Григорий ПЕТРОВ

ТЕРПЕЛИВЫЙ АРСЕНИЙ

А все так и сложилось — как нарочно, будто подстроил кто. И жена Арсению досталась такая, что только держись. Что называется — черт подсунул. Арсений про Васену Власьевну так и говорил: нечистый сосватал. Другой бы давно сбежал куда глаза глядят, а Арсений ничего, вроде бы даже приладился как-то. Вот просит он, к примеру, Васену Власьевну блинов испечь — масленица все же. А она ему:

— Не стоишь ты, голодранец, блинов!

— Ну, коли так, не пеки, если не хочешь, — соглашается Арсений, легко так, без всякой обиды. А Васена Власьевна нарочно тогда напечет полную миску с верхом и ему под нос:

— Ешь, бездельник, чтоб все съедено было!

Вот Арсений сидит за столом и ест, давится. А Васена Власьевна устроится напротив и давай приговаривать:

— И долго ты, дармоед, будешь на моей шее сидеть?

Ну, здесь ее, конечно, понять можно: Арсений какой месяц уже без работы. У них на мебельной фабрике вообще черт знает что творится. Сначала-то просто-напросто перестали выдавать зарплату. Полгода, наверное, не платили. Потом фабрика заключила договор с какой-то конторой ритуальных услуг, и стали вместо денег выдавать похоронные комплекты — обивку для гробов, простыни. Когда Арсений первый раз принес все это домой, у них в комнате такой крик стоял, что Лукичевы, соседи, мимо их двери ходить боялись.

— Ты что, моей смерти хочешь? — доносился голос Васены Власьевны. — Не смей больше носить!

Утром Арсений выходит на кухню с чайником, там Лукичевы, муж и жена, картошку чистят. Лукичев спрашивает:

— Ну, что там у вас?

— Да все хорошо, — отвечает Арсений. Потом боком так поворачивается, а у него на скуле, под глазом, здоровый синяк.

— Клянусь, все хорошо, — снова говорит Арсений. — Я всем доволен.

А несколько месяцев назад на фабрике взяли и сократили половину работников. И опять Васена Власьевна на супруга:

— Почему же именно тебя? Других-то ведь оставили! Дурак ты и простофиля!

Арсений, конечно, все это время подрабатывал как мог. Где машину разгрузит, где бутылки пустые соберет. Лукичев, сосед, говорил ему:

— Ты бы торговлей лучше занялся. Сейчас только торговля и кормит.

Сам Лукичев был вроде коробейника — торговал в электричках всякой мелочью: зубные щетки, дамские зонтики, карманные фонарики, наборы ножей. А супруга его Капа время от времени ездила в Польшу с товаром — ночные рубашки, простыни, белье. В Польше она закупала японскую музыкальную аппаратуру — и обратно. Арсений часто провожал ее до вокзала и встречал, когда она возвращалась, — таскал тяжеленные сумки. Какой-никакой, а все заработок. А еще Арсения часто звал в свой ларек Ашот Гургенович — полы вымыть, прибраться, мусор выкинуть. Только Васене Власьевне все равно не угодишь, всегда она недовольна. Вернется Арсений грязный, усталый, а она ему:

— И на кого ты похож? Над тобой же смеются все! Другие люди как люди! Все приличные! Один ты — босяк! Голь перекатная! Харитина Яковлевна вон, на что инженер, химик, — пирожками стала торговать, сама пекла. Теперь смотри ресторан собственный под окнами. Квартиру сыну купила…

Арсений молчит, ничего не отвечает. Васена Власьевна тогда говорит ему:

— А я обед сегодня не варила…

И Арсений не обижается:

— Нет так нет… Я тут хлеба немного при нес… Пожуем — и ладно…

Другой раз еще лучше. Наложит ему Васена Власьевна полную тарелку гречневой каши, да только такой, какую давно пора выбросить — зеленая вся.

— Ешь, не выкидывать же!

Другой бы возмутился, наскандалил, а Арсений ничего, ест себе да похваливает:

— Никогда не пробовал такой вкусной каши…

Как поест, Васена Власьевна командует:

— Ступай посуду мыть. Кастрюлю вычисти. Да веник захвати — у плиты подмести.

Вот возится Арсений на кухне, сосед Лукичев у форточки стоит, курит.

— И как ты с ней живешь? — спрашивает. — Она же ведьма!

А Арсений, как всегда, только отшучивается:

— А ты разве не слышал? Новый указ вышел. Чтобы теперь, значит, жены мужьями повелевали…

— Да точно я тебе говорю — ведьма! — настаивает Лукичев. — Она тут к нам как-то зашла… За солью, что ли… А я только стакан перед собой поставил. Бутылка у меня как раз была. Ну, налил я в стакан, а она поглядела так — стакан и лопнул. Ни с того ни с сего… Я туда-сюда, пока за тряпкой ходил, гляжу — бутылки нет, пропала. «Где бутылка?» — спрашиваю. А она мне: «Только мне и заботы за твоими бутылками глядеть!» И ушла. И что интересно — тараканов у нас после нее стало видимо-невидимо…

— Ну и что, нашлась? — спрашивает Арсений.

— Кто?

— Бутылка, спрашиваю, нашлась?

— Нашлась-то нашлась. Да знаешь где? На шкафу. Вот кто ее туда поставил?

