Клод Фаррер

Рассказ о том, что происходило на бульваре Тьера в доме № 71[1]

Все это произошло в доме, построенном для сдачи меблированных комнат, то есть, понятно, не для самых богатых. И хотя со мнения в репутации того места, на котором построили это и другие здесь здания, уже были, но даже те, кто с улыбкой или с досадой занятости своими делами отмахивались от «всякой там мистики», преображению этого места были рады. Еще бы! Вместо столь мрачного квартала, с домами цвета надгробных плит, с окнами, всегда почти закрытыми ставнями (будто здесь и не жили), — светлый, гордо теперь возвысившийся над рекой бульвар!

А тот факт, что в прошлом строили здесь из дикого камня (который когда-то здесь же и добывали, обтесывая его в огромные кирпичеобразные монолиты), подвигнул одного из застройщиков на решение, собравшее к нему депутацию из старожилов города: фундамент своего здания он решил сложить из этих, разобранных, камней прежних домов! Не стоит, сказали ему, выгадывать-экономить: уж слишком долго камни этих домов были свидетелями занятий их обитателей. То есть так долго, что, наверное, пропитаны их порочностью…

Однако застройщик оказался реалистом, для него нагляднее оказались прочность этих камней и то, что они уже здесь.

Здание было не очень большое: мы, десять друзей, снимали целый этаж — десять комнат. Кухни здесь были слишком малы, а потому одна из комнат стала нашей курильней.

Иногда занимались и столоверчением. Забавляло, как, отвечая нам (да или нет), поднимались ножки стола… Одна за другой.

Среди нас был странный человек со странным именем Гартус. Дома он одевался в костюм клоуна — находил его удобным для спиритических сеансов. Медиум он был никакой, стол под его руками не отвечал ни на какие вопросы. Мы ценили в этом юноше его терпение: курили-то в его комнате — и подчас до самой зари.

Иногда нас посещали женщины, жаждущие опия, а также и ласк, ибо опий смягчает женщине грубость первого вхождения в нее мужчины — и все тогда кажется ей прекрасным, как соприкосновение с его андрогиной.

В тот вечер к нам пришла одна из них. Мы ее называли Эфир, потому что в каждый свой приход она требовала полный флакон сернистого эфира — и затем выкуривала свои пятнадцать трубок. Все это она тогда — и еще раньше нас — получила, лежала на циновке голая, и кто-то уже целовал ее.

Даже и вспомнить не могу, что это мне тогда, еще задолго до пятнадцатой трубки, пришло в голову повертеть стол… Гартус (в желто-синем костюме клоуна) будто этого и ждал, поднялся тотчас и попросил помочь ему перенести стол в соседнюю комнату (при запахе опия стол не вертится).

Здесь горела свеча (на стуле, возле кровати: хозяин этой комнаты не терпел у себя стола, зато кровать перевез из родительского дома — роскошную, с резным, из дуба, изголовьем).

Окно было открыто, но занавешено тюлем, так что под разреженным дуновением пламя свечи танцевало сарабанду, а луна набрасывала на стену кружевные узоры.

Мы встали друг против друга (стул в комнате был один) и, положив руки на стол, довольно долго пытались его оживить. Увы, стол оставался неподвижным, даже не трещал (вы, может, знаете этот сухой и странный треск, предшествующий спиритическому движению). Пошутив, что, видимо, не зря в этой комнате нет стола, я подошел к окну, отвел тюль и оперся на подоконник. Рядом было встал Гартус, но я уже не обращал на него внимания, и он догадался, что мне захотелось побыть одному.

…Меж тем, вдруг, явилась во мне какая-то тревога (такое бывало со мной, когда оказывался я один… Будто там, давным-давно, тысячелетия назад, кромешная, устрашающая ночь заставала меня вдали от моей, то есть от нашей тогда, моего племени или рода, пещеры… Многолюдной, освещаемой кострами — там, где не тревожила нас даже самая черная ночь). Хотя сейчас, в этом большом, с еще многими неуснувшими окнами городе, и ночь была ясная, и невдалеке от нашего бульвара, внизу, безмятежно серебрилась под луной гладь реки… Червленая силуэтами барж, доставляющих все к утренним рынкам. Ветер… Да, был, но был тепл и ласков.

А только… Почему в этом доме я так особенно не люблю темноты?

Впрочем, все-таки свечение из комнаты до глаз доходило. Пока вдруг неожиданно сильный порыв (и откуда он взялся — такой ветер?) не взметнул тюль — и, видимо, свечу погасил. Да бог с ней. Я же все-таки сейчас не в той, не в пещерной темноте. Только было я так подумал, как раздался грохот. Наверное, это Гартус, уходя, наткнулся в темноте на столик. Я все-таки обернулся.

