Диана Пирон-Гельман

Она за мной пришла

Я не спешила к Смерти —

И вот Она за мной

Пришла…

Эмили Дикинсон

Have yourself a merry little Christmas,

Let your heart be light

From now on, our troubles will be out of sight…[1]

Линнея Пол плотнее сжала руки на чашке с кофе. Пальцы уже давно вытянули из коричневой жидкости все тепло. Женщина подумала было попросить официанта подогреть кофе, но затем решила, что общение с еще одним человеческим существом потребует от нее слишком много усилий. Вместо этого она ухватила с тарелки ближайший кусок индейки и «клубный» сандвич[2] с грудинкой. Белая отметина там, где она откусила кусок — как давно это было? — резко контрастировала с золотисто-коричневой поверхностью поджаренного хлебца. Несколько секунд она, слово загипнотизированная, смотрела на сандвич, а затем уронила его на тарелку, так и не поднеся ко рту. Почему она вдруг решила, что еда ей поможет?

Рождественская песенка, приторная до тошноты, билась в уши. Ей эта песня никогда не нравилась. Как и фильм с ней. Музыкальный центр рассыпал звуки, чистые и всепроникающие, так что казалось, будто в ночной забегаловке установлена система Dolby stereo. Эта песенка, исполненная щебечущим голоском Джуди Гарланд, буквально источала фальшивую грусть. Демонстрация печали на камеру. И все потому, что счастливой киношной семейке в 1890-затертом году пришлось переехать в снятый где-то там дом.

— Тоже мне, беда, — пробормотала Линнея в чашку с остывшей коричневой бурдой. Коренастый полицейский лет пятидесяти с лишним, сидевший за соседним столиком, бросил на нее взгляд. Она проигнорировала его, сосредоточив все внимание на выщербине на ободке чашки. Что эта чертова Джуди знает о настоящей боли? Линнея знала, что такое боль на самом деле. С семи вечера женщина буквально тонула в ней.

С тех самых пор, как ее младшая сестра сказала, что хочет умереть.

Чашка звякнула о блюдце, когда Линнея прижала руки к вискам. Крошечные кровеносные сосуды бились под кожей, пульсируя, как этот гребаный голос, льющийся из динамика на потолке. Наверное, она сидит прямо под ним. Если бы у нее было оружие, как у того полицейского, она бы расстреляла эту штуковину. Расстреляла бы все динамики в этой чертовой забегаловке, и плевать на то, что об этом подумает полицейский. А потом она, быть может, направила бы ствол на себя — для ровного счета. По крайней мере, так она ушла бы первой.

— Черт тебя побери, Джули, — прошептала она сквозь застрявший в горле раскаленный комок величиной с мяч для гольфа. «Ангина, возможный симптом», — машинально отметил врач у нее в голове. — Я не могу сделать это. Ты же знаешь, я не могу.

— Все в порядке, мэм?

Поднять взгляд было все равно что поднять гирю весом в двадцать фунтов. Полицейский стоял у ее столика. Лицо его одновременно выражало нерешительность и беспокойство, словно он хотел предложить помощь, но настолько привык общаться с крутыми чуваками, что просто не знал, как. У него было пивное брюхо и кое-как зачесанная лысина на макушке. Как у отца, умершего от цирроза печени за шесть месяцев до землетрясения в Лос-Анджелесе. До того, как Джули легла в больницу, из которой так и не выписалась. Не то чтобы папаню это обеспокоило бы. Везучий ублюдок.

Она скользнула взглядом по пухлому подбородку и шее мужчины, затем уставилась на его темно-синюю рубашку. Значок, неприятно яркий, блестел на фоне ткани.

— О-фи-цер по-ли-ци-и, — прочла она, отчетливо выговаривая каждый слог. — И кого вы сейчас пасете?

— Мэм?

— Кто ваша цель? Ваш объект? Или теперь вы называете нас, гражданских, как-то по-другому?

Он подобрался, выставив вперед челюсть. Рука потянулась к рукоятке пистолета.

— Мэм, я думаю, вам лучше уйти отсюда.

— Или что? Вы выставите меня вон? — у нее вырвался безрадостный смешок. — Господи Иисусе, в городе полно мародеров и хулиганов. Вам что, заняться больше нечем?

— Послушайте…

— Пошел на хрен.

Рациональной частью мозга, той самой, что следила за соблюдением рабочего графика, походами в химчистку и бесконечными изменениями в лечении Джули в последние полгода, она осознавала, что ругаться на вооруженного представителя лос-анджелесской полиции — не лучшее из того, что она может сделать. Но сейчас ее это не волновало. Прокатиться с копом в центр города и очутиться в камере казалось не такой уж плохой идеей. По крайней мере, тогда физические неудобства отвлекли бы ее от бушующего в голове ада. Она одарила полицейского злобно-вызывающим взглядом, позаимствованным из арсенала молодой панкушки, которой когда-то была. Чего бы она ни отдала, чтобы вернуть свои девятнадцать лет. Нет, не девятнадцать. То был последний год ее жизни в аду. Их последний год в аду, ее и Джули. Она хотела бы снова стать двадцатилетней, когда они с Джули жили в их первой тесной квартирке. Там не воняло водкой и виски, а также мятными конфетами, которым не удавалось заглушить запах алкоголя, когда отец или мать что-то говорили. Там не было криков и драк, от которых стены ходили ходуном. Там не было тишины, которая наступала, когда отец отрубался, а мать продолжала напиваться, устроившись в своем любимом кресле в гостиной. Она тогда училась на подготовительных медицинских курсах и работала, но это было счастливейшее время из всех, что она могла вспомнить. Она и Джули, вдвоем против всего мира.

В носу у нее защипало. Она отвела взгляд от полицейского и откинулась назад, упершись спиной в перегородку:

— Оставьте меня в покое.

Она знала, что он смотрит на нее. Она не поднимала глаз и не могла видеть жалость, проступившую на этом суровом лице. Через несколько секунд, показавшихся ей бесконечными, она услышала приглушенный скрип туфель — он отошел от столика.

Она сделала глоток из кружки, просто чтобы чем-нибудь занять себя. По вкусу кофе напоминал холодный отвар древесной коры. Такой же невкусный, как и больничный кофе, который по цвету походил на грунт под грибы и пах бумажными пакетами для завтраков. Джули как-то пошутила на этот счет, еще когда в первый раз оказалась в больнице. «Chateau[3] de пакет. Оригинальный купаж от нашей небесной покровительницы. Увеличивает потенцию, но только после того, как вы выпьете три кружки». Тогда они смеялись сильнее, чем шутка того заслуживала, в основном чтобы напомнить себе, что еще могут смяться. Джули всегда могла рассмешить ее.

