Алсу Бикташева

Казанское губернаторство первой половины XIX века. Бремя власти

© А. Н. Бикташева, 2014

© Рукописные памятники Древней Руси, 2014

* * *

Введение

Каламбурное переосмысление иронического выражения положение хуже губернаторского может дать представление о характере предлагаемой работы. По свидетельствам современников, этот фразеологизм оказался точным и емким отражением состояния власти российских губернаторов, охваченных вихрем преобразований Александровской эпохи. Усиление фразы примерами их властвования на протяжении всего XIX в., наполнение ее новыми смыслами и художественными образами сделало это высказывание узнаваемым и актуальным по сей день. В этой книге я пытаюсь расшифровать достоверность этой трансформации, опираясь на опыт управления Казанских губернаторов.

В научной литературе административная система Российской империи часто предстаёт как пространство монолога верховной власти. От её лица звучат законы Сената, приказы и распоряжения министров, её желаниями объясняются действия должностных лиц империи. При признании изначальной субъективности монарха и его окружения государственная машина и впрямь выглядит алогичным и нежизнеспособным организмом, где назначения случайны, карьеры причудливы, а намерения оторваны от реальности.

Между тем изучение всей совокупности исторических текстов, зафиксировавших практическую деятельность и повседневные заботы казанских губернаторов первой половины XIX в., убеждает в том, что империя была пронизана диалогами власти с обществом и властей разного уровня друг с другом. Участниками обсуждения проблем губернского управления становились: император, олицетворявший «верховную власть»; центральные органы, отождествлявшиеся с «мнением» Сената и Комитета министров; сенатские ревизоры; служащие министерств и различных ведомств. В помещичьих губерниях, где власть делилась на коронную и корпоративную, в этот диалог вступали губернские и уездные предводители дворянства, а также частные и должностные лица, обращавшиеся с доносами и жалобами в вышестоящие инстанции и непосредственно к императору. В результате изучаемое коммуникативное поле может оказаться тем фактором, который корректировал и адаптировал правительственную линию к обстоятельствам и реалиям отдельного региона или даже одной губернии.

Губернатор как центральная фигура нашего повествования избран не случайно. Его служебная деятельность порождала плотную паутину взаимодействий с центральной властью, местными учреждениями и частными людьми. Эффективность губернского управления зависела от установившихся взаимоотношений назначенного чиновника с близкими ко двору аристократами, местным дворянством, губернским прокурором, жандармским штаб-офицером и прочими «большими» и «малыми» лицами. Немаловажную роль в этих отношениях играли его семейные и обретённые по предыдущей службе связи, избранный «хозяином губернии» стиль руководства, сложившаяся расстановка сил и групповые интересы, компетентность лиц из его «команды»: правителя канцелярии, советников правления, чиновника особых поручений.

Изучая административный опыт на уровне губернии, постоянно наталкиваешься на очевидное расхождение между предписанными законами нормами и реальной практикой властвования. Из зафиксированных в исторических текстах свидетельств становится ясно, что наряду с официальной стороной власти, закрепленной в статусе, полномочиях, финансовом обеспечении сановника, существовала её неофициальная сторона, не прописанная, но хорошо известная современникам. Анализ архивных и опубликованных документов демонстрирует разнообразие средств вмешательства во властные полномочия губернаторов, вскрывает конфликты, выходящие за пределы институциональных отношений, подводит к пониманию слагаемых эффективности управления губернией.

Итак, предметом изучения в данной книге являются ресурсы власти губернатора, определенные ему законом и ограниченные или усиленные конкретной коммуникативной ситуацией в регионе. Выбрав «губернский» уровень анализа, я старалась не упустить из виду общие тенденции развития данного института власти в пространстве империи. Близкое рассмотрение проблемы позволило лучше уловить нюансы губернаторской власти: соотнести декларируемую политику с региональной управленческой реальностью, проследить эволюцию способов поддержания имиджа власти.

Казанская губерния являла собой одну из «узловых» территориально-административных единиц в империи. У неё были как типичные, так и специфические черты. В географическом отношении она соединяла европейскую и азиатскую части России, в хозяйственном — была одним из характерных для Поволжья аграрных регионов с промышленно развитым центром. Губерния отличалась поликонфессиональным и полиэтническим составом населения. При этом в делопроизводственных материалах изучаемого периода она именовалась «внутренней» и воспринималась как одна из «великоросских». Её столица являлась университетским центром самого крупного в России учебного округа. Всё это способствовало тому, что в административном рейтинге Казанской губернией удерживалось лидирующее положение[1]. С точки зрения бюрократических ценностей местное губернаторство, безусловно, имело статусное преимущество.

Хронологические рамки данного исследования определены логикой дореформенного периода развития страны (1801–1864). Нижняя временнáя граница задана введением министерской системы управления, кардинально изменившей должностное положение и статус губернатора, превратив «хозяина губернии» в чиновника Министерства внутренних дел. Верхняя граница связана с последствиями земских преобразований в череде реформ 1860–1870-х гг., повлёкших за собой помимо ликвидации крепостного права создание новых органов самоуправления, финансовых и судебных учреждений. Эти изменения существенно повлияли на характер полномочий местной власти.

Выбранный ракурс анализа губернаторской власти через коммуникативное пространство позволяет выявлять «спрятанные смыслы» и значения, добиваться более глубокого понимания механизмов политической культуры в Российской империи. Намеченная реконструкция потребовала привлечения большого массива разнообразных источников — как официального происхождения, так и взятых из частной сферы. Отчёты сенатских ревизоров, донесения жандармских офицеров, многочисленные следственные материалы в сочетании с источниками личного происхождения содержат богатый малоизученный материал о жизни людей власти. Для реализации замысла исследования потребовалось совмещение «разорванных» во времени и разбросанных по различным ведомственным архивам делопроизводственных текстов.

Тому, что они ещё не вошли в научный оборот или использовались фрагментарно, есть своё объяснение. На рубеже XIX–XX вв. магистральным направлением изучения политической жизни Российской империи стала история учреждений. Образцами институциональных исследований могут служить пятитомная «История Правительствующего Сената», труд С. М. Середонина по истории Комитета министров, Н. В. Варадинова по истории Министерства внутренних дел и другие ведомственные издания юбилейного толка[2]. Осмысление тематики местного управления проходило тогда в русле формально-юридического подхода, столь характерного для представителей «государственной школы»[3]. Отечественных государствоведов отличало критическое отноше ние к губернаторской должности (И. Е. Андреевский, С. А. Корф, И. А. Блинов, К. Н. Соколов, С. К. Гогель)[4]. Деятельность губернаторов оценивалась как «далеко не удовлетворительная». Основной недостаток виделся в соединении в одних руках управления и надзора. Обращалось внимание на несовпадение официальных норм, обеспечивающих деятельность российских губернаторов, и реальной практики управления. Своеобразным итогом изучения губернаторства в рамках историко-юридического подхода стала монография И. А. Блинова[5]. Ограниченность источниковой основы и формально-юридический подход не позволили историкам права исследовать реалии регионального управления. При этом их объединял критический подход к ресурсам местных властей, интерес к проблемам соотношения централизации и децентрализации, формирования в России административной юстиции[6]. Кроме того, они заложили основу изучения русской бюрократии[7].

Апологетическая ограниченность «государственников», отчасти объяснимая цензурным гнетом, «канцелярской тайной», запретами на изучение[8], стала преодолеваться в трудах историков М. М. Богословского, Ю. В. Готье[9]. В фокусе их внимания оказа лись «областные реформы» XVIII столетия. Изучение строилось на богатейших материалах столичных и провинциальных архивов, большая часть которых впервые вводилась в научный оборот. Наряду с преобладавшим историко-юридическим подходом обозначилось стремление исследовать личностный фактор власти. Оригинальность этого направления проявилась при освещении вопросов назначения, материального содержания, изучения бытовых условий и злоупотреблений губернаторов. Но новым историографическим «росткам» в ближайшее время не суждено было развиться. Нетрудно понять, что после Октябрьской революции все, что было связано с институтами власти рухнувшего самодержавия, вызывало негативную реакцию нового правительства. Поступательное развитие изучения имперской административной системы было прервано. Губернаторская тематика на долгие годы была предана забвению. После 1917 г. отечественная историография практически не обращалась к проблемам местного управления. Проблема эта затрагивалась лишь в связи с изучением отдельных аспектов внутренней политики самодержавия или архивообразующей деятельностью некоторых учреждений[10].

Наступившая в нашей стране эпоха «оттепели» оказала стимулирующее воздействие на изучение устройства государственных учреждений дореволюционной России. История, структура, характер деятельности этих учреждений были четко определены и систематизированы в учебном пособии Н. П. Ерошкина, выдержавшем несколько изданий (1960, 1968, 1983, 1997)[11]. Функции и полномочия губернаторов рассматривались автором главным образом на основе законодательства. Этот вид источника позволил ему сделать интересное наблюдение о том, что губернатор нес ответственность в основном за местные учреждения, подведомственные МВД. После выхода работ Н. П. Ерошкина в советской историографии утвердился ведомственный подход в изучении губернаторства.

Единственной работой, специально посвященной истории местного управления, была статья А. И. Парусова[12]. Она отличалась многообразием задействованных источников, но выводы автора не вышли за пределы классовой историографии[13].

Продолжением дореволюционных исследований по эволюции русской бюрократии[14] стали труды Н. Ф. Демидовой и С. М. Троицкого[15]. Настоящим историографическим событием было появление в 1978 г. монографии П. А. Зайончковского «Правительственный аппарат самодержавной России в XIX в.». В ней было сформулировано новое положение, что на внутреннюю политику страны «оказывают немалое влияние люди, стоящие во главе администрации»[16]. Для изучения личного состава аппарата государственного управления автор применил оригинальную методику обработки формулярных списков[17]. Полученные срезы количественных характеристик состава российских губернаторов за 1853 и 1903 годы позволили сделать ряд интересных наблюдений. Но главное то, что этой книгой П. А. Зайончковский заложил новые методологические прин ципы изучения системы имперского управления. Среди них было требование широкого комплекса источников (законодательных актов, документов делопроизводства, формулярных списков, донесений жандармских губернских штаб-офицеров, источников личного происхождения). Его реализация привела к повороту в изучении политической истории России XIX в.[18]

В трудах последователей Зайончковского бюрократия стала рассматриваться как особая социальная группа, имевшая влияние на подготовку и реализацию либеральных реформ. Теперь речь шла о «субъективном факторе» в системе управления, появилась возможность увидеть в российской администрации субъект исторического процесса. Двигаясь от изучения институтов управления, исследователи подошли к анализу мотивации, к механизмам принятия решений, к интересу к практической административной деятельности.

В 1982 г. в статье, посвященной структурам местного управления, П. Н. Зырянов сделал вывод, что «губернатор… не являлся единственной решающей силой в губернском управлении»[19]. Он выдвинул оригинальную концепцию «трех пластов» или «социальных этажей» (сословно-крестьянский, сословно-дворянский и бюрократический), которая отражала неоднородность губернского управления не только «по вертикали», но и по «горизонтали»[20]. Благодаря этому усилился интерес историков к социальному воспроизводству власти.

Достижениями периода 1960–1980 гг. в области институциональной истории можно считать адаптацию дореволюционной историографии, расширение подходов в изучении местного управления, применение новых методов источникового анализа. Но специальных работ о российских губернаторах в тот период так и не появилось. О губернаторах по-прежнему писали фрагментарно и в связи с иными темами[21]. Их практическая деятельность продолжала оставаться на периферии исследовательского внимания.

Актуализации этой темы способствовали политические события, произошедшие в нашей стране в 1990–2000-е гг. Крушение железного занавеса, деятельность фонда Сороса и других научных фондов способствовали знакомству российских историков с достижениями их западных коллег, давно и плодотворно работающих над изучением политической истории Российской империи[22], а также усвоению новых философских теорий. Весомый вклад в развитие современных институциональных изысканий привнесли американские ученики П. А. Зайончковского, которых он опекал во время их работы в московских архивах[23].

В это время появляются специальные работы о российских губернаторах. В числе первых исследователей этой проблема тики следует назвать М. М. Шумилова[24]. Он впервые рассмотрел институт губернаторства пореформенной России как объект правительственной политики. При этом автор остался верным институционально-ведомственному подходу.

Наиболее плодотворной в губернаторской тематике была вторая половина 1990-х гг. Проведение круглых столов, семинаров, издание сборников статей «Губернаторство в России: история, современность и перспективы»[25], «Российская империя и ее регионы»[26] спровоцировали складывание целого ряда исследовательских подходов в изучении темы: управленческо-регионального; социокультурного; биографического; историко-правового; структурно-функционального.

Первой попыткой обобщения коллективных усилий в изучении имперского опыта управления можно считать издание «Национальные окраины Российской империи. Становление и развитие системы управления»[27]. Дальнейшая разработка темы происходила в рамках международного семинара «Империя и регион: российский вариант»[28], в работе которого основной акцент делался на изучение структуры государственной власти, а не на административную политику. Один из инициаторов его проведения, профессор Омского государственного университета А. В. Ремнев[29], сформулировал управленческо-региональный подход в изучении империологии и реализовал его применительно к азиатским регионам России. Идейной основой семинара являлось убеждение в том, что Российская империя представляла собой сложно организованное государственное пространство. Его длительная устойчивость объясняется поливариантностью властных структур, многообразием правовых, государственных, управленческих форм, асимметричностью и разнопорядковостью связей различных народов и территориальных образований[30]. В опоре на такую установку исследователи пришли к заключению, что региональное измерение существовало и учитывалось верховной властью, что география губернаторской власти зависела от сочетания отраслевого и территориального принципов администрирования.

Применительно к Восточной Сибири весомый вклад в разработку российского губернаторства внесли исследования Н. П. Матхановой[31]. Анализируя объем властных полномочий высшей администрации, она установила прямую связь между культурно-психологическим типом личности губернатора и эф фективностью управления регионом. По ее мнению, на развитие региона оказывал воздействие целый комплекс факторов: наличие генерал-губернатора или военного губернатора, существование (или отсутствие) помещичьего землевладения и дворянского самоуправления, размеры казенной собственности, уровень развития частного сектора и влиятельность его представителей, особенность состава населения, распространение на губернию земской и судебной реформы, личные качества губернатора[32].

Параллельно с изучением регионального управления развивалась историография имперского администрирования[33]. В данной работе интерес к ней обусловлен возможностью контекстуализации реконструируемых казанских событий, сравнения и выявления типичного и нетипичного в изучаемом временном отрезке дореформенной России.

Эволюция губернаторского корпуса за все время его существования была подвергнута анализу в монографии Л. М. Лысенко[34]. Впервые губернатор рассматривался автором не как институт власти, а как её представитель. Историко-социологический анализ кадрового состава губернаторского и генерал-губернаторского корпусов проводился по таким показателям, как чин, возраст, стаж работы, вероисповедание, образование, предыдущая служебная карьера. Общая характеристика состава губернаторского корпуса Российской империи подтвердила исследовательскую гипотезу, что «губернаторы являли собой прогрессивную силу». Социокультурный подход позволил сделать вывод, что «за двести лет существования института губернаторства в его составе по формальным признакам в целом наблюдались положительные тенденции, связанные с ростом профессионализма, образовательного уровня, повышением правовой культуры, изменением соотношения военных и гражданских начал в деятельности губернаторов в пользу последних»[35]. В то же время автор поставил вопрос о несовершенстве института губернаторства, сбои в работе которого стали ощущаться уже в конце XIX в., но особенно в начале XX в.

Н. П. Матханова выстроила властную иерархию, основанную не на формальных критериях, а на влиятельности[36]. В таком ракурсе на вершине губернской бюрократической лестницы оказались правители местной канцелярии, чиновники особых поручений, а также другие канцеляристы. В этом отношении исследовательский подход Матхановой близок к теории Фуко с его пониманием природы власти. Широкие возможности такого подхода подтверждают исследования социально-психологического облика провинциального чиновничества[37]. Они отличаются богатой инкрустацией делопроизводственных источников фактическим материалом мемуарного происхождения.

Биографистика российских губернаторов в 1990-е гг. основывалась главным образом на пересказе формулярных списков, некрологов и на мемуарных извлечениях, отчего большинство сборников о российских губернаторах представляют собой очерки справочного, краеведческого характера[38]. На этом фоне заметно выделя ются публикации с использованием архивных материалов[39]. Но разрозненность изучения губернаторских биографий не позволяет институциализировать их деятельность, вписать в контекст развития государственного аппарата, проанализировать преломления самодержавной административной политики, изучить роль губернаторов в реализации этой политики. Биографистика рассматривается мною как одно из вспомогательных направлений в решении поставленных задач.

В современной юридической литературе наблюдается новый всплеск историко-правового изучения губернской административной системы. Основным источником для реализации правового подхода по-прежнему остаются официальные нормы[40]. Его приверженцы сосредоточились на изучении эволюции административной политики, ее адаптивных способностях в условиях проведения структурных реформ. Это привело к продвижению в изучении механизмов и форм взаимодействия органов исполнительной власти, конкретизации понятийного аппарата[41]. Примечательно, что диссертации под названием «Губернаторская власть в дореволюционбернаторы / Сост. О. М. Трохина. Орел, 1998; Макаров И. Губернаторы и полицмейстеры. Нижний Новгород, 2005; Степанов В. Б. Наместники и ной России…»[42], а также «Институт губернаторской власти в механизме управления Российской Империей…» были защищены[43] по юридическим наукам. Активное овладение губернаторской тематикой современными правоведами может служить позитивным примером междисциплинарных возможностей сотрудничества.

По мнению Р. К. Мертона, разнообразие и плюрализм подходов в научной дисциплине обычно являются главным источником развития этой дисциплины[44]. Применение структурно-функционального подхода, в рамках которого признается способность социальных систем к самоорганизации по принципу равновесия[45], позволяет от конкретно-эмпирического анализа перейти на уровень теоретического осмысления и освоения изучаемой тематики. Для С. В. Любичанковского таковой стало решение проблемы кризиса власти в позднеимперской России[46]. Впервые всестороннему анализу была подвергнута губернская администрация по ключевым категориям подхода: структура, функция, равновесие, среда, обратная связь. Широко используемое в литературе словосочетание «губернаторская власть» получило научно обоснованное понятийное толкование: «губернаторская власть — это система учреждений управления, состоявшая из губернатора и органов власти, через которые он осуществляет свои функции». Иными словами, структурно-функциональный подход был применен к системе губернаторской власти рубежа XIX–XX вв. с целью определения эффективности функционирования этой системы. Автор предложил оригинальную интерпретацию позднеимперского кризиса власти, выделив в нем «системную» и «внутреннюю» составляющие. Последняя, по его мнению, порождалась личными интересами сотрудников аппарата государственного управления. Отличительным свойством этой исследовательской рамки является ее интегральность. Она продемонстрировала хороший эвристический потенциал в ходе заочной международной дискуссии на тему «Местное управление в пореформенной России: механизмы власти и их эффективность»[47].

Параллельно с перечисленными направлениями развивалась историография имперского администрирования[48]. В данной работе интерес к ней обусловлен возможностью контекстуализации казанских событий, сравнения и выявления типичного и нетипичного в изучаемом временном отрезке. Характерной чертой общей историографической ситуации современного этапа стало сближение подходов отечественных и зарубежных историков. За последние годы появилось значительное число публикаций, освещающих те или иные сюжеты в исследованиях зарубежных коллег[49], но си стемного очерка зарубежной историографии губернаторской проблематики дано не было.

Пристальный интерес к истории управления Российской империей характерен для англо-американских русистов. Начнем с того, что основные проблемы и направления изучения российской бюрократии были сформулированы и намечены в работах Марка Раева[50]. В круг его первостепенных интересов всегда входила интеллектуальная история, и потому особое внимание он уделял тем идеям, которые лежали в основе действий политической элиты. Для М. Раева история России представляет собой длинную цепь попыток реформировать политическую и социальную структуру империи. Для понимания политической эволюции России XIX в. он призывал уяснить, что представляли собой те люди, которые помогали самодержцу в формулировании политического курса и следили за выполнением его решений.

Механизм реализации самодержавной власти укладывался в представлениях Раева в формулу «самодержец — личные агенты»[51]. «Проводники императорской воли» были представлены высшими официальными лицами: сенаторами, министрами, флигель-адъютантами, свитским окружением, личными друзьями императора. Тезис о «личных агентах» получил затем дальнейшую трансформацию, ведь делегирование власти происходило на двух уровнях — ближнем и дальнем[52]. «Дальний» предусматривал делегирование власти министрами. Эта группа агентов (уже не личных) была представлена чиновниками, прохождение службы которых регулировалось Табелью о рангах. К этой группе «агентов власти» отнесены российские начальники губерний. Применительно к исследуемой теме представляется возможным конкретизировать этот тезис, изучить механизм делегирования власти российским губернаторам в условиях становления министерской системы управления.

В отношении административного аппарата России первой половины XIX в. М. Раев констатирует отсутствие в нем функционального разделения обязанностей и специализации персонала, того, что М. Вебер считал первым условием бюрократической организации. Тем не менее время Александра I Раев считал «переломным периодом», когда принципы и практика управления подверглись критическому рассмотрению и были созданы новые бюрократические институты, в первую очередь система министерств. Особое внимание он уделил бюрократическим «технологиям», создателем которых считал М. М. Сперанского. Отмечались главные проблемы политической и административной жизни России: противоречия между харизматическими и бюрократическими нормами политического действия, отсутствие координации в принятии политических решений и подобающих «каналов коммуникации» между правительством и населением, отсутствие гомогенной, активной, эффективной и политически сознательной бюрократии. Эти идеи стали отправными для последующих исследований целого поколения американских русистов.

Начиная с 1970-х гг., российская провинция, ее управление привлекли к себе внимание зарубежных историков. В этот период ведущее положение в американских университетах занимает «новая социальная история». В центре внимания исследователей оказались социальные структуры и фундаментальные процессы, поддающиеся количественному анализу на основе массовых источников. Значительный вклад в количественные исследования русского чиновничества внес профессор Йельского университета У. Пинтнер. Он проанализировал почти 8 тыс. формулярных списков столичных и губернских чиновников за 1755–1855 гг., обращая особое внимание на такие показатели, как происхождение, имущественное положение, национальная принадлежность и уровень полученного образования[53]. Проследив эволюцию чиновничества, он обнаружил, что к середине XIX в. в России сформировалась новая модель профессиональной карьеры. Возник социальный тип «карьерного гражданского чиновника», что было серьезным шагом на пути к профессионализации бюрократии. На это указывали рост числа чиновников, функциональное их оформление, создание сети высших учебных заведений, повлиявших на систему рекрутирования чиновничьих кадров.

На основании статистического анализа формулярных списков столичных и провинциальных чиновников У. Пинтнер констатировал наличие в России в середине XIX в. двух элит — новой бюрократической и традиционной землевладельческой. Бюрократическая элита была в меньшей степени связана с землей и больше зависела от государства, чем высшие чиновники начала века. Главный вывод Пинтнера заключался в том, что процесс изъятия функций политического и социального контроля из рук традиционной землевладельческой элиты и передачи их административному аппарату происходил параллельно с приучением этого аппарата к принципам бюрократической формальности и функционирования[54].

В свою очередь, Дж. Армстронг подверг сравнительному анализу российских губернаторов XVIII–XIX вв. и их французских коллег того же периода[55]. Примененный ученым социологический подход привел его к выводу, что по формальным критериям образования и карьеры российские губернаторы «выигрывали» у французских коллег-интендантов. Тогда он задался вопросом: почему современ ники ставили им в вину все дефекты управления? Ссылаясь на концепцию М. Вебера, Армстронг сделал предположение, что в условиях российского патриархального общества бюрократия может быть дисфункциональной, поскольку бюрократическая модель управления соответствует индустриальному этапу развития общества.

Интерес к властным структурам и функционированию систем побуждал американских историков искать ответы на вопросы о том, как функционировала административная система царской России, каким образом сумела обеспечить столь долгое сохранение самодержавного режима, как адаптировалась к быстро меняющимся условиям жизни. Одним из первых, кто попытался исследовать механизмы власти Российской империи, был Джордж Йени[56]. Он стремился увязать эволюцию правящих институтов с общим ходом социальной и политической истории России, полагая, что всякому обществу присуще внутреннее стремление к созданию «легально-административной системы». По мнению автора, в имперской России, представлявшей собой сильно фрагментированное общество, процесс формирования «легально-административной системы» был крайне затруднен и радикально отличался от Западной Европы. В ней механизм реализации самодержавной власти осуществлялся делегированием власти доверенным лицам на всех уровнях государственного управления. Это позволило Дж. Йени охарактеризовать государственный аппарат 1802–1860 гг. как «правительство царских агентов»[57] и обосновать концепцию столкновения идеи управления государством посредством личных агентов и «легального порядка»[58].

В отношении статуса и полноты власти российских губернаторов был подтвержден тезис о двойственности их служебного положения. Исследователь отметил их чрезмерную зависимость от МВД, особенно возросшую в пореформенный период. Хотя эту точку зрения до сих пор разделяют не все. Английский историк Э. Моссе, к примеру, считал российских губернаторов настоящими «хозяевами» вверенной им губернии, утверждая, что и на практике они «наслаждались значительной мерой автономии»[59].

Несколько иной подход к анализу проблем политической системы и государственности России, а также политической культуры бюрократии использован в книге Дэниэла Орловски[60]. Подробно рассматривая структуру МВД, порядок делопроизводства, функциональные обязанности каждого подразделения, прослеживая количественный рост штата и расширение его обязанностей, автор констатировал нарастание серьезного институционального кризиса. По его мнению, его причины заключались в неспособности минитерских служащих справляться с текущими обязанностями, не говоря уже о решении каких-то экстраординарных задач. Работа ведомства, которому непосредственно подчинялись губернаторы, становилась непродуктивной, неуправляемой, подчиненной раз и навсегда заведенному механизму формальных процедур. Автор полагает, что исследованный П. А. Зайончковским «кризис самодержавия» в 1878–1881 гг. был по своей сути институциональным кризисом и начался задолго до исследуемых событий.

Изучению чиновников «нового типа» посвящена монография Ричарда Уортмана[61]. В 2004 г. она вышла на русском языке[62]. В ней реконструирован «юридически-этический» тип чиновника, участвовавшего в судебной реформе. Автор пришел к выводу, что этос реформаторов вырабатывался интеллектуальными течениями, сформировавшими общекультурные особенности поколения 1840-х гг. Р. Уортман полагает, что в первой половине XIX в. под влиянием германской исторической школы права, с ростом бюрократии и развитием высшего образования, в том числе и юридического, в России стала развиваться новая концепция управления — «власть закона», Rechtsstaat (правовое государство), противоположная идеям полицейского государства (Polizeistaat)[63]. Это исследование позволило внести в изучение русского чиновничества новый аспект. Русисты стали осваивать концепцию политической культуры российской бюрократии.

В 1980-е гг. в славистике возникает новый жанр — коллективная биография чиновничества, сочетающая в себе элементы социологического подхода, институциональной и культурной истории. Ярким примером являются исследования Ричарда Роббинса о русских губернаторах, частично переведенные на русский язык[64]. Его взгляды на изучаемые сюжеты русской истории не традиционны для отечественной и зарубежной историографии. Несмотря на распространенное мнение о серьезных недостатках института губернаторства в царской России, исследования Роббинса показали, что в сложных ситуациях неповоротливая административная система демонстрировала высокую степень витальности. Признанный специалист опроверг ставшие стереотипными представления о губернаторах как о невежественных и коррумпированных чиновниках, доказал рост их профессионализма и компетентности. Применяя клиометрические параметры, методы культурных исследований, а также семиотики, он реконструировал образы типичных «царских наместников». Это позволило создать многомерный образ. В то же время автор стремился выдержать равновесие между историческим повествованием и теоретическими «моделями» и «структурами», которые не перевешивают исследуемый нарратив. Безусловным достоинством работы является ее богатая источниковая база, созданная из материалов различных губерний.

Роббинс подробно осветил повседневную деятельность губернатора, его посредническую роль между центральной и местной бюрократией. Автору была очевидна противоречивость их должностного положения в условиях «недоуправляемости», когда «недостаточная институализация» империи покрывалась широкими компетенциями губернатора. По этой причине, по мнению Роббинса, управление губернией продолжало носить личный и харизматичный характер. Такое положение дел привело к тому, что в губернаторах современники видели избранных представителей императора, а отсюда и чрезмерные надежды, которые возлагали на них. В оценках отечественных исследователей взгляды и положения монографии «Царские наместники» до последнего времени остаются новаторскими. Несмотря на хронологическую разницу, они близки к моей теме по исследовательским подходам, отношению к источниковым свидетельствам.

Не связанные политическими обстоятельствами, американские русисты внесли серьезный вклад в исследование имперской системы управления, социальной и политической культуры российской бюрократии. Значительных результатов достигли ученики П. А. Зай ончковского — Т. Эммонс, Д. Филд, Б. Линкольн, Д. Орловски, Р. Роббинс, Р. Уортман[65]. Их понимание истории Российской империи нашло отражение в отечественной науке, стимулируя освоение проблем функционирования института губернаторства на современном этапе. Овладение междисциплинарной методологией помогло международному сообществу историков расширить проблематику исследовательского познания. Сложившиеся школы «новой социальной», «новой политической», «новой имперской истории» используют методы широкого спектра социо-гуманитарных наук, такие как структурно-функциональный, стратификационный, бихевиористский и другие. Если предыдущие институциональные исследования фокусировались главным образом на изучении правительственного аппарата самодержавной России, то теперь утвердилось понимание, что в жизни страны значительную роль играли межличностные связи, мотивы и неформальные формы властвования. В связи с этим исследователи стали активно осваивать властные механизмы и политическую культуру правящих элит. В этой связи угол обзора властных институтов Российской империи, представленный в исследованиях Джона П. ЛеДонна (научного сотрудника Центра российских исследований Гарвардского университета), вызывает особый интерес и неоднозначные оценки.

Первой его крупной работой была монография «Политика и администрация в век абсолютизма 1762–1796»[66]. В ней автор демонстрировал, что история управления может быть объясняющей и увлекательной, если ее поместить в богатый социальный контекст. Изменения в формальных организациях могут многое сказать о том, как элита регулирует конфликты в своей среде и как осуществляет доминирование. Эта исследовательская конструкция построена на законодательных актах и материалах московских архивохранилищ. Американский исследователь считает, что стиль правления Екатерины II и её реформы являлись беспрецедентным шагом к децентрализации власти и распределению государственных должностей среди членов партии на местном уровне. Критики обвиняли его в слабой аргументации основного тезиса[67]. Вместе с тем указывалось, что вследствие обширности работа ЛеДонна может быть использована в качестве гида по политическим учреждениям екатерининской эпохи. В 1992 г. ему присудили премию по славистике за книгу «Правящая Россия: формирование политического порядка в России 1700–1825»[68], содержащую сравнение реформ Петра I, Екатерины II, Павла I и Александра I. Часть этой монографии переведена на русский язык под названием «Правящий класс России: характерная модель»[69].

Генерал-губернаторской модели управления на протяжении царствования Екатерины II, Павла I и Александра I ЛеДонн посвятил целый ряд статей[70]. Проследив эволюцию поста генерал-губернатора на протяжении 50 лет (1775–1825), автор предположил «территориальную, региональную и управленческую несовместимость» данного управленческого института с министерским управлением. Оговаривалась бессмысленность термина «децентрализация» для министерской системы управления, по дробно разбиралась проблема политических предпосылок повсеместного введения поста генерал-губернатора после 1815 г., показано влияние этих условий на восприятие самими генерал-губернаторами своих полномочий в системе имперского управления. Исследователь предложил новое виденье проблемы кризиса системы генерал-губернаторств, коренящуюся в диалектическом соединение объективных потребностей и субъективных реальностей в деятельности почти всех органов управления Российской империи. По его мнению, министерская оппозиция была против региональной деятельности полномочного представителя вне пределов досягаемости отдельных министров, что и привело к победе отраслевого министерского управления над территориальным[71].

Выделенные мною сюжеты не исчерпывают всего многообразия тем, поднимаемых в исследованиях зарубежных ученых. Я стремилась выявить близкие к моей теме авторские замыслы и способы их реализации. Проведенный историографический анализ показал, что губернаторская проблематика первой половины XIX в. отечественными историками и зарубежными русистами специально не изучалась. Вниманием исследователей оказались охвачены далеко не все периоды истории имперского управления. Наиболее изученным можно считать пореформенный период. Дореформенный период исследован крайне слабо. И всё же, создавая рассказ о перипетиях жизни казанских губернаторов, я не руководствовалась какой-либо одной из перечисленных концептуальных позиций. Текст исследования, его структура шли «от источника», от полноты содержащейся в нём информации.

Намеченная реконструкция административной жизни казанских губернаторов потребовала привлечения целого массива разнообразных источников как официального, так и частного происхождения, опубликованных и находящихся в архивохранилищах. Типологически их можно подразделить на законодательные акты, материалы официального делопроизводства, документы личного происхождения, материалы периодической печати. Изучение всей совокупности перечисленных текстов, зафиксировавших административный опыт казанских губернаторов, убеждает в возможности их интерпретации как продукта жизнедеятельности единого политического организма. Такое прочтение источников, когда исследователь стремится понять замыслы их создателей, реконструировать контекст суждений, нацелено на снижение эффекта пристрастности и на верификацию исследовательских выводов[72].

Так, выявление законодательных актов, регулировавших административное устройство империи, было порождено стремлением выявить нормативно-правовое пространство института губернаторства. Сквозное обозрение законодательства позволило реконструировать политический контекст рационализации имперского управления, вписать в него идеи, официальные мнения, а также опыты, повлиявшие на должностную эволюцию начальника губернии, конкретизировать механизмы его взаимодействия с центральными органами власти, местным общественным самоуправлением.

Изучение делопроизводства Министерства внутренних дел подвело к пониманию стратегий и управленческих технологий в отношении подведомственных учреждений и лиц. Документы личного происхождения предоставили мне возможность увидеть связь между «высокой» политикой и частной жизнью «человека власти». К тому же в них фиксировались неофициальные факторы социального контроля — слухи, борьба за репутации, описание групповых и индивидуальных интересов, общественное мнение о представителях местной администрации.

Глава I. Правовое положение губернатора

Для губернаторов первой половины XIX в. основополагающими законодательными документами являлись: «Общее губернское учреждение» (1775), «Манифест о создании министерств» (1802), «Общий наказ гражданским губернаторам» (1837), «Учреждение губернских правлений» (1845). В «Уставе о службе гражданской» (1832) содержались положения по обеспечению материального содержания российских губернаторов, условий их службы, карьерных возможностей. Раздел «О преступлениях чиновников по службе» 15 тома Свода законов (1832), а также статьи «Уложения о наказаниях» (1845) стали источником сведений о должностных преступлениях и порядке увольнения губернаторов.

До принятия «Наказа гражданским губернаторам» 1837 г. правовое положение губернатора регулировалось «Наказом» 1728 г.[73], «Наставлением губернаторам» 1764 г.[74] и «Учреждением для управления губерниями Всероссийской империи» 1775 г.[75] Поскольку перечисленные регламенты не были согласованы между собой и подчас противоречили друг другу, пространство полномочий начальника губернии оказалось размытым и открытым для интерпретаций. Практическое применение этих и прочих законов в империи было затруднено из-за отсутствия до 1832 г. кодифицированного законодательства. К тому же в этот период в российскую административную систему стала вживляться министерская реформа 1802–1811 гг., кардинально изменившая статус начальника губернии.

Анализ выявленных правовых текстов за XVIII в. и первую половину XIX в. позволил мне сделать следующие наблюдения. Судя по всему, огромная территория страны, удаленность центра от окраин вынуждала самодержцев делегировать губернаторам часть своих полномочий. Географический фактор Российский империи обусловил зависимость центральной власти от эффективности местного управления. В силу неразвитости механизмов рекрутирования населения во властные структуры эта зависимость, в свою очередь, приводила к жесткому контролю и лимитированию самостоятельности губернаторов. Поэтому, начиная с преобразований Петра I, стали апробироваться различные формы взаимоотношений центра и регионов, осуществлялись попытки соотношения централизации с тенденциями децентрализации, единоначалия и коллегиальности, сочетания территориального и отраслевого подходов[76].

Новый этап реформирования системы местного управления наступил с приходом к власти Екатерины II. В «Наставлениях губернаторам» 1764 г. уточнены и законодательно закреплены статус, функции и обязанности губернатора в качестве «хозяина губернии». Согласно логике губернской реформы 1775 г., центр тяжести управления сместился из Петербурга в губернии. Относительно вопроса о взаимоотношениях между центром и регионом среди исследователей нет единства мнений[77].

Осуществляя административную реформу, Екатерина II ввела отраслевое строение местных властей, создала разветвленную сеть административно-полицейских, судебных и финансово-хозяйственных учреждений. Это осуществлялось посредством исполнения «Учреждения для управления губерниями». Согласно этому тексту, центральными фигурами губернского правления должны были стать генерал-губернатор («государев наместник») и губернатор («правитель губернии»). Появление института наместничества придало военно-финансовый характер губернаторской власти. Отныне губернаторы должны были осуществлять гражданское правление, объем их полномочий наполнился реальным содержанием. Изучение процесса внедрения законодательных актов в политическую практику империи позволило утвердиться мнению, что в итоге екатерининских преобразований произошла унификация всей системы управления и установлен баланс местных властей[78].

Акты 1775 г. возложили управление губернией не только на правительственные (коронные) учреждения, но и на сословные представительства. Законодатели придавали решающее значение в местном самоуправлении дворянству, получившему не только право избирать уездных исправников и уездных судей, заседателей от дворян в различные полицейские и судебные учреждения, но и контролировать работу низшего звена местного управления. Предводитель дворянства назначался членом всех губернских комитетов, комиссий и присутствий. По мнению А. Б. Каменского, подобная интеграция во властные структуры давала возможность сословного участия в процессе управления, «усиления самостоятельности регионов и создания условий для формирования гражданского общества»[79]. В связи с этим гипотеза, высказанная американским историком Д. ЛеДонном[80], относительно того, что екатерининская реформа управления имела антибюрократический характер, приобрела новое звучание. Мне предстоит подтвердить или опровергнуть эти выводы на материалах Казанской губернии применительно к более поздней перспективе, то есть показать отдаленные последствия екатерининских реформ.

Судя по выявленным законодательным актам, достигнутый баланс местного и центрального управления был нарушен преобразованиями Павла I. Его указами был ликвидирован институт наместничества во внутренних губерниях[81], восстановлены коллегии, было ограничено сословное управление. В нормативных актах его времени стала присутствовать милитаристкая терминология. Так, в отношении губернатора использовалось понятие «начальник губернии»[82]. В обеих столицах появились должности военных губернаторов[83], которым подчинялись войсковые части и столичная полиция. Вскоре военные губернаторы стали назначаться в те губернии, где обстановка казалась нестабильной, где продолжались военные действия или происходила инкорпорация окраин в состав империи.

В «великорусских» центральных губерниях было введено гражданское управление, правителей губернии стали именовать гражданскими губернаторами. При этом ликвидация института наместничества сделала губернскую администрацию менее контролируемой, а взаимодействие ее с восстановленными коллегиями малоэффективным. Это обстоятельство подтолкнуло Павла I прибегнуть к тотальным сенаторским ревизиям[84]. Отчеты ревизоров за 1799–1800 гг. вскрыли мрачную картину состояния местного управления[85]. С «наследством» этих ревизий и столкнулся Александр I в начале своего правления. Процесс интеграции института губернатора в реформированную систему государственного управления можно реконструировать на основе анализа жизнеспособности предшествующих законодательных актов и появления текстов, ограничивающих или изменяющих их действие. История бытования данных источников в политической культуре Российской империи есть история политических намерений и утопий.

Александр I возобновил действие «Учреждения о губерниях», «Устава о благочиния», «Жалованных грамот» дворянству и городам. Был восстановлен порядок дворянских выборов, почти все учреждения местного управления, военным губернаторам поручалось управление пограничными губерниями[86]. К числу первых административных мероприятий следует отнести указ Сенату от 16 августа 1802 г. «О непреступлении губернаторам пределов власти, назначенных им законами»[87].

Официальный повод к созданию правовых «ограничений власти губернатора» дали материалы сенаторской ревизии Калужской губернии[88]. Указ состоял из 17 пунктов, направленных на пересмотр и ограничение губернаторских полномочий. Оно достигалось через требование коллегиальности, согласно которой «начальствующие в Губерниях управляли бы именем Императорского Величества посредством губернских правлений, а не своим лицом». Вводились ограничения на вмешательство губернатора в судебный следственный процесс. Губернатор не должен был производить «личных» или «по своему усмотрению» расправ, только через присутственные места.

Для проводимого исследования особый интерес представляет правительственное требование соблюдения сословных прав. В пункте пятом данного текста провозглашается, что губернаторы не должны вмешиваться «в дворянские и гражданские выборы» и «не домогались бы по желанию своему одних избрания, а других удаления от должностей». Им рекомендовалось воздерживаться от «пристрастных представлений к определению на места». Им вменялось в обязанность заботиться об «устроении городов по конфирмованным планам», о градской и сельской полициях, «всемерно старались бы о пресечении гнусного лихоимства». В завершении император призывал своих губернаторов «следовать точной силе законов», не реагируя на «партикулярные письма первейших людей в государстве». Такое воззвание — явная дань политическому утопизму александровской эпохи.

Что касается траектории движения делопроизводства, то рекомендовалось «относиться бы не к лицам», а в учреждения, не прибегая к каким-либо «личным перепискам» и самим «подобные повеления» не принимать. Тем самым декларировалась внеперсональность сношений, поскольку традиция персонификации власти в России имела давние корни. Для реформирования центрального аппарата управления эти строки, адресованные губернаторам, приобретали принципиальное значение.

Следующим шагом в области администрирования стало учреждение министерств, провозглашенных Манифестом от 8 сентября 1802 г.[89] В тот же день был издан именной указ «о правах и обязанностях Сената»[90], согласно которому начальники губерний «должны относиться к нему рапортами и доношениями» (пункт 7). Начала создаваться и отлаживаться так называемая линейная система. Губернаторы становились чиновниками МВД, назначались по представлению соответствующего министра, от него получали указания, перед ним отчитывались так же, как капитан-исправник получал указания от губернатора и перед ним был ответственен за свою деятельность. Аналогично проводились линии Министерства финансов через Казенную палату, вплоть до уездного казначея и Министерства юстиции через губернские и уездные суды.

Сенат был вынесен из этой стройной исполнительной вертикали, поставлен особняком с целью контроля над ней и соблюдения законности. Ему вменялось в обязанность ревизовать местные органы управления, его департаменты превратились в высшие апелляционные инстанции для судов губерний. Но при этом сам Сенат принимать окончательные решения не мог, а лишь передавал свои заключения в другие правительственные учреждения, что привело к уменьшению его значения в государственной жизни.

Одновременно с утверждением министерской системы сформировался Комитет министров, который постепенно становился органом верховного управления, сочетая функции совещательного учреждения при императоре в сфере государственного управления. При Александре I Комитет министров выступал инструментом «коллективного руководства», в нем сосредотачивалась вся полнота власти в период выездов императора из столицы. Посредством коллегиального обсуждения здесь проговаривались механизмы проведения в жизнь управленческих решений.

На принципах коллегиальности учреждались 1805 г. и особые губернские комитеты[91]. Они создавались для устранения беспорядков при составлении сметы земских повинностей. В состав комитетов входили губернатор, вице-губернатор и губернский предводитель дворянства. Сам расклад повинностей предоставлено было делать депутатам от дворянства и городов. Через каждые 3 года заслушивался отчет о потраченных суммах в дворянском собрании. Организуя работу этих губернских комитетов, законодатель предоставлял право местному обществу контролировать административные действия губернатора.

