Оливия Говард Данбар

ГРОБ ЧУВСТВ

Оливия Говард Данбар (1873–1953) — американская писательница и журналистка, известная своими психологическими рассказами про призраков. Оказала значительное влияние на развитие этого жанра в начале XX века.

Евгений Никитин родился в 1992 году. Заведует отделом зарубежной литературы журнала. Как переводчик публикуется в «Юности» с 2010 года. Лауреат премии зеленого листка в номинации «начинающему автору» журнала за 2013 год. Выпускник Института лингвистики и межкультурной коммуникации Московского государственного областного университета по специальности «перевод и переводоведение», в настоящее время учится в магистратуре Российского государственного гуманитарного университета по специальности «история».

Неизменно одна и та же тускло освещенная комната в темных тонах. Я обводила ее мучительным взглядом и узнавала знакомые милые предметы, окружавшие меня всю земную жизнь. Хотя я была далека от всего этого, но не могла не заметить, что оставленные мной промежутки на книжных полках так и стояли незаполненными. Что нежные листья папоротников, за которыми я бережно ухаживала, все еще тщетно тянулись к свету. Что тихий, приятный смех-тиканье моих часов и не думал умолкать, словно бор мотанье какой-нибудь старушки, механически отвечающей собеседнику.

Неизменно… Во всяком случае, так все выглядело. Однако вскоре на меня обрушились перемены — заметные перемены в мелочах. Окна были слишком плотно закрыты — я же постоянно проветривала дом, хоть и знала, что Тереза предпочитала тепло. А документы в моей корзинке для бумаг были перемешаны. Удивительно, что столь мелкая деталь так сильно задела меня. А затем — ибо переход из мира теней был для меня в новинку — я удивилась перемене собственных эмоций. Мгновение назад комната ощущалась настолько родной, что я готова была прижаться щекой к ее стене и стоять так. А в следующий миг все показалось пронзительно чуждым. Как можно было жить в такой обстановке? Как можно было терпеть такой яркий свет и цветовые контрасты, заслонявшие летучее полотно ветра? Такой громкий шум и суматоху, что не было слышно, как в саду под окнами распускаются розы?

Но Тереза, похоже, не возражала против этого. Милое дитя любило беспорядок. Она сидела все это время за столом — моим столом, — занимаясь бог весть чем. Впрочем, я не имею права укорять Терезу, которая всегда была прилежнее меня. Она как раз закончила писать и положила последний черный конверт в груду уже лежащих на столе. Бедная девушка! Теперь я видела, сколько горьких слез она пролила. И, тем не менее, живя рядом день за днем, год за годом, я понятия не имела, какой нежной душой обладала моя сестра. Друг к другу мы проявляли лишь умеренную привязанность, и, помнится, я всегда считала, что Терезе (лишенной счастья быть любимой, как я) повезло жить легко и беззаботно, не испытывая сильных, опустошающих чувств… А теперь я как будто увидела ее впервые… Можно ли назвать Терезой этот вихрь бурных эмоций?

Тереза по-прежнему сидела, обхватив руками голову (вероятно, полную грустных мыслей обо мне). Вдруг я услышала, как снаружи по ковровой дорожке идет Аллан. Тереза тоже услышала (но как — звук был слишком тихий для ее ушей?). Она вздрогнула, спрятала подальше черные конверты и уткнулась в книжку, притворяясь, что читает. Я переключилась на приближающегося Аллана. Да, я ждала именно его. Именно ради него я предприняла, несмотря на страх, эту попытку вернуться, восстать из небытия… О нет, я не рассчитывала, что он заметит мое присутствие, ибо прекрасно знала его склонность яростно отрицать все сверхъестественное. Он всегда вел себя так рационально, так разумно… так слепо. Но, по крайней мере, можно было надеяться, что именно в силу неверия им в ту нематериальную сущность, из которой я теперь состояла, я смогу сопровождать его, следить за ним совершенно незаметно. Он был уже совсем близко. Но почему Тереза, сидящая здесь, в комнате, которая никогда ей не принадлежала, готовилась к его приходу? Очевидно, я должна был позвать его; ко мне он должен был прийти.

Дверь оставили приоткрытой. Он тихо постучал.

— Ты здесь, Тереза?

Он ожидал найти ее тут, в моей комнате? Я съежилась и подалась назад. Я чуть ли не боялась оставаться здесь хоть минутой дольше.

— Сейчас закончу, одну секунду.

