Григорий ПЕТРОВ

НЕ СТОРОЖ БРАТУ СВОЕМУ

Про Серафима в городе говорили разное. Семенчук, к примеру, который газетами у вокзала торгует, тот прямо заявлял:

— Беглый он. Перебежчик. Не иначе, как оттуда. С той стороны.

И большим пальцем себе за спину показывал. Тогда в этих местах только-только новую границу с немцами сделали, после того, как Польшу поделили. Как раз по реке Буг. А от города до реки Буг рукой подать — меньше часа езды.

Откуда Серафим в городе взялся, и в самом деле неизвестно. Явился в один прекрасный день и живет себе в заброшенном доме на окраине. Многие и вовсе всерьез его не принимали. Дескать, клоун, шут гороховый. Сипачев, слесарь, уверял, что вот-вот за ним санитары из психушки приедут. Ну, что правда, то правда, чудил Серафим на каждом шагу. Что ни день — новая затея. В городе только и разговор:

— Вы не слышали, что вчера Серафим учудил?

Вот идет он, к примеру, мимо церкви, ее местные власти все закрыть собираются, никак не закроют. Остановится — и давай камнями в купол швырять. Или еще возле пивнушки. Подойдет к двери и начинает поклоны класть и креститься. А то другой случай. Увидел как-то двух братьев-близнецов Савельевых, Никишу и Досю, и на колени перед ними, прямо в грязь. Те испугались, убежали.

— Дурит, — говорил Бесищев из керосинной лавки. — Одно слово — юродивый.

А тут еще Феня, дурочка городская, по рынку ходит.

— Знаю я, кто он такой, — говорит.

— Ну, кто же, кто? — пристают к ней.

— Ангел он небесный!

Все так и попадали со смеху.

— Уморила! Нашла ангела!

— Да какой же он ангел? — помирает от смеха Истошкин, носильщик с вокзала.

— А вот такой, — отвечает Феня, сама на одной ножке прыгает. — Помните, как Катерина Савельевна двойняшек рожала? Чуть Богу душу не отдала…

Все, конечно, хорошо знали семью Савельевых. Самые бедняки в городе. Мать одна детей растит, из сил выбивается. Отец пропал больше десяти лет назад. Приехали за ним на машине и увезли куда-то. Потом дошли слухи, что он враг народа. Ребята его, Никифор и Евдоким, в школу уже ходили, а все так и были — дети врага народа.

— Вот посылает Боженька ангела к Катерине душу ее забрать, — продолжает Феня. — Посмотрел ангел на ее младенцев, жалко их стало. Не взял он душу Катерины, полетел обратно. «Ослушался, — говорит, — прости. Два младенца там, чем они питаться станут?» А Боженька вот что сделал. Взял жезл, ударил в камень и разбил его надвое. «Что видишь там?» — спрашивает. «Двух червяков вижу», — отвечает ангел. «Так вот, — говорит Боженька, — кто питает этих червяков, пропитал бы и двух младенцев». Отнял он крылья у ангела и выгнал на землю.

— Ну и что? — спрашивают. — При чем здесь Серафим?

— Серафим и есть тот самый ангел…

Все вокруг хохочут без удержу, дразнят Феню, щиплют ее, она только отбивается.

— Он потому перед братьями Савельевыми в грязь упал… Из-за них крыльев лишился…

— Дурная, она и есть дурная, — заключил Бесищев, керосинщик. — Надо же такое сочинить…

— А это мы сейчас спросим, какой он ангел! — хохочет Истошкин.

Послали слесаря Сипачева за Серафимом. Тот долго не возвращался. Наконец является, с ним Серафим.

— Скажи, Серафим, для чего ты в церковь камнями швырял? — хитро так, с подвохом, спрашивает Истошкин. Сам голову наклонил ухом к земле, на Серафима не смотрит. Серафим сначала отвечать не хотел, потом видит — люди вокруг обступили его, не пускают, он и говорит:

— А я увидел — нечистая сила кружит на храмом, так и лепится на крест. Я и стал сшибать ее камнями. Разве это та церковь, какая была? Грех один…

Тогда Истошкин другой вопрос задает, тоже с подвохом, и людям подмигивает:

— Ну хорошо, а почему ты на пивнушку молился?

— Это уж совсем просто, — весело так отвечает Серафим. — Народ в пивнушке пьет, гуляет, о смертном часе не думает. Я и помолился Богу, чтоб не допускал их до смертной погибели…

Все смотрят на Серафима, не знают, смеяться или нет. Расступились, пропустили его. А как он ушел, Истошкин огляделся по сторонам и говорит:

— Я так полагаю, чекист он из НКВД. К нам прислали, проверить… Как настроение, нет ли измены… Граница-то вон она, рядом.

Бесищев делает круглые глаза и шепчет:

— А может, он и есть немецкий шпион?

Здесь вмешивается Семенчук Евкарпий Семенович:

— Вы тут провокации не разводите! Никакой войны не должно быть! У нас с Германией договор!

А Серафим между тем не унимается. Ходит по городу и всем, кого встретит, кусочки хлеба раздает.

— Возьмите, возьмите… Пригодится…

Феня, дурочка, так и сказала:

— Это, значит, точно война будет!

Истошкин, как услышал эти ее слова, сразу говорит:

— Так и есть! Диверсант он, этот Серафим, вот что! Арестовать его надо!