С течением времени все эти преобразования стали проникать в жизнь губерний, осуществляя переход от «территориального» (сенатского) к «отраслевому» (министерскому) управлению. Из «хозяина губернии» губернатор стал превращаться в чиновника Министерства внутренних дел. Согласно именному указу от 8 сентября 1802 г., начальники губерний продолжали оставаться в подчинении Сената, а губернские правления, в соответствии с 4 пунктом Манифеста об учреждении министерств, должны были «по всем делам» относиться в МВД. В результате такой несогласованности создавалась на местах невообразимая путаница. Сенат не знал распоряжения министров, а последние не были в курсе предписаний Сената. Введение в управление министерского начала привело к раздроблению местного управления на многочисленные отрасли, что значительно усложнило взаимодействие губернатора с центром и внесло разлад в должностные отношения губернатора с губернским прокурором и вице-губернатором.

Законодательными актами 1802–1803 гг. начало осуществляться постепенное перераспределение «частей управления» между Сенатом и министерствами[92]. В отношении местных органов, втянутых в этот процесс, было избрано понятие «относиться». Однако официально губернаторы не были подчинены ни одному из министерств, оставаясь всецело в зависимости от Сената во всем объеме их компетенций. Постепенно, не сразу, путем административных распоряжений Министерство внутренних дел (тогда его называли «министерством министерств») добилось фактического подчинения себе губернаторов, так как отрасли управления МВД находились в непосредственном их ведении. По мнению С. К. Гогеля, одного из авторов многотомной истории Сената, такое переходное состояние сохранялось в течение первых 30 лет XIX столетия[93]. Имелось в виду — до появления «Наказа гражданским губернаторам» от 3 июня 1837 г., где начальник губернии официально был объявлен чиновником МВД.

История этих институциональных отношений позволяет выявить направления циркуляции ведомственных бумаг и логику их сохранения внутри тех или иных ведомств, то есть превращения в исторический источник. В начале века губернаторы могли себе позволить не реагировать на обращения министерств и не направлять им сведения «по частям управления», что не раз вынуждало Сенат добиваться исполнения требований министров[94]. Такое переподчинение гражданских губернаторов не могло не сказаться на эффективности местного управления. Не обретя «начальствующего» покровителя в лице министра внутренних дел, они были поставлены законодателем под жесткий административный надзор Сената и внутренний надзор со стороны местного дворянства[95]. По-видимому, данными мерами верховная власть стремилась ограничить местное бюрократическое «всевластие» и восстановить утраченный баланс властей.

О «недостатках административного управления в губерниях и Министерстве внутренних дел» сообщается в докладной записке В. П. Кочубея от 28 марта 1806 г., поданной на имя императора[96]. Четырехлетний опыт функционирования МВД позволил главе этого ведомства сообщить о возникших трудностях, с которыми столкнулось его министерство. Министр сообщал о «чрезмерном обременении» губернских правлений, «медленности в делах», конфликтах между губернскими прокурорами и гражданскими губернаторами, унижении последних, о кадровом дефиците. Исходя из перечисленных проблем, Кочубей резюмировал: «…может ли быть удивительно, что звание начальников губерний столь мало ныне уважается и что люди благонамеренные и способные не только не ищут сих мест, но даже и те, кто теперь их занимают, часто покушаются их оставить…» Завершалась эта часть записки следующими словами: «…если люди не поставлены будут в надлежащий вес», то с течением времени перечисленные проблемы будут умножаться и постоянно заботить правительство[97]. Назывались и «истинные причины происходящего». По мнению министра, они заключались в незавершенности министерского строительства. Его дальнейшее совершенствование ему виделось в координации институциональных отношений между Сенатом и министерствами, Комитетом министров и Государственным советом.

Для организации эффективного регионального управления Кочубей предложил целый комплекс мер: 1) упорядочить «отношение министерств к управлению губернскому, чтоб каждый министр знал, чего должно требовать от губернских исполнителей и какие части подчинены в них точному его ведомству»; 2) «возвысить сколь можно звание губернаторов»; 3) «по пространству государства, кажется, было бы полезно определить в губернии, а особливо отдаленные генерал-губернаторов»[98]. Как показала последующая практика, изложенные в этом документе рекомендации имели программное значение.

Этот текст породил целый пакет документов. Так, в 1811 г. увидело свет подготовленное М. М. Сперанским «Общее учреждение министерств»[99], призванное упорядочить полномочия исполнительных органов власти, урегулировать отношения министерств и Сената. Произошло четкое закрепление предметов ведения, компетенции, организации и ответственности министерств за управление в сферах их государственной деятельности. После вынужденного перерыва, вызванного военными событиями 1812–1814 гг., правительство перешло от обсуждения возможностей восстановления института наместничества к реальным шагам. О планируемом в 1815–1816 гг. реформировании высших этажей администрации опубликовал богатый архивный материал финский историк Петер Мустонен[100]. Судя по ним, главным препятствием для преобразований стало совмещение «линейной» министерской системы управления с персонифицированной властью генерал-губернаторов. Потребовалось время и, главным образом, опыт, чтобы осознать эту несовместимость.

В 1816 г. император распорядился разработать проект, по которому генерал-губернаторства укрупнялись (до 5 губерний) и становились промежуточными между центральным и местным управлением. О намерении реформировать управление центральными губерниями может свидетельствовать практика создания крупных территориальных объединений под управлением принца Г. П. Ольденбургского, герцога А. Вюртембергского, наличие особых образований в Финляндии, Польше, Сибири, Новороссии, Прибалтике, на Кавказе и т. д. В 1819 г. Александр I пошел на эксперимент, поручив генерал-адъютанту А. Д. Балашову «проверить проект на деле»[101]. Не вдаваясь в историографические тонкости тематики имперского управления[102], отметим, что практика реализации чрезвычайного генерал-губернаторского управления имела свое применение и в 5-ти Поволжских губерниях: Нижегородской, Казанской, Симбирской, Саратовской и Пензенской. Такая последовательная территориальная локализация наместнического проекта свидетельствует в пользу его устойчивости. Александр I на протяжении последних 10 лет своего царствования, расширяя пространства его применения, шаг за шагом приближал его осуществление.

Анализ законодательных актов первой четверти XIX в., обеспечивающих деятельность российских губернаторов, показал тесную их связь с общими тенденциями развития государственного управления. Одновременно он позволил определить, куда и почему должен был писать подотчетный губернатор, где могли оседать материалы проверок его деятельности, а также жалобы на него.

Реорганизацией исполнительной власти и одновременно ужесточением сенатского надзора император стремился создать эффективную администрацию. Губернаторы в реалиях того времени были подчинены Министерству внутренних дел. Желание ограничить их «всевластие» проявилось в усилении выборных начал в лице предводителей дворянства и усилении над ними сенатского надзора. Но на практике эта конкурентная ситуация привела к обострению «антагонизма глав правительственного и сословного управления»[103], падению престижа губернаторской должности. Выход виделся в повсеместном введении института генерал-губернаторства.

Однако это намерение противоречило заявленным принципам формализации государственной власти и министерской прагматике. Во второй четверти XIX в. этот эксперимент был признан неудачным[104], что вполне соответствовало духу царствования Николая I как последовательного сторонника единообразия, централизации и рационализации всех сфер управления.

К началу 1830-х гг. все «внутренние» генерал-губернаторства были ликвидированы, но на окраинах Российской империи этот институт власти продолжал существовать. В то же время в ряде губерний, подчиненных прежде генерал-губернаторам, учреждались военные губернаторы. Так, указом 27 января 1832 г. вместо гражданских губернаторов были назначены военные губернаторы в Казанской и Тульской губерниях[105], 1 июля 1832 г. — в Нижегородской[106]. Управление Астраханской губернии также передавалось военному губернатору[107]. Продолжали действовать и территориальные комитеты: I и II Сибирский (1821–1836 гг.; 1852–1864 гг.), Кавказский (1833–1840 гг.; 1840–1842 гг.; 1842–1882 гг.). В 1831 г. были созданы комитет по делам Царства Польского и комитет западных губерний.

Как видим, Николай I решил сохранить систему местного управления, полученную им в наследство от старшего брата. Имперская организация управления продолжала выстраиваться как компромисс между региональной автономией и централизаторскими тенденциями абсолютизма, исходя из конкретных местных задач государственности. Это нашло свое закрепление в Своде законов в главе, посвященной административно-территориальному делению Российской империи. В ней зафиксировалось наличие двух категорий губерний: 1) управляемые по общему учреждению и 2) управляемые по особым учреждениям. При этом не указывалось, что первые управляются губернаторами, а вторые генерал-губернаторами. Статья 262 гласила: «Начальники губерний суть:

1) военные генерал-губернаторы (в столицах), генерал-губернаторы и военные губернаторы, управляющие гражданской частью. Сим губернским начальникам присваиваются наименования главных;

2) гражданские губернаторы»[108]. Следует отметить, что эта статья была оригинальной, не имеющей аналогов в действующем законодательстве[109].

Согласно высочайше утвержденному 3 февраля 1832 г. мнению Государственного совета вопрос об общем преобразовании в губерниях перешел на рассмотрение Министерства внутренних дел. Под руководством министра Д. Н. Блудова были составлены проекты: Наказа гражданским губернаторам[110]; Положения о порядке производства дел в губернских правлениях[111]; Положения о земской полиции[112]; Наказа чинам полиции со следующими к нему особыми постановлениями[113]; Положения о земской почте[114]. Результатом всех этих законодательных мер стало восстановление губернатора в статусе «хозяина губернии» и закрепление его положения как чиновника Министерства внутренних дел[115].

«Наказ гражданским губернаторам» от 3 июня 1837 г. узаконил сложившийся в административной практике порядок. Он был призван сделать «из одного и того же человека и главного блюстителя политических интересов государства и решителя самых мелких вопросов местного благоустройства»[116]. Стоит отметить, что текст этого законодательного акта почти без изменения вошел в статьи 357–706 второго тома Свода законов Российской империи, изданного в 1857 г. Правовое положение губернаторов достаточно хорошо изучено в исторической литературе[117], поэтому здесь нет необходимости специально на этом останавливаться.

«Наказ» подробно регламентировал служебную деятельность губернатора от приема до сдачи губернии в случае отставки или перевода на другое место службы. Вновь назначенный правитель губернии должен был осмотреть все губернские присутствия и провести ревизию уездных учреждений и также направить отчет императору и в МВД. Что же касается «непосредственной подчиненности» Сенату, как трактовал ее закон, то она оставалась только на бумаге. Декларировалась и одинаковая зависимость губернаторов от всех министров, при этом губернаторская должность официально стала относиться к числу классных должностей МВД. Дальнейший карьерный рост начальника губернии полностью зависел от этого ведомства. Вынесение им выговоров, предание их суду за злоупотребления всецело зависело от императора[118].

Итак, во второй четверти XIX в. происходит правовое усиление власти губернатора. Все предыдущие попытки утверждения коллегиального начала в губернском правлении не дали ощутимых результатов. Оно по-прежнему «представляло собой коллегию, но само по себе ничего не решало»[119]. В «Наказе» 1837 г. законодатель очертил круг дел, которые подлежали решению в коллегиальном порядке, и тех, которые должны были находиться исключительно в компетенции губернатора. Но при отсутствии механизмов отделения надзора от личной администрации управление вновь сосредотачивалось в одних руках. Постепенно утратив функции контроля и былую автономность, губернское правление превратилось в расширенный вариант губернаторской канцелярии[120]. Авторитарные тенденции проявили себя в законе от 27 августа 1842 г. (он предо ставил начальнику губернии право «обращать внимание» на местные учреждения всех ведомств[121]) и в законе от 2 января 1845 г., превратившем вице-губернатора в помощника губернатора[122]. Этот же закон закрепил подчинение губернских правлений ведомству МВД. Потеряв былую власть над органами местного управления, Сенат лишился всякого участия в управлении страной.

Рассмотрев тенденции и мотивацию принятия нормативных актов, определяющих политику верховной власти в отношении института губернаторства первой половины XIX в., можно заключить, что по законодательным материалам выстраиваются идеальные замыслы политической власти. Зачастую исследователи на основании этих замыслов делают выводы об исторических реалиях. Но «дух законов» нельзя отождествлять со средой и реальными условиями их циркуляции. Административная реальность поддается реконструкции по иным источникам — делопроизводственным текстам, материалам сенаторских расследований, донесениям тайной полиции. При этом локализация темы создает иную перспективу для изучения истории губернаторства. Она «заземляет» замыслы верховной власти и позволяет увидеть зазоры между намерениями и действительностью, исследовать механизмы адаптации правительственной политики к обстоятельствам и особенностям отдельной губернии или целого региона.

Глава II. Контроль за ресурсами губернаторской власти[123]

Уловить в официальных источниках знания неформального свойства непросто. Власть не любит рассказывать сама о себе. Официальная сторона деятельности губернаторов была прописана в законодательстве и хорошо представлена в исследовательской литературе. А вот личностные и профессиональные качества правителя губернии, его умение ладить с вышестоящим начальством, с должностным и выборным окружением становились предметом обсуждения лишь в связи с его отставкой или в результате перевода в другую губернию. В таких случаях в делопроизводственной документации фиксировались различного рода казусы губернаторской власти, превращаясь в неартикулированные бюрократические знания.

Известно, что неформальные ресурсы власти рассматривались законодательством как область девиации. Служебными отклонениями занимались специальные надзорные органы, разбор их был прерогативой сенатского судопроизводства. Этот порядок вещей и привлёк моё внимание. Следственные материалы по увольнениям начальников Казанской губернии предоставляют возможность исследовать неофициальную, теневую сторону их администрирования, выявить способы устранения их от должности.

Если назначение губернаторов определялось столичной конъюнктурой, то процесс отрешения их от должности зависел от местных обстоятельств. Механизм увольнения губернаторов вырабатывался в контексте институциональных реформ XVIII в. Судя по законодательным текстам, инициировать запуск механизма смены губернаторов могли жалобы и доносы представителей губернской бюрократии, местного дворянства, поданные через рекетмейстеров в Сенат и напрямую обращенные на «Высочайшее имя». Становление министерской системы способствовало регламентации процедуры подачи жалоб «с мест». Для проверки указанных в них «беспорядков и злоупотреблений» назначались сенаторские ревизии. Их деятельность и последующее судопроизводство растягивались на несколько лет, стимулируя порождение новых следственных дел. Образованный в результате этого накопления делопроизводственный нарратив аккумулировал информацию о разных сторонах и обстоятельствах административной жизни в губернии, раскрывал условия службы конкретного губернатора. Но даже по этим текстам выявить весь комплекс причин, а также латентную мотивацию участников дела об отстранении губернатора от должности очень непросто. Как правило, такие дела завершались сенатскими указами с шаблонными формулировками: «за злоупотребления и беспорядки»; «за превышение власти»; «за слабость в образе отправления своей должности». Что означали эти клише? Поиск ответов привел к выявлению управленческих практик, к изучению соотношения институционального и неформального ресурсов власти губернатора.

Как у любого чиновника, карьера начальника губернии завершалась официальным отрешением от должности. Формально его служба временных пределов не имела, так как он пребывал в генеральском чине. Увольнение совершалось именем государя по представлению министра внутренних дел. Следствием этого верховного акта могло стать дальнейшее повышение по службе, перевод в другую губернию, отдача под суд, отрешение от занимаемой должности без права продолжения службы. Отставка могла произойти и по собственному желанию: по состоянию здоровья, по семейным обстоятельствам, «вследствие преклонности лет».

Процедура увольнения проходила следующие стадии: по представлению министра внутренних дел император именным указом выносил решение об утверждении в Сенат. Затем появлялся указ «из Правительствующего Сената» на имя министра внутренних дел об увольнении главы губернии. Тексты подобных указов декларировали «Высочайшее соизволение», «Всемилостивейшее повеление» без каких-либо личностных акцентов или пояснений. Коллекция делопроизводственных дел, отложившаяся в архиве Министерства внутренних дел под общим названием «Об определении и увольнении губернаторов»[124], содержит более полную информацию персонального характера. Эти документы позволяют расширить представление о реальных причинах увольнения отдельных губернаторов, судить о практикуемых способах отставки.

Так, увольнение вятского гражданского губернатора Павла Степановича Рунича в 1804 г. произошло по его собственному прошению. «Обремененный многочисленным семейством и по причине старости, а главное, бедственным положением по причине долгов», он обратился к министру внутренних дел с просьбой уволить его с занимаемой губернаторской должности. В документе указана и более прозаическая причина желаемой отставки: «…не имея никакого имения, ни доходов, кроме жалования… не могу содержать себя с моим семейством в звании губернаторском, не входя время от времени в большие и большие долги… в таком расстроенном состоянии я никак не в силах нести тягостей, с губернаторским званием сопряженных»[125].

В подобных обращениях часто обыгрывался срок выслуги. Рунич, напоминая о сорокатрехлетней службе, просил увольнения с переводом в Петербург на любую должность соответственно чину. Он желал дать своим детям хорошее образование, «ибо такая возможность терялась в вятской глуши». Семейные обстоятельства были основой официальной мотивировки и при увольнении таврического гражданского губернатора Григория Петровича Милорадовича, имевшего «5-х мальчиков и 4-х девиц в семействе»[126]. По болезни, «не в силах продолжать службу петербургского гражданского губернатора», просил об отставке тридцативосьмилетний Сергей Сергеевич Кушников[127]. С мольбой обращался к императору и Владимир Юрьевич Соймонов: «Всемилостливый государь! Снова возобновились болезненные припадки, доводившие уже меня в Казани до дверей гроба. Между тем возросли и долги мои по случаю двухлетней отлучки из Москвы… Умоляю о увольнении меня на год от всех обязанностей по службе»[128]. По-иному оборвалась карьера волынского гражданского губернатора Гавриила Степановича Решетова. В рапорте на имя императора генерал-губернатор сообщил, что его подчиненный «слабо исполняет возложенную на него обязанность» и не проявляет к нему должного уважения[129]. Разрешая сложившийся межличностный конфликт, Александр I уволил Решетова, сохранив размер его жалованья «в пенсион по смерти». Смещения губернаторов по их прошению, «по домашним обстоятельствам», по состоянию здоровья часто являлись делопроизводственной формальностью, за которой скрывались иные причины.

В первой половине XIX в. в Казани сменилось семнадцать губернаторов[130]. А. А. Аплечеев, Б. А. Мансуров, О. Ф. Розен, И. Г. Жеванов покинули пост губернатора по причине смерти; А. Я. Жмакин был переведен в Симбирскую губернию; А. К. Пирх уволен по болезни; Е. П. Толстой (замещал И. А. Боратынского) получил назначение в Калужскую губернию. Из оставшихся десяти шестеро губернаторствовали в первой четверти века, четверо — во второй. В отмене крепостного права участвовал Петр Федорович Козлянинов. Примечательно, что все казанские губернаторы александровской эпохи были уволены судебным порядком, гласным решением I департамента Сената — это П. П. Пущин, А. И. Муханов, Н. И. Кацарев, Ф. П. Гурьев, И. А. Толстой. П. А. Нилов ушел в отставку по решению Комитета министров. А вот военные губернаторы николаевского времени — С. С. Стрекалов, С. П. Шипов, И. А. Боратынский — обретали пожизненное место в Сенате. Отставка П. Ф. Козлянинова «согласно прошению» была организована при Александре II. Такова формальная сторона губернаторских увольнений. Выявленная статистика Казанской губернии в целом соответствует общероссийским показателям[131].

Правовой механизм увольнения губернаторов в российском законодательстве не был проработан в деталях. В «Наказе губернаторам» от 3 июня 1837 г.[132] систематизирован накопленный опыт губернаторских отставок, изъятый из текстов предыдущих нормативных актов: оговаривались причины, по которым губернатор должен привлекаться к ответственности, перечислялись виды наказаний. Статья 324 состояла из перечня 15 случаев, когда «гражданские губернаторы подвергались ответственности пред высшим правительством». Основными являлись: «неисполнение и неточное исполнение Высочайших повелений, указов Правительствующего Сената, министерств…», по результатам ревизий сенаторов — взыскания за причастие к лихоимству, «превышение и бездействие власти», «злоупотребление вверенной власти», допущение «важных беспорядков», «произвольное вмешательство» в следственные дела и т. д. В статье 325 перечислялись виды наказаний, которым подвергались губернаторы: «…замечаниям, выговорам или иным изысканиям, или же суду и удалению от должностей, не иначе, как по ясному доказательству вины, и по Высочайшим повелениям, исходящих непосредственно от Государя императора, или вследствие представлений по установленному порядку, от Правительствующего Сената, Министерств, главных в губерниях начальств, сенаторов, ревизовавших губернию и других уполномоченных от высшего правительства лиц». К «иным изысканиям» И. А. Блинов относит денежные штрафы, секвестр на имущество и «опубликование», то есть предание суду общественного мнения[133]. Законодательный текст по изучаемому вопросу формировался как прецедентное право. «Наказ» описывал лишь общие контуры механизма отрешения губернаторов от власти, отсылая к процессуальным нормативным актам уголовного и административного содержания. Вместе с тем в нем было прописано посредничество учреждений и официальных лиц, имевших непосредственное отношение к увольнениям губернаторов. Это Сенат, Комитет министров, генерал-губернаторы, сенаторы-ревизоры, личные порученцы императора. Очевидно, что под формулировкой «уполномоченные от высшего правительства» подразумевались жандармские офицеры, негласный надзор которых законодателем не афишировался. Как правило, расследование административных преступлений по должности завершалось либо уголовной, либо дисциплинарной ответственностью.

В законодательстве не проводилось строгого разграничения между дисциплинарной провинностью и преступным деянием губернаторов. С 1816 г. инициатива наложения выговоров, замечаний, штрафных санкций на начальников губерний стала исходить «единственно от лиц министров и за их подписанием, извещая каждый раз о сем Комитет министров для сведения. А министру юстиции доводить равным образом до сведения Комитета, когда подобные замечания или выговоры будут деланы от Правительствующего Сената»[134]. Теперь право наложения дисциплинарных наказаний на губернаторов от Сената перешло к Комитету министров, то есть к их непосредственному начальству. В исполнение все это приводилось только с «Высочайшего соизволения». При Николае I власть Сената по «опубликованию» губернаторов продолжала суживаться. В 1827 г. по поводу выговора саратовскому гражданскому губернатору Голицыну[135] император отреагировал резолюцией: «…впредь Сенату никаких выговоров губернаторам не объявлять, иначе, как представляя на мое разрешение». В 1831 г. был объявлен именной указ, устанавливающий порядок выговоров и их публикации. По нему Сенату дозволялось только ставить на вид и делать замечания, без внесения в формулярный список[136]. Упомянутые именные указы являются нормами правового регулирования процесса переподчинения аппарата управления губернаторов министерствам. Они постепенно изымали исполнительную власть из ведомства Сената.

Самостоятельное место должностным преступлениям впервые было отведено в 15 томе Свода законов (1832) в разделе «О преступлениях чиновников по службе», включавшем 60 статей. Судя по их содержанию, в этом законодательстве не проводилось различий между должностными преступлениями и дисциплинарными провинностями, но оговаривалось, что в одних случаях, «смотря по упущению» взыскания определяются «без производства уголовного суда», в других, «смотря по роду преступления и степени вины» назначаются наказания уголовные. Без производства уголовного суда могли быть назначены следующие взыскания: замечание, выговор, опубликование, временный арест, временное устранение от должности или удаление от нее, денежный штраф. Эти дисциплинарные взыскания, в отличие от судебных, налагались по усмотрению вышестоящего начальства, а наказания за уголовные деяния назначались решением суда.

Наказывали чиновников лишением чинов, прав состояния, ссылкой на поселение, на каторжные работы. Судебная ответственность «за преступления по должности» могла быть уголовной или гражданской. Под уголовной подразумевалось злоупотребление властью или полномочиями, под гражданской — обязанность возместить из своих средств ущерб, нанесенный упущениями по службе[137]. Отрешение от должности могло состояться только по суду и только по постановлениям I департамента Сената. Появление в 1845 г. в законотворческой практике Николая I «Уложения о наказаниях» — свидетельство усиления борьбы с должностными преступлениями.

Понимание юридических терминов, входящих в правовой язык той эпохи, необходимо для адекватного понимания судебной практики отрешения от должности глав губерний. Толкование юридических понятий «превышение власти», «бездействие власти», «злоупотребление властью», применяемых законодателем при обосновании наказаний губернаторов, содержится в специальных работах дореволюционных историков права[138]. В исследовании профессора В. В. Есипова приведено наиболее полное, обобщен ное определение терминов «превышение власти» и «бездействие власти». Обратимся к его пояснениям этих объектов административной юстиции: «…превышение власти есть всякое действие должностного лица в нарушение закона или вне пределов власти, наносящее вред государству, обществу, вверенной части или отдельному лицу и совершенное без умысла учинить какое-либо иное преступление при помощи власти как средства преступления. Бездействие власти есть всякое неупотребление должностным лицом средств предотвращения или преследования злоупотребления или беспорядка, наносящее вред государству, обществу, вверенной части или отдельному лицу и имевшее место без умысла учинить или попустить какое-либо иное преступление при помощи власти как средства преступления»[139]. По мнению исследователя, самоуправство — как превышение, так и бездействие власти — не является способом совершения злоупотреблений. Сравнивая отличия и сходные признаки «превышения и бездействия власти» в текущем законодательстве и на примерах уложений европейских стран, Есипов приходит к выводу, что оба эти понятия широко применяются для обозначения всех должностных нарушений вообще, за исключением «мздоимства и лихоимства». Вот отчего именно эти понятия наиболее часто фигурируют в судопроизводстве по служебным преступлениям.

Когда же «превышение власти» могло стать предметом уголовной ответственности, то есть выйти за пределы административной юстиции? В случае, если преступление по должности становилось «злоупотреблением власти», при наличии злого умысла со стороны администратора (губернатора), когда чиновник осознанно выходил за пределы власти, очерченной законом. В «злоупотреблениях» происходит подмена государственных интересов личной корыстью. В таких случаях, действуя вне закона, губернатор терял характер представительства от верховной власти и становился лицом, злоупотребляющим своими полномочиями. Следовательно, строгость наказания тогда напрямую зависела от наличия или отсутствия «злого умысла» в поступках должностного лица. Стоит согласиться с дореволюционными исследователями, что грань эта тонка и часто иллюзорна, да и само несовершенство законодательства первой четверти XIX в., посредством которого осуществлялись отставки губернаторов, свидетельствует о слабой разработанности русского административного права.

И все же закон не есть практика административной жизни, а скорее проект желаемого устройства. Он обращен к реальным людям, расположившимся на должностной лестнице, которым присуще ошибаться, свойственно своекорыстие, они не лишены слабостей и недостатков. Сила закона одним только фактом своего существования не может исключить возможности совершать неправомерные поступки. Нужны гарантии законности управления, чтобы сдерживать, ослаблять и устранять «злоупотребления властью». Безусловно, гарантией законности является само устройство правящей системы, степень развитости институциональных отношений. Применительно к институту губернаторства средством к обеспечению «пределов власти» в местном управлении выступал административный надзор.

Этот контроль на губернском уровне осуществлялся в формах отчетности, ревизий, постоянного гласного и негласного наблюдения. Высшим административным органом, осуществлявшим надзор над губернаторами, являлся Сенат. В статье 278 Свода учреждения Правительствующего сената за 1832 г. к функциям I департамента (административного) относились увольнения и определения должностных лиц, отрешение их от должности, а также «общий надзор за действиями разных мест управления, происходящие от сего меры взыскания, понуждения и поощрения и разрешение между сими местами споров и пререканий о власти». По мнению С. А. Корфа, именно это «незаметно и бессознательно для самого законодателя» породило зачатки административной юстиции в России, особо проявив себя в царствование Александра I[140]. Административная юстиция как система правового регулирования отношений власти и частных лиц в правовой практике XIX в. рассматривалась в качестве охранения государственного правопорядка. Вместе с тем она «предоставляла для граждан публично-правовую гарантию, как способ обжалования актов управления. По этому признаку она отличалась от различных форм административного контроля за законностью управления… При правильной постановке административной юстиции обыватель приобретал право на административный иск»[141]. Впрочем, в полной мере подобная практика так и не сложилась в самодержавном устройстве России. Речь может идти лишь об элементах административной юстиции, входящих в компетенцию I департамента Сената и реализовывавшихся посредством подачи «жалоб частных лиц».

Практика обжалования действий администрации через рекетмейстеров Сената была известна уже в XVIII столетии. По мнению И. М. Пекарского, с начала XIX в. у Сената стали появляться функции административной юстиции[142]. В 1810 г. в составе Государственного совета учреждалась особая Комиссия для приема и рассмотрения прошений, приносимых на «Высочайшее имя»[143]. Среди подведомственных ей дел первыми значились жалобы на администрацию и суды. С 1812 г. начал действовать еще один канал подачи «всеподданнейших прошений» — Собственная Его Императорского Величества Канцелярия. После передачи дела соответствующему министру, наведения справок, прохождения процедуры проверки, а иногда с обсуждением в Комитете министров император назначал сенаторскую ревизию по фактам проверки и расследования поступившей жалобы. Инспекции Сената в течение всего XIX в. были основным средством контроля над провинциальной администрацией. Условно ревизии можно поделить на внутренние и внешние. Последние еще назывались «надведомственными», что подчеркивало их непричастность к ведомству Министерства внутренних дел. Сенатские ревизии назначались по особым «Высочайшим повелениям», объем полномочий «визитаторов» определялся особыми инструкциями. Внутренняя, ведомственная ревизия в порядке подчиненности проводилась вышестоящими учреждениями в иерархии исполнительной власти.

В случае с губернской администрацией это были министерские или «внутриведомственные» проверки.

Кроме Сената надзор за местными органами власти осуществлял институт губернской прокуратуры. Прокурор и два его помощника (стряпчие) были подчинены министру юстиции, поэтому формально от губернатора не зависели. Губернский прокурор мог отправлять в Сенат соответствующие донесения и протесты. Его внешний надзор распространялся на производство рекрутских наборов, сбор податей и казенных доходов, осуществление правосудия, деятельность дворянских собраний. Прокурору предоставлялась возможность лично присутствовать в заседаниях и при служебных действиях, требовать сведения и дела для просмотра, делать предложения присутственным местам по существу дел, давать заключения по юридическим вопросам. Он мог просматривать журналы и подавать протесты на определения и решения. Без прокурорской надписи «читал» ни одно постановление присутственного места не могло иметь законной силы. При этом должностной авторитет губернского прокурора был невысок. Класс этой должности (6–8) был ниже не только губернатора и вице-губернатора, но и председателей палат, поэтому и получаемое жалованье было втрое меньше, чем у губернатора. Статусная разница придавала уязвимость отношениям прокурора и губернатора. К тому же эффективность их деятельности тормозило отсутствие до 1832 г. Свода законов, а также профессионально подготовленных юристов.

Екатерина Великая в контекст местного реформирования внесла еще одну возможность внутреннего надзора за деятельностью губернаторов. Как известно, в результате ее губернских преобразований управление на местах было возложено как на правительственные, так и на сословные учреждения. Последние были представлены дворянскими собраниями во главе с уездными и губернскими предводителями. Сама идея дворянского предводительства была заимствована из прибалтийских губерний, где главы местных дворянских корпораций изначально выступали наблюдателями законности управления над органами государственной (коронной) власти. Институциональные последствия перенесения этого опыта на русскую почву отмечались в записке Э. Н. Берендтса «О прошлом и настоящем русской администрации». В ней автор высказал ряд интереснейших мыслей. По его мнению, пока во главе местного управления стояли наместники, люди выдающиеся и влиятельные благодаря придворному положению и семейным связям, роль предводителей была незначительна. Но это положение вещей изменилось на рубеже веков. С начала XIX в. губернский предводитель дворянства стал назначаться верховной властью из двух кандидатов, избранных дворянством и представленных губернатором через МВД. Постепенно его статус приравнялся к губернаторскому, поскольку при назначении ему присваивался чин 4-го класса. Предводитель возглавлял дворянское общество, председательствовал в депутатских собраниях, был членом всех губернских комитетов, комиссий и присутствий. Он имел право обращаться в центральные органы власти и непосредственно к императору. Все это придавало его должности реальный вес. В помещичьих губерниях создался дуализм власти, олицетворенный в губернаторе и губернском предводителе, стоявших друг против друга[144]. Само наличие дворянской корпоративности рассматривается автором как региональная специфика помещичьих губерний. Здесь сфера полномочий губернатора пересекалась с пространством власти выборных органов дворянского самоуправления. Здесь губернаторы вынуждены были править с оглядкой на мнение дворян. Имея в виду первую половину XIX в., А. И. Герцен писал: «Власть губернатора растет в прямом отношении расстояния от Петербурга, но она растет в геометрической прогрессии в губерниях, где нет дворянства, как в Перми, Вятке и Сибири»[145]. Те же мысли высказывал его современник, известный юрист А. В. Лохвицкий. Он делил российские губернии с точки зрения административных злоупотреблений на дворянские и чиновничьи: «Произвол чиновничий не встречает себе препоны: нет общественного мнения, нет важных должностей, занятых по выбору дворянства, нет общества. Наша жизнь еще не выработала сильного и образованного класса вне дворянства»[146].

До издания «Полного собрания законов Российской империи» социально-экономическая специфика губерний не фиксирова лась законодателем, хотя оказывала непосредственное влияние на управленческую практику губернаторов. Во втором томе Свода законов Российской империи все местное управление разграничивалось на «общее образование управления в губерниях», имевшее распространение на 45 губерний, и на «особенные» 19 губерний. Стиль управления «внутренними» губерниями отличался от пограничных, сибирских или закавказских. Для прибалтийских губерний вообще имелось особое «Учреждение» для управления. К середине XIX в. в 28 губерниях (из 64 существующих) выборные органы дворянского самоуправления участвовали в управлении наряду с губернатором. Дворянских корпоративных органов не было в 14 губерниях (Виленской, Гродненской, Минской, Подольской, Волынской, Киевской, Архангельской, Олонецкой, Вятской, Пермской и сибирских губерниях)[147]. Здесь председатели палат уголовного суда, земские исправники, заседатели земских судов не избирались дворянством, а назначались губернатором.

Возникающие конфликты между губернатором, предводителем дворянства, прокурором, вице-губернатором неизбежно подталкивали их к должностному противоборству. Межличностные отношения, выходя за рамки институциональных, запускали в действие рычаги неформального властвования. Оппозиционные губернатору «дворянские партии», используя свой административный потенциал, а также существующую правовую практику смещения должностных лиц, родственные и столичные связи, применяли все способы избавления от неугодного им правителя. На проявления таких конфликтных ситуаций верховная власть особенно чутко реагировала в царствование Александра I и в период отмены крепостного права. Казанская губерния отличалась богатством подобных сюжетов. Спускаемые сюда многочисленные сенаторские ревизии собирали разнообразный компромат против представителей местной власти. Коллегиальное рассмотрение дел в I департаменте Сената, а затем на общем собрании определяло дальнейшую судьбу ревизуемого губернатора.

Хронология событий такова. В 1801 г. на имя императора поступил донос на казанскую полицию, которая для получения признаний применяла к подозреваемым жестокие пытки. Для выяснения обстоятельств дела в Казань был направлен царский порученец — флигель-адъютант подполковник барон П. И. Альбедиль. По результатам расследования военный и гражданский губернаторы П. П. Пущин и А. И. Муханов были освобождены «за упущения по должности». В 1803 г. по результатам ревизии сенатора И. Б. Пестеля был уволен и осужден «за допущенные беспорядки и злоупотребления» казанский губернатор Н. И. Кацарев. Следующие десять лет в период губернаторства Б. А. Мансурова в губернской администрации кадровых потрясений не происходило. Его смерть в 1814 г. нарушила хрупкий баланс в отношениях губернской администрации. Один за другим сменили друг друга три правителя — Ф. П. Гурьев, И. А. Толстой и П. А. Нилов. Их отставки были спровоцированы конфликтом с представителями местного дворянства и с самим губернским предводителем. Результатом развития противоборства стала самая масштабная сенаторская ревизия казанской администрации 1819–1820 гг.

Ревизия как механизм административного контроля на рубеже XVIII–XIX вв. прочно вошла в бюрократическую практику империи. Ее повсеместное применение исследователи связывают с царствованием Павла I. Впрочем, истоки подобной «встряски» местного управления восходят еще к петровским временам, но сенатские ревизии в XVIII столетии все же не имели систематического характера. Формирование их правового статуса в качестве специфического административного института было результатом реорганизации должности генерал-губернатора и роспуска губернских дворянских собраний в 1796–1797 гг. Стремясь к централизации государственного управления, Павел I пытался упрочить положение Сената, использовать ревизии как меру укрепления государственного аппарата, для выяснения внутриполитического и экономического состояния империи. Согласно его указу от 1 декабря 1799 г., осмотр губернской администрации в пределах всей страны должен был осуществляться регулярно, каждые три года[148]. И хотя впоследствии это правило не соблюдалось, вся им перия (41 губерния при Павле I) была поделена на 8 частей, каждую из которых должны были обследовать два сенатора. Первая и единственная такая акция длилась десять месяцев. Тогда для осуществления всероссийской ревизии была разработана специальная «Инструкция» 1799 г.[149]

В первой четверти XIX в. сенаторские ревизии стали регулярным явлением как для империи в целом, так и для отдельных регионов и губерний. Вот с этого времени институт сенатского надзора стал применяться в качестве постоянного инструмента контроля над губернской администрацией. Подобные проверки различались по срокам, целям и масштабам, но неизменным поводом для их проведения служили письменные жалобы «с мест». Согласно существующим правовым представлениям, законность проявлялась в том, что у каждого было право искать защиты у монарха от злоупотреблений его чиновников. Сообщения об этом отсылались на «Высочайшее имя», в Сенат, в Комитет министров. Такие письма-жалобы рассматривались как своего рода выражение «воли народа», как возможность коррекции тогдашнего самодержавного государственного строя. Накопление этих сигналов инициировало столичную проверку. Современники, песонифицируя власть столичного ревизора, называли эти проверки «сенаторскими ревизиями».

До настоящего времени историками не установлено точное количество ревизий Сената. Приблизительный их подсчет содержится в «Истории Правительствующего Сената за двести лет 1711–1911 гг.»[150]. Из него явствует, что с 1800 по 1915 г. Сенат провел примерно 120–125 ревизий. Государство тратило на их проведение немало средств. Одна ревизия в среднем обходилась от пяти до десяти тысяч рублей с ежемесячными столовыми в тысячу рублей[151]. Средняя их продолжительность доходила до четырех месяцев. Хронологически они распределялись неравномерно: на первую половину XIX в. приходилось около 90, а во второй половине века их интенсивность резко снизилась. И в первой полови не XIX в. они распределились неравномерно: в александровскую эпоху были проведены 52 ревизии; в правление Николая I — 38[152]. Конечно, этот количественный ряд весьма условен, но общая тенденция вполне очевидна. Интересующий нас регион также неоднократно подвергался сенаторским проверкам: Нижегородская губерния в 1810 г.; Казанская — в 1801, 1803, 1808, 1810, 1815, 1819 гг.; Вятская — в 1801, 1807 (дважды), 1813 гг.; Симбирская — в 1826 г.; Пермская — в 1808, 1809, 1817 гг.; Пензенская — в 1808, 1815, 1826, 1828 гг.; Саратовская — в 1802, 1808, 1826 (дважды) и в 1837 гг. Нетрудно заметить, что на Казанскую губернию пришлась большая часть ревизий Сената[153].

Значительный вклад в изучение сенатских ревизий был сделан на рубеже XIX–XX вв. Тогда в связи с подготовкой юбилейного издания «История Правительствующего Сената» к этому институту надзора обратились историки-правоведы А. Э. Нольдэ и И. А. Блинов[154]. В другом юбилейном издании, посвященном истории деятельности Комитета министров[155], были рассмотрены правовые полномочия ревизоров и опубликованы материалы отдельных ревизий, а также переписка «визитаторов» с министрами. Документы ревизий хранились в архивах «в первобытном состоянии в тюках» и только к началу XX в. стали постепенно вводиться в научный оборот.

После 1917 г. уже по иным причинам эти материалы опять оказались на периферии исследовательских интересов. Правда, в канун Великой Отечественной войны ленинградский исследователь М. И. Ахун[156] призвал коллег начать описание и изучение этих источников. Но война сместила вектор научных интересов отече ственных ученых. Лишь в середине 1960-х в статье Э. С. Паиной была оценена репрезентативность этого комплекса источников[157].

С этого времени отдельные данные из материалов ревизий стали включаться в отечественные исследования. Так, они обнаруживаются в региональных публикациях, посвященных изучению капиталистических отношений в пореформенной России[158]. Материалы сенатского контроля использовал академик Н. М. Дружинин[159]. Специально к ним обращались А. В. Ремнев[160], О. В. Морякова[161], Р. Р. Хайрутдинов[162]. Тем не менее информационные возможности этой источниковой кладовой до настоящего времени в полной мере не использованы. Эти материалы преимущественно являлись секретными, поэтому были доступны лишь узкому кругу администраторов. Несмотря на это, общественность провинции сенаторские ревизии воспринимала как самый действенный способ контроля за местными коронными учреждениями, как пря мой, оперативный канал связи между органами государственного управления и населением.

Правовым оформлением сенаторских ревизий послужила уже упомянутая инструкция 1799 г. Эта инструкция не могла остаться незамеченной в исследовательской литературе, поэтому ее содержание хорошо известно[163]. «Пункты, служащие в наставление и руководство гг. сенаторам», включали в себя пять позиций, по которым необходимо было собрать следующую информацию: 1) «правосудие» — сведения о решенных и нерешенных делах, об исполнении законов и «нет ли волокиты»; 2) «внутренняя полиция» — о разделении губернии на уезды (по новому губернскому строительству они должны были состоять из 10 уездов), число жителей в них, промыслы, торговля и цены на продукты, везде ли есть полиция и «спокойствие»; 3) «поборы», то есть налоги, их законность и недоимки; 4) «о земледелии» — особое внимание сенаторов обращалось на казенных крестьян для дальнейшего совершенствования земледелия и наделения землей или их переселения; 5) «о казенных лесах». Кроме того, ревизующие сенаторы должны были получить сведения о деятельности отдельных учреждений: приказа общественного призрения, дворянских опек, сиротских судов и т. д. Таким образом, всесторонней проверке подвергались губернское управление; деятельность судебных учреждений; финансовое состояние губернии; экономическое положение населения. В дополнение следовало собрать сведения «от кого надлежит» о нуждах, недостатках и «пользах общих» с мнением первых лиц местной администрации об улучшении жизни в губернии. Этот пункт инструкции не был обязательным, он должен был заполняться, если губернатор выступал с каким-либо конкретным проектом или предложениями. Официальное заключение ревизора относительно высказанных инициатив выступало в данном случае мнением эксперта. Думается, идея создания этой части инструкции затем переместилась в структуру будущих губернаторских отчетов.

Следующая инструкция «господам сенаторам, предназначаемым для осмотра губерний», была издана 1 августа 1805 г.[164] Она включала 18 пунктов, основу которых составили нормы предыдущей инструкции 1799 г. В ней отсутствовали пункты о собирании сведений экономического характера. Эта задача теперь решалась за счет губернаторских отчетов. Теперь наравне с Сенатом порядок уведомления «вверенных управлению министров по губерниям» оговаривался в 14-м пункте. Появилась совершенно новая, 15-я, позиция: о наблюдении, «нет ли каких-либо от местных губернских начальств народу притеснений, безгласных налогов, также жестокостей в употреблении власти и тому подобных обстоятельств». Следующий раздел пояснял, что если же сенаторы при осмотре найдут злоупотребления или беспорядки, то «исправляя возможное там же на месте, о виновных подлежащих суду предлагают губернскому правлению. В разбирательство же дел между частными людьми сенаторы не вступают, ибо они посылаются не яко судьи, но как инспекторы». В соответствии с этим положением оказывалось доверие местному правительству во главе с губернатором по нарушениям, выявленным проверкой. Остальные пункты, 1–14 и 17–18, детально расписывали положения предыдущей инструкции. Ревизующему сенатору поручалось: «выяснить существуют ли на самом деле все те учреждения, которые по букве закона должны существовать; истребовать от них ведомости о решенных и нерешенных делах»; собрать сведения о числе и содержании арестантов, о деятельности полиции по охранению порядка и безопасности, о том, насколько правильно идет взимание налогов и податей, о состоянии опекунских учреждений и общественного призрения. Указывалось, что сенаторы могут осматривать не только губернские, но и уездные учреждения, подчиненные министерствам. В завершение расписывался порядок донесений императору и Сенату. Оговаривалось, что приведенные наставления не должны стеснять сенаторов, ибо они обязаны руководствоваться «важностью своей присяги, достоинством звания и правилами чести». Отныне ревизиям Сената отводились лишь административно-надзорные функции. В тексте инструкции улавливается ограничение функций Сената от исполнительных обязанностей министерств.