Линнея взяла ломтик жареного картофеля и принялась чертить им узоры в рассыпанной по тарелке соли. Круг, спираль, треугольник. Простые движения пока что сдерживали ее память, но Линнея знала, что воспоминания никуда не делись. Они все так же порхали на краю сознания, не желая сдаваться. Пытаясь вырваться на свободу. Через минуту она выронила ломтик картофеля, опустила голову на руки и позволила воспоминаниям прийти.

Ей пять с половиной лет, она смотрит на новорожденную кроху, пускающую пузыри на их старой цветастой кушетке. Мама спит, отец куда-то ушел. Пока что они с малышкой были в безопасности. «Джули», — говорит она и протягивает палец, чтобы та смогла схватить его. Крохотные пальчики сжимаются вокруг пальца старшей девочки. «Моя маленькая», — подумалось ей тогда. Самая лучшая из кукол, потому что она отвечает тебе. Пока что она мало что умеет, но со временем научится. Сестра научит ее всему. Научит играть, обниматься, есть мороженое. Раскачиваться на качелях и спрыгивать с них.

Становиться невидимой, когда в доме появляются большие стеклянные бутылки с Дрянью.

Песня сменилась начальными аккордами The First Noёl[4]. Линнея увидела, как они с Джули рождественским утром, в шесть часов, сидят наверху лестницы и ждут, когда же наступит семь утра. Семь утра было тем волшебным часом, когда им позволялось спуститься вниз и проверить чулки — разумеется, при условии, что они не будут шуметь. Шум в доме Полов считался самым страшным грехом. В особенности ранним утром, после ночи с бутылкой.

Чаще всего рождественские подношения были скудными. Но подарки не имели значения. В этот предрассветный час значение имела только Джули, которая прижималась к ней в поисках тепла, и тогда они шептались обо всем на свете, кутаясь в полосатое одеяло. Линнее тогда было лет десять, может быть, одиннадцать. Джули только что пошла в детский сад.

— Линнея, где живет Бог?

— Везде. Так говорит отец Джон.

— Нет, я хочу знать, где Его дом? У Него же есть дом?

— Отец Джон говорит, что в церкви.

— В нашей церкви? Святой Анны?

Она пожимает плечами:

— Наверное.

— Тогда как же у Него может быть день рождения?

— У отца Джона?

— Нет, глупая. У Бога.

— О чем ты?

— В церкви Святой Анны нет кухни. Если у Бога нет кухни, как же Он может спечь праздничный торт? Если у тебя нет торта, у тебя нет и настоящего дня рождения. Как же Рождество может быть Его днем рождения, если Он живет в церкви Святой Анны?

Она бы рассмеялась, но у Джули было такое серьезное личико, что Линнея просто не смогла бы отделаться от нее какой-нибудь шуткой. Поэтому она сказала первое, что пришло в голову:

— Ангелы пекут Ему торт. На кухне у приходского священника, — вранье, но оно должно было прогнать озабоченность из глаз сестренки. Несколько лет в чистилище казались небольшой ценой за это. — Бог не может сам приготовить себе торт. В смысле, Он может, но это было бы нечестно. Поэтому ангелы готовят торт при помощи ангельского волшебства. Сестра Фрэнсис говорит, это волшебство помогает нашим ангелам-хранителям защищать нас.

— А-а-а, — Джули еще плотнее прижалась к ней. — Когда я стану такой же большой, как ты, я тоже буду все знать о Боге?

— Угу, — она обняла Джули за худенькие плечи и зажмурилась, чтобы унять жар в глазах. Еще одна ложь. Большую часть времени она была так напугана, что хотела бы убежать за миллион миль отсюда. Но она нужна Джули. Она должна быть сильной и смелой. Никто больше этого не сделает. Ни ангелы-хранители, о которых постоянно болтает сестра Фрэнсис, ни Бог — это уж точно. Бог на них не смотрит. Ну, или Ему просто нет до них дела.

Запах жареного лука вернул ее назад в забегаловку. От этого запаха желудок у нее сжался. Она сунула руку в карман плаща, где обычно носила пачку банкнот, вытащила десятидолларовую бумажку, швырнула ее на стол и выскочила из кабинки. Пока она шла к двери, никто не обратил на нее ни малейшего внимания. Ночной воздух, такой холодный, непривычно холодный для Лос-Анджелеса, но чистый и живительный, манил наружу.

Выйдя за дверь, она сделала глубокий вдох, а затем прислонилась к стене, охваченная внезапной слабостью. Выбеленный камень холодил спину. Ну и куда, черт побери, ей теперь идти? Домой, в пустую квартиру? Она оторвалась от стенки и поковыляла вниз по улице. Одна нога, потом другая, дрожь понемногу уходила, и теперь она шагала более уверенно, оставляя за собой городские кварталы. В этой части города тротуары уцелели. Расставшись с Джули, она шла долго, так долго, что решила, будто голодна, и зашла в первую попавшуюся закусочную. Ей стало интересно, как далеко она сейчас от поврежденных землетрясением районов.

Ветер усилился, трепля ее волосы и играя с подолом плаща. Она задрожала под его порывами. «Неподходящая неделя для стирки», — мелькнуло у нее в голове. Кто же знал, что в Лос-Анджелесе будет так холодно? Но после землетрясения все пошло кувырком. Высотные здания обратились в пыль, знакомые улицы зияли провалами и топорщились углами обломков, друзья и родные погибли или пропали. В эти дни о приближающемся конце света голосили не только полубезумные уличные проповедники. В особенности после того, что местные СМИ окрестили Пришествием. Она вспомнила увиденное в одном из новостных выпусков — дерганные, забитые «шумом» кадры, на которых проступало нечто огромное и яркое, подобное колонне из языков пламени, принявших форму ангельских крыльев. И звук, записанный на микрофон каким-то бесстрашным репортером, — глубокий низкий рев, вибрация от которого ощущалась даже через телевизор, напоминающий одновременно завывания урагана и вопли проклятых.