Ему пришлось ждать.

Ни один неупокоенный дух не в силах понять той боли, которую я чувствовала при виде сидящего на расстоянии вытянутой руки Алана. Меня охватило почти необоримое желание позволить ему ощутить мое присутствие… Тут я опомнилась: непредусмотрительное сближение может встревожить его. Ох, какой же абсурд человеческие страхи!.. Не так давно я сама испытывала их. Потому я остановилась неподалеку и не стала его трогать — лишь наклонилась вперед и очень-очень тихо шепнула его имя. Я просто не могла сдержаться: дух жизни во мне был еще слишком силен.

Но это не принесло ему ни утешения, ни радости.

— Тереза! — позвал он тревожно.

И тогда будто спала последняя пелена. Я узрела, что происходит между ними, почти что не веря собственным глазам.

Она бросила на него знакомый нежный взгляд.

— Извини, — хрипло прошептал Алан, — просто у меня возникло очень… странное чувство. Скажи, не открыты ли окна? Я почему-то чувствую… сквозняк, наверное…

— Все закрыто, — заверила Тереза. — Сквозняка точно нет. Ох, Аллан, тебе нехорошо!

— Может быть… Хотя я не чувствую себя больным, если не считать этого мерзкого ощущения, которое уже проходит… да, проходит. Тереза, пожалуйста, скажи: мне чудится или ты тоже ощущаешь нечто… необычное?

— Да, здесь и впрямь живет что-то странное. И всегда будет жить, — всхлипнула сестра.

— Боже мой, я вовсе не это имел в виду!

Он вскочил и осмотрелся:

— Знаю, у тебя свое мнение на этот счет, и я его уважаю. Но мы оба знаем, что я придерживаюсь иной точки зрения! Так что давай не будем придумывать сверхъестественных объяснений.

Я же парила рядом — неосязаемая, невесомая. Невзирая на плачевное состояние, я не могла просто уйти, в то время как Аллан отрицал мое присутствие.

— Я имел в виду, — продолжал он своим низким голосом, — необычный, почти зловещий холод. Ей-богу, Тереза… — Он сделал паузу. — Будь я суеверен или будь я женщиной, я бы, пожалуй, счел это за появление призрака!

Последние слова он произнес совсем тихо, но Тереза все равно поежилась:

— Не говори так, Аллан! И не думай об этом, умоляю! Я изо всех сил пытаюсь не думать об этом, так помоги же мне. Ты же знаешь, что бродить по земле остаются только неприкаянные, беспокойные души. С ней же случай совсем иной. Она всегда была такой счастливой. Она и сейчас, должно быть, счастлива.

Я ошеломленно слушала речь Терезы. Откуда такая слепая уверенность в своей правоте? Как же глупо болтать такую чушь!

Аллан нахмурился.

— Не надо понимать буквально… — начал он.

Я же, секунду назад почти коснувшаяся его, теперь отлетела подальше и слушала его со странным, новорожденным чувством жалости.

— Я говорю не о том, что ты именуешь духами, но о куда более страшных материях. — Он опустил голову на грудь. — Не знай я, что никогда не причинял ей никакого вреда, я бы сейчас корчился от чувства вины, от раскаяния… Тереза, ты, наверное, знаешь ее даже лучше, чем я. Она всегда была довольна жизнью? Она верила в меня?

— Верила ли в тебя? Она же знала, какой ты хороший человек! Она знала, что ты обожаешь ее!

— Она правда так думала? Она говорила тебе об этом? Боже мой… что же тогда меня так беспокоит? Если все так, как ты говоришь, Тереза, и она знает то, чего не знала прежде, и не против…

— Против чего? Что ты имеешь в виду, Аллан?

Я же, обладающая определенным, пусть и нечестным преимуществом над живыми, видела насквозь. Я отдавала ему должное, несмотря на мою ревность: он не собирался рассказывать ей все. И, не мучай я его своим призрачным соседством, он бы и не рассказал. Но наступил решающий момент, и все выплеснулось наружу. Он поведал ей страстную, бурную историю нашего прошлого. Всю нашу совместную жизнь он щадил меня, берег от тревог, кутая в белую мантию безукоризненной преданности. Однако, как я теперь с горечью понимала, лучше бы он по примеру многих других мужей нашел какую-нибудь тайную слушательницу давным-давно — я бы и не знала. Однако он оставался предан мне и потому ждал, пока я, ныне безмолвная и прикованная к этому дому, не выслушаю его здесь. При жизни я изучила его так хорошо, что теперь читала все в его глазах и догадывалась, что он скажет, раньше, чем слова вылетали изо рта. И все же они больно ударяли меня кнутом невыносимого стыда. Ибо я, его жена, не подозревала, как страстно он мог любить все эти годы. Любить… мою сестру.

