика, у меня был тяжелый день…

Маму раздражали все – бабушка Роза, я, Рони, но больше всех ее раздражал мой папа. На него она злилась сильнее всего: хлопала дверьми, кричала, бросалась на постель и рыдала.

– Еще раз устроишь мне сцену – уйду из дому, – говорил папа.

– Ну и уходи! Убирайся к черту и не возвращайся! – орала она.

И он уходил из дому, а я обнимала Рони и забивалась с ним под кровать.

Тяжелый запах сигарет и сырости встретил меня, лишь только я открыла дверь. Тишина чуть не сбила меня с ног. Я никогда не была в этой квартире одна, в любое время дня и ночи здесь толклись люди, и музыка гремела через усилители. Сейчас здесь никого не было. Я стала лихорадочно искать гашиш и нашла немного в маленькой коробочке на столе в столовой. Тогда я соорудила самокрутку из папиросной бумаги, которую всегда носила в сумочке, и поставила на проигрыватель пластинку «Three Dog Night». «Один – это самое печальное число», – запела моя любимая группа, и меня вновь захлестнула волна жалости к себе, которая всегда сопровождала мои детские воспоминания.

Противостояние между дедушкой Габриэлем и его матерью Меркадой, враждебные отношения между бабушкой Розой и Меркадой, которая и не пыталась скрыть своего отвращения к невестке, рассказ бабушки Розы о том, с какой поспешностью Меркада женила на ней Габриэля, как из всех иерусалимских девушек Меркада выбрала именно ее в невесты своему красавцу-сыну… Я любила бабушку Розу всей душой, но даже я, рассматривая фотографии времен их молодости, поражалась, как мог мой красивый дедушка взять в жены такую неприглядную толстуху, да еще нищую сироту. Какое же каменное сердце было у Меркады, если она навязала сыну бабушку Розу, чтобы разлучить его с той, которую он любил! Мне хотелось расспросить Рахелику и Бекки – знают ли они что-нибудь об этом, хотелось спросить маму; будь она жива, я позвонила бы ей, наверное.

Да ладно, позвонила бы? Я ведь ни разу в жизни не звонила ей, чтобы что-то рассказать или спросить. Наши разговоры были короткими, деловыми, я никогда с мамой не откровенничала, не просила ее совета; даже если она пыталась мне что-то советовать, я отказывалась слушать. Никогда я не плакала у нее на плече, никогда она не обнимала меня и не шептала на ухо слова утешения, слова любви. Я привыкла чувствовать лишь гнев и обиду: с другими мама смеялась, до других дотрагивалась, только не до меня. Ну почему, почему мама не умела показать мне свою любовь?!

Я никогда не плакала вместе с мамой, даже когда она сказала, что у нее рак. «Это не страшно, – заверила она, – от этого можно выздороветь». Но она не выздоровела, и чем хуже ей становилось, тем больше я от нее отдалялась. Ее болезнь была для меня невыносима. Я училась в двенадцатом классе и каждую свободную минуту проводила со своим парнем Амноном. Даже вечер Рош а-Шана я провела с его семьей, а в нашей семье такое не прощалось. Впервые в жизни я не послушала отца и, несмотря на его прямой запрет, поехала с Амноном к его дяде и тете в кибуц. Посреди ночи, через несколько часов после окончания праздничной трапезы, внезапно послышались крики: «Двора умерла! Двора умерла!» Двора, тетя Амнона, в чьем доме мы гостили, вернула душу Создателю. Я убегала от умиравшей мамы, но смерть преследовала меня. Новогоднюю ночь я провела в доме умершей женщины, с которой только познакомилась.

За несколько месяцев до смерти, в один из тех периодов, когда страшная болезнь ненадолго отступала, мама впервые в жизни покинула страну и отправилась вместе с папой на теплоходе «Теодор Герцль» в круиз по Европе. Это была ее последняя просьба: ей хотелось повидать мир, перед тем как умереть. Так она сказала Рахелике, и та, несмотря на тяжелые предчувствия, согласилась, чтобы сестра поехала. Папа тоже был не в восторге от этой идеи, он боялся оказаться вдвоем с больной женой в открытом море, но мама с таким воодушевлением готовилась к поездке, что заразила этим всех.

Корабль отплывал из хайфского порта, и провожать папу и маму поехала вся семья. Мама была очень взволнована. Накануне она сделала прическу в парикмахерской на улице Кореш и даже купила новый костюм из джерси винного цвета, который очень ей шел. И хоть она сильно исхудала, на борту не было пассажирки элегантнее ее, а розовые румяна, которые она нанесла на скулы, помогали скрыть бледность.

Мы долго стояли на причале, а мама на палубе отплывающего теплохода махала нам рукой, прощаясь, пока не скрылась из виду. В эту минуту Рахелика почувствовала, что мама простилась с ней навсегда и, может статься, они больше не увидятся. Плача, она упала Бекки на грудь. Пока мама была рядом, Рахелика не позволяла себе плакать, но теперь слезы так и хлынули, и она не могла их унять. Бекки плакала вместе с ней, и даже Рони, который пытался изображать из себя мужчину, не смог сдержаться. Они стояли втроем обнявшись, выплакивая все, что накопилось в душе за месяцы волнений и тревоги, когда они держали себя в руках и не позволяли себе распускать нюни в присутствии Луны. Не плакали только я и красавец Эли Коэн, который привез нас в порт в своем черном автомобиле.

Когда мы уже приближались к Иерусалиму, Эли Коэн впервые заговорил. Он сказал, что поездка наверняка пойдет Луне на пользу. Свежий морской воздух и красивые места, которые она посетит, заставят ее забыть о болезни, а может, даже исцелят. Но свежий морской воздух не помог маме, ей стало так худо, что при первой же остановке в Пирее они с папой сошли с корабля и вернулись домой самолетом. И маму положили в больницу.

Когда я приехала в больницу, у маминой постели уже сидели Рахелика, Бекки, Рони и папа. Мама слабо улыбнулась, завидев меня. Она была очень спокойна.

– Как дела, мама? – спросила я беспечным тоном, словно все было в порядке, все как обычно.

Рахелика делала маме маникюр: даже на смертном одре маме было важно, чтобы ногти у нее были ухожены. Я вышла из палаты. Бекки сидела в коридоре и нервно курила, и я села рядом с ней.

– Что ты тут делаешь? – сказала Бекки. – Иди посиди с мамой.

– Мне нужен воздух.

– Только пришла – и уже нужен воздух? Постыдилась бы.

– Ну ладно, – я пожала плечами.

Вернулась в палату, подошла к кровати, не очень понимая, что делать, и стараясь заглушить в себе все чувства. Я не могла выносить боль, давившую на грудь, но не показывала, как мне больно, а демонстрировала равнодушие, словно болезнь мамы – не более чем весенняя лихорадка, которая скоро пройдет. Я не желала признать, что мама смертельно больна, что болезнь ее неизлечима. – Привет! – Рони легонько хлопнул меня по затылку.

Это был уже пятнадцатилетний подросток, красивый и худой как щепка. Как же я его любила! Когда он был маленький, я ему всячески досаждала, таскала за волосы. «Совсем как ваша мама, – говорила Рахелика. – Она тоже, когда мы были девочками, любила таскать меня за волосы». Но и теперь, когда мы оба уже выросли, встречаясь, мы продолжали в том же духе: взаимные поддразнивания, шлепки, тычки, подзатыльники… «Ну прямо как маленькие», – раздражалась мама. Я смотрела на своего юного брата: хоть он и пытался изо всех сил скрыть свое горе, но лицо его было ужасно печально, а глаза блестели, словно из них вот-вот брызнут слезы.

– Давай выйдем, – предложила я.

– Я отсюда не двинусь.

– Как давно ты тут сидишь? – шепотом спросила я.

– С тех пор как маму привезли на скорой.

– Давай выйдем на несколько минут, – попросила я.

– Бедная мама, – вздохнул он, когда мы шли по коридору к выходу. – Ей так хотелось увидеть греческие острова, как в фильме Алики[106], а она вообще ничего не увидела.

И я вспомнила, как мама любила эту кинозвезду и никогда не пропускала фильмов с ее участием, как не пропускала фильмов с Роком Хадсоном или Полом Ньюманом. Я не встречала человека, который бы так любил кино и киноактеров, как она.

– Она должна была жить в Голливуде, – сказала я Рони.

– Слишком поздно, – мрачно отозвался брат. – Давай вернемся в отделение.

– Я не в состоянии находиться в палате, – сказала я.

– Ни для кого не секрет, что у тебя каменное сердце.

– Ну зачем ты так? Просто я ненавижу больницы.

– Я тоже от них не в восторге, но я не могу бросить маму.

– Ты привязан к ней больше, чем я.

– Может, я просто лучше тебя.

– Наверняка ты лучше меня.

Рони помолчал, а потом сказал:

– Ты не ненавидишь больницы. Ты их боишься, оттого что тебя грудным ребенком приносили в больницу к маме.

– С каких это пор ты стал таким умным?

– С тех пор как мама умирает.

– Замолчи! Не смей так говорить!

– А если я не буду этого говорить, то мама не умрет? Это наши последние дни с мамой, и я тебе советую побыть с ней немного, иначе всю жизнь потом будешь жалеть.