И вот то ли услышал кто Истошкина, то ли еще по какой причине, только в один прекрасный день являются к дому Серафима люди в форме. Стучали, стучали, никто не открывает. Взломали дверь, а в квартире — никого, пусто. Серафим как в воду канул. Ну а в городе — новые перемены. Военных нагнали видимо-невидимо, будто не город, а военный лагерь. Возле станции за высоким забором базу какую-то сделали — мастерские там, склады. Что ни день — гонят туда на работу местное население. Никиша с Досей тоже вместе со всеми ходили вагоны разгружать. Они тогда только школу окончили. А однажды ночью, это уже во второй половине июня, братья проснулись от страшного грохота. Матери дома не было, дежурила в больнице. С потолка штукатурка сыплется, стекла на окнах вдребезги, а на улице — багровое зарево. Выскочили братья наружу, возле дома — Истошкин.

— Зажигательные кидают!

— Кто кидает-то?

— Кто, кто… Немцы!

И рукой вверх показывает. Оттуда гул ровный такой, тяжелый — самолеты летят. Мимо офицер какой-то бежит, на ходу пистолет из кобуры вытаскивает.

— Ну, что стоите? — закричал он на Никишу и Досю. — Живо на базу! Пожар тушить! Не видите — горит?

Истошкин побежал следом за офицером, ладонь к кепке прикладывает:

— Товарищ! Куда жену и детей девать? Какие приказания будут?

— Все на базу! — снова кричит офицер.

У ворот базы уже полно народу. Из ворот дежурный выскочил с повязкой на рукаве.

— Немцы границу переходят! Война!

Тут как раз грузовики подъехали, три машины. Офицер кричит:

— Оборудование грузите! Зеленые ящики! Ящики в первую очередь! — И опять на Никишу с Досей: — Ну, чего ждете? Был же приказ — грузить!

И побежал дальше. Никиша с Досей вместе со всеми стали грузить ящики. А как кончили — новый приказ:

— По машинам! Эвакуация!

Возле Никиши с Досей все тот же офицер.

— В машину живо!

Никиша с Досей забрались в кузов вслед за другими, сидят на ящиках, ждут.

— Вот мама удивится, — тоскливо так говорит Дося. — Прибежит домой, а нас нету.

Не заметили, как рассветать стало. И тут видят — по ту сторону дороги из леса красноармейцы поодиночке выбегают и врассыпную кто куда. Все низенькие, смуглые, не то узбеки, не то туркмены. Последним выскочил сержант, пожилой уже, с усами. Рукой машет.

— Немцы идут! Скоро здесь будут!

Офицер, который все время здесь командовал, тут же вскочил в первую машину, и грузовики тронулись.

К вечеру прибыли в какой-то поселок. Офицер побежал в штаб, долго его не было, потом возвращается.

— Будем здесь создавать линию обороны!

Утром пригнали из соседнего села женщин с лопатами на подмогу.

Никиша с Досей тоже рыли окопы вместе со всеми. Копают, копают, потом смотрят — а рядом Серафим, тоже копает.

— Откуда ты взялся? — удивляются. А Серафим поглядел на них и вдруг как закричит:

— Ложись!

— Зачем? — удивляется Дося.

А Серафим их не слушает, толкнул в какую-то яму. И тут в небе немецкий самолет. Кружит, кружит, один заход, другой. Думали, сейчас бомбы бросать будет, а он только из пулемета пострелял. Двух человек убило. Колхозницы, конечно, все врассыпную. Лопаты побросали, кричат. Самолет уже давно улетел, а их все собрать не могут — попрятались: кто в овраг, кто в рощу, какие и вовсе обратно в село убежали. На другой день приезжает из штаба легковая машина. Вылезает полковник, толстый, потный, шею платком вытирает. Поглядел на работающих и говорит:

— Прекратить работу!

Офицер с базы тут как тут, руку к козырьку. Полковник ему:

— Окопы больше рыть не будем…

А после обеда выдали всем военную форму — гимнастерка, сапоги. Серафима тоже вырядили. Гимнастерка ему велика, висит, как на вешалке, все смеются.

— Вы теперь не лопатники, а бойцы Красной Армии, — сказал полковник. — Красноармейцы. Будете на этом рубеже оборону держать.

— А оружие? — спросил кто-то. — Как же без оружия?

— Будет вам и оружие, — пообещал полковник.

Никиша с Досей смотрят друг на друга, Никиша и говорит:

— Вот бы мама нас видела. Она, наверное, с ног сбилась, ищет, найти не может.

— Как бы ей весточку передать? — откликается Дося. — Живы, мол, и здоровы…

А Серафим вдруг и говорит:

— А ты съезди к ней. Как выйдешь на шоссе, лови попутку — и домой.

— Что ты! Что ты! — замахал на него рукой Никиша. — Разве можно?

Только ночью Дося исчез, с ним еще парень какой-то в кепке, который рядом работал. Парень, правда, скоро вернулся. Говорит, что позади, возле шоссе, заслоны стоят. Кто самовольно с передовой уходит, в того стреляют из пулемета без предупреждения.

— А Дося где? — спрашивает Никиша.

— Кто его знает? Вышли вместе. Потом он потерялся.