Теперь еще Арсению другое испытание — старик Федор Кузьмич. Комната его рядом, через стенку. Ходит старик по квартире в длинной, ниже колен, рубахе, сверху халат. Голова лысая и борода белая. Откуда он взялся — никто не знал. Говорили, что раньше когда-то, давно еще, жил он в Сибири, где-то под Томском, в скиту — вроде как отшельник, пустынный человек. Теперь вот каким-то образом здесь, в квартире, оказался. С утра до вечера старик торчал в ванной — мылся в который раз или платки носовые стирал. Платки он менял каждый день. Как развесит на кухне, соседи только удивляются: откуда у него такие тонкие платки? Никто таких отродясь не имел. Все, конечно, со стариком скандалили — в ванную из-за него нельзя попасть. Одно только и утешало, что Федор Кузьмич дома бывал не всегда. Время от времени приезжали за ним санитары и увозили его в больницу. Месяц его не видно, потом снова появлялся.

— Возят тебя, возят, а все без толку, — ворчала Васена Власьевна.

Ну, что правда, то правда. Федор Кузьмич как был странный, так и остался. Вроде бы все ничего, только нет-нет, да что-нибудь и выкинет. Однажды, к примеру, вышел из комнаты и ходит по квартире с кружкой, воду по сторонам плескает. Спрашивают: что ты делаешь? А он молчит. Ну, кружку у него отобрали, только в тот же день на лестнице пожар — квартира соседняя загорелась. Другой раз Лукичева Капа отругала Федора Кузьмича за то, что из ванной с утра не вылазил, да к вечеру и слегла — живот у нее пучит, давит, будто камни внутри. А утром Федор Кузьмич зашел, дал ей водички какой-то своей — и все как рукой сняло. Или другой случай. Вечером как-то поздно зовет Лукичева Капа Васену Власьевну в коридор. Смотрит, а в щель под дверью Федора Кузьмича свет виден. И ведь знают, что старика нет дома, в больницу его утром увезли, а свет, вот он — сначала горел, а к ночи погас… И вот как-то само собой вышло, что Арсений при старике оказался, будто так оно и должно быть. Вроде сиделки или прислуги сделался. На прогулки его водил, в комнате убирался, поручения всякие исполнял. А Федор Кузьмич известно — не простой, с причудами. Приготовит ему Арсений суп овсяный, а старик тарелку отодвигает:

— Пересолено… Я это есть не буду…

И опять Арсений не сердится, не обижается. Тарелку выльет, другую еду подаст. Федор Кузьмич ест, рассказывает:

— Я когда в келье сибирской жил, меня хорошо угощали. Особенно в праздники. Народу-то ко мне много ходило. Пирогов нанесут, лепешек. Я ни от чего не отказывался. Особенно оладьи любил с сахаром.

Или однажды рубаха у старика на локте прохудилась. Арсений сам, своими руками заштопал, а Федор Кузьмич взял и порвал снова.

— Кое-как сделал, любезный… Не нравится мне… Рубаха белая, а заплата цветная…

С халатом была история. Халат у Федора Кузьмича вконец износился. Арсений уж чинил его, подшивал, целую неделю возился. А Федор Кузьмич даже в руки не взял.

— Выбрось его… Он же ветхий совсем… Мне новый нужен…

Арсений в этот день как раз деньги должен был получить у Ашота Гургеновича за уборку. Вот он взял и купил старику халат, подержанный, правда, на вещевом рынке. Васена Власьевна как узнала, чуть из дома Арсения не выгнала.

— Совсем спятил? Дома ни копейки! А он — халат! Психу какому-то свихнутому!

Теперь опять же цветок. Федор Кузьмич в кухне на окне держал в горшке какой-то куст. Что это за растение — никто не знал. Пыльные, сухие ветки без единого зеленого листочка. Только Федор Кузьмич каждый день напоминал Арсению: не забудь полить. А там сколько ни поливай — прутья и есть прутья, и земля в горшке твердая как камень. Все только смеялись над Арсением.

— Я этот куст выброшу! — кричала Васена Власьевна. — Грязь еще разводить!

И опять на Арсения:

— Дурак, ты и есть дурак! Что ты связался? Никакой гордости, честное слово!

Арсений сначала молчал, а потом вдруг и говорит:

— Ты вот все бранишься, душа моя, а того не знаешь, что сосед наш не просто Федор Кузьмич, а сам государь-император… Венценосец! Александр Павлович! Слава России!

— Час от часу не легче! — охнула Васена Власьевна. — Теперь еще и венценосец!

— Он мне сам говорил!

Васена Власьевна разговаривать не стала, только пальцем у виска покрутила. Вечером встречает в коридоре Лукичевых.

— Новость слыхали? — спрашивает. — Император у нас объявился! Прямо в нашей квартире!

И рукой на дверь Федора Кузьмича показывает. Лукичевы развеселились от всей души. Долго потом на кухне расшаркивались друг перед другом — «ваше величество».

— С этим психом не соскучишься!

А через неделю, в самом начале сентября, именины Васены Власьевны, гости собрались — три человека: Алдошкины, муж и жена, и Недорезов Митяй Маркович с первого этажа. Арсений развлекал их — Васена Власьевна просила. Петухом кукарекал, коробок спичек жевал. Или еще: зажигал свечку и руку над огнем держал. Алдошкина Клементина только вздыхала:

— Счастливая ты, Васена. Вон какой муж у тебя. Позавидуешь… А мой-то глухарь-глухарем — ничего не слушает… Одна гордость…

— Да что там! — машет рукой Васена Власьевна. Подзывает она Арсения и говорит ему:

— Будь любезен, передвинь вон тот шкаф от двери. Уж больно тесно стоит, проходу мешает.

Клементина Алдошкина даже испугалась:

— Да ты что, Васена! Побойся Бога! Здесь полк солдат нужен! Разве сдвинешь?

А Арсению хоть бы что. Подошел к шкафу, уперся плечом и давай толкать что есть силы. Пот с него градом, красный весь, жилы на лбу вздулись. Шкаф, конечно, ни с места.

