Григорий ПЕТРОВ

ОПРАВДАНИЕ И СПАСЕНИЕ

Сначала-то, конечно, дома у Таси ни о чем не догадывались. Веру Косицыну все хорошо знали, они с Тасей в одном классе учились. Что ни день Вера у них в гостях. Сидит, слушает, как Тася на пианино этюды разучивает. Тася тогда музыкой занималась. И когда школу окончили, тоже не расставались, так и дружили. Вместе на курсы иностранных языков ходили, в переводчики готовились. А однажды как-то приходит Вера Косицына в гости, Тася, как всегда, за пианино сидит, играет. Слушала Вера, слушала, потом и говорит:

— Ты моя лучшая подруга, Тася. Я прошу тебя быть моей свидетельницей. Замуж я выхожу.

Тася сказала:

— Хорошо, буду.

Стали они тут обниматься, целовать друг друга.

А на другой день возвращается Тася от Веры, Ольга Леонтьевна только удивляется на свою дочь:

— Что с тобой, Тусечка? Будто светишься изнутри…

А Тася обняла ее — и давай кружить по комнате.

— Вера Косицына замуж выходит…

— Да знаю я, — отвечает Ольга Леонтьевна. — Очень рада за нее.

А Тася кружит ее, целует.

— Жениха я ее видела… Викентия…

— Это какой же Викентий? — спрашивает Ольга Леонтьевна.

— Фотограф он, — отвечает Тася. — У него ателье фотографическое.

А тут Дорик, младший брат Таси, рядом.

— Если хотите знать правду, — говорит, — это совсем не то, что вы думаете. Между нами говоря, это Синяя Борода. Семь жен. Одна жена в Сызрани, другая в Саратове, третья и вовсе не то в Кении, не то в Уганде.

Тася от брата рукой отмахивается.

— Будет тебе! Вечно ты со своими выдумками!

— Да что! — не унимается Дорик. — Четвертая жена у него вообще колдунья!

— Ведьма, что ли? — спрашивает дедушка, он тут как раз из комнаты своей вышел.

— Самая чистокровная, — отвечает Дорик.

— Она чем занимается? Мертвых из гроба поднимает. Желаешь, к примеру, с усопшим побеседовать — к ней. Пятнадцать минут разговора — миллион. Деньги лопатой гребет.

— Мама! — кричит Тася. — Скажи, чтобы он замолчал!

Весь месяц готовилась Тася к свадьбе Веры Косицыной, платье новое шила: салатного цвета с розовым поясом. На левом плече букетик — анютины глазки.

— Для кого это ты так стараешься? — спрашивала Ольга Леонтьевна.

А к ним родственница дальняя приехала погостить — Эльза Егоровна, она и помогала шить Тасе. Крутит Эльза Егоровна машинку швейную, сама расспрашивает:

— Что ж это за Вера такая?

— Лучшая моя подруга, — отвечает Тася. А рядом опять Дорик.

— Да уж куда лучше, — говорит он. — Целый выводок незаконных детей. Со счета сбились. Один у нее и вовсе с золотым зубом родился.

— Как это так? — недоумевает Эльза Егоровна.

— Очень просто, — отвечает Дорик. — Типичный случай инкарнации.

— Господи, это еще что?

— Да как вы не понимаете? Накануне у Веры Косицыной дед умер. А у деда как раз в нижней челюсти золотой зуб был. Вот душа старика и перешла в тело новорожденного вместе с золотым зубом.

— Опять ты за свое! — одергивает брата Тася. — Когда только угомонишься?

— Вера, правда, этого младенца тогда в роддоме оставила, — продолжает Дорик. — А он теперь все время является к ней, вырос уже. Сядет рядом и за руку берет. «Мама, — говорит, — зачем ты это сделала? Знала бы ты, как мне плохо». Вера уже все монастыри вокруг пешком исходила, прощение вымаливала. А сын все является…

— Прекрати наконец! — говорит Ольга Леонтьевна. — Никаких привидений нет и не бывает.

Но тут вмешивается дедушка.

— Как это не бывает? — возмущается он. — А мой покойный батюшка? Сколько лет бродил по дому со своей деревянной ногой после похорон. А иной раз его деревянная нога сама собой разгуливала, с ней кот черный рядом.

— Да, да, — поддерживает его Эльза Егоровна. — Это бывает. У нас вот сосед в квартире раньше жил, заядлый охотник. Теперь-то он уж помер. Так каждое воскресенье по утрам из его комнаты собачий лай, пальба, крики. А никаких собак и ружей там нету.

В день свадьбы всем домом собрали Тасю, проводили ее. Эльза Егоровна нарочно шла за ней следом целый квартал, все смотрела, как платье сидит.

— В этом платье она всех покорит, — сказала она. — Помяните мое слово. Жениха еще отобьет…

А Дорик опять свое:

— Не будет проку от этой свадьбы, поверьте мне. Вон у Колупаевых с первого этажа тоже была свадьба. Гости веселятся, а старушка одна в это время с лестницы упала. Вот и не было потом счастья в этой семье.