Мой славный пятнадцатилетний брат оказался прав. Как же я жалею, что не послушалась его совета и не осталась с мамой, пока она не закрыла глаза. Какой беспросветной дурой я была, какой тупицей, что упустила единственный шанс простить и получить прощение. – Бедный папа, – сказал Рони, – мама делает его несчастным.

– Мы все несчастны, Рони.

– Верно, но он несчастней всех. Мама не разговаривает с ним. Он все для нее делает, суетится вокруг нее, только и ждет, чтоб она хоть что-то сказала, а она ни слова.

– А с тобой она разговаривает?

– Она разговаривает только со мной, Рахеликой и Бекки. И просила, чтобы ее никто не навещал. Она не хочет, чтобы люди видели, как она сейчас выглядит.

Мама вскоре умерла. Свои последние дни она провела в хосписе у монахинь в монастыре Нотр-Дам на границе Восточного Иерусалима. В том монастыре, к которому мы совершали пешие прогулки по субботам всей семьей, до Шестидневной войны, когда Старый город оказался по другую сторону границы. Мы забирались на крышу и пытались разглядеть Западную стену, но ее заслоняли стены Старого города.

За день до маминой смерти я пришла в хоспис ее навестить. Она была уже совсем слабой, папа пытался кормить ее с ложечки, но вся еда извергалась обратно. – Луна, ты обязана есть, – умолял папа, – ты должна окрепнуть.

Мама смотрела на него и молчала. Ее усадили в инвалидное кресло, и папа вывез ее на балкон, который выходил на улицу, ведущую к Старому городу.

– Помнишь, как мы с тобой ходили к Западной стене до войны? И как однажды мы оба в одной записке попросили Бога о долгой жизни…

– Я просила еще и о счастливой жизни, – прошептала она еле слышно. – Ни одной моей просьбы Бог не исполнил.

Я смотрела на маму: даже при смерти она оставалась самой красивой женщиной, какую я встречала. Высокие скулы делали ее белое как мел лицо еще изящнее, бледность лишь подчеркивала большие зеленые глаза с темными ресницами и яркие губы сердечком, и только рыжие кудри, предмет ее гордости, поредели и распрямились. Я хотела обнять ее, хотела зарыдать в ее объятиях – и не смогла. Не сумела сдвинуться с места и сделать тот крошечный шажок, который мог избавить меня от страданий, освободить и маму, и меня от боли.

– Я устала, – сказала мама папе. – Отвези меня обратно в палату.

Назавтра она умерла.

Я могла, конечно, уйти, подыскать себе другое жилье, расстаться с угрюмым Филипом и нашей жалкой квартирой на улице Финчли. Но я осталась. У меня не было душевных сил взять и уйти, да и вообще решиться на что-то. Я продолжала жить своей безотрадной жизнью рядом с Филипом и катиться вниз вместе с ним. Денег, которые присылали тетки и отец, хватало в обрез, а просить еще я стыдилась. Официанткой я была такой скверной, что даже в убогой греческой забегаловке меня в конце концов не захотели больше держать. Я решила воззвать к еврейскому сердцу. Прошерстила все объявления «Требуются…» в «The Jewish Chronicle», и они привели меня в роскошный дом в районе Гайд-парка. Я вошла в просторный холл и назвала себя привратнику. Переговорив с владелицей дома, он разрешил мне подняться на этаж, где жила эта дама. Я подошла к лифту и нажала кнопку вызова, но привратник остановил меня.

– Этот лифт не для вас, барышня, – сказал он и указал на соседний. – Вы подниметесь на служебном.

О господи, если бы мама сейчас увидела, как я поднимаюсь в лифте для прислуги, она в гробу бы перевернулась. В Лондоне все решает статус человека. А я теперь служанка.

В тот день я вымыла три туалета, три ванных комнаты, три спальни и гостиную. Я терла, скребла, пылесосила и чертыхалась, но при этом все время вспоминала слова бабушки Розы: «Если когда-нибудь ты, не дай бог, окажешься в безвыходном положении, то даже уборные у энгличан мыть не зазорно».

11

Так моя жизнь текла бы и дальше, если бы однажды не пришло письмо от Рахелики, в котором она сообщала, что если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе, и она приезжает в Лондон, чтобы убедиться, что у меня все в порядке.

Пока я ее не видела, я даже не представляла себе, как я по ней соскучилась. Я бросилась ей на шею, а она обняла меня и стала качать, как младенца.

– Дай-ка я на тебя посмотрю. До чего же ты худая, прямо цыпленок! Тебя что, в Лондоне совсем не кормят? И еще черные круги под глазами… И почему ты такая бледная? Может, у тебя анемия? Ты была у врача? – Погоди, Рахелика, дай дух перевести. Ты еще приехать не успела, а уже столько вопросов сразу.

Я взяла такси, и мы поехали в отель, где тетя остановилась.

– Ну так как ты поживаешь, девочка? – продолжала она бомбардировать меня вопросами. – Что ты делаешь в Лондоне так долго? Поступила куда-нибудь учиться?

– Нет, – ответила я сухо. – Я не учусь.

– Если не учишься, что же ты делаешь здесь, в этом собачьем холоде?

– Живу.

– Живешь? – Рахелика пристально оглядела меня с ног до головы. – Это называется жить? Кожа да кости. С кем ты живешь?

– С парнем.

– Израильтянин?

– Нет, не израильтянин. Даже не еврей.

– Только этого нам не хватало.

– Ну хватит обо мне, – решила я сменить тему. – Расскажи, как поживают все.

– Все поживают нормально, только скучают по тебе ужасно, не понимают, зачем ты уехала так надолго. Папа твой совсем с ума сходит.

Я молчала.

– Ты все еще сердишься? Злость еще не прошла? Ну зачем? Жизнь и так коротка, видишь, мама даже не успела увидеть тебя невестой. Нужно жить, Габриэла; и папа твой тоже хочет жить, не мешай ему, попробуй со всем этим примириться.

Таксист высадил нас возле отеля, тетя оставила чемодан в номере и, немного отдохнув, немедленно захотела прогуляться по лондонским улицам.

Рахелика была восторженной, как юная девушка. Впервые оказавшись за границей, она хотела увидеть все: Гайд-парк, королевский дворец, Биг-Бен, Трафальгарскую площадь… Каждый день мы отправлялись гулять в другую часть города. Иногда я даже оставалась ночевать у нее в отеле. Филип отнюдь не старался произвести впечатление на мою тетю, да и по ней было видно, что она от него не в восторге. Квартира наша, прямо скажем, тоже восторга у нее не вызвала.

– Ну и грязища у вас! – заявила она.

И немедленно послала меня в индийскую лавчонку за моющими средствами. Полдня, стоя на коленях, она оттирала и отмывала нашу квартиру.

– Если бы твой отец увидел, как ты живешь, он бы примчался сюда и притащил тебя домой за волосы. А этот твой приятель… Это же кошмар, как он выглядит, запущен до неприличия, и что это за мода такая – волосы до задницы? И вообще, почему англичанин? Почему у тебя нет парня-израильтянина?

– Был, – вспомнила я об Амноне. – Наверное, вернулся в Израиль.

– Жаль, что ты не вернулась вместе с ним, – заключила она.

И после этого больше не соглашалась зайти в нашу квартиру.

– С меня хватит и того, что я видела. Не хочу лишней нервотрепки.

Мы прочесали все улицы Лондона, я показала ей все достопримечательности, водила ее в большие универмаги, она опустошила полки в «Marks & Spencer» и купила мне платье в «Miss Selfridge». У меня уже ноги отваливались, но она не знала усталости.

– Мне кажется, ты специально делаешь так, чтобы я уставала, – сказала я ей как-то.

– Если мне не удается вложить тебе ума через голову, может, удастся через ноги.

– Что ты имеешь в виду?

– То, что ты выглядишь, как все мои несчастья. Тощая, как спичка, и бледная, как смерть. Может, если ты будешь немного двигаться, у тебя появится аппетит, и ты что-нибудь съешь.

– Рахелика, ну ты чего, в самом деле! Мы для этого утюжим лондонские улицы? Чтоб у меня появился аппетит?

– И для этого, и еще потому что я туристка.

– Потрясающе. У меня уже ноги болят, давай посидим.

– А если мы сядем, ты выслушаешь то, что я хочу тебе сказать, и не будешь меня перебивать?

– Я все время слушаю то, что ты хочешь мне сказать, и не перебиваю.

– Нечего тебе впутываться в чужие неприятности, – заявила она без предисловий. – Этот твой парень – полное ничтожество, он мизинца твоего не стоит. Почему ты с ним?

– Потому что еще не нашла того, кого полюблю.

– Пока ты не нашла того, кого полюбишь, тебе нужен кто-то, кто будет любить тебя, – сказала моя тетя, умнейшая из женщин. – Тебе не обидно тратить на него время? Зачем мучиться из-за человека, с которым у тебя нет будущего, и ты сама это знаешь не хуже меня? Возвращайся домой, Габриэла, все равно ты тут без толку живешь. Возвращайся в Иерусалим, там ты будешь среди людей, которые тебя любят. У меня сердце болит, когда я вижу тебя такой. С того дня, как я сошла с самолета, я ни разу не видела у тебя улыбки. Когда ты в последний раз смеялась, а? Когда ты чувствовала себя счастливой? Я знаю тебя с самого твоего рождения.