— Будет тебе, — вмешивается Митяй Маркович. — Надорвешься!

И тут вдруг шкаф как-то странно скрипнул, покачнулся и чуть-чуть сошел с места. Все сначала просто замерли, а потом сразу в ладоши хлопать. А Арсений раскланивается, как актер на сцене, руку к груди прикладывает. Тут Васена Власьевна ему и говорит:

— А теперь расскажи, какой у нас царь в квартире объявился! Умереть можно!

Арсений сначала не хотел было говорить, но потом все же начал:

— Это когда сосед наш из больницы вернулся. Я в тот день поздно пришел, у Ашота Гургеновича в ларьке убирался. Поставил на плиту чайник, а Федор Кузьмич из комнаты своей выглядывает, пальцем манит. Как я вошел, дверь плотно прикрыл и шепчет: «Теперь можно открыться… Время пришло… Тебе первому…» Снова в коридор выглянул — нет ли кого. «Знай, любезный, я Федор Кузьмич…»

— Ну и что? — спрашивает Васена Власьевна. — Мы знаем, что Федор Кузьмич.

— Вот и я спрашиваю: ну и что? — продолжает Арсений. — А старик сердится. «Да нет, — говорит, — не просто Федор Кузьмич, а тот самый… Старец из Сибири… Неужто не слышал?» А я никак понять не могу: какой старец?

— Как же, как же! — вмешивается Митяй Маркович. — Читали мы, по истории проходили. Старец Федор Кузьмич… Это когда император Александр Первый умер. Тогда еще восстание декабристов было. А потом старец в Сибири объявился, Федор Кузьмич… Вот в народе и пошел слух, будто император не умер вовсе, а скрылся… А Федор Кузьмич и есть тот самый государь… Это нам известно…

Тут Арсений достает из шкафчика какую-то связку бумаг и вытаскивает листок обтрепанный — портрет. На картинке — красивое лицо, белокурые волосы, бакенбарды.

— Ведь похож, правда? Самодержец российский! Александр Павлович! Мне Федор Кузьмич дал. Говорит: на память, от меня лично… Я хочу в комнате повесить… Чтобы всегда перед глазами…

Васена Власьевна поднимается и берет со стола бутылку.

— Пойти соседей угостить… А портрет ты порви… Чтобы я не видела его больше…

Арсений хотел что-то сказать, но только вздохнул и стал рвать картинку. Вышли они с Васеной Власьевной на кухню, там — Федор Кузьмич. Спиной к окну стоит, халат новый, подаренный, руки за пояс заложил. Арсений рюмку ему протягивает:

— За здоровье государя-императора!

— А я выпью, — отвечает Федор Кузьмич. — Ты думаешь, если самодержец российский, так и не станет? А я вот выпью, любезный, выпью… Я не такой постник, как вы думаете…

Васена Власьевна руки в боки — и на старика:

— Вот как! Самодержец российский! Отчего же не Наполеон?

Федор Кузьмич голову вперед наклоняет.

— Говори громче, — просит. — Я глух на левое ухо…

— Почему же не Наполеон? — кричит Васена Власьевна.

— Бонапарт-то? — отвечает Федор Кузьмич. — Бонапарт — это другое совсем… Я ведь помню… Наше свидание с ним… Тильзит… Река Неман… Мы в шатре, на плоту, посреди реки. На мне черный мундир преображенский. Красные отвороты… Все золотом обшиты… Белые рейтузы, шарф, треуголка с перьями…

Тут Лукичев из комнаты вышел, голоса на кухне услышал. В дверях стоит, слушает, потом ехидно так спрашивает:

— Отчего же на реке? На каком-то плоту. Неужто на земле нельзя было?

— Помилуйте, — отвечает Федор Кузьмич. — Да ведь всем известно: Бонапарт-то антихрист. Как же можно — православному царю с нехристем? Его сначала окрестить надо было в реке… А так — грех…

— Ну и какой он, Наполеон? — снова спрашивает Лукичев.

— Бонапарт-то? — переспрашивает Федор Кузьмич и голову вперед наклоняет. — Да никакого величия. Маленький, круглый. Покачивается из стороны в сторону. И лицо совсем невыразительное. Представляете, яблоко мне протягивает? «Мир, — говорит, — как это яблоко. Мы разделим его на две части — восток и запад. Весь свет будет нашим». А я отказался…

— Ну и дурак! — замечает Лукичев. Тут Васена Власьевна вмешивается:

— Что языком-то болтать? Вы лучше выпейте за мое здоровье. За моего ангела.

Тут все стали ее поздравлять, чокаться.

— А какие у меня именины были! — говорит Федор Кузьмич. — Какие торжества! Память Александра Невского! Пушки палят! Везде ковры развешаны! Вечером по всему городу освещение!

А Лукичев все так же ядовито спрашивает:

— Когда же это было, Федор Кузьмич? Ведь это же прошлый век… А ты все живешь…

— Живу, — вздыхает Федор Кузьмич. — Не надо вот, а живу…

— Это сколько же тебе лет? Более двухсот выходит…

— А кто его знает, сколько… Я не считал…

Васена Власьевна больше не выдержала, рукой махнула и ушла в комнату. А Лукичев только-только разошелся. Арсения локтем в бок толкает и подмигивает.

— Как же все-таки это вышло? — спрашивает. — Император всея Руси — и вдруг бродяга, нищий…

А Федор Кузьмич в сторону смотрит куда-то, не слышит. Лукичев по плечу его хлопает:

— Как же, говорю, случилось? Из дворца да в Сибирь!

— Что ж, — отвечает Федор Кузьмич. — Двадцать пять лет отслужил. Шутка ли? Четверть века. Солдату в такой срок отставку дают. А я всегда хотел оставить престол… Удалиться от мира… Где-нибудь на берегу реки… Наблюдать природу… Безмятежность и благоденствие!