В 1819 г. публикуется очередная редакция инструкции[165]. Подготовительный этап составления этого документа начался в 1817 г., когда министр юстиции получил от императора распоряжение составить список сенаторов для всероссийской ревизии. Эта акция должна была происходить «на том самом основании, как таковое произведено было в 1799 году». Александр I распорядился «заняться пересмотрением вновь сенаторской инструкции (от 1 августа 1805 г.) на тот конец, дабы как самые предметы ревизии подлежащие, исчислены были в оной подробнее, так и самый способ производства изложен был определительно»[166]. Видимо, всеобщая ревизия задумывалась как часть будущего предполагаемого губернского реформирования.

Текст новой инструкции создавался непросто. В ходе его обсуждения возникали существенные разногласия в Сенате. Только вмешательство Комитета министров в поддержку проекта министра юстиции завершило его утверждение[167]. Окончательный вариант новой инструкции включал 29 пунктов. Она состояла из двух частей: «о первоначальных действиях сенаторов» и «о ревизии вообще». В этих разделах описывался порядок ее проведения. Первая часть начиналась словами: «Сенаторы, командированные для ревизии, прибыв в назначенную им губернию, объявляют о сем губернскому правлению и требуют…» Далее шел перечень ведомостей для предоставления ревизорам в губернском правлении и в казенной палате за последние три года, то есть «со времени окончания последней бывшей пред тем ревизии сенаторов». Вторая часть инструкции предписывала сенаторам после ознакомления с полученными сведениями и личного осмотра присутственных мест приступать к осмотру учреждений. Судя по перечню исследуемых отраслей, программа предполагала фронтальную инспекцию всех присутственных мест губернии. Вот только часть составленного вопросника: «производится ли действительное исполнение по Высочайшим и Сенатским указам?»; «все ли Судилища и места наполнены определенным числом чиновников?»; «имеются ли беспорядки при выборах дворянских?»; «нет ли в числе уголовных дел таких, по коим подсудимые изнуряются долговременным содержанием под стражею?»; «на точном ли основании законов собираются государственные подати»; «где есть казенные недоимки, то сколько их на каком именно состоянии числятся?».

В отличие от предыдущей практики, сенаторы обязывались не только доносить Сенату, но и уведомлять министров, по ведомству которых «осматривались части». Относительно порядка проведения ревизии новая инструкция не давала однозначных предписаний. К примеру, в 21-м пункте говорилось, что «сенаторы кроме присутственных мест в губернских городах могут и должны осматривать оные и в уездных городах, на пути лежащих; в стороне же находящиеся, ревизуются тогда, когда признают сие нужным». Получается, что ревизия уездных учреждений могла начаться еще до прибытия ревизора в столицу губернии, до предоставления губернским правлением необходимой документации, до выстраивания схемы проверки. А ведь это противоречило содержанию всей первой части. Следовательно, ревизоры могли по своему усмотрению выстраивать тактику осмотра. Кроме того, инструкция 1819 г. содержала существенные добавления: «Сенаторы, быв озабочены общею ревизией, если по каким-либо обстоятельствам признают необходимым произвесть где-либо в губернии особое исследование, то могут поручить оное по своему выбору, сверх должностных чиновников, кому-либо из почетных дворян той губернии, хотя и службу не отправляющих, но общею доверенностию пользующихся»[168].

Таким образом, ревизоры получали возможность при увольнении одних чиновников (определяемых Сенатом) замещать их на местах другими, а также получили право требовать «всякое содействие и исполнение» не только от начальников внутренней стражи, но и прочих воинских команд. Кроме того, могли производить следствия по злоупотреблениям не только гражданских, но и военных чиновников, рассматривать жалобы или просьбы проживающих в соседних губерниях. Все это значительно расширяло полномочия ревизующего сенатора, который выступал отныне в роли не просто «агента», а фактически наместника императора, призывающего для исполнения особо важных государственных поручений частных лиц и единолично вмешивающегося в отношения служебной иерархии. Изобилие понятий «лихоимство», «злоупотребления», «важные беспорядки» указывали на карательную направленность документа. Сравнивая два текста, невольно осознаешь, что разработчики последнего значительно расширили полномочия ревизоров для пресечения злоупотреблений местной администрации. При этом правительство декларировало свое намерение производить ревизионный надзор систематически раз в три года. В окончательной редакции инструкция была опубликована 17 марта 1819 г. Первыми ощутили ее на себе Казанская и Подольская губернии, но до тотального осмотра всех губерний дело не дошло. Попытки преобразовательной деятельности на местах ограничились введением наместничеств в отдельных губерниях. В этом эксперименте участвовала и Казанская губерния. В дальнейшей истории сенаторских проверок изменений в тексте инструкции не происходило.

Созданная благодаря пунктам инструкции единая матрица сенаторских проверок способствовала фиксации сведений неофициального свойства: о личных и профессиональных качествах губернаторов, их приватной жизни, служебном окружении, отношениях с местным обществом, о должностных доходах и т. д. Пункты этих документов определяли направление и характер интересующей верховную власть информации. Сейчас можно утверждать, что сами эти инструкции отражали принятую в указанное время позицию центра по отношению к перифериям империи. В частности, на персональном уровне, когда проверка касалась деятельности «хозяина губернии», материалы ревизий предоставляют возможность говорить о критериях эффективности его власти. Таковыми были: количество «решенных и нерешенных» дел в губернском правлении, отсутствие жалоб и доносов на губернатора и губернское правление, состояние дел в полиции, организация рекрутских наборов, количество недоимок в губернии и т. д. По этим формальным показателям Петербург судил о деятельности своего ставленника, о результативности применения делегированных ему полномочий. Следует отметить, что комплексного исследования, основанного на фронтальном прочтении текстов ревизий Сената по отдельным губерниям, до сих пор не существует. Применение этого подхода к материалам ревизий Казанской губернии в первой четверти XIX в. позволило выявить сюжетную канву административной жизни, вживить в нее реалии служебной деятельности казанских губернаторов, составить представление о практиках их власти.

Мои архивные изыскания документов сенаторских ревизий Казанской губернии выстраивались в соответствии с логикой их порождения и оседания в различных ведомствах и судебных инстанциях. Известно, что такие «надведомственные» проверки назначал сам император, опираясь на мнение сенаторов и министра юстиции. Для их проведения разрабатывались инструкции ревизорам (1799 г., 1805 г., 1819 г.). Логично было бы предположить, что сбор материала осуществлялся в соответствии с пунктами этих инструкций. Итоги проверки отражались в отчетах императору и Сенату. После прочтения императором текст поступал на обсуждение в Комитет министров (ф. 1263). Каких-либо форм отчетности тогда не существовало. В первое десятилетие XIX в. текущие рапорты и отчеты направлялись в I департамент Сената (ф. 1341) и обсуждались на его общем собрании. С 1805 г. сенаторы получили право переписки по возникшим вопросам с министрами юстиции (ф. 1405), внутренних дел (ф. 1282, 1284, 1286), народного просвещения (ф. 733) и т. д. Переписка ревизоров с местными властями откладывалась в канцеляриях губернаторов (НА РТ, ф. 1, ф. 2).

В результате материалы сенаторских ревизий оказались рассредоточены по разным архивохранилищам страны. Документы одной и той же ревизии можно обнаружить в личных фондах сенаторов-ревизоров, в фондах Сената, Комитета министров, различных министерств, в фондах местных учреждений. Чтобы объединить их в единый источниковый комплекс, мною были исследованы указанные фонды Российского государственного исторического архива (РГИА), Национального архива Республики Татарстан (НА РТ), Государственного архива Российской Федерации (ГА РФ).

Говорить о полной сохранности материалов казанских ревизий не приходится. Архив Министерства юстиции первой половины XIX в. «зияет дырами». Его описи пестрят штампами, свидетельствующими о «выбытии дел». Буквально по счастливому стечению обстоятельств в архиве Республики Татарстан (НА РТ, ф. 168) отложилась и сохранилась коллекция следственных дел I департамента Сената за период с 1799 по 1840 гг. Этот локальный осколок сенатского архива дал мне возможность восполнить лакуну фонда Министерства юстиции и реконструировать события, предшествующие назначению, и по результатам ревизий казанской администрации. Наличие этих источников дает возможность выявлять логику приговоров Сената.

Помимо следственных материалов документы ревизий содержат информацию о количестве населения, о наличии и качестве земель, состоянии путей сообщения. Они включают в себя копии различных договоров и запросов, выписки из следственных дел, обвинительные заключения прокуроров, статистику решенных и нерешенных дел местной администрации, рапорты о состоянии управления, проекты и рекомендации по его совершенствованию и многое другое. Сведения о вскрытых административных недостатках и злоупотреблениях, как правило, не доходили до широкой общественности и использовались для внутреннего потребления, будучи доступными лишь для узкого круга администраторов.

Сенатское делопроизводство состоит из жалоб и доносов, прошений, показаний подследственных и очевидцев, запросов, рапортов, служебных донесений. Этот массив бумаг производили многочисленные должностные лица, а также подследственные и свидетели: одни — в поисках истины, другие — в поисках выгоды. Отделить один мотив от другого теперь весьма сложно. К тому же нерасторопность и медлительность судопроизводства растягивали рассмотрение дел на несколько лет (в среднем губернаторские дела решались от 5 до 6 лет). Это усложняет поиски сюжетной канвы расследуемых дел. В ряде случаев отсутствуют приговоры, что объясняется смертью обвиняемого лица или тем, что истцы удовлетворялись самим фактом возбуждения дел и не настаивали на его завершении.

Фронтальный способ изучения следственных материалов позволил отследить судьбы казанских губернаторов и других губернских чиновников, оказавшихся под следствием, выявить мотивы и способы их увольнения, казусы неформального властвования, разобраться в противоборстве интересов дворянских группировок с местным правительством. Реализация этой трудоемкой задачи потребовала совмещения «разорванных» во времени и разбросанных по различным ведомственным архивам сведений о состоянии власти в Казанской губернии. В книге впервые проанализированы материалы шести полномасштабных ревизий Сената.

Во второй четверти XIX в. Сенат своих ревизоров в Казань не направлял. С воцарением Николая I административный надзор изменил свою направленность: отныне предпочтение отдавалось негласному наблюдению жандармских штаб-офицеров. Коммуникативное пространство губернских властей стало наполняться их сводками и донесениями. Задействованные в исследовании материалы жандармского делопроизводства дают представление о способах и степени осведомленности III Отделения СЕИВК относительно положения местных властей. Просмотр донесений жандармских штаб-офицеров, погодных отчетов III Отделения, материалов секретного отдела (ГАРФ, ф. 109) позволил собрать комплекс документов, характеризующих административную жизнь Казанской губернии по итогам последней тотальной ревизии Сената до отмены крепостного права. В жандармском делопроизводстве можно обнаружить персональные характеристики казанских губернаторов, сведения об их служебной и приватной жизни, оценки политических взглядов, описание отношений с вышестоящим начальством и подчиненными, мнения «местного общества» об отдельных губернских чиновниках. Как самостоятельный вид источников донесения жандармских офицеров впервые были введены в научный оборот П. А. Зайончковским[169]. В последние годы интерес к их информационным возможностям заметно активизировался[170].

И все же значительный массив дел из архива III Отделения до сих пор остается невостребованным. Так сложилось, что в отечественной историографии всё внимание исследователей было сосредоточено на карательных функциях III Отделения[171]. Несмотря на богатейшие материалы донесений, контрольные обязанности корпуса жандармов оставались до последнего времени неизученными.

Для начала обратимся к официальным полномочиям рассеянных по губернским городам жандармских штаб-офицеров. Их деятельность направлялась на политический сыск и надзор за государственным аппаратом управления. Официальный указ об учреждении корпуса жандармов появился 28 апреля 1827 г.[172] Согласно ему вся территория Европейской России делилась на пять жандармских округов с центрами в Петербурге, Москве, Витебске, Киеве и Казани. Округа создавались из «отделений» во главе со штаб-офицерами. «Положение» 1836 г.[173] завершило формирование единой жандармской сети. Тогда же потребовалось дать описание должностных обязанностей чинов этого ведомства.

Относительно губернских штаб-офицеров имелась краткая запись, что они определяются и руководствуются «особыми инструкциями шефа жандармов». Первая инструкция генерал-адъютанта А. Х. Бенкендорфа, адресованная чиновникам III Отделения, определила сферу их полномочий и место в системе управления. Но она изобиловала общими фразами, поэтому в дальнейшем потребовалось создать для губернских штаб-офицеров особую «секретную» инструкцию, где прописывались их права и обязанности[174].

Первый пункт этой инструкции рекомендовал «обратить особое внимание на могущие произойти без изъятия во всех частях управ ления и во всех состояниях и местах злоупотребления, беспорядки и закону противные поступки». Второй обязывал «наблюдать, чтоб спокойствие и права граждан не могли быть нарушены чьей-либо личною властью или преобладанием сильных лиц, или пагубным направлением людей злоумышленных». В третьем пункте декларировалось право жителей обращаться к местным властям, в подчинении которых будут замечены «незаконные поступки». Если же эти «домогательства» окажутся тщетными, только тогда можно было обращаться за справедливостью к шефу жандармов, ибо в инструкции особо подчеркивалось: «…цель вашей должности должна быть, прежде всего, предупреждение и отстранение всякого зла». Последующие два пункта указывали сугубо профессиональные способы реализации служебных обязанностей: приобретать уважение всех сословий и «на таковом основании» вербовать себе многочисленных сотрудников и помощников, «любящих правду и желающих установления повсюду тишины и спокойствия»; узнавать и отыскивать «бедных и сирых» бескорыстных служащих, чтобы оказывать им за эти услуги «возможные пособия».

Следовательно, инструкция содержала вполне конкретный план действий с указанием полномочий и четкими требованиями к самим ее исполнителям. Однако деятельность «нравственных полицмейстеров» не ограничивалась никакими законодательными нормами. Формально им отводилась роль негласных наблюдателей, а на деле они получали право вмешиваться в дела губернаторов. По мнению Э. Н. Берендтса, теперь наряду с сословным конкурентом в лице предводителя дворянства пространство власти губернаторов стало доступно для «независимого сотрудника в делах правительственных»[175]. Этим третьим членом губернского триумвирата стал представитель III Отделения — со своеобразными взглядами на дело, техникой управления, с быстро развившимися и твердо державшимися корпоративными традициями.

С первых дней, взяв на себя функции «государева ока» и используя свои «чрезвычайные полномочия», жандармские офицеры, не стесненные никакими законодательными рамками, стали безбоязненно вторгаться в сферу деятельности министерств и дру гих ведомств. Соперничество в отношениях с министерством внутренних дел оказалось предсказуемым институциональным противоречием. Особенно остро оно проявлялось во взаимоотношениях между губернаторами и жандармскими штаб-офицерами. С 1832 г. до середины 50-х гг. между руководством этих двух ведомств велась постоянная переписка по выработке «точных правил» использования жандармских штаб-офицеров губернаторами[176].

Первоначально Казанская губерния относилась к первому отделению V жандармского округа, а с 1836 г. причислялась к VII округу. С 1829 г. штаб-офицеров стали назначать в каждую губернию. Донесения, сводки от этих чиновников в основной своей массе направлялись на рассмотрение в I экспедицию III Отделения СЕИВК. Сюда стекалась многообразная информация со всех уголков Российской империи. За этой главной экспедицией (их было четыре) закрепился общий контроль и наблюдение над деятельностью местных правительственных органов власти. Здесь оседали сообщения об административных злоупотреблениях, нарушениях при дворянских выборах, обо всех происшествиях, представляющих интерес для ведомства. Подаваемая информация на имя шефа корпуса жандармов в виде записок, рапортов, донесений и обзоров систематизировалась аналитиками экспедиции для дальнейшего представления «к сведенью» министров. Все министры обязаны были их учитывать «без проявления признаков благосклонности». Об этой принудительной инициативе, исходящей от самого императора, сообщалось в юбилейном «Обзоре деятельности III Отделения» за 50 лет[177]. Теперь схема согласования межведомственных взаимоотношений выглядела следующим образом: министр внутренних дел получал от шефа жандармов сведения от губернских штаб-офицеров, согласно полученной информации спускал распоряжения губернаторам. Те, в свою очередь, отчитывались перед МВД о проделанной работе.

Просмотр жандармских донесений, погодных отчетов III Отделения, перлюстрированной корреспонденции позволил собрать материал о состоянии власти в Казанской губернии во второй четверти XIX в. Тайную полицию интересовали любые персональные характеристики, привлекали оценки личностных и деловых качеств губернаторов, описания их поведения, стиля управления. Особое внимание уделялось сюжетам, содержащим оценки политической ситуации в период подготовки и отмены крепостного права, пересказу подробностей взаимоотношений губернатора с местным дворянством. Сканирование переписки позволяло тайной исполнительной полиции заглядывать в потаенные уголки раздумий современников, обнажать их мысли. Примечательно, что первым читателем этих перлюстрированных писем был сам Николай I.

О достоверности донесений губернских штаб-офицеров судить трудно. Начальство читало их внимательно и регулярно, при этом жандармы не несли ответственности за допустимость ложных сведений. На это прямо указывал сам Бенкендорф: «Штаб-офицеры обязаны мне доносить о всех злоупотреблениях, до них дошедших, и донесения делают свои на слухах, которые не имеют способа проверять подробным исследованием без предписания начальства, и потому не могут и ответствовать за достоверность оных»[178]. Как правило, в донесениях не указывался источник информации, в текстах имелись лишь отсылки — «по достоверным слухам замечательно», «вынужден представить вашему превосходительству общее мнение», «составлен мной из частных весьма верных сведений», «основано на слухах и частно на собственных убеждениях». Удалось встретить и более откровенную запись: «…осмелюсь уведомить, что должного уважения г. губернатор не имеет. Я не смел бы положиться на слухи, для столь уважительного лица в губернии, но сам всему очевидец»[179].

Так сложилось, что в границах исследуемого периода основными коммуникативными каналами получения знаний о состоянии власти казанских губернских властей служили сенаторские ревизии и сводки жандармских офицеров. В первой четверти XIX в. верховная власть предпочитала гласные источники информации, во второй четверти — тайные донесения. Постепенно сужался круг должностных лиц, имевших доступ к этим сведениям. При Николае I в него входили министры юстиции, внутренних дел и шеф жандармов. Естественно, что тексты тайного наблюдения предназначались для служебного пользования и носили секретный характер. Исключение составляли административные происшествия, ставшие предметом сенатского разбирательства. Думается, избирательность сюжетов этих «распубликований» следует рассматривать как рассказ государства о самом себе.

Деятельность надзорных органов власти содействовала укреплению имиджа верховной власти, целенаправленно выступая в защиту населения от злоупотреблений губернской администрации. Вместе с тем гласный надзор Сената не принес ожидаемых изменений в систему функционирования губернских властей, что привело к свертыванию этого механизма надзора и переходу на интертекстуальные формы контроля. При Николае I общественное мнение стало фиксироваться «по долгу службы» в донесениях жандармских офицеров. Их содержание не подвергалось жесткой регламентации. Они представляли собой своего рода персональные тексты должностных лиц, обремененных служебной ответственностью.

Глава III. Кредит доверия: «превышения» и «злоупотребления властью»

Начало XIX в. ознаменовалось для Казани громким событием, в результате которого военный губернатор Павел Петрович Пущин и гражданский губернатор Александр Ильич Муханов были отрешены от должности и отданы под суд. Инцидент казанской губернской администрации стал причиной издания Александром I указа от 27 сентября 1801 г., запрещавшего употребление полицией при дознании и следствий каких бы то ни было истязаний, «допросов с пристрастием» под страхом кары. В нем говорилось: «…чтоб, наконец, самое название пытки, стыд и укоризну человечеству наносящее, изглажено было навсегда из памяти народной»[180]. Далее предписывалось всем гражданским губернаторам, губернским правлениям, палатам уголовного суда и всем присутственным местам, «чтоб не ослабляя силы закона, во всяком случае основывали они производство дел на точном изыскании истины, не лишая невинность всех удобовозможных к оправданию ее способов, и тем достигали той человеколюбивой цели, каковая в Высочайшем Указе об изглажении из народной памяти пыток предначертана».

В западных государствах под влиянием идей Просвещения уже с середины XVIII в. стало заметным стремление пересмотреть отношение к пыткам. В тех странах, где действовал институт присяжных, сложились традиции публичного суда, существовала адвокатура, пытки исчезли рано. По этому пути двигалась вся Европа. В Англии и Швеции пыток не было уже в XVI в., пытку в Пруссии отменили в 1754 г., в Австрии — в 1787-м, во Франции — в 1789 г. Пытка в России дожила до реформ Александра II, хотя формально, благодаря «казанскому инциденту», и была отменена указом 1801 г.

В. С. Турин. Казанские судебные места

Это событие не осталось без внимания С. М. Шпилевского[181], Н. П. Загоскина[182], Н. Ф. Дубровина[183]. Оно получило отражение на страницах многотомного юбилейного издания по истории Министерства военных дел[184], но в ракурсе должностных наказаний эта история не анализировалась. Название сенатского дела — «О суждении бывших в Казани губернаторов: военного — Пущина и гражданского — Муханова, губернского прокурора Княжевича и присутственных тамошней Уголовной Палаты, Городского Магистрата и Полиции за бесчеловечные подсудимым пытки»[185] — уже настраивает на его исход. Это дело представляет собой фолиант объемом в 584 листа, частично поврежденный. Отложившиеся в нем документальные сведения способствуют уяснению механизма взаимодействия монарха, Сената и губернской администрации, конкретизируют процедуру отрешения губернатора за превышение своих полномочий.

Обратимся к законодательной предыстории. 8 ноября 1774 г. губернские учреждения получили секретный указ Екатерины II о неприменении пыток в виде телесных истязаний. Формально пытка оставалась в арсенале следователя, как и в законодательстве, но в действительности была запрещена этим секретным указом. К подследственным применяли угрозу пытки на словах. Приготовленный к пытке человек не знал, что эта мера запрещена, думал, что угроза пытки осуществится, поэтому мог признаться в преступлении. Пытка при Екатерине II не была отменена официально, завершением следственного процесса считалось личное признание подследственного в совершении преступления, и поэтому пытка, как лучшее средство достижения такого признания, оставалась в арсенале следствия. Подследственных по-прежнему пытали, особенно в провинции.

Летом 1801 г. Александру I доложили, что казанская полиция, находившаяся в ведении военного губернатора Пущина, прибегает к истязаниям и жестоким пыткам в ходе следствия с целью получения признаний вины от подозреваемых в преступлениях. Сведения эти содержались в доносе на имя царя за подписью подпоручика Антона Унгебаура, проездом оказавшегося в Казани. Сведения от лица незаинтересованного, случайного и к тому же военного, привлекли внимание молодого императора. Для расследования обстоятельств дела в Казань был отправлен флигель-адъютант царя, подполковник барон Петр Романович Альбедиль. Он прибыл в город 31 августа инкогнито и удостоверился в справедливости сообщения. Дело в том, что Казань неоднократно страдала от крупных пожаров, причиной которых считались поджоги. В конце июня 1801 г. в доме казанского мещанина Оловяшникова произошел пожар, в поджоге обвинялся казанский мещанин Яковлев. Последний был взят под стражу и отведен в 1-ю полицейскую часть, где на допросе в поджоге не сознался, затем его жестоко пытали и подвергли публичной казни. «В середине казни и даже по совершении оной тогда, как не имел он уже причин искать во лжи спасения, он призывал всенародно Бога в свидетели своей невинности и в сем призывании умер»[186]. Ропот собравшейся толпы вызвал у присутствовавшего при расправе Унгебаура первые сомнения в законности происходящего и подтолкнул к написанию доноса императору.

П. Р. Альбедиль

По результатам расследования царского порученца 27 сентября издается именной указ Сенату, по которому и началось судебное разбирательство «казанского случая». 16 октября оба губернатора по распоряжению Александра I были отрешены от власти. По мнению Сената, вина генерал-лейтенанта Пущина состояла в том, «что когда мещанин Яковлев по мнимому подозрению был взят в первую часть города под стражу и в допросе в зажигательстве дома мещанина Оловяшникова не признался, то он, губернатор, сам приказал о вторичном допросе перевести его в третью часть, ведомую частным приставом Столбовским, сем образом и допустил и попустил он, военный губернатор, возникнуть первому началу законопротивной жестокости в пристрастных расспросах пытками…»[187]. Вместо того чтобы «быть заступником утесненных и оказывать доброхотство, любовь и соболезнование к народу», он подал приставу Столбовскому повод пытками «исторгать из невинных подсудимых признание». Затем, уже по приказанию Столбовского, «переодетые люди, в неосвещенном месте, стянули Яковлеву руки на спину, крепко связали ноги, трясли, давили его для умножения боли и таким терзанием вынудили признание»[188]. Очевидно, что истязатели, скрывая личности, хорошо понимали противоправность своих действий. Квартальный офицер 3-й части Чеботарев дал свидетельство, что Яковлев подвергался пыткам, так как у него были сломаны руки. Кроме того, в беседе с подпоручиком Унгебауром пристав признался, что во время пожара в пределах 1-й полицейской части, на Проломной улице, был взят еще один подозреваемый, пьяный ремесленник Мухин, которого тоже по приказанию военного губернатора привезли в ту же 3-ю часть, где жестоко пытали. Однако он под пытками не признался и был отправлен домой.

Для понимания обстоятельств дела следует сказать, что пытка как универсальный элемент сыскного процесса, была чрезвычайно распространена в России. «Заплечные мастера», орудия пытки, застенки и колодничьи палаты были во всех центральных и местных учреждениях. Пытка разрешалась гражданским процессуальным правом, как в XVII, так и в XVIII веке. Правовые основы пытки как средства физического истязания для получения показаний, прежде всего признаний, вошли в нормы Уставной книги Разбойного приказа, были одобрены Соборным уложением 1649 г. В «Кратком изображении процессов» 1715 г. пытке посвящена целая глава (6-я — «О роспросе с пристрастием и пытке»). Решение о применении пытки выносил сам судья, исходя из обстоятельств дела. В России, в отличие от многих европейских стран, не было «степеней» пыток, все более и более ужесточавших муки. По закону, от пытки в суде в уголовных процессах освобождались дворяне, «служители высоких рангов», люди старше семидесяти лет, недоросли и беременные женщины[189]. Однако с 1774 г. начал действовать указ Екатерины II о неприменении пыток в виде телесных истязаний. Таким образом, к началу XIX в. сохранилось двойственное отношение к этой суровой мере наказания. Разрешению этой ситуации, во всяком случае ее формальной стороны, «способствовало» излишнее усердие казанского военного губернатора.

В. С. Турин. Вид Казанской крепости

Павел Петрович Пущин[190] относился к числу исполнительных губернаторов павловской поры. Происходил он из дворян Осташковского уезда Тверской губернии, был сыном известного со времен Екатерины Великой сенатора Петра Ивановича Пущина. Военная карьера его развивалась стремительно во многом благодаря известности отца. В марте 1798 г. в возрасте двадцати девяти лет Пущин-младший был произведен в генерал-майоры с назначением в коменданты казанского гарнизона. По тогдашней практике исполнение обязанностей гарнизонного коменданта было ступенью для получения должности военного губернатора. Назначение в Казань не было случайным. Его отец, будучи командиром галеры «Тверь», сопровождал в 1767 г. Екатерину II в ее путешествии по Волге, поэтому он имел реальные представления о Казанской губернии и о тех перспективах, которые сулило его сыну новое место службы. Действительно, уже через полгода Павел Петрович стал военным губернатором, а в 1800 г. был произведен в генерал-лейтенанты. Неожиданный удар по его удачной карьере был нанесен донесени ем о результате расследования барона Альбедиля о «злоупотреблении властей» и нарушении законов, подтвержденным показаниями многих очевидцев и свидетелей. К донесению прилагалась опись показаний, состоящая из 11 допросов причастных к этому делу лиц[191].

6 марта 1802 г. бывший казанский губернатор Пущин предстал перед собранием Сената, чтобы ответить на предъявленные ему вопросные пункты[192]. Сенаторов интересовало: считает ли он себя виноватым, какова причина перевода подозреваемого в 3-ю часть, давал ли приказ производить пытку? Пущин по всем позициям отрицал вину, изложив свою версию событий. Он пояснил, что случайно заехал в 1-ю полицейскую часть, где уже шел допрос Яковлева. И так как там не было «ни судьи, ни священника для увещевания, то дабы не терять время на отыскивание их… приказал частному приставу 1-й части фон Фишеру отослать его в 3-ю съезжую», мотивируя это тем, что на Яковлева там уже были заведены письменные дела. Из этого следовало, что военный губернатор намеревался ограничиться только первой стадией следствия — «роспросом», без «розыска и пытки».

Вряд ли на самом деле все так обстояло, ибо офицер 3-й полицейской части Спиридонов, вахмистр А. Щербаков, унтер-офицер П. Иванов, а также и драгуны показали, что со времени вступления в должность частного пристава Столбовского в третьей части действительно производились пытки. Губернатор не мог этого не знать. Вероятно, жестокость частного пристава, его «методика розыска» были хорошо ему известны, ведь не случайно же портного Мухина, подобранного в пьяном виде недалеко от горевшего дома полковым командиром Эссеном, истязал все тот же Столбовский. Мухин впоследствии стал инвалидом и не мог более заниматься своим ремеслом. Все эти случайности и совпадения подводят к мысли о существовании отлаженного способа борьбы с поджигателями в Казани. Была ли у губернатора в этом своя заинтересованность? Ответствуя в Сенате, в свое оправдание он сослался на пожары 1797 г. и те бедствия, которые они причинили городу. Он представил в качестве обоснования своих поступков 4 копии императорских рескриптов «касательно пожарных случаев повелевающих их наистрожайше исследовать». В исполнении рескриптов предписывалось полицмейстеру и всей полиции днем и ночью разъезжать после 10 вечера и всякого подозреваемого брать под караул и отправлять в ближайшую часть полиции. Выступая в свою защиту, Пущин пытался убедить сенаторов, что, «посвятив себя на службу Всеавгустейшего монарха», он добился прекращения пожаров в Казани, доставив жителям «спокойствие и безопасность в их имуществе и самой жизни». Однако в результате «неусыпных трудов и усердия», а также чрезмерных инициатив губернатор превысил свои полномочия.

Когда же речь зашла о том, отдавал ли он приказ об истязании, Павел Петрович отвечал сенаторам О. П. Козодавлеву (будущий министр внутренних дел) и И. Н. Неплюеву, что при нем в отношении Яковлева «никакого роспроса, но и никакого пристрастия не было». Следовательно, и пыток не могло быть. Обычно существовали две стадии «розыска» — «роспрос у пытки» и сама «пытка». Другое название допроса в камере пыток — «роспрос с пристрастием». Человека подводили к дыбе. В балку вбивали крюк, через него перебрасывали веревку. Один конец ее был закреплен на войлочном хомуте — «петле». В нее вкладывали руки пытаемого, другой конец веревки держал палач. На стадии «роспроса с пристрастием» человека лишь ставили под дыбой. Эту стадию римские юристы называли territio realis, то есть демонстрацией подследственному орудий пыток, которые предполагалось применить к нему. Затем «роспрос у дыбы» переходил в собственно пытку, в «подъем» («виску») — подвешивание пытаемого на дыбе без нанесения ему ударов кнутом, а потом — в битье кнутом на «виске». Термин «с пристрастием» применялся и к «роспросу у дыбы», и к пытке на дыбе. «Виска» не считалась полноценной пыткой. В одном случае руки человека вкладывались в хомут в положении перед грудью, во втором — руки преступника заводились за спину, а затем человека поднимали над землей. В таком висячем положении преступника допрашивали, а показания записывали. Пытку «в виске» могли ужесточить «встряской»: между связанными ногами преступника просовывали бревно, на него вскакивал палач.

По показаниям свидетелей по этому делу, Яковлеву связывали руки за спиной, крепко связывали ноги и «трясли, давили для умножения боли». Судя по тому, что у него были сломаны руки, к нему применили «виску», а затем «встряску». Используемое в деле выражение «пытать жестоко» не конкретизировалось. В этом проявлялась характерная для того времени приблизительность закона, который давал следователю значительную свободу действий. Царский указ по «казанскому инциденту» обвинял губернские власти в «вопиющей жестокости». Возможно, что в отношении Яковлева могли быть применены и тяжкие пытки — кнутом, тисками для пальцев рук (о чем косвенно свидетельствуют его сломанные руки), «испанским сапогом» для ног — тисками, сделанными из железных полос с винтами. Пытать полагалось трижды: показания, данные на первой пытке, требовали обязательного подтверждения на двух последующих. Если ответчик сразу признавал свою вину, то его пытали один раз. В деле Яковлева говорится только об одной пытке, в ходе которой он признался, но позднее отказался от признания.

Это частное дело наводит на мысль, что с целью поддержания правопорядка в городе казанская полиция регулярно применяла пытки. Об этом говорят и отлаженные отношения между двумя губернаторами. Вероятно, военный губернатор был убежден, что страх перед пыткой и публичной казнью должен отвратить всех желающих от сведения между собой счетов посредством огня. Да и сама практика своза всех неблагонадежных в третью полицейскую часть к приставу Столбовскому, должно быть, приносила пользу, так как количество пожаров в городе значительно сократилось. Однако допущение казанскими губернаторами применения негуманных методов «во благо всех» шло вразрез с официальными правовыми идеалами нового царствования и инкриминировалось как «превышение власти» и «попустительство».

Противоправные решения Пущина могли и должны были пресечь гражданский губернатор и губернский прокурор, но этого не произошло. Городской магистрат, разрешивший перевод Яковлева из первой части в третью, а также палата уголовного суда, выносившая окончательный приговор по этому делу, находились в подчинении гражданского губернатора. Обратимся к его ответам на вопросные пункты Сената[193]. Муханову было предъявлено обви нение в должностной несостоятельности. По мнению сенаторов, допросив подозреваемого в первой части полиции и не получив от него признания, гражданский губернатор, не разобравшись в деле «по должности своей», согласился с решением палаты уголовного суда «о нещадном наказании Яковлева по площадям города». Если в свое оправдание Пущин приводил выписки копий императорских рескриптов о пресечении пожаров в Казани, то Муханов ссылался на переписку с военным губернатором. Так ли все обстояло? Контекст событий подводит к пониманию, что между губернаторами за два года их совместной работы установились доверительные межличностные отношения. По этой причине гражданский губернатор не вникал, как обязывала его должность, в дела военного губернатора и не вмешивался в отлаженный механизм «борьбы» с казанскими поджигателями. Вероятно, это был не первый случай подобного служебного доверия. Сенат обвинил гражданского губернатора Муханова в «бездействии власти», поскольку он не препятствовал противозаконным методам военного губернатора, доверился формальностям представленных ему бумаг, пропустил явное несоответствие в показаниях подследственного и согласился со смертным приговором обвиняемому через кнутование.

Формально кнутом не убивали, но смертный исход после такого наказания был весьма частым. Редко в приговорах оговаривалось число ударов кнутом. Казнимый отдавался на волю исполнителям казни, они учитывали тяжесть преступления, телосложение преступника. Приговор «нещадное наказание кнутом» был суровым наказанием. Особенно печальна была судьба тех преступников, которых секли несколько раз. Это происходило в том случае, если приговор предусматривал кнутование «в проводку» — преступника водили с одной площади на другую, и казнь затягивалась. С Яковлевым так и поступили.

Необходимо отметить, что указ императора о прекращении пыток в России не смог остановить и помещиков в применении истязаний против собственных крепостных крестьян. Известно, что симбирский губернатор Михаил Леонтьевич Магницкий только тем и нажил врагов среди местного дворянства, что на глазах у крестьян утопил обнаруженные им у одного из помещиков орудия пыток. Возник конфликт, а затем и дело, по которому будто бы губернатор «притесняет помещиков и бунтует крестьян»[194]. Вот комментарии еще одного современника относительно исполнения императорского указа: «Правительство по высочайшему повелению, чрез секретные предписания начальникам губерний и предводителям дворянства старалось смягчить и сколько возможно ограничить безграничный произвол помещиков над крепостными людьми, с угрозой передавать имения в опеку, но и эти меры государственной власти оставались безуспешными»[195].

«Казанский инцидент» разбирался в Сенате три года. Дело обрастало не одним десятком показаний свидетелей и очевидцев. 1 мая 1803 г. было вынесено окончательное решение по делу бывшего гражданского губернатора Александра Ильича Муханова. Его обвинили в бездействии и «слабом рассмотрении дела». Сенаторы посчитали, что вина его была искуплена «долговременным бытием под тяжким игом суда», поэтому назначение наказания они предоставили вынести «монарху, сочетаюшему правосудие и милость». Бывший казанский гражданский губернатор был переведен служить в Полтаву, но уже в 1806 г. вновь получил назначение на должность гражданского губернатора в Рязань. Поэт и сенатор, будущий министр юстиции И. И. Дмитриев, ревизовавший в 1808 г. питейные откупа, обнаружил причастность рязанского губернатора к махинациям с винными откупами, но так и не сумел довести дело до суда. Муханову удалось избежать наказания благодаря покровительству тестя — «одного из сенаторов, имевшего при дворе и в обществе значительные связи»[196]. Нет сомнений, что и в исходе казанского дела эти же родственные связи сыграли решающую роль.

Сенатским указом 13 ноября 1804 г. бывший военный губернатор Павел Петрович Пущин был освобожден от суда. В его должностных поступках «не было усмотрено умышленного преступления». Дисциплинарным наказанием послужило ему отрешение от должности и сам факт предания и нахождения под судом. Военную службу он не оставил. 4 сентября 1805 г. вновь, как до переезда в Казань, он был назначен шефом Эстляндского мушкетерского полка. Как губернатора, получившего отставку решением сенатского суда, Пущина ожидал долгий путь реабилитации. Восстановлению его репутации способствовала Отечественная война 1812 г. Он находился в резервной обсервационной армии под командованием генерала Тормасова, с 1814 г. командовал 16-й пехотной дивизией. В 1818 г. император повелел генерал-лейтенанту Павлу Петровичу Пущину присутствовать в Сенате. Его сенаторство продолжалось десять лет до самой кончины 14 февраля 1828 г.[197] Для губернаторов александровской поры подобные зигзаги служебной карьеры не являлись исключением.

Публичное отрешение от должности должно было послужить для всех наглядным примером, поэтому в качестве дисциплинарного наказания Сенат подверг П. П. Пущина «распубликованию» (или «опубликованию»). «Опубликование» являлось широко распространенной для того времени правовой практикой. Гласными методами борьбы с административными нарушениями верховная власть стремилась демонстрировать провинциальной бюрократии образцы правовой культуры, делала прецеденты указного законодательства доступными всей просвещенной России. По мнению законодателя, распространение сенатских и именных указов среди имущего населения посредством губернских типографий превентивно должно было предупреждать должностные преступления. Поэтому «казанский инцидент», став причиной издания указа, запрещавшего под страхом кары употребление полицией «при дознании и следствии какие бы то ни было истязания», «допросы с пристрастием», стал известен по всем губерниям.

Кроме первых лиц, наказание понесли все причастные к этому делу. Пристав Столбовский был лишен чинов, подвергнут церковному покаянию и заключен в монастырь на один год с повелением «впредь его на службу не принимать». Непосредственные исполнители пыток — вахмистр Алексей Щербаков, унтер-офицер Павел Иванов, рядовые драгуны Василий Качковский, Николай Симонов, Митяй Дубасов, Иван Павлов и Иван Петров — были лишены чинов и через наказание шпицрутенами «удалены в дальние сибир ские батальоны»[198]. Служащие городского магистрата, виновные в вынесении смертного приговора, были наказаны заключением на один год под арест и «не выбором впредь ни на какие должности». Чиновники уголовной палаты наказывались «исключением из службы с отнятием на один год одного чина» по Табели о рангах и «не определением впредь никуда». Эти сведения содержались в рапорте следующего гражданского губернатора А. А. Аплечеева от 18 февраля 1802 г.[199] В том же рапорте упоминалось имя секретаря городского магистрата Саввы Андреевича Москотильникова. Губернатор резонно полагал, что, в соответствии с занимаемой им должностью на момент случившегося инцидента, тот, как и все причастные в городском магистрате, должен понести ответственность, однако совершенно неожиданно Москотильников получил повышение по должности.

Ответ на это, казалось бы, «недоразумение» был обнаружен все в том же сенатском деле. В одном из донесений барона Альбедиля имелась личная просьба: «Всеавгустейший монарх! Я осмеливаюсь при заключении сего засвидетельствовать пред Вашим императорским величеством, сколь немало способствовал мне возвратившийся нарочно в Казань подпоручик Унгебаур и сколь доволен оказанным в сем случае ревностью, скромностию городового секретаря Москотильникова, которого я… при рассмотрении производства по предлежащих надобности и употребить был должен»[200]. Находясь в Москве по случаю коронации Александра I, барон отправил 1 октября 1801 г. письмо следующего содержания: «Многоуважаемый мой Савва Андреевич! На представление мое Государь соизволил Вас пожаловать в титулярные советники. Равным же образом господина подпоручика Унгебаура принять в службу. Он определен в штат провиантский. Жене несчастного, также цеха портного Мухина назначено ежегодно каждому 150 рублей. Прошу всем оным известить, а Вас за скромность и труд особенно благодарю…»[201] Почти полвека С. А. Москотильников прослужит в различных казанских губернских учреждениях, станет свидете лем смены не одного казанского губернатора. В его восприятии тогдашней административной жизни, с увольнением военного губернатора П. П. Пущина в Казани завершилась «эпоха пыток», и началась «эпоха доносительства»…

В потоках сенатского делопроизводства еще не завершилось дело казанских губернаторов Пущина и Муханова, как уже началось новое расследование по обвинению в злоупотреблениях гражданского губернатора Николая Ивановича Кацарева. Он управлял Казанской губернией чуть больше года (с 21 октября 1802 г. по 15 декабря 1803 г.). За этот период на него поступило в Сенат немало доносов и жалоб от местных дворян и чиновников (бывшего полицмейстера, вице-губернатора, советника губернского правления). В казанской губернской администрации явно назревал конфликт. Надо полагать, в чиновной среде он возник на контрасте правления двух последних губернаторов. Предместник Кацарева — Александр Андреевич Аплечеев — управлял губернией также недолго (с 17 октября 1801 г. по 10 августа 1802 г.), но без нареканий. Вероятно, эти губернаторы по-разному воспринимали свое служение, о чем доносители пытались довести до сведения Сената и императора.

Жалобы отдельных казанских дворян носили разрозненный, частный характер. Их сюжет не способствовал провокации сенаторской проверки и не смыкался с протестами чиновников, но контекст этих жалоб сам по себе интересен. Верховная власть после павловских экспериментов с российским дворянством особенно чутко реагировала на дворянские апелляции, а тем более в период проведения указа «о вольных хлебопашцах». Не случайно 27 февраля 1803 г. губернаторам были разосланы специальные инструкции, составленные от имени министра внутренних дел В. П. Кочубея. Министр счел необходимым заранее подготовить начальников губерний к возможному неверному толкованию дворянами этого указа. Вот его предписание Кацареву: «Намерение сего установления состоит в том, чтобы доставить помещикам способ отчуждать земли свои в наем или обращать в продажу за выгоднейшие цены не в одни чужие руки, но и собственным их крестьянам, если господин найдет в том свою выгоду и пожелает доставить им прочную пользу. По сему, заключение условий с крестьянами зависит от расчета и доброй воли их помещиков, и как право, собственно дворянам данное, оно не может иметь никакого действия, если сами они не найдут в том своей пользы. Никак не предполагается при сем ослабить порядок, ныне существующий между помещиками и крестьянами, и ни малейшей перемены не вводится в образ укрепления сих последних. Они должны остаться в той же точной зависимости и безмолвном повиновении к господам своим, в каковом доселе были, и ваше Превосходительство не упустите при малейшем нарушении оного, действовать силою вверенной вам власти по всей строгости закона, принимая как в сем случае, так и вообще, все меры, какие благоразумие ваше представить вам может к соблюдению тишины и благоустройства яко главной обязанности местного начальства»[202]. В период введения министерской системы документы министерских сношений с губернаторами закреплялись примечательной подписью «с совершенным почтением пребываю вашего превосходительства покорный слуга граф В. Кочубей» или «покорный слуга Гавриил Державин».