Вернулась Тася на другой день утром, все уже встали. Ольга Леонтьевна смотрит на нее, узнать не может. Тася будто пьяная — хихикает без конца, напевает что-то.

— Знаете, какая бывает любовь? — говорит. — Вот, к примеру, одного человека любила женщина. А он взял и скрылся, уехал в Японию. А там к нему вдруг бабочка большая прилетает. И этот человек тут же умер.

— Ну и что? — спрашивает дедушка.

— А то, что бабочка эта была душой той самой женщины, которая любила его…

— Ерунда какая-то, — говорит Ольга Леонтьевна. — Начиталась книжек. Читать тебе меньше надо, вот что…

После свадьбы Тася, кажется, еще чаще стала бывать у Веры. Вечером приходит домой, за ужином рассказывает:

— Этот Викентий такой человек… Способности необыкновенные. Во сне вещи пропавшие находит. У Верки тут как-то ножницы пропали. Она думала — из гостей кто стащил. А Викентий лег спать, утром просыпается и говорит: за шкафом ищи. И точно — лежат ножницы за шкафом.

— Я тоже знал такого, — говорит дедушка. — Зубы ему лечили… А он после этого лечения на греческом языке заговорил и будущее предсказывал. Вещи тоже пропавшие находил…

— Это что! — вмешивается Дорик. — У нас в классе один есть… Недыхляев фамилия. Так он по ночам с историческими личностями общается. С декабристами, белогвардейцами. Самое же интересное, что они ему подарки дарят. Он нам показывал. Чайная шкатулка декабриста Анненкова, японский клинок адмирала Колчака.

По выходным Вера с Викентием ездили на дачу, Тася всегда с ними. Возвращалась с цветами, свежая, веселая, фотографии с собой привозит — Викентий их там фотографировал. На снимках все радостные — Вера, Тася, сам Викентий, все улыбаются. Дорик разглядывал фотографии, только губы поджимал.

— Плохо все это кончится, я вам говорю… Вот у Колупаевой с первого этажа тоже была дача. Так муж ее через эту дачу покойником было сделался.

— Как это покойником? — спрашивает дедушка.

— А так, очень просто. Уехал на дачу и пропал. Колупаева через день кинулась за ним, а там от дачи одно пепелище. И от мужа — косточки обгорелые.

— Что ты несешь? — пугается Ольга Леонтьевна. — Я ничего не слышала об этом.

А Дорик как ни в чем не бывало:

— Ну, косточки, конечно, похоронили, все как положено. На девятый день собрались помянуть покойника, а он сам в дверь звонит. Колупаева, понятно, в обморок…

— Привидение, что ли? — спрашивает дедушка.

— Никакое не привидение. Там что вышло? Муж этот на дачу с двумя подругами поехал. Развлекались там, вино пили. Потом он с одной из них в город уехал, к ней домой. А другую, пьяную, оставили. Она закурила и уснула. Вот и сгорела.

Только Тася брата не слушает, она все о своем:

— Ведь какая любовь бывает на свете! Вы только послушайте! Один любил женщину, а она отвергла его. Он тогда уехал куда-то. А в дороге — гроза, его и убило молнией. Вот лежит он, весь черный, а на ладони у него отпечаток какой-то, как бы портрет. Пригляделись — лицо женщины. Это и была та самая, его любимая. А вы говорите, любви не бывает…

И опять про Викентия:

— А Викентий, он же герой! Вы еще не знаете, что было! Ночью на соседней даче пожар. Выскочили все, стоят смотрят. А Викентий в дом кинулся — там же люди. Пока пожарные приехали, он старика какого-то вывел и мальчика маленького. Потом кинулся снова: может, еще кто остался? Смотрит — шкаф в комнате. Открыл, а там в ящике — деньги. Когда уже после подсчитали — пять миллионов. Так Викентий все эти деньги в милицию сдал. Верка потом уж ругала его, ругала.

А на кухне после ужина, когда посуду мыли, Тася жаловалась Ольге Леонтьевне:

— Верка-то! Верка! Не ценит Викентия. У нее ведь еще до свадьбы роман был. С начальником паспортного стола. Так она и теперь с ним встречается. Гуляет. Я уж ей говорю: дура ты, дура…

И вдруг однажды, полгода, наверное, прошло, возвращается Тася домой поздно вечером, с ней мужчина какой-то. Высокий такой, бородавка на подбородке.

— Вот, — говорит Тася, — это Викентий… Он поживет пока у нас… Какое-то время…

На кухне Ольга Леонтьевна говорит дочери:

— Как же так, Тусенька? Женатый человек… В твоей комнате…

— Ему сейчас у себя нельзя, — отвечает Тася.

Викентий все дни дома сидел, в комнате Таси, никуда не выходил. Лежит на диване, каких-то букашек из проволоки и ореховой скорлупы мастерит. Весь стол ими заставил.

— Это он от своей четвертой жены скрывается, — говорит Дорик. — Которая ведьма…

— Господи, неужто в самом деле ведьма? — пугается Эльза Егоровна.