А теперь, когда твоя мама умерла, у тебя есть только я. Я и Бекки. И видит бог, тебе нельзя оставаться в Лондоне. Этот город отучил тебя радоваться. А никто не заслуживает такого – жить в городе, убивающем радость.

Трафальгарская площадь кишела голубями, но людей на ней уже почти не было. Мы сидели на скамейке, и Рахелика не умолкала.

– Возьми, – я протянула ей пригоршню семечек, купленных за пять пенсов. – Покорми голубей.

– Не переводи разговор, Габриэла.

– Как же с тобой стало тяжело! Ты прилетела в Лондон мораль мне читать или развлекаться?

– Я прилетела не развлекаться – я прилетела, чтобы вернуть тебя домой.

– Но я не хочу возвращаться домой.

– Ясное дело, не хочешь. Если бы это зависело только от тебя, мы бы еще десять лет не виделись. Что для тебя семья, Габриэла? Воздух? Пустое место?

– Я не вернусь. У меня здесь своя жизнь.

– Это, по-твоему, жизнь? С этим засаленным отморозком? Это жизнь – убирать в домах у англичан?

– Бабушка Роза сама говорила, что это не зазорно.

– Бабушка Роза в гробу переворачивается: ей-то приходилось это делать, потому что она была нищей сиротой.

– Я тоже сирота.

– Черт возьми, Габриэла, твой отец еще жив, а ты его убиваешь. Возвращайся в Иерусалим, поступи в университет, найди хорошего парня из наших вместо своего хиппи. Если бы тебе было с ним хорошо, можно было бы закрыть глаза на то, что он гой, но тебе-то явно плохо!

– Ну сколько раз я должна тебе повторять: я не собираюсь за него замуж, я просто провожу с ним время. – Ты упряма, как твоя мать. Смотрю на тебя – и вижу Луну.

– Да ну тебя.

– Не только вижу, но и слышу. Вы не только выглядите одинаково, вы и говорите одинаково.

Вот этого я решительно не желала слышать. Не для того я порвала со своей прежней жизнью, не для того бежала от всего, что напоминало маму, чтобы моя тетя рассказывала, что я на нее похожа.

– Я не выгляжу как мама, я не говорю как мама, и я не похожа на маму! – гневно заявила я. – Я похожа на себя.

– Не только говоришь, но и ведешь себя как мама, – Рахелика словно не слышала моих слов. – Ты просто копия Луны.

Я начала терять терпение.

– У нас с мамой ничего общего. Если бы я не была похожа на нее внешне, никто не поверил бы, что мы мать и дочь.

– Как же ты ошибаешься, Габриэла! Как плохо ты знаешь свою маму, а себя – еще хуже. Твоя мама была невероятно упряма – точь-в-точь как ты. Если она чего-то хотела, то шла напролом. У нее, как и у тебя, был талант впутываться в чужие неприятности, и она нередко пыталась прошибить лбом стену. Особенно когда дело касалось мужчины. Тогда она не слушала никого и ради своих желаний шла до конца, до самого горького конца. – Какой мужчина, какой горький конец, о чем ты?

– Твоя мама немало настрадалась в жизни, и я говорю не только про последний год, когда она болела. Она страдала с того самого дня, как вышла замуж за твоего папу.

– Хм, они не очень-то ладили, вечно ссорились, но прямо-таки страдала? Что-то я не замечала, что она страдает.

– Ты была маленькой девочкой, что ты понимала? Много ты знала о том, что происходит в спальне у твоих родителей?

– Я и сейчас не хочу этого знать.

Все последующие дни мама не выходила у меня из головы. Она все время стояла у меня перед глазами – такая, как я ее помнила: красивая и стройная, в отлично сшитых костюмах, рыжие волосы тщательно уложены; она влезает в лодочки на высоком каблуке, мимоходом чмокает меня и Рони и исчезает, оставляет нас с бабушкой Розой или Бекки; она всегда куда-то торопится, всегда куда-то уходит по своим делам. Что же за дела были у мамы, о которых мы с Рони ничего не знали?

Я помню, что мама страдала от раны даже после того как выздоровела. Она часто жаловалась на боли в животе; бывали дни, когда она запиралась в спальне, и мы с Рони ходили на цыпочках: шуметь было запрещено. Нас посылали на крышу, которая была нашей площадкой для игр, чтобы мы не мешали маме.

Однажды, когда она пошла отдохнуть, я нашла более увлекательное занятие, чем детские игры на крыше. Я порылась в папином шкафу в гостиной и отыскала там коричневую деревянную шкатулку, которую папа всегда тщательно запирал на ключ. Эта шкатулка всегда вызывала у меня жгучее любопытство: какие сокровища он там прячет? После того как папа заглядывал в шкатулку, он всегда заботливо запирал ее, а ключ клал в карман. Но на этот раз, к моему удивлению, шкатулка была не заперта, и я с волнением приподняла крышку. Там лежали папины медали из британской армии и почетный знак участника войны за независимость, а еще разные документы, письма и много фотографий. Я села на пол и стала их перебирать. Папа был на них совсем молодой, в форме британского солдата, а еще там была девушка в шортах, она стояла, придерживая велосипед, а папа стоял позади, обняв ее за талию. Эта девушка была почти на всех фотографиях, и она была красавица: черные волосы и большие глаза, окаймленные длинными ресницами, пухлые губы, белоснежные зубы. Она смотрела в объектив и счастливо улыбалась.

Я еще не успела спросить себя, кто эта девушка рядом с папой и почему она так радостно улыбается, как надо мной выросла мама, выхватила у меня фотографии и закричала:

– Ну что ты всюду суешь свой любопытный нос!

Она вертела в руках фотографии, пытаясь прочесть на обороте слова, написанные не на иврите. Села на диван и, не обращая на меня внимания, принялась лихорадочно рыться в папиной шкатулке, просматривая фотографии одну за другой, а потом письма. Я стояла рядом и старалась не дышать, чтобы она забыла, что я здесь.

Внезапно мама порывисто поднялась с места.

– Сукин сын! Лживый сукин сын!.. А ну немедленно иди в свою комнату! – завопила она, заметив меня. – Вот же любопытная девчонка, несчастье на мою голову! Убирайся, пока я тебя не убила!

Мама никогда меня не то что не убивала – она даже руку на меня не поднимала, только угрожала. Но когда она угрожала, ее зеленые глаза так сыпали искрами, что меня парализовал страх.

– Вон отсюда! – заорала она снова.

И я бросилась со всех ног прочь, вбежала в нашу с Рони комнату, села на кровать и сидела так до тех пор, пока папа не вернулся с работы.

В обычные дни, когда папа возвращался из банка, мы все вместе ужинали. Яичница и овощной салат, сметана, творог и свежий белый хлеб. Но сегодняшний день не был обычным. Как только папа вошел в дом, мама начала кричать на него и плакать. Среди слов, которыми она его осыпала, я уловила чаще всего повторяемые: он жалкий обманщик и вообще зачем он на ней женился. Мама спрашивала, кто эта черноволосая девушка на фотографии, она кричала, что хоть и не знает итальянского, но слово «аморе», которое есть на обороте каждой фотографии, отлично понимает, потому что на ладино оно означает то же самое, и пусть не рассказывает ей сказки.

Отец говорил тихо, но я слышала, как он отвечает ей, что вовсе не рассказывает ей сказки, что с черноволосой девушкой он познакомился во время войны, в Италии, задолго до того, как встретил маму, и какой смысл психовать сейчас из-за событий, которые произошли до того, как они познакомились и поженились. – Тогда почему же ты прятал от меня эти фотографии? Почему положил их в шкатулку и запер на ключ?

Почему никогда не рассказывал мне о женщине, которая называла тебя «аморе мио»?

– Я ведь сразу сказал тебе, когда мы познакомились, что не нужно рассказывать обо всем, – отвечал отец с тем же ледяным спокойствием. – Есть вещи, которые нужно держать про себя. И тебе, и мне.

– Вот так ты хочешь? – в мамином голосе звучала угроза. – Ты молчишь о своем, я – о своем?

– Да, – ответил папа тихо. – Именно так.

– Прекрасно. Только потом не удивляйся и не предъявляй мне претензий.

– Ради бога, – пожал плечами папа. – Нет проблем.

Мама не простила мне, что я открыла секретную шкатулку отца. Она не простила мне, что я открыла тайну его любви к девушке, которая называла его «аморе мио». Я своими ушами слышала, как она говорила Рахелике, что, если бы я не была такой любопытной, она никогда бы не узнала об итальянке, а значит, у нее не разрывалось бы сердце.

– С чего это твое сердце должно разрываться? – удивилась Рахелика. – Это случилось перед войной, до того как вы познакомились. Разве это имеет к тебе отношение?

– Еще как имеет! Давид никогда не переставал ее любить. Это объясняет все.

– Не говори глупостей. Вечно ты создаешь проблемы на пустом месте. Она в Италии, а ты здесь, и у вас двое детей.

– Я была очень наивна, когда выходила за него замуж, – сказала мама. – Я думала, он любит меня, а он все это время любил другую.