— Будет врать-то! — обрывает его Лукичев. — Так мы и поверили! Будто на троне плохо!

Федор Кузьмич строго поглядел на него.

— Я, любезный, знаю, что говорю! Другому, может, и хорошо, а мне нет! Я, стало быть, не рожден для трона… Вокруг лицемерие, интриги! Ни одного искреннего друга! Какие сплетни про меня распускали! Будто у меня ляжки искусственные, из ваты, для красоты.

Лукичев подошел к Федору Кузьмичу, потрогал его ноги.

— Нет, все в порядке, отец, не переживай…

— А знаме́ния? — спрашивает Федор Кузьмич. — Что вы скажете о знаме́ниях?

— Какие еще знаме́ния?

— То пожар в церкви Преображения, все главы сгорели. То комета с хвостом. Не успел на престол ступить — наводнение. Потом второе, еще ужаснее. Сколько жертв, какое опустошение!

Лукичев на ухо Арсению шепчет:

— Это же надо такое наплести! Комета, наводнение…

— Вот все и сошлось, чтобы мне уйти, — продолжает Федор Кузьмич. — А тут, как нарочно, супруга моя, Елизавета Алексеевна, разболелась. Врачи советуют везти ее на юг для здоровья… Мы и уехали в Таганрог. Елизавета Алексеевна там поправляться стала, а я наоборот — расхворался. В Крым как-то ездил… Весь день верхом, в одном мундире… А к вечеру ветер свежий. Потом еще рыбу какую-то жирную ел… Короче говоря, вернулся в дом и свалился. Лихорадка, жар. Так плох был… Духовник приобщил Святых Тайн… Вот я там, в Таганроге, можно сказать, и отошел в жизнь вечную…

— Я бы ни за что не отошел, — говорит Лукичев. И кричит Федору Кузьмичу:

— Я говорю: охота была! Из дворца-то по своей воле!

— Как же, помилуйте! — даже удивился Федор Кузьмич. — Ведь что творилось? Кругом заговоры! Тайные общества! И кто бунтовал? Гвардейские офицеры, аристократы! Дворяне, которым я хотел блага и счастья! Чудовища неблагодарные! Конституции захотели! Будто счастье человека от социального порядка зависит. От государства!

Тут Федор Кузьмич всхлипнул и стал тереть глаза ладонью.

— Ловко закрутил, шельма! — восхищается Лукичев. — Прямо как в романе…

— Меня же отравить хотели, — продолжает Федор Кузьмич. — Пирожок как-то ел, а в нем — камешек, маленький такой… Откуда в пирожке камешек? Я, когда заболел, и лекарств никаких не принимал — боялся. Лекаря гнал прочь…

— Ты не расстраивайся, — говорит Лукичев, сам еле смех сдерживая. — Выпей-ка лучше… Это не отравленное…

Федор Кузьмич немного успокоился, глаза вытер.

— Однажды что удумали? Мост на реке подпилили. Перед самым Таганрогом… Кучер мой Илья остановил коляску, а вторая коляска дальше катит. Офицеры там сидели… Как на мост выехали, так он и рухнул… Я кричу Илье: «Заворачивай скорее!»

— А как же вам удалось скрыться? — спрашивает Арсений.

— Да, в самом деле, как? — вторит Лукичев и снова Арсения в бок толкает.

— Скрыться-то? Да очень просто. Возвращаюсь как-то с прогулки, вечером уже. У заднего крыльца солдат стоит, часовой. Он и говорит мне: «Не извольте входить, ваше величество. Вас там убьют из пистолета». Тогда я спрашиваю его: «Хочешь, солдат, умереть за царя? А род твой будет награжден». Он сначала не хотел, потом согласился. Надел я его мундир, стал на часы. А солдат взял мою шинель — и в дом. Стою я, значит, у крыльца, потом слышу выстрел в комнатах. За ним — другой. Бросил я тогда оружие — и бежать. Потом Елизавете Алексеевне, супруге своей, написал, чтобы похоронили того солдата, будто меня.

— Заморочил ты меня, старик, совсем! — говорит Лукичев. — Задурил голову.

Тут Васена Власьевна дверь из комнаты открывает и зовет Арсения:

— Иди сюда, чучело! Гости скучают…

А как гости ушли, Васена Власьева всю ночь Арсения изводила:

— Что ты носишься с этим придурком? Он тебе сказки рассказывает, а ты уши развесил! Вот уж точно — два сапога пара.

А на другой день — приключение. У Васены Власьевны кольцо с пальца пропало. Сняла она его на ночь, у зеркала положила, утром встала — нет кольца. Васена Власьевна чуть не плачет, жалуется Лукичевой Капе:

— Думала, на черный день… И вот, пожалуйста!

Лукичева Капа слушала ее, слушала, потом и говорит:

— Некому кольцо взять, кроме твоего Арсения.

— Ты думаешь? — спрашивает Васена Власьевна.

— Они сегодня с моим ни свет ни заря ходили куда-то. Мой все жаловался: голова раскалывается… Арсений, видно, пивом его угощал. А откуда у него деньги, спрашивается?

Васена Власьевна так и объявила мужу:

— Ты вор, Арсений! И я в милицию на тебя заявлю!

А Арсений, как всегда, отшучивается, радостный какой-то, даже улыбается.

— Ты же знаешь, радость моя, как я тебя люблю. Ведь больше жизни. Ей-богу, ласточка! Что же ты бранишься?

Васена Власьевна как взорвется:

— Шут гороховый! Извел ты меня вконец! Теперь воровать взялся! Я тебе поворую! Посидишь в тюрьме — бросишь эту моду!