В связи с жалобами казанских дворян Александр I запросил от начальника губернии немедленного ответа на вопрос, «какими законными причинами вы руководствовались при их отдалении от звания принадназначаемым им дворянством»[203]. Таковых оказалось 12 человек[204]. Среди них поручики Завацкий и Афанасьев, секунд-майор Макеев, удаленный от звания законодателя в Казанском верхнем земском суде. Объяснения губернатора были заслушаны на заседании I департамента Сената. Доводы Кацарева удовлетворили сенаторов, и это дело не получило дальнейшего развития, хотя постоянно всплывало в ходе последующей ревизии сенатора Б. И. Пестеля и даже фигурировало в документах по увольнению Кацарева. Но все же его отставка была инициирована не местным дворянством, а губернской бюрократической верхушкой. Свидетельства тому обнаруживаются в материалах сенатского расследования.

Сенатор И. Б. Пестель

Для сенатора Ивана Борисовича Пестеля казанское «командирование» в служебной биографии оказалось поворотным моментом. По выполнении этого поручения он был назначен сибирским генерал-губернатором. Историографическая судьба отца известного декабриста складывалась неоднозначно. В настоящее время образ «сибирского сатрапа» переоценивается современными исследователями[205]. Сам же Иван Борисович о визите в Казань писал следующее: «В генваре 1804 года получил я опять высочайшее повеление отправиться в Казанскую губернию, чтобы произвести там следствие по случаю полученного оттуда доноса на многия ужаснейшия злоупотребления. Теперь принялся я за это дело один, потому что чувствовал себя к тому способным. Когда я прибыл в Казань, то стал искать доносчика, чтобы он, согласно закону, представил доказательства к своим обвинениям. Хотя он и подписал свое имя, однако же все мои старания его найти остались тщетны, несмотря на то, что его искали не только в Казанской, но и во всех соседственных губерниях. Я доложил о том Государю, прибавив, что где нет обвинителя, там не может быть и судьи. Ответ был, что Государю довольно известно мое знание дела и мое благоразумие и что он уверен, что я и без доносчика найду средства исследовать все означенные в доносе злоупотребления. Тогда я занялся розысками, объездил всю Казанскую губернию и нашел большую часть обвинений справедливыми. Это исследование заняло у меня целых 6 месяцев так, что я только в июле 1804 года возвратился в Москву»[206]. Из текста следует, что для Пестеля это была целевая командировка по расследованию «беспорядков и злоупотреблений», указанных в доносе на казанского губернатора. Его ревизия была ситуационной — не плановой и не фронтальной. Сенатор здесь выступал в роли независимого, верховного следователя.

Дело по «беспорядкам» в Казанской губернии по-прежнему рассматривалось в I департаменте Сената, а не в Министерстве внутренних дел. Из этого следует, что ведомственное переподчинение губернаторов происходило постепенно. Так, в Сенате было заведено дело из восьми пунктов о злоупотреблениях казанской администрации[207]. Для «изыскания истины» по именному указу от 15 декабря 1803 г. в Казань был послан тайный советник Пестель. Сенаторская ревизии была вызвана доносами вице-губернатора Ивановского и поручика Исакова. Кроме того, прилагались жалобы полицмейстера Низякова, советника губернского правления Гернера. Оба они служили при предыдущем губернаторе Аплечееве. Аплечеев лично ходатайствовал о назначении коллежского советника Низякова, бывшего частным приставом санкт-петербургской полиции, казанским полицмейстером[208]. Эти чиновники просто не сработались с новым губернатором и были под разными предлогами отправлены им в отставку.

У Кацарева с самого начала не сложились отношения с губернским прокурором А. Н. Овцыным. Об этом губернатор доложил министру юстиции по случаю неверного толкования прокурором его распоряжений относительно обозрения губернии. По мнению прокурора, глава губернии нарушил условия недавнего указа об организации императорских путешествий от 11 августа 1802 г., на что тот вынужден был оправдываться: «…во время отправления моего для обозрения высочайше вверенной мне губернии, я никаких для моей встречи земским исправникам предписаний не чинил. Да и чинить не мог… я уже совершенно усматриваю, что здешний губернский прокурор все то старался обратить в противную сторону, по одному не доброжелательству ко мне и не способному своему характеру»[209]. То был первый донос прокурора. В ответ губернатор, проверив состояние дел по губернскому правлению и обнаружив различные упущения в «течение дел», а также совершенный беспорядок в хранении денег в губернской казне и в регистрациях приходных и расходных книг за 1802 г., заключил, что «прокурор о всем том целый год умалчивал и не старался установить должный порядок!»[210]. В результате губернский прокурор получил от министра юстиции «строгий выговор за некоторые отступления закона», но это не остановило его от доносительства на Кацарева. Овцын по долгу службы сообщал: «…беспорядки и запущение дел в правлении существуют со вступления в должность нынешнего губернатора Кацарева. Они имеют источник свой в присвоении им себе не принадлежащей власти… он даже вмешивается и в самые третейские разборы, а от сих замешательств произошло то, что с ноября по апрель в течение 5-ти месяцев число нерешенных и неисполненных дел возросло от 548 до 949… таковые запущения особенно откроются по полиции исправляемой ныне с ощутительной слабостью…»[211]. В дальнейшем этот конфликт лишь разрастался.

Министру юстиции регулярно поступали рапорты губернского прокурора о «беспорядках» и неправомерных действиях губернатора; тот, в свою очередь, составлял встречные жалобы. Особенно жарким выдалось в их «бумажной» перепалке лето 1803 г. В очередном донесении Овцына и губернского уголовных дел стряпчего Москотильникова сообщалось, что «исправник ядринского уезда Назаров и уездный стряпчий Оленин чинили с крестьян противозаконные сборы и лихоимства»[212] (это было доказано показаниями семисот человек), но до сих пор не преданы суду. Объяснялось это посреднической деятельностью управляющего канцелярией губернатора «не определенного нигде» коллежского асессора Ключарева, получавшего «с разных людей важные суммы». О его связи с губернатором Овцын писал со свойственной ему прямотой: «…из одних тайных прибытков он рекомендовал господину министру внутренних дел этого человека» — и указывал, что «покровительствуемый с таким же напряжением сил ядринский исправник Назаров после уже произведенного губернским стряпчим Москотильниковым исследовании, собрал с обывателей по десяти, а потом по двадцати копеек»[213]. Но прокурору так и не удалось прямыми свидетельскими показаниями доказать вину замешанных чиновников по «лихоимственным» рекрутским поборам. Стараниями министра юстиции Г. Р. Державина «подозреваемые во взят ках» все же были преданы суду уголовной палаты[214]. Это вызвало между гражданским губернатором и прокурором большое количество «укорительных, поносительных и оскорбительных» слов. Но и не эти выявленные «беспорядки» явились причиной назначения сенаторской проверки. Подобные должностные конфликты в период переподчинения губернаторов Министерству внутренних дел и «усаживания» генерал-прокурора в кресло министра юстиции оказались повсеместными. В тот период это воспринималось как издержки институционального реформирования, поэтому в каждом конкретном конфликте верховная власть стремилась тщательно отделять одно от другого. Необходимы были весомые доказательства претензий каждой из сторон.

Таковые обнаружились в доносах других должностных лиц. Вице-губернатор Николай Иванович Ивановский сообщал об отбраковке московским военным губернатором сорока семи рекрутов, отобранных по Казанской губернии, потому как оказались «среди них слепые, кривые, немые, хромые, косолапые, шелудивые и беззубые»[215]. Вина за это упущение падала на губернатора. Его ответственность за случившееся была скреплена личной росписью в журналах по приемке рекрутов. К мнению Ивановского, которого знали в министерских кругах как «самого честного человека»[216], прислушались. Его доносы убеждали, что конфликтная ситуация в губернской администрации сковывает всю работу местного правительства. О возможной личной ссоре губернатора с вице-губернатором позднее спрашивал и Пестель. Кацарев отвечал, что «личную ссору с вице-губернатором не имел, а по службе был во многом различного с сим чиновником мнения, что он… всякое неуважение к предложению моему в качестве начальника губернии почитал оскорблением службы»[217]. Вероятно, причина крылась в некомпетентности губернатора, в его начальственном тоне, столичном снобизме при отсутствии должных знаний. На фоне многолетнего вице-губернаторского опыта Ивановского профессиональная слабость Кацарева была очевидна. При отсутствии управленческой практики, знаний тонкости «отправления дел» его сослуживцев особо раздражал избранный «волюнтаристский» стиль руководства.

В этой непростой ситуации донос независимого лица, стороннего от административных перипетий, мог оказаться весомым для принятия решения о посылке ревизора в Казань. В указе о назначении сенаторской ревизии помимо фамилии Ивановского значилась фамилия и отставного подпоручика Якова Исакова. В его доносе сообщалось, что еще в Петербурге Кацарев обещал ему место в Казани, но обещания своего не сдержал, чем вверг всю его семью, прибывшую вместе с ним, в долговую нужду. Возмущенный обманом, движимый нанесенной обидой Исаков отослал в Сенат подробнейший донос (состоящий из 12 пунктов) о состоянии дел в местной администрации[218]. Сообщалось, что «губернатор стращал всех в Казани, великие с чиновников брал взятки, а именно: с исправников — ядринского Назарова за уезд 8000 рублей на три года, о чем Ключарев хвалился при исправнике Шапошникове и квартальном Логинове, сказывая, что ему губернатор дал только третью часть, однако ж Назаров при выручке курса с поселян подвергся суду; тетюшского Филиппова за уезд 3000 рублей на вексель чрез купца Комарова, в котором число уплачено уже 1500 рублей; чебоксарского Есипова — 3500 рублей, пару лошадей с упряжкою и человеком; цивильского Колбицкого — 2000 рублей; царевококшайского Шапошникова — 2000 рублей; свияжского Есипова — 2000 рублей. С заседателей везде по 100 и по 200 рублей. С казанского асессора Фишера за определение в гимназию — 250 рублей. С правящего полицмейстерскую должность капитана Шарангина — 200 рублей… С секретаря правления Пичулина за то, что губернатор написал его в рапорте к государю своим секретарем, каковым он никогда не бывал, и обманом за отличия выпросил чин асессора — 500 рублей, да на 75 рублей сукна Ключареву на именины… С уездных судей: казанского Апухтина — 300 рублей, да по 50 рублей в каждый месяц из доходов; чистопольского — 200 рублей; царевококшайского Бугряева — 250 рублей. Всего по счету от одной баллотировки губернатор и Ключарев набрали — 25 000 рублей»[219]. И далее, в подтверждение этих сведений, доноситель ссылался на градского главу Жаркова, возмущавшегося, что у него «окна все обили и двери стерли чиновники, прося по две и по три тысячи рублей на покупку у губернатора мест», а при этом полицейским чинам жалованья дать нечем, губернатор же взял на то с градской думы 2000 рублей, а «полицейским дозволил доходами пользоваться».

В доносе Исакова часто упоминалось имя «праздношатающегося» правителя канцелярии Ключарева, который публично признавался, «что он и есть губернатор, а не Кацарев. Отчего губернские секретари (Пичулин и все тот же Ключарев) взявши власть, каждого просителя пересылают один к другому по два и три месяца. Производство дел остановилось и порядок упал». Безнравственность правителя губернаторской канцелярии усугублялась бесконечным пьянством. Он обвинялся Исаковым в убийстве приказного Максимова, в растлении девицы Анны Жуковой, о чем сообщалось им же «к монаршему престолу» отдельной жалобой. А относительно самого губернатора сообщалось, что по губернскому правлению «от неразумения губернатора успехов нет», что Кацарев «разоряет» семейства земских чиновников, при рекрутском наборе «со всякого отдатчика брал от 30-ти до 50-ти рублей», принимал слепых и хромых. В завершение приводился пример из его частной жизни, обсуждаемой всем городом. Исаков доносил, что губернатор «прижил девке своей брюхо», а побоями «за отнятие супружеского ложа» губернаторша довела свою жертву до смерти в городской больнице. К тому же сам губернатор, «занявшись гордостью и лихоимством, похвалялся с Ключаревым, что у них в Петербурге министры друзья и родня и ни до какой беды не допустят»[220].

Текст этого доноса мог создать впечатление, что это навет оскорбленного и уязвленного человека. Но нельзя не заметить, что приведенные Исаковым факты повторяются в должностных донесениях губернского прокурора и вице-губернатора. Они являлись сквозными, что подтверждало достоверность описываемых событий. Донос частного лица заметно отличался от должностных доносов. В нем факты злоупотреблений приводились без доказа тельств. Сведения Исакова были насыщены яркими эпитетами и примерами. Текст доноса напоминал живую разговорную речь. Вся описываемая картина «беспорядков и злоупотреблений» сводилась к неудачному губернаторству Кацарева.

Причиной тому было нежелание казанского губернатора вникать в рутину повседневных дел, что и послужило причиной «канцеляристского» руководства губернией. Как правило, при «слабом» губернаторе всегда появлялись «приказные дельцы» вроде Ключарева. Для проверки указанных в доносах по Казанской губернии «беспорядков» и «вскрытии преступной связи между губернатором и правителем его канцелярии» была спущена очередная ревизия Сената.

В конце декабря 1803 г. сенатор И. Б. Пестель получил для ознакомления дела по казанским доносам. 18 января 1804 г. он прибыл в Казань и на следующий же день отправил свой первый рапорт. В нем сообщалось, что ему так и не удалось найти и допросить подпоручика Я. Исакова. Не оказались на месте и коллежский асессор Ключарев, и губернский прокурор Овцын. Срочно были отосланы надлежащие письма о возвращении всех в Казань. Главное, не удавалось обнаружить следов пребывания основного доносителя. Розыск в соседних губерниях так ничего и не дал. Можно предположить, что Исаков был лицом вымышленным. Этот довод мог быть хорошим козырем для губернатора, но он не был им использован, поэтому все же Исакова следует считать реальным человеком. Пестель должен был на месте перепроверить все факты, приводимые в доносах и жалобах, о «беспорядках и злоупотреблениях» по Казанской губернии.

С января по март, до прибытия нового казанского гражданского губернатора, Иван Борисович обозревал состояние дел по казенной палате, губернскому правлению, присутственным местам. Имел беседы, под присягой проводил допросы с губернатором, вице-губернатором, с возвращенным Ключаревым и другими свидетелями. Текущие донесения и рапорты он направлял по ведомству министра юстиции князя Петра Васильевича Лопухина[221]. С 15 марта по 10 мая Пестель находился в уездах Казанской губернии. По итогам ревизии 12 июня 1804 г. он подал Александру I «всеподданнейший рапорт». Через пять дней в Сенат поступил указ от императора об аресте казанского гражданского губернатора Кацарева[222]. Что же обнаружил сенатский ревизор?

При губернаторе действительно находился доверенный ему человек коллежский асессор Андрей Ключарев. Он имел тридцатилетний канцелярский опыт службы в Новгородской и Санкт-Петербургской губерниях. С Кацаревым судьба его свела в Санкт-Петербурге в Ликвидационной конторе. Его допрос (по девятнадцати вопросам) выявил, что обвинения Исакова оказались основательными, потому как допрашиваемый сам «многие из оных утвердил в их справедливости». Далее Пестель сообщал: «… сие превзошедшее мое ожидание чистосердечие во многих случаях послужит мне способом к обнаруживанию других злоупотреблений и к избавлению бедных поселян от угнетающих их земских начальников. Самого же бывшего губернатора Кацарева ни в чем Ключарев не обвиняет и выставляет его чуждым во всех своих противозаконных деяниях…»[223] Хотя показания правителя губернаторской канцелярии не послужили прямым свидетельством против его начальника, они вселили уверенность в успехе дальнейшего расследования. Более того, на очных ставках с исправниками, получившими должность за взятки, Ключарев свои первоначальные показания подтвердил.

В ходе ревизии обнаружились свидетельства, подтверждающие получение Ключаревым «денежных подарков» с земских исправников, других чиновников, а также с купцов-подрядчиков по 500 рублей. Было доказано, «что к отчуждению избранных дворянством мест» Ключарев также причастен, а люди, избранные на те места, не были баллотированы дворянством. Факт получения взяток губернатором Кацаревым через посредничество его письмоводителя все же остался недоказанным, но «под сомнением». Полагая ненадежным рассмотрение Казанской палатой уголовного суда дела о взятках помощника губернатора, Пестель просил императора разрешить его завершение в Санкт-Петербурге. 28 марта было получено согласие на эту просьбу.

В ходе проверки обнаружился значительный «беспорядок» в ведении дел по губернскому правлению. «Местное правительство», как часто именовалось губернское правление, возглавлялось губернатором. Оно состояло из двух советников и канцелярских служителей. По состоянию и количеству нерешенных дел в губернском правлении можно было судить об эффективности руководства губернией. Это был формальный общепризнанный показатель. Осматривая губернское правление, Пестель столкнулся с чрезмерным и безрезультатным бумаготворчеством, исходящим от самого губернатора. За год и три месяца одних только распоряжений Кацарева он насчитал до шестисот. Эта «инициатива» значительно затрудняла «производство дел при крайней предосудительной медлительности течения оных». Подобный бюрократический прием губернаторской «активности» посредством бумажного крючкотворства вызвал реакцию верхов. Чтобы пресечь применение такого негативного приема руководства во всех губерниях, 21 ноября 1804 г. было принято новое узаконение «О строжайшем предписании, чтоб губернаторы не обременяли губернских правлений излишней перепискою, и о непроизвождении гражданских дел уголовным порядком»[224]. Оперативность появления сенатского указа свидетельствовала в пользу действенности указного законодательства.

В результате изучения следствия, произведенного господином тайным советником и сенатором Пестелем, было приказано: «… поелику из одного следствия между прочим открылось во-первых, что бывший Казанский гражданский губернатор Кацарев в течение одного года и 2-х месяцев с несколькими днями дал губернскому правлению 600 предложений, требуя при том по каждому доставить ему мемории, а чрез то при крайней медлительности в течение дел, коих к 1 числу января сего 1804 года оставалось в нерешении более 1600, обременяя канцелярию того правления излишнею и прихотливою перепискою, будучи обязан, и на основании Высочайшего об управлении губерний Учреждения, присутствовать сам в губернском правлении и подписывать журналы оного; во вторых, казанский уездный суд с городовым магистратом, удалясь от предписанных законом правил, производили гражданские дела порядком установленном для дел уголовных; и для того, в преду преждении, дабы и по прочим губерниям подобных беспорядков происходить не могло, предписать строжайшее всем гражданским губернаторам и губернским правлениям от Сената указ».

Последующая проверка выявила большие нарекания по состоянию губернского архива, ведению расходных и приходных книг денежной казны. Относительно работы палаты уголовного суда был сделан вывод: «не печется обнаружить справедливость». В Козьмодемьянском, Цивильском и Тетюшском уездах открылись незаконные поборы и взятки земской полиции. За должностные преступления были отданы под суд чистопольский и царевококшайский уездные судьи, тетюшский, мамадышский, цивильский, свияжский, чистопольский земские исправники, по губернскому правлению — секретарь Пичулин и делопроизводитель Ключарев[225]. Позднее был смещен весь состав Казанской палаты уголовного суда во главе с председателем и двумя его советниками. Все уличенные во взятках были отрешены от должностей и отданы под суд. Губернатор Кацарев содержался под арестом до рассмотрения его дела в Сенате. Так завершилось в 1805 г. сенаторское расследование злоупотреблений по Казанской губернии.

В завершение своей миссии Иван Борисович Пестель счел необходимым написать министру юстиции донесение, отличающееся своим неофициальным содержанием. Приведем его полностью: «По чистой совести могу сказать, что во время своего пятимесячного пребывания в здешней губернии не упускал я малейшего случая, который заслуживал внимание и мог бы открыть причины, расстраивающие Казанскую губернию. Я уверен, что ежели чиновники, коих беспорядки и самые злоупотребления мною обнаруженные, замещены будут способными и лучшего расположения людьми, тогда при хорошем начальнике губернии, оная удобно в желаемое устройство приведена быть может, но для сего необходимо нужно, чтобы управляющий губерниею сильное имел подкрепление со стороны высшего начальства. Имея таковую подпору, может губернатор удобно предупреждать всякие беспорядки и важные злоупотребления, а паче утешение бедным поселянам, которые в здешней губернии до крайности притесняются земскими чиновниками. Удаление заблаговременно, неблагонадежным образом отправляющих должности свои, будет верный способ к предупреждению вящего зла. Ибо я почитаю, да и уверен в том, что предупреждение зла важнее и полезнее, нежели самое наказание обнаруженного и допущенного прежде, чем оно вкоренится и распространится»[226]. В этом послании, по сути дела, оговаривалась сама идея эффективности сенаторских проверок. Пестель полагал, что решительными кадровыми перестановками можно бороться с бюрократическим злом, в частности — с «притеснениями земских чиновников». По его мнению, для этого необходимы надежные назначенцы на губернаторские должности. В условиях внедрения министерского единоначалия и кардинального изменения всей системы исполнительной власти начальники губерний и сами нуждались в покровительстве. Как известно, на старой почве новым росткам трудно приживаться. Находясь в гуще губернских проблем, это хорошо осознавал сенатский ревизор, пытаясь донести до верховной власти свои наблюдения о поддержании достойных губернаторов и их кадровых инициатив.

Процесс над Кацаревым завершился 6 декабря 1809 г., через пять лет после окончания сенатской ревизии, по утверждении Государственным советом (Непременным советом) решения общего собрания Сената[227]. Подследственному было вынесено окончательное решение суда по шести статьям: во-первых, он обвинялся в том, «что допустил отставного коллежского асессора Ключарева к исправлению письменных дел в губернской канцелярии, не имея за поступками его смотрения». К тому времени Ключарев был осужден за взятки, чистосердечно признав получение от исправников и судей общей суммы «в подарок 5650 рублей». С его слов, губернатор в этом участия не принимал. Указанные им чиновники от дачи взяток отказались. Решением палаты уголовного суда Ключарев был лишен чинов, дворянства и сослан на поселение в Сибирь[228]. Косвенно связь губернатора с его мздоимствующим помощником все же была обозначена в статье, где ему ставилось в вину определение в исправники и другие должности чиновников, не баллотированных дворянством.

Далее бывшему казанскому губернатору ставились в вину произвол по отношению имущества купца Сутягина и отдача в рекруты под видом бродяги отставного канцеляриста Григорьева. Четвертый пункт полностью отражал мнение сенатора Пестеля из его рапорта о некомпетентности губернатора в «исправлении должностных обязанностей по производству дел и смотрению за губернской казной». В заключительной статье Кацарева обвиняли в «придержании без всякого действия» документов об обольстителях и подстрекателях поселян Чистопольского уезда.

Подстрекательства приобрели по всей губернии небывалый размах, о чем своевременно сообщалось в рапорте стряпчего губернской палаты уголовного суда Москотильникова[229], но Кацарев проигнорировал предупреждение о возможных крестьянских волнениях. Между тем смута набирала силу. Разрешением сложившейся ситуации пришлось заниматься столичному сенатору. С появлением Пестеля в Казани 67 крестьян помещика Иванова Лаишевского уезда деревни Обухово обратились к нему с жалобой. Они просили причислить их в казенное ведомство, уверяя, что помещику своему не принадлежат. Пестель выяснил, что приказные служители губернского правления Петров и Протопопов «из единой корысти и самого незначущего прибытка вводят в тяжбы и неповиновения целое селение сочинением фальшивых бумаг»[230]. Оценив чрезвычайность ситуации, он решил лично курировать это дело. Совместными усилиями с губернатором Мансуровым и губернским предводителем дворянства Вешняковым крестьяне были разубеждены в собственных заблуждениях. По поручению ревизора предводитель дворянства сумел убедить управляющих имением облегчить крестьянам повинности. Постепенно обстановка по уездам нормализовалась.

Итак, рассмотрев совокупность предъявленных обвинений и не найдя в следственных материалах доказательства «умышленной преднамеренности» в поступках бывшего казанского губернатора, Сенат заключил, что наказанием Н. И. Кацареву послужило само увольнение с запрещением впредь определять его к подобным должностям. Государственный совет это решение утвердил[231]. Была оговорена и причина его увольнения: «…единственно от недостатка способностей к исполнению носимого звания губернаторского и слабостью, с какою служения в сем звании сопровождалось»[232]. За это его подвергли аресту, отрешению от должности с запретом дальнейшей службы и «распубликованию». Мотивом отставки стало «допущение коллежского асессора Андрея Ключарева к делам по управлению губернией». Но если отбросить формальности указного текста, то очевиден кадровый просчет назначения такого изначально «слабого» управленца, что способствовало сосредоточению в руках мелкого чиновника несвойственной его служебному положению полноты власти. Подобная практика опосредованного руководства провоцировала реализацию корыстных интересов «приказных дельцов», традиционно рассматривающих свою службу в качестве «кормления». И хотя сенатору так и не удалось доказать наличие преступной связи между губернатором и его помощником, «распубликование» отставки казанского гражданского губернатора Н. И. Кацарева декларировало российской общественности позицию верховной власти к подобным отношениям.

Глава IV. Ревизия как «выявленный» опыт

На управление каждого нового губернатора невольно накладывались результаты предыдущего правления. Как правило, результатом сенаторских ревизий были увольнения начальников губерний, в таком случае каждый новый назначенец сразу оказывался в ситуации проверяемого. Принимая губернию не в лучшие времена, он вынужден был приспосабливаться к сложившейся в ней обстановке, получая в наследство изрядно потрепанный судебными процессами состав местных чиновников. Если вспомнить, что визит сенатора Пестеля был инициирован губернской бюрократией, то надо полагать, управление нового «хозяина губернии» Бориса Александровича Мансурова началось под пристальным вниманием инспектирующего ревизора и всех участников процесса над Кацаревым. Естественно, первоначальные представления о произошедших событиях формировались у губернатора в русле ревизорского мнения. Мансурова ожидало самостоятельное губернаторство, а «визитатора» — столичные награды.

Э. Турнерелли.Казанская крепость

В одном из первых донесений министру внутренних дел, которое начиналось словами «кроме формальных моих представлений», Мансуров весьма осторожно характеризует отдельных губернских чиновников. За его кадровыми прогнозами прослеживается желание иметь собственное окружение. Вот отдельные выдержки из этого документа: «Вице-губернатор Ивановский и советник казенной палаты Михеев — люди такие, как мне известны, что хотя и имеют способности и сведения в делах, но впрочем, не таковы, каковым быть бы им надлежало»; «Губернский стряпчий Москотильников по расположению и наклонности его к приобретениям непозволительным слишком много занимается ябедами, посредством чего когда убежден от кого бывает корыстно, то уже и свои и посторонние следы беззаконных поступок, успеет хитростью своей сокрыть так, что и применить их невозможно. О чем довольно известен и его Превосходительство Иван Борисович Пестель, обещая приложить свое старание о переводе его, Москотильникова, из здешней в другую губернию»[233]. Далее губернатор обосновал необходимость замены секретаря и советника губернского правления, а также губернского архитектора Емельянова. Лестно отозвался о новом полицмейстере Симонове и предводителе дворянства Вешнякове. Просил содействия в увольнении из Духовной академии двенадцати учеников, желающих стать канцелярскими служителями. Завершил письмо словами: «Его превосходительство Иван Борисович много мне по Казанской губернии открыл беспорядков… и дал мне понятие, каковым образом таковое зло прекращать. Я сим его наставлениям весьма доволен и советам его с моею благодарностью следую…»[234] В продолжение кадровых устремлений нового казанского губернатора интересно проследить, как же складывались судьбы чиновников, замешанных в увольнении предыдущего?

Отдельные сведения удалось почерпнуть в материалах следствия по ведомству Министерства юстиции[235]. Расследование сенатора Пестеля подтвердило справедливость доносов и жалобы вице-губернатора о самовольном поселении губернатора в дом, предназначенный для проживания Ивановского (возможно, это и послужило поводом их конфликта). В подведомственной вице-губернатору казенной палате губернатор обнаружил совершенный порядок «и с тем вместе способность и прилежность, и успешность как управляющего палатою господина вице-губернатора, так и рекомендованных им его сочленов и канцелярских служителей»[236]. По представлению ревизора все чиновники казенной палаты — Иван Михеев, Павел Харитонов, Федор Туркестанов, Николай Жуков, Семен Сорокин и Кондрат Притыкин — получили благодарность с уведомлением министра финансов и государственного казначея[237]. Казалось бы, для инициатора увольнения Кацарева все разрешилось вполне удачно. Однако сразу же после ревизии последовала отставка Ивановского с формулировкой «по причине старости и слабости».

Не менее активный противник бывшего губернатора — губернский прокурор А. Н. Овцын — был назначен прокурором юстиц-коллегии Лифляндских, Эстляндских и Финляндских дел. Вероятно, это назначение следует рассматривать как повышение по служебной лестнице. Бывший полицмейстер Низяков, подвергшийся несправедливому увольнению, получил от Пестеля рекомендательное письмо к министру юстиции Петру Васильевичу Лопухину следующего содержания: «Он человек добрый и к службе способный. Я имел случай его узнать, потому что при производимых мной следствиях в здешнем городе, для разных разъяснений обнаруживающих истину, он с успехом мною употребляем был. Считаю по справедливости обязанным ходатайствовать у вашей милости за господина Низякова…»[238] Вероятно, эта просьба возымела действие, потому как бывший казанский полицмейстер затем сопровождал Ключарева в Санкт-Петербург. Там и был оставлен для прохождения дальнейшей службы.

Был отмечен и представлен через министра внутренних дел к ордену Святой Анны II степени губернский предводитель дворянства отставной майор П. И. Вешняков. От строгого и сдержанного на похвалы ревизора он получил самую лестную рекомендацию: «Предводитель весьма способствует в сохранении порядка в губернии… Сей благоразумный и с отличною от всех похвалою звание свое преходящий чиновник, коего знание в сельском хозяйстве и благовременное крестьянских работ разделение, может служить примером… Проводимые им рекрутские наборы производились без малейшего притеснения поселян»[239].

Но не все смирились с результатами проверки. В Санкт-Петербург потянулся бумажный шлейф различных протестов, просьб, контрдоносов. В письме Сергея Левашова сообщалось, что сенатский указ (от 1 ноября 1805 г.) «о предании суду всех причастных ко взяткам» не исполняется[240]. В качестве примера приводился козьмодемьянский и чебоксарский предводитель дворянства Андрей Иванович Апехтин, третий месяц исполнявший свои обязанности, хотя должен был находиться под следствием палаты уголовного суда. В результате переписки министра юстиции с губернатором и губернским прокурором выяснилось, что донос оказался ложным, никакого Сергея Левашова ни в Казанской губернии, ни в соседних городах не оказалось. В завершение этого разбирательства Мансуров обратился к князю Петру Васильевичу Лопухину «о защищении противу покушений людей неблагонамеренных, которые не находя ни в расположениях, ни в действиях моих ничего могущева послужить пищею злословия их, наконец, прибегнули к составлению сего пасквиля»[241].

С подобной просьбой обращался к министру правосудия смещенный председатель Казанской палаты уголовного суда Семен Яковлевич Веденяпин. Он также просил оказать покровительство, полагая, что донесения Пестеля основывались «не на истине, т. е. не на фактах, а по наговору и подпитаны неблагорасположением самого сенатора»[242]. Ответ был неутешительным. Место председа теля палаты занял коллежский советник Сокольский. Среди бывших подчиненных Веденяпина значился Савва Андреевич Москотильников, рапорты и донесения стряпчего уголовной палаты часто фигурировали в деле Кацарева. Но не каждый начальник хотел бы иметь в своем подчинении чиновника с репутацией правдолюбца и «ябедника». От такого можно было ожидать компромата и на самого себя. По формулярному списку Москотильникова[243] 27 ноября 1806 г. он был «награжден за добрую службу к произведению чином надворного советника», а затем перемещен в Вятскую губернию с сохранением прежней должности. Полагаю, произошло все это не без участия Пестеля, но почетная ссылка не входила в планы Саввы Андреевича. В его послужном списке за этот год имеется другая запись — об увольнении по причине болезни. В декабре 1806 г. Москотильников искал возможность преподавания в Императорском Казанском университете по кафедре российской юриспруденции. Однако его ходатайство не было удовлетворено. По мнению Н. П. Загоскина, это произошло из-за вмешательства директора университета И. Ф. Яковкина, аттестовавшего его как «бывшего актера казанского „вольного“ театра», «уволенным секретарем городового магистрата», ныне ставшего «ябедником», не последним «между славящимися казанскими письмоводцами и писателями просьб»[244].

Поясним, что под этим подразумевалось. Последняя фраза означала образную отсылку на именной указ от 30 марта 1806 г.[245], появившийся с целью пресечения «беспорядков, происходящих в Казанской губернии от разных ябедников, высланных по отрешении от должностей из Вятки и из других мест там скопившихся». Так случилось, что с 1800 по 1801 гг. обе губернии дважды подвергались столичным ревизиям, создававшим зияющие дыры в штате губернских и земских чиновников. Ожидание судебных решений в течение ряда лет без жалованья, а значит и без средств к существованию, приводило провинциальных чиновников к нищете. Подобная кадровая ситуация сложилась в Вятской губернии по результатам тотальной ревизии «генерального обследования» Павла I (1799–1800). В «Записках» сенатора И. В. Лопухина[246] об этих событиях сохранились интереснейшие воспоминания. Дело в том, что для самих ревизоров инспекция завершилась неожиданными последствиями. Императором были отрешены от должностей и преданы суду все чиновники губернии, но «первое движение гнева государева» было ограничено рассмотрением дела в Сенате. Конечным итогом ревизии в Вятской губернии 1800 г. было увольнение всех чиновников губернского правления, губернских палат (кроме казенной палаты). Участь же прочих была передана на рассмотрение обозреваемых сенаторов. Такой поворот событий заставил призадуматься не только всю местную российскую администрацию, но и самих ревизоров. Подобными мерами нельзя было искоренить причины вскрытых злоупотреблений, теперь ситуация усугублялась кадровым дефицитом. По прошествии десятка лет сенатор И. В. Лопухин, возвращаясь к этому вятскому резонансу с его участием, все пытался найти в собственных донесениях к государю мотивацию принятого решения. В тексте «Записок» можно уловить некий оправдательный оттенок, хотя, по мнению их автора, по содержанию его рапортов «ничего нет такого, по чему бы можно было отрешить без суда». Безудержный нрав Павла в случае с массовыми увольнениями в Вятской губернии, отразившись на судьбах сотен чиновников и их семей, отбросил тень на репутацию самих сенатских ревизоров.

Сенатор И. В. Лопухин

Теперь в поисках заработка бывшие вятские чиновники вынуждены были перебираться в соседние губернии. Казанскую губернию отличал полиэтнический состав населения, выгодное торговое месторасположение. Не знающие русской грамоты «инородцы» для составления официальных бумаг были вынуждены обращаться с просьбами к платным посредникам. Как правило, такие услуги оказывались отрешенными от должности или находящимися под судом бывшими чиновниками. Ябедничество для этого люда превратилось в постоянный источник доходов. Практически вся деятельность административных учреждений снизу доверху опутывалась вязкой паутиной, сотканной из доносов и апелляций. О масштабах этого явления в Казанской губернии можно судить по факту появления специального узаконения. Указ запрещал «удаленным от службы чиновникам сочинение прошений и хождение по делам всякого рода». Текст документа содержал поименный список самых злостных ябедников, состоящий из пятнадцати фамилий. Он обнародовался, «чтобы имена их сделать гласными по всем Присутственным местам». Для прекращения практики анонимного доносительства предписывалось: «…чтобы прошения по делам всякого рода в судебные места или к лицам, в должностях состоящих, писаны были впредь на гербовой бумаге с означением на оных имен сочинителя и писца». По мнению законодателя, эта мера должна была остановить доносительство, поскольку теперь за клевету можно было привлечь к юридической ответственности. Вот на фоне вятских событий Москотильников и получил «почетное» назначение в эту губернию, что не предвещало его служебной карьере ничего хорошего. К тому же уже в 1807 г. эта губерния вновь подверглась очередной проверке Сената. Само появление указа о борьбе с ябедничеством в Казанской губернии свидетельствовало о чрезвычайности сложившейся здесь ситуации. Это тот случай, когда местная власть была не в состоянии справляться с доносителями без помощи верховной власти. Доносительство опутывало, тормозило и душило деятельность местной администрации, подчас извлекая из этой правительственной инициативы лишь материальные выгоды для сочинителей бумаг.

Если внимательно вглядеться в приведенный выше перечень имен и фамилий, собрать воедино разрозненные сведения о служебных перемещениях всех упомянутых лиц по делу Кацарева, то нетрудно заметить за всеми кадровыми перемещениями влияние «мнения» сенатора Пестеля. В этом, по-видимому, и заключался его проект по оздоровлению состава казанской губернской администрации. Таким вот образом сенаторская ревизия, перетряхнувшая казанскую губернскую администрацию, дала начало губернаторству Б. А. Мансурова.

Известный мемуарист Ф. Ф. Вигель (сын пензенского губернатора), проезжая в составе Великого посольства в 1805 г. через Казань, записал об этом губернаторе: «…это был человек вдовый, довольно пожилой, отменно добрый, до губернаторства находился все в военной службе. Не знаю, почему искал я в нем сходства с отцом моим, но кроме доброты и честности, никакой не находил»[247]. Удивил Мансуров его своей открытостью и доступностью, граничащей с фамильярностью. Вероятно, вживаясь в новую должность, он стремился угодить любому, самому незначительному столичному чиновнику, а тем более участникам столь представительного посольства. Званые обеды, балы, выезды на природу с обязательным участием начальника губернии создавали атмосферу заботы и подчеркнутого внимания. При этом сам губернатор был начисто лишен чопорного аристократизма, в делах же он слыл прагматиком и знатоком человеческих душ. Но, чтобы удержаться чужаку во власти, этого было мало. Необходима была поддержка аристократической верхушки казанского дворянства. Губернатор сумел ею заручиться. Он просто стал ее частью. Будучи вдовцом, на склоне лет Борис Александрович посватался к дочери покойного князя Семена Михайловича Баратаева, бывшего казанского наместника (управлял губернией с 1789 по 1797 гг.). Княгиня Анна Александровна Баратаева отдала за действующего губернатора старшую из своих пяти дочерей, Елизавету. Дочь другого казанского губернатора, красавица Екатерина Аплечеева, также вышла замуж за симбирского губернатора князя Сергея Николаевича Хованского (правил с 1803 по 1808 гг.). Можно предположить, что брак с равным по статусу, несмотря на большую разницу в возрасте, был для губернаторских дочерей предпочтителен. Да и Мансурову этот супружеский союз сулил только выгоды. Благодаря покровительству княжеского рода Баратаевых, его принимают аристократические круги Казани. Долгие годы его связывала крепкая и давняя дружба с очень богатыми и влиятельными казанскими помещиками Молоствовыми. Одним словом, благородное общество в лице семейств Чемесовых, Юшковых, Панаевых, Желтухиных, Мусиных-Пушкиных дружелюбно приняло нового правителя губернии в свою среду, что было чрезвычайно важно для любого российского губернатора, получавшего назначение в одну из помещичьих губерний, поскольку он был вынужден «делиться» властью с местным дворянством.

Сословная зависимость влияла на стиль руководства губернаторов, влияла на развитие их дальнейшей карьеры. Кроме того, следует помнить, что по тем временам провинциальная элита являлась создателем и одновременно трансформатором столичных мнений. Вот как об этом писал один из современников: «у нас на Руси родство до 40-х годов включительно разветвлялось до бесконечности», обнимая собой все сферы жизни и «не только кровного свойства, но и таких отношений, в которых не было ни малейшей близости»[248]. Имелось в виду свое толкование колонизации Поволжья, которая, по мнению автора, развивалась «путем распространения владельческих имений… от Твери и Новгорода до Симбирска и Самары, в бесконечной цепи помещичьих имений, встречалось множество одних и тех же фамилий, много семейств поимевших друг с другом сношений… Родичи, однофамильцы симбирских и казанских помещиков не только встречались в древней столице (этом фокусе русской поместной гражданственности), но и в самой северной Пальмире, где многие из них жили домами. От Самары почти до самого Петербурга, в ту пору еще можно было проехать, не нуждаясь в постоялых дворах и гостиницах…»[249]. Вот в эти устоявшиеся корпоративно-родственные связи должен был вписаться столичный «хозяин губернии».

Борис Александрович Мансуров был древнего, знатного рода, со времен Ивана Калиты. В Поволжье Мансуровы стали известны с XVII в. Непосредственно с Казанью его связывала оберкомендантская служба отца в середине XVIII столетия. Самым влиятельным в роду был Павел Дмитриевич Мансуров, дослуживший до генеральского чина и ставший в 1781 г. сенатором[250]. Древность рода, казанские «корни», военная доблесть были залогом успеха его управления. Учитывая горький опыт своего предшественника, Борис Александрович стал тщательным образом подбирать себе подчиненных. Его кадровые рокировки получали поддержку со стороны министра внутренних дел графа В. П. Кочубея. Казанский губернатор неоднократно выражал ему за это свою благодарность: «…милостивое Вашим Сиятельством меня подкрепление делает великое влияние на всех чиновников и заставляет их или пребывать в предписанных законами границах, или еще с усердием и ревностью продолжать свое служение. Меня же напротив того поставляет в такое положение, что я от каждого без лицеприятия могу требовать точного исполнения его должности»[251]. К примеру, секретарем губернского правления был назначен титулярный советник Павел Ильинский, окончивший курс правоведения Московского университета. По личному ходатайству Мансурова советником губернского правления стал хорошо ему известный городничий города Спасска Тамбовской губернии коллежский асессор Алексей Станицкий[252]. Вторым советником губернского правления становится Савва Андреевич Москотильников. Примечательно, что уже через год Мансуров представил его министру полиции для награждения, сопровождая следующей характеристикой: «отличил себя особливою деятельностью и усердием, знанием законов и производства дел», опытными сведениями «во всем предлежащем вниманию губернского начальства», нравственностью, «коими означались все действия его по службе, равно и похвальный образ жизни». В качестве губернского стряпчего по уголовным делам Москотильников неоднократно принимал участие в расследовании дел о злоупотреблениях в уездах Казанской губернии. «За ощутительный успех в течение дел, ему я должен отдать надлежащую справедливость, доказательством приобретенной им по общежитию доверенности послужит то, что он многократно был избираем посредником несколько продолжительных распрей, окончил их примирением. Свидетельством его образованности является то, что он является членом Санкт-Петербургского общества любителей наук словесности и художеств»[253], — продолжает Мансуров. В тексте улавлива ется очевидная перемена его мнения в отношении к этому человеку. Редко можно было встретить в провинции столь образованного и опытного чиновника, каковым являлся С. А. Москотильников. Такой советник для губернатора был сущей находкой.