– Но женился-то он на тебе. Хватит, Луна, угомонись уже, – старалась успокоить ее Рахелика. – Она наверняка тоже замуж вышла, и дети у нее есть…

– Что это меняет? – рассердилась мама. – Все эти годы он мне лгал. Пока мы не поженились, у него мед с языка тек, а после свадьбы сразу отдалился, стал будто чужой. Так что же удивительного…

Что имела в виду мама, я не узнала: Рахелика зашикала на нее и не дала договорить. Но с того дня, как я открыла секретную шкатулку отца, все пошло кувырком. Папа и мама постоянно ссорились и спорили, и это было слышно через стену, которая отделяла нашу с Рони комнату от их спальни. Я съеживалась в постели и натягивала одеяло на голову, чтобы не слышать, надеясь, что Рони крепко спит и ничего не слышит. Я затыкала уши пальцами и погружалась в тишину, но вскоре пальцы начинали болеть, и мне приходилось отнимать их от ушей, – и тогда я снова слушала их бесконечные ссоры.

Теперь уже не было никакого кайфа есть хамин с макаронами всей семьей в субботу, не было никакого кайфа идти в гости к Кларе и Джеку-победителю смотреть футбол в ИМКА и, уж конечно, не было никакого кайфа ездить в машине красавца Эли Коэна на пикник в Иерусалимские горы. Накаленные отношения папы и мамы отравляли любую атмосферу.

И вдруг однажды все ссоры прекратились. Папа и мама почти перестали разговаривать. Вместо слов воцарилась напряженная тишина. Внешне все выглядело как обычно: папа каждый день в перерыв приходил из банка, и мы все вместе садились обедать. После обеда папа возвращался на работу, а мама отводила нас к Рахелике или же Рахелика приходила с детьми к нам. Мы играли на улице, а взрослые болтали в кухне. Частенько появлялась Бекки или другая родственница со своими детьми. Ужинали мы то у нас, то у Рахелики, а папа, вернувшись с работы, присоединялся к нам.

Наш дом по-прежнему как магнитом притягивал всех родственников и друзей; каждый, кто случайно проходил в районе улиц Яффо, Кинг-Джордж и Бен-Иегуда, поднимался к нам выпить кофе с пирогом. Ничего не скажешь, папа и мама умели заводить друзей, они любили принимать гостей, а главное – они любили развлечения. И даже в тот период, который оставил у меня тягостные воспоминания, они не переставали развлекаться. Несколько раз в неделю они звали бабушку Розу побыть со мной и Рони, а сами уходили в кино или потанцевать с друзьями в клуб «Менора».

Со временем раздоры утихли, и мне казалось, что все благополучно вернулось на свои места, – пока я не заболела и папа не вызвался отвести меня в поликлинику. Но вместо поликлиники он повел меня к своей коллеге, у которой было двое детей моего возраста, чтобы я могла с ними поиграть. Вот тогда я в первый раз увидела Веру. Когда мы пришли к ней, они отправили меня и Вериных детей играть внизу, и только спустя долгое время папа позвал меня, чтобы идти домой. Уже у нашего подъезда папа присел на корточки, взял меня за подбородок и сказал:

– Габриэла, солнышко, если мама спросит, где мы были, скажи, что в поликлинике.

Когда мы вошли, мама спросила:

– Вы что, придумывали новые способы лечения? Сколько времени нужно, чтобы сходить в поликлинику?

И не успел папа ответить, как я сказала:

– Мы не были в поликлинике.

– Так где же вы были? – удивилась мама.

– Мы были у Веры из банка.

Почему я не выполнила папину просьбу? Думаю, мне хотелось сделать назло. Мама всегда говорила, что я девочка, которая все делает назло. Но на этот раз мое «назло» привело к ужасному скандалу между папой и мамой.

С того дня и до конца жизни мама испытывала к Вере лютую ненависть. К той самой Вере, с которой папа теперь спал в маминой постели. Годами их запретная связь хранилась в тайне, и вот теперь он, не стыдясь, демонстрирует ее городу и миру. От одной только мысли о папе и Вере все внутри у меня переворачивалось. Я не могла простить ему, что он изменяет маме, притом что сама по злобе выдала его тайну.

Визит Рахелики подходил к концу, ей пора было возвращаться в Иерусалим. Но она не собиралась возвращаться с пустыми руками, она собиралась привезти меня в качестве подарка семье на Новый год.

– Сегодня я ходила в «Эль-Аль», – сообщила она, – купила тебе билет на самолет.

– Зря потратила деньги. Я останусь в Лондоне.

– И речи быть не может, – решительно подвела черту Рахелика. – Я не спрашиваю тебя, хочешь ты или не хочешь, я ставлю тебя в известность: ты возвращаешься со мной домой.

Но я продолжала упрямиться, и никакие доводы на меня не действовали. Она стала приходить ко мне домой, уговаривать и убеждать, пока однажды Филип не вышел из своей комнаты и не заорал:

– Да возвращайся ты уже ко всем чертям вместе со своей теткой в свою гребаную страну! Убирайся, и пусть уже наконец тут будет тихо!

Прежде чем я успела произнести хоть слово, Рахелика подскочила к нему и рявкнула:

– Как ты смеешь так разговаривать с моей племянницей?! Да кто ты вообще такой, что ты о себе воображаешь, сопляк? Немедленно проси прощения – не у меня, у Габриэлы!

Филип онемел. Он стоял перед ней растерянный, с идиотским лицом, и выглядел довольно комично. Потом резко повернулся и вышел.

– Подожди меня пару минут, – сказала я Рахелике.

Пошла в спальню, сняла со шкафа рюкзак и стала совать в него все, что попадется под руку. Филип в это время лежал на кровати и с удовольствием курил косяк. Он не произнес ни слова, даже не посмотрел в мою сторону. Я застегнула рюкзак (половина одежды в него не влезла, и я оставила ее в квартире), вышла из комнаты и захлопнула за собой дверь.

Самолет «Эль-Аль» набрал высоту и взял курс на Израиль. Лондон остался далеко внизу.

– Я хочу курить, – сказала я Рахелике и отправилась в хвост самолета, где было место для курения.

В туалете я запустила руку глубоко в карман брюк – там, завернутые в фольгу, были припрятаны несколько порций кокаина. Нужно было устроиться поудобнее; я села на крышку унитаза и насыпала дорожку на маленькое зеркальце, которое вытащила из сумки. Но в тот момент, когда я приблизила ноздри к кокаину, самолет резко тряхнуло. Зеркальце упало и разбилось вдребезги, а белый порошок разлетелся во все стороны. Это был знак – я ничуть не сомневалась. Это был знак, что если я не перестану нюхать кокаин, то никогда не обрету покоя, никогда не получу прощения. Я глубоко вздохнула, вытряхнула остатки кокаина из фольги в унитаз и спустила воду. Затолкала ногой осколки зеркальца за унитаз, сдула порошинки кокаина, ополоснула лицо, вымыла руки с мылом и вышла из туалета.

– Теперь я чувствую себя гораздо лучше, – сказала я Рахелике, вернувшись на место.

– Это заметно, – усмехнулась она.

Я даже не пыталась притвориться, будто счастлива видеть делегацию, торжественно встречавшую нас в аэропорту: там была вся семья – папа и Рони, Бекки и красавец Эли Коэн, Моиз и все двоюродные братья и сестры от мала до велика. Они держали в руках воздушные шары и плакат с разноцветными буквами «Добро пожаловать домой, Габриэла!».

Рони подбежал ко мне первым и чуть не задушил в объятиях.

– Ну-ка дай посмотреть на тебя, – сказала я, слегка отстранив его от себя и внимательно разглядывая.

Он так вырос и изменился! Я оставила его подростком, а нашла взрослым красивым парнем. На щеках у него уже пробивалась щетина.

– Как же теперь щипать тебя за щеку? Ты колешься! – засмеялась я. – И как же теперь таскать тебя за волосы? – Он был коротко острижен на армейский манер.

Краем глаза я видела папу. Казалось, он колеблется, но потом все же подошел, крепко обнял меня и прижал к груди. Я положила голову в ямку между плечом и шеей, как делала ребенком, до того, как вся наша жизнь перевернулась, до того, как наши отношения разладились. Но злость на него не проходила, и я поспешно высвободилась из его объятий.

– Я соскучился, девочка моя, – проговорил он. – Ужасно соскучился.

Папа явно огорчился, когда я отстранилась от него, чтобы обнять Моиза и красавца Эли Коэна, а потом бросилась в объятия Бекки, которая терпеливо ждала своей очереди, а заполучив меня наконец, больше уже не выпускала, обнимала и целовала.

– О боже, что же это такое? В Лондоне не хватает еды? – воскликнула она. – Ты почти прозрачная, скоро тебя вообще не будет видно!

Скорее пустая, подумала я, это более точное определение, у меня внутри ничего не осталось, даже то немногое, что было, и то исчезло.

– Куда вы меня везете? – спросила я у Бекки шепотом, чтобы папа не услышал.

– Что значит куда? Домой.

– Я не поеду в дом к папе и его Вере.

– Вера ушла, – сообщила она мне по секрету, – он попросил ее уйти к себе домой, чтобы тебе не пришлось с ней встречаться.

– И на сколько она ушла? На пару часов?

– Габриэла, твой папа просто с ума сходил, так по тебе тосковал. Он приготовил тебе торжественную встречу, не огорчай его.