— Мало того! — продолжает Дорик. — Она еще что выкинула? Кошку как-то черную сварила. Кости все выбрала, села перед зеркалом и давай кости эти себе в рот класть. Шесть костей испробовала — ничего. А как седьмую положила — нет ее в зеркале, исчезла. Так и сделалась невидимкой.

Дорик пугливо озирается.

— Может, она сейчас здесь где-нибудь…

Тут дедушка из комнаты выходит:

— А знаете, почему батюшка мой покойный по дому ходил? Вина я ему на поминках не налил. Сели поминать, а я забыл. Потом, конечно, налил. А тут сосед входит. «Что это, — говорит, — у вас вино льется?» Поднял я стопку, а у нее дно отвалилось, вот все и вытекло.

— Ну и к чему ты это рассказал? — спрашивает Ольга Леонтьевна.

А еще через несколько дней новое событие — является в дом милиция, два человека, Викентия спрашивают. Вышел он к ним, а они его сразу забрали и увели.

Тася после этого совсем не своя стала. Из комнаты не показывается, дверь на крючке держит. Ольга Леонтьевна извелась вся, стоя возле ее комнаты.

— Что произошло, доченька? — кричит она из-за двери. — Ты расскажи хоть…

Тася сначала ничего говорить не хотела. Потом все же не выдержала:

— Это все из-за Верки…

И рассказывает такую историю. Возвращается как-то Вера домой поздно вечером, стали они с Викентием спать укладываться. Викентий уже в постели, а Вера у шкафа стоит, рубашку ночную ищет.

— Боже! — ахает Ольга Леонтьевна. — Это он сам тебе все рассказывал?

И тут видит Викентий у Веры на пояснице в самом низу синяк, да круглый такой, ровный, будто медаль. «Что это у тебя?» — спрашивает. А она не видит. «Где?» — говорит. Подошла к нему, он тут и разглядел, что это никакой не синяк вовсе, а круглая канцелярская печать. Вспомнил тут Викентий, что ему про начальника паспортного стола говорили. Вере он тогда ничего не сказал. Только на другой день является в паспортный стол, прямо к этому начальнику. Да так, у всех на глазах, и ударил его. Сначала рукой по лицу, потом стулом по голове. Как не убил только? Начальник после неделю в больнице валялся.

— Какой ужас! — морщится Ольга Леонтьевна. А Тася так вся и вспыхнула:

— Ты не понимаешь, мама! Он же Верку заклеймил, как последнюю девку! Паспортист этот!

Тася все эти дни места себе не находила: как помочь Викентию? А как-то Колупаева с первого этажа встречает ее у подъезда:

— Ты сходи в скверик возле суда. Там, говорят, бывают люди, которые могут помочь.

Тася, конечно, в тот же день понеслась в скверик. Как раз перерыв между судебными заседаниями был, народу в скверике полно, ни одного свободного места. В дальнем конце Тася увидела старичка на лавочке, благообразный такой, с усиками. Газетку на коленях расстелил, бутерброд ест, чай из термоса наливает. Вокруг него женщины какие-то, целая толпа, обступили его.

— Ладно, — доносится до Таси голос старичка. — Попробую… Обещать наверняка не обещаю, но кое-какие связи у меня есть. Прошу только — никому! Поняли? Даже адвокатам.

Дождалась Тася, когда женщины снова в суд ушли, подсела к старичку. Тот поглядел на нее и спрашивает:

— Вам что, тоже помощь нужна?

Слушает он рассказ Таси, сам бутерброд свой доедает, потом говорит:

— Что ж, попробуем облегчить его положение.

— Денег у меня сейчас с собой нет, — говорит Тася. — Но завтра я непременно принесу.

Старичок газетой машет.

— Не сейчас, не сейчас… После приговора. Ведь разное может быть. Полное оправдание — одна цена. Условное осуждение — другая. Статья с более легким наказанием — третья. Или, к примеру, вовсе не то наказание, что просил прокурор. Все может быть. Вы понимаете, речь не столько обо мне. Я ведь не один…

— Понимаю, — говорит Тася.

Теперь у нее только и была одна забота — собрать денег. Дома-то сбережений никаких. Назанимали они с Ольгой Леонтьевной у соседей сколько можно было. Тасе все казалось, что мало. А тут Дорик газету им показывает:

— Вон объявлений сколько. Антиквариат скупают, вещи старинные. У дедушки этих вещей полным-полно…

Вызвали тогда по телефону скупщика, тот приехал с машиной, отобрал из комнаты дедушки разные вещи — небольшой резной буфетик, венскую круглую вешалку, фигурную подставку для зонтиков, футляр от напольных часов из пальмового дерева с инкрустацией. Короче сказать, в день суда Тася явилась на заседание с большой суммой денег. Ольга Леонтьевна специальный мешочек ей сшила, который можно было пристегнуть булавкой под одеждой. Когда стали вызывать свидетелей, Тася вышла и сказала:

— Вы не знаете подсудимого Викентия! Это во всех отношениях выдающийся человек. У него необычайные способности! Пропавшие вещи во сне находит. Людей из горящего дома спасает…

Другие еще свидетели выступали, все говорили, что подсудимого понять можно ревность, состояние аффекта и все такое прочее. Тем не менее, несмотря ни на что, Викентия осудили по 206-й статье — хулиганство, три года. После суда Тася опять увидела в скверике того самого старичка с усиками — и сразу к нему.