После этого люди устремились в уцелевшие церкви и пункты медицинской помощи, развернутые в самых пострадавших от землетрясения районах. В одном из них она провела трое суток, оказывая первую помощь и стараясь хоть чем-то облегчить страдания людей, пока сама не рухнула на пол лазарета, потеряв создание от усталости. Тогда ее отправили домой, но она не могла расслабиться настолько, чтобы заснуть, хотя и понимала, насколько нужен ей сейчас сон. Поэтому она отправилась к Джули, чтобы бодрствовать у ее кровати. Здание больницы Милосердной Девы чудесным образом не пострадало от землетрясения. Раньше это показалось бы ей добрым предзнаменованием. Ангелы-хранители оберегали их, Господь присматривал за Своими детьми. Просто он был немного занят, как и всегда, впрочем. А потом у Джули случился второй удар, после которого у нее парализовало всю левую часть тела. Теперь она ела в основном через соломинку: слабые челюсти не могли справиться с твердой пищей. Попытки вновь овладеть сколько-нибудь разборчивой речью стоили ей многих недель упорных усилий, и все равно только Линнея понимала все, что она говорит. Доктора почти не надеялись на выздоровление, тем более, что почечная недостаточность поглощала все силы, необходимые для восстановления. Неудивительно, что она захотела умереть.

— Ублюдок, — пробормотала Линнея в ночное небо. Там сияли звезды, ставшие заметными после того, как землетрясение повалило тысячи уличных фонарей. Сестра Фрэнсис как-то сказала ей, что звезды — это глаза Господа нашего, наблюдающие за миром, который был создан Его Всеблагим Отцом. Чушь. Если Бог и смотрел вниз, Его взгляд был таким же холодным и отстраненным, как и эти белые точки, удаленные от Земли на миллионы световых лет. — Ты ж даже не почешешься, а? Ты заставляешь нас родиться, засовываешь сюда, а потом оп-па — и исчезаешь, оставляя нас тут барахтаться. Черт бы побрал все это. Я в тебя больше не верю. И знаешь что? Если бы тогда в городе и правда появился Дьявол, я бы продала ему душу, просто назло тебе. Потому что он, быть может, вылечил бы Джули. Равноценный обмен. Не так, как с тобой. Ты забираешь всю нашу любовь и доверие и ничего не даешь взамен. Так что иди ты в задницу, приятель. С меня хватит.

Она на мгновение остановилась на углу, всматриваясь в небо, словно надеялась, что звезды ответят ей. Но единственным ответом была тишина да еще один порыв ветра, вызвавший слезы у нее на глазах. Температура опускалась все ниже, и тонкий плащ уже не защищал ее от неожиданного холода. Она поплотнее запахнула полы плаща и побрела в неизвестном направлении. Бог умер, Джули умирала, а ей осталось только приглушенное цоканье ботинок по растрескавшемуся тротуару.

Вскоре трещины сменились дырами, а те — провалами с зазубренными краями и торчащими тут и там кусками бетона. Большинство из них она могла перешагнуть, но кое-где приходилось прыгать. Она дошла до границы зоны землетрясения. «Пора сворачивать», — подумалось ей, но ноги упрямо несли ее вперед. Лодыжкой она ударилась о кусок бордюра и вскрикнула, затем нагнулась, чтобы потереть место ушиба, а когда выпрямилась, заметила среди темных магазинных фасадов блеск неоновой вывески. В отличие от рухнувших соседних строений, у этого небольшого дома все еще сохранились четыре стены и крыша. Вишнево-красная надпись гласила «Винный магазин Майка», а под ней ядовитой зеленью горело слово «ОТКРЫТО».

У нее вырвался безрадостный смешок. Единственное уцелевшее здание на всем участке оказалось винным магазином.

— Вспомни о дьяволе, — пробормотала она себе под нос.

* * *

Суриэль чувствовала, что замерзает.

Точнее, чувствовало это тело, в котором она теперь обитала. Не могло не чувствовать, если уж быть совсем точной. Силы ее постепенно иссякали, а запасы истощились из-за того, что ей постоянно приходилось быть на три шага впереди Привязанных. Эти древние демоны сделали Лос-Анджелес своей игровой площадкой, и несчастье подстерегало любого освободившегося падшего, которому вздумалось бы пренебречь их мощью.

Но ни Суриэль, ни та женщина-ребенок, бессознательное тело которой она заняла, не желали склоняться перед Властью.

Она пробралась через обломки, оставшиеся от тротуара, затем обогнула перевернутую машину. Улицы разрушенных районов были завалены мусором, покореженные металлические остовы возвышались среди груд камня и битого кирпича. В ярком лунном свете она увидела тень собственного отражения на выгнутой поверхности того, что некогда было крылом автомобиля. Заостренные черты, дыбом поставленные волосы, куча сережек в ухе и не сочетающаяся с обстановкой широкая усмешка, вызванная мыслью о собственном бесстрашии. Она почти семь недель противостояла Привязанным, а перед этим вынесла целую вечность в Аду. Она придумает, что делать дальше. Всевышний, который запер ее в темнице, владыки Ада, которым вздумалось превратить ее в послушное орудие, даже Денница, который сначала воодушевил, а потом покинул ее, — никто из них пока что не сумел уничтожить ее. Она поклялась, что это не удастся никому. Суриэль, вырвавшаяся из Бездны и впервые за тысячелетия обретшая свободу, чтобы вновь следовать своему священному призванию, не собиралась просто так отбросить эту неожиданную возможность.

Но она чувствовала себя такой слабой. Она прислонилась к машине и сделала несколько глубоких вдохов, словно лишний кислород, попав в легкие тела-носителя, смог бы стать для нее подпиткой, в которой она так нуждалась. Из глубин недавно обретенной человеческой памяти всплыл образ — полоска белого порошка на стеклянной столешнице, пальцы вцепились в соломинку, все тело дрожит от предвкушения. Затем глубокий вдох, мелкие пылинки оседают где-то в носу, и ее накрывает волна удовольствия, такого же острого, как и нетерпение до этого. Суриэль до конца проследила гаснущее воспоминание, затем заставила себя вернуться к делам насущным. Ей нужно было найти верующего. Как можно скорее, до того, как она потратит всю энергию и не сможет больше прятаться от Привязанного. Отчаяние подбиралось к ней все ближе. Сейчас вокруг осталось не слишком много людей — большинство из тех, кто не погиб в землетрясении или последовавших за ним беспорядках, вскоре бежали в более дружелюбные места в поисках приюта. Могла ли она найти здесь хотя бы одну стоящую душу?