В дверном проеме мелькнуло желто-синее одеяние клоуна. Дверь за собой почему-то он не закрыл. И в свете из той комнаты я увидел, как медленно-медленно стол возвращается в то положение, в каком он и должен был находиться. После чего мне расхотелось оставаться одному.

В комнате Гартуса все было по-прежнему. Уже все приняли свои пятнадцать трубок и в мягком полусвете лампы грезили каждый о своем. Эфир прижимала к себе сегодняшнего любовника, сейчас они, разумеется, поднимутся и уйдут в его комнату.

А только и здесь — ведь мы же с Гартусом выкурили в этот вечер слишком мало — чтобы и здесь… Чтобы такой странной оказалась наша Эфир!

…То есть чтобы она, увидев меня, вдруг отстранилась — гневно, даже брезгливо — отстранилась от лобзающего ее рта.

…И чтобы она, вдруг, так встала! Стремительно, легко, будто и не отягощена опием и эфиром.

Да, так. Глаза ее прояснились, как после молитвы. Хотя стояла она сейчас перед нами совершенно голая.

…Хотя уже давно были мне знакомы эти мягкие округлые плечи, эти небольшие крепкие груди и этот живот, еще по-девичьи узкий и столь желанно упругий.

Однако ж эту простоватую работницу табачной фабрики… нет, не узнавал я в той, кто сейчас — так встала и так смотрела!

…Стоит ли говорить, как ей — вдруг такой! — удивился ее сегодняшний избранник (обладатель роскошной кровати все еще лежал на циновке): не доверяя своим глазам, он встряхнул головой, будто отгоняя странное видение, и, приподнявшись на локте, известным всем нам зна́ком (ладонью лодочкой) пригласил ее в свою комнату.

Но Эфир… То есть та женщина, которая перед нами стояла, ответила надменно, свысока ему сейчас во всех смыслах — главное же, на каком языке!..

— Mundi amorem noxium horresco.[2]

…А ведь наша Эфир знала лишь родной, французский, на котором читала она лишь вывески магазинов и, во время своей работы, названия сигарет. Да и о какой integer vitae[3] могла говорить эта, скажем помягче, кокетка.

Однако сейчас… Да, да, и сейчас, спустя столько лет, вижу въявь…

Стояла перед нами другая женщина. Аристократка! Со взглядом, выражающим ум, интеллект. Но при этом — аристократка, ушедшая в монастырь. Монахиня. И даже, может… судя по ее озаренному лицу, игуменья монастыря!

Она говорила:

— Jejuniīs carnem domans dulcique mentem pabulo nutriens orations, coeli gaudis potiar.[4]

…Конечно же, ее видели и слышали все. Но все, кроме меня, Гартуса и того, кого избрала она себе сегодня, так уже накурились, что воспринимали происходящее как вполне должное видение.

Из нас же троих один только Гартус, наш клоун, оставался невозмутимым. Более того. Вдруг переломившись в почтительном поклоне на две части (желтое и синее), выпрямился медленно (как и подобает перед важной особой), отгладил назад упавшую на лицо черную волну волос… И обратился к ней гораздо почтительнее, чем обычно мы обращались к своим посетительницам, скорее даже — спросил:

— Зачем вы так стоите? Вы… так — устанете!

Женщина наклонила голову ответно. Однако, видимо, решила разъяснить:

— Fiat voluntas dei! Iter arduum peregi et affligit me lassitudo. Sed dominus est praesidium.[5]

Да, она говорила по-латыни, я ее понимал, вспоминая из катехизиса и что-то из того, что еще держалось в памяти после учения в университете.

А Гартус… Он, всегда самоуверенно громкий, сейчас спрашивал таким тихим голосом, каким иногда спрашивают, когда силятся что-то вспомнить сами, показалось даже, что он, Гартус, слабеет сейчас в этом своем усилии — вдруг, и правда, присел на корточки…

— Откуда… вы пришли?

— A terra Britannica. Ibi sacrifico sacrificium justitiae, qua nimis peccavi, cogitatione, verbo et opere. Mea maxima culpa.[6]

— Какой ваш грех?

…И как же вдруг покраснело лицо женщины!

— Cogitatione, verbo et opere. De viro ex me filius natus est.[7]

…Я смотрел то на эту женщину (можете себе представить — как я на нее смотрел!), то на Гартуса (тот было начал готовить опий, но зна́ком попросил об этом меня).

Да, вижу как сейчас… Он, желто-синий, на корточках, опираясь рукой о пол, смотрит снизу вверх, на черных волнах его волос играют блики от нервного, под иглой с опием, лампового пламени. Она… Нет, вовсе она не Эфир, эта незнакомая, чужая нам женщина. Не Эфир?.. Ведь явно было по всему, хотя бы и по этой ее позе (закинув руки за голову, а потому — подавшись телом вперед — какая поза женщины может быть обольстительнее!), она говорила как монахиня, речь ее была строгой. А телом… Телом своим говорила она сейчас о той жизни, какой когда-то была опалена.