Никиша все переживал за брата, а Серафим его успокаивал:

— Да жив твой Дося. Не суждено ему раньше срока пропасть…

На другой день рано утром приезжает грузовая машина. Из кабины офицер выходит, младший лейтенант. Совсем молоденький, кажется, что одних лет с Никишей. Оглядел всех и пальцем в Никишу тычет:

— Поедете со мной в город… Оружие получать…

Ну, ехать, так ехать, делать нечего. Серафим простился с Никишей, будто на долгую разлуку.

— Ты что? — даже удивился Никиша. — Вечером же увидимся.

Забрался он в кузов, тронулись. Только из леса выехали, село какое-то. На улице тишина, куры в пыли копошатся, поросенок бродит. В огороде старушка возится, дети тут же. На пороге одного из домов стоит женщина, молодая, красивая, глаз не оторвать. Шофер остановил возле нее машину.

— Ахнешь, дядя, на тетку глядя… В город по какой дороге, тетя?

Женщина махнула вперед рукой и ушла в дом. Покатили дальше. Как село кончилось, впереди — развилка. Стали гадать, по какой дороге ехать. Вышло так, что лучше прямо, как ехали. Хотели уже трогаться, а из кустов красноармейцы выскакивают.

— Куда вас черт несет? Там немцы! Сворачивай в сторону!

Свернули на другую дорогу, поехали. Вокруг ни души, тишина. Вдруг шофер резко тормозит машину и тут же начинает разворачиваться, да не справился — и под откос. Никиша чуть из кузова не вылетел. Головой так о кабину стукнулся, что разбил лоб, все лицо в крови. Выбрался на землю, поднял голову, а на дороге немцы стоят. Рукава мундиров засучены, на поясах каски круглые. Офицер немецкий что-то говорит, а солдаты смеются. Один из них направил на Никишу автомат и губами так сделал: «Пуф! Пуф!»

Два солдата спустились к машине, вытащили из кабины шофера и младшего лейтенанта, повели наверх, на дорогу. Другой солдат повел за ними следом Никишу. Вот идут они обратно в село, из которого только что выехали. А на главной улице уже большая толпа пленных. Привели всех в большой колхозный сарай, заперли, выставили охрану. Есть в этот день ничего не дали, только ведро воды поставили.

На следующее утро, рано еще, возле сарая машины тарахтят. Открыли двери, стали пленных по очереди выводить. А во дворе грузовики, крытые брезентом, солдаты немецкие в два ряда с винтовками. Привезли в город, на железнодорожную станцию, там уже состав на путях. Распихали всех по вагонам. Окна закрыты, воздух тяжелый, теснота. Посреди железный чан, накрытый фанерой, у дверей бочонок с водой.

Поезд шел весь день и всю ночь. Утром долго где-то стояли. Наконец двери открыли, велели вылезать. Построили в колонну, повели по городу. На улицах ни одного жителя, одни солдаты немецкие.

Никиша держался рядом с шофером Редькиным и младшим лейтенантом Коноплевым, с которыми вместе и попал в плен. Редькин все оглядывался по сторонам.

— Ехала кума неведомо куда…

А Коноплев прочитал вывеску над магазином и говорит:

— Польша…

Колонну провели через весь город на самую окраину. Там, на краю поля, бараки за колючей проволокой. По углам вышки с пулеметами и прожекторами. Коноплева сразу же отделили и увели куда-то вместе с другими офицерами, сказали — в другой лагерь, офицерский. А Никишу с Редькиным определили в барак, где было уже полно народу, все нары заняты.

Вот лежат они вечером на самом верху, сосед их, бывший летчик Подтягин, рассказывает:

— Немцы здесь только так, для порядка. Всем заправляют русские… Гусев, полковник, начальник полиции… Юрка Полевой, лейтенант, танкист… Капитан Степков из артиллерии, усатый такой… Другие еще… С этими беда, — продолжает Подтягин. — Свирепствуют почем зря. Грабят, чуть что — дубинкой… На кухне командуют. Захотят — без обеда останешься…

Рядом на нарах лежал какой-то совсем мальчишка по виду. Он как услышал про полицаев, голову поднял.

— Какие же это полицаи? Это и не полицаи вовсе. Я однажды заглянул к ним в комнату, они там в карты играли. Только смотрю — ноги у них мохнатые, а за ушами рога, маленькие такие, их и не видно.

— Тарас это, Тасик, — кивает Подтягин на мальчишку. А Тасик поднялся на локте и пристально так на Никишу смотрит.

— Тебя как зовут? — спрашивает. — Может, Никифор?

— Точно — Никифор! — удивился Никиша. — Как ты узнал?

Тасик лег на спину, в потолок уставился.