Вспышка гнева заставила ее собраться с силами. Страху не было места в мыслях Убийцы, демона Седьмого Дома. Я прогоняю страхи прочь — или навеваю их, как того заслуживает умирающий. Где-то глубоко внутри гнев эхом отразился от того немногого, что осталось от души ее носителя. Рафаэлла Ли, Рейф, как ее звали на протяжении чуть ли не всех прожитых ею семнадцати лет, тоже ненавидела страх. Она злилась из-за того, что прожила такую короткую жизнь, что не способна была найти выход, но больше всего она злилась на саму себя за то, что считала себя слабой и никчемной. Сильный гнев, заключенный в столь слабой душе, и привлек к ней Суриэль.

Но хватит тратить время зря. Суриэль расширила сознание так, чтобы охватить территорию, в пределах которой ее тело смогло бы передвигаться. Любой верующий, удаленный от нее на расстояние большее, чем могло пройти ее тело, с равным успехом мог находиться на луне. Улицы, и без того сильно пострадавшие во время землетрясения, окончательно пришли в негодность из-за последовавших затем пожаров и беспорядков, так что едва ли сегодня ей удастся проехаться на автобусе или такси. Нужно было идти пешком.

Сначала она ощутила запах самого города, мертвый коричнево-черный запах, похожий на вонь обгорелой кости. Запах нес с собой привкус, тошнотворно-горький. Часть ее удивилась тому, как почти безграничное сознание демона преломляется через ограниченность органов чувств этой больной смертной девушки. Запах и вкус сейчас были ее путеводными нитями, частью единой физической реальности, в которой обитало сознание, некогда способное охватить множественные слои вселенной. От этой мысли ей захотелось плакать. Еще один плохой признак. Она только зря потратит силу, если позволит себе так быстро отвлечься от охоты.

Где он, тот запах, который она искала? За мертвящей вонью бетонных расщелин и асфальтовых проулков таился еще один запах, застарелый, тяжелый и болезненно-желтый. Запах отчаяния, горя, страха и гнева, настолько разбавленных безнадежностью, что от жизни там осталась лишь крохотная искорка. Наверное, так для Рейф пах бы Ад. Но сейчас запах исходил от жителей Лос-Анджелеса, согнувшихся под ужасным грузом собственного безразличия. Где-то в темноте таились и другие запахи и вкусы: едкая острота злости, пряная корица материнской любви, яркая зеленая резкость надежды. Но поблизости не оказалось ничего более-менее приличного. Рейф сморщила нос, почувствовав химическую горечь насосавшегося виски пьяницы за три квартала от нее, который во сне слышал голос давно умершей матери и созерцал ангельские сонмы. Swing low, sweet chariot / Coming for to carry me home[5]. Покажи ему настоящего ангела, и он поверит, пусть лишь на мгновение. Этого ей как раз хватит, чтобы продержаться еще несколько часов, а затем память о чуде ускользнет из его пропитого мозга точно так же, как драгоценная реликвия выпадает из неловкой руки ребенка. Тогда она вернется к тому, с чего начала, и будет опять рыскать по улицам в поисках разбавленной человеческой веры.

Она вздрогнула, затем заставила себя оторваться от машины. Где-то в городе должен быть вариант получше. Она устала подбирать крохи, устала существовать от одной охоты до другой. Пока что сойдет и пьяница. А затем она найдет что-нибудь поинтересней. Что-нибудь такое, что будет соответствовать силе и славе Ангела Смерти.

* * *

Горлышко бутылки, надежно завернутой в коричневый бумажный пакет, уютно устроилось у Линнеи в руке. Она до сих пор не верила, что купила выпивку. По крайней мере, ей хватило мозгов держаться подальше от дешевого пойла. Бутылка «Шивас»[6] послужит ей не хуже, чем служила ее родителям, а потом не будет никакого похмелья. Если это «потом» наступит, но сейчас ей было плевать. К тому же была некая гармония в том, чтобы топить свои горести в отраве, которую так любили мамочка и папочка.

Она споткнулась о трещину в бетоне и уперлась рукой в какой-то обломок, чтобы удержать равновесие. Рассмотрев его поближе, она решила, что это был кусок фасада здания. Он был грязно-белым и ноздреватым, с завитушками, в которых угадывались очертания геральдических лилий. Или, быть может, зазубренные края ангельских крыльев. Подумав об этом, она рассмеялась, и звук заметался бешеным эхом, отражаясь от теней.

— Ты случайно не мой ангел-хранитель? Если так, то вот что я тебе скажу: ты опоздал. Ты так чертовски сильно опоздал, что тебя уволили.

Господи, она уже вела себя как пьяная, а ведь бутылка еще даже не открыта. И место, где ее можно выпить, еще не найдено. Она узнает это место, как только увидит. Конечно же, где-то в зоне землетрясения. Эта территория была такой же, как она сама. Изувеченной, разбитой, вывернутой наизнанку, кровоточащей и обгорелой. Как и бутылка, царящая вокруг разруха странным образом успокаивала. Мир снаружи отражал мир внутри нее, и все было так, как должно быть.

Под ногами что-то хрустнуло. Осколок стекла подмигнул ей в лунном свете. Она огляделась. Улицы и проулки, или то, что от них тут осталось, были усыпаны битым стеклом повсюду, куда падал взгляд. Наверное, так выглядели улицы после Хрустальной ночи, разве что на них не было оставшихся от некогда гордых небоскребов стальных конструкций, которые теперь возвышались на фоне неба инопланетными тропическими растениями. Впереди, почти в конце квартала, она увидела зияющую черноту большого провала. Придется смотреть, куда наступаешь. Не стоит падать в бетонную расщелину до того, как будет выпит хотя бы глоток.

Она прокладывала себе путь среди осколков стекла, машинально свернув, чтобы обойти огромную трещину, край которой заметила перед этим. Относительно целый кусок дороги вел на восток. Теперь она шла мимо полуразрушенных жилых домов, в основном многоквартирных двухэтажек, кое-где перемежаемых домами на одну семью. До того, как разверзся весь этот ад, здесь был богатый район. Уцелевшие стены позволяли представить изящные очертания и обширные пространства, а улица вокруг нее была усыпана не только битым кирпичом, но и осколками дорогой терракотовой черепицы. Она наклонилась и подняла один из них. Черепица крошилась у нее в пальцах. Женщина поднесла крохотные кусочки к носу и вдохнула запах коричнево-красной, прогретой на солнце пыли. Воспоминание из детства: она, двенадцатилетняя, показывает семилетней Джули, как правильно насыпать почву в терракотовый горшок с крохотным фикусом. К тому времени, как она отправилась в колледж, пообещав вернуться за Джули через месяц, фикус уже возвышался у нее над головой.