— Я поняла вас! — говорит. — Никаких связей у вас нет! Вы просто жулик! Сидите здесь и ждете, какой будет приговор. Что бы ни оказалось — вам все равно прибыль!

— Ну зачем так? — говорит старичок. — Я же денег с вас не беру. Вам просто не повезло.

Дома у себя в комнате Тася повесила на стенку все дачные фотографии, на которых был Викентий. Ольга Леонтьевна заходит к ней, Тася стоит на диванчике на коленях и цветными карандашами раскрашивает фотографии. Все снимки в каких-то ажурных рамочках, вырезанных из бумаги. Тут же рядом цветочки к обоям приклеены, лоскутки разноцветные.

— Что это у тебя? — спрашивает Ольга Леонтьевна.

— Это чтобы Викентий не считал себя одиноким… Я через снимки передаю ему свои мысли. Я уверена: он их чувствует.

На Тасю в эти дни смотреть было жалко. Высохла вся, хуже щепки, почернела. Ходит по квартире, как тень. Музыкой бросила заниматься.

— Не знаю, что со мной, — говорит она. — Сегодня утром, как встала, глянула в зеркало, вижу свое отражение — прическа, блузка моя любимая без рукавов. А сама думаю: почему же блузка? Ведь я же еще не переодевалась, не причесывалась. Как была в халате, так и осталась. А в зеркале — блузка…

Все в доме оберегали Тасю, будто она заболела.

— Печаль человеку кости сушит, — говорил дедушка. — Ты уж не изводи себя…

А Дорик однажды приходит из школы и сверток какой-то Тасе вручает.

— Что это? — спрашивает Тася.

— Это тебе… Подарок… От Недыхляева из нашего класса. Я тебе о нем рассказывал. Чайная шкатулка декабриста Анненкова. А это — самурайский клинок, мастер Исихара. Адмирал Колчак лично в Японии покупал. Я подумал: может, тебе это будет интересно?

А потом пришло письмо от Викентия. И Тася снова стала как прежде. Все дни теперь сидит за столом, письма Викентию без конца сочиняет.

— Ну как он там? — спрашивала Ольга Леонтьевна. — Что пишет?

— Пишет — нашел себе занятие: фотографирует, — рассказывает Тася, сама счастливая такая, улыбается. — К ним каждый месяц в третий четверг приезжают из районного загса браки регистрировать. Вот он и фотографирует новобрачных.

— Неужели там еще и женятся? — удивляется Ольга Леонтьевна.

Потом еще были письма от Викентия. Ольга Леонтьевна видела одно письмо на столе, Тася по рассеянности его оставила. «Голубка моя родная, — было там написано. — Для меня нет другого счастья, как только думать о тебе. У меня все хорошо, ты не беспокойся. У нас в камере три кошки. Живут себе, никуда не уходят. Погуляют и обратно в камеру возвращаются. Дорогая моя, я живу только тобой и твоими письмами…»

— Бедная моя Тусенька, — говорила Ольга Леонтьевна дочери. — Да они в тюрьмах все так пишут. Это у них так принято.

А Тася ей отвечала:

— Ничего не могу с собой поделать. Меня будто отравили. Отняли разум. Все в мире для меня исчезло.

— Прямо Ромео и Джульетта, — говорит Дорик. — И что ты только в нем нашла? Он и не красивый вовсе. Бородавка какая-то на лице.

— У нас вот тоже был случай, — вмешивается тут дедушка. — Когда я на корабле плавал. У одного матроса любовь была. С русалкой. Песни она ему пела. А как перевели его на другой корабль, очень она тосковала.

Чем бы все это кончилось — неизвестно, только в одни прекрасный день приходит Тася домой и билет на поезд показывает.

— Вот, к нему еду…

Ольга Леонтьевна, понятно, в слезы.

— Куда же ты, доченька? Ты же никогда из дома не уезжала. Ты же у меня домашняя девочка…

— Не могу я без него, мама! — говорит Тася. Тут и Эльза Егоровна не выдержала:

— В тюрьме же ведь ужасно… Зачем на это глядеть?

— У нас тоже один сидел, — рассказывает дедушка. — Могилы грабил… Так он в тюрьме цингой болел. Зубы своими руками вытаскивал. Все до одного. Может, Викентий твой там тоже уже без зубов. А ты приедешь.

Но Тася свое:

— Не могу я без него!

Ну, делать, видно, нечего. Поплакала Ольга Леонтьевна, поплакала и стала Тасю в дорогу собирать. Гостинцев накупила — не с пустыми руками же ехать, пирогов напекла целую сумку.

Последнюю ночь перед отъездом Тася уснуть не могла, лежала с открытыми глазами. А как светать стало, смотрит — женщина какая-то незнакомая в комнате.