— Ночью женщина какая-то сюда приходила. Ходит по бараку, будто ищет кого. Я спрашиваю: кто вам нужен? А она мне: сын здесь у меня, Никифор… Я ему сказать должна, что убили меня бомбой… Нет меня в живых… Четыре года как уже нету. А я думаю: как же четыре года? Войне-то год всего… Выходит, думаю, мертвые тоже могут ошибаться…

Каждое утро, как поднимали пленных, из бараков вытаскивали умерших ночью и складывали у входа. Прикроют тряпками, они так и лежат, пока подвода не приедет. Сваливали мертвых в общую могилу — большую яму недалеко от лагеря. Яма эта все время наполнялась, и надо было рыть ее дальше. И вот как-то осенью, холодно уже было, Никишу вместе с другими отправили копать эту яму. Пленные копали, поодаль стояли два немецких солдата с винтовками, разговаривали. А усатый полицай Степков ходил вдоль ямы и стегал плеткой работающих, просто так, для развлечения. Проходил мимо Никиши и хлестнул его по спине. Редькин не выдержал и сказал что-то. Тогда Степков повернулся к нему и ударил сапогом. Редькин так и повалился в яму. Тут один из немецких солдат, пожилой уже, подошел к Степкову и сильно толкнул прикладом в спину. Степков полетел в яму, рядом с Редькиным. Немец лопату ему кинул.

— Работа… Работа…

Второй солдат засмеялся. «Чудно́, — думал Никиша. — Немец защищает пленного от русского».

Вечером в бараке Редькин жаловался:

— Что за люди эти полицаи? Откуда такая ненависть? К своим же землякам!

— Я так полагаю, что это агенты НКВД, — сказал Подтягин. — Специально в лагерь заброшены. Чтобы жизнь здесь была страшнее смерти в бою.

Тут Тасик поднял голову.

— Вы не беспокойтесь… Я все рассказал фюреру…

— Какому фюреру? — удивляется Редькин.

— Гитлеру. Ко мне ночью Гитлер приходил. Фуражка, усики. Я ему все рассказал — о наших мучениях, о полицаях. Вы не волнуйтесь. Он порядок наведет.

А когда зима прошла, весной уже, повели Никишу как-то вместе с другими на ферму. Работа не тяжелая — сараи почистить, на скотном дворе убраться. Кормил фермер хорошо — суп со свининой, хлеб свежий. Никиша быстро управился с работой в свинарнике, потом заглянул на конюшню. Смотрит и глазам не верит. Даже не узнал сразу: неужто Серафим? Точно — стоит Серафим, лошадей чистит. Все та же гимнастерка на нем большая, висит, как на вешалке. А Серафим подошел к Никише и достает из-за пазухи платок с крупными красными цветами. Никиша сразу узнал его.

— Мамин платок… Откуда он у тебя?

— Дом ваш разбомбило, — отвечает Серафим. — Матушка там под обломками… И схоронить было некому. Я все сделал…

— А я знаю про маму, — говорит вдруг Никиша. Он сначала даже не плакал, только сказал:

— Теперь у меня один Дося остался… Больше никого…

Никишу еще раз посылали на ферму. Приходит он, а Серафим мешок ему протягивает. Заглянул Никиша — там хлеб, картошка, из белья что-то.

— Откуда это? — спрашивает.

— Бери, бери. Пригодится.

Ну, так оно и вышло. На другой день утром выстраивают лагерников перед комендантским домом. Стали по списку проверять, отбирать тех, кто прибыл с последней партией. Когда отобрали, дали команду — выходить за ворота. Никиша и Редькин простились с Подтягиным и Тасиком, обнялись. Тасик сказал:

— Сегодня у меня отец в гостях был. Стоит во всем военном. Его в артиллерию взяли. Потом гляжу, а он уже без ног. «Где твои ноги?» — спрашиваю. А он вот что мне дает. — И Тасик показывает какой-то бесформенный кусок металла.

— Что это? — спрашивает Никиша.

— Осколок артиллерийского снаряда, — отвечает Тасик. — Тебе на память, говорит.

А конвоиры торопят, кричат. Тасика отогнали в сторону. Повели колонну снова через весь город, на железнодорожную станцию. Там те же вагоны, окна, двери закрыты, и в путь. Везли долго, часто стояли. Потом вдруг окна открыли. Все, конечно, столпились, в очередь встали в окно глядеть. Когда Никишина очередь подошла, смотрит он — чистые домики, ухоженные дороги. Люди хорошо одеты, много велосипедов. Все как на картинке. Кто-то сказал:

— Вот и Германия…

Наконец станция. Высадили всех, построили в колонну и повели по городку. Чистые улицы, возле домов люди на стульях сидят, газеты читают, кофе пьют. Матери с детьми гуляют. А сразу за городом — лагерь. Все как обычно: колючая проволока, бараки. Весь лагерь поделен проволокой на зоны. В одной зоне пленные англичане, в другой — французы. В русской зоне бараков не было, пленных разместили на первое время в бывших конюшнях. На полу солома, и запах сильный. Первые дни кормили скудно — брюквенная баланда да черствый хлеб. Спасибо, французы выручали. Им приходили посылки из Красного Креста. Такие посылки получали все пленные, кроме русских. Так вот французы ухитрялись через колючую проволоку передавать русским тушенку, печенье. Только русские скоро приспособились — устроили в лагере рынок. Стали делать товар для обмена — кружки из консервных банок с проволочными ручками, деревянные ложки, ножи из гвоздей, какие-то колечки. Меняли на брюкву или картошку. Дальше — больше. У себя в конюшне устроили мастерские. Делали тапочки из старых шинелей, Никиша плел корзины, Редькин вытачивал птичек из дерева. Все эти поделки нравились немцам, они охотно меняли их на еду. Жить было можно. Работать водили на аэродром рядом с лагерем. Там держали немецких солдат перед отправкой на фронт. Как-то Никиша работал в подвале, к нему Редькин спускается.