Вот и голос ее возвысился, зазвучал прежней страстью…

Безумные всклики безумной любви!

…Поддеть опия, подождать, когда на огне лампы зашипит на кончике иглы, опустить горячую каплю в трубку — все это я проделал механически, оглушенный тем, что слышал сейчас и видел.

Но вот опять… Опять речь ее успокоилась, зазвучала медленно, нараспев. Торжественный напев латинских слов! Будто в храме.

И стало ясно, что та женщина, которая стояла теперь перед нами — блудница и монахиня одновременно! — была союзницей древних сил, гордых своим умом магов, и, раскаявшаяся, теперь — их противницей.

Правда, тогда все эти судорожные фразы еще не имели для меня того смысла, который, может быть, и не совсем правильно, я придаю им теперь: «…Другие звезды! Другая луна… Царство теней в серебристом молчании… Пустой Космос… Безверие бесконечности… Консилиум неверующих, совокупляющихся в монастыре…. От ума — к спазмам оргазма… Кастраты! Кастраты Адамова семени!..»

Явно, что говорила она об одном из пап. Всем известном… Наместник Бога на земле погряз в гордыне ума и наслаждении тела. Но… Вдруг — отринул! Отринул свое безверие.

…Великое покаяние великого человека!

Она говорила:

— Fuit ille sacerdos et pontifex, et beatificus post mortem. Nunc angelorum chorus illi absequantem concinit laudem celebresque palmas. Gloria patri per omne saeculim.[8]

…Кажется, эти слова взволновали нашего клоуна (ведь Гартус начал было учиться на священника, а это учение, как известно, начинается с латыни).

— А вы?.. — спросил он. — Вы… раскаиваетесь?

Медленно, ясно, отчетливо — именно так ответила нам эта женщина:

— Dominus omnipotens et misericors deus debita mea remisit. Virgo ego fatua. Sed dimissis peccatis meis, nunc ego sum nihil.[9]

Последнее слово она произнесла достаточно слышно, повторила — тише… В третий раз едва лишь выдохнула: nihil.

Желто-синий клоун… Да нет, Гартусу, как видно, стало уже не до клоунады… Его, несостоявшегося священника, захватили (и подняли на ноги) чувства, столь редкие одновременно: смущение и злость (на кого?). Он затянулся из приготовленной трубки и, шагнув к той, кто когда-то была, выпустил опиумный дым ей в лицо.

…Природу отчаяния, исказившего лицо женщины, осознал я не сразу. Отчаяние вызванной из небытия нами. Теми, кто образом своей жизни взывал не к Небу, а к низверженному с Небес. Ибо Небо приемлет раскаяние живых, в то время как тогда, сотни лет назад, могила этой женщины была засыпана, так и не увидев в Небе души своей земной насельницы.

А значит, опять для нее — и, может, уже навсегда! — не будет уже ничего.

…Энергия, воодушевлявшая было эту женщину, стала прямо на глазах иссякать, лицо ее побледнело, осунулось, пожухло. Судорога, столь явная при ее наготе, сотрясла ее всю, с головы до ног, мускулы, державшие ее в напряжении, разом ослабли, ноги подкосились…

И на циновку рухнуло прежнее, всем нам знакомое тело.

С минуту женщина оставалась неподвижной. Наконец, нервно, ценою очевидных усилий, подняла голову, оперлась на локоть…

И мы услышали нечто… то есть — совсем в другом роде:

— Черт возьми! Как же холодно! Дадите вы мне трубку-то, что ли… И юбку тоже. Ждете, чтобы я околела на таком морозе?

…Действительно, стало холодно, как в подвале.

Хотя комнаты наши были на самом верхнем этаже.

Перевод с французского Юрия Сенчурова.

Примечания

1

Латинские фразы в рассказе переведены на французский язык самим автором.

2

Преступная любовь внушает мне ужас!

3

Праведной жизни.

4

Укрощая мою плоть постами, питая душу пищей молит вы, я мечтаю достигнуть небесных радостей.

5

Да будет Божья воля. Я прошла трудный путь и устала. Но, может быть, Бог поддержит меня.

6

Я пришла из страны Бретани. Там принесла я справедливую жертву, так как много согрешила словом, делом, помышлением. Велик мой грех.

7

Помышлением, словом, делом… Был не от мужа мною сын рожден.

8

Он был священнослужителем, был первосвященником… Стал блаженным после смерти. Хор ангелов поет ему хвалебную песнь в честь его победы над собой. Слава Отцу в веках!

9

Господь Бог, всемогущий и милосердный, отпустил бы мне мои грехи, ибо я воплю о своем неразумении! Но… Отпустить грехи той, кто уже умерла без покаяния?! После чего — я нигде и ничто.

Content

Клод Фаррер
Рассказ о том, что происходило на бульваре Тьера в доме № 71

Примечания