— Не надо бы тебе ехать, голубушка, не надо, — говорит гостья. — Ты подумай, прежде чем ехать. Ты ведь не знаешь, на что обрекаешь себя.

— А вы кто? — спрашивает Тася.

— Полина я, жена Ивана Александровича Анненкова, государственного преступника. У вас шкатулка моего мужа. Вспомнили?

— А, — говорит Тася, — декабрист…

— Меня перед поездкой к нему тоже предупреждали: «Твой-то, — говорят, — может, запил там, опустился». «Тем более мне надо ехать», — отвечала я. Вот и поехала в Читу. Молодая была, глупая… Мадемуазель Поль… Ни слова по-русски… В Великом посту мы венчались. Ивана Александровича в церковь в оковах привели. На паперти только сняли. А его и узнать нельзя. Мужик в полушубке и с бородой. Я-то помню: блестящий офицер, кавалергард. Я к офицеру ехала. А тут вконец больной человек… Черная меланхолия… Говорили, он в крепости хотел покончить с собой, часовой спас. Все это на меня ужасно подействовало. Лучше бы мне его не видеть, не приезжать…Гостья всхлипнула. — Все же это ужасно — жена ссыльнокаторжного! Сколько унижений! Обыски! Свидания раз в три дня… Непременно при унтер-офицере…

Она вытерла слезы, успокоилась.

— Я все время себя спрашивала: надо было мне ехать или нет? Отказаться от вольной жизни! Помню, где-то по дороге, в Казани, что ли… Канун Нового года. В Дворянском собрании бал. Залы ярко освещены. Маски входят. Я говорила себе: «Какая разница! Здесь собираются веселиться, а я еду в пропасть. Для меня все кончено — музыка, танцы». Так что ты, голубушка, подумай… Не надо бы, может, тебе ехать…

Когда она уходила, сказала:

— А шкатулку Ивана Александровича я у тебя заберу… Все же память…

Потом уже, когда Тася поднялась и подошла к столу, видит — клинок адмирала Колчака на месте, а шкатулки нет. Тут в дверь Ольга Леонтьевна стучит:

— Пора собираться…

Сидят они завтракают, Ольга Леонтьевна все успокоиться не может:

— И на что он тебе — уголовник? И потом он же старик! Он же старше тебя на десять лет!

Тася уже ничего и не отвечает матери.

После завтрака Ольга Леонтьевна с Дориком стали собираться на вокзал проводить Тасю. Дедушка тоже начал было суетиться, но ему сказали, чтобы он оставался дома — дорога неблизкая. Дедушка обиделся, конечно.

— Уйду я от вас, — говорит. — В дом престарелых уйду…

— Да пусть едет, — сказала Тася. На вокзале Дорик говорит дедушке:

— Ты тоже придумал — в дом престарелых… Ты хоть знаешь, что там творится? Какие там дела? Спроси у Колупаевой с первого этажа, ее отец там был. Люди исчезают. Пропадают на два-три дня, потом снова появляются. Только уже без волос, остриженные наголо.

— Это еще почему? — недоумевает дедушка.

— А это дельцы, новый бизнес. Увозят стариков, усыпляют их и стригут.

— Зачем же это им надо?

— Волосы за границу продают. Громадные деньги. Оказывается, из волос пожилых людей готовят особо ценный лекарственный препарат. Причем из волос только пожилых людей. От молодых не выходит…

— Господи, опять ты что-то выдумываешь! — говорит Ольга Леонтьевна. А тут и вагон тронулся, Ольга Леонтьевна кричит Тасе:

— Смотри, осторожнее там!

Добиралась Тася долго. На каком-то полустанке поезд стоял больше суток. Сказали: впереди авария — поезда столкнулись.

«Вот ведь как судьба меня держит, — думала Тася. — Не хочет пускать». Она вместе с другими пассажирами ходила на место аварии смотреть. Народу там много, солдат нагнали, наверное, целый полк. По сторонам дороги вагоны смятые, искореженные, все в ржавых пятнах, тягачи их растаскивают. Под ногами битые стекла, вещи чьи-то: то кепка, то ботинок, то пиджак порванный, сумка дамская. Бродяги какие-то здесь уже хозяйничают — подбирают вещи, роются в карманах, в сумках. В одном месте Тася увидела на земле фотографию — женщина и мужчина рядом, лица счастливые, радостные. Она вспомнила дачные фотографии, где Вера, Викентий такие же веселые.

Наконец путь был расчищен, движение восстановлено, снова пошли поезда. Приехала Тася в поселок где-то под Иркутском. Возле станции, у хлебного ларька, увидела старушку.

— Где здесь комнату можно снять? — спрашивает. А старушка поглядела на нее и говорит:

— К осужденному, что ли? В колонию? Едут и едут… Дуры эти бабы — вот что… Как мотыльки на свечку… Нужны вы им…

— Я знаю, что нужна, — отвечает Тася.

Привела ее старушка к себе домой. Комната маленькая, вроде чулана. Глянула Тася в угол, испугалась даже — у стены большая каменная плита, какие на могилах ставят.