К тому времени, как она вернулась, растение погибло: охваченный пьяным буйством отец запустил в него креслом. «Лучше фикус, чем я», — потом сказала Джули, пытаясь рассмеяться, но Линнея по голосу поняла, каких трудов стоили ей эти простые слова.

Ее шатнуло. Прижатая к телу бутылка опасно задрожала. Линнея посильнее ухватила ее, внезапно испугавшись, что лишится единственного источника забвения. Этой ночью уже ничего не удастся найти. Землетрясение и последовавшие за ним беспорядки разогнали уличных продавцов кокаина, пусть и на время, так что этот вариант отпадал, даже будь у нее деньги. Лучше уж бутылка. Больше соответствует моменту. Если уж она собралась почти через двадцать лет соскочить с повозки, то начать стоит с того, что она знает как свои пять пальцев и что больше всего ненавидит. Почти всю свою взрослую жизнь она избегала спиртного, стараясь держаться как можно дальше от этого хорошо знакомого демона, который превратил ее семью в карикатуру и чуть не убил ее саму. Сегодня пришло время схватиться с ним. Если она совладает с этим, то, быть может, сумеет справиться и с тем, о чем ее попросила Джули. А если не совладает, ей уже будет все равно.

Теперь ей нужно было найти подходящее место для сражения. Очертания погнутого решетчатого забора она заметила, когда была где-то на середине квартала. За ним Линнея увидела ряд небольших неровных холмиков, усеянных перевернутыми скамьями и погнутыми спортивными снарядами. Местный парк. Чудесно.

Она поковыляла туда, плотно прижимая к себе бутыль с виски.

* * *

В темноте узкого переулка Суриэль встала и стряхнула песок с колен. Скрюченное тело пьяницы лежало у ее ног. Его ужас и удивление, какими бы мимолетными и ограниченными они ни были, дали ей достаточно энергии, чтобы продолжить ночную охоту. Еще несколько подобных ему людей — объедков со «шведского стола» города — позволили бы ей протянуть пару дней, может быть, неделю. А затем она снова столкнулась бы с той же проблемой выбора. При этой мысли она ощутила легкую тошноту. Некогда она была бессмертной и легко скользила сквозь бесчисленные измерения реальности. А теперь, увы, обречена на столь скудное существование.

Она уперлась рукой в холодный металлический бок переполненного мусорного бака. Никогда больше, поклялась она себе. Сегодня с этим будет покончено.

Вонь гниющего мусора была невыносима. Суриэль побрела прочь от бака, к выходу из переулка. Дойдя до места, где воздух был чище, она села на тротуар, скрестив ноги, и сделала глубокий вдох. Каждый короткий выдох расширял ее сознания, и вскоре она смогла почувствовать жизненную энергию травы, пробивающейся сквозь щели в асфальте. Всплеск эмоций, пьянящих и запутанных, обрушился на нее. Где-то в этом вихре была и нужная ей свежая, сочная жертва.

Вот оно — трепетание сложных запахов, намек на богатый вкус на кончике языка. Перец и нашатырь, жгучий гнев и горькое отчаяние. А под ними — травяной запах надежды, не желающей умирать. Эта душа страдала, она почти убедила себя, что ни Богу, ни миру нет дела до ее боли. Но все же убедила не до конца.

Суриэль на крыльях ветра полетела к своей жертве, охотно пожертвовав силой ради скорости. Через три удара сердца она уже стояла на краю парка. Вздыбленная земля, перекошенные качели, перевернутые лавочки и обломки бетона. На невысокой колонне от питьевого фонтанчика, сброшенного с постамента яростью землетрясения, сидела худощавая смертная женщина. В руке у нее поблескивала бутылка.

* * *

Виски обожгло рот и горло и оставило после себя жесткий, металлический привкус на спинке языка. Точно так, как она помнила. Когда ей было двенадцать лет, она даже представить не могла, что захочет попробовать спиртное. К тому времени, как ей исполнилось пятнадцать, она с трудом представляла себе жизнь без него.

— Совсем как папочка, — пробормотала она, хихикнув.

Мать предпочитала водку, бесцветное пойло, почти лишенное запаха, которое можно было налить куда угодно и вообще спутать с водой. Разумеется, если никто не станет принюхиваться. Хитрости трусливой пьянчуги. Линнея пошла по стопам отца: если ты пьешь виски, у тебя хотя бы хватает смелости признать, что ты катишься в ад.

— Меня зовут Линнея Энн Пол, — произнесла она в ночь. — Доктор Линнея Энн Пол. Я была трезвенницей двадцать лет и три дня.

Бедрами она чувствовала холод, идущий от шероховатого камня постамента. Она сделала еще один глоток. Жидкий огонь потек по внутренностям. Ей снова восемнадцать, она мчится по тихим улицам жилого района, окна в машине опущены, радио включено на полную громкость, и она раскачивается на сиденье под ритмы Brown-Eyed Girl. Одна рука лежит на руле, вторая держит бутылку, из которой Линнея успевает глотнуть между куплетами песни. Бедная Джули, она упустила возможность прокатиться на этой волшебной колеснице. Занудная младшая сестренка, побоявшаяся поехать с ней в кино просто потому, что Линнея немного выпила.

— Да я в порядке, я справлюсь. Поехали, — она смеется, глядя в разочарованное лицо Джули, уверенная, что сумеет уговорить ее.

— Нет. Не с тобой, когда ты такая, — у Джули розовеют щеки, как и всегда, когда она расстраивается.

— Какая «такая», сестренка? — рука дразнящим жестом тянется потрепать ей волосы.

Джули отступает назад, взрослая и настороженная.

— Как папа и мама. Ты же на ногах не стоишь. Если я притронусь к тебе, ты упадешь.

Обвинение, слетевшее с губ двенадцатилетней девчонки, на мгновение заставляет ее замереть на месте. Затем ее охватывает неукротимый гнев. Она хватает первое, что подвернулось под руку — стеклянную черепаху-копилку Джули, драгоценное напоминание о давней поездке в Западную Виргинию, — и запускает ею в стену.

— Ах ты маленькая сучка! Ты тут что, Богом стала? Ну и черт с тобой, оставайся. А я поехала.