Тут в дверь стучит кто-то. Открыли — Федор Кузьмич.

— Цветок бы полить надо, — говорит. — Засохнет совсем.

— Пропади ты пропадом со своим цветком! — кричит на него Васена Власьевна. Федор Кузьмич пошел было восвояси, потом возвращается.

— Вот, — говорит, — на умывальнике нашел. Не ваше, случайно? — И кольцо показывает.

Васена Власьевна схватила его и опять бранится:

— С вами совсем голову потеряешь!

Арсений вышел на кухню полить цветок, потом заглянул к Федору Кузьмичу. Комната у старика бедная, пустая. Лежанка с подстилкой, два стула. На столе книга старая, потрепанная — Евангелие. В углу, возле окна, — Божья Матерь с лампадкой. Пахнет в комнате как-то по-особому, сладко. Вот сидят они за столом, чай пьют. Федор Кузьмич хмурый какой-то.

— Сегодня всю ночь солдаты снились, — говорит он. — Все с саблями, пьяные. Потом император, отец мой, Павел Петрович. Босой, в ночной рубашке, за ширмами прячется…

Голос у Федора Кузьмича дрожит, губы трясутся.

— Я ведь в убийстве отца не виновен! Нет на мне его крови! Они же мне обещали! Слово дали! Я и клятву с них взял — не посягать на его жизнь! Они обманули меня!

— Конечно, обманули! — утешает его Арсений. — Это такой народ.

— Граф Панин меня уговаривал. Говорил: для спасения России. Император должен подписать отречение! Надо его заставить… Если, говорил, этого не случится — революция будет! Народ, мол, требует. Еще сказал: чтобы приготовить яичницу, надо разбить яйца.

— Интересно, что он имел в виду? — спрашивает Арсений.

— А я все для отечества! Хотел Россию спасти! Думал, как лучше. Ведь в стране-то что творилось? Воровство, грабеж, взятки. Злоупотребления на каждом шагу. Никто не стыдится негодяев, если у тех деньги. Честь и совесть забыты! Какое нравственное унижение великого государства!

— Вы не переживайте, — говорит Арсений. — Сейчас все то же самое. Как было, так и осталось.

— Я отца потом уже увидел в парадной зале, на панихиде… — не слышит его Федор Кузьмич. — Раскрашенный, как кукла. Шляпу ему на лицо надвинули, чтобы синяк закрыть. Шея платком замотана. Его шарфом задушили. А мне сказали: удар у него апоплексический… Скончался, мол, от удара… — Федор Кузьмич залился слезами. — Я не хотел принимать корону… Супруга меня уговорила, Елизавета Алексеевна… Надо, сказала, смотреть на свое царствование как на искупление…

Арсений уже и так старика успокаивал и этак — ничего не помогало. Весь день он сидел у Федора Кузьмича, до самого вечера. А на другой день — новое событие, совсем уже чудно́е. Пошел Арсений с Васеной Власьевной за хлебом. Идут они обратно из булочной, а возле подъезда Луиза с третьего этажа, с подружками. Лицо опухшее, накрашенное. Ее в доме все знают: Луиза — гулящая. Каждый вечер нового гостя к себе ведет. А тут она с подругами, пиво из банок пьют. И вдруг Луиза бросает банку в сторону и идет навстречу Арсению.

— Что же ты, дружок? — говорит. — В гостях у меня был, а денег не платишь…

— Ступай отсюда! — начала было Васена Власьевна. — Иди своей дорогой!

А Луиза как на нее накинется:

— А ты за своим лучше гляди! Не отпускай от себя! Чтоб не гулял!

Подруги Луизины хохочут, прямо помирают со смеху. Васена Власьевна на Арсения смотрит, понять ничего не может. А Арсений вдруг и говорит:

— Дай ей денег, моя ласточка. Заплати… Пусть идет себе…

— Как заплати? — так и взвилась Васена Власьевна. — Ты что же, был у нее? Говори, был?

И тут она прямо при всех, на улице — по щеке Арсения. А тот только руками разводит, успокаивает ее:

— Это ничего, ничего…

Вернулись домой, Васена Власьевна Арсения из комнаты гонит:

— Не смей больше ко мне подходить!

Так до самого вечера сидел Арсений на кухне, в окно на улицу глядел. Потом Федор Кузьмич к себе его позвал, устроил на ночь. Пальто старое на полу расстелил, под голову — тряпки какие-то. Арсений только лег, глаза так и стали сами слипаться.

— А ведь я предупреждал его, чем все это кончится, — вдруг говорит Федор Кузьмич.

— Кого? — отозвался сквозь сон Арсений.

— Бонапарта… Предсказывал, что случится… Не поверил он мне тогда, не послушался. Вот и пошел войной…

Утром Васена Власьевна в дверь стучит, Арсения обратно зовет. Пришел Арсений, а в комнате Лукичева Капа.

— Ты уж прости нас, — говорит. — Это все дурак мой. Пошутить вздумал… Выпивши был… Луизку-гулящую подговорил. Напоил ее пивом, она и выступила. Веселились они… Ты уж прости…

— Да что там! — машет рукой Арсений. — И вспоминать нечего!

Лукичева Капа даже прослезилась.

— Вот какой у тебя муж, Васена, — говорит. — Прямо Божий человек…

— Божий-то Божий, — отвечает Васена Власьевна. — Только вот нищий и босой! Дома-то ни копейки! Вон Зинюхины как живут! Вертятся круглый год! То шапки к зиме шьют, то игрушки детские. Перед Пасхой всегда веночки могильные мастерят. А этому все нипочем, всем доволен, и все ему хорошо!