— Это я обелиск себе надгробный приготовила. Давно еще купила, когда дешево было. Пусть, думаю, стоит. Теперь-то цены на памятники все растут. А у меня уже есть… — Потом Тасе на ухо:

— У меня и гроб припасен. На чердаке стоит. Я как поругаюсь с кем, на чердак лезу и в гроб ложусь. Вся моя злость и проходит…

Дом старушки совсем рядом с колонией. Тася всю ночь слышала оттуда какие-то переговоры по радио, команды. На другой день она наконец увидела Викентия: стриженый, уши торчат и глаза какие-то пустые.

— Как там Вера? — спрашивает. Тася сказала, что Вера, как оформила развод, сразу же выскочила за того самого начальника-паспортиста и укатила с ним к его родственникам куда-то под Ярославль. Викентий слушает ее, сам молчит, что говорить — не знает. Потом вдруг говорит:

— Случай смешной вспомнил. Позвали меня как-то в один дом покойницу фотографировать. Пришел я, в комнате стол, на столе гроб. Забрался я на стул, приладился, спрашиваю: сколько снимков делать? И вдруг покойница из гроба: «Шесть, милок, шесть». Я со стула так и полетел, расшибся весь… Смешно, правда?

— Смешно, — говорит Тася. — Покойница — и разговаривает…

— А это они захотели сынка из армии вызвать. Вот и решили послать фотографию матери в гробу.

Смотрит Тася на Викентия, хочется ей дотронуться до него, но между ними сетка железная. Ближе увидеться им не дали.

— Вот если бы вы были законные супруги, тогда другое дело, — сказали Тасе. — Тогда пожалуйста. На трое суток. У нас и комнаты для семейных есть.

Тася вдруг и говорит Викентию:

— Давай поженимся. Брак оформим, все, как положено.

— Что, прямо здесь? — спрашивает Викентий.

— А что? Как Полина Анненкова. Ты же сам писал, что у вас здесь браки оформляют.

Викентий подумал и говорит:

— Ты знаешь, у нас здесь даже часовня есть… Для венчания, кто пожелает…

Написала Тася заявление, отнесла к начальнику колонии. Начальник ей говорит:

— В ближайший четверг никак нельзя. У нас — испытательный срок. Как и везде, два месяца.

— Как же так? — говорит Тася. — Я через два месяца не смогу приехать. Это же сколько денег на дорогу надо…

Начальник посмотрел в окно, потом спрашивает:

— Зачем вам это нужно? У заключенных свои интересы, это понятно. Им бы только на время отсидки жену получить. А как освобождаются — прощай.

— У нас все по-другому, — говорит Тася. Начальник тогда закурил папиросу и говорит:

— Ладно, так и быть. Пометим ваше заявление задним числом.

Во время регистрации Викентий просил охранника, который привел его, чтобы тот сфотографировал его с Тасей. Охранник сначала долго отказывался, говорил — не положено, потом согласился.

На другой день Тасю, уже как законную жену, пустили в зону вместе с другими приехавшими на свидание женами. Дали им с Викентием комнату в бараке: две койки, заправленные по-солдатски, тумбочка, холодильник. На окнах занавески. Викентий сделал Тасе подарок — шерстяные носки.

— Мой сосед носки вяжет… Вот я и взял у него…

Днем вышла Тася на кухню, там приехавшие жены картошку жарят. Тут же дети бегают, совсем, как дома. Все, конечно, Тасей интересуются — новенькая, поздравляют с законным браком.

— Мы с моим тоже здесь, в зоне, расписались, — рассказывает какая-то рыжая, в халате по-домашнему. — По переписке познакомились.

— Им же главное, чтобы на воле их кто-то ждал, — говорит другая, немолодая уже, стриженая, в очках. — Иначе они сломаются.

— Вот и ты, я вижу, пожалела своего, — говорит Тасе толстушка, на голове под платком бигуди. — Жалко стало, понимаю… Русские бабы все одинаковы. Спасти, поднять…

— Нет, — отвечает Тася, — у нас другое… У нас — любовь…

Все на кухне так и покатились со смеху.

— Любовь! — хохочут. — Да какая она, любовь? Ты бы показала нам!

— А я и сама не знаю, какая, — отвечает Тася. — Люблю — и все…

В тот же день вечером вынесли в коридор из комнат несколько столов, застелили бумагой и газетами, расставили чашки чайные. Тася принесла пироги, какие из дома взяла. Дежурный офицер стал было возражать, но ему сказали:

— Свадьба же, начальник! Новобрачные! Поздравить надо!

Рыжая подарила Тасе флакончик духов, уже начатый, который с собой привезла. Муж ее, из заключенных, взял у нее гребенку, обернул тонкой бумагой и стал играть какую-то музыку. Когда все расселись, толстушка с кудряшками на голове ушла в комнату и выносит бутылку белесой жидкости. Все оживились, а муж ее говорит:

— Молодец! Это она по моему рецепту! Я дома так делал! Жидкость для обезжиривания, уксус, сахар, вода. И в стиральную машину. Напиток выходит царский — лучше не придумаешь.