Я не стала его огорчать и села в машину, но, когда он позвал меня на переднее сиденье, отказалась и предпочла втиснуться на заднее между Рони и Боазом. Так мы и ехали всю дорогу до Иерусалима: папа впереди, один, словно шофер, а мы с Рони и Боазом втроем сзади. На те немногие вопросы, что мне задавали, я отвечала только «да» и «нет». Все трое поняли, что нет смысла ко мне приставать, лучше оставить меня в покое, пока я не приду в себя.

Как и обещала Бекки, Веры дома не было, но следы ее присутствия виднелись повсюду, тем более что я их пристально высматривала. В ванной комнате стоял флакончик «L’Air du Temps» Нины Риччи. Моя мама не любила эти духи, говорила, что у них старушечий запах. В платяном шкафу висели незнакомые мне платья. – А где мамины платья? – спросила я папу, когда он вошел следом за мной в спальню.

– В шкафу в коридоре. Можешь взять себе любое.

– Чтобы я носила мамины платья? – фыркнула я презрительно. – Я что, родилась при царе Горохе?

– Габриэла, послушай, – папин голос звучал устало, – тебя не было два года, ты только вернулась и уже рвешься на баррикады. Не пора ли сложить оружие? Я не прошу, чтобы ты любила меня так, как я люблю тебя, я не прошу, чтобы говорила, что соскучилась по мне так, как я соскучился по тебе, я прошу о перемирии.

Он сидел на кровати и выглядел обиженным, словно это он был ребенком, а я – взрослой. Мне хотелось обнять его, сказать, что я люблю его, что скучала по нему, что мне его недоставало. Но я не могла забыть, что он осквернил мамину память на той самой кровати, на которой сейчас сидел.

– Я очень устала, – сказала я и ушла в свою детскую комнату.

К моему удивлению, комната была точно такой, какой я ее оставила.

– Здесь что, никто не спал? – спросила я Рони, который вошел за мной следом.

– Папа не разрешал Вериным детям спать в твоей комнате.

– Где же они спали?

– В маленькой гостиной.

– А где вы смотрели телевизор? Где ужинали?

– В большой гостиной.

– С ума сойти! Мама умерла бы еще раз от одной только мысли, что вы пользовались гостиной не для приема гостей. А где они сейчас?

Рони посерьезнел.

– Папа хотел, чтобы ты пришла домой. Он сказал Вере, чтобы она взяла детей и ушла к себе домой.

– Навсегда?

– Нет, только пока ты привыкнешь, пока согласишься принять ее. Я думаю, он хочет на ней жениться. – Что?!

– Не будь ребенком, Габриэла, прими наконец Веру. Она правда хорошо к папе относится. Она и ко мне хорошо относится – готовит для меня, стирает мою армейскую форму, когда я прихожу на побывку, заботится обо мне. Она хорошая женщина.

– Предатель, – отрезала я. – Не ждала от тебя такого.

– Мама умерла, Лела, – мягко сказал он.

Так он называл меня в детстве, когда еще не мог выговорить мое имя.

– Ты не скучаешь по ней?

– Скучаю. Но я смотрю на вещи трезво. И сейчас папина женщина – Вера.

– В том-то и дело, что она была папиной женщиной еще тогда, когда мама была жива. Он все время изменял маме.

– Я не хочу этого слышать. Жизнь коротка; посмотри, какой молодой умерла мама. Не хочу я копаться во всем этом дерьме – и тебе не советую. Незачем все время злиться и оглядываться на прошлое.

Но я продолжала злиться. Я была так зла, что уже на следующий день пришла к Рахелике и сказала, что хочу жить у нее.

– Нет, Габриэла, так нельзя. Ну нельзя так обижать отца! Пора уже повзрослеть, пора понять своего отца и принять Веру. Поверь, тебе станет легче жить.

– Спасибо за добрый совет, только я в нем не нуждаюсь. Как-нибудь сама справлюсь, – и я повернулась, чтобы уйти.

– И куда же ты собираешься идти?

– Устроюсь официанткой и сниму комнату в Нахлаот.

– Нет, дорогая, ты не снимешь комнату в Нахлаот, ты вернешься домой и будешь жить в своей комнате. Найди работу, поступи в университет, а потом уже снимай комнату. А до тех пор живи, пожалуйста, дома.

– С каких это пор ты указываешь мне, что делать?

– Ох, Габриэла, что этот хмырь-англичанин с тобой сделал? Сколько же яду в тебе накопилось! А теперь ты его выплескиваешь на весь мир, и прежде всего на отца.

– При чем тут англичанин?

– Ладно, англичанин ни при чем. Тогда чего ты хочешь, скажи? Чтобы мама воскресла? А для чего, собственно? Чтобы ты могла отравлять ей жизнь, как отравляла, пока она была жива?

Я молчала. А Рахелика с жаром выкладывала мне все то, что собиралась сказать при встрече в Лондоне:

– Ни одной радостной минуты ты ей не доставила! Ты ведь всегда с ней не ладила, всегда все делала ей назло. Сколько раз ты жаловалась мне, что она плохая мать – не понимает тебя, не видит тебя, думает только о себе, ничего ее не интересует, кроме тряпок, косметики и Голливуда, – не ты ли это говорила? Что же ты теперь делаешь из нее мученицу, а из своего отца – чудовище? Забыла в одночасье, каким замечательным отцом он тебе был, как заботился о тебе все годы, как поддерживал тебя всегда, как ты плакала у него на плече, что мама тебя не понимает? Забыла, кто пел тебе колыбельную каждый вечер? Кто водил тебя в зоопарк и в цирк Медрано, кто купал тебя и надевал на тебя пижаму, кто ходил в школу, когда возникали проблемы? – Как это понять, Рахелика? Ты защищаешь папу и поливаешь грязью маму?

– Поливаю грязью? Постыдилась бы говорить такое, Габриэла. Я лишь напоминаю тебе про твои же жалобы на маму и про твои отношения с папой. И мне непонятно, по какой причине ты возвела маму в ранг святых после ее смерти. А мы ведь обе знаем, что она была далеко не святой.

– Мы обе? Я думала, ты считаешь ее совершенством. Ты всегда ее любила больше всех.

– Да, любила. Любила как Моиза, как детей, – тихо ответила Рахелика. – Но это не значит, что я не видела ее дурных сторон. Она была моей любимой сестрой, самым близким человеком на свете после Моиза, я доверяла ей все свои секреты, а она мне – свои. Но безоглядная любовь к сестре меня не ослепила. Я очень хорошо видела, как у нее не хватает терпения возиться с тобой, как она смотрит на тебя и не видит, как она избегает к тебе прикасаться. Едва она вернулась из больницы, где пролежала два года, как ей уже хотелось убежать из дому, и она оставляла тебя со мной, с Бекки, с бабушкой. Но и ты, надо сказать, не была невинной овечкой. Ты вообще представляешь, что это для матери – видеть, что твой ребенок знать тебя не хочет? Вообрази, что она испытывала, когда лежала в больнице вся израненная и нечеловеческим усилием, с огромным трудом спустилась во двор, чтобы встретиться с тобой, а ты, завидев ее, стала орать как резаная, отказалась идти к ней на руки, оттолкнула ее. Вообрази, каково это – когда твоя родная дочь, твоя плоть и кровь, не хочет тебя признать! А ты помнишь, как долго ты не могла выучить слово «мама»? И это ты, которая в два года знала весь толковый словарь! Любое слово ты запросто могла произнести, кроме этого единственного – «мама». Помнишь, когда впервые ты его произнесла? В три года, когда пошла с мамой покупать туфли во «Фрайман и Бейн». Продавщица спросила тебя, кто эта красивая женщина, которая привела такую красивую девочку покупать туфли, и ты ответила: «Мама». В тот день твоя мама танцевала на улице, она была счастлива, словно выиграла в лотерею.

– Я этого не помню. Я не помню, чтоб она танцевала на улице, когда я сказала «мама». Я не помню, чтобы она была счастлива. Я даже не помню, чтобы она меня обнимала или целовала.

– Ну, честно говоря, у твоей мамы вообще были с этим проблемы – с объятиями и поцелуями. Когда я ее целовала, ей это тоже не нравилось. Ей не нравилось, когда к ней прикасаются.

– А вот Рони она как раз часто обнимала и целовала, Рони она любила, а меня – нет.

– Рони она воспитывала с рождения. Он был чудный ребенок – ел, спал, улыбался. А ты была чудовищем, ты ее мучила.

– Мать должна любить свое дитя, даже если это не «чудный ребенок».

– Я знаю, девочка моя, ты права. Твоей маме было нелегко с тобой, ты досталась ей уже подросшей. Но она любила тебя как могла, она заботилась о тебе, просто не знала, как разговаривать с тобой, не умела найти к тебе подход. Когда ей говорили, что ты похожа на нее, она отвечала: «Габриэла красивее меня». А ты знаешь, что это значило для твоей мамы – признать, что кто-то красивей ее? Даже если это ее дочь? Она гордилась тобой, Габриэла. Каждый раз, когда ты приносила хорошие отметки, каждый раз, когда кто-то хвалил тебя, она прямо раздувалась от гордости. Но она не умела тебе это показать. Она очень тебя любила. Поверь, моя девочка, ты должна мне поверить, и тогда ты сможешь простить ее, сможешь простить себя и перестанешь злиться на весь свет.