— Там зовут тебя… Иди…

Поднялся Никиша наверх, и опять перед ним Серафим. Как глянул он на Никишу, только передернулся весь. На Никишу и впрямь в эти дни жалко было смотреть. На лице, на шее — нарывы. Он бороду и усы отрастил, чтобы рот щербатый прикрыть. Зубы ему еще в польском лагере полицай Степков выбил. Руки и ноги опухли и отекли.

Серафим говорит:

— Другую работу тебе надо. Передохнуть немного, в себя прийти…

И вот через день на утренней проверке отбирают команду — семь человек работать в женском монастыре. Там теперь госпиталь для немецких солдат. И Никишу определили в эту команду. Работа нетяжелая — наколоть дрова для кухни, помочь в огороде. И обед хороший — суп гороховый, каша с маслом. Вот ведет их по улице охранник — коротышка, лицо сморщенное, как у старика. Навстречу офицер на велосипеде. Остановил команду, спрашивает что-то у конвоира. А потом вдруг сразу давай кричать на него. Один из пленных знал кое-как немецкий, он и передает:

— Распекает… Говорит, покойников быстрее носят, чем он команду ведет.

Когда офицер укатил, конвоир погнал пленных бегом. Никиша сначала бежал вместе со всеми, а потом не выдержал, стал отставать. Тогда конвоир подскочил к нему, ударил раз, другой, потом еще, все лицо в кровь разбил. Когда пришли в монастырь, Никиша был весь в крови. Игуменья, которая всегда встречала их и распределяла по работам, только ахнула. Забрала она Никишу с собой, привела в свою комнату, усадила на диван, нанесла еды всякой. Сидит напротив, смотрит, как Никиша ест, на глазах слезы. Никише тогда казалось, что игуменья точь-в-точь его покойная мать. Он вдруг возьми и начни ни с того ни с сего рассказывать ей о Досе:

— Он у меня один остался. Боюсь я за него. Он у нас невезучий. Всегда с ним что-то случается. Щенка как-то везли в сумке, так щенок искусал его. Под Новый год кипятком ошпарился. Хотел чаю налить, да чайник на себя и опрокинул. Сколько раз падал, то с лестницы, то с крыши. Господи, лишь бы он живой был…

Игуменья слушает его, головой кивает, будто все ей понятно. Когда Никишу снова отправили на аэродром, пошел он искать Серафима. Искал, искал, потом наткнулся. Серафим ходит по комнатам с корзиной яблок и раздает их немецким солдатам.

— Что это ты? — спрашивает Никиша. — Опять чудить вздумал?

А Серафим отвечает:

— Дела немцев на фронте совсем плохи. Русские все ближе и ближе. Вот-вот здесь будут.

В эти дни шли сильные бомбежки. Лагерников теперь все время водили в город на расчистку улиц. Вот когда пошла хорошая жизнь. Разрушенные дома стояли пустые, заходи и бери что хочешь. Никиша обзавелся немецкой одеждой — теплая куртка с «молнией», ботинки на толстой подошве. Редькин посмотрел на него и сказал:

— Ну, ты чистый иностранец.

Редькин тоже приоделся — зеленый пиджак, какой-то пуховый картуз табачного цвета, сандалии. Потом по лагерю пошел слух, что всех пленных будут расстреливать, как только русские подойдут к городу.

— Думай — не думай, а к смерти ближе, — сказал Редькин. И, хотя Серафим уговаривал не верить этим разговорам, Редькин убедил Никишу бежать. Охрана за пленными почти не смотрела, многие охранники просто скрылись. Оружие побросали и ушли. Редькин знал место возле выгребной ямы, где можно пролезть под проволокой. И вот ночью выломали они доску в бараке и ушли.

Выбрались на улицу — и скорее из города. Там сразу в лес и вверх, на гору. Забрались в самую чащу, смотрят — яма глубокая. Расчистили ее, сверху набросали веток — вот и укрытие. Как рассветать стало, забрались в яму и затихли. Все бы ничего, только холодно. Март в самом начале, до тепла далеко.

Так они жили больше месяца. Днем таились в яме, а ночью выбирались наружу и спускались в город. Тащили из ближайших домов продукты — картошку, хлеб. Однажды удалось раздобыть теплое одеяло. Теперь в яме совсем хорошо стало. В самом начале мая, дня три всего прошло, утром проснулись они от шума внизу, в городе. Спустились к дороге, выглянули из-за кустов — танки с красными звездами. Тут они стали обниматься, поздравлять друг друга.

— Теперь уж скоро домой! — радовался Никиша. — Досю наконец разыщу.

Привели они себя в порядок как могли, спустились в город. Только вид у них все равно страшный — небритые, обросшие, одежда грязная. Стоят они у дороги, мимо грузовики катят с солдатами. Никиша с Редькиным руками им машут, приветствуют. Тут одна машина вдруг затарахтела, дернулась и встала. Водитель из кабины выскочил и в мотор полез. Никиша с Редькиным кинулись к машине.

— Русские! Земляки!

А солдаты в кузове равнодушно так на них смотрят, многие и вовсе отворачиваются. Из кабины офицер вылез, вином от него тянет, глаза красные. Соскочил на землю и за кобуру хватается.

— Прочь отсюда, изменники! Пристрелю, как собак!