Разлили напиток по чашкам, все стали поздравлять Тасю с Викентием, пить за их здоровье, кричали «горько».

— За вашу любовь! — говорит стриженая, в очках, сама еле сдерживается от смеха. Все опять хохотать начали, заливаются, остановиться не могут. А как отсмеялись, музыкант с гребенкой серьезно так говорит:

— А ведь любви никакой нет! Есть лихорадка и болезнь! Вроде проказы или оспы. Расстройство всего организма. Делаешься, будто пьяным. По себе знаю…

Ночью уже сидят Тася с Викентием в своей комнате. Тася протянула руку к Викентию, коснулась его лица, смотрит, а он спит. Сидит она, боится шевельнуться, чтобы не разбудить. Рука затекла, она все смотрит на его лицо, шепчет еле слышно:

— Нет у меня на свете никого, кроме тебя… Если бы можно было здесь, в тюрьме, остаться, я бы осталась. Я счастлива, что себя потеряла. Мне кажется, ты для меня родился, а я — для тебя. И нам друг без друга никак нельзя. Я благодарю судьбу за встречу с тобой…

Через три дня Тася уехала. Вернулась домой, не успела в квартиру войти, все сразу к ней кинулись.

— Живая! Слава тебе, Господи! А мы читаем в газете: катастрофа! Говорим: там же Тася! Сами не знаем, что и думать…

А Тася им:

— Поздравьте меня… Я теперь мужнина жена…

— Это ничего, — говорит дедушка. — Это не беда. Главное, что живая!

Ольга Леонтьевна сначала даже не поняла, о чем это Тася, а потом до нее дошло.

— Вы что, — спрашивает, — поженились? А свадьба?

Да так на диван и повалилась. До вечера ее валерьянкой отпаивали.

— Что ж, — говорит дедушка, — свадьба так свадьба. Погуляем.

А Дорик, как всегда, ухмыляется:

— Тут в одном доме тоже свадьба была… Колупаева рассказывала. Гости собрались, хозяйка в погреб полезла за продуктами. Пошла и пропала. Хозяин за ней — и тоже пропал. Родственник какой-то спустился — и его нет. Так что оказалось? У них там в подвале баллоны стояли с жидким азотом. Для холода, кто-то посоветовал. А крышки плохо прикручены. Пары азота, сами понимаете. Вот вместо свадьбы — похороны…

— При чем здесь жидкий азот? — спрашивает дедушка. А Ольга Леонтьевна, как в себя пришла, спрашивает:

— Что-то я не пойму… Он что, у нас жить будет, уголовник этот?

— Ты его не знаешь, мама, — чуть не плачет Тася.

— Как же я с ним буду? — недоумевает Ольга Леонтьевна. — Я не смогу…

— Размениваться надо — вот что, — предлагает Дорик.

Дедушка слушал эти разговоры, слушал, потом говорит:

— Мне сегодня булавки всю ночь снились. К чему бы это?

— Ну, размениваться, так размениваться, — согласилась Тася. А дедушка опять:

— Вот я знаю, если, к примеру, вода студеная снится, будто ты пьешь ее, это значит, у тебя в желудке змея завелась. А вот к чему булавки — это я уж и не припомню…

А как дали объявление о размене, через день в доме гостья — чистенькая такая старушка, на шляпке цветочки.

— Я по объявлению, — говорит.

Тася как раз дома одна была, Ольга Леонтьевна с Дориком дедушку гулять повели. Ходила старушка по комнатам, смотрела. Потом увидела у Таси пианино.

— Сыграйте мне что-нибудь, деточка… Тысячу лет не слышала живой музыки… Мой отец был прекрасный пианист, профессор консерватории. У нас в доме музыка не смолкала.

Стала Тася ей играть. Старушка слушала, слушала, потом вдруг и заявляет:

— Я ведь адмирала Колчака знала, Александра Васильевича. Любовь у нас с ним была… Роковая…

Сказала и опять музыку слушает, потом снова:

— Мне тогда двадцать три года было. Замужем уже пять лет, сыну два года. И у Александра Васильевича семья. Мы с его женой очень дружны были. А каждая встреча с ним — праздник. Разбуди меня ночью, спроси: что я хочу? Я бы только и сказала: видеть его. Вот я и призналась ему в любви. А он мне: «Я вас больше чем люблю…» Это было в зале Морского собрания, в Ревеле…

Тася все играет, не останавливается, старушка слушает.