Я слушала Рахелику, я хотела поверить ей, но мне не удавалось смягчиться, я не могла простить – ни маме, ни папе, ни тем более себе. Вместо того чтобы выплакаться в ее объятиях, я холодно сказала:

– Все, я от этого устала. Я ухожу.

Рахелика глубоко вздохнула – видно было, как она старается сдерживаться.

– Ради бога, иди, но прошу тебя – иди домой. Ведь это поступок со стороны твоего отца: попросить Веру – после четырех прожитых вместе лет – оставить дом и уйти к себе. Ты должна оценить это.

– Оценить что? Что он пустил свою любовницу в мамину постель? Он же не после маминой смерти ее нашел – нет, все эти годы она была его любовницей, еще когда он был женат на маме.

Рахелика, стоя у окна, долго смотрела вдаль, потом заговорила – так тихо, что я с трудом могла ее расслышать:

– Не все так просто, Габриэла.

– Все как раз очень просто. Он изменял маме.

– Жизнь состоит не только из черного и белого, и тебе бы следовало уже это понять, после того как ты прожила в Лондоне два года. Ты многого не знаешь о своей маме.

Именно это говорил мне дядя Моиз, когда приезжал вместе с папой навестить меня в Тель-Авиве: «Ты многого не знаешь о своей матери». И еще: «Попроси Рахелику, чтобы она рассказала тебе кое-что о твоей маме».

– Рахелика, может, ты мне уже расскажешь то, о чем умалчиваешь?

– Не думаю, что мне стоит это делать, Габриэла. Пожалуй, тебе лучше спросить у папы, почему он стал искать любви у Веры, почему ему не хватало любви твоей мамы.

– Он мой отец. Отцу не задают такие вопросы.

– Наверное, тете тоже, – тихо сказала она.

– Ты сама сказала, что теперь, когда мама умерла, ты мне как мать и что по любому поводу я должна обращаться в первую очередь к тебе. Вот я и обращаюсь: дорогая Рахелика, ты хочешь, чтобы я перестала злиться и могла жить дальше, но как я могу жить дальше с тайнами, которые вы от меня скрываете?

– Габриэла, милая моя, – тетя обняла меня, – я даже не знаю, с чего начать…

– Начни сначала. И не скрывай от меня подробностей, пусть даже тяжелых.

Вот так, не выпуская меня из объятий, даже когда я пыталась высвободиться, Рахелика поведала мне мамину историю.

– Твоя бедная мама была мечтательницей, она думала, что она принцесса и что ей полагается рыцарь на белом коне, но жизнь разбила ее мечты вдребезги. Твой папа, увы, не был тем рыцарем на белом коне, которого она ждала, она поняла это вскоре после свадьбы, но было уже поздно, и Луне пришлось смириться с тем, что она получила. Понимаешь, у меня никогда не было больших ожиданий, и все же я встретила мужчину своей мечты – не рыцаря на белом коне, но человека с золотым сердцем. И Бекки нашла себе парня, который души в ней не чает. А вот Луна, королева красоты Иерусалима, промахнулась с выбором мужа. Между твоими родителями никогда не было большой любви. И если поначалу Луне еще казалось, что в душе у нее звучат колокола, то очень скоро звон колоколов превратился в стук молотка по голове. Потом родилась ты, и она надеялась, что с появлением дочки их жизнь изменится к лучшему. Но тут началась война, маму ранило; она пролежала в больнице два года, и там, в больнице, случилось то, что изменило всю ее жизнь.

– И что же случилось в больнице?

– Она нашла своего рыцаря на белом коне.

– Мама нашла своего рыцаря, когда лежала раненая в больнице?

– Он был ранен еще тяжелее, чем она. Сначала они были просто друзьями, разговаривали, делились друг с другом своей болью, своими мечтами о будущей жизни. Но после больницы стали встречаться тайно, никто об этом не знал. Они встречались каждый день. С ним твоя мама наконец узнала, что такое настоящая любовь, что такое жить другим человеком, сливаться с ним душой.

– Мама встречалась с любовником каждый день? – я не верила своим ушам. – Так, может, Рони его сын? – Это исключено, Габриэла, Рони не его сын, он не мог иметь детей, он был парализован от пояса и ниже. Но твоя мама любила его душу больше, чем его тело. Она была с ним счастлива, как сроду не бывала. И сколько я ни предупреждала ее, что она ходит по краю, что подвергает опасности себя и свой брак, она не слушала. Каждый день она оставляла тебя, а потом и Рони на бабушку и Бекки и бежала к нему. А потом он умер, он ведь так и не смог оправиться от своих ран. И когда он умер, умерла и твоя мама. И в этот день твой отец понял, что мама горюет из-за другого мужчины и что она почти все годы, что была замужем за ним, любила другого… В ту ночь, когда умер ее любимый, твой отец пришел ко мне среди ночи и попросил, чтобы я пошла к ним. Он боялся, что Луна покончит с собой от отчаяния, он просил меня побыть с ней, чтобы она ничего с собой не сделала… Твой отец в конце концов простил ее, но их отношения так никогда и не наладились. С тех пор как умер ее любимый, Луна так и не пришла в себя, что-то в ее сердце умерло. До последнего дня она по нему тосковала. Знаешь, что она сказала мне, перед тем как закрыть глаза? Она сказала: «Я не боюсь смерти, Рахелика, я скоро встречусь с Гиди». Так его звали. А твой отец… Что ему оставалось делать, если жена его не любила? Искать утешения у другой женщины. И он нашел его у Веры. Вера любит его и дает ему все то, чего Луна его лишала. И твое негодование несправедливо: мама сама толкнула его в объятия Веры.

Рахелика замолчала. Молчала и я.

Ну вот и вышло шило из мешка. Вот и еще одна из тайн семьи Эрмоза открылась. Кто бы мог поверить, что у моей мамы был тайный роман, что за ее холодной и респектабельной внешностью скрывался настоящий вулкан?..

Несчастная мама… В сущности, она была жертвой военного времени. Она вела двойную жизнь: с одной стороны – замужняя женщина, мать двоих детей, а с другой – вдова с разбитым сердцем, которая так никогда и не оправилась от смерти возлюбленного. Что ж, тогда понятно, почему она примирилась с тем, что у отца есть Вера, и никогда даже не помышляла о разводе. Впрочем, это не мешало ей ненавидеть Веру лютой ненавистью.

Внезапно я увидела свою маму в совсем ином свете – человечную, уязвимую, понятную… И удивительным образом на меня снизошел покой.

Кладбище в Иерусалиме – унылая гора, на которой ничего не растет. Могилы рядами лепятся к скале, и ни одного цветочка, ни одного деревца между ними, голая каменистая гора угрожающе глядит на шоссе. Здесь конец пути, сюда доставляют иерусалимцев, когда приходит их время. Мужчины, женщины и дети, молодые и старые, сефарды и ашкеназы – все находят вечный покой. Сюда привезли дедушку Габриэля и бабушку Розу, здесь же, на участке сефардской общины, похоронили и мою маму.

Думаю, маме не понравилась бы ее могила. Глыба белого мрамора, а на ней выбито: «Здесь погребена моя жена, наша мать, наша сестра, дорогая Луна Ситон, дочь Габриэля и Розы Эрмоза». Слишком простой надгробный памятник для женщины с таким изысканным вкусом и чувством стиля. Мама ведь так любила цветы, но ни один цветок не цвел рядом с ее могилой, чтобы вдохнуть хоть немного жизни в это ужасное место.

Сколько у мамы было грез, которые не воплотились, в каких местах хотела она побывать и не побывала? Она не успела стать пожилой женщиной, обзавестись морщинами и сединой. Ей не довелось повести своих детей под хупу, а внуки будут знать ее только по фотографиям. Я не была ее долгожданным ребенком, плодом ее любви. С моим рождением закончилась ее юность, и из молодой девушки – свободной, веселой, жизнерадостной – она внезапно превратилась в женщину, на плечи которой легла непомерная ответственность. Даже тело ее сопротивлялось материнству, и у нее не было молока в груди.

Сегодня четвертая годовщина маминой смерти. Я стою у ее могилы, в руках у меня красные гвоздики, ее любимые цветы. Папа и Рони произносят кадиш, Рахелика и Бекки тихо плачут, каждая в объятиях своего мужа, их дети стоят рядом; вокруг родственники и друзья. Это больше похоже на похороны, а не на поминовение, думаю я. Как многим, оказывается, небезразлична моя мама.

Люди подходят к могиле, кладут на нее камешки. Потом дальние родственники прощаются и уходят, остаются только самые близкие. Рахелика берет тряпку, Бекки наполняет бутылку водой из крана неподалеку, и они моют надгробный камень – бережно, словно обмывают мамино тело. Осторожно проводят пальцами по буквам ее имени, как будто ласкают их.

Я стою в стороне, не принимаю участия в их хлопотах, жду, пока они закончат. Хочу, чтобы они ушли, чтобы не увидели, что я на грани слез. Хочу остаться с мамой наедине, прижаться губами к холодному камню, попрощаться. Хочу обнять ее в смерти, пусть она и не давала мне обнять себя при жизни, да и я сама себе не давала. Хочу помириться с ней, избавиться от муки, которая сидит в груди и не отпускает.