Никиша с Редькиным так и застыли на месте. А водитель поломку исправил, завел машину — и дальше. Редькин поглядел им вслед:

— Кума не мила — и гостинцы постыли…

На ночь забрались они в какой-то сарай. Редькин лег и сразу уснул. А Никише не спалось. Вышел он на улицу пройтись. Идет, народу никого, огней нет. Только свернул за угол, смотрит — на перекрестке костер. У костра солдаты с автоматами, четыре человека, на пилотках звездочки. Сидят они на земле, тряпки какие-то разбирают. А как ближе Никиша подошел, видит — за спинами солдат вроде как три больших креста, к которым люди привязаны, почти раздетые. На среднем кресте — бородатый, венец на голове из колючек.

— Что вы здесь делаете? — спрашивает Никиша у солдат.

— Не видишь, разбойников сторожим, — весело так отвечает один белобрысый, конопатый, нос пуговкой. — Чтобы не утащили…

— Так ведь это же Христос, — говорит Никиша.

— А нам все равно, кто! — смеются солдаты и продолжают разбирать одежду, делить между собой рубашки, носки, белье.

— Как плащ делить будем? — спрашивает белобрысый. — Кому отдадим? Кинем жребий, — предлагает другой. И они стали тянуть спички, кому какая достанется.

Вернулся Никиша в сарай, еле дождался утра и снова побежал на перекресток. Только крестов там никаких не было, солдат тоже. Лишь на земле чернело большое пятно от костра. «Что же это было?» — терялся в догадках Никиша. А русских солдат прибывало в город все больше и больше. Никиша у всех, кого встречал, спрашивал:

— Брата моего, Евдокима Савельева, не встречали?

Но от него только отмахивались, никто не разговаривал. А однажды вдруг кто-то сказал:

— Знаю я про твоего брата…

Обернулся Никиша — так и есть: Серафим. Никиша даже не удивился. Вот Серафим и рассказывает:

— Ушел Дося тогда к шоссе, а там — заслоны. Стрелять начали. Дося испугался, в каком-то дворе спрятался. Хозяйка дома оказалась старица, которая просфоры для церкви пекла. Потом они вместе по монастырям ходить стали. До самой Сибири дошли. Там Дося и остался. Построил скит в лесу и живет отшельником.

— Вот вернусь домой — разыщу, — говорит Никиша. — Теперь уже скоро.

А Серафим только головой качает:

— Ты уж не беспокойся… Я передам ему весточку от тебя…

А еще через месяц Никишу с Редькиным арестовали. Доставили их в тот самый лагерь, откуда они бежали. Теперь этот лагерь назывался репатриационным. Внутри все как было, так и осталось. Разве что вторая линия проволоки появилась. И охранники теперь не немецкие, а русские. Пленные все знакомые, с кем Никиша здесь сидел. Полковник с бритой головой сказал, что возвращаться домой поодиночке не разрешается. Их всех скоро отправят на родину в организованном порядке эшелоном. Вот только комиссию проверочную пройти надо. Ну а как комиссию прошли, построили всех и повели на станцию. Там уже стоял состав, точно такой, какой привез их сюда, в Германию. Командовал посадкой офицер в форме НКВД. Когда все перед ним выстроились, он сказал:

— Родина вам все простила! Родина ждет вас! Вы теперь должны послужить ей. Искупить свою вину! Есть постановление. Всем, кто был в Германии, отработать четыре года на родине.

После этого рассадили всех по вагонам, заперли двери, и состав тронулся.

И вот однажды под Вяткой, в Кайских лесах, на первый комендантский лагерный пункт прибыл этап. Поселили людей в бараках, места всем хватило — нары с двух сторон в два этажа. По ночам, правда, холодно — осень уже глубокая. Но если растопить печь, жить можно. И еще вот крысы. Их такое множество, что ничего поделать с ними нельзя. Бегают прямо по людям.

С первых же дней вновь прибывших стали выгонять на работу — разгружать платформы с лесом. Как-то на разгрузке двое заключенных о чем-то поспорили. Один все кричал, горячился:

— Они думают, если я здесь, в лагере, так я ничто! А я, может быть, дворянин! По материнской линии… Старинный род! Прямые потомки Рюриковичей. Есть документы! Огромные поместья! У меня и печать с гербом есть.

Другой его успокаивал:

— Да будет тебе! Кому нужны твои поместья?

Поговорили они так и разошлись. Один из них, тот, что успокаивал, был Никифор Савельев, Никиша.

Дней через десять новеньких стали разводить по лагерным пунктам. Большинство — на лесоповал, шесть километров туда и шесть обратно. Никише, правда, повезло — попал в механические мастерские. С шести утра до шести вечера отпиливать грани у гаек. Вечером перед сном — черпак жидкой баланды и кусочек хлеба. Этого, конечно, было мало. Никиша стал менять вещи и одежду, которые привез из Германии. Вскоре весь его трофейный запас кончился. Особенно доволен был вольнонаемный слесарь Семенчук из депо. Ему досталась куртка с меховым воротником, потом немецкая рубашка. И все за несколько кусков сала.

— Ну что? — спрашивал Никишу начальник лагерного пункта Мордачев. — В немецком плену лучше было?

— Нет, здесь лучше, — отвечал Никиша. — Все-таки дома, на родине.