А когда Лукичева Капа ушла, говорит Арсению:

— Я тут белье свое собрала… Все стираное, чистое… Ступай на вещевой рынок, продай что можно… Смотри только — не продешеви! Цену я там тебе написала…

— Белье, так белье, — вздохнул Арсений. Собрала ему Васена Власьевна сумку, набила доверху и отправила из дома. На рынке Арсений нашел место возле забора, разложил товар, стоит, ждет. А вокруг знакомых — полным-полно. Все мимо ходят, только потешаются:

— Ты что это, Арсений? Бельем женским торговать вздумал?

— Что за цены, Арсений? Вон в магазине новое — дешевле. Кто у тебя купит?

— Шел бы ты домой, Арсений! Не позорься! Собирай свои тряпки и ступай!

— Как же можно? — пугается Арсений. — Жена наказала продать!

Потом ребята какие-то стали вокруг бегать, пыль, грязь прямо на белье. Рядом торговец небритый, в телогрейке и с костылями под мышкой.

— А ну прочь отсюда! — погрозил он ребятам костылем. Вся телогрейка его была увешана боевыми орденами и медалями: «За боевые заслуги», «За взятие Берлина», «За освобождение Киева».

— Не нужны медальки для коллекции? — обращался он к прохожим. Многие подходили к нему, покупали.

— Друзей моих усопших награды, — говорил небритый. — Продаю для поддержания вдов. Нужда заставляет…

А как все распродал, исчез куда-то. Перед самым закрытием рынка вновь объявился, уже без костылей. Подходит к Арсению, вином от него за версту тянет.

— Все стоишь? — спрашивает. — Так ничего и не продал? — Поглядел по сторонам, потом говорит: — Ладно… Я сегодня бесовское сотворил… Теперь надо богоугодное… Давай свой товар! Все покупаю!

И пачку денег из кармана вытаскивает. Арсений, конечно, ни в какую. Видит, что выпил человек, зачем же пользоваться? А небритый чуть ли не в драку: подавай белье — и все тут!

— Желаю супруге подарок сделать!

Так все и забрал, вместе с сумкой. Дома Васена Власьевна глянула на Арсения, руками всплеснула:

— Потерял! Так я и знала!

А Арсений деньги ей протягивает.

— Продал я, да лучше бы не продавал. Вроде как обманул человека… Он же выпивши был…

Ночью Арсений спал плохо, все видел перед собой небритого в телогрейке, только вместо орденов и медалей весь он увешан бельем женским. А тут еще за стеной, у Федора Кузьмича, шум какой-то — голоса, шаги, стулья двигают: никак не уснуть. Васена Власьевна то и дело колотила в стенку:

— Совсем спятил, полоумный? Это же надо! На разные голоса разговаривает!

Утром, как встали, она сразу на кухню. Только Федор Кузьмич из комнаты, она к нему:

— Ты что же, душегубец, спать людям не даешь? Санитаров, что ли, вызывать?

А Федор Кузьмич спокойно так, даже равнодушно:

— Гости у меня были…

Васена Власьевна по лбу себе постучала.

— Гости? Ночью? Совсем рехнулся!

Тут и Арсений следом выходит.

— В самом деле, что за гости? Кто к вам приходил?

Федор Кузьмич, видно, не слышал — ничего не ответил. А как Васена Власьевна ушла, говорит Арсению:

— Пастырь мой приходил и наставник! Архимандрит Фотий. Ангельского жития человек… Ладаном от него пахнет…

— Что же ему нужно было?

— Зловерие, говорит, вокруг, соблазны… Козни сатанинские… Сон свой рассказывал. Явилась ему на облаках птица — орел. Потом звери всякие гиены, шакалы… И вот звери гонят орла, задушить хотят.

— И что же это значит? — спрашивает Арсений.

— Гибель России… Сожрут ее звери новые… Конец державе будет…

— Что ж, очень может быть, — соглашается Арсений. — Все, видно, к этому идет…

Тут Васена Власьевна дверь из комнаты открыла, кричит:

— Чтоб больше никаких гостей!

Несколько дней в комнате соседа было по ночам тихо. Радовались уже: слава Богу, кончилось. Только через неделю все началось по-новому. В самую полночь — шаги, голоса.

— Не иначе опять архимандрит, — говорит Арсений.

— Какой еще архимандрит? — сердится Васена Власьевна.

— Да ходит здесь один к нему… Архимандрит Фотий…

Утром Васена Власьевна уже ждет Федора Кузьмича на кухне.

— Ну что? — спрашивает. — Опять гости? Кто же на этот раз?

— Граф, — отвечает Федор Кузьмич. — Аракчеев… Алексей Андреевич…

— Его только и не хватало, — заметила Васена Власьевна. — Архимандрит был, теперь граф…

Арсений уже тут как тут.

— Неужто Аракчеев? — спрашивает. — Какой же он из себя?

— Какой — спрашиваешь? На обезьяну похож. Уши здоровые, голова набок. Как есть — обезьяна в мундире. Змей Горыныч! Его все так и звали — Змей Горыныч! Суровый был человек…

— А ему что от вас надо?

— Да все жаловался… Никак успокоиться не может. Любовницу его убили. Настасью Минкину… Дворовые люди убили…

— Ну, не знаю, кого там убили, — говорит Васена Власьевна. — Только если ты, разбойник, будешь по ночам шуметь, я вызову санитаров! Так и знай! Упеку в психушку до конца дней!

Надо сказать, что после этого в комнате Федора Кузьмича все вроде успокоилось. Ни голосов по ночам, ни шума — можно спокойно спать. Только в один прекрасный день — новое дело. Возвращаются как-то Васена Власьевна с Арсением из магазина, а в коридоре — запах какой-то. Будто духи женские, тонкие.