Почему я не простилась с ней, пока она еще могла что-то чувствовать? Если мама сейчас видит меня с неба, она, конечно же, недоверчиво пожимает своими ангельскими крыльями: девочка, у которой все не как у людей, вредная девчонка, которая делает все назло, теперь плачет у ее могилы?

– Пора двигаться, Габриэла, – говорит Бекки. – Уже поздно.

– Идите, я сейчас приду.

Бекки уходит в обнимку с красавцем Эли Коэном, и я вспоминаю, как когда-то, когда дедушка умер, и Бекки поссорилась с моей мамой и убежала с шивы, а я побежала за ней, и мы сидели на парапете у больницы «Шаарей-Цедек», она сказала мне: «Ты найдешь себе парня, как мой Эли, и выйдешь за него замуж, и будешь счастлива. Но не смотри по сторонам, когда встретишь своего парня и почувствуешь любовь здесь, в сердце…»

Я так и не встретила своего парня. Когда я была с Амноном, когда мелькнула тень надежды на то, что я нашла любовь, я не послушала своего сердца, не заметила подарка, положенного к моему порогу. А теперь слишком поздно: узенькая щелочка в моем сердце закрылась, оно окружено крепостной стеной, которую и пушка не пробьет.

Делается прохладно, начинает накрапывать дождь, я плотнее запахиваю пальто и вспоминаю прошлогоднюю осень в Лондоне, когда золотистые листья грудами лежали у подножия деревьев и я шла по Риджент-парку, ступая по листьям осторожно, чтобы не разрушить их хрупкую красоту… Я вдыхаю чистый прохладный воздух, смотрю на верхушки деревьев и на листья, летящие по ветру, смотрю на небо, и от красоты захватывает дух. Приближается мой двадцать второй день рождения, но в расцвете юности я чувствую себя сломленной жизнью осенней женщиной, женщиной поры листопада.

Я опускаюсь на ковер из золотистых листьев, я собираю их в горсти и осыпаю ими себя, словно дождем. Да, я еще одно звено в цепочке женщин семьи Эрмоза: Меркада, Роза, Луна, Габриэла… Я связана с ними нитью проклятия. Счастье, что хотя бы Рахелика и Бекки избежали этого проклятия, счастье, что у них родились сыновья. Я единственная дочь в этом поколении, единственная и последняя дочь в семье Эрмоза, и на мне окончится проклятие. У меня никогда не будет детей, так я решила. Женщина, которая выйдет замуж за моего брата, женщины, которые выйдут замуж за сыновей моих теток, не унаследуют проклятия, они не из семьи Эрмоза. Я останусь последней женщиной клана Эрмоза, пока не будет снято проклятие.

Дождь прекратился, между тучами показалась полоска голубого неба. Я подняла глаза к небу и вдохнула чудесный запах, оставшийся после дождя – дождя, который вместе с Рахеликой и Бекки омыл мамину могилу. Полой пальто я стерла дождевые капли по краям камня – так мать вытирает своему малышу губы, испачканные едой.

Я одна. Вся семья уже спустилась по ступенькам на дорогу. Там ждут две машины: черная – красавца Эли Коэна и белый «ларк» моего отца; в них битком набьются все, чтобы ехать на поминальную трапезу к Рахелике.

На кладбище жутковато, по спине у меня пробегает холодок, я оглядываюсь по сторонам, чтобы убедиться, что вокруг действительно ни души. Уверившись, что за мной и правда никто не наблюдает, я вынимаю из сумки красную помаду и аккуратно, осторожными мазками крашу губы сердечком, как это делала мама. Потом наклоняюсь к памятнику и нежно целую его, оставляя отпечаток своих красных губ на белом холодном камне, чтобы вдохнуть жизнь в безликое скучное надгробие. Я снимаю целлофан с букета и рассыпаю красные как кровь гвоздики вдоль и поперек постамента.

– Мама… – шепчу я и снова целую надгробие – в последний раз. И спускаюсь по ступенькам.

Вся моя семья стоит возле машин.

И тут я вижу его. Моргаю, не веря себе.

– Что ты тут делаешь?

– Увидел извещение в газете.

– И ты все время был здесь?

– Да.

– Ты идешь? – кричит мне Рони, садясь в папину машину.

– Поезжайте, – отвечаю, – я приеду позже.

Машины уезжают, и мы с Амноном остаемся одни. – Знаешь, – говорю я ему, – когда я стояла у маминой могилы, я думала о тебе.

– Правда? – он удивлен. – И о чем ты думала?

– О том, что когда-то, давным-давно, мне выпала возможность полюбить, но я упустила эту возможность. – Не было ни дня, – говорит он тихо, – чтобы я не думал об этой упущенной возможности.

Я вглядываюсь в его доброе лицо, в его большие глаза, которые всегда смотрели мне прямо в душу, и бросаюсь ему на шею. Он слегка отстраняет меня и спрашивает:

– Ну так как ты поживаешь?

– Уже хорошо. Но было чертовски плохо.

И я рассказываю ему о Филипе, и о своем дедушке, и о маме и ее умершем возлюбленном.

– Я знаю, что мама вернула мне тебя, потому что я перестала сердиться.

Амнон ничего не говорит, только крепко обнимает меня.

На кладбище тьма египетская, мертвые уже легли спать. Внизу, по шоссе Иерусалим – Тель-Авив, мчатся машины, их горящие фары создают волшебный мираж. Мы сидим на краю холма, у подножия маминой могилы, тесно прижавшись друг к другу.

– А ты, – шепчу я ему. – Как ты жил это время?

– Я бежал от тебя до самой Индии. Прошел долгий путь. Искал спасения от тоски, от чувства, что все потеряно. Поначалу сердился на тебя, на твою слепоту. Потом сердился на себя – почему я не боролся за тебя, почему сдался. Я изъездил Индию вдоль и поперек, был в Манали и в Дхарамсале, в Гималаях, в Касоле и в долине Парвати, отправился на юг, в Раджастан, и в конце концов попал в земной рай – Гоа. Там прилив и отлив меняют душевное состояние человека, там джунгли соприкасаются с золотым морским песком, там коровы на пляже загорают рядом с людьми. И там я решил сделать три вещи: сбрить бороду, вернуться домой и найти тебя. Твой отец сказал, что ты еще в Лондоне, и научил меня слову на ладино – пасьенсия. Ну вот, я запасся терпением и стал ждать. Я знал, что ты вернешься, знал, что когда мы встретимся, то будем вместе. Я больше не оставлю тебя, Габриэла.

– А я думала, что потеряла тебя, – шепнула я, – что единственный шанс у меня отнят; я думала, что никогда не полюблю, что у меня не будет детей; я поклялась, что разорву цепочку несчастливых женщин семьи Эрмоза. И вот ты здесь. Ты вернулся.

Я целовала Амнона и тонула в его объятиях. Это чудо, думала я, это чудо, я чувствую любовь именно там, где говорила Бекки, – между грудью и животом, там, где сердце.

Благодарности

Мой отец Мордехай Ишай долго ждал, пока я завершу эту книгу, чтобы прочесть ее. И я сама ждала минуты, когда смогу преподнести ему свою рукопись с посвящением. Отец скончался за несколько месяцев до выхода книги. Я бесконечно благодарна ему за те долгие часы, когда он сидел со мной и рассказывал истории о своем Иерусалиме, с любовью и безграничным терпением воссоздавая целый пласт жизни. Именно отец выбрал фамилию Эрмоза для моих героев.

Вспоминая об отце, я всегда вспоминаю и о матери – Леване Ишай, урожденной Нехемиас. Они всегда приходят ко мне вдвоем. Так было при их жизни, так продолжается и теперь, после их смерти. Не проходит и дня, чтобы я не думала о них.

Глубокую признательность испытываю я к своей любимой тете Мирьям Нахум, сестре моей матери. Она не жалела для меня времени, и благодаря ее рассказам 30-е, 40-е и 50-е годы оживали перед моими глазами; слова и выражения на ладино я тоже узнала от нее.

Всю жизнь мама советовала мне брать пример с моего двоюродного брата Бенциона – Бенци, как называли его в семье, набираться у него уму-разуму. И всю жизнь я у него училась. Из прекрасной книги Бенциона Нехемиаса «Хамса» я многое узнала об Иерусалиме начала двадцатого столетия.

Спасибо всем поколениям семьи Нехемиас и семьи Ишай, и прежде всего двоим моим братьям – Рафи и Алону, за вдохновение и любовь, которые они дарили мне со дня моего появления на свет.

Особая благодарность – моим вечно молодым теткам Эстер Мизрахи и Мирьям Кадош.

Огромное спасибо моей дорогой Рони Модан за веру в меня. Я рассказала Рони, что мечтаю написать роман, и показала ей начало; и, прочтя эти первые страницы, она сразу решила издать мою книгу.

А еще я благодарю Шулу и Одеда Модан и всю семью Модан, особенно Керен Ури, Нааму Кармели, Тали Тхелет и Аду Варди, за их всемерную поддержку.

Глубокая сердечная признательность – моим замечательным редакторам Михаль Херути и Шимону Риклину, чьи замечания и разъяснения несказанно помогли мне. Спасибо, Михаль, за профессионализм, требовательность и поддержку; спасибо, Шимон, за терпение, точность и внимание к деталям. Без вас книге многого недоставало бы.