Она ехала уже почти час, слишком злая для того, чтобы сидеть в кинотеатре и следить за кривлянием актеров в очередной киношке. Остановка у «Магазинчика Бинни», где ей пришлось пересчитать стоимость продаваемой отравы на количество купюр в кармане ее джинсов, немного успокоила ее. Затем была долгая прогулка по велосипедной дорожке к лагуне, отмеченная жесткой горечью «Канадского тумана»[7]. К тому времени, как она была готова ехать домой и все простить, бутылка опустела более чем на половину. Но она вовсе не была пьяна, как эти чертовы уроды, ее родители. Она могла держать себя в руках. Именно поэтому она и начала пить. Чтобы доказать себе, что она не такая.

А затем еще один автомобиль с грохотом врезался ей в пассажирскую дверь. Она помнила, как вопли радио смешиваются со звоном разбиваемого стекла, а затем все надолго тонет в тишине и темноте.

Первым, что она увидела, придя в себя, было личико Джули, которая с трудом сдерживалась, чтобы не зареветь.

— Пожалуйста, Линни, не умирай. Не оставляй меня с ними.

Позже, увидев покореженный автомобиль, она поняла, что в ту ночь Джули могла бы погибнуть. Пассажирского места больше не существовало. Сломанные ребра и прочие травмы у Линнеи объяснялись тем, что ее прижало к водительской двери вминаемой боковиной автомобиля. После этого она поняла, что была пьяна. Поняла, что жизнь ее сестры была даром Неба, невероятным везением, которое случается иногда, когда Бог бывает настроен миролюбиво и не прочь преподать вам урок. А теперь Главный Ублюдок вознамерился забрать ее.

— Что, я чего-то не усвоила? Я была недостаточно хороша? Двадцать гребаных лет я была чистенькая и трезвая. Что, этого мало, ты хочешь наказать меня сильней? Все, о чем я тебя просила, это сделать так, чтобы она не страдала. Чтобы ей было хорошо, вот и все. А не это, — на последнем слове голос ее сломался. — Господи, что угодно, но не это.

Бутылка выскользнула у нее из руки и стукнулась о бетонный постамент. Женщина половчее перехватила ее, не давая упасть на землю.

— Неплохо, — произнес кто-то рядом. Молодой женский голос, и пугающе близко от нее. — Я б не отказалась от глоточка, если ты поделишься.

Линнея молча протянула бутылку. Взявшаяся за нее рука оказалась маленький и худой, с покрасневшей грубой кожей вокруг обкусанных ногтей. Мизинец наполовину был скрыт серебряным кольцом-змейкой. Линнея скользнула взглядом выше, по затянутой в свитер руке, чтобы увидеть незнакомку полностью. Темные блестящие волосы топорщились неровными прядями, с одной стороны их длина достигала подбородка, с другой голова была выбрита над ухом. Куча сережек, от мочки и до самого кончика уха. Угловатое резкое лицо. Узкие плечи, легкая сутулость. Штаны, которые казались нарисованными, поблескивали в лунном свете, намекая, что сшиты из кожи. Остроносые туфли с тяжелыми квадратными каблуками. На этих тонких ногах они казались специальными утяжелителями.

— Ты когда в последний раз ела? — выдавила из себя Линнея.

Девушка пожала плечами:

— Недавно. Я в порядке, не волнуйся, — она протянула бутылку назад. — Рейф.

— Линнея, — машинально отозвалась та, краем сознания с удивлением отмечая, что сейчас она, сидя посреди разрушенного квартала, обменивается любезностями с уличной бродяжкой. Бутылка под пальцами казалась успокаивающе реальной — этакий противовес окружающему безумию.

— Приятно познакомиться.

— Взаимно.

Несколько минут прошли в тишине, нарушаемой только потрескиванием бумаги, когда бутылка переходила из рук в руки.

— Раньше я тут жила, — сказала Рейф. Кивком головы она указала на отдаленное здание, наполовину обрушившееся. — Дом в той стороне. Третий этаж. Квартира моей сестры.

— И что случилось?

— Энни погибла, — худое плечо на мгновение дернулось вверх. — Она спала, когда дом рухнул.

— Мне жаль, — глаза Линнеи наполнились слезами. Бедная девочка, вот так сразу лишиться и дома, и семьи. Это нечестно. Она сделала большой глоток, чтобы не разрыдаться. Выпивка и усталость ослабили ее защиту, не хуже кислоты разъедая броню, в которую она заключила свое сердце. Она резко выпрямилась и начала шарить по карманам в поисках бумажных платочков. Если она сейчас сдастся, то потонет в горе и никогда больше не выберется на поверхность.

— А у тебя что? — спросила Рейф.

И тогда из нее хлынул поток слов, перемежаемых глотками из бутылки и глухими всхлипами. Болезнь и боль Джули. Их долгое ужасное детство, скрашиваемое только обществом друг друга. Хорошие годы после того, как они ушли из дома. Ее собственная неустроенная взрослая жизнь, где единственными яркими пятнами были ее работа и ее сестра. Где-то на середине этого словоизвержения она посмотрела в глаза слушательнице и почувствовала себя так, слово провалилась в дыру, ведущую к центру мира. Но, как ни странно, ощущение это казалось вполне естественным.

— Я онколог, — поведала она этой вечной бездне. — Лечу рак. Я все время работаю с пациентами в терминальной стадии болезни. Я знаю, что люди умирают. Я должна была бы примириться с этим. Но не могу. Я не могу больше смотреть, как она страдает, и я не могу позволить ей уйти. И уж точно не могу спасти ее, — последние слова оставили во рту привкус пепла. — У нее больные почки. Плюс три удара, спасибо проблемам с сосудами, которые она унаследовала от нашей мамочки. Не моя область.

Она резко поднесла бутылку к губам, сделала большой глоток:

— Представляешь себе, каково это — быть высококлассным специалистом, таким, что знания по медицине чуть из ушей не лезут, и понимать, что толку от тебя — ноль? Я как гражданский на поле боя. Я извожу нефролога, выуживаю информацию о новых способах лечения, которые никто не соглашается опробовать, перерываю Интернет в поисках панацеи. Каждый час я умоляю дать мне информацию о ней. Спала ли она, ела, сколько кубиков обезболивающего нужно будет ей вколоть? Потом я иду туда и пару часов изображаю радость, так что в конце концов мы обе так устаем от этого, что уже не можем друг на друга смотреть, — она снова приложилась к горлышку. — Сегодня вечером она попросила меня дать ей умереть. Ничего себе рождественский подарочек, а? Я спросила ее, чего бы ей хотелось на Рождество. Как если бы она выкарабкалась, как будто все в порядке. Вот она мне и ответила.