А Тереза, маленькая предательница, тоже должна была как-то реагировать! Как только он начал, она приветливо повернулась к нему, и последние крохи моих сомнений рассеялись. Это было невыносимо. Но вдруг — быть может, из-за мелькнувшей мысли обо мне — она оборвала его на полуслове и выгнала. Аллан теперь был ее. И все же она его оттолкнула. Мне оставалось только последовать за ними.

Наконец мой скорбящий дух обрел желанное убежище. Больше не было нужды переносить нестерпимые для людей муки. Я оборвала нить, связывающую меня с ними. Безжалостная боль от произошедшего притупилась, все звуки и цвета исчезли, возлюбленные растаяли, а меня снова милостиво затянула тусклая бесконечная тьма.

* * *

Неизвестно сколько — ибо я утратила чувство времени — я не могла освободиться от земных тревог: это оказалось слишком сложно. Чувство ревности безжалостно приковывало меня к миру живых. Хоть два самых дорогих моему сердцу человека и «отреклись» друг от друга, я не могла им доверять: случившееся казалось мне проявлением скорее притворства, нежели благородства. Как можно довериться им, если призрачный страж не будет отгонять их друг от друга уколами потаенных страхов и неприятных воспоминаний? Я не сомневалась, что моя бдительность приносит плоды, ибо к этому моменту в полной мере освоила ту новую, ликующе-пугающую силу, что поселилась во мне. Череда осторожных опытов научила меня, как через касание, дыхание, желание, шепот контролировать Алана и держать его подальше от Терезы. Я могла мелькнуть на очень краткий миг, словно мысль. Я могла заронить крошечное зерно страха — как тень, падающая с распускающегося листа, — в его измученное сознание. И я знала, что все это он будет трактовать как неизбежные укоры совести. Он пришел к мысли, что с его стороны было страшным грехом тайно любить Терезу все эти годы, а я мстила, позволяя ему так думать и неустанно пережевывать эту мысль снова и снова.

Я не всегда пребывала в таком настроении. Когда Аллан с Терезой были далеко друг от друга, я любила их так же горячо, как и прежде, — быть может, даже горячее. Ибо я не могла не осознавать, что под моим влиянием они оба стали более достойными людьми, чем те, которыми я их когда-то знала. Долгие годы они были столь самоотверженны, что я могу лишь безмолвно восхищаться ими. В то время как я жила исключительно ради себя, эти два чудесных создания жили исключительно для меня. Они даровали мне все, а себе — ничего. Из-за моей (не заслуживающей того) персоны их жизни стали постоянной пыткой самоотречения — пыткой, которую они не осмеливались смягчить даже одним брошенным друг на друга понимающим взглядом. Бывали даже такие удивительные минуты, когда в глубине моего ныне всезнающего сердца рождалась жалость к бедным созданиям, которые по-прежнему пребывали в ловушке этого… Гроба чувств.

Такие хрупкие. Такие уязвимые и страдающие.

Тем не менее в них определенно были качества, которым становилось тесно в этом гробу. Но робкое сострадание, которое зарождалось в глубине моей души, было не в силах победить воцарившееся ранее вполне земное желание мести. Я видела, что эти двое находятся в состоянии своеобразного конфликта, и предполагала, что он никогда не закончится. Что для Аллана и Терезы пройдут годы, а я буду следовать своему долгу, оставаться привязанной к этому миру и растягивать их страдания и стыд, где бы они ни находились.

Пожалуй, невозможно объяснить, как воспринимаются контакты смертных с точки зрения такого неживого существа, как я. Достаточно одного взгляда, чтобы понять степень привязанности людей друг к другу и таким образом вычислить длительность их отношений. Видя тяжелый груз на тонкой ниточке, вы безо всякого волшебства понимаете, что несколько секунд спустя ниточка оборвется. Это, если следовать аналогии, провидческий дар, предвидение. Именно таким образом я предвидела, что Тереза и Аллан не найдут в себе сил и дальше относиться друг к другу с деланым безразличием, на котором настаивала их совесть — и я. Им придется разлучиться. Сестра как более чувствительная натура осознала это первой. Теперь для меня стало возможным следить за ними почти постоянно, усилий почти не требовалось. Потому я наблюдала, как бедная страдалица готовится уехать. Я замечала малейшее ее колебание. Я видела ее усталые от постоянной борьбы с совестью глаза. Я чувствовала, как она дрожит от непостижимого ужаса. Я проникала в самое ее сердце и слышала его мученически учащенное биение. И все же не вмешивалась.