Казанский губернатор имел врожденную способность ладить с людьми. Он быстро усвоил правила бюрократического поведения, и легко вписался в систему министерских внутриведомственных отношений. Свойственную его руководству гибкость можно проиллюстрировать разрешением одного из внутренних конфликтов. Дело касалось возникшего спора между губернским казенных дел стряпчим Пещуровым и советником палаты гражданского суда Василием Овцыным[254]. Пещуров, выражая свою претензию, произнес «укорительные выражения» в адрес советника Овцына. Мансуров перенаправил рассмотрение этой ссоры министру юстиции П. В. Лопухину, мотивируя подчиненность одного из чиновников его ведомству. На первый взгляд, столь маловажное дело можно и нужно было рассмотреть на месте, но губернатор действовал как дальновидный политик. Это был хорошо продуманный ход, подобно шахматной многосложной комбинации, потому как каждый из конфликтующих имел именитых столичных покровителей. Неверные шаги губернатора могли создать ему влиятельных недоброжелателей. Конечно же, Мансуров был осведомлен о благодетелях Овцына[255], в числе которых значился и сам князь П. В. Лопухин, поэтому и передоверил ему разрешение этой ситуации. Губернатор снял с себя ответственность, применив беспроигрышный вариант избавления от ненужных проблем. Толерантность его руководства вызывала уважение среди его подчиненных и отчасти защищала от нападок доносителей.

В истории Казанской губернии Борис Александрович оказался единственным правителем александровской эпохи, губернаторский стаж которого достиг десяти лет. Это не означало, что в его губернаторство был объявлен мораторий на сенаторские ревизии или на отсылку жалоб. Казань систематически подвергалась различным столичным осмотрам. Каждая такая проверка несла угрозу пребыванию начальника губернии на своем посту. При Мансурове таких визитов было не менее пяти: в 1805 г. Казанская губерния подверглась осмотру обер-церемониймейстера графа Ю. А. Головкина; в 1808 г. ее обозревал сенатор М. И. Донауров; в 1809 г. приезжал по «лесным делам» граф Г. В. Орлов; в 1810 г. прибыл с общей ревизией сенатор П. А. Обрезков; в 1811 г. был командирован сенатор И. Я. Аршеневский для обозрения фабрик и мануфактур. Кроме перечисленных визитов, регулярно посещал Казань с осмотром местных войск оренбургский военный губернатор князь Григорий Семенович Волконский (отец декабриста С. Г. Волконского). Наиболее масштабными с обозрением присутственных мест были посещения Головкина, Донаурова и Обрезкова. Остальные не выходили за рамки отраслевых внутриведомственных проверок.

Ровно через год после ревизии И. Б. Пестеля, в июне 1805 г., через Казань в Китай проследовало Великое посольство, руководимое тайным советником и сенатором Юрием Александровичем Головкиным. Помимо основной дипломатической миссии Сенат возложил на графа обязанность «обозреть Казенные палаты проезжающих по пути следования губерний»[256]. Посольство находилось в Казани три недели. Ревизия Головкина по сравнению с предыдущей носила фрагментарный характер. Депеши, отсылаемые в Санкт-Петербург, напоминали путевые записки с привкусом отчетности. В частности, о Казанской губернии было написано: «… все дела производятся без замедления, дороги устроены, казенные сборы взимаются безостановочно, запасные сельские магазины и заведения общественного призрения в исправности»[257]. Подобный отзыв мог порадовать любого «хозяина губернии». Однако по ведомству Министерства финансов обнаружились серьезные упущения «канцелярского порядка» (указывалось, что из 631 дела половина еще не была рассмотрена). В качестве наказания Головкин рекомендовал уволить вице-губернатора Ивановского и обоих советников казенной палаты, но при этом он не учел доли вины каждого. К примеру, по экспедиции под началом статского советника Ильи Сидоровича Михеева значилось всего семь нерешенных дел. Был ли лично заинтересован губернатор в удалении Ивановского, по материалам делопроизводства судить трудно. Хотя в одном из донесений, предназначенном министру финансов Алексею Ивановичу Васильеву, улавливается его личная позиция. В нем он пишет: «…вице-губернатор, который по старости и слабости мало по начальству успевает, поставил его сиятельству (Головкину. — А. Б.) главнейшими виновниками всех сих упущений советников той палаты…»[258] Выходит, Мансуров в упущениях казенной палаты считал виноватым вице-губернатора Ивановского — «по причине старости», а не его подчиненных. Напомним, что вскоре после этих событий вице-губернатор был отправлен в отставку.

При этом глава губернии не желал терять опытного и проверенного чиновника, да к тому же из местных помещиков. Он стал активно содействовать реабилитации советника казенной палаты Михеева, продвигая по инстанциям его жалобу «о неправильном увольнении с должности»[259]. Из текста жалобы следовало, что одна и та же казенная палата в течение одного и того же года дважды подвергалась осмотру, но за столь незначительный период получила кардинально противоположные оценки. Прослужив без единого нарекания пятнадцать лет в должности советника этой палаты, лаишевский помещик Михеев обратился к государю императору с просьбой разобраться в случившемся. К жалобе прилагались копии документов, подтверждавшие его доводы. Получалось, что ревизия Пестеля от 10 марта 1804 г. обнаружила «по казенной части порядок» и завершилась вынесением благодарности всем сотрудникам, а заключение Головкина от 1 августа 1805 г. рекомендовало «употребить длительнейшее старание», что привело к увольнению отмеченных предыдущим ревизором чиновников. При участии императора сенатским указом от 25 декабря 1806 г. И. С. Михеев был восстановлен в должности и вновь определен к герольдии.

Как правило, ревизорские просчеты дорого обходились губернской администрации. В условиях нехватки надежных, знающих свое дело чиновников цена допущенной ошибки значительно возрастала. Для казанского губернатора новый петербургский назначенец оказался личностью вполне предсказуемой. Советником казен ной палаты стал уже известный нам Василий Николаевич Овцын. Затем в 1810 г. он будет определен в департамент Министерства полиции, займет должность воронежского губернского прокурора, а в 1812 г. по предложению министра юстиции вновь вернется в Казань[260]. Это только один сюжет кадровых решений Мансурова, демонстрирующий его умение использовать механизмы неформальных отношений в собственных интересах.

Но, по-видимому, не всех и не все устраивало в его управлении. Доносительство по тем временам было распространенным явлением. Коммуникативные возможности жалоб и доносов предоставляли верховной власти дополнительный канал общественного контроля над местной администрацией. В частности, при изучении материалов ревизии Головкина выяснилось, что указ о «ябедниках в Казанской губернии» появился благодаря его посольской миссии. Донесение сенатора «о доносителях Казани» специально рассматривалось на одном из заседаний Государственного совета от 9 октября 1805 г.[261], что и послужило причиной издания упомянутого ранее именного указа императора.

Жалобы и доносы действительно обнажали административную реальность. Они срывали официальные завесы с должностных преступлений. Большая их часть скапливалась в недрах МВД. Там они подвергались проверке, но опять-таки силами губернских учреждений. Откладываясь по губерниям, они набирали компрометирующую силу, чтобы затем при необходимости стать документальным обоснованием ревизий Сената. В разрозненных документах могли содержаться сквозные сведения, по которым в случае проверок можно было реконструировать практику неформальных отношений губернских чиновников, выявить круг доверенных и приближенных к губернатору лиц, вскрыть причину этих доверительных отношений. Жалоба позволяла услышать рассказ стороннего свидетеля о происходящих событиях по глубинкам Российской империи.

Но выявить мотив их написания было непросто. Иногда истина скрывалась в корысти самого автора. Следствию предстояло во всем этом разбираться. Текстовой шаблон грамотного доноса всегда содержал правовую отсылку на именной или сенатский указ, который якобы местными властями не выполняется либо грубо нарушается. Вот один из таких документов за подписью казанского мещанина Якова Алексеева на имя министра юстиции П. В. Лопухина[262]. Донос был написан в 1807 г. в разгар антинаполеоновских коалиционных войн, когда ужесточались условия пребывания иностранцев в России. Алексеев обвинял казанского губернатора Мансурова в чрезмерном покровительстве иностранцам французского происхождения (упоминались частный пристав Иван Васильевич Пото и мадам Шелме). Донос не получил дальнейшего хода, он был зафиксирован лишь «к сведенью». Но в нем обнаружился покровитель самого губернатора. Доноситель, оговаривая причину прямого обращения к министру юстиции, вынужден был пояснить, отчего донос не был передан сенатору Ивану Ивановичу Дмитриеву, находившемуся в то время в Казани. Алексеев называл Дмитриева близким родственником губернатора Мансурова.

И действительно, в 1806–1807 гг. И. И. Дмитриев находился в Казанской губернии, контролируя набор земского ополчения[263]. Его покровительство казанскому губернатору обнаружилось через несколько лет, при рассмотрении в Сенате дела о растрате казенных денег титулярным советником Левашовым[264]. И. И. Дмитриев занимал тогда пост министра юстиции. Началось все с того, что вятский губернатор попросил у Мансурова содействия в расследовании. По распоряжению казанского губернатора к следствию были приобщены «особые благонадежные чиновники» — советник губернского правления Москотильников, губернский стряпчий палаты уголовного суда Авдулин и полицмейстер Симонов. Было произведено дознание, однако показания дворовых людей в качестве опрошенных свидетелей не были учтены. Вятская уголовная палата посчитала это грубым процессуальным нарушением. Возникший спор мог разрешить только Сенат. Нависла угроза «оштрафования» казанских следователей и вынесения выговора губернатору. Ситуацию спасло вмешательство министра юстиции, предложившего организовать специальную экспертизу по этому вопросу и способствовавшего «монаршему прощению» чиновников казанского губернского управления и губернатора Мансурова[265].

Следующая ревизия Казанской губернии, 1808 г., под началом сенатора Михаила Ивановича Донаурова[266] не была чрезвычайной, она напоминала плановую проверку. Отдельные исследователи полагают, что визит Донаурова был продиктован поездкой в собственное имение[267]. Полагаю, ревизорская ответственность, заключенная в инструкции 1805 г., сама отчетность перед императором плохо увязываются с планами на отдых. Известно, что 14 августа Александр I просил сенатора Донаурова обозреть Казанскую губернию в соответствии со специальной инструкцией[268]. 19 августа был издан указ о «высочайшем назначении». В тот же день Михаил Иванович сделал запрос у обер-прокурора Сената о донесениях предыдущих ревизоров[269]. Сенатора сопровождал положенный канцелярский штат из четырех чиновников с выплатой им жалованья. Прибыл он в Казань 9 сентября 1808 г., вернулся назад в столицу в апреле 1809 г. Срок немалый, даже с учетом отпускного времени.

Казанская губерния впервые подвергалась осмотру по новой инструкции. Эта командировка Донаурова не была тотальной ревизией. Сенатор перед поездкой получил от императора особое поручение. Это следует из его рапорта Александру I[270], который начинался словами: «…был отправлен для обревизии лесного хозяйства Казанской губернии». В этот период состояние лесного хозяйства особо заботило правительство. По сведениям Министерства морских дел, в Казанской губернии нещадно истреблялся кораблестроительный лес, заготовкой которого занималась Адмиралтейская контора при помощи лашман. Данные о лашманах Казанской губернии впервые приводились в отчете казанского губернатора за 1807 г. По всей губернии их насчитывалось 268 588 душ (в следующем отчете их число возросло до 287 236 душ). Из них нужное количество для работ назначалось Адмиралтейской конторой, а распоряжалась тем числом казенная палата с платой конному работнику 40 копеек, а пешему — 20 копеек в день. В 1806 г. назначено было работников пеших 166, конных — 3227[271]. Сенатору поручалось перепроверить на месте эту информацию. Было выяснено, что «казанские казенные леса сберегаются растительно и хозяйственно, заказных рощ и лесов для кораблей годных попечением существующих там лесной комиссии купно с обер-форштмейстером приобретено более шести сот тысяч десятин, да имеется еще к приобретению в виду около полуторамиллиона десятин, что казенные крестьяне по распоряжению обер-форштмейстера при смотрении и свидетельстве земских судов снабжаются лесами в нуждах своих без всякого злоупотребления»[272]. По-видимому, полученными сведениями император остался доволен, написав в ответ: «Вы оправдали ожидания мои в полной мере. Примите за сие мою благодарность»[273].

Помимо этого поручения в пределах врученной сенатской инструкции 1805 г., подверглись осмотру и «все части управления». Проверка была осуществлена по всем присутственным местам Казани[274]. Кроме того, были осмотрены присутственные места в Чебоксарах, Свияжске, Лаишеве. Ревизия прошла без каких-либо потрясений, увольнений или кадровых лишений. Однако говорить о беспристрастности ревизора трудно, ведь у Донаурова в Казанской губернии находилось «в вечном потомственном владении» 2010 душ крестьян и около 20 тыс. десятин земли[275]. Но все формальности проверки были соблюдены. И все же, если бы в ходе ревизии были вскрыты какие-либо крупные злоупотребления, результаты этого визита могли бы быть иными. Как видим, и на этот раз управление Мансурова выдержало испытание очередной сенаторской проверкой.

На следующий год Сенат направил главу Межевой канцелярии, сенатора Петра Алексеевича Обрезкова[276] для осмотра сразу трех губерний: Пермской, Казанской и Нижегородской[277]. Сопровождавший его в пути штат канцеляристов состоял из молодых людей, впервые оказавшихся в провинции. Впечатления одного из их них сохранились в выдержках «старой записной книжки»[278]. В командировке ревизора сопровождала его супруга Елизавета Семеновна. Ее присутствие оживляло поездку. Как всегда, принимающая сторона демонстрировала подчеркнутое внимание, добродушное гостеприимство и желание угодить столичным гостям. Очевидцу событий запомнилось, что «казанское общество в то время, в 1809 г., было очень приятно, и даже блистательно. Губернатором был Мансуров, женатый на красавице княжне Баратаевой; дом его был гостеприимным. Семейство Юшковых, Чемесовых и многия другия вносили каждое свою посильную лепту в казну общежития и приятных развлечений. Были даже тут и поэты, которые воспевали прекрасную сенаторшу. Театр был очень порядочный…»[279].

Сенатор П. А. Обрезков

Эта ревизия отличалась не только особой атмосферой. В текстах ревизорских сообщений акцентировались «нужды губернии», впервые дублируя показатели губернаторских отчетов. Обрезкова отличал конструктивный подход к исполнению своих ревизорских обязанностей. Осознавая свое посредническое предназначение в диалоге властей, сенатор старался привлечь внимание органов центральной власти к наиболее злободневным проблемам региона. Его донесения содержали конкретные рекомендации по разрешению трудностей по каждой посещенной им губернии. Предлагаемые меры по Казанской губернии во многом повторяли губернаторские ходатайства, не раз прописанные в отчетах по ведомству Министерства внутренних дел. Тем самым ревизор усиливал голос казанского губернатора, делал его слышимым для всех ведомств и учреждений, причастных к решению поставленной проблемы.

Во Всеподданнейшем донесении от 24 июня 1810 г. медлительность и «некоторое запущение» дел в магистрате и губернском правлении сенатор объяснял несоразмерностью числа «приказных» с количеством постоянно поступающих дел[280]. Причина тому виделась в выгодном торгово-промышленном расположении города Казани, в притоке населения и количестве заключаемых здесь сделок. По мнению ревизора, «главнейшие предметы нужд целой губернии состоят в недостаточном числе чиновников и приказных по присутственным местам, по губернскому правлению в соображении множества дел по положению сего города в оных вступающих, в малом жалованье и в рассуждении повышения вообще цен…»[281]. Этот кадровый чиновничий дефицит, тормозящий хозяйственную жизнь всего региона, Обрезков предложил восполнить двумя способами: разрешить иметь «сверхштатных» без содержания до открытия вакансий; «дозволить обращать из духовных академий и семинарий по усмотрению духовного начальства, требованию губернского правления и собственному произволу ежегодно человек до 20-и, имеющих не менее 20-летнего возраста, чтобы таковые выбывшие из духовного звания в гражданскую службу не могли переходить из той гу бернии, в которой они родились, в другие прежде десятилетнего в одной служения»[282]. Уточнив, что только в Казанской губернии священно— и церковнослужителей 3708 человек, «не обремененных рекрутской повинностью», сенатор выразил убеждение, что это реальный путь решения нехватки чиновников в присутственных местах по всей России.

Инспектор поддержал и другую ранее проявленную инициативу губернатора. Об этом было написано следующее: «По Казанской губернии имеется большое множество жителей магометанского исповедания, но превеличайшее неудовольствие нашел я, что управление духовной части, состоя в зависимости от одного только оренбургского муфтия, поэтому многие дела продолжаются долгое время и представляют неизбежные путевые издержки»[283]. Для бракоразводных процессов среди мусульман Обрезков предложил императору рассмотреть возможность избрания в Казани муллы с двумя ахунами, а в случае разногласия между ними отправлять дела на разрешение муфтию в Оренбург. По его убеждению, то же следовало бы учредить в Пензенской, Нижегородской и Саратовской губерниях. Интересен и тот факт, что выписку из губернаторского отчета о создании Казанского надворного суда Обрезков лично отправил министру юстиции И. И. Дмитриеву[284]. Своим участием в содействии управленческим проектам казанского губернатора столичный ревизор подтверждал их правомерность и необходимость.

В то же время его миссия традиционно развивалась в правовом формате сенаторских ревизий. Он должен был разобраться со злоупотреблениями в Тетюшском уезде по жалобе татар, поданной на «Высочайшее имя», ознакомиться с положением делопроизводства в присутственных местах. Впервые ревизорские отчеты стали сопровождаться отсылками или комментариями по уже проделанной в этом направлении работе местного правительства. Тем самым создавалось впечатление о тесном сотрудничестве сенатора с начальником губернии и компетентности членов губернского правления.

Количественные показатели эффективности губернаторской власти — число «решенных» и «нерешенных» дел в присутственных местах, величина недоимок по губернии — являлись обязательной составляющей сенаторских проверок. Что касается осмотра губернского правления, Александру I доносилось: «Нашел оное в исправности и относительно быть долженствующих книг, реестров и журналов и денежную казну, состоявшую в день осмотра моего в 9367 рублей 72 копейки в целости. Из сведений мною затребованных с 1 января по 1 ноября 1809 года оказалось в решении разных сортов 2799 дел… В нерешении же показано мне в день моего осмотра — 19 дел (83 дела находились в сношениях вне Казанской губернии, поэтому не окончены)… Подсудимых в губернии оказалось на 1 декабря 1809 г. — 894, да особо содержащиеся — 68 человек. Архив правления нашел в хорошем порядке… Обращаясь на служение губернатора, я почитаю себя обязанным Всеподданнейше донесть, что на него лично жалоб до меня не доходило и что он, сколько я заметил, тем, которые к нему прямо поступали, давал немедленно законный ход»[285]. Оценка эффективности функционирования губернского правления во главе с губернатором подтверждалась не только количественными показателям. Она дополнялась сведениями об «устроении» в 1809 г. суконной фабрики, хорошим снабжением продовольствия в больничных учреждениях, рабочих и смирительных домах. Все это подытоживалось «особой попечительностью» начальника губернии.

По-видимому, конструктивная направленность миссии Обрезкова заключалась в его желании отразить реальную картину состояния дел в провинции, в стремлении помочь губернаторам в разрешении управленческих заторов и трудностей, в поддержании их рациональных инициатив. Примером тому может послужить его личное участие в реорганизации взимаемой с лашман повинности. Изучив ситуацию на месте, Обрезков составил записку об отстранении земской полиции от составления нарядов для лашман. Он предложил передать эту обязанность в Адмиралтейство. К сожалению, проект этот не нашел поддержки ни в Министерстве морских сил, ни у директора департамента государственных имуществ Министерства финансов. В целом же для казанской администрации посредничество сенатора Обрезкова не прошло бесследно. В его отчетах по Казанской губернии был прописан образ «попечительного» и добропорядочного губернатора. Позднее по документам сенаторских ревизий Н. Ф. Дубровин, помимо казанского гражданского губернатора Мансурова, к числу таковых причислил пермского губернатора Гермеса, вятского — фон Братке, нижегородского — Руновского[286]. Все они достойно прошли школу сенаторских проверок. Их губернаторство неоднократно подвергалось различным испытаниям. И при этом их бескорыстное служение оставалась вне всяких сомнений.

Ревизии закачивались не только наказаниями, но и наградами, особенно если проверка удовлетворяла вышестоящее начальство. Такие инспекции могли завершиться давно ожидаемыми чинами. К примеру, Петр Алексеевич Обрезков рекомендовал по Казанской губернии отметить десятерых чиновников. Среди них к «высочайшему воззрению» были представлены председатель палаты уголовного суда статский советник Сокольский (по его ведомству показано было к 1 ноября 1809 г. 42 нерешенных и 851 решенное дело), председатель палаты гражданского суда статский советник Пыхачев (у него значилось 169 решенных дел против 108 нерешенных), председатель совестного суда коллежский советник Григорович, отличавшийся «общим об нем добром мнении и доверенностью к нему дворянства»[287]. Прозорливо был отмечен по службе и родной брат М. М. Сперанского. Надворный советник Кузьма Михайлович Сперанский служил тогда в Казани губернским прокурором[288]. Вот что о нем сообщалось: «В каменном тюремном замке содержащиеся подсудимые попечением губернского прокурора Сперанского найдены мною в хорошем положении, как помещения в разных отделениях без тесноты, так и избыточного продовольствия их… Губернский прокурор Сперанский в недавнем времени в сем звании в Казани находящийся везде со мной, во всех переездах по разным следствиям в Казанской губернии бывшим»[289]. Сведения эти ревизор перепроверял лично. Для этого инспектор инкогнито расспрашивал сторожа тюрьмы, беседовал с ее обитателями, но «никаких увещеваний» не услышал.

Как награды, так и наказания составляли административный ресурс губернаторской власти. Отслеживание действия этого рычага власти позволяет выявить круг чиновников, на которых опирался глава губернии. О губернаторе можно судить по его окружению. Представление подчиненных к чинам и наградам — верный тому показатель. В бюрократическом сознании продвижение по службе, получение чинов, материальных благ и наград являло собой служебный смысл. Поэтому Борис Александрович Мансуров активно и умело пользовался этим управленческим инструментом.

В его самом первом губернаторском отчете отмечались «старание, усердие и опыт» советников губернского правления Волкова и Станицкого[290]. Не раз был представлен к награде секретарь губернского правления Борисов, а также управляющий губернаторской канцелярией Ильинский, полицмейстер Симонов[291]. В 1808 г. после ревизии Донаурова, губернатор отметил «особое попечение и трудолюбие» своих советников Волкова и Сорокина[292]. Иногда в его отчетах встречались имена частных приставов и земских исправников. В 1807 г. за успешно проведенную закупку кавалерийских лошадей к наградам были представлены два уездных предводителя, а губернский предводитель дворянства Порфирий Львович Молоствов (1806–1809) был награжден орденом Святой Анны II степени[293]. Но чаще всего губернатор ходатайствовал за своих канцелярских служащих.

Нетрудно заметить, что в наградных представлениях казанского губернатора мелькали одни и те же чиновники губернского правления и местной полиции. Они-то и составляли ядро его «команды», своего рода элиту губернских чиновников, которых он тщательно отбирал. По мнению современного историка А. В. Ремнева, «роль канцелярии и чиновников среднего звена… оказывалась гораздо выше той официальной роли, которую они были призваны исполнять»[294]. В первую очередь это хорошо осознавали сами губернаторы. Они-то и направляли «власть канцелярии» в нужное им русло.

В 1810 г., пользуясь благоприятным исходом очередной ревизии, Борис Александрович Мансуров представил к чинам и наградам тех, кому он был лично признателен за многолетний совместный труд, за благоприятный исход проверки. Среди прочих был и губернский советник Савва Андреевич Москотильников[295]. К этому времени этот чиновник стал пользоваться неограниченным доверием губернатора. Его одновременно боялись и ненавидели, любили и уважали. Недругов ему хватало еще со времен службы в палате уголовного суда, потому и доносили, будто он «инкогнито управляет делами губернатора…»[296]. Губернские чиновники завидовали его стремительной карьере. Его литературные и масонские связи, простиравшиеся по всему Поволжью и доходившие до самой Москвы[297], многим не давали покоя. В Казани в круг его близких друзей входили историк Н. С. Арцыбашев[298], поэты И. И. Чернявский[299], Г. П. Каменев. В 1812 г. Москотильников вступил в Общество любителей отечественной словесности при Казанском университете[300]. Общество объединяло весь цвет казанских интеллектуалов, в него входили Н. Ибрагимов, П. Кондырев, Г. Городчанинов, К. Фукс, Г. Никольский, Г. Солнцев, В. Панаев и многие другие. Словом, как пишет профессор С. П. Шпилевский, Савва Андреевич был одной «из замечательных личностей своего времени — литератор-самоучка, замечательный приказной делец, юрист-практик и один из последних представителей масонства в Казани»[301]. Во времена Александра I таланты подобных «поповичей» были востребованы. Власти ценили их просвещенный ум, знания и даровитость в интересах государства и общества. Савва Андреевич за десять лет губернаторства Мансурова прошел путь от «неприятия» до «правителя делами губернатора».

После ревизии Обрезкова казанскому губернатору было суждено управлять губернией еще четыре года. Главным событием тех лет стала Отечественная война 1812 года. Как и везде, в Казанской губернии началось формирование ополчения, в сентябре — октябре сюда были эвакуированы московские департаменты Сената, Екатерининский и Александровский женские институты, сотрудники и питомцы воспитательного дома. Более 30 тыс. человек, бывших жителей столицы, приютили в своих домах казанцы. Отхлынув, война оставила тяжкие последствия. Постепенно мирная жизнь снова входила в свои права. В последние годы жизни Б. А. Мансуров тяжело болел, управлением занимался вице-губернатор Федор Петрович Гурьев. В ночь с 15-го на 16-е октября 1814 г. на шестьдесят четвертом году жизни Мансурова не стало. В некрологе отмечалось: «Миролюбие и кротость были отличительными чертами его характера… его последние желания заключались в том, чтобы мир и доброе согласие сохранились по смерти его между чиновниками, препоручая достойнейших из них оставленным письмом благости Августейшего Монарха»[302]. Десятилетнее правление этого гражданского губернатора слагалось из множества факторов. Как управленец он стремился соответствовать духу времени. Усвоив новые правила бюрократического уклада, быстро сориентировался в системе министерских отношений. Придерживаясь патерналистских ценностей в кадровом вопросе, сумел создать эффективный аппарат губернского управления. Проявил себя гибким, мудрым и дальновидным руководителем. Выгодная женитьба, вхождение в высший круг казанского дворянства значительно расширили адми нистративный ресурс его власти. Само его назначение стало удачным воплощением персонифицирующего взгляда Александра I на государственное управление, когда институты власти и политический курс отождествлялись с конкретными лицами. После кончины Б. А. Мансурова достигнутый управленческий баланс стал постепенно разрушаться. Проявлением этого процесса стали конфликты губернаторов с предводителями дворянства, повлекшие за собой новые сенаторские проверки. Теперь ревизоры сталкивались не с отдельными обличителями злоупотреблений или жертвами несправедливости, а с интегрированным местным обществом, с ярко выраженными групповыми интересами и корпоративной солидарностью.

Глава V. Губернатор как жертва конфликта групповых интересов

«Дворянство здесь не многочисленно и весьма богатых помещиков в губернии не имеется. Оно отчасти занимается покупкою у казенных поселян и продажею потом в казну или купечеству хлеба. Сия прибыльная промышленность доставляет дворянству способ безбедного содержания и средство воспитывать детей приличным образом», — так характеризовалось казанское благородное сословие в одном из губернаторских отчетов начала 1830-х гг.[303] Дворянству здесь принадлежало 17 % земли. В Казанской губернии преобладали средне— и мелкопоместные землевладельцы, основной хозяйственный уклад которых составляла продажа и перепродажа зерновых культур. Общественная жизнь «наипервейшего сословия» сосредотачивалась вокруг дворянских депутатских выборов.

Э. Турнерелли. Вход в крепость

В начале своего царствования Александр I восстановил порядок дворянских выборов, прерванный его отцом Павлом I[304]. Отныне должностной статус губернского предводителя дворянства приравнивался к губернаторскому, поскольку при назначении ему присваивался IV класс по Табели о рангах. Губернский предводитель возглавлял дворянское общество, председательствовал в депутатских собраниях, был членом всех губернских комитетов, комиссий и присутствий, имел право обращаться в центральные органы и непосредственно к императору. Все это придавало ему реальный вес и предоставляло равные возможности наряду с губернаторами. Укрепляя позиции предводителей дворянства, верховная власть желала видеть в них сторонников общественных инициатив в предстоящих широкомасштабных реформах. Следующим шагом в этом направлении стало издание 16 августа 1802 г. указа «о непреступлении губернаторам пределов власти, назначенных им законами», ограничивающего власть губернатора[305]. Пятый пункт этого документа запрещал губернаторам вмешиваться в дворянские и гражданские выборы и «домогаться» продвижения своих кандидатов. В этом тексте впервые оговаривалась относительная правовая независимость предводителя дворянства. Полагаю, этими мерами Александр I стремился восстановить утраченный баланс правительственных и сословных учреждений, активизировать участие дворян в управлении страной и тем самым ограничить существующее бюрократическое «всевластие». Теперь в помещичьих губерниях наряду с представителями «ко роны» носителями власти стали выборные представители местного дворянства. Локальный управленческий опыт Казанской губернии позволит нам изучить специфику сплетений этих ветвей власти.

Как известно, толчком «пробуждения» общественной и национальной активности в провинциях Российской империи всегда служили войны[306]. Начало девятнадцатого века ознаменовалось эпохой наполеоновских завоеваний, что невольно способствовало сплочению российского дворянства перед надвигающейся опасностью внешнего завоевания. Единение общественных сил влекло и создание милиции в 1806–1807 гг., а затем и ополчения. К примеру, дворянство Казанской губернии выставило в ополчение в обязательном порядке 3280 ратников и пожертвовало 58 000 рублей серебром. Сверх положенного расклада было добавлено еще 7250 рублей[307]. На военных театрах Отечественной войны и в зарубежных походах прославил себя пеший полк и батальон конных казаков казанского ополчения. Небывалый патриотический подъем испытала вся Россия. Для провинциального дворянства это не прошло бесследно. Дух единения военного времени в мирный период проявился в консолидации корпоративных интересов. После окончания Отечественной войны 1812 года повсеместно наблюдалась активизация депутатских выборных компаний в местные представительные органы власти. В Казанской губернии это проявилось в оппозиционных настроениях «дворянской партии» в отношении губернских властей, в открытых конфликтах предводителя дворянства с гражданскими губернаторами.

Началось это противоборство в 1814 г. после смерти губернатора Б. А. Мансурова, и только в 30-е гг. усилиями военного губернатора С. С. Стрекалова раскол местного общества постепенно был преодолен. За этот период сменились шесть казанских губернаторов, трое из которых были уволены с отдачей под суд. У каждого из них была своя официальная формулировка увольнения: у П. Ф. Гурьева — «по подозрению во взятке», у И. А. Толстого — «за злоу потребления властью», у П. А. Нилова — «за превышение власти». В реальности причина оказалась для всех общей — это «личные неудовольствия не только между частными лицами, но и между облеченными званием службы, чему служат доказательством прения по выборам дворянским»[308]. Впервые об этом устойчивом общественном проявлении отношений между казанскими губернаторами и предводителем дворянства было заявлено по прошествии полутора десятков лет в служебном рапорте губернского прокурора Гавриила Ильича Солнцева (ранее занимавшего пост ректора Императорского Казанского университета). Рапорт этот был написан в 1830 г. по настоянию Николая I. Прокурор пояснял, что на период правления каждого осужденного губернатора приходились очередные дворянские выборы, «по коим некоторые дворяне, на службу избираемые начальниками губернии по разным случаям не были утверждаемы, а вместо оных определяемы губернским правлением коронные чиновники»[309]. По мнению губернского прокурора, в этом заключалась формальная причина обстоятельств паралича власти в Казанской губернии.

Первый конфликт произошел между губернским предводителем дворянства надворным советником Григорием Никифоровичем Киселевым и вице-губернатором Федором Петровичем Гурьевым, исполнявшим обязанности гражданского губернатора. Гурьев имел все основания для получения должности казанского губернатора. Он был молод, энергичен, состоятелен, мог претендовать на поддержку высокопоставленных и влиятельных родственников в столице. Вероятнее всего, среди местного дворянства появились свои выдвиженцы на этот пост. Во всяком случае, логика последующих событий убеждает в правомерности этого предположения. Отечественная война 1812 года вернула в родовые не разоренные французами поместья многих столичных обитателей. Среди таковых оказался и бывший астраханский губернатор князь Дмитрий Васильевич Тенишев. В этот период он активно искал возможности возобновления статской службы. Кончина Мансурова предоставляла такую возможность, но не только ему: интересы Тенишева совпадали с интересами вице-губернатора.

На посту исполняющего обязанности казанского губернатора Федор Петрович Гурьев начал активно бороться с застойными проявлениями местной администрации. Особое внимание он уделял части полицейской, так как перемещения по казанским дорогам стали небезопасными. Печальную статистику убийств и грабежей купцов и простых обывателей постоянно пополняла московская дорога при выезде из Казани в Свияжск[310]. Земская полиция не справлялась с потоком преступлений. Гурьев решил лично возглавить борьбу с криминалом на этом участке Казанского уезда. Когда в восемнадцати верстах от Казани было обнаружено пять трупов, создали специальную комиссию, которая пристально следила за событиями в селе Ягодном у порохового завода, что в трех верстах от города. Предполагалось, что именно здесь находятся подозреваемые убийцы. Каждую ночь губернатор объезжал учрежденные им пикеты, и через 15 дней преступники были пойманы. Тем самым глава губернии укорял в недобросовестности чиновников земского суда и исправника: ведь «если он будет деятелен и беспристрастен в изысканиях, то уезд вверенный ему будет всегда спокоен»[311]. Безусловно, это касалось всей губернии. Порядок в уездах во многом зависел от выборного кадрового состава земских начальников. Решить проблему без участия дворянства губернатор не мог, поэтому изменение положения дел в уездах зависело от слаженности организации дворянских выборов по замещению этих уездных должностей. Но очередные выборы показали нежелание дворянства подчиняться жестким требованиям вице-губернатора, исполняющего обязанности начальника губернии.

При Гурьеве для казанских крючкотворов-доносителей также наступили не лучшие времена. Он лично курировал расследование дела по доносам «бывшего канцеляриста Михаила Иванова»[312] и Захара Столбовского (ранее судимого за применение пыток в 1801 г.). В июле 1815 г. губернский прокурор Василий Овцын сообщил министру юстиции, что бывший канцелярист Михаил Иванов, «судимый за разные преступления, отрешенный от должности и известный по ябедам и доносам», бежал из тюрьмы. В результате обыска его квартиры обнаружились важные документы, содержащие материалы по ведению губернского правления, а также деньги в размере 410 рублей, полученные «по обольщению» от казенных крестьян. Из бумаг следовало, что губернский регистратор Захар Столбовский, будучи прокурорским письмоводителем, поставлял Иванову интересуемые его выписки и копии различных документов.

Найденные улики свидетельствовали, что Столбовский являлся платным агентом Иванова, он обвинялся «в выносе канцелярской тайны», в лживом навете на своего непосредственного начальника — губернского прокурора. Как «нарушитель своей должности» он был передан палате уголовного суда. Губернский прокурор характеризовал его как «строптивого и злобного человека, которому была предоставлена возможность добропорядочной службой восстановить свое благосостояние и безбедное пропитание, но оказанную ему доверенность он обратил во зло». Однако палата уголовного суда под председательством Сокольского вынесла Столбовскому оправдательный приговор. Затем открылись и новые интересные подробности. Оказалось, что председатель палаты уголовного суда имел «покровительство и особенное благорасположение к беглецу Иванову», поэтому его подельник был уверен в своем досрочном освобождении. Об этих подробностях губернский прокурор сообщал министру юстиции дополнительным донесением от 5 августа 1815 г. К донесению прилагались письма, в которых Сокольский обещал содействие Иванову. Учитывая новые обстоятельства дела, губернатор распорядился вторично арестовать Столбовского и заключить в тюрьму. Это вызвало новые доносы в Сенат и Министерство юстиции на «извергов природы». В защиту арестованного теперь вступился губернский предводитель дворянства Г. Н. Киселев. Он довел до сведения министра юстиции Д. П. Трощинского жалобу жены пострадавшего, где она уверяла, что губернское начальство «по личной ненависти тамошнего вице-губернатора, губернского прокурора и советника губернского правления Москотильникова» несправедливо притесняет ее мужа. Вскоре его выпустили из тюрьмы из-за отсутствия прямых улик, обличающих преступную связь казанских доносителей с председателем палаты уголовного суда. Впрочем, на этом дело не закончилось. Сенатским указом 8 марта 1817 г. Захар Столбовский был признан «ябедником и человеком порочным». Это запрещало ему продолжать службу, но не могло запретить интриговать.

«Дело канцеляриста Иванова» — лишь сюжет жизни губернских чиновников, наполненной раздором, шантажом, корыстью и подкупом. Невольно вспоминаются строки из некролога по поводу смерти Мансурова, желавшего мира и согласия своим подчиненным. Вероятно, разлад среди них наметился задолго до описываемых событий. Лояльность, конформизм прежнего губернатора, его умение унять и сгладить страсти противоборствующих сторон не давали повода для открытого конфликта. Но после его смерти баланс сил нарушился. Внутренние распри вышли наружу. В такой ситуации нужен был мудрый и решительный руководитель. Таковым мог стать вице-губернатор Ф. П. Гурьев, покровительствующий честным чиновникам, объявивший войну коррупции. Он намеревался искоренить злоупотребления земских начальников. Однако это стало раздражать тех, кто привык жить «по старинке». У нового начальника появились недоброжелатели. Но главное — его начинания не поддержало местное дворянство, не желавшее перемен.

Роковым событием в карьере Федора Петровича стали очередные депутатские послевоенные выборы в дворянские собрания, состоявшиеся в марте 1815 г. Как уже упоминалось, предводителем губернского дворянства был в то время шестидесятипятилетний надворный советник Григорий Никифорович Киселев, избранный на эту должность в 1812 г. Он владел по разным губерниям 1521 крепостной душой. Военную службу начал в царствование Екатерины II в Преображенском гвардейском полку, закончив ее в чине прапорщика в 1773 г. Затем накапливал опыт статской службы, начал с должности стряпчего в Казанской казенной палате. Вышел в отставку в 1796 г., дослужившись до надворного советника[313]. Помещиком он был состоятельным, имел богатый военный и статский опыт службы. Общий срок предводительства Г. Н. Киселева составил 12 лет (1812–1824). Все это указывает на безграничное уважение к нему со стороны казанского дворянства. Но кандидатура вице-губернатор на пост начальника Казанской губернии, по-видимому, его чем-то не устраивала.

Ф. П. Гурьев на дворянских выборах со свойственной ему прямотой продемонстрировал независимость и самостоятельность суждений. В соответствии с указом 4 февраля 1803 г. по Казанской губернии баллотировались 14 представителей дворянского сословия на «общую по государству службу», а утверждены были губернатором только семеро из них. Руководствуясь законным правом, он не утвердил наиболее одиозные кандидатуры на должности исправников и чиновников земских судов. Это послужило поводом для жалоб губернского предводителя дворянства Киселева «о не утверждении губернским начальством избранных на следующее трехлетие чиновников», направленных в Сенат и другие ведомства[314]. Сенат потребовал «надлежащего объяснения» от губернатора, «дворянству учинить равномерно же замечание», поскольку действительно были допущены к баллотированию лица, не имевшие по закону на то право.

Приведем объяснения Ф. П. Гурьева, данные обер-прокурору Сената графу Салтыкову. «Милостивый государь! Все старания мои и усердие было показать в дворянском собрании на нынешнее трехлетие мою беспристрастность, и не уклоняясь ни мало от законов и Высочайшего Учреждения, я совершил его. Казалось бы, дворянскому собранию оставалось только чувствовать удовольствие, видя, что достойные люди утверждены, и никак не принимать в оскорбление, если на кого мое утверждение не могло быть. Не я их не утверждал; но законы не дали им права быть утвержденными… Имея строгое предписание от господина министра внутренних дел сего года от января за № 72, мною полученное, о недопущении к выборам невнесенных в Дворянскую родословную книгу, которое в копии от меня было препровождено Дворянскому собранию… Господина губернского предводителя убеждал, чтобы в исправлении земских судов выбор был на людей совершенно опытных по службе, и не замеченных никак в пороках. В десятилетнее правление покойного губернатора Мансурова, сколько было грабежей и убийств, но открыто очень мало. Послабление исправников давало защиту виновным и от того всякое почти убийство предавалось суду и воле Божьей. В моих замечаниях, представленных при доне сении Правительствующему сенату изволите усмотреть, имел ли я право согласиться на утверждение дворянством избранных, замеченных по суду в послаблении и попущении к виновным по следствиям оказавшихся в пьянстве, буйстве, лихоимстве и дерзостных поступках. Какой пример для вверенного ему уезда, и может ли под начальством такового, быть спокоен разноплеменной народ, населяющий уезды отдаленных губерний? Основываясь на сем рассуждении, я семерых не мог согласиться утвердить, в том числе уездного судью Палицына, которого нетрезвая жизнь и предосудительные поступки также отклонили меня на его утверждение»[315]. Должностное письмо завершалось просьбой: «При слушании дела в Правительствующем Сенате, если Вы изволите меня найти совершенно правым, то поставьте на вид циркулярно губерниям мою справедливость, и чтобы Дворянское собрание при своих отступлениях от правил, дворянству в Высочайшем Учреждении изложенных, не могло и впредь делать свои несправедливые жалобы на Начальника Губернии и укорять его в оскорблении той деятельности, которую он удостоен, управляя Высочайшим соизволением вверенною ему Губернией». В заключение Ф. П. Гурьев выражал сожаление, что «лучшее Дворянство» при выборах не присутствовало. К ним он относил тайного советника Федора Федоровича Желтухина, генерал-майора Энгельгардта и Николая Михайловича Пушкина. По его убеждению, они отговорили бы губернского предводителя надворного советника Киселева от подачи жалобы. К сожалению, Сенат и министерства никак не отреагировали на этот тревожный сигнал о создавшемся в Казани «двоевластии».

Суть конфликта заключалась в стремлении начальника губернии на обозначившиеся вакансии назначать чиновников от правительства, а это воспринималось дворянством как ущемление их корпоративных прав. Думается, вице-губернатор намеренно стремился заполнить вакансии коронными чиновниками, чтобы осуществить прорыв в организации «тишины и порядка» в губернии, пока часть казанского дворянства находилась в ополчении и не вернулась с театра военных действий. Так или иначе, своими посягательствами на выборные дела дворян он себя им противопоставил. Все эти активные действия Ф. П. Гурьева можно объяснить желанием утвердиться на посту казанского гражданского губернатора, исполняя свой долг перед государем. Но Сенат принял сторону предводителя дворянства. 5 августа 1815 г. было вынесено строгое замечание казанскому вице-губернатору «за нанесение губернскому предводителю неудовольствия по выборам», что значительно усилило оппозиционные настроения местного дворянства, стимулируя дальнейшее развитие противоборства.

Вероятно, подобный случай сенатской опеки в обход полномочий Министерства внутренних дел не был единственным. Реакция правительства проявилась в новом узаконении «о выговорах и замечаниях губернаторам», появившемся в 1816 г. в защиту начальников губернии[316]. Отныне выговоры должны были происходить «единственно от лиц министров и за их подписанием, извещая каждый раз о сем Комитет министров для сведения. А министру юстиции доводить равным образом до сведения Комитета, когда подобные замечания или выговоры будут деланы от Правительствующего Сената». Сила этого указа уже не могла восстановить репутацию Гурьева. К тому времени он находился под судом по обвинению казанского помещика Мосолова во взятках. Своевременность организации судебного разбирательства, сам предмет обвинения, возникающие затем процессуальные казусы подводят к пониманию, что с самого начала дело было сфабриковано. В сенатском архиве дело получило характерное название: «О ложном обвинении титулярным советником Мосоловым казанского вице-губернатора Гурьева во взятках»[317]. Этот случай демонстрирует применение технологии избавления от нежелательного претендента на губернаторское кресло путем обвинения его во взяточничестве. Рассмотрим обстоятельства данного дела.