— Плохо, — в тихом голосе Рейф слышалось понимание.

— Угу.

Снова наступила тишина, почти осязаемая, такая, что Линнея слышала стук собственного сердца. Она чувствовала себя опустошенной, словно после долгого приступа рвоты, пережитого на коленях у фарфорового «седалища». Пульсация в висках предвещала сильную головную боль, но пока что состояние было вполне терпимым. Даже желанным. Что угодно, лишь бы отвлечься от решения, которое нужно принять.

— Ты веришь в чудеса? — снова Рейф. Спрашивает так, словно ответ ее не слишком интересует.

Линнея вскинула голову и посмотрела Рейф в лицо.

— Покажи мне чудо, и я тебе отвечу.

Рейф улыбнулась и взяла ее за руку. Затем она произнесла слово, которого Линнея раньше никогда не слышала и от звуков которого у нее мурашки поползли по телу.

Головокружение охватило ее, затянув в многоцветный вихрь. Линнея попыталась встать, но земля исчезла. Единственной реальностью были вцепившиеся в нее пальцы Рейф. Все остальное было навеянными безумием галлюцинациями. Мимо нее проносились образы из ночных кошмаров, они смотрели на нее, подбирались поближе, тянулись к ней полупрозрачными пальцами, похожими на пряди болезнетворного тумана. Малиново-черного от гнева, серо-желтого от отчаяния. Черная вспышка, оттенка которой она не смогла распознать, ненавистью обожгла мозг. Вслед за эмоциями пришли голоса. Тысячи голосов окружали ее, бились в уши невероятной симфонией воплей, криков и шипящих шепотов. Она закричала в ужасе, а потом рухнула на колени.

Колени ударились о твердый пол. Знакомый грязно-белый линолеум, она упирается в него руками. Никаких больше цветов. Никаких воплей проклятых. Только твердый пол и благословенная тишина.

Тихие звуки, тоже знакомые, коснулись ее сознания — приглушенный писк монитора, показывающего кровяное давление, и тихое сипение респиратора. Она села на пятки и огляделась. Они были в палате Джули, сама она стояла на коленях перед приподнятой кроватью, а Рейф примостилась на краешке пластикового стула для посетителей.

— Как ты… что… — она была слишком потрясена для того, чтобы говорить.

— Ты хотела чуда, — Рейф улыбнулась, и в полутемной комнате словно стало светлее. — Ничего особенного, смею тебя заверить. Любой супергерой из комиксов справился бы с этим. Или с чем-нибудь похожим. Но я решила, что для начала сойдет.

— Это на самом деле, — утверждение вышло полувопросительным.

— Да.

— Ты… — Линнея замолчала, окончательно запутавшись. В голове роились тысячи вопросов. Через этот хаос пробился давно забытый голос сестры Фрэнсис, лепечущей об ангелах-хранителях.

— Не совсем, — казалось, Рейф прочла ее мысли. — Но я — именно та, кто тебе сейчас нужен.

Девчонка с улицы встала и пересекла комнату одним плавным движением. Линнея поняла, что пытается услышать мягкий шелест ангельских крыльев. Рейф, выглядевшая такой хрупкой, нависла над распростертым на кровати телом. Пальцем она провела по лицу Джули, прочертив линию от щеки к подбородку. Затем положила руку Джули на горло.

Свечение монитора отразилось от серебряного кольца-змейки. Рука Рейф начала светиться тем же серебристым светом. Распространившееся от нее сияние окутало Джули с ног до головы. Линнея наблюдала за всем этим как во сне, мысли ее словно вязли в густой патоке. Она видела тело сестры насквозь, все ее мускулы и жилы, кровь и кости. Очертания каждой клеточки светились в полумраке комнаты, нездоровая желтизна местами сменялась черными и коричневыми пятнами. Эти цвета вызвали у нее отвращение, но все же она продолжала смотреть. Рейф все изменит. Ее бездомный ангел-хранитель вылечит Джули. Она сможет. Именно для этого она и отыскала Линнею в ночном городе.

Казалось, свет в комнате тускнел по мере того, как усиливалось серебристое сияние. Соприкасаясь с аурой Джули, оно на мгновение разгоралось ярким белым светом и тут же гасло, меняя цвет с серебристого на уныло-серый, а затем и черный. Черный настолько глубокий и всепоглощающий, что он притягивал взгляд точно так же, как дырка от зуба притягивает язык. Линнея застыла в ужасе. В голове ее эхом отразился безмолвный крик, но с гул не слетело ни звука.

Ангел убивал Джули. Убивал ее младшую сестренку. Только Линнея могла остановить его, но ее мышцы отказывались ей повиноваться, голосовые связки словно заледенели, а разум завис во времени. Не осталось ни надежд, ни молитвы. Только одно ужасное мгновение, длящееся целую вечность.

Рейф убрала руку с шеи Джули.

— Смотри, — шепнула она. В одном тихом слове Линнея услышала отголоски тысяч голосов.

Из черной дыры, которой стала Джули, начала подниматься дымка. По мере того, как она густела, в ней стали различимы цвета — розовый и зеленый, золотистый и голубой. Светящийся радужный шар поднялся выше, потом подплыл к Линнее. Инстинктивно она протянута к нему руку. Окруженная сиянием сфера на мгновение опустилась в ее сложенную лодочкой ладонь. Прикосновение было подобно рукопожатию с кем-то знакомым и любимым.

— Джулия, — пробормотала она, цепляясь за это имя. — Господи, Джулия.

Шар взлетел выше и легонько коснулся ее лба. На нее обрушилась волна ощущений, сменяющихся слишком быстро, чтобы их можно было прочувствовать. Головокружительная радость маленького ребенка, который ходит вокруг нее, держась за руку, и ее собственное улыбающееся лицо, лицо семилетней девочки, в центре этого вращающегося мирка. Теплая тяжесть, прижавшаяся к ее спине, пока сама она приглушенным голосом читает в темной комнате сказки братьев Гримм. Запах жареной курицы. Хрупкая защита объятий, в то время как снизу доносятся гневные вопли родителей. Сад на окне, который они посадили в первый год отдельной жизни. Любовь, мужество, сожаление. И поверх всего этого — восхитительное чувство свободы. Тюремные решетки рухнули, измученное болью тело больше не удерживало то, что так яростно желало освободиться. Душа Джули окутывала Линнею любовью, отгоняя прочь страх, охвативший ее несколькими мгновениями раньше.