На сей раз я испытывала почти демоническую, эгоистическую радость. Я могла любоваться их му́кой, а могла в любой миг вернуть им счастье и покой… Но, осмелюсь признаться, мне доставляло чудовищный восторг знать, что Тереза уверена, будто бросает Аллана добровольно. Когда на самом деле это я пугала, подстраивала, шептала…

За несколько дней до отъезда сестра сказала Аллану, что после обеда они должны поговорить. В центре нашего красивого старинного особняка находился большой зал с большими арочными дверьми на двух противоположных концах. Летом, пообедав, мы неизменно выходили в сад через заднюю дверь. В назначенный час Тереза пришла первой. Ужасный дневной свет, который мне теперешней было тяжело переносить, вскоре померк. Мягкий капризный бриз перебирал вяло шепчущиеся листья. Великолепные бледные цветы распускались в сумерках миниатюрными лунами, а над ними нависали листья резеды. Великолепное место, так долго бывшее нашим с Алланом уединенным уголком. То, что теперь здесь находились эти двое, беспокоило меня и немножко злило.

Вначале они прохаживались вместе и говорили о повседневных вещах. Вдруг Тереза выпалила:

— Аллан, я уезжаю. Я сделала все необходимые приготовления. Теперь с тобой будет твоя мать, а мне пора…

Он уставился на нее и застыл на месте. Тереза жила здесь так долго: в его сознании она была неразрывно связана с домом. И, как я с ревностью осознавала, эта невысокая темноволосая изящная девушка так восхитительно смотрелась на фоне старого холла, огромных лестниц, пышного сада… Жизнь здесь без Терезы (пусть даже намеренно держащей дистанцию Терезы) представлялась совершенно немыслимой.

Он усадил ее на скамейку:

— Сядь и объясни, почему ты уезжаешь? Я сделал что-то не так?

Она заколебалась. Я задавалась вопросом, осмелится ли она ему рассказать. Девушка отвела взгляд, а он продолжал ждать.

Бледные звезды поднимались на отведенные им на горизонте места. Шепот листьев почти умолк. Вокруг было тихо, сумеречно и уютно. То был восхитительный миг, когда еще не до конца померкший мир выглядит бесконечно просторным — миг, когда может произойти что угодно. Для меня, незримо следящей, слушающей и парящей, находиться здесь означало проявить и пугающую целеустремленность, и храбрость. Что, если на один краткий миг Тереза не только ощутит, но и увидит меня? Осмелится ли она тогда ему все рассказать?

Настал момент сомнений. Мое сострадание дало о себе знать. Мгновение внутренней борьбы растянулось на целую вечность; казалось, будто я сижу в неподвижном поезде, мимо которого медленно проплывает земля. А затем — яркая, пугающая вспышка. Я знала, что добилась этого. Я добилась осязаемости. Полупрозрачной, иллюзорной, но определенно видимой я встала между ними. И заглянула прямо в душу Терезы.

Та издала вопль. А я, поддавшаяся глупому, жестокому порыву, поняла, что натворила. Случилось именно то, что я хотела предотвратить: Аллан в порыве страха и жалости подскочил и заключил ее в объятия. Впервые они сблизились — благодаря мне.

И Тереза поддалась его настойчивому шепоту, мольбам объяснить, что случилось:

— Здесь Фрэнсис. Разве ты не видишь, как она стоит под сиренью без тени улыбки на лице?

— О Боже, Боже мой! — все, что мог произнести Аллан.

Я так долго сопровождала их невидимкой, что он сразу ей поверил.

— Ты понимаешь, что это означает? — уже спокойно спросила девушка.

— Дорогая Тереза, — медленно ответил тот. — Если уж так нужно ехать, почему бы нам не отправиться вместе? Забыть обо всем сверхъестественном?