11 июня 1815 г. в канцелярию 4-го департамента Сената поступила жалоба от титулярного советника Мосолова и его брата о беспорядке и беззаконии поступка казанского губернского правления по поводу прерывания контракта на содержание мельницы, права на которую были получены у Седмиозерной пустыни в 1803 г. на 12 лет. Рассмотрение этого дела было перенесено на общее собрание департаментов Сената, так как мнения сенато ров по нему разделились. Обсуждение вопроса назначалось на 27 августа, однако и на этот раз сенаторы не пришли к единому мнению. По указанию министра юстиции окончательное решение должно было последовать «по большинству голосов» на собрании 29 октября 1815 г.

Что же смутило сенаторов? Почему возникли разногласия? За пояснениями обратимся к тексту составленной резолюции. В ней сообщалось, что, кроме спора о мельнице, дополнительно поступило еще одно обращение Мосолова с обвинениями вице-губернатора Гурьева во взяточничестве. В жалобе сообщалось, что игумен пустоши в отобрании мельницы заручился содействием правившего должность гражданского губернатора вице-губернатора «оставленным им у него пакетом с 2500 рублями и что он же, вице-губернатор, требовал с Мосолова 5000 рублей, которые он ему не дал». Дело приобретало иной характер. Причем, следует заметить, не сразу, а постепенно — после «навета» лица заинтересованного, что и насторожило сенаторов. С этого момента маховик судопроизводственной машины начал отсчет долгих четырех лет. Делопроизводство монотонно стало набирать мощь бумажных свидетельств. 5 октября игумен пустыни Аркадий обратился к обер-прокурору с пояснениями по предъявленному обвинению. Он сообщил, что Мосоловы за время пользования мельницей пять раз нарушали сроки внесения платы. Обвиняемая сторона также осознавала серь езность поворота событий, поэтому 5 ноября 1815 г. министр финансов Дмитрий Александрович Гурьев, как непосредственный начальник казанского вице-губернатора, обратился к министру юстиции Дмитрию Прокофьевичу Трощинскому с просьбой отпустить его подчиненного в отпуск «по настоятельности нужды в личном присутствии в Москве и С.-Петербурге по собственным своим надобностям»[318]. Ответ был отрицательным. Сообщалось, что на вице-губернатора имеется жалоба от «тамошних дворян за утверждение в должностях чиновников несогласно с дворянскими выборами», донос титулярного советника Мосолова и донос одного военнопленного француза, который сообщил, что будто бы казанский пожар 1815 г. «произошел от другого пленного француза по найму его вице-губернатором». Этот букет обвинений в адрес возможного претендента на губернаторское место был изначально не в его пользу. Обвинив Гурьева в получении взятки, можно было добиться немедленного удаления его от должности. Было ли это продуманным сценарием или стечением обстоятельств?

История взяточничества теряется в глубине веков. Ее корни лежат в отношении обывателя к власти, которое воспитывалось самой этой властью на протяжении столетий. В России эта социальная язва далеко не всегда приравнивалась к преступлению, так как была «освящена обычаем и терпима правительством»[319]. Указное законодательство различало два вида уголовнонаказуемых преступлений: «мздоимство» и «лихоимство». Взятка, данная за совершение действия, входящего в круг обязанностей должностного лица, трактовалась как «мздоимство». Взятка за совершение должностного проступка или преступления в сфере служебной деятельности — как «лихоимство». Собственно, это и инкриминировалось Ф. П. Гурьеву.

Анализ правовых актов начала правления Александра I показывает, что законодателя заботила проблема ужесточения наказаний как «лиходателю», так и «взяткобрателю». В именном указе от 18 ноября 1802 г. Александр I поручил Сенату рассмотреть, «достаточны ли существующие законы о лихоимстве к искоренению оного»[320]. Вероятно, обращение не возымело должного заключения, так как 24 мая 1809 г. был объявлен новый указ о сохранении в силе законов 1714 г. (от 24 декабря) и 1763 г. (от 15 декабря), определявших наказания за взятки посредством лишения чинов, имений, применения телесных наказаний, ссылки на поселение и даже смертной казни[321]. В этих указах взяточничество рассматривалось как направленное против государственных интересов уголовное преступление. Жалоба Мосолова в период усиления правовых санкций в борьбе с этим социальным злом была своевременна и беспроигрышна. Он одновременно расправлялся с обоими обидчиками, спасаясь от неминуемого разорения.

В Петербурге к этому времени решился вопрос о назначении в Казань нового гражданского губернатора. Теперь расследование этого дела по долгу службы должен был вести граф И. А. Толстой. В процессе приема от вице-губернатора управления губернией и усвоения губернаторских обязанностей стали проясняться детали дела Мосолова. Оказалось, что весь капитал помещика был вложен в оспариваемую мельницу, что «вице-губернатор Гурьев был у него в доме сего 1815 года в январе или феврале месяце, которого числа не припомнит, с надворным советником Данкевичем, бароном Соловьевым и бывшим мамадышским исправником Афанасьевым… и ему лично сознавался в оставлении игуменом Аркадием у него Гурьева денег 2500 рублей»[322].

В следственных документах сохранилось прошение Гурьева на имя министра юстиции, где он излагал свое виденье происходящего. В нем сообщалось, что рассмотрение тяжбы с Седмиозерским монастырем досталось губернскому правлению в наследство со времен губернаторства Мансурова, который лояльно относился как к самому Мосолову, так и к его имущественным проблемам. Известно, что и губернский прокурор был также на его стороне. Со сменой начальника губернии спор между двух «тяжущихся сторон» разрешился не в пользу местного помещика. Коллегиальное решение правления основывалось на законодательных актах, подтверждающих силу контракта в интересах монастыря. По убеждению вице-губернатора, в этом и заключалась причина обвинения его во взятке. Он писал: «…исполнить желание каждого никто из смертных не в силах… от сего проистекает два отделения людей — одно довольных, а другое жалующихся… из последних выходят ищущие правосудие без мести, а другие с мщением…»[323]. Доносительство рассматривалось им как «изгиб души мстительной». Объяснения Гурьева заканчивались следующим образом: «Не делая никогда преступления противу должности, не делая никогда преступления противу совести и истинного судий дел и намерений наших — я никак не мог ожидать столь ужасно возведенной на меня клеветы!» Проанализировав логику поступков своего обвинителя, он пришел к выводу, что извет был сочинен в Санкт-Петербурге, после первоначального обращения Мосолова в Сенат, а не в Казани, «что он есть не что иное, как несчастная мысль чрез очернение одного обратить внимание на себя». Порядок поступления его обвинений действительно порождает ряд вопросов: для чего вице-губернатору похваляться о получении взятки при свидетелях, почему Мосолов выставлял себя его приятелем? Возникает ощущение, что дело сшивалось наспех суровыми нитками.

Теперь многое зависело от грамотного расследования на месте. Однако прибывший губернатор оказался совершенно не подготовлен к компетентному решению подобных вопросов. Это раздражало Ф. П. Гурьева, он вынужден был сам составлять вопросные пункты для опроса своего обвинителя и его свидетелей. Дело затягивалось. К примеру, для получения свидетельских показаний у поручика Афанасьева необходимо было выехать в Симбирскую губернию, привести его к присяге в присутствии Мосолова и казанского губернатора или при его поверенном, но в реальности показания давались в присутствии одного Мосолова и местного полицмейстера, что было нарушением. Афанасьев подтвердил принуждение Гурьева к даче ему взятки, поэтому дело поступило на рассмотрение общего собрания Сената, которое состоялось в конце мая 1816 г. Присутствующие при его разборе 35 сенаторов пришли к следующему заключению: 27 выступили за дальнейшее рассмотрение дела, 8 — за осуждение. С должности отрешить хотели только 4 сенатора, остальные же считали, что следует обо всем дать знать министру финансов, в подчинении которого и находился Гурьев[324].

В связи с отъездом Федора Петровича из Казани в «Казанских известиях» от 31 марта 1817 г. была напечатана заметка С. А. Москотильникова. «Бывший здесь г. вице-губернатор, коллежский советник Ф. П. Гурьев, по случаю увольнения его императорским величеством от настоящей должности, оставляет наш город. Находясь при отправлении своей должности с 1812 года и до ныне, он занимал еще в течение целого года по смерти Б. А. Мансурова место губернатора. Ревностным исправлением трудных обязанностей, он снискал почтение и любовь людей благомыслящих, а с тем вместе навлек себе и недоброжелателей — по естественному ходу вещей: где достоинства, там зависть. Но беспристрастные, разделяя с первыми прискорбие разлуки, желают последним узнать цену людей, которых для них не стало»[325]. Нетрудно заметить сожаление «беспристрастных» и «благомыслящих» относительно торжества «недоброжелателей» по поводу изгнания ими чиновника за «ревностное исполнение трудных обязанностей». Не называя имен, автор заметки прямо указывает на причину отставки Гурьева и выражает свое отношение к происходящему.

Поскольку большинство сенаторов пришли к выводу, что расследование следует продолжить, оно вновь переместилось в департаменты московского Сената. Показательно, что губернский прокурор Василий Овцын отказался давать показания, ссылаясь на дружбу с истцом. Дело обрастало явно запутанными подробностями, свидетельские показания противоречили друг другу. Сам Гурьев теперь постоянно находился в столицах и вынужден был обращаться в казанскую губернскую канцелярию с просьбами выслать ему необходимые бумаги[326]. Изучив суть дела, сенатор Брозин выразил свое особое мнение в письменном виде. Он обратил внимание Сената на тот факт, что в доносе Мосолова на имя министра юстиции от декабря 1815 г. упоминался лишь один свидетель, да и то его имя не называлось, а при повторном уже доносе в январе 1816 г. круг свидетелей у Мосолова значительно расширился. Ссылаясь на главу 19 «Генерального регламента», сенатор посчитал донос ложным. Более того, показания единственного свидетеля поручика Афанасьева, по его убеждению, являлись сомнительными, поскольку в настоящее время поручик находится под судом. Было предложено извет этот «оставить без уважения и освободить бывшего в Казани вице-губернатором Гурьева, а титулярному советнику Мосолову объявить с подпискою, чтобы он впредь таковых неосновательных изветов делать не осмеливался под опасением строжайшего по законам взыскания…»[327]. Аргументы сенатора Брозина были поддержаны большинством голосов, но не единогласно, поэтому последовал следующий виток расследований с применением очных ставок.

Если предположить невиновность бывшего казанского правителя, то эта процедура для него, безусловно, была унизительна. Его ожидало возвращение в Казань в качестве подсудимого, испытание «унижения по должности, и по состоянию». Поэтому Гурьев активно искал возможности преодоления создавшейся правовой ситуации. 1 января 1819 года Федор Петрович обратился к министру юстиции Дмитрию Ивановичу Лобанову с просьбой не допустить очной ставки и «положить конец долговременному страданию его по доносу»[328]. В поисках справедливости он обращался и к обер-прокурору Сената графу Санти. Дело в том, что по указу Петра I от 1697 г. очные ставки по частным делам были отменены, но по указу от 31 декабря 1765 года по делам «лихоимственным» очная ставка предполагалась. Гурьев мотивировал свою просьбу отсылкой на статьи 120 и 189 Нового уложения, пытаясь избежать процедуры очных ставок. Его решимость бороться за справедливый исход своего дела подкреплялась большинством голосов, отданных в его оправдание в московском Сенате, где первоначально оно и заслушивалось. Но в силу существующего законодательства его принуждали в сопровождении полиции выехать из Санкт-Петербурга в Казань для участия в очных ставках.

Делопроизводство того времени фиксировало документы неофициального содержания. Подобные бумаги аккуратно подшивались, фигурируя в общем потоке судебных разбирательств. Оказывается, влиятельные родственники бывшего казанского начальника губернии стали искать «законного покровительства» в лице Дмитрия Ивановича Лобанова-Ростовского. Вот просьба министра финансов Дмитрия Александровича Гурьева, обращенная к министру юстиции: «Принимая участие в положении г. Гурьева, я обращаюсь к вам, Милостивый государь мой, с покорнейшею просьбою удостоить его вашем к нему благорасположением и будет искание его основано на справедливости и законах, оказать ему милостивое ваше покровительство»[329]. Ответ на эту просьбу он получил неутешительный. В нем сообщалось, что очная ставка для бывшего казанского губернатора «введена обнаружить его невинность» и с этим необходимо смириться. Для Федора Петровича оставалась последняя надежда в лице государя[330]. С этого момента дело попадает под контроль графа А. А. Аракчеева. В 1819 г. бывший казанский вице-губернатор Гурьев все же был препровожден полицией из Санкт-Петербурга в Москву, а затем в Казань. К сожалению, дальнейшие обстоятельства этого дела не удалось проследить. Известно лишь, что скончался Федор Петрович Гурьев 29 мая 1835 г. в возрасте пятидесяти семи лет и был похоронен на Ваганьковском кладбище Москвы[331].

Ход следствия по делу Гурьева во многом показателен для существовавшей тогда практики судопроизводства по «лихоимственным» делам. Недруги исполняющего обязанности губернатора применили самый верный способ организации его увольнения. Сейчас бы это назвали удачной пиар-кампанией. Ее результаты способствовали консолидации сил в среде казанских доносителей с оппозиционной губернскому правлению «дворянской партией». Совпадение их усилий не оставляло возможности представителям коронной власти равного противостояния. Поэтому не завершилось еще в Сенате разбирательство по делу Гурьева, как уже в Казань была назначена следующая сенаторская ревизия.

Так сложилось, что в научной литературе хорошо представлена «ревизия Магницкого» как «поворотный пункт в правительственной политике»[332], но при этом не упоминается, что Казань впервые подверглась двойной проверке. Интерес историков и литературоведов к событиям, происходившим в казанской губернской администрации в 1819–1820 гг., во многом был обусловлен известностью фамилии основного фигуранта. Дело в том, что внуком гражданского губернатора Ильи Андреевича Толстого, управление которого подвергалось сенатской инспекции, был известный писатель Лев Николаевич Толстой. Ссылаясь на приговор ревизоров, биографы писателя и краеведы дружно писали о злоупотреблениях его деда[333]. И хотя позиция известного казанского профессора Н. П. За госкина относительно «казанского разгрома 1819–1820 гг.» мало чем отличалась от официальной, он впервые высказал сожаление, что ограничился местным краеведческим материалом[334]. Позднее следственные материалы Министерства юстиции по результатам этой сенатской ревизии были введены в научный оборот Н. Ф. Дубровиным[335], но и ему не удалось растождествиться с точкой зрения ревизоров, опираясь на альтернативные источники, в силу их крайней разбросанности по разным архивам и фондам[336].

После отъезда Ф. П. Гурьева Казань с нетерпением ожидала нового гражданского губернатора. Тем временем в коридорах власти шла незримая напряженная борьба влияний в связи с создавшейся вакансией. В результате очередным казанским гражданским губернатором стал граф Илья Андреевич Толстой, получивший это почетное, но, как оказалось, обременительное назначение по протекции влиятельных родственников, не имея на то должного опыта. Известно, что граф И. А. Толстой (1757–1820) служил флотским гардемарином и вышел в 1793 г. в отставку в чине бригадира Преображенского полка. Женился очень выгодно на княжне Пелагее Николаевне Горчаковой, получив к своим трем еще девять имений за женой и три винокуренных завода. До пожара 1812 г. имел роскошный дом в Москве. Будучи одним из старшин Английского клуба, служившего главным центром общественной жизни старой дворянской Москвы, пользовался расположением и уважением столичной знати[337].

Лев Николаевич Толстой вспоминал об Илье Андреевиче: «Дед мой был, как я его понимал, человек ограниченный, очень мягкий, веселый и не только щедрый, но бестолково-мотоватый, а главное — доверчивый. В имении его Белевского уезда Полянах, — не Ясной Поляне, но Полянах, — шло долго не перестающее пиршество, театры, балы, обеды, катанья, которые, в особенности при склонности деда играть по большой в ломбер и вист, не умея играть, и при готовности давать всем, кто просил, и взаймы, и без отдачи, а главное, затеваемыми аферами, откупами, кончилось тем, что большое имение его жены все было так запутано в долгах, что жить было не чем»[338]. О его же привычках к роскошной жизни сообщалось С. А. Толстой: «Граф Илья Андреевич вел жизнь крайне роскошную, выписывал стерлядей из Архангельской губернии, посылал мыть белье в Голландию, держал домашний театр и музыку и прожил все»[339]. Вероятно, поэтому после двадцати лет отставки Илья Андреевич был вынужден вновь поступить на службу. Губернаторская должность его вполне устроила. К тому же Казанская губерния ему была хорошо знакома, поскольку молодые годы он провел по месту службы отца в казанском гарнизоне. Так, в пятьдесят восемь лет граф И. А. Толстой стал казанским гражданским губернатором, имея за плечами незначительный опыт службы в совестном суде по выборам от дворянства Тульской губернии. Возникший по его прибытии в Казань страшный пожар не предвещал доброго начала. Последствия этого бедствия преодолевались затем не один десяток лет, да и положение дел в губернии оказалось непростым.

И. А. Толстой

Правление его предместника Б. А. Мансурова казалось отблеском былого благополучия.

Новый правитель губернии сразу оказался в центре конфликта с местной знатью. Многих раздражал его образ жизни, да и мотив его назначения казался очевидным. Вдохновителем и организатором оппозиционных настроений стал князь Дмитрий Васильевич Тенишев (1766–1829). По словам В. И. Панаева, это был очень умный, богатый, дельный человек, имевший дом в Петербурге на Почтамтской улице близ Исаакиевского собора, столичные связи и влиятельные знакомства[340]. Его предки происходили из татарских мурз, получивших земли в Поволжье еще от Ивана Грозного. Отец, генерал-адъютант князь Василий Борисович, служил сначала казанским вице-губернатором (1756–1760), а затем четыре года здесь же губернаторствовал. Сыну он пророчил военную карьеру, записав его в гвардейский Преображенский полк. В двадцать восемь лет Дмитрий Васильевич Тенишев в чине бригадира вышел в отставку. В 1797 г. с переименованием в статские советники был определен в родную Казанскую губернию вице-губернатором. Следующее должностное повышение произошло в царствование Александра I. В 1803 г. он был назначен губернатором в Астрахань[341]. Но губернаторство это завершилось не лучшим образом. В 1807 г., по случаю вспыхнувшей эпидемии, в городе произошли беспорядки, по этой причине была направлена в Астрахань сенаторская ревизия. Губернатору было предъявлено обвинение по трем статьям. Несмотря на деятельное правление «с удостоверением подтверждения жителей города о бескорыстном его служении» и награды, полученные на этом посту, Тенишев был уволен, отдан под суд «за упущения по случаю эпидемии». Только через два года Сенат признал невиновность губернатора[342]. Так завершилась его статская служба. Вероятно, этот горестный урок несправедливой отставки оставил в нем горечь недобрых воспоминаний. И если учесть приобретенный богатейший опыт административного руководства, затаенную обиду и конкурентное неприятие Толстого как «слабого правителя», то можно предположить наличие у князя претензий на казанское губернаторство. Официальным лицом, осуществлявшим его намерения, мог быть только предводитель дворянства.

Начиная с 1817 г., губернский предводитель дворянства Григорий Никифорович Киселев постоянно отписывал доносы в Сенат, министру юстиции о прениях относительно отдельных кандидатов по дворянским выборам. Открытый конфликт между предводителем дворянства и губернатором произошел на очередных дворянских выборах в марте 1818 г. Об этом в следственных документах Сената имеется ряд свидетельств: «…у господина казанского губернского предводителя Киселева произошли с бывшим казанским гражданским губернатором неудовольствия, и от первого, то есть — предводителя, сделан донос якобы о возникших по губернии злоупотреблениях от местного начальства»[343]; «господин Киселев, будучи во вражде с господином губернатором, употреблял все способы нанести всем служащим под его начальством прискорбие или самое несчастие»[344]. Речь шла о ставленниках губернатора Толстого «от правительства» на образовавшиеся вакантные места по дворянским выборам. Отметим, что в ходе предстоящей сенатской ревизии именно эти чиновники пострадали в первую очередь, так как служебная проверка их деятельности осуществлялась с особым пристрастием. В 1819 г. один из доносов Киселева все же достиг своей цели. По мнению С. М. Шпилевского, первым из содействовавших в его написании и «единственным к тому возбудителем» был не кто иной, как князь Д. В. Тенишев[345]. Должностные претензии являлись лишь поводом, целью же противников губернатора Толстого была организация его увольнения.

Для начала восстановим сюжетную канву последующих событий. На заседании Комитета министров 8 июля 1819 г. граф А. А. Аракчеев, ссылаясь на донос казанского губернского предводителя, просил о назначении сенаторской ревизии для проверки фактов злоупотреблений. По докладу Аракчеева Комитет министров испросил «Высочайшее повеление» на командирование в Ка зань двух сенаторов — тайных советников С. С. Кушникова и графа П. Л. Санти — для проверки изложенного. С 12 октября начался осмотр губернии, и только через десять дней ревизоры прибыли в Казань. К концу года в Петербург начали поступать первые отчеты с рекомендацией учредить в Казани временный следственный комитет из представителей местного дворянства. 5 февраля 1820 г. состоялось «Высочайшее повеление» об увольнении от занимаемой должности казанского гражданского губернатора И. А. Толстого. В тот же месяц по именному указу была создана «Временная Комиссия для рассмотрения и решения дел по следствиям сенаторами производимым»[346]. Для ускорения эффективности ее работы министр юстиции объявил Сенату, чтобы поступающие из Временной комиссии в Сенат дела «рассматриваемы были без очереди»[347]. 21 марта в Казани, не пережив тяжести предъявленных обвинений, шестидесятитрехлетний граф И. А. Толстой скончался.

11 октября 1821 г. Сенат заслушал итоговый отчет командированных сенаторов по ревизии Казанской губернии. К управлению губернией приступил действительный статский советник Петр Андреевич Нилов. В соответствии с обязанностями в марте 1822 г. от него министру внутренних дел В. П. Кочубею подается донесение «О беспорядках и злоупотреблениях по Казанской губернии», которое затем заслушивается в Комитете министров[348]. Из этого документа следует, что новый губернатор вступил в открытую конфронтацию с членами Временной комиссии. Узел противоречий завязывается еще туже. Правительство отреагировало на это сразу. 30 июня 1822 г. именным указом «для прекращения существующих по Казанской губернии злоупотреблений и беспорядков» было решено отправить в Казань тайного советника, сенатора Соймонова, наделенного правами генерал-губернатора. Ему предписывалось оставаться «до совершенного устройства той губернии»[349]. Тем самым упразднялась Временная комиссия. Одновременно в ноябре 1822 г. казанскому губернатору Нилову был объявлен строгий выговор Сената, и затем его отстранили от должности. По донесению В. Ю. Соймонова в Комитете министров рассматривается дело «Об увольнении казанского губернатора Нилова за упущения по управлению губернией»[350]. На смену Временной комиссии учреждается «Временный Департамент уголовной палаты». Учитывая недавний негативный опыт, Комитет министров предложил: «дабы в делах сих не участвовал никто из чиновников и дворян Казанской губернии», «определить в оный всех чиновников от Правительства»[351]. Временный департамент палаты уголовного суда начал свою работу 6 февраля 1824 г. и закончил рассмотрение дел к лету 1827 г. После смерти Соймонова нижегородским, казанским, симбирским, саратовским и пензенским генерал-губернатором назначается Алексей Николаевич Бахметьев, избравший местом своего пребывания Нижний Новгород[352]. Приведенная хроника событий демонстрирует напряженный контекст масштаба и последствий очередной ревизии. При этом следует учесть, что казанские события разворачивались на фоне попыток послевоенного реформирования всей административной системы управления. Так, с 1816 г. в правительстве активно обсуждалась возможность нового учреждения наместничеств. На практике этот проект, известный как «опыт А. Д. Балашова», был реализован в пределах пяти центральных губерний (Тульской, Воронежской, Орловской, Рязанской и Тамбовской)[353]. Поэтому разрешение казанского конфликта введением генерал-губернаторской формы правления следует рассматривать в масштабах общероссийского эксперимента, в русле реализации данного институционального проекта. Сенат, в свою очередь, в 1819 г. подготовил новую редакцию инструкции для осмотра губерний, и в том же году Министерство полиции было присоединено к МВД (с передачей в Министерство финансов департамента мануфактур и внутренней торговли). Таков общий ход развития казанских событий. Попробуем проанализировать эту практику.

На заседании Комитета министров 8 июля 1819 г. граф А. А. Аракчеев зачитал донесение казанского губернского предводителя дворянства статского советника Григория Никифоровича Киселева о злоупотреблениях местного начальства в уездах Казанской губернии по дорожному сбору. Письмо начиналось словами: «Простите смелость старику, посвятившему себя на службу казанского дворянства, окончившему с ряду третье трехлетие в звании губернского предводителя. Усердие ваше к отечеству, преданность монарху и его к вам доверенность известны России. Вы, может быть, один, который будет иметь способ прекратить все отягощения, падающие на поселян Казанской губернии, и водворить правосудие»[354]. По мнению Киселева, «только личное исследование доверенной особы может ясно открыть поведение тамошнего местного начальства». К доносу прилагалась записка с распоряжениями губернского начальства, из которой явствовало, что мосты строятся чрез подрядчиков чрезвычайно дорого, завышаются расценки на установку придорожных столбов и т. д.[355]

СЕИВК регулярно готовила для императора сводки происшествий по ведомству МВД. 16 апреля 1819 г. Аракчеев писал управлявшему делами полиции министру С. К. Вязмитинову: «Государь-император усмотрев таблицы о главнейших в империи происшествиях… частые грабежи и разбои, делаемые татарами Казанской губернии, высочайше повелел мне сообщить вашему сиятельству, что Его Величество не мог оставить без примечания слабое управление оной губернии по столь важным беспорядкам, нарушающим безопасность жителей, за всем тем, что в сей губернии находятся и внутренняя стража и жандармы, и учебный батальон»[356]. Очевидно, что «высочайшее мнение» о «слабости управления» в Казанской губернии уже существовало. Однако в целом состояние дел по части полицейской в губернии нельзя было назвать чрезвычайным. Практически все случаи по имеющимся доносам были известны и находились в текущем расследовании. Если бы не донос А. А. Аракчееву, возглавлявше му тогда СЕИВК, возможно, дело бы и не дошло до сенаторской ревизии.

Обращение жалобщиков лично к Аракчееву о злоупотреблениях по дорожной повинности было тщательно продуманным шагом. Податная система дореформенной России состояла из государственных налогов и земских повинностей. К числу натуральных земских повинностей по Казанской губернии относились дорожная, рекрутская, лашманская, подводная и квартирная. Законодательная основа земских сборов оставалась недооформленной. В многочисленных статьях свода «Уставов о земских повинностях» лишь перечислялись статьи расходов без росписи размера сборов. Кроме того, не был установлен механизм контроля над губернскими властями по составлению смет и раскладов. Само существование барщины в пользу государства порождало произвол местных властей при раскладе повинностей. Например, часто делался наряд рабочих, не соответствующий величине имения помещика и без учета времени года. Распоряжения о повинности могли объявляться в самую страду, что толкало крестьян и помещиков на всевозможные противоправные уловки. Не было никакой справедливости и порядка в распределении дорожной повинности между помещиками и крестьянами. Ближайшие к месту починок поселения несли тяготу, а находившиеся вдали стремились откупиться. Никто не следил за правильностью нарядов. По всей России дорожная повинность была одною из самых тяжелых и давала все способы к «притеснению» как дворян, так и казенных крестьян[357]. Указом 13 декабря 1817 г. был введен уравнительный принцип раскладки дорожной повинности на крестьян всех разрядов[358], что реализовывалось крайне медленно. Как правило, правители губерний перекладывали эти обязанности на уездное начальство в лице земских исправников и земских судей. Указывая на нарушения дорожной повинности по уездам Казанской губернии, противники Толстого рассчитывали на назначение всеобщей ревизии губернии, которая практически везде и всегда неизменно заканчивалась отставкой ее главы с последующим длительным судебным разбирательством.

Обычно для производства сенаторской проверки командировался один инспектор. На сто с лишним ревизий XIX в. было лишь пятнадцать случаев посылки двух проверяющих[359]. По-видимому, в таких случаях принимался во внимание объем предстоящей работы, а в случае возникших трудностей можно было действовать сообща. Выбор сенаторов также не был случайным. Успешность ревизии во многом зависела от их компетентности, опытности, информационной осведомленности о посылаемом регионе и даже от состояния здоровья.

Сергей Сергеевич Кушников (1765–1839) и Петр Львович Санти (1770–1821) служили обер-прокурорами (московского) департамента Сената. Оба в прошлом имели губернаторский опыт. Для Кушникова командирование в Казань не было случайностью. Еще в октябре 1815 г. император «соизволил отрядить в Казань тайного советника сенатора Кушникова, как для открытия настоящей причины бывшего там пожара, так и для ближайших на месте распоряжений, ко введению порядка и к размещению и призрению погоревших жителей, равным образом и для рассмотрения какое должно со стороны правительства оказать тамошним жителям вспоможествования…»[360]. Повторное его командирование можно объяснить не только знанием местности, но и личной его заинтересованностью. За ним, согласно его формулярному списку, числилось в Казанской и Уфимской губерниях 80 душ крепостных крестьян мужского пола[361]. В столичных кругах этот сенатор был широко известен. Он имел за плечами петербургский опыт губернаторства, а его военной карьере завидовали многие. Родился в семье провинциального чебоксарского помещика Сергея Александровича Кушникова. По женской линии имел влиятельных родственников: его мать Екатерина Михайловна была сестрой известного историка и общественного деятеля Н. М. Карамзина, жена — урожденная Е. П. Бекетова — являлась родственницей министру И. И. Дмитриеву. По окончании 1-го кадетского корпуса Сергей Сергеевич получил боевое крещение в Русско-турецкой войне 1787–1791 гг., служил адъютантом и порученцем А. В. Суворова, участвуя во всех главных сражениях. В 1799 г. поучил чин полковника, ордена Святой Анны II степени, Святого Иоанна Иерусалимского и алмазные знаки к ордену Святой Анны. Впоследствии добровольно отправился с генералиссимусом в «кобринскую ссылку». В 1800 г. вышел в отставку и определился к статским делам. В царствование Александра I c 1802 по 1804 г. — санкт-петербургский гражданский губернатор. В 1807 г. стал тайным советником и сенатором, затем получил назначение председательствующего Государственного совета Молдавии и Валахии. Уволился с этой должности с разрешением возвратиться к прежней службе в московском Сенате[362]. Здесь его и застали ревизорские назначения.

Сенатор С. С. Кушников

Рапорты Кушникова[363] периода первой казанской командировки никаких особых замечаний или жалоб в адрес местного правительства не содержали. Сообщалось, что в результате пожара «в доме присутственных мест, архивные дела, книги, планы и прочие документы, как губернского правления, так и во всех зависящих от него местах равномерно в Казенной, Уголовной, Гражданской палатах, Совестном суде и в дворянском собрании сгорели, кроме некоторых дел уцелевших от пожара». Сказанное подтверждали описи сгоревших документов, ведомости наличествующих сумм до пожара и после. Тогда же и состоялось деловое знакомство С. С. Кушникова с гражданским губернатором И. А. Толстым, вступившим в свою должность за неделю до пожара.

Назначенные для новой ревизии сенаторы кроме инструкции получили все сведения о губернских «беспорядках», имевшиеся в фондах Министерства внутренних дел. Удалось обнаружить переписку ревизоров с министром внутренних дел В. П. Кочубеем, а также с чиновниками первого и второго отделения исполнительного департамента Министерства полиции[364]. Господам Кушникову и Санти были переданы для ознакомления 14 дел по Казанской губернии, содержащие жалобы и доносы начиная с 1813 г. Следует отметить, что ни в одном из этих документов не упоминались те самые «злоупотребления» по дорожной повинности. Переписка содержала иную причину предстоящей ревизии — «донос казанского губернского предводителя на тамошнего гражданского губернатора графа Толстого». В составленной сводке МВД значились два доноса канцеляриста М. Иванова, жалобы по ясачному ведомству о «притеснениях» со стороны исправников, жалоба татарина Назирова на мамадышского исправника и т. д.

В этом перечне вновь упоминаются доносы бывшего канцеляриста Михаила Иванова, пережившего натиск Ф. П. Гурьева. Его история началась с 1813 г., когда он служил канцеляристом Мамадышского земского суда. «За отпуск присланных из волости колодников и уничтожение всех документов о них, а также за собирание с поселян обманом денег»[365] он впервые попал под суд, но по амнистии (по Манифесту 30 августа 1814 года) был освобожден. Тут же на него было заведено новое дело, которое, как уже отмечалось, расследовал вице-губернатор Гурьев. В 1815 г. по приговору Сената Иванова должны были выслать в Сибирь, но он был оставлен в Казани до окончания следствия по его же доносам «о злоупотреблениях чиновников Казанской губернии»[366]. Поэтому в течение следующих пяти лет бывший канцелярист буквально заполонил доносами все известные ему инстанции. Возбуждение следствия по ним продлевало ему жизнь на свободе, а решения суда по предыдущим его преступлениям никак не могли его настичь. Поначалу его доносы носили частный характер[367], затем проситель стал постоянно добавлять, что у «всех таковых беспорядков и прочих злоупотреблений есть действующие лица — советник Москатильников и губернский прокурор Овцын». Следующая волна сообщений пополнилась сведениями о том, «что вообще в Казанской губернии происходят величайшие злоупотребления по постройке мостов, верстовых столбов, этапных казематов и по рекрутскому набору». Воронка обвинений расширялась. Теперь в нее втягивалось губернское правление во главе с губернатором. Доносы приобретали масштабность…

Сам же доноситель, находясь под судом, нигде не служил, но оставался преуспевающим дельцом, жил богато, имел отличный выезд и составил тяжебными делами значительное состояние. Иванов организовал в Казани подобие адвокатской конторы, штат которой состоял из таких же, как он, знатоков крючкотворства. Собирая сплетни и даже клочки бумаг, выброшенных из кабинетных корзинок, он был готов на клевету и шантаж, на необузданно лживый и ловко обставленный донос[368]. Этот предприимчивый авантюрист вел не один десяток «ябеднических дел» за пределами Казанской губернии. Известно, что только по одиннадцати из них были вынесены сенатские приговоры. То, что объектами его нападок становились не раз упоминаемый нами советник губернского правления С. А. Москотильников, а также губернский прокурор, вполне объяснимо: по долгу службы они имели отношение к его делу и представляли для доносителя прямую угрозу. Таким образом, доносы отставного мамадышского канцеляриста Михаила Иванова подливали масло в огонь при организации, а потом и в ходе ревизии.

Чтобы оценить, сколь плотной была в Казани атмосфера доносительства, обратимся к характеристике того же Москотильникова, взятой из доноса М. Иванова: «… он нижегородский мещанин, находился в тамошнем магистрате писцом, напоследок написав себе обманом аттестат, растратив общественные деньги, уехал скрытным образом в Казань… потом без всякого письменного вида определен в казанскую татарскую ратушу, а из оной переведен в городовой магистрат, будучи в чине городового секретаря был неоднократно судим и по решению оштрафован и все сие поступки скрывал по формулярным спискам…»[369] Подлог документов, растрата денег, судимость, «штрафование» умело вписаны в канву послужного списка. Реальные формулярные сведения о службе перемежаются с вымыслом. При расстановке нужных акцентов создавалось заведомо негативное восприятие описываемого чиновника. «Казанские Ивановы», ставшие уже профессионалами в своем деле, подобными приемами добивались поставленной цели.

Для сравнения хочется предложить характеристику того же чиновника, данную литератором и краеведом П. А. Пономаревым, писавшим о Савве Андреевиче: «…даровитый самоучка, человек недюжинного ума и образования, на котором ярко отразилось все лучшее эпохи энциклопедизма и масонства; юрист-практик и теоретик, готовившийся одно время к университетской кафедре, переводчик „Освобожденного Иерусалима“ Тассо сначала с французского, а потом и с итальянского. Близкий друг одного из благороднейших людей своего времени И. В. Лопухина. Человек безукоризненной честности и твердых нравственных принципов… Москотильников на скромном посту чиновника особых поручений и советника губернского правления, при восьми губернаторах (до и после Толстого) был в Казани энергичным и гуманным исполнителем закона. Следы его разносторонней деятельности рассеяны, можно сказать, по всей казанской жизни. Его имя мы встречаем в „Трудах казанского общества любителей отечественной словесности“. Он безвозмездно трудится в качестве делопроизводителя по учреждению в Казани женского института. Одним словом, ниодно культурное местное начинание не обходится без его участия»[370]. И действительно, оказавшись губернатором на склоне лет, при отсутствии своей команды, граф И. А. Толстой мог рассчитывать лишь на бескорыстие и помощь своего помощника — знатока административного и судебного права, искушенного делопроизводителя. Его очевидная «слабость» управленца уравновешивалась опытностью и даровитостью коллежского советника Москотильникова. Подобная практика неформальных служебных отношений была широко распространена в российской системе управления[371]. Об этом упоминалось и в одной из анонимных записок, датированной 1817 г. и зарегистрированной в МВД. В ней сообщалось, что «Москатильников и ныне по слабости губернатора Толстого что хочет, то и делает, так как человек пронырливой, в совести своей очень лукавый, и в приказном порядке знающий»[372].

С. А. Москатильников

В том же 1817 г. произошел инцидент между губернатором и новым губернским прокурором. Камнем преткновения оказался все тот же губернский советник. Об этом можно судить по рапорту прокурора Кисловского (сменил В. Овцына)[373]. Министру юстиции сообщили об обиде, нанесенной советником Москотильниковым прокурору в момент его посещения губернского правления для проверки заполнения текущих записей в журналах. Интерес прокурора к этим записям оказался не случайным. Ему стало известно, что губернское правление без согласования переместило из Царевококшайского земского суда на освободившуюся вакансию секретаря казанского уездного суда — Сторожева. Последний и обратился к прокурору, не желая переезжать в Казань. 28 сентября 1817 г. прокурор хотел найти в журнале нужную ему запись, чтобы затем сделать замечание губернскому правлению. Но неожиданно для себя получил от Москотильникова ответ, что он не должен читать бумаги в процессе их подготовки. Эту реплику губернский прокурор и посчитал «обидной», но более всего его удивила реакция присутствующего гражданского губернатора, который не просто стал на сторону советника, но посчитал действия прокурора оскорбительными. Другой присутствующий при этом советник правления Сергиевский от конфликта отстранился, сказавшись больным. В рапорте губернского прокурора прямо указывалось, что Москотильников «обнаруживает силу в делах губернатора»[374].

Три месяца сыпались взаимные обвинения в различные вышестоящие инстанции. Это бумажный поток был остановлен авторитетным мнением военного генерал-губернатора Санкт-Петербурга С. К. Вязмитинова (ранее возглавлявшего Министерство полиции и Комитет министров). Он посчитал, что поступок гражданского губернатора являлся «заслуживающим уважение». Это вынудило министра юстиции искать компромиссное решение, по которому прокурору было предписано «не выходить из пределов скромности», а поступок советника Москотильникова «поставлен на вид господина гражданского губернатора»[375]. Это происшествие задало тон будущих напряженных взаимоотношений между губернатором и прокурором.

Изучив содержание документов по исполнительной части Министерства полиции, ревизоры еще до отъезда в Казань 10 октября 1819 г. получили «истребованные от казанского гражданского губернатора объяснения». Следовательно, губернатор Толстой был официально осведомлен и о доносе, и о предстоящей ревизии. 19 августа губернское правление разослало в казенную палату, палаты уголовного и гражданского судов, а также в органы городского самоуправления сенаторскую инструкцию для срочного составления необходимых по ней ведомостей[376]. Таким образом, казанская администрация имела возможность подготовиться к приему столичных гостей.

Осмотр губернии начался 12 октября по схеме, отличающейся от обозначенной в инструкции. За десять дней до прибытия в столицу губернии, еще до ознакомления с подготовленной для ревизоров документацией, Кушников и Санти по пути следования начали осмотр учреждений Чебоксарского и Свияжского уездов. Получалось, что стратегия проверки была разработана заранее, а не на месте, как это рекомендовалось в инструкции. Прямого нарушения или отступления от порядка проведения ревизии в этом не было, но очевидна изначальная установка инспекторов на поиск компрометирующих данных.

Э. Турнерелли. Воскресенская улица

По прибытии в Казань сенаторы обратились к ректору Казанского университета с просьбой на время командировки приютить их на нейтральной территории университета, находившегося вне губернского подчинения. Ректор Г. И. Солнцев предоставил им пустующую «попечительскую квартиру» на втором этаже дома Кастелли университетского комплекса. Ревизоры, как и прежде, начали работу с опроса авторов поданных жалоб. Они потребовали от М. Иванова ответить на интересующие их вопросы: 1) «Какие притеснения терпит он от губернатора, прокурора и советника Москотильникова?» — Иванов отвечал: «Сие видно по производящему в казанской уголовной палате делу»; 2) «В чем заключаются деяния губернатора, которые он, губернатор, домогается сокрыть, и чем он, Иванов, может их доказать?» — Ответ последовал следующий: «Деяния губернатора очевидны по злоупотреблениям в губернии, кои подкреплены донесениями предводителя»; 3) «Какие те преступления, которые он, Иванов, вызывается раскрыть, и какие доказательства имеет на каждое из их?» — Ответчик заявил, что «преступления разных лиц ясно обнаружатся следствиями отряженных сенаторами чиновников»[377]. По результату этого расспроса сенаторы решили «не входить лицом своим в какое-либо рассмотрение жалоб и доносов его, в сих ответах заключающихся». Из ответов создается впечатление, что миссия доносительства Иванова состояла в том, чтобы способствовать возбуждению ревизии, которая неизбежно должна была выявить те или иные нарушения. Ответы его были уклончивыми и не содержали ничего нового, а личность ябедника была настолько компрометирующей, что сенаторы решили держаться от него подальше.

Кушников и Санти понимали, что вторгаются в ведомственные иерархические отношения. Соотнося свои полномочия, они постоянно поддерживали деловую переписку с министром внутренних дел В. П. Кочубеем, извещая его о ходе осмотра. Так, в декабре 1819 г. они сделали повторный запрос относительно доноса по ясачному ведомству. Их интересовало, почему по этому делу не было проведено следствие. Министр отвечал, что донос был анонимным, без указания лица, даты и места отправления. Записка поступила в 1817 г. якобы «от черемис и чуваш» Козьмодемьянского, Чебоксарского, Цивильского, Ядринского уездов и состояла из двадцати пунктов[378]. Ревизия вскрыла многочисленные нарушения и злоупотребления земских исправников и судий, и устаревший донос был лишь каплей в море собранного сенаторами материала. Очевидно, для них было важно подчеркнуть свой статус беспристрастных представителей государственного аппарата, поэтому они поддерживали бюрократическую переписку, не имеющую особого значения для успеха проводимого расследования.

Приступив к личному осмотру губернских присутственных мест, ревизоры поспешили ознакомить императора со своими первоначальными выводами: «…убеждаемся удостоверить Вас, что ревизия по Казанской губернии подтверждает первое наше заключение, насчет губернского правления, яко главного виновника всех в губернии беспорядков. Мы не отделяем от оного лица самого губернатора…»[379]

Далее, в соответствии с пунктом 22 сенаторской инструкции, было принято решение об «организации особого расследования» по уездам губернии. Список следователей для производства дознания «из почетных дворян той губернии, хотя и службу не отправляющих, но общею доверенностию пользующихся» было поручено составить инициатору ревизии губернскому предводителю дворянства Г. Н. Киселеву. Таким образом, для заинтересованных участников расследования, фактически ими инспирированного, ревизия предоставляла возможность расквитаться со своими оппонентами. По мнению профессора Н. П. Загоскина, «такой способ ревизии имел, конечно, свою выгодную сторону в том, что к делу привлечены были лица, хорошо знакомые с местными условиями и отношениями, но этот порядок вещей представлял и неудобную сторону: следователями являлись представители той самой корпорации, донесению которой обязана инициативою ревизия над управлением графа Толстого, а при этом условии вряд ли существовала гарантия полной беспристрастности действий этих следователей-дворян»[380].