— Этого еще не хватало! — говорит Васена Власьевна. — Никак баб стал водить!

Сам Федор Кузьмич, как всегда, в ванной — мыл руки. Васена Власьевна встала в дверях, на него смотрит. Федор Кузьмич обернулся.

— А как меня в Париже встречали! — говорит он. — Я в мундире на коне. Дамы из окон цветы кидают, букеты. Под ноги лошади платки шелковые стелят. Потом балы, праздники, увеселения. Танцевал больше обыкновенного…

— Ты нам зубы не заговаривай! — обрывает его Васена Власьевна. — Кто в квартире был?

А Федор Кузьмич не слышит — вода шумит.

— Я тогда в Париже у гадалки был… Мадам Ленорман… Дом у нее знаменитый. Все к ней ходили, со всего мира приезжали. Ленорманша богато жила. Мебель дорогая, картины. Она мне на яичном белке гадала…

— Совсем ты оглох, отец мой, — опять прерывает его Васена Власьевна. — Тетерев глухой! Говори, кто в квартире был?

Федор Кузьмич воду наконец закрыл, потом говорит:

— Да кто был? Ленорманша и была. Да еще баронесса… Госпожа фон Крюденер.

— Что же они здесь делали? — ядовито так спрашивает Васена Власьевна.

— Ленорманша зеркало мне показывала. Я там себя увидел сначала… На виске ссадина, как у отца, шея синяя, рубец на ней красный… Потом лица разные мелькали. Брат Николай с петлей-удавкой в руках, еще другие, незнакомые… А под конец — вовсе какой-то хаос. Развалины, руины…

— А баронесса тоже гадала? — спрашивает Васена Власьевна.

— Баронесса-то? Нет, она не гадала… Баронесса поглядела в зеркало и говорит: «Вот она, нынешняя Россия. За грехи гибнет…»

Тут Федор Кузьмич достал платок, стал глаза вытирать.

— Мы с баронессой раньше часто виделись. Она всюду за мной ездила, по всем городам… Говорила мне: «Нет, государь, вы еще не смирились перед Иисусом. Еще не сказали, как мытарь: Боже, я великий грешник, помилуй меня! Не обратились к Нему, как обратился распятый разбойник…»

— Ну вот что! — отрезала Васена Власьевна. — Не хотим мы знать никаких баронесс, никаких гадалок! Я вызываю санитаров! Хватит!

— Да что ты, ласточка, — пробовал успокоить ее Арсений. — Сладится все… Ты потерпи…

Но Васена Власьевна еще пуще разошлась:

— И ты убирайся вместе с ним! Не желаю никого видеть!

Захлопнула она дверь комнаты и крючок изнутри накинула. Постоял Арсений, постоял — делать нечего, пошел к Федору Кузьмичу. В эту ночь уснули они поздно, все разговаривали. А утром, как поднялись, Федор Кузьмич и говорит:

— Сон сегодня видел… Будто горит наш дом тонким пламенем и не сгорает. А из огня голуби вылетают…

— Ну и что это значит? — спрашивает Арсений. — К чему сон?

— Перемены будут, жди, — как-то загадочно ответил Федор Кузьмич. Попили они чайку, а Арсению идти некуда. Толкнулся он было в свою дверь — закрыто. Васена Власьевна, видно, ушла куда-то. Вышел он тогда во двор, а там на лавочке Лукичев, с ним Дудыкин из второго подъезда. Пиво разливное в бидоне принесли, сидят, пьют.

— Что, из дома выгнали? — спрашивает Лукичев.

— И где ты только жену себе такую откопал? — интересуется Дудыкин. Арсений поглядел на них и хитро так подмигивает.

— Известно — где! Нечистый сосватал.

— Смотри, Арсений, — хохочут приятели. — Заберут тебя черти!

Когда пиво кончилось, они поднялись и пошли куда-то.

Арсений поглядел им вслед и тоже пошел за ними. И в этот день никто его больше не видел, пропал он. Лукичев под вечер вернулся, только удивляется:

— Вот уж точно — черти забрали…

Не явился Арсений и на следующий день. Три дня так прошло, его все нет и нет. Федор Кузьмич особенно переживал.

— Где же ваш супруг драгоценный? — спрашивал он у Васены Власьевны.

— Да где ему быть? — пожимала плечами Васена Власьевна. — Шляется где-нибудь… Вернется — никуда не денется!

— Кто же теперь цветок поливать будет? — вздыхал Федор Кузьмич.

Что касается Федора Кузьмича, то Васена Власьевна сдержала свое обещание. Позвонила в больницу, вызвала санитаров. За стариком приехала машина, забрали его. Вечером его увезли, а утром вышла Васена Власьевна на кухню, хотела цветок выбросить. Глянула на куст да так и ахнула — на сухих ветках белые пушистые цветы.

— Что же это творится? — только и сказала она.

В тот же день пошла Васена Власьевна в овощной за картошкой. Выходит из магазина, человек какой-то к ней идет, грязный, опухший.

— Вы Васена Власьевна? — спрашивает. — Я вам деньги должен отдать.

— Какие еще деньги? — даже испугалась Васена Власьевна.

— Я у Арсения покойного утаил… Можно сказать, украл…

А Васена Власьевна понять ничего не может:

— Как покойного?

— Да он уж три дня как помер, — говорит незнакомец. — А вы что, не знали? Мы с ним вместе у Ашота Гургеновича работали… Ашот Гургенович как-то давно еще заплатил за работу, просил Арсению передать. А я утаил. А тут узнаю, что Арсений в больнице, помирает… Я к нему… А он, представляете, простил меня! Я украл, а он простил. Сказал: Васене Власьевне отдай…

— Что ты несешь? — прикрикнула на опухшего Васена Власьевна. — Ступай проспись! Нагородил!