Он вспомнил, как стояли на границе — там меняли состав, и он увидел мальчишку, похожего на Досю тех, довоенных лет. Мальчишка стоял и смотрел на лагерников, а на голове у него был какой-то смешной веночек из ромашек. Никиша чуть не заплакал тогда. Потом какие-то девочки на откосе махали поезду руками. «Так только в России и машут поездам», — думал тогда Никиша.

— Нет, здесь лучше…

Только напрасно он так бодрился. Зиму он еще кое-как протянул, а весной не выдержал, слег. Отправили его в лагерную больницу. На верхние нары в больничном бараке Никиша забраться уже не мог, сил не было, положили его внизу.

В первую же ночь увидел Никиша брата Досю, да как-то странно, ничего понять было нельзя. То будто Дося на небесах в светлых одеждах, то в берлоге какой-то вроде как в звериной шкуре. Никиша тогда еще подумал: «Хоть бы Серафиму удалось его разыскать… Где-то он теперь?»

А Серафим в это время был далеко от Вятки — в глухих сибирских лесах. Который день бродил он по лесным дорогам. Наконец в одной деревне ему сказали: есть, мол, такой отшельник, на берегу реки его жилище. Забрался Серафим в самую чащу. И вот видит — на полянке, на пенечке сидит человек. Балахон на нем какой-то истрепанный, в руках корзиночка с грибами. Весь заросший, стариком кажется, хотя видно, что не старый еще. Вышел к нему Серафим и говорит:

— Я тебе от брата Никифора весточку принес…

Серафим, конечно, отшельника сразу признал — Евдоким это, Дося.

Дося не испугался, не удивился. Спокойно так спрашивает:

— Как он там? Живой?

— Живой-то живой… Мыкается, горемычный. Из одного лагеря в другой. Сначала у немцев, теперь у своих… Сколько перенес…

— Господи, — вздыхает Дося. — Помоги ему Матерь Божья…

Поднялся он с пенька и повел Серафима к себе. Маленький, тесный сарайчик с одним окошком. Воздух внутри свежий, хорошо так пахнет. На стене иконка Божией Матери, лампадка. Повсюду пучки сухих трав. У двери — лежанка из досок, вместо стола — чурбачок. В другом углу — печка. Дося поставил чайник, растопил печь.

— Небогато у тебя, — оглядывает жилище Серафим.

— А мне ничего и не надо, — отвечает Дося. — Чего же больше? Выйдешь на опушку — красота кругом! Солнышко светит, деревья шумят. Так сладко делается. Вижу — лисичка бежит. Вот мне и хорошо.

— Чем же ты живешь? Ведь есть же надо…

— А у меня огородик. Капустка, морковка, редька. Картошку сажаю. Потом люди из деревни приносят. Кто хлебца, кто молочка. Иной раз рыбки наловишь. Что мне еще надо?

— Как же — все время один…

— Зачем один? Зайчишка тут ко мне прибегает. Я ему капустки вынесу.

— А зимой не скучно?

— И зимой хорошо. Снег расчищаю. Птичкам корки хлебные крошу. Снегири, синички. Что зима, что лето — одинаковая благодать и красота.

— А волки? Волков не боишься?

— Бояться волков — быть без грибков! — смеется Дося. — А чего их бояться? Есть другие хищники, которые внутри нас. Эти куда страшнее. Увижу волка, сразу вспоминаю про тех, других, что во мне. Так что волки — они тоже нужны…

— Так, так, — кивает головой Серафим. — Только как же тебя здесь не разыскали? Война ведь была. А ты вроде как дезертир…

— Да приходил тут один. В фуражке, в сапогах. Я думал — участковый. А это бес. Поглядел ему в глаза, он и рассыпался. Одни головешки остались. Этих бесов ко мне ходит видимо-невидимо. Каждый день. Да ты и сам, может, увидишь. Кто-нибудь непременно к вечеру явится…

И точно, как Дося думал, так оно и вышло. Сидят они с Серафимом, чай пьют. Дося капустку с редькой приготовил, угощает. Тут в дверь стучат. Открыл Дося — никого. А потом вдруг сразу, будто из воздуха, гость на пороге. Одет как-то странно — фуражка, китель довоенного образца со споротыми погонами.

— Вы кто? — спрашивает Дося.

— А я тот, — отвечает гость, — кто отца твоего уничтожил в тридцать седьмом. Ты небось отомстить за него хочешь? На вот, держи…

И протягивает Досе наган. Только Дося руку его отстраняет.

— Господь тебе судья…

— Да ты знаешь, сколько на мне крови? — кипятится гость. — Ты думаешь, только твой отец? Да за мной сотни таких, как он! Враг я твой! Ты должен убить меня!

А Дося спокойно так говорит:

— Для меня все одинаковы. Виновные, невиновные. Все одно…

Гость даже опешил.

— Как это одинаковы? Ты что же, не отличаешь правого от неправого? Красного от белого? Это как же понимать?

— А как солнышко светит? — отвечает Дося. — Сияет себе на всех без разбора, на праведных и неправедных. Я всех равно жалею. Без злобы и ненависти.

— Да ты погляди, что кругом творится! — не унимался гость. — Люди хуже волков! Глотки рвут друг другу!