Теперь она поняла. Не ангел-хранитель. Другое существо. То, в котором нуждались и она и Джули, вот только она была слишком упряма, чтобы признать это.

Она повернулась к Рейф. Юная бродяжка была на месте и по-прежнему казалась маленькой и истощенной. За ее спиной Линнея увидела тень огромных крыльев, темных, мерцающих приглушенным светом, как будто выкроенных из ткани космоса. Та же сияющая тьма, усеянная кружащимися звездами, смотрела на нее из глаз Рейф. Она манила Линнею, как манит к себе гладкая поверхность полночного пруда. Ее охватило сильнейшее желание узнать, что же таится в этих глубинах. Она потянулась, чтобы прикоснуться к этому тусклому звездному свечению…

…а затем в растерянности опустила руку, когда видение пропало. Не было ни создания ночи, ни крыльев, ни скрытых глубин, в которые так хотелось погрузиться. Только тощая всклокоченная Рейф, склонившаяся над больничной кроватью.

Она огляделась, надеясь отыскать радужную сферу, но та тоже исчезла. Осталась только Джули, ее лицо и во сне было отмечено печатью боли, заглушить которую не могли даже сильные лекарства. Сипение респиратора и писк монитора в наступившей тишине казались оглушительно-громкими.

— Она еще жива, — Линнея слышала собственные слова так, словно находилась за мили отсюда.

— Да.

— Но она… но ты… — кровь ревела у нее в ушах. Она уставилась на ковер с узором елочкой, как будто он мог помочь ей вернуться в реальность. — Это было на самом деле. То, что я видела. Это было на самом деле.

— Это может произойти, — Рейф наклонила голову вбок и смерила Линнею оценивающим взглядом. — Но только если ты и в самом деле захочешь воплотить видение. Я не могу освободить ее, пока ты не попросишь.

Медленно Линнея подняла голову:

— Я прошу.

— Все должно быть сделано через тебя, — ответила Рейф. — Только у тебя есть такое право.

— Что… что я должна сделать?

— Обними ее и положи одну руку сюда, — Рейф притронулась к ее горлу почти у гортани. Прикосновение принесло с собой неожиданный, резкий, довольно сильный запах — так пахнет воздух перед ударом молнии. Когда Рейф опустила руку, Линнея ощутила тоску. Двигаясь медленно, словно сквозь толщу воды, она подошла к кровати, присела на край и приподняла Джули за плечи, прижимая ее к себе.

— Закрой глаза, — пробормотала Рейф. Линнея чувствовала себя подвешенной в пространстве. А затем мысли пропали, остались только ощущения. Покалывание на коже сменилось вспышкой белого жара, такой неожиданной и быстрой, что Линнея не успела закричать. Затем обжигающая боль ушла, сменившись благословенной прохладой тумана. Ее окружал запах дождя — запах облегчения, избавления, освобождения. Она открыла глаза и с удивлением посмотрела на серебристый свет, идущий от ее руки. Свет накрывал тело ее сестры, окутывал его, а затем уступал место черноте, осторожно разрывая последнюю связь между страдающим телом и духом. Затем наступил черед радуги, дымки и сферы. Цветной вихрь поднимался все выше. Казалось, потолок пропал, или, быть может, то было ангельское зрение, позволившее Линнее видеть радугу до тех пор, пока та не исчезла среди звезд.

— Прощай, Джули, — выдохнула она. Слезы текли по щекам, но она не пыталась вытереть их. Писк монитора, внезапно ставший пронзительно резким, вернул ее в реальность. Она посмотрела вниз, на сестру. Теперь лицо Джули казалось расслабленным и пустым. Таким же пустым, как тот закуток в ее сердце, где раньше жила ее младшая сестренка.

Линнея опустила тело сестры на смятую наволочку, затем встала на колени и обхватила себя руками за плечи в тщетной попытке удержать пустоту снаружи, не дать ей овладеть собою. Где-то на краю серой пустоши, раньше бывшей обиталищем для ее сердца и души, затаилась невыносимая скорбь. Теперь она была ходячим мертвецом, пустой оболочкой, скорлупкой в форме человека.

«Нет, — раздался шепот у нее в голове. Голос был полон сострадания, глубокого и безграничного, как океан. — Я здесь. Я всегда буду здесь».

Она слепо повернулась в ту сторону, откуда шел голос, вытянув руки, чтобы вцепиться в его источник. Темные крылья, сотканные из звездного света, укрыли ее, словно желая защитить от всех бед.

* * *

От запаха, исходящего от волос Линнеи, кружилась голова. Суриэль полностью открылась ему и другим, ранее незнакомым, ощущениям: шелковистой мягкости волос, касающихся ее щеки, теплой тяжести женского тела в руках. Она прижимала к себе новообретенную верующую, опьяненная осознанием того, что ей удалось утишить скорбь. После вечности в Бездне она наконец смогла облегчить страдания, а не просто разделить их. Чувства Линнеи бурными волнами накатывали на нее, возносили вверх и одаривали силой. Она чувствовала обжигающий жар страданий, вонь ужаса, холодный горьковатый пепельный привкус грядущего одиночества. Но под всем этим таился вкус, который для Суриэль был бесценным: чистая зеленая свежесть веры и надежды. Она впитывала его, как иссохшая земля впитывает воду. Никакой дар не был бы чрезмерным для этой смертной, поделившейся с ней такой роскошью. Она прижала губы к макушке Линнеи в благословляющем поцелуе.

— Я здесь, — пробормотала она. Она знала, что Линнея слышит ее, хотя и не издала ни звука. — Я всегда буду здесь. Ты теперь моя. Я буду заботиться о тебе. Обо всем. Всегда.

Я — Смерть, и я вечна.

Примечания

1

Have Yourself a Merry Little Christmas — одна из самых знаменитых рождественских песен. Авторами песни являются Хью Мартин и Ральф Блейн, а популярной она стала после исполнения Джуди Гарланд в фильме 1944 года «Встреть меня в Сент-Луисе».

Желаю тебе весёлого Рождества!

Пусть у тебя на сердце будет легко!

И пусть все наши проблемы

Останутся далеко…

2

Бутерброд с мясом, помидорами, салатом, майонезом.

3

Виноградник (фр.)

4

Традиционная английская рождественская колядка, предположительно, написана в XVIII веке.

5

Негритянский спиричуэл.

6

Шотландское виски компании «Chivas Brothers».

7

Canadian Mist — один из самых известных сортов канадского виски.

Content

Диана Пирон-Гельман
Она за мной пришла

Примечания