С октября 1819 г. по апрель 1820 г. следователи должны были по указаниям сенаторов рассмотреть в каждом уезде случаи злоупотреблений местных властей, собрать жалобы от населения и провести по ним предварительные дознания. За полгода было собрано более двадцати тысяч таких жалоб, вскрыты факты злоупотреблений должностными лицами, беспорядок в ведении дел, нарушения финансовой отчетности. Посланные 56 следователей из чиновников и местных дворян вскрыли картину произвола со стороны местной администрации по отношению к государственным крестьянам. Часть делегированных сама оказалась замешана в служебных преступлениях и отстранена от ведения дел. В частности, по Тетюшскому уезду все 10 следователей были привлечены к ответственности, а по Чистопольскому и Свияжскому уездам оштрафованы за медлительность[381]. Весь собранный материал лег в основу отчета сенаторов[382]. Текст состоял из перечислений «неимоверных злоупотреблений», касающихся всех звеньев власти, — от волостного управления до губернского. Он был разослан по всем присутствиям Казанской губернии. Удалось выявить несколько экземпляров, датированных указом 11 октября 1821 г.[383]

Ответственность за «вскрытое» состояние дел в местном управлении была возложена на губернское правление, возглавляемое губернатором. В «местное правительство» входили тогда губернатор и два его советника, секретарь и асессор. Ревизорская оценка деятельности «местного правительства» содержала следующее заключение: «…по весьма многим делам беспорядочное и с законами не согласное производство, величайшую медлительность в исполнении Высочайших именных и Правительствующего Сената Указов, важные упущения должности и самое ослабление власти Правлению принадлежащей. Подчиненные ему места, оставаясь без взыскания, доведены были до неповиновения, а равным до потери к нему должного уважения».

Со стороны правителя губернии сенаторы увидели «явную слабость и недостаток знания в должности». Важным показателем неэффективности функционирования губернского правления было признано число нерешенных 229 «входящих дел» (из них 107 — именные и сенатские указы). По рекомендации сенаторов все чиновники губернского правления были уволены с последующей их отдачей под суд: надворные советники — Алексей Сергиевский и Савва Москотильников, губернский секретарь — титулярный советник Степан Кудрявцев, асессор — титулярный советник Афиноген Половинкин. 5 февраля был отрешен от должности с запрещением выезда из Казани губернатор И. А. Толстой. Были отстранены от должностей вице-губернатор И. Н. Чернышев, губернский казначей Н. С. Бакулин и все советники казенной палаты, а также председатели палат уголовного и гражданского суда с советниками[384].

Согласно отчету ревизоров, большинство злоупотреблений обнаружилось по ведомству земских судов, поэтому 17 земских исправников также были отданы под суд. В итоге резюмировалось: «Вообще в Казанской губернии не было почти ведомства от коего бы казенные крестьяне более или менее не притеснялись, не было случая общественного или частного, по крайней мере из обнаруженных следствиями, в которых бы действия тех ведомств не обращали тех же казенных крестьян в предмет своего корыстолюбия»[385]. Подробный анализ беспорядков, вскрытых ревизией по отношению к государственным крестьянам, содержится в монографии Р. Р. Хайрутдинова «Управление государственной деревней Казанской губернии (конец XVIII — первая треть XIX в.)»[386]. Действительно, приведенные факты по сбору земских повинностей являются бесспорным доказательством «в подозрительном упущении должности» губернатора. Вместе с тем следует отметить, что эти «упущения» губернатор разделял с представителями местного дворянства, так как должности земских исправников и заседателей земских судов были выборными. Суть рокового противостояния губернского дворянства и коронной власти заключалась в стремлении губернаторов на открывающиеся вакансии назначать чиновников от местного правительства. Это воспринималось дворянством как ущемление их корпоративных интересов, а в обыденном провинциальном представлении создавалось мнение, будто губернатор стремится рассадить повсеместно «своих людей». Если же правитель губернии вступал в открытый конфликт с местным обществом, не сумев выстроить личные отношения, обострение противоречий этих ветвей власти было неизбежным. Вольно или невольно в институциональный конфликт, обремененный к тому же личными антипатиями, втягивались и столичные ревизоры, вынужденные решать, чью сторону следует им поддержать. Представляя себя воплощением высших государственных интересов и наделяя местное дворянство полномочиями проводить расследование от лица государства, ревизоры фактически обращались с губернской администрацией как с частными лицами, случайно оказавшимися на этих важных должностях.

В чем обвинялось губернское правление во главе с губернатором? В том, что «немалое число запущенных дел безгласно пропало в пожаре 1815 года», в умышленном укрывательстве документов, в том, что «утвердило в Мамадышский земский суд исправником губернского секретаря Афанасьева будто бы сужденного Правительствующим сенатом и прощенного только по манифесту». За этими обвинениями просматриваются кляузы бывшего канцеляриста Иванова. И хотя ревизоры лично дистанцировались от этого доносителя, тем не менее активно пользовались его старыми и давно опровергнутыми показаниями[387]. В этой связи резонно возникает вопрос: почему С. С. Кушников, который был в Казани после пожара 1815 г., прежде об этих «упущениях» не сообщил? Можно признать обоснованным разве что обвинение губернского правления в отсутствии оценки кровельного железа, собранного с обгоревших казенных зданий четыре года тому назад. Однако само это обвинение демонстрирует степень придирчивости ревизоров даже к мелочам.

Упомянутые 229 нерешенных дел — это много или «в пределах допустимого» для делопроизводства того времени? Чтобы ответить на этот вопрос, заглянем в отчет за 1807 г. губернатора Мансурова, в котором он приводит следующие цифры: «…от 1806 по 1807 год осталось разного рода нерешенных — 303. К сему чис лу в 1807 г. вступило разных дел 404, составило 707 дел, из которых в истекшем году решено 298 к 1808 году. Нерешенных осталось — 509»[388]. Эта цифра дважды превышала число нерешенных дел, обнаруженных Кушниковым и Санти. Между тем в 1808 г. Казанская губерния была подвергнута ревизии сенатора М. И. Донаурова, обошедшегося без кадровых репрессий, тем более без наказаний за количество необработанных дел. В «Историческом обзоре деятельности Комитета министров» приводится статистика «нерешенных дел» по другим губерниям. К примеру, ревизия Орловской губернии в 1816 г. выявила 16 185 неоконченных дел, из них сенатских — 525. Воронежскую губернию генерал-губернатор Балашов нашел в лучшем виде, там оказалось нерешенных дел только 990. Новый курский губернатор, вступивший в должность в 1819 г., нашел 355 неисполненных сенатских указов; в Рязани их значилось — 205, в Туле — 164, в Тамбове — 99, в Пензе — 56, в Москве — 62[389]. Как видно, на общероссийском фоне казанские показатели не подтверждают вывода ревизоров о «непомерных упущениях» и «страшной медлительности» течения дел губернского правления.

Большие нарекания у сенаторов вызвало состояние казанской полиции. По их мнению, о беспорядках в ней «не знали или знать не хотели ни губернское правление, ни губернский прокурор с губернскими стряпчими. Казанская полиция одна в полной мере доказывает их бездействия и невнимательность к должности». Этому утверждению противоречит в том же отчете ссылка на представление казанского губернатора в Министерство полиции от 5 августа 1818 г. Повезло найти это отношение в архивном деле, получившем название «Об устройстве Полиции Казани и вообще о доходах и расходах сего города»[390]. Речь шла о назревшей необходимости увеличения штата казанской полиции с целью улучшения криминогенной ситуации в губернии. Толстой выступил с инициативой уравнения городских повинностей, предложив установить единый сбор с оценки домов, лавок и мест по одному проценту с рубля. Этого сбора, по его расчетам, было достаточно для содержания необходимого числа полицейских чиновников. Предлагалось разделить город на 5 частей и 10 кварталов вместо трех частей по штату 1803 г. Для обоснования приводились даже карта Казани, статистика роста населения, количество домов, динамика городских доходов. Одни только ведомости с таблицами заняли более двадцати страниц. Впрочем, тогда все это так и осталось на бумаге. В том же деле отложился запрос Кушникова и Санти от 22 января 1820 г. на докладную губернатора[391]. К чести сенаторов, они выступили в поддержку мнения Толстого о необходимости увеличения городской полиции. (Впоследствии начатое дело продолжат губернатор Нилов и генерал-губернатор Соймонов, но новый штат казанской полиции будет введен только в 1825 году.)

Сохранился еще один запрос сенаторов в МВД «о лошадях для разъездов членов земского суда по казанской губернии»[392]. В ходе ревизионной проверки губернскому правлению во главе с губернатором вменялось в вину превышение власти в связи с раздачей лошадей для разъездов земской полиции. Ревизоры выяснили, что в Казанской губернии «с давнего времени по некоторым уездам» (с 1806 г.) без законного основания были заведены лошади для земской полиции, количество их никто не регламентировал. Этот вопрос впервые встал в губернаторство Толстого. В соответствии с утвержденным от 14 июля 1816 г. расписанием повинностей было определено иметь для полицейских нужд не более трех пар лошадей в каждом уездном городе с содержанием по тысяче рублей каждая. Но в данном документе была сноска: «по усмотрению начальника губернии». Граф Толстой уже в сентябре того же года подал отношение в МВД с просьбой разрешить содержание бóльшего числа лошадей, ссылаясь на территориальные пространства вверенной ему губернии. В полученном ответе говорилось, что назначение лошадей зависит от местной необходимости и находится в ведении «начальника губернии, который должен следить за недопущением излишеств». Ревизоры обнаружили, что «по каждому уезду находилось по 13 пар лошадей», а по некоторым уездам значилось и того больше. Видимо, губернатор вынужден был решать полицейскую проблему за счет самих же поселян, полагаясь на министерский ответ. Но ссылка на письмо из министерства его не спасла. Преемник Толстого губернатор Нилов по прибытии в Казань сообщил министру внутренних дел, что «при попечительнейшем внимании на действия земских судов, для незамедлительного исполнения начальственных предписаний» он распорядился «постановить в каждом городе вместо трех пар лошадей, как предположено было в присутствие предместника по пяти пар»[393]. Следовательно, утвержденный правительством расклад земских повинностей не был совершенен и составлялся без учета реальных потребностей и возможностей отдельных губерний. Поэтому губернаторы с ведома министра вынуждены были нарушать установленные нормы.

Тексты ревизорских рапортов, состоящие из описания недостатков, упущений, злоупотреблений, подводят к выводу, что губернатор не соответствует занимаемой должности. Причина вскрытых злоупотреблений им виделась в отсутствии надлежащего надзора над уездными и земскими властями, в игнорировании решения дворянских депутатских собраний. В соответствии с инструкцией, ревизоры «не яко судии, но как инспекторы» должны предоставить собранный материал в Сенат. Окончательное решение по делу выносилось с учетом показаний обвиняемой стороны. В данном случае этого не было, позиция губернатора почти не представлена в документах ревизорских отчетов. 5 февраля 1820 г. состоялось «Высочайшее повеление» об увольнении от занимаемой должности казанского гражданского губернатора И. А. Толстого. Получив отставку, он заболел и уже не мог давать показания следователям, а через некоторое время скончался.

Для бывшего губернатора и его потомков, пожалуй, самым тяжким обвинением «значилась причастность к взяткам, по показаниям отобранным от поселян»[394]. В этой связи стоит отметить, что за пятилетнее губернаторство материальное положение семейства Толстых не улучшилось. После ревизии их ожидало разорение. Семья вынуждена была компенсировать обнаруженную недостачу сумм по губернаторской канцелярии и по Приказу общественного призрения. Временно исполнявший обязанности казанского губернатора председатель палаты уголовного суда статский советник Сокольский (как мы помним, подозревавшийся в содействии ябедникам) на следующий же день после смерти Толстого послал полицмейстера в дом покойного, чтобы узнать «пристойным образом», не обнаружены ли в доме деньги в количестве 14 427 рублей 10 копеек с четвертью по счетам губернской канцелярии? Сын покойного отвечал, что после отца никаких денег не осталось.

В мае 1820 г. губернатор Нилов сообщил в МВД, что движимое имущество бывшего губернатора описано в счет указанной суммы и находится под присмотром полиции, имение же в Тульской губернии еще не продано[395]. Позже его продадут в счет погашения сумм, числящихся по казанскому Приказу общественного призрения. Официальным путем под «частную расписку» Толстой получил со счетов этого учреждения 5 тыс. рублей. На момент смерти долг не был возвращен. В целом общая сумма взыскания составила 23 566 рублей 8 ¼ копейки. Растрата распределялась между бывшим губернатором, дворянским заседателем Петровым и двадцатью чиновниками. В результате было взыскано 10 087 рублей 3 ¾ копейки с продажи имений графа Толстого и заседателя Петрова. Остальная сумма недоимки, 13 479 рублей ½ копейки, была по инициативе губернатора Стрекалова списана со счетов казанского приказа только в 1838 г.[396] Если допустить, что И. А. Толстой, пользуясь своим служебным положением, брал взятки, то какой смысл было оформлять долговую расписку? В семье Толстых относительно административной честности Ильи Андреевича составилось определенное мнение. «Дед, — писал Л. Н. Толстой в воспоминаниях, — как мне рассказывали, не брал взяток, кроме как с откупщика, что было тогда общепринятым обычаем, и сердился, когда их предлагали ему…»[397]

В сенатском архиве отложился любопытнейший документ под банальным заголовком: «Дело департамента Министерства юстиции»[398]. В нем содержится оправдательное решение Временного департамента Казанской палаты уголовного суда от 2 июня 1826 г. Оправдывались взяткодатели Свияжского уезда, обвиненные в ходе ревизии 1819 г. командированными следователями Рудневым и Филипповичем. В марте 1826 г. 22 служилых татарина Большекушмановской волости деревни Бурундук, 15 человек Кургузинской волости села Утякова, 75 ясачных крестьян Майдановской волости села Майданы на многочисленных очных ставках с деревенскими выборными представителями о злоупотреблениях по рекрутскому набору дружно отрицали дачу взяток для дальнейшей передачи губернатору, прокурору и другим должностным лицам. В деле разбирался пример по первоначальному обвинению жителей деревни Бурундуки. На этих крестьян был наложен один рекрут, за которого они якобы выплатили 975 рублей (из них 400 рублей в виде взятки чиновнику Карманову для дальнейшей передачи губернатору, прокурору и др.). Большинство показаний крестьян на очных ставках сводились к одному: они никогда не располагали подобными суммами, поэтому и взяток давать не могли. Конечно, можно предположить массовый сговор крестьян, но в это трудно поверить, ведь такие же крестьяне Столбищенского уезда на протяжении шести лет с завидным постоянством подтверждали факты «о лихоимственном вымогательстве у них денег» со стороны советника казенной палаты. Они утверждали это в 1820 г. сенаторам, в 1822 г. — членам казанской Временной комиссии, в 1825 г. отвечали Временному департаменту на очных ставках. Свияжские же крестьяне из разных деревень отказывались от факта дачи взяток представителям губернской администрации, выражая при этом общее удивление относительно появления их показаний в документах следователей Руднева и Филлиповича. Эти свидетельства наводят на мысль о преднамеренном ложном обвинении губернатора, губернского прокурора и других чиновников. В сложившейся обстановке нетрудно догадаться, в чьих интересах это делалось.

Через шесть лет судебного разбирательства общее собрание московского департамента Правительствующего сената утвердило оправдательное решение по этому делу. В нем не было и речи об опороченном имени губернатора Толстого. Вследствие существующей практики российского судопроизводства оправдательный финал по обвинению казанского губернатора в «причастности к взяткам» был предан забвению. Громкий голос подозрения был услышан и использован властями, а тихие нотки установленной невиновности потухли в делопроизводственной рутине и в пыли столичных архивов. До сих пор в исторической литературе за именем губернатора Толстого тянется шлейф из ссылок на обвинение. Между тем в судопроизводстве факты «пристрастности» ревизоров были общеизвестны и даже отмечены в именном указе Государственного совета «о положении преграды неосновательным донесением ревизоров, делая оные гласными обще с оправданием удаленных от должностей чиновников»[399].

С окончанием сенатской ревизии конфликт не был разрешен. Задолго до окончания своей миссии Кушников и Санти просили императора «учредить особенный комитет, который бы составлен был не из должностных в губернии чиновников, а из почетнейших дворян здешней губернии, для расследования всех дел по учиненной ревизии»[400]. Предложенный господами ревизорами проект «Положения о временной в Казани комиссии» получил 10 февраля 1820 г. одобрение Комитета министров[401]. Приверженность Александра I идее содействия общества государственному управлению способствовала поддержанию этого проекта. Однако оказалось, что интересы «общества», призванного для решения государственных проблем, не совпадали с государственными интересами, как их понимали император и ревизоры. 26 февраля 1820 г. именным указом в Казани создается Временная комиссия: «Желая, с одной стороны, поставить меру в защиту крестьян, обремененных незаконными поборами, и чтоб виновные не остались без должного взыскания в непродолжительном времени, а с дру гой, чтоб не остановить обыкновенное течение дел в Уголовной палате»[402].

Сенаторы рекомендовали императору назначить председателем этой комиссии действительного статского советника князя Д. В. Тенишева. Остальные шесть членов назначались председателем после утверждения их кандидатур министром юстиции. В команду Тенишева вошли бывшие его сотрудники периода астраханского губернаторства. Статский советник Лохтин служил при нем губернским советником, коллежский советник Куклин — советником палаты уголовного суда, титулярный советник Афанасьев являлся секретарем председателя той же палаты. Кроме перечисленных чиновников, в комиссии состояли коллежский советник Попов, полковник Мергасов и подполковник Евсеев. Все перечисленные ревизовали уездные учреждения в качестве следователей от сенаторов. Их годовое содержание в 12 тыс. рублей ложилось в расходы казанского дворянства. Для скорейшего проведения расследований Сенату предписывалось, «чтобы все дела по поступлению их из комиссии рассматриваемы были без очереди»[403]. Однако на деле «почетнейшие дворяне» не торопились поддержать инициативу и надежду верховной власти на скорейшее завершение расследований. Вместо этого князь Тенишев занялся перепиской с министром юстиции, требуя дополнительного финансирования, расширения штата, наград за пока не существующие заслуги[404]. При рассмотрении на заседании Комитета министров этих запросов граф А. А. Аракчеев прозорливо заметил: «Кажется, здесь беспорядки, ибо комиссия по сие время еще не приступала к делу, а все входит с новыми требованиями»[405]. Не видя продвижения в делах назначенной комиссии, несмотря на возражения министра юстиции, Александр I оповестил о позиции комиссии бывших ревизоров. Их покровительство князю Тенишеву возымело действие. В сентябре 1821 г. на ее финансирование было выделено 19 200 руб лей из общих сумм земских повинностей. Служба в ней стала считаться действительной. При этом устанавливался двухлетний срок завершения работ[406].

Прибывший в Казань новый правитель губернии действительный статский советник Петр Андреевич Нилов активно взялся за восстановление порядка в местной администрации. Прежде всего он решил довести до завершения дело канцеляриста Михаила Иванова, избавив губернию от этого центра доносительства, что ему удалось. В результате дознания Иванов сознался, «что к доносительству его привлекли ныне покойный председатель уголовной палаты Сокольский и титулярный советник Апехтин. Когда же у дворянства с местным правительством сделалось сильное неудовольствие, тогда господа губернский предводитель Киселев, Лохтин, Апехтин и Афанасьев (служащий ныне в составе комиссии) велели ему сделать донос о мостах, дорогах, канавах и столбах. После чего последовал донос от предводителя дворянства графу Аракчееву. При назначении чиновников для сенатской ревизии Киселев назначал ему нужных, в том числе и все того же Лохтина, который прибегал к услугам губернского регистратора Столбовского»[407]. Признание вскрывало неблаговидную картину участия одних и тех же лиц в доносе на губернское начальство, в ревизии и расследованиях. В этой цепочке М. Иванов был самым уязвимым звеном, поэтому на правах председателя Временной комиссии князь Тенишев стал активно вмешиваться в ход дознания по делу Иванова. Известно, что свои первоначальные показания подследственный давал при нескольких свидетелях, однако после встречи с князем от них отказался, ссылаясь на давление со стороны губернатора Нилова. Пользуясь таким покровительством, он вновь нашел лазейку, чтобы уйти от правосудия.

Ход ревизии с ее результатами значительно укрепил сложившуюся дворянскую фронду против представителей коронной власти. Новому губернатору предстоял выбор: стать марионеткой в руках дворянской группировки или начать борьбу за контроль над вверенной ему губернией. Нилов пошел на активное противоборство. В адресованном министру внутренних дел В. П. Кочубею частном письме он делился своими впечатлениями: «Казанская губерния была мне со всем неизвестна. Вникая в дела до обязанности моей по оной относящиеся, должен я был, вместе с тем, входить в ближайшую известность и людей, оную составляющих. Здесь, как думаю и везде, люди весьма друг от друга различаются… Некоторые, весьма малозначительное число составляющих людей, которые под видом так сказать, благонамеренности и благочестия, увеличивают раздоры, поддерживают и покровительствуют клевете, чрез то оглашая всю вообще губернию, утопающую яко бы в беспорядках и совершенном расстройстве, основывают мнимое свое к оной доброжелательство»[408]. К их числу губернатор относил предводителя дворянства Киселева, заседателя палаты уголовного суда Апехтина и князя Тенишева. «Сей имеет в руках своих участь весьма значащего числа подсудимых дворян, родство и другие отношения коих к разным в губернии лицам делают влияние на всех почти дворян»[409], — так охарактеризовал Нилов последнего уже в официальном рапорте на имя министра. Стало очевидным, что новый губернатор вступил в открытую конфронтацию с членами Временной комиссии.

Дмитрий Васильевич Тенишев в этот период действительно находился в зените своего могущества. Спланированная ревизия принесла ему желаемые результаты: был смещен неугодный губернатор, полностью смещено местное правительство, изменен руководящий состав чиновников всей губернской администрации, в его руках оказались судьбы отданных под суд, покровительство ревизоров позволило ему диктовать свои условия Санкт-Петербургу. Желаемое было достигнуто, и он не торопился утруждать себя работой в комиссии. Но время шло, находящиеся под следствием дворяне в течение 1820–1821 гг. стали жаловаться на бездействие комиссии министру юстиции Д. И. Лобанову-Ростовскому[410]. В ответах сообщалось, что дела из комиссии сначала должны поступить на ревизию в Сенат, и только после этого можно будет приступить к рассмотрению жалоб. Однако ни одного дела от комиссии в Сенат так и не поступило.

Содержание жалоб предоставляет возможность реконструировать реакцию пострадавшей стороны на ход ревизии. В просьбах к министру юстиции обнаруживается интересная тенденция: они исходили от лиц, чье назначение на должность происходило не по дворянским выборам, а по назначениям губернского правления, то есть это были чиновники от «короны», «люди губернатора». Именно они испытали на себе тяжесть «пристрастного» отношения со стороны командированных следователей, а затем и членов Временной комиссии. Их обращения к министру юстиции были наполнены сведениями о допущенных ревизорами нарушениях, о недозволенных методах сбора показаний против местного начальства, приводились примеры сведения личных счетов, подтасовки ложных фактов в злоупотреблениях, отступления от процессуального порядка ведения следственных дел. Но главное, в апелляциях указывалось, что от этого состава Временной комиссии нельзя ожидать справедливого расследования.

Губернатор Нилов поддержал справедливость доноса исправника Томилова на члена комиссии Попова и продолжил дальнейшее расследование по предъявленным обвинениям[411]. Этот местный помещик еще до начала ревизии обвинялся своими же крестьянами в жестоком обращение и насилии над крепостными крестьянками и даже в растлении малолетних. Козьмодемьянский исправник Протопопов успел сообщить об этом управляющему Министерством полиции, за что и поплатился. Ревизовал его уезд не кто иной, как помещик Попов. Дело закончилось определением обер-прокурора 6 департамента Сената Пещурова, по которому член Временной комиссии был объявлен «обличенным в лихоимстве» и отдан в феврале 1822 г. под суд Казанской палаты уголовного суда[412]. Это вызвало ответный ход со стороны князя Тенишева, попытавшегося скомпрометировать самого Пещурова. Он написал графу В. П. Кочубею: «Я не могу даже скрыть пред Вашим Сиятельством и того опасения дворян, служивших в комиссии, что во 2-м отделении 6-го департамента, куда дела комиссии на ревизию поступить должны, находится обер-прокурором г. Пещуров, родной племянник бывшему губернскому прокурору Кисловскому, который дал совершенный повод ко всем злоупотреблениям в губернии, за что, по представлению гг. сенаторов, и удален от должности. Естественно, что г. Пещуров, сильно защищая своего родственника, и сам служивши в казанском губернском правлении в канцелярском звании, может быть сделавши связи с подсудимыми, предстательствует за них, и сие уже замечает комиссия. Не просил я на ровне с членами увольнения от должности, по не свойственной мне робости и чувствуя, что справедливость правительства не оставит рано или поздно свое внимание и что оно кроме одного моего усердия и беспристрастных действий по службе найти ничего не может. Но быть в таком бездействии и нести вместе с тем в медленности нарекание — сие поставляет меня уже в необходимости искать защиты. Не имел и не имею никакого покровительства, кроме тех, под начальством которых я служил, вашему Сиятельству известны мои правила, они не изменились, а я остаюсь теперь оставленным всеми. И сорокадвухлетняя моя беспорочная служба не принесла мне ничего, кроме огорчений. Всякий в здешнем краю смотрит на теперешнюю мою службу с удивлением»[413].

По ведомству службы Пещурова письмо было передано министру юстиции. На сей раз интрига была раскрыта вовремя. Д. И. Лобанов-Ростовский был поражен вседозволенностью автора письма. Обращаясь к министру внутренних дел, Лобанов-Ростовский в духе александровской эпохи переводит проблему институционального и политического конфликта на язык личных качеств: «…необдуманный извет князя Тенишева не делает чести нравственным его качествам. И если бы представить его письмо в Правительствующий сенат, то не избавился бы он от неприятных для себя последствий, ибо от него потребовали бы доказательств. Какие мог бы он представить доводы, когда с самого учреждения комиссии, т. е. в течение более двух лет, ни одного дела в Сенат от нее не представлено, и, следственно, Пещуров ничего еще не скрыл… Из сего письма кн. Тенишева, высказывая себя самым беспристрастным, он заблаговременно хотел на случай, если бы действия комиссии под его председательством не были одобрены правительством, выставить тому причину»[414].

Судьба Временной комиссии была решена 15 апреля 1822 г, после обсуждения на Комитете министров донесения казанского губернатора «О беспорядках и злоупотреблениях по Казанской губернии»[415]. Через четыре месяца она была официально ликвидирована. Для установления контроля над решением следственных дел в Казань был направлен сенатор Владимир Юрьевич Соймонов, наделенный генерал-губернаторскими полномочиями.

Крах проекта создания корпоративной следственной комиссии послужил правительству полезным уроком. Указом от 21 мая 1823 г. в Казани учреждается департамент уголовной палаты. Поскольку следственные дела сенаторской ревизии передавались в этот департамент, относительно его состава Комитет министров внес существенное добавление в текст указа: «…дабы в делах сих не участвовал никто из чиновников и дворян Казанской губернии… Комитет считает полезнейшим для составления Департамента сего определить в оный всех чиновников от Правительства, и вследствие того, назначить в штат вместо 4-х заседателей из дворянства и купечества, двух асессоров от короны»[416]. Временный департамент палаты уголовного суда начал свою работу 6 февраля 1824 г. По данным генерал-губернатора Соймонова, после ревизии под судом находилось 1200 человек[417]. В апреле началось рассмотрение 38 дел, в том числе и о губернских чиновниках. За два года при неусыпном внимании со стороны министра юстиции было завершено лишь 17 из них. Сенат строжайше предписал казанскому губернскому правлению «в самом скорейшем времени» выполнять требования Временного департамента. Так, к июлю 1826 г. подсудимых по данным департамента значилось — 1014[418]. Расследование велось под особым контролем Дмитрия Ивановича Лобанова-Ростовского. Личная ответственность при этом была возложена на казанского губернского прокурора Гавриилу Ильича Солнцева (доктора права, бывшего ректора Казанского универси тета). Это судебное делопроизводство давало возможность ответить на вполне резонный вопрос: подтвердились ли судебными решениями обвинения сенатских ревизоров? К сожалению, плохая сохранность архива Министерства юстиции не способствовала его разрешению, но неожиданная исследовательская находка в архиве III Отделения СЕИВК позволила восполнить недостающие сведения.

По заданию жандармского штаб-офицера подполковника Маслова в 1832 г. губернский прокурор Солнцев составил подробнейший рапорт о работе Временного департамента Казанской палаты уголовного суда[419]. В нем сообщалось, что в феврале 1824 г. в департамент были переданы дела 1468 человек духовного, военного и гражданского ведомства. Сюжетная канва сообщения начиналась с жалобы предводителя дворянства Киселева и завершалась объемными поименными списками с вынесением судебных решений. По каждому уезду чиновники были сгруппированы по ведомствам: земской полиции, уездных судов, городовых магистратов, ратуш, сиротских судов, казанской градской полиции и т. д. Именной табель состоял из трех граф: имена и звания преданных суду; за что именно и с чего начались; где дела об них были рассматриваемы и когда именно. Значился здесь табель и по судебным заключениям губернских и уездных должностных чиновников[420]. Особый интерес вызвала участь бывших чиновников губернских присутственных мест. В составе отрешенного местного правительства в списке значились советники Савва Москотильников, Алексей Сергиевский, асессор Афиноген Половинкин, секретари Кудрявцев, Пульхоровский, Соловьев. В примечании имелась запись «О выведенных сенаторами незаконных по должности действиях и в прочем на губернатора графа Толстого и губернского прокурора Кисловского суждения иметь временному Департаменту, не было предоставлено». Далее приводилась ссылка на Манифест от 22 августа 1826 г., изданный по случаю восшествия на престол Николая I, по которому все эти чиновники получили помилование. Примечательно, что по делам Москотильникова и Половинкина состоялось повторное рассмотрение их дел в 1829 г. палатой уголовного суда с последую щим решением Правительствующего Сената от 24 декабря 1830 г. Оба чиновника были полностью оправданы. Показательны и судьбы других осужденных.

Все советники казенной палаты — Камашев, Бакулин, Богданов (умер), Жуков (умер), Шульгин (умер), Иванов, Феоктистов, Гусев — были оправданы по Манифесту. В примечании по этой палате имелась запись: «О вице-губернаторах Чернышеве и Ермолаеве суждение иметь временному департаменту предоставлено не было, впрочем, оба по указу Сената 11 октября 1821 г. от суда и следствия были освобождены». Камашеву отдельно в 1831 г. вынесли замечание, «чтобы он на будущее время был осмотрительнее». Амнистированы были члены палаты уголовного суда: председатель палаты Иван Сокольский (умер), советник Иван Прутковский, дворянские заседатели — Апехтин (умер) и Свингин, от купечества — Плохов, Мустафин и секретарь Рожественский. По палате гражданского суда: Иван Пыхачев (умер), советник Степан Каратеев и заседатели от дворян — Свечников и Маньковский (умер), от купечества — Зайцев, Лихачев и секретарь Зайковский. Думается, для всех этих должностных лиц такое наказание действительно является суровым, но, как показывает практика, не всегда оказывается справедливым.

Кончина губернатора Толстого решила многие проблемы, кроме одной — реабилитации губернатора и губернского правления. Из поименных табелей губернского прокурора видно, что если кому и удалось реабилитироваться, так это чиновникам губернского правления. Они не были помилованы по Манифесту, они были полностью оправданы, а это само по себе ставит под сомнение решения проверявших сенаторов-ревизоров относительно местного правительства. Рассмотрим подробнее обстоятельства оправдания Саввы Андреевича Москотильникова. Вероятно, он изначально осознавал опасность развития этой проверки по пути сведения личных счетов, поэтому сразу же после смерти Толстого подал прошение об отставке. В этой просьбе ему отказали и со всеми чиновниками губернского правления отдали под суд. По прошествии тринадцати лет он так пояснял случившееся с ним: «…я имел несчастье при обревизовании в конце 1819 г. и в начале 1820 гг. сенаторами Казанской губернии, по стечению обстоятельств подвергнуться неприятностям. Не помогли мне ни правота моя, ни мое недостаточное состояние, как очевидный признак беспорочной службы моей. Не помогли, потому что я имел недоброжелателей! Желая успокоить их, я просил отставки, но мне и в заслуженном чине — статского советника отказано, и указа об отставке не объявлено, и паспорта не дано»[421]. Находясь под следствием, он составил «Записку», содержащую подробнейший разбор всех пунктов обвинений, предъявленных губернскому правлению. «Записка» была подана сенатору Соймонову, но так и не дошла до Санкт-Петербурга, оставшись погребенной в бумагах сначала палаты уголовного суда, затем Временной комиссии и Временного департамента. Тогда Москотильников письменно обратился к императору с просьбой рассмотреть представленные им оправдания и предоставить ему возможность продолжить службу, так как кроме службы, средств к существованию у него не было[422]. Прошение было передано в Комитет министров, откуда через министра юстиции поступило губернскому прокурору, которому было предложено незамедлительно приступить к окончанию этого дела.

К этому времени Александр I из личных встреч с обергофмейстером бароном Петром Романовичем Альбедилем, казанским губернатором П. А. Ниловым уже знал о параличе власти, случившемся в Казани. Барон Альбедиль был доверенным лицом императора. В 1801 г. он ревизовал казанскую полицию. Тогда-то и произошла его встреча с Москотильниковым. По прошествии девятнадцати лет бывший советник губернского правления вынужден был вновь обратиться за помощью к своему давнему покровителю со словами: «Я помню обещание излившиеся от чувственного сердца Вашего, что Вы будете всегда моим благодетелем, но до сих пор не хотел быть в тягость великодушнейшему из человеков. Ныне гонит меня мщение, и эпоха казанских пыток слилась чрез неприметные переходы с эпохой казанских доносителей. Многие случаи соединились между собой…»[423]

Повезло Москотильникову и с губернским прокурором. Г. И. Солнцев хорошо знал его как юриста-практика, их сближал университетский круг знакомств, оба увлекались историей русской словесности в составе Казанского общества любителей отечественной словесности. По жизни они во многом были схожи. Оба, обладая незаурядными интеллектуальными способностями, принадлежали к редкому числу просвещенных бюрократов. Солнцев недавно пережил ревизию Магницкого и вынужден был покинуть Казанский университет, уйдя с ректорского поста. Состояние оклеветанного ему было знакомо и понятно. Заинтересованность прокурора в справедливом исходе дела можно уловить в текстах его рапортов министру юстиции, где за сухим изложением текущей делопроизводственной ситуации проявилось личное участие. К примеру, в рапорте от 30 июня 1826 г. он писал: «…не излишним считаю донести вашему сиятельству об особенном обстоятельстве по делу просителя Москатильникова, что он в оправдательной записке своей… ныне при делах во Временном департаменте палаты хранимой, обвиняет самих господ сенаторов, пристрастно якобы ревизию производивших и о ревизионных операциях господ сенаторов Высочайшею доверенностью облеченных. Временный департамент уголовной палаты, по мнению моему, не может и входить в суждение, кроме только об одних действиях его Москатильникова и других бывших губернского правления членов господами сенаторами обнаруживаемых. Оправдание же его Москатильникова против господ сенаторов подлежать должно рассмотрению самого Правительствующего Сената»[424]. Вероятно, зная о возникших интригах вокруг этой сенаторской ревизии, Солнцев посчитал целесообразным передать подлинник министру юстиции, а копию приобщить к делам Сената. Таким образом, официальное заявление Москотильникова о предвзятости сенаторов, о тенденциозности ревизии в интересах «доносителей, сделавшись судьями собственной распри с губернским начальством», наконец, дошло до своего адресата. Теперь Сенату предстояло решать правомерность предъявленных доводов. Но гласного разбирательства по этому делу так и не было проведено. Как уже отмечалось, по Манифесту 22 августа 1826 года[425] все чиновники Казанской губернии «не заключавшим в себе смертоубийства, разбоя, грабежа и лихоимства» были помилованы. Вопрос о предвзятости ревизии был снят и постепенно забыт. Вероятно, император не хотел громких слушаний по делу о дворянской оппозиции.

Для бывшего губернского советника С. А. Москотильникова различие между понятиями «оправдан» или «помилован» имело принципиальное значение. В его формулярном списке за 1832 г. в графе «был ли под судом» читаем: «По случаю сочтения его от гг. сенаторов, ревизовавших в 1819–1820 годах казанскую губернию, участвовавшим в найденных ими беспорядках по губернскому правлению предан был суду, но впоследствие решением Правит. Сената, как оказавшийся не причастным никаким злоупотреблениям и упущениям, от суда и следствия оставлен свободным, с тем, чтобы время невинной бытности его под судом зачтено ему было в действительную службу»[426]. При действенной поддержке военного губернатора С. С. Стрекалова Москотильникову и бывшему асессору губернского правления Половинкину удалось вытребовать у министра финансов жалованье за все годы их несправедливого осуждения. По решению Сената практически все чиновники казанской губернской администрации по расследованию итогов сенаторской ревизии были оправданы, либо «всемилостивейше прощены»[427].

Пользуясь случаем, в надежде на пересмотр причин своего увольнения бывший казанский губернатор П. А. Нилов в 1827 г. обратился к А. Х. Бенкендорфу. Его «записка» содержала разбор ревизии Сената по прошествии пяти лет со времени его увольнения. Экс-губернатор рассуждал: «Прежде по одним умственным заключениям, а потом и по самым событиям обнаружилось: 1) Что хотя по Казанской губернии действительно злоупотребления происходили, но по существу их не настояло никакой надобности выводить их из общего порядка, представленного законами на суждение подобных дел. 2) Что из числа доносов, поставленных на вид правительству, способ дальнейшего открытия некото рых из них обнаружил в самих доносителях не только отдаление от цели благонамеренной, но наклонность употреблять средства, находить для своих выгод зло там, где его и не существовало. Наконец: 3) Что вообще, учреждение Временной комиссии в отношении к своей цели раскрылось превратным домогательствам князя Тенишева и его сообщников…»[428] Впервые официально было заявлено о целенаправленном преувеличении «всеобщих злоупотреблений» по Казанской губернии и несоответствии примененных ревизорами репрессивных мер реальному положению дел. Это утверждение затем нашло свое подтверждение в отношении министра юстиции Дмитрия Васильевича Дашкова «относительно пристрастности ведения следствия при ревизии сенаторами в Казанской губернии», поданном Бенкендорфу[429]. В процессе изучения архивных материалов данной сенаторской ревизии я все время задавалась вопросом о причинах столь суровой расправы над личным составом губернского правления, ведь впоследствии многие предъявленные обвинения оказались несостоятельными и были сняты в ходе судебных разбирательств. Удивляет и то, с какой легкостью сенаторы-ревизоры пошли на поводу у местных дворян, покровительствуя им во всех начинаниях даже по окончании ревизии. Их расположенность к казанскому дворянству проявлялась в ходатайствах о восстановлении на службе ранее осужденных «ябедников» Столбовского[430] и Пенкина[431] как «заслуживающих уважение».

Подозрение о предвзятости инспекторов неожиданно получило подтверждение в статье профессора В. Ф. Залесского «Гражданская практика Казанских судебных установлений первой четверти XIX столетия»[432]. В разделе о нечистоплотности казанских судей в качестве примера автор привел разбор судебной тяжбы между наследниками помещика Кушникова. Уместно напомнить, что ревизор С. С. Кушников имел к этому делу непосредственное отношение.

Из архивных документов явствует, что его дед после своей кончины оставил движимое и недвижимое имущество: имения в селе Кушникове и в деревне Шульгиной Чебоксарского уезда, имение в Симбирской губернии и каменный дом в Чебоксарах. Наследство это должно было делиться между тремя его сыновьями — Василием, Павлом и Сергеем. После смерти Сергея доля отходила его сыновьям, одним из которых и был сенатор С. С. Кушников[433]. Согласия в разделе имущества наследники так и не нашли, между ними произошли серьезные разногласия, дошедшие до Сената. Указом от 14 февраля 1796 г. предписывалось казанской палате гражданского суда оспариваемое имение в взять в опеку и произвести раздел судебным порядком, так как двухлетний срок полюбовного раздела истек. Палата неоднократно сообщала об этом уездному суду. Последний указ по этому делу датирован 29 июня 1811 г.

В. Ф. Залесский сделал предположение, что Кушниковы, испугавшись разорения, которым при тогдашних порядках грозило взятие их имений в опеку, «приняли соответствующие меры в отношении секретаря суда, а может быть, и членов, потому что уездный суд стал всячески оттягивать исполнение указа Сената». Прошло еще шесть лет, и в 1817 г. Казанская палата гражданского суда, возглавляемая статским советником Пыхачевым, вновь сделала напоминание, но, не получив ответа, послала подтверждение в 1819 г. Губернское правление, следившие за выполнением сенатских указов, потребовало немедленного его исполнения, но от уездного суда было получено донесение о пропаже дела. В марте 1822 г. палатой была получена из Чебоксарского уездного суда бумага следующего содержания: «…как со времени обращения из палаты в оный суд о имении Кушниковых дела, то есть с 29 числа июня 1811 г., в течение слишком десяти лет, никто из участвующих по тому делу наследников Кушниковых о разделе между ими того имения хождения и иску в оном уездном суде не имел, из чего следует заключить, что оное имение между ими разделено полюбовно, то уездный суд как по сему, так и по неизвестности, где состоит имение Кушниковых, подлежащее в раздел, и где находятся Кушниковы, между коими следовало разделить имение, не имея возможности приступить к выполнению предписание сей палаты, полагает производство по означенному делу остановить»[434]. Если учесть, что все эти события разворачивались на фоне сенаторской ревизии, возглавляемой лицом, непосредственно заинтересованным в нужном исходе семейного дела, то проясняются и многие детали развития самой ревизии.

Становится понятным, почему осмотр Казанской губернии начался с Чебоксарского уезда, отчего исправник этого уезда Дмитрий Томилин подвергся самому суровому наказанию — лишению чинов и дворянства с высылкой в Сибирь. Почему после удаления председателя палаты гражданского суда Пыхачева, обвиненного сенаторами в чрезмерном накоплении дел (211), ее возглавил (1820–1823) Лохтин, ревизовавший все тот же Чебоксарский уезд в качестве бывшего сотрудника астраханского губернатора Тенишева, а затем члена Временной казанской комиссии. Круг интересов замкнулся. Явившиеся в облике беспристрастных представителей высших государственных интересов ревизоры в результате оказались связаны с местным дворянством не только сословной гражданской солидарностью, но и вполне конкретными имущественными интересами. Полагаю, так легче было им обвинять представителей коронной администрации в преступных деяниях. В этом свете доводы П. А. Нилова о том, что злоупотребления по Казанской губернии умышленно преувеличивались, приобретают иное звучание.

Подведем итоги ревизии 1819–1820 гг. Как правило, все сенатские инспекции завершались смещением провинившихся чиновников. По уточненным исследовательским подсчетам, число отданных под суд по этой ревизии достигло 1307 человек, за вычетом недолжностных лиц — 822 человека. Из них 321 служили в губернских и уездных учреждениях и только около 200 состояли на государственной службе. Судебному наказанию были подвергнуты 82 человека[435]. В основном это были чиновники уездного и волостного уровня. Как уже упоминалось, практически все губернские учреждения были «обезглавлены». В ожидании своей участи многие покинули Казань, кто-то умер от старости и болезней, не дождавшись развязки событий, некоторые упорно добивались реабилитации, а в результате их места уже были заняты другими чиновниками.

Ревизия нанесла ощутимый урон кадровому составу губернской администрации. Даже спустя полтора десятка лет кадровый вопрос по-прежнему оставался злободневным. Это можно проиллюстрировать сложившейся ситуацией в уездных и земских судах уже по ходу самой проверки. К примеру, ввиду образовавшихся вакансий по удалении чиновников в ходе ревизии, Кушников и Санти согласились на совмещение выборных должностей одновременно по двум уездам. Однако после подведения итогов дворянской баллотировки 1820 г. выяснилось, что лишь 9 человек приступили к выполнению своих обязанностей, а 15 человек, не ожидая определения губернским правлением, забрали свои паспорта. В двух уездах вовсе не оказалось желающих исполнять обязанности земских исправников[436]. О возникшем кадровом дефиците заявлял министру внутренних дел в мае 1823 г. уполномоченный генерал-губернатор B. Ю. Соймонов: «…удостоясь опытом, что происшедшие во время ревизии гг. сенаторов: Кушникова и графа Санти отрешения почти всех чиновников губернии, не принесли ни малейшего успеха в водворении потерянного порядка, но еще и лишило губернию итак малочисленную дворянством способов замещать судебные производства деловыми людьми…»[437] Не случайно правление генерала C. С. Стрекалова (1831–1841) началось с решения кадровых проблем, мотивацией чему послужило «существование между дворянами и чиновниками партий», способствовавших всякого рода неустройствам[438].