— А я сам-то каков? — спрашивает Дося. — Я, может, еще хуже. Я, может, самый худший из всех…

— Что ж ты, ограбил кого или убил?

— А кто его знает, что бы я сделал, живи я среди людей. Я потому и бегу от них. Когда с людьми живешь, непременно в грех втянешься. Не хочешь, а втянешься. А здесь я никого не обижаю, не ругаюсь, не злюсь. Здесь я чист и всем доволен. Только в уединении и можно любить людей.

— Нет, дружок, — возражает гость. — В миру подвиг выше. Если не понесешь подвига среди людей, не сможешь и в уединении.

— Да какой там подвиг? — машет рукой Дося. — Никакого подвига и не надо. Жить только просто и никому зла не делать! Вот я живу себе, и мне хорошо. Долгов у меня нет, никого я не обманул. Нет у меня за душой дел беззаконных. Потому и сон у меня сладкий.

Гость согнулся как-то крючком, вроде бы даже меньше ростом стал.

— Ишь, как устроился, — хихикает. — Люди гнили в окопах, в лагерях, а он здесь капустку с редькой трескает. Брат твой Никифор в лагере… А ты здесь… Вот и суди теперь, чей путь выше? Брата или твой! Один в страданиях и муках, другой в тишине и покое!

Дося сразу как-то загрустил, сгорбился.

— Брат-то он мой, да ум у него свой… У каждого своя дорога.

— Может, он уже погиб там, в лагере. Может, его уже в живых нет. Каин, Каин, где брат твой Авель? Почему ты не с ним? Вместе нести муки и скорби!

Дося долго молчал, потом говорит:

— Скорби — это не кара. Это испытание. Страдания — не зло для человека. Зло — это грех. Нам всем надо спасаться для будущего царства.

— Что еще за будущее царство? — ехидно так спрашивает гость.

— Царство добра и справедливости. Где нет войн и лагерей. Нет беззакония и насилия. Блаженная земля… Свет невечерний…

Гость даже в ладоши захлопал.

— Поглядите на него! В мире войны, кровь, революции! А у него — Свет невечерний! Все бури над ним проходят! Ни в чем его нет!

— Я же говорю: надо готовить себя к будущему царству! — упрямо твердит Дося. — Само собой ничего не придет. Избавиться от тьмы в самом себе! Очистить свое сердце! Никто тебя не спасет. Только ты сам. Лечи свою душу от ненависти! Вот тогда оно и наступит, будущее царство. А силой, оружием только тьму сгущать.

Гость ничего не ответил, сам все стоит, не уходит. Дося с Серафимом чай пьют, между собой разговаривают.

— Вот и я теперь не знаю, — говорит Серафим, — чей же путь выше? Вот поди угадай…

Тут он оглянулся, а гостя уж нет. Когда он исчез, никто не заметил, даже дверь не стукнула.

— Это еще ничего, — говорит Дося. — Тут ко мне император приходил.

— Какой император?

— А шут его знает. Лицо вроде знакомое, а какой — не знаю. Должно быть, последний русский царь, Николай Второй. А у меня, как назло, хоть шаром покати. Одни сухари да вода. Ну, угостил я его сухарями, а он говорит: «Счастливые вы люди, отшельники! Свободны от мирских забот. Только о собственном спасении и печетесь. Я вот царствую, а никогда не кушал с таким удовольствием, как сейчас. У меня ведь одни заботы. Революционеры, бомбы… Голова идет кругом…»

Долго еще Серафим с Досей беседовали, поздно уже, ночь. Оставил Дося Серафима ночевать, отдал ему свою лежанку, сам на полу устроился. Утром их разбудил какой-то белобрысый мальчик из деревни, бутылку маслица принес.

— Мамка велела передать. Отнеси, говорит, пустынному человеку. Может, говорит, он твою грыжу вылечит…

— Да какой я лекарь? — улыбается Дося. — Не лечу я никого. Приходят ко мне, думают — знахарь. А я всех обратно отсылаю. Говорю: я здесь не для других, а для себя. Я сам весь в язвах грехов и больше всех нуждаюсь в лечении.

Серафим поднялся и стал собираться. Как Дося его ни уговаривал остаться, Серафим ни в какую, даже чай пить не стал.

— Пора мне, — говорит. — Срок мой вышел. Вот мальчик меня и проводит, дорогу покажет.

Ушли они с белобрысым. А через полчаса, наверное, белобрысый бежит обратно. Запыхался, дух перевести не может. Сам трясется весь, глаза бегают.

— Что было! Что было!

Отдышался и рассказывает:

— Только из лесу мы вышли, стали к деревне подходить. Я впереди так немного. Потом оглянулся, а у него за спиной крылья. Большие такие, больше, чем у гусей. Испугался я. А он взмахнул крыльями и поднялся. Гляжу — уже летит. Прямо на небо…

Дося успокоил белобрысого, напоил чаем. Гладит его по голове, сам все время повторяет:

— Это ничего, это бывает… Ты успокойся… Теперь важно, чтобы брат мой Никифор спасся. А в будущем царстве мы с ним встретимся. И что нам за дело, какой у кого путь… Выше, ниже… Это и не важно… Нам бы только встретиться. Только бы поглядеть друг на друга…

Content

Григорий ПЕТРОВ
НЕ СТОРОЖ БРАТУ СВОЕМУ