— Расстояние ее не остановит, — с уверенностью ответила сестра. И тихо добавила: — Ты никогда не задумывался, как одиноко и грустно должно быть беспокойному духу? Мы, живые и свободные, должны пожалеть ее. Она по-прежнему тебя любит, ты же знаешь, и хочет дать нам понять, что поэтому мы и должны разлучиться. Это так явственно читалось на ее бледном лице… Неужели ты ее не видел?

— Я видел только твое лицо, — серьезно ответил Аллан (ох, как он был непохож на привычного Аллана!). — И оно — единственное, на которое я буду смотреть.

И он снова заключил ее в объятия.

Она отпрянула:

— Ты идешь ей наперекор, Аллан! Это неправильно. Она хочет, чтобы мы разлучились. Так сему и быть. Я уеду, как я говорила. Аллан, умоляю, ничего не говори — дай мне найти в себе силы выполнить ее волю!

Они стояли друг напротив друга в полумраке. Нанесенные мной незримые раны ныли.

— Мы должны пожалеть ее, — повторила девушка.

А я навсегда запечатлела в памяти эту поразительную речь, увидела му́ку на ее лице и еще бо́льшую — на лице ее возлюбленного… и тогда между мной и миром смертных разверзлась пропасть. Милосердное пламя быстро поглотило остатки моих былых, цепких и отвратительных эмоций. Холодная хватка на Аллане ослабла, а в моем сердце расцвела новая, неземная любовь.

Однако теперь я понятия не имела, что мне делать. Как дать им знать, что я теперь хочу, чтобы они были вместе, дабы исцелить нанесенные мной раны?

Я сопровождала их горестным и полным раскаяния призраком всю ночь и весь следующий день. Я приняла твердое решение. В тот краткий промежуток до отъезда Терезы (и, следовательно, опустошения Аллана) оставался только один способ убедить их в моих доброжелательных намерениях.

В черном безмолвии последней ночи я отчаянно пыталась снова стать видимой. Теперь я молилась, чтобы они подумали о моем последнем появлении в ином свете; чтобы моя бесконечная злоба и эгоизм разлетелись вдребезги и снисходительно изгладились из их памяти.

И все же следующим утром Тереза спустилась уже готовой к путешествию. Из ее комнаты наверху доносился шум складываемого багажа. За завтраком они почти не говорили, но по окончании Аллан заметил:

— До отъезда еще полчаса. Ты не поднимешься со мной наверх? Мне приснился любопытный сон.

— О, Аллан! — Она посмотрела на него с явным испугом, но подчинилась.

— Тебе снилась Фрэнсис, — утвердительно заметила девушка, когда они вошли в библиотеку.

— Снилась? Не совсем так: я вполне бодрствовал. Мне не удавалось заснуть, я дважды слышал бой часов. И, пока я лежал, смотрел на звезду и думал о тебе, Тереза, она вошла в мою комнату. Ты знаешь, это было не типичное привидение в белых простынях, а сама Фрэнсис, словно во плоти. Каким-то непостижимым образом я понял, что она хотела что-то передать, и ждал, глядя на нее. И несколько секунд спустя она… она не произнесла ни звука, уверен. Но я точно слышал слова: «Не дай Терезе уехать. Останься с ней, храни ее». И затем она исчезла. Не знаю, был ли это просто сон?..

Тереза воспрянула духом:

— Я не собиралась об этом говорить, но теперь другое дело. Это было слишком чудесно, чтобы поверить. Сколько пробили твои часы, Аллан?

— Только один удар.

— Точно. Именно тогда я проснулась. И она была рядом со мной. Я не видела саму Фрэнсис, но она как будто обняла меня и поцеловала в щеку. И я отчетливо услышала голос…

— Значит, она передала и тебе…

— Да — просьбу остаться с тобой. Я так рада, что мы признались друг другу.

Девушка улыбнулась сквозь слезы и затянула ремень чемодана.

— Ты не уедешь! — воскликнул Аллан. — Ты не можешь: она сама попросила тебя остаться!

— Так ты веришь, что это была именно она? — напирала Тереза.

— Я не могу понять это разумом, но знаю, что это так. Теперь ты останешься?

* * *

Я свободна. В моем — уже не моем! — доме не останется ни моей тени, ни звука моего голоса, ни малейшего эха моей земной оболочки. Я свела этих двоих, и больше они во мне не нуждаются. Их радость — сильнейшая эмоция, какую только могут испытать бывшие обитатели гроба чувств. Моя же радость — вечное наслаждение небытием.

Перевод с английского Евгения Никитина

Content

Оливия Говард Данбар
ГРОБ ЧУВСТВ