— Потом Александра Васильевича арестовали в поезде, — продолжает она. — Я была тоже там. И не могла его оставить. Пошла с ним в тюрьму. Это в Иркутске… По своей воле… А, в сущности, за все время мы вместе мало были. Все больше порознь. Разве что в Японии. Я уехала туда от мужа. А Александр Васильевич ко мне приехал. Какие были дни! И как мы были счастливы! В тюрьме уже, гуляем мы с ним во дворе, нам давали раз в день свидание, он сказал как-то: «А что? Неплохо мы жили в Японии! Есть о чем вспомнить!» Я видела в глазок, как его уводили. Свалил меня тогда мертвый сон. В тот самый час, как прощался он с жизнью. Как душа его скорбела смертельно. Вот так, наверное, спали в Гефсиманском саду ученики… А после его гибели началась моя вторая жизнь с ним — тайная. Тридцать лет в тюрьмах, лагерях, ссылках. Семь раз арестовывали. И все время любовь к нему… Только ею и жила…

Старушка еще посидела немного и стала собираться. Вынимает из сумочки какое-то письмо и протягивает Тасе:

— Вот его письмо. Вы прочтите… Зовут меня Анна Васильевна…

— Вы уже ухо́дите? — спрашивает Тася. — А как же обмен?

— Что вы, деточка! — отвечает Анна Васильевна. — Какой обмен? Я же давно умерла. Я уже много лет мертвая…

— Тогда, может быть, чаю? — как-то невпопад спросила Тася.

— Спасибо, деточка. Не пьем мы чаю… Не пьем…

Ушла старушка, Тася понять не может: была она или нет?

И тут письмо у себя в руках видит. Развернула его, читает: «Прошло два месяца, как я уехал от Вас, моя бесконечно дорогая. И так еще жива передо мной картина нашего расставания, так же мучительно и больно на душе, как будто вчера это было. Я не знаю, есть ли у меня столько сил, чтобы вернуть Вас. А без Вас моя жизнь не имеет ни смысла, ни цели, ни радости. Вы для меня больше, чем сама жизнь, и продолжать ее без Вас мне невозможно. Все мое лучшее я несу к Вашим ногам, как божеству моему…»

Читает Тася, сама думает: «Нет, Викентию так никогда не написать».

А вечером, когда собрались за ужином, случилось странное происшествие. Сидят все за столом, пьют чай, вдруг Дорик говорит:

— Горит что-то!

Глянули, а на скатерти, в самой середине, кружок блестящий, монета какая-то, а вокруг пятно черное, и паленым пахнет. Ольга Леонтьевна возьми и выплесни остатки чая на пятно. В тот же миг монета пропала. Одна дыра осталась на скатерти с черными краями.

Тут давай все спорить — что это была за монета. Дорик и говорит:

— И спорить нечего… Я хорошо разглядел — золотая монета, царский червонец. Что ж я не знаю, что ли?

Все, конечно, сразу: не может быть, не может быть, откуда здесь царская монета? А дедушка вдруг как хватит ладонью по столу:

— Вспомнил! Точно — царский червонец!

И рассказывает такую историю:

— Это сразу после революции было. Пришли к нам чекисты с обыском. Спрашивают: «Золото есть?» Отец тогда вынимает из коробочки золотой червонец, который хранил, и в сердцах на пол бросает. Кинулись чекисты за монетой, а ее и след простыл. Исчезла, как сквозь землю провалилась. То ли закатилась куда, то ли еще что, только два часа шарили в комнате, а золотой так и не нашли. Вот, стало быть, это и была та самая монета…

— Это уж совсем чепуха какая-то! — машет рукой Ольга Леонтьевна. — Монета исчезла, чтобы появиться у нас на столе через семьдесят лет!

— Одно только мне непонятно, — говорит дедушка. — К чему бы это явление? Ведь неспроста оно… Это как предупреждение…

А через день из колонии извещение: Викентий скончался в больнице после болезни. В этом же конверте были фотографии бракосочетания: Викентий и Тася стоят, улыбаются.

— Вот оно, к чему этот червонец был, — сказал дедушка. — Я так и думал: помрет кто-то…

А через неделю еще письмо из колонии, от больничного врача. Он писал Тасе, что обязан рассказать ей о гибели ее мужа. Оказалось, Викентий умер от истощения. За неделю перед этим он убежал из колонии и скитался по тайге без пищи и воды. Нашли его охранники совсем уже обессилевшего недалеко от зоны. «Мы все удивлялись, — писал врач, — зачем он бежал? Ему сидеть оставалось совсем ничего. А он знаете, что ответил? Меня, говорит, любовь там ждет. Я не могу без нее!»

Ольга Леонтьевна все боялась за Тасю — как она переживет все это, но Тася ничего, держалась. Лишь потом уже, когда прошло время, стали замечать за ней какие-то странности. Вот говорит она, говорит, все вроде хорошо, а потом как бы заговариваться начинает. Бормочет что-то уж совсем непонятное:

— Через любовь… Только через любовь… Вечность сквозит… Истинная жизнь… Жить в другом, как в себе… Это и есть свет любви… Путеводный луч к потерянному раю…

Дома только удивлялись: откуда что берется, где она выражений таких нахваталась? А Тася отойдет немного, потом опять:

— Соединение, которое ведет к бессмертию… Свободное единство… Смертная жизнь перерождается нетленной благодатью… Превращение временного в вечное… Оправдание и спасение… Это и есть любовь… Оправдание и спасение…

Content

Григорий ПЕТРОВ
ОПРАВДАНИЕ И СПАСЕНИЕ