Спасибо чудесной женщине, умеющей творить чудеса, моей любимой подруге Рае Штраус-Бен Дрор. Рая, ты верила в меня, когда я сама еще не верила, что в состоянии написать книгу, ты дала мне шанс, поручив написать историю твоей семьи. Так появилась моя первая книга: «„Штраус“ – история семьи и компании».

Спасибо Хаве Леви, Рохеле Кирштейн, Ками Вахба и Ариэле Афлало – я очень ценю, что вы всегда рядом и окружаете меня своей безусловной любовью.

Спасибо моим друзьям из «Мира женщины» – Ави Деса, Хагай Маламуд и Михаль Хамри, и в особенности главному редактору Мэри Йорк за годы общей работы и за те важные вещи, которым я от вас научилась.

И моим горячо любимым детям – Майе, Дану и Ури – спасибо.

Примечания

1

Софрито – пряный овощной соус, в котором тушат мясо (здесь и далее примечания переводчика).

2

Боже мой (ладино).

3

«Едиот ахронот» («Последние известия») – израильская газета.

4

Ради бога (ладино).

5

«Лехи» (от «Лохамей Херут Исраэль» – «Борцы за свободу Израиля») – еврейская боевая подпольная организация, действовавшая в 1940–1948 годах, в период британского мандата в Палестине.

6

Табун – печь для выпечки традиционного восточного хлеба.

7

Ласково-насмешливое обращение к девочке (курд.).

8

Тетя (ладино).

9

Любимая, дорогая (ладино).

10

Хватит, перестань (ладино).

11

Хамин (у ашкеназов чолнт) – традиционное горячее блюдо в шабат.

12

ИМКА (YMKA – Young Men’s Christian Association) – международная христианская организация, основанная еще в XIX веке для воспитания молодежи в духе толерантности и экуменизма.

13

Груш – мелкая монета, сотая часть лиры.

14

Рина Никова – прима-балерина из России, открывшая первую в Израиле школу классического балета.

15

Уэвос хаминадос – яйца в скорлупе, сваренные в хамине.

16

Бабушка (ладино).

17

Душа моя (ладино).

18

Западная стена – то же, что Стена плача.

19

Спаньолес – на ладино самоназвание сефардов, выходцев из Испании.

20

Спаньолит – ладино, язык сефардов.

21

Сабрес – съедобные плоды кактуса-опунции.

22

Мальчик (ладино).

23

Пидьон ха-бен – заповедь, согласно которой мальчика-первенца нужно выкупить у коэна.

24

Ари – рабби Ицхак бен Шломо Лурия Ашкенази (1534–1572) – мистик, богослов и каббалист.

25

Терпение (ладино).

26

Шхина – в иудаизме и каббале присутствие Бога.

27

Мозес Монтефиоре (1784–1885) – британский финансист, филантроп, деятельно защищавший интересы евреев разных стран.

28

Хупа – свадебная церемония; кидушин – ее первый этап, обручение.

29

Баньо – миква у сефардов.

30

Как сумасшедшая (ладино).

31

Кубэ – традиционное блюдо ближневосточной кухни из булгура и мяса.

32

Бейт хаяль («дом солдата») – армейское общежитие, где можно переночевать или жить.

33

Авас кон ароз – рис с фасолью, блюдо сефардских евреев.

34

Первое, что произносит иудей после пробуждения.

35

Шабат-хатан – торжественное чтение Торы женихом (в субботу перед свадьбой у ашкеназов и в субботу после свадьбы у сефардов).

36

Хамса – защитный амулет в форме ладони, «рука Бога».

37

Элиэзер Бен-Иегуда (1858–1922) – пионер возрождения иврита, ставшего благодаря ему государственным языком Израиля.

38

Иди сюда! (идиш)

39

Кто захочет на ней жениться! (идиш)

40

Ратисбон – монастырь сестер Сиона в Эйн-Кереме, основанный Альфонсом Ратисбоном – евреем, принявшим католичество.

41

Что случилось, муж мой? (ладино)

42

Я тебя люблю (идиш).

43

У меня нет больше дочери! (идиш)

44

Его сердце разорвалось (ладино).

45

Красавица (ладино).

46

Худышка (ладино).

47

Там, за горой, раз-два-три… (ладино)

48

Дуралей (ладино).

49

Грудь (ладино).

50

Соседка (ладино).

51

Человек (идиш).

52

Эзрат-нашим – женская половина в синагоге.

53

Мухтар – староста в странах Востока, в том числе в Палестине.

54

Кишле – старая турецкая тюрьма.

55

Гай бен-Хинном – название этой долины под Иерусалимом и означает Геенну огненную, то есть место гибели грешников, ад.

56

Имеется в виду Первая мировая война; в 1918 году власть Османской империи в Палестине сменилась британским мандатом.

57

Тихо! (араб.)

58

Йекке – евреи – выходцы из Германии.

59

Удачной находкой (идиш).

60

Спасибо (араб.).

61

Минха – послеполуденная молитва.

62

Закрой рот! (ладино)

63

Авраам Штерн (1907–1942) – поэт, основатель и командир «Лехи», борец за еврейское национальное возрождение.

64

«Хагана» – еврейская подпольная военная организация во времена британского мандата в Палестине; с образованием еврейского государства стала основой Армии обороны Израиля.

65

Ишув – еврейское население Палестины до образования государства Израиль.

66

Йосеф Трумпельдор (1880–1920) – легендарный герой-офицер, стоявший у истоков еврейской самообороны в Палестине.

67

Берл Кацнельсон (1887–1944) – один из лидеров сионистского движения и создателей Рабочей партии Израиля.

68

Смерть евреям! (араб.)

69

Браха Цфира (1910–1990) – популярная в 30-е годы певица йеменского происхождения, Нахум Нарди (1901–1977) – композитор и пианист.

70

Герберт Самуэль (1870–1963) – британский политик, первый верховный комиссар Палестины. (1875–1963) – дирижер, основатель израильской оперы.

71

Мордехай Голинкин

72

Бестолковая, тупая (ладино).

73

Левана – луна на иврите.

74

Элиягу Голомб (1893–1945) – политический и военный лидер ишува, один из основателей «Хаганы» и первый ее командир.

75

Давид Елин (1864–1941) – просветитель, педагог и политик, основатель учительской семинарии с преподаванием на иврите.

76

Эцель – террористическая организация, которая в 1931–1948 годы боролась против британского мандата в Палестине.

77

«Биньян ха-Амудим» – торговый центр.

78

Рот как помойка (ладино).

79

Еврейская бригада – сформированное в 1944 году национальное воинское подразделение в составе британской армии.

80

Джара – глиняный кувшин с узким горлом.

81

Поговорка талмудического происхождения: «Не хочу ни меда твоего, ни жала твоего».

82

Мухаррам – первый месяц арабского лунного календаря. В это время, в числе прочего, принято переезжать с квартиры на квартиру.

83

«Пальмах» – ударные отряды «Хаганы», позднее костяк Армии обороны Израиля.

84

Голда Меерсон – под этим именем знали тогда Голду Меир.

85

Талмуд-тора – религиозная школа для мальчиков, аналог хедера.

86

Этими словами начинается гимн «Пальмаха».

87

«Анемоны» – так прозвали англичан из-за красных беретов, которые носили парашютисты.

88

Рахель – под этим именем публиковала свои стихи поэтесса и переводчица Рахель Блувштейн (1890–1931).

89

Мацлиах на иврите – успешный, преуспевающий.

90

Эти звуки сефарды произносят гораздо лучше, чем ашкеназы.

91

Муграби – марокканский еврей.

92

Хватит, довольно (араб.).

93

Слихот – молитвы о прощении грехов.

94

Операцию по ликвидацию еврейского подполья британские власти провели 29 июня 1946 года. По всей стране прошли облавы и обыски.

95

«Анемоны» – популярная израильская песня о любви, которую пели как ироническую отсылку к издевательской кличке англичан.

96

Алия – возвращение евреев на историческую родину, в Эрец-Исраэль, а позднее в Израиль.

97

Сандак – человек, которому оказана честь держать на коленях младенца при обрезании.

98

Моэль – человек, совершающий обрезание.

99

Лозунг «Бейтара» – молодежной сионистской организации.

100

Баб-эль-Вад – горный проход на дороге между Тель-Авивом и Иерусалимом, где во время войны за независимость шли ожесточенные бои между евреями и арабами, блокировавшими дорогу и не пропускавшими в город машины с грузом.

101

Фаузи аль-Каукаджи – сирийский офицер, командующий Арабской армией спасения.

102

Дерех-Бурма – временная дорога в обход заблокированного участка дороги из Тель-Авива в Иерусалим – позволила доставлять продовольствие, воду и оружие в осажденный город.

103

Адар – месяц, соответствующий концу февраля – марту григорианского календаря.

104

Биркат ха-гомель – благодарственное благословение, произносимое человеком, который спасся от опасности.

105

Харосет – традиционное блюдо на Песах из фруктов, орехов и вина.

106

Алики Вуюклаки (1934–1996) – знаменитая греческая актриса театра и кино.

Content

Сарит Ишай-Леви
Королева красоты Иерусалима

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Благодарности

Примечания