Вернулась она домой, к ней Лукичева Капа кинулась.

— Беда-то! Беда! — Сама плачет, слезами обливается. — Арсений-то наш!

— Что — Арсений? Говори толком! Что случилось?

— Человек приходил… Сказал: помер Арсений… Отдал Богу душу…

— Будет выдумывать! — не верит Васена Власьевна. — С чего бы ему помереть? Он и не болел никогда!

— Да человек адрес дал, где он лежит. В морге при больнице…

Васена Власьевна долго не хотела верить. Потом все же собралась и вместе с Лукичевой Капой поехала в больницу. Долго добирались, пока нашли. Приехали, а сторож говорит:

— Нет его здесь…

— Вот видишь, — хмыкает Васена Власьевна, — я так и знала…

— Где же он? — спрашивает Лукичева.

— В церковь повезли, — отвечает сторож. — На панихиду. Отпевать будут…

— Как увезли? — удивляется Васена Власьевна. — Кто же это распорядился?

— Батюшка какой-то приходил. Сказал: панихида заказана. Они и забрали… Это здесь, недалеко… Храм Всех Скорбящих…

Васена Власьевна с Капой кинулись в церковь. Это и в самом деле близко — на соседней улице. Народу в храме никого. С левой стороны, недалеко от входа, гроб на возвышении. Возле гроба батюшка какой-то в рясе. Монах — не монах, высохший весь, глаза провалились, борода на пол-лица. С ним рядом еще кто-то, тоже будто ряженый — штаны короткие, сюртук старомодный. В стороне две женские фигуры в черном, лица под вуалью. Больше никого… Васена Власьевна подошла к гробу, пригляделась, точно — Арсений.

— Надо же, — говорит она. — Разукрасили как… Он в жизни красавцем таким не был… — Она нагнулась над покойником. — Неужто ты умер, Арсений?..

И тут Лукичева Капа как вскрикнет. А Васена Власьевна глаза таращит, понять ничего не может. Покойник в гробу вдруг поднялся и сел.

— Ты же знаешь, душа моя, как я тебя люблю. Как же я могу помереть? Тому, у кого послушание, помереть нельзя…

Васена Власьевна только и вымолвила:

— Где же ты шлялся, бродяга?

Но Арсений уже ничего больше не ответил. Откинулся на спину, руки на груди сложил и умолк. А Васена Власьевна все пытает его:

— Да где же ты, Арсений?

И тут слышит над собой голос:

— Он теперь в горних селениях…

Обернулась — тот самый монах. На груди крест, драгоценные камни блестят.

— Ему за его подвиг венец нетленный положен, — говорит монах. — Подвиг смирения и послушания…

— Ишь, чего придумали — венец! — бормочет Васена Власьевна. — А вы кто такой?

— Раб Божий, — отвечает монах. — Смиренный настоятель Новгородского Юрьевского монастыря… Волею Всевышнего — архимандрит… Фотий я…

Васена Власьевна так на него и уставилась.

— Вон и Алексей Андреевич здесь, граф Аракчеев, — указывает монах на соседа. — Наш Георгий Победоносец… Спаси его Господь!

Тут одна из дам под вуалью подходит к гробу.

— Федор Кузьмич очень любил покойного. Называл святым послушником. Говорил: терпение и есть путь любви. И у апостола Павла: любовь все переносит и долготерпит…

— Да, баронесса, — отозвался ряженый в коротких штанах. — Федор Кузьмич уважал покойного. Не так ли, мадам Ленорман?

Тут и вторая дама под вуалью к гробу подходит.

— Терпением человек получает жизнь вечную… Живой он! Живой!

Васена Власьевна тут не выдержала, за рукав Капу тянет:

— Чертовщина какая-то! Пошли отсюда!

Выскочили они из церкви и скорей домой — от греха подальше. А ночью видит Васена Власьевна сон. Будто бы Федор Кузьмич завел у себя какую-то дикую собаку. Да такую огромную, какой она никогда и не видела. Собака лежала в коридоре и никого не пропускала. Лукичев приоткрыл было свою дверь, так она его чуть не загрызла. Вот Васена Власьевна и говорит Арсению, а он живой, рядом: «Ступай на кухню, поставь чайник». «Как же я пойду, когда там собака?» — спрашивает Арсений. А Васена Власьевна ему ошейник протягивает. Вышел Арсений, Васена Власьевна сидит, ждет его. Вскоре он возвращается и собаку за собой ведет, тихую, смирную. Только Васена Власьевна не удержалась и по спине Арсения кулаком: «Зачем же ты, дурак, собаку сюда привел?» Арсений тогда ушел с собакой и больше не появлялся.

Утром проснулась Васена Власьевна, думает: к чему бы этот сон? «Уж не привиделось ли мне все это — церковь, отпевание?» И снова она поехала в Храм Всех Скорбящих. Никакого гроба там уже, конечно, не было. Людей вчерашних тоже никого. Пошла тогда Васена Власьевна на кладбище, что сразу за церковью. Долго ходила, а потом в самом конце, у ограды, увидела свежую могилу. На деревянной табличке имени никакого нет, только надпись: «Кто хочет быть первым, будь из всех последним и всем слугою». Спрашивала Васена Власьевна в конторе: чья это могила? Ей сказали, что вчера хоронили кого-то, а документы еще не оформили. И Васена Власьевна стала ездить на эту могилу. Цветы посадила, ухаживала, убиралась. Хотя так твердо и не знала, кто же все-таки там похоронен.

Content

Григорий ПЕТРОВ
ТЕРПЕЛИВЫЙ АРСЕНИЙ