По логике ревизорского контроля, смена одних чиновников другими должна была способствовать прекращению незаконных поборов с государственных крестьян. Но ревизия не в силах была разрешить социально-экономические проблемы. Недоимки государственной деревни продолжали расти. В 1836 г. в Казанской губернии они достигли рекордной величины — более 3 млн рублей[439].

Сенаторская ревизия как постоянно действующий механизм установления государственного контроля в обход местной администрации показала свою несостоятельность. «Общество», на которое Александр I возлагал надежды в деле установления правового режима, оказалось самостоятельной социальной силой, чьи интересы не всегда совпадали с интересами как местной администрации, так и верховной власти. Полученный негативный опыт обострил сомнения Александра I относительно пользы сенаторских проверок[440]. Ревизии перестали рассматриваться как чрезвычайная форма единения императора и местного общества, а доносы и жалобы как проявление гражданской позиции.

Борьба с произволом местной администрации при помощи произвола наделенных чрезвычайными полномочиями ревизоров вскоре доказала свою несостоятельность. Наблюдавший в январе 1828 г. результаты ревизии Пензенской губернии флигельадъютантом Голицыным П. Н. Вяземский прозорливо записал: «Он всех привел в трепет и тем более нравился обществу, что, сказывают, осадил губернатора, которого не любят. Приезжает он к Васильеву, советнику, известному знанием в делах и взяткобрательством. Увещевает его: как не стыдно ему… Тот уверяет в своей чистоте. — „Как же вчера взяли вы с того-то триста рублей?“ Васильев, пораженный всеведением архангела с мечом и пламенем, клянется на образе, что вперед брать не будет. Принесут ли пользу эти архангелы, носящиеся по велению владыки из конца в конец земли? Невероятно. Как буря, они подымут с земли сор и пыль, но сор и пыль после них опять сядут. Буря не чистит земли, а только волнует. Могут ли Голицыны и все эти флигель-архангелы способствовать к благодетельному преобразованию? Непосредственнейшее и неминуемое действие их явления должно быть ослабление повиновения и доверенности управляемых к правящим. На что же генерал-губернаторы, губернаторы, предводители, прокуроры, если нельзя на них положиться? На что Сенат Правительствующий блюстительный, если не ему поверять надзор за исполнением законов? Скорее же из Сената отделять ежегодно ревизоров по всем губерниям. Должно употреблять орудия, посвященные на каждое дело, а не прибегать к перочинным ножичкам потому только, что они ближе и под рукою»[441].

Вяземский точно ставит диагноз порочной практике передачи государственных функций отдельным личностям и спорадическим попыткам решать проблемы местного управления. К такому же выводу приходит декабрист Владимир Штейнгель в письме (из Петропавловской крепости) к императору Николаю I: «…посылаемые сенаторы производили исследования, тысячами бедных чиновников отдавали под суд, определяли новых, а те принимались за то же, только смелее, ибо обыкновенно на места поступали с протекцией. Сколько и теперь есть губернаторов, состоящих под бесконечным судом…»[442]

Как известно, коммуникативное пространство власти неоднородно. Оно состоит из явных и скрытых ситуативных политических практик. «Казанский опыт» привел к установлению генерал-губернаторской формы правления в поволжских губерниях. Использование центральной властью проявлений региональных особенностей на этапе выработки стратегии реформ местного управления наглядно прослеживается в развитии казанских событий начала 1820-х гг. Обозначившийся к концу царствования Александра I поворот в сторону усиления вертикали исполнительной власти следует искать в практиках губернского властвования первой четверти XIX в. Когда контроль над провинциями оставался прерогативой Сената, а исполнительная власть сосредоточивалась в Комитете министров, когда многочисленные сенаторские ревизии, априорно спускаемые в виде наказаний, вместо преобразующих целей достигали обратных результатов, вот тогда и был возрожден институт наместников, но его существование не вписывалось в систему министерского управления. Выход виделся в дальнейшей централизации власти.

Отставка Петра Андреевича Нилова, о котором уже неоднократно упоминалось, произошла по решению Комитета министров, без участия Сената. Процедура его отрешения предоставляет возмож ность проследить централизацию в вертикали исполнительной власти. По мнению С. К. Гогеля, в последний период правления Александра I положение Сената «вообще и специально в области управления» стремительно менялось, фактическая же власть министров непомерно возросла[443]. Отныне разбор дел по увольнениям губернаторов переходил из Сената в Комитет министров с сохранением традиции опубликования сенатских указов. Делопроизводственные материалы по увольнению гражданского губернатора Нилова — наглядный тому пример. Из них явствует, что затянувшийся конфликт с представителями местного дворянства явился причиной недовольства его управлением. А вот поводом отставки послужили не сложившиеся отношения казанского губернатора с вновь назначенным генерал-губернатором.

Нилов вступил в управление делами 7 мая 1820 г., сразу после отъезда из Казани сенатских инспекторов. Он находился в регулярной переписке с министром В. П. Кочубеем. Свой официальный обзор положения дел в Казанской губернии губернатор отослал в канцелярию министерства 21 марта 1822 г., 15 апреля его рапорт был вынесен на обсуждение в Комитет министров[444]. Это особое внимание к казанским событиям указывает на их неординарность и чрезвычайность, потому и поиск разрешения сложившейся ситуации осуществлялся коллегиально. В рапорте Нилов стремился отразить реальную картину положения дел в губернии после ревизии. Он сразу оценил нехватку чиновников, что усугубляло «совершенное расстройство дел» в губернском правлении и прочих присутственных местах. Имеющиеся в его распоряжении кадры, по его мнению, были «терпимы, потому что их некем было заменить». В самом губернском городе им был обнаружен «величайший недостаток полицейского устройства». Сборы на полицейские надобности производились без всякого порядка. В качестве экстренной меры предлагалось учредить сбор средств, по примеру столиц, с оценки домов[445]. Пользуясь своими административными возможностями, губернатор активно агитировал местные органы самоуправления в пользу этого проекта. Его решения поддержали сословные собрания всех уездных городов. Нилову удалось «протащить» свою идею через казанскую градскую думу, несмотря на ее активное неприятие депутатом от дворянского собрания Апехтиным. Предложение губернатора городскими представителями «почетнейшего дворянства и купечества» все же было принято к рассмотрению. Казалось, губернатору удается наладить разорванные связи, навести мосты и восстановить согласие в местном обществе. Возможно, в этой сложной обстановке Петр Андреевич как никто другой осознавал полезность неформального сближения с аристократической верхушкой местного дворянства, делал для этого первые шаги. По воспоминаниям современника, в день Троицы в его доме было организовано «необычное зрелище, толпы гостей, почти все дворянство и знать, приглашенные губернатором по случаю дня его рождения» участвовали в этом пышном празднестве[446].

Но желаемого сближения не произошло. Наперекор стараниям начальника губернии, в общественном мнении стали насаждаться раздор и сомнения. Дмитрий Васильевич Тенишев публично заявил, что дворяне инициативу губернатора не поддержат. Предводитель дворянства Киселев, ссылаясь на учрежденный в 1805 г. Комитет об уравнении городских повинностей, требовал возобновления деятельности учрежденного еще при Мансурове Комитета для составления повинностей. Эти формальности означали для губернатора «совершенное отдаление благоустройства полиции». Потянулась переписка Нилова и Киселева с министром внутренних дел[447]. Весь ноябрь 1820 г. был наполнен переговорами и собраниями дворян, имеющих недвижимость в Казани. Составлялись списки участников собраний, фиксировались их обсуждения. 8 декабря депутация из 80 человек из дворян и чиновников прибыла в дом губернатора. После прочтения переписки губернатора с градской думой и дворянским собранием была объявлена готовность поддержать единообразный сбор с оценки зданий. Но при проведении этого решения через собрание всех сословий князь Тенишев, предводитель дворянства Киселев, его преемник подполковник Евсевьев и три чиновника из их окружения объявили бойкот и отказались участвовать в нем. Этот демарш окончательно обозначил позиции сторон. Конфронтация продолжалась.

Начальник губернии, облеченный должностными полномочиями, желал без излишних формальностей и бумажной волокиты оперативными прямыми переговорами с городскими выборными сословными представителями скорейшим образом, заручившись их согласием, решить, наконец, проблемы местной полиции. Облеченные властью представители дворянства эту инициативу стали направлять против него же, внося сумятицу и манипулируя общественным сознанием. По губернии поползли слухи, и, хотя по новому раскладу полицейского налога пришлось бы платить меньше и без «поставки натурою», полезное начинание стало разрушаться уже в зародыше. Анализ происходящего подтолкнул Нилова к написанию письма своему непосредственному начальнику и должностному покровителю министру внутренних дел: «Сей неожиданный случай заставил меня вникнуть в ближайшее всех по сему предмету обстоятельство соображение, по коему неоспоримая очевидность доказала мне, что все сие несоглашения есть следствие постороннего внушения, основанного на бывшем прежде сего давнишнем успехе. Некоторое, весьма малозначительное число людей, которые под видом, так сказать, благонамеренности и благочестия увеличивают раздоры, поддерживают и покровительствуют клевете, чрез то оглашая всю вообще губернию утопающую яко бы в беспорядках и совершенном расстройстве, основывают мнимое свое к оной доброжелательство. Главная цель не соглашения состояла по видимым обстоятельствам в том, чтобы, во-первых, отклонением воспрепятствовать местному начальству в исполнении столь общеполезного учреждения; во-вторых, усилием некоторых, по бывшему до селе здесь обыкновению, под предлогом общего Дворянского собрания участвовать в распоряжениях, единственно местному начальству законами представленных, и чрез то открыть себе путь к произвольному на все влиянию»[448]. Писалось это письмо, по-видимому, в надежде на поддержку, на понимание происходящего, с осознанием «невыгодности мнения» со стороны дворян.

Активная, напористая натура Нилова не видела компромисса в этой схватке за власть. В залоге оказалась вся его карьера. В донесениях В. П. Кочубею он сумел вскрыть пагубность альянса Тенишева и Киселева, доказать их «подозрительную связь» с осужденным Михаилом Ивановым. Он использовал для этого те же методы, что и его противники. К примеру, Нилов отыскал и представил уязвимые и компрометирующие моменты репутации Киселева — десятилетней давности пропавшие деньги на строительство больницы, исчезнувшие рекрутские складочные деньги, нахождение под судом по подозрению во взятках, отдачу чужих людей в рекруты[449]. С Тенишевым тягаться было сложнее, слишком уж велики были его возможности. Когда же стало очевидно, что возглавляемая им комиссия не справляется с возложенными на нее обязанностями, а финансовое бремя по ее содержанию стало отягощать как местных дворян, так и правительство, лишь тогда аргументированное мнение губернатора о ее ликвидации возымело действие.

В вязком деле отставного канцеляриста М. Иванова губернатор нашел способ его разрешения. Он не стал возвращаться к старым запутанным делам, а в свете недавнего циркулярного предписания Министерства внутренних дел гражданским губернаторам «О некоторых правилах в отношении крестьян помещичьих»[450] обвинил Иванова в возмущении рабочих казанской суконной фабрики. Он проходил по делу о «буйствах мастеровых» гвардии прапорщика Осокина[451]. Иванова вновь арестовали и передали палате уголовного суда, где его ожидали его же прежние дела. Это расследование с самого начала оказалось непростым и многослойным. Если будет доказана лживость показаний Иванова, под сомнение подпадают следственные материалы Кушникова и Санти. Ведение дела усугуб лялось и наличием третьей силы — оппозиционно настроенной группы дворян. Те, кто подготовил сценарий увольнения Толстого, продолжали состязаться с новым губернатором, разыгрывая все ту же карту в лице Иванова. Нилову предстояло разорвать эти сомнительные связи.

Не вдаваясь в делопроизводственную рутину дознания, отметим, что губернатору все же удалось доказать лживость доносов и жалоб Иванова в эпизоде его участия в волнениях суконных рабочих. Достигнув желаемого результата, он продолжал раскручивать прежние дела «злостного ябедника». В итоге 4 апреля 1821 г. Казанская палата уголовного суда приговорила Михаила Иванова, судившегося десять раз в той же палате, к наказанию плетьми и отдаче в сибирские полки[452]. Но реализация решения суда была вновь отсрочена под предлогом рассмотрения участия осужденного в доносах на чиновников во Временной комиссии. То были происки сторонников оппозиции губернатору. Сценарий событий вновь повторился как в 1815 г., когда при губернаторе Гурьеве Иванову впервые удалось уйти от возмездия. Вот и теперь он действовал по уже отработанной схеме. И только прямое обращение губернатора к министру внутренних дел с просьбой положить конец этой истории «во исполнение для полезного примера и искоренения в Казани ябедников» привело к появлению решения Комитета министров от 20 июня 1822 г. о высылке Иванова на поселение в Томскую губернию[453].

Прорыв начальника губернии в деле Иванова был очевиден. В то же время Нилов совершал и непозволительные просчеты, приближавшие его отставку. Упомянутый выше рапорт министру внутренних дел от 21 марта 1822 г. завершался настоятельной просьбой расширения губернаторских полномочий, а именно: 1) «дать губернатору право ссылать без дальнейшего судопроизводства в Сибирь ябедников и людей изобличенных в составлении ложных бумаг и тому подобное»; 2) «дать местному начальству все способы обуздания непокорных, уклоняющихся от исполнения распоряжений начальства»[454]. Это заявление никак не вписывалось в правовую концепцию Александра I, поэтому и стало поводом нападок на П. А. Нилова.

Подобная политическая близорукость не осталась незамеченной. Петербург отреагировал «мнением управляющего Министерством внутренних дел»[455]. В этом документе содержался анализ порицаемых шагов казанского губернатора. В нем В. П. Кочубей обосновал введение чрезвычайного генерал-губернаторского правления в Казани: «Отдавая полную справедливость известным похвальным правилам и намерениям губернатора Нилова, я не полагаю, чтоб обыкновенная власть, гражданскому губернатору присвоенная, одна была достаточна к исправлению зла сего. А потому признаю за полезное, чтоб отправлен был в Казань сенатор из людей, в делах опытных, облеченный властью действовать… к пресечению злоупотреблений, к водворению порядка и к приведению в действие предположений правительства в отношении лиц, подвергнувшихся суду по произведенному сенаторами обревизованию казанской губернии. Сенатору сему, коему могли присвоены быть права генерал-губернатора, полезно было бы поставить в обязанность остаться на месте доколе приведено будет все в надлежащее устройство»[456]. Подверглись корректировке и инициативы начальника губернии по части полицейской. Министр напомнил, что в подобных случаях учреждаются в губерниях особые комитеты из жителей разных сословий и что губернаторы являются лишь исполнителями «высочайшего утверждения». Относительно расширения губернаторской власти ответ был подобен приговору: «Предоставить губернатору власть ссылать в Сибирь ябедников невозможно: ибо никто без суда наказываем быть не должен». Далее декларировался призыв строгого соблюдения «правил законами определенными», поэтому «назначение новых способов к обузданию, как говорит губернатор, „неповинующихся распоряжениям начальства“, вряд ли может быть допущено в кругу какого-либо обыкновенного местного управления. Впрочем, если распоряжения губернского начальства правильны и на законах основаны, то в законах же имеет оно и способы понуждать к исполнению оных…»[457]. Из этого следовало, что расширение полномочий отдельно взятого губернатора невозможно, но, учитывая чрезвычайность ситуации, в Казани вводилась генерал-губернаторская форма управления. Как эта форма правления будет срастаться с министерской централизацией, должно было показать время, а пока казанскому губернатору предстояло делить власть с наместником.

Соймонов Владимир Юрьевич относился к известному и знатному дворянскому роду. Он приходился племянником директору Берг-коллегии Михаилу Федоровичу Соймонову. Своих детей у его дяди не было, поэтому он и занялся продвижением своего молодого даровитого родственника. Статскую службу Владимир Юрьевич начал под его покровительством. В 1800 г. он был назначен вице-президентом Берг-коллегии, через шесть лет стал московским берг-инспектором, в том же году начал заседать в 7 департаменте Сената. К 1822 г. за его плечами было шестнадцать лет сенаторства[458]. Новый посланец имел безупречную репутацию законотворца, наделенного полномочиями генерал-губернатора. Мера эта была во многом вынужденной, поскольку полномочия гражданских губернаторов, как показала недавняя практика, не позволяли разрешить конфликт властей в Казанской губернии.

С появлением Соймонова в карьере Нилова началась черная полоса. В ноябре 1822 г. ему был вынесен строгий выговор Сената с подтверждением Министерства юстиции по делу помещика Есипова[459]. Первое дело на бывшего тетюшского земского исправника губернского секретаря Александра Есипова было заведено еще при губернаторе Мансурове в 1813 г. Оно касалось его служебных злоупотреблений, а также аморального образа жизни (по жалобе крестьян села Колунец[460]). Второе дело было заведено в 1816 г. по жалобе крестьян села Каинки «о насильственных поступках Есипова с крестьянскими женами». В жалобе сообщалось, что «в целом селе девок даже до 10 лет не осталось не обесчещенных…». Еще при губернаторе Толстом по решению палаты уголовного суда имение Есипова было взято под опекунское управление[461]. Во время сенаторской ревизии обстоятельства поведения казанского помещика стали известны императору. Он повелел Есипова предать суду, «дабы в обстоятельствах, столь отвратительных и с чувствами человечества столь не сообразных, ничего не осталось покрытию неизвестностью»[462]. Несмотря на запрет появляться в бывшем имении, подследственный находил разные способы третировать и физически расправляться со своими крестьянами. Новая жалоба крепостных в Сенат вновь приковала внимание к этому делу. Теперь все претензии были обращены уже к губернскому правлению во главе с губернатором. Министр внутренних дел специальным предписанием ввиду «Высочайшего повеления», уведомил Нилова о «поступлении данного следствия в судную инстанцию», дабы «иметь безостановочное течение». Социальная девиация поведения казанского помещика оказалась под особым контролем.

Этим поворотом событий воспользовался губернский прокурор Федор Пантелеевич Печерин. Его служебные отношения с губернатором приобрели враждебность в ходе расследования дел канцеляриста М. Иванова. Бывший казанский прокурор Кисловский (ранее упомянутый обер-прокурор Сената Пещуров доводился ему племянником) был уволен по обвинению в получении взяток[463] и вскоре умер. Взгляды заменившего его прокурора Печерина на расстановку сил в губернии, по-видимому, не совпадали с планами губернатора. Во всяком случае, по делу М. Иванова его позиция значительно отличалась от намерений губернатора. Само это дело стало камертоном, определявшим сторонников и противников губернатора. Доносы губернского прокурора с критикой инициатив Нилова стали усложнять ход дела, а значит, и их взаимоотношения[464]. Встречно по донесению казанского гражданского губернатора вскрылось получение взятки прокурором. Нилов направил министру юстиции рапорт казанской полиции (занесенный в журнал губернского правления), в котором содержалось свидетельство тещи известного Иванова унтер-офицерской жены Феклы Красовской, за освобождение из-под стражи своей дочери поднесшей губернскому прокурору деньгами 300 рублей и голову сахара[465].

У Печерина появилась возможность расквитаться с губернатором за это обвинение. Дело Есипова вот уже два года усилиями уездного предводителя дворянства Крылосова (находящегося в родстве с подсудимым Есиповым) топталось на месте. Рапорт за рапортом прокурор Печерин сообщал министру юстиции о «медлительности» губернского правления[466]. В результате Сенат объявил выговор губернскому правлению «за медленность в слушании предложений губернского прокурора…». Решение Сената было поддержано Комитетом министров на заседании от 24 октября 1825 г.[467] С формальной точки зрения действия прокурора соответствовали служебным предписаниям, но если учесть сложившееся противостояние чиновников и «партии дворян», его позиция становится очевидной. Он не стал сторонником губернатора, скорее, наоборот. Но если бы их должностные отношения складывались иначе, возможно, дело помещика Есипова не получило бы столь шумной огласки и не закончилось бы для губернатора выговором…

Направленность текстов донесений губернского прокурора по делу казанского помещика также показательна[468]. К примеру, в них преднамеренно опускалось «мнение» Сената и императора относительно решений губернского правления и выпячивалась роль прокурора в качестве наблюдателя за исполнением «Высочайшего повеления». За что же выносился строгий выговор губернатору да еще с предупреждением? В формулировке значилось: за «слабость в образе отправления им своей должности», так как «довольствовался одними только распоряжениями, не обращал внимания на образ исполнения, не имел никакого попечения о выполнении состоявшегося по оному Высочайшего повеления, и оставил даже без уважения делаемые прокурором напоминания». Далее губернатора предупреждали, что в случае «малейшей замеченной подобной его беспечности будет он всеконечно удален от должности и предан суду по всей строгости законов»[469]. Это наказание было утверждено императором с предписанием, чтобы расходы на посланного нарочного фельдъегеря были оплачены в оба конца за счет губернатора. Не избежали наказания чиновники губернского правления и гражданской палаты, ответственные за оформление опеки на имение Есипова. Они были оштрафованы в размере жалованья в пользу Приказа общественного призрения[470].

До решения суда это дело доводил уже следующий за Ниловым правитель губернии. 9 декабря 1825 г. Казанская палата уголовного суд вынесла заключение: «Помещика Александра Есипова, лишив чинов и дворянского достоинства, написать, буде годен окажется, в военную службу в солдаты, а в случае не способности удалить в Сибирь на поселение. Относительно же учинения прикосновения к последнему делу брата Петра Есипова — освободить»[471]. Еще через два года уже при губернаторе Розене дело было закрыто по случаю смерти обвиняемого. А прокурора Печерина, «уличенного губернатором во взятке», сенатским указом переместили в Новгородскую губернию в той же должности. В январе 1822 г. в Казань губернским прокурором был назначен надворный советник Алексей Михайлович Херувимов[472]. Примечательно, что сенатский выговор в документах об отставке Петра Андреевича Нилова ни разу не фигурировал. Судить о причинах его отставки позволяет протокол заседания Комитета министров с характерным названием «Об увольнении казанского губернатора Нилова за упущения по управлению губернией»[473]. Но сначала восстановим преамбулу событий, предвосхитивших процесс удаления казанского гражданского губернатора.

В период своего губернаторства П. А. Нилов вынужден был неоднократно выезжать в Санкт-Петербург, останавливаясь в собственном доме в Нарвской части города в первом квартале[474]. В свой первый приезд он был удостоен личной беседы с императором Александром I, по результатам которой вскоре была ликвидирована Временная следственная комиссия под руководством князя Тенишева. В отсутствие губернатора губернией управлял (с 14 декабря 1821 г. по 12 октября 1822 г.) вице-губернатор Александр Яковлевич Жмакин. Он был определен в Казань 29 июля 1821 г.[475]

Сразу по прибытии в июле 1822 г. Соймонова в Казань поступки губернатора в отношении местного дворянства не получили одобрения. Сенатор призывал к поиску компромисса, но для Нилова этот путь был уже неприемлем. После своей отставки он писал Бенкендорфу: «Хотя г. сенатору Соймонову поставлены были на вид все предметы представлений моих насчет открытых мною там злоупотреблений, из которых ощутительно мог он видеть, что корень всему злу были, во-первых: влияние князя Тенишева, во-вторых: противозаконные поступки бывшего губернского предводителя Киселева, и, наконец, и покровительство их обоих людям, лишенным всякого доверия, не взирая ни на один из сих предметов ни малого внимания, увлекался только изысканием на меня вины, в таких обстоятельствах, в коих я сам искал себе подпоры от правительства, а чрез него начальственного содействия…»[476] Даже по прошествии ряда лет эти строки наполнены досадой и одновременно признанием своего бессилия что-либо изменить. В Санкт-Петербурге вскоре осознали тупиковую ситуацию в Казани. Нилова под предлогом официального отпуска отозвали в столицу. С 23 мая 1823 г. в управление губернией вновь вступает вице-губернатор Жмакин. По воле императора в июле казанский губернатор передал все дела по управлению губернией графу А. А. Аракчееву. В Комитете министров началось рассмотрение дела «по неудовольствиям между казанским губернатором д. с. с. Ниловым и находившимся в Казани сенатором тайным советником Соймоновым».

Это дело состояло из материалов ревизии сенатора Соймонова, экспертного мнения по каждой из позиций министра внутренних дел, «воли» императора, коллегиального решения Комитета министров с заявленным перечнем причин увольнения казанского губернатора. Если раньше донесения сенаторов были адресованы непосредственно императору, а окончательные их рапорты поступали и заслушивались в Сенате, то теперь материалы ревизий обсуждались в Комитете министров. В исковом виде на суд министров был представлен диалог двух полемизирующих сторон. Арбитром во взаимных обвинениях в данном случае выступал министр внутренних дел В. П. Кочубей. Каждый из тринадцати вынесенных на обсуждение вопросов подытоживался его мнением. Взвесив все аргументы, члены Комитета министров выносили окончательное решение, которое поступало на утверждение императору. Отныне в Сенате перестали рассматриваться дела административного увольнения губернаторов. На обсуждение министров канцелярией МВД заранее был подготовлен текст, состоящий из доводов обвиняемого в ответ на претензии сенатора Соймонова. Шаблон составленного документа напоминал реконструкцию письменной дуэли, которую следовало разрешить коллегиальным порядком.

В чем же обвинялся казанский гражданский губернатор и каковы официальные формулировки причин его отставки? В вину Нилову вменялось «увеличение городских сборов». Под этим подразумевалось улучшение устройства казанской полиции. Указывалось, что столь благое начинание было поддержано министром внутренних дел Кочубеем, но распоряжение губернатора было реализовано с грубыми нарушениями официального порядка прохождения подобных дел. Сенатор сообщал о самовольном увеличении губернатором городской стражи до 360 человек, но для их содержания доходы города оказались недостаточными. Поэтому губернатор самовольно предписал думе увеличить сборы почти вдвое и собрать дополнительно 15 тыс. рублей для освещения улиц. В адрес несогласных он разразился «укорительными выражениями», которые казанское дворянство приняло на свой счет в качестве оскорблений. Приветствуя полезные замыслы губернатора, Соймонов посчитал избранные им средства противоправными. Но Нилов продолжал уверять, что устройство городских фонарей — давно назревшая проблема, и если бы не противодействие ему, то уже осенью в Казани были бы освещены все улицы. Генерал-губернатор выступал за увеличение доходов, но на законном основании. Его аргументы перемежались немаловажными подробностями. К примеру, когда речь зашла об уравнительной оценке домов, сообщалось, что два дома губернаторского родственника Еремеева были оценены один в 8, а другой в 25 тыс., тогда как подобные же дома в Казани оценивались в два раза дороже, соответственно, в 15 и 50 тыс. рублей[477].

На совещание Комитета министров выносился вопрос о заготовлении полицейского обмундирования. Возросшую численно казанскую полицию губернатор хотел одеть по единому образцу, так как внешний вид полицейских служителей был в «жалком и бедственном состоянии». Как сообщал губернатор, некоторые стражи «тишины и порядка» вынуждены были носить собственную одежду, добывать пропитание милостыней, а многие из них получили обморожения в суровую прошлую зиму. На сей раз Нилов обвинялся в том, что одежда, поставляемая подрядчиком Романовым (по более дешевым расценкам), оказалась без заключения контракта, а это, по мнению Соймонова, «есть довольно ясное доказательство недостатка добрых распоряжений». Высказанное подозрение было расценено губернатором как клеветническое, сенатор же усмотрел в этом оскорбление его должности. Те же нарекания повторились при заготовке одежды для ссыльных. Уведомлялось, что одежда изготавливалась «без поручительства и свидетельства на торговлю». В итоге упорного неприятия губернатором высказанных замечаний по полицейской части ему было предъявлено обвинение в «ослаблении влияния губернатора на полицию». Управляющий губернией сенатор Соймонов отстранил Нилова от руководства городской полицией, ссылаясь на указ о полномочиях военных губернаторов от 11 мая 1801 г. Эти доводы сенатора по служебным упущениям губернатора были полностью поддержаны министром.

Далее разбирались социальные просчеты гражданского губернатора. Речь шла об организации губернатором досрочных дворянских выборов[478]. По решению Комитета министров от 15 апреля 1822 г. были назначены внеочередные дворянские выборы, так как предводитель дворянства Г. Н. Киселев оказался под следствием. Забегая вперед, отметим, что обвинения губернатора по этому делу не подтвердились. Соймонов утверждал, что желал сблизить местное благородное общество с губернатором, но его намерения были уничтожены речью Нилова, произнесенной в день открытия выборов 1822 г. В ней упоминались все пороки предводительства Киселева, дворянство укорялось в неправильности выбора в качестве его преемника кандидата Евсевьева, состоящего с Киселевым в близких отношениях и даже управлявшего его собственными делами. Однако с результатом 81 балл против 13 Александр Николаевич Евсевьев был избран, что послужило показателем «неудовольствия губернатором». Далее Соймонов добавлял, что в срочных выборах 1824 г. Евсевьев вновь получил доверие казанского дворянства на следующие три года. На полях протокола был помечен указ 1802 г., по которому губернаторы не должны были вмешиваться в корпоративные вы боры дворян. Пожалуй, это был самый важный аргумент сенатора, убеждавший неприятие губернатора местными дворянами. По мнению министра внутренних дел, речь губернатора перед дворянством была неприлична, потому как по существующим на выборах узаконениям «губернское Начальство не должно изъявлять никаких и малейших преклонностей, чтобы выбор пал или не пал на того или другого из дворян». В этой части протокола приводились и более мелкие нарекания. В частности, Соймонов, перепроверив смету на сооружение и ремонт мостов в Казани в размере 280 тыс. рублей, посчитал заданную сумму неосновательной, без прилагающихся точных исчислений.

На мнение министров выносились перспективного характера вопросы: «О казанском вице-губернаторе Жмакине» и «О состоянии дел в казанской губернии по отъезде оттуда губернатора Нилова». Неприятие стиля руководства казанского гражданского губернатора должно было убедить министров в его замене. В рекомендации Соймонова вице-губернатор Жмакин позиционировался как «лучшая кандидатура на пост губернатора», не столько по формальным признакам, таким как «количество дел решенных в губернском правлении, но более на благоразумных распоряжениях, по которым без особой сильной власти все подчиненные повинуются и которые везде видимый успех имеют»[479]. По убеждению генерал-губернатора, «благоразумие» как сила власти отличало одного правителя от другого. Тезис этот был подкреплен статистикой, подтверждающей эффективность работы губернского правления под руководством Жмакина. Так, общее число решенных дел в 1823 г. по всей губернии составляло 41 216 дел, в 1822 — 34 517, а в 1821 г. всего 16 116 дел[480]. Эти цифры должны были убедить Комитет министров в выборе кандидатуры нового казанского губернатора.

Все заявленные претензии к губернаторству Нилова не выходили за пределы его должностных обязанностей. Выявленные нарушения обосновывались и препарировались текущим законодательством. Для полноты картины заключительный раздел протокола «О личных качествах губернатора и о долгах, на нем состоящих» был оживлен сведениями приватного свойства. Предвосхищая подозрения о личном неприятии губернатора, генерал-губернатор заранее уведомил графа Кочубея, что «он не заметил в губернаторе Нилове склонности к корыстолюбию и ничего предосудительного», но вынужден отметить его «предубеждения», «намерения настойчивости», которые вовлекают его в неудовольствия, кроме дворянства, и с другими начальствами, начиная от Военного до Университета и Архиепископа. Иными словами, по мнению Соймонова, неуживчивость, конфликтность, необузданность нрава в сочетании с напористостью натуры не позволяют Нилову восстановить утерянную атмосферу взаимопонимания. Кроме того, сообщались подробности приватного характера. Якобы жители осуждают губернатора и не уважают его за имеющиеся долги, которые достигли 100 тыс. рублей. А главное, он не платит по заемному письму, поступившему к взысканию. Подобные подозрения Нилов посчитал оскорбительными. В ответ он официально заявил, что недостаток обвинений сенатора «вынудил» коснуться его долгов. Отныне конфликт между этими представителями местной власти вышел за границы их институциональных отношений и обрушился в МВД взаимными жалобами и обвинениями. О накале их переписки можно судить по объемной папке из личного архива Владимира Юрьевича под названием «Дело по доносу губернатора Нилова на сенатора Соймонова» на 213 листах[481].

Зададимся вопросом: имелись ли долги у Нилова до назначения его казанским губернатором и знал ли об этом император? Из записки, поданной Бенкендорфу, явствует, что Александр I при назначении Нилова казанским губернатором лично повелел выдать под залог его имения 400 тысяч рублей[482]. Сенатор в свое оправдание отзывался, что вынужден был сообщить правительству о долгах губернатора, потому как сделаны они были из купеческих опек. Настораживало его и то, что в управленческой практике Нилова уже были случаи неуплаты по счетам опек, в бытность того тамбовским губернатором (1811–1813). «Если чиновник, имеющий голос в обществе и не бывший помещиком в казанской губернии, в течение по крайней мере 10 лет не получил удовлетворения, то какого же удовлетворения мог ожидать подвластный губернатору опекун из купеческого звания?»[483] — рассуждал обвинитель. Далее он коснулся дел семейных. Ввиду наличия у губернатора винокуренного завода, сообщалось, что на имя супруги поступали деньги за вино, продаваемое в Казанской губернии через казенную палату. Прилагалась выписка из рапорта казанского уездного надзирателя над питейными сборами, в ней говорилось, что в прошлом 1822 г. в Казань было привезено от имени рижского 1-й гильдии купца Генри-Гила 26 бочек рома мерою 949 ведер, который весь был продан. Подобными фактами Соймонов ставил под сомнение добропорядочность губернатора, стремился уверить в его нечистоплотности. И все же приводимые доводы были лишь косвенным обвинением. Более того, верховная власть была хорошо осведомлена о материальных трудностях казанского губернатора, возникших еще до его назначения. Каков же был исход этого конфликта?

Министр Кочубей принял сторону сенатора, мотивируя это тем, что получение губернатором займов от опек «дело неприличное», и что Нилов действительно нанес личное оскорбление своему начальнику. Опираясь на «Высочайшую волю» о невозможности оставления г. Нилова при управлении губернией, Комитет министров утвердил причины его увольнения. Петр Андреевич был отрешен от должности за то, что в донесениях против сенатора, речью перед дворянством, «соединенной с укоризненностью», поставил себя против оного: «…омрачил себя в глазах публики и лишился уважения, которое для начальника губернии столь необходимо и восстановить которое едва ли было бы возможно». Последним доводом к увольнению были «накопление и медлительность рассмотрения дел», «необдуманность и необосновательность отдельных решений», «наклонность к притеснениям».

Так завершилось правление очередного казанского губернатора — Петра Андреевича Нилова, избравшего путь жесткой конфронтации по отношению к местному дворянству. Отрешение губернатора могло погасить конфликт, на время ослабить узел противоречий. Как правило, в таких случаях официально заявлялось, что причиной увольнения губернатора явилось несоответ ствие его личных качеств должностным обязанностям, просчеты в управлении, проявленная противоправная инициатива и т. д. Реальная же причина оставалась в зоне умолчания. Исследуемый контекст смены трех казанских правителей делает ее очевидной: местное дворянство желало видеть во главе губернии своего ставленника, а не коронного назначенца. Это могло стать прецедентом выборности губернаторов и привело бы к усилению дворянского представительства в местных органах власти, что в корне противоречило принципам министерской централизации. В качестве чрезвычайной меры в Казанской губернии была введена генерал-губернаторская форма правления. Разрядить локальный конфликт, возникший на институциональной почве, было поручено одному из опытных сенаторов-правоведов. И вновь проблема институционального конфликта была переведена в персонифицированную плоскость разрешения в счет личных качеств конкретных людей. В нашем конкретном случае выбор пал на вице-губернатора, казанского помещика Александра Яковлевича Жмакина. Утверждение его кандидатуры в должности гражданского губернатора — своего рода политический компромисс между Санкт-Петербургом и оппозиционно настроенным дворянством.

За время правления Жмакина все участники недавних событий постепенно отошли от «общественных дел». Князь Дмитрий Васильевич Тенишев переключился на обустройство своего семейства. В мае 1826 г. он женился на дочери купца 3 гильдии Анне Савиной. Их свадьба состоялась в селе Пановке Казанского уезда. От этого брака родились два сына — Александр и Николай, но семейная идиллия продолжалась недолго. Князь скончался в Санкт-Петербурге 18 октября 1829 г.[484] Его ближайший единомышленник, Григорий Никифорович Киселев, на склоне лет при содействии губернатора П. А. Нилова оказавшийся под судом, был позднее полностью оправдан, но к делам больше уже не возвращался. Преемник Киселева — полковник Александр Николаевич Евсевьев — трижды избирался казанским предводителем дворянства, затем в ноябре 1830 г. получил место пермского вице-губернатора[485].

Сенатор Владимир Юрьевич Соймонов в казанский период жизни окончательно подорвал свое здоровье, много сил унесла у него тяжба с П. А. Ниловым. В 1825 г. после непродолжительной болезни он скончался. После него нижегородским, казанским, симбирским, саратовским и пензенским генерал-губернатором был назначен Алексей Николаевич Бахметьев. С воцарением Николая I Петр Андреевич Нилов обратился к императору с просьбой пересмотреть его увольнение, но успеха в том не добился. 11 сентября 1828 г. его повторный запрос был отклонен решением Комитета министров и Нилов был отправлен в отставку. По данным Л. Б. Модзалевского, он умер в 1839 г.[486] Супруга его, Прасковья Михайловна, намного пережившая мужа, посвятила себя общественным заботам в качестве основательницы Киевского института благородных девиц[487]. А в Казани в течение следующих пяти лет (1825–1830) сменились пять гражданских губернаторов. Стабильность в кадрах начальников губерний здесь восстановилась лишь с появлением военных губернаторов.

Реконструкция противостояния властей в Казанской губернии подводит к пониманию, что в помещичьих губерниях Российской империи эффективность власти губернатора напрямую зависела от его отношений с предводителями дворянства, что выделенный им объем власти не позволял самостоятельно разрешать кризисные ситуации губернского управления.

Генерал-губернатор А. Н. Бахметев

Причина происходящего видится в противоречивости самой модели местного управления, созданной в условиях ликвидации института наместничества, когда законодатель с целью восстановления баланса властей усилил позиции предводителя дворянства, восстановил выборные начала в управлении и делегировал сословным учреждениям часть полномочий бывших наместников. Но, как показал казанский опыт, возникающие межличностные конфликты и противоречия между выборными и коронными представителями губернских властей привели к нежелательным результатам, к ослаб лению власти губернатора. Выход виделся в необходимости дальнейшей централизации бюрократического аппарата, комплексном усилении должностного положения начальников губерний. Постепенно внутриведомственный контроль стал вытеснять «надведомственные» проверки Сената. При Николае I коммуникативное пространство губернских властей стало наполняться сводками и донесениями жандармских штаб-офицеров.

Глава VI. Губернаторы в донесениях жандармских офицеров

При назначении на новое место жандармский офицер составлял донесение, в котором содержались обзор и характеристика губернии в целом. В нем обобщалась информация о предыдущих событиях административной жизни, высвечивались существующие проблемы. Текст донесения представлял интерпретацию общественного мнения жителей губернии о своих правителях. Подполковник Маслов по прибытии в Казань в 1831 г. докладывал: «Казанская губерния одна из тех, которая более всех заслуживала внимательного наблюдения… По сие время жители Казанской губернии с признательностью вспоминают об управлении губернатора Мансурова, в нем каждый находил доброго и справедливого начальника и покровителя униженных. Мансуров находил пользу свою делать по возможности добро, оно не имело влияние на ослабление правосудия, ибо добро им деланное имело основанием смягчение строгости законов. Тогда всякий гражданин был уверен в случае какого угнетения, ежели он обратится к начальнику губернии, найти защиту, основанную на строгой справедливости. Казанская губерния под управлением его благоденствовала. По смерти Мансурова был назначен губернатором граф Толстой при ограниченном уме, не любивший делать добро, переменил совершенно систему управления своего предшественника… Почему и начал употреблять средства к своему обогащению самым пагубным для благоденствия вверенной ему губернии. Места исправников в его время были обложены от 5 тыс. до 10 тыс. рублей в год… Заседатели от 2 тыс. до 5 тыс. Чиновники сие, заплатившие акциз, получали право выручать оные всеми способами от народа… Графу Толстому сходило все с рук до ссоры с губернским предводителем Киселевым, который решил обнаружить правительству действия губернатора. По прибытии сенаторов прежних чиновников правых и виновных отдали под суд, на места их определили новых, но дела не исправились… Губернатор Нилов не имел средств восстановить порядок, ибо он большую часть времени своего управления жил в С. Петербурге. Вице-губернатор Жмакин, пользуясь особенным покровительством сенатора Соймонова, назначен управляющим губерниею и, как видно, находил полезным следовать системе графа Толстого. Управлял губернией в продолжении нескольких лет… Управление последних двух начальников губернии было весьма непродолжительным…»[488] Это сообщение представляет собой обобщенный опыт управления губернией за последние годы, сложившийся в представлениях жителей Казани.

В. С. Турин. Казанский гостиный двор

К началу 30-х гг., в результате активной деятельности Секретного комитета 1826 г., верховная власть приступила к реализации преобразовательной программы в области местного управления. Подобная официальная сверка начавшихся реформ с «общественным мнением» не была излишней. Это предположение подтверждается еще одним документом, отложившимся в фонде секретного архива III Отделения по Казанской губернии под названием «О состоянии Казанской губернии, о состоянии губернского управления, о злоупотреблениях чиновников за 1826–1832 гг.»[489]. На самом же деле речь шла о событиях 1812–1826 гг. Вероятно, документ этот готовился специально. Внешне он представляет собой структурированную выборку из донесений жандармских офицеров. По содержанию это не что иное, как выражение ведомственной позиции III Отделения на результаты сенаторской ревизии 1819–1820 гг. Кратко, в пяти пунктах, перечислялись причины ревизии Кушникова и Санти, затем более подробно указывались причины увольнения губернатора Нилова. Лаконично и упрощенно было представлено состояние губернской администрации до и после ревизии Сената. Прописанные итоги были неутешительными: текучка гражданских губернаторов, злоупотребления уездных чиновников, продолжавших «кормиться» за счет местного населения. Шагом к исправлению происходящего стал указ от 27 января 1832 г., по которому в Казанской губернии генерал-губернаторская форма правления отменялась, вместо гражданских сюда вновь стали назначать военных губернаторов[490]. С этого времени должностные взаимоотношения жандармских офицеров и военных губернаторов заметно «потеплели», в делопроизводственной переписке появились сведения об их совместных действиях.

От общих наблюдений вернемся к жандармским донесениям первых лет, когда шла притирка нового ведомства с другими институтами власти, вырабатывались приемы межличностных отношений штаб-офицеров с начальниками губерний и министерствами. Это был период апробации нового механизма негласного надзора. Сами жандармы находились в поиске жанра собственных донесений: кто-то свои тексты озаглавливал как записки, кто-то как рапорты или донесения. В своей массе они представляли сюжетное, но вместе с тем разорванное повествование. Предмет надзора в фокусе интереса верховной власти казался еще размытым. Его конкретизация зависела от политического угла зрения конкретного штаб-офицера, персональный текст которого должен был утолить информационный ведомственный интерес. Содержащийся в донесениях жандармских штаб-офицеров информационный калейдоскоп о событиях на местах предоставляет возможность реконструировать цельные сюжеты об управленческой практике, составе чиновников, о персонах отдельных губернаторов, пополнить сведения о подробностях их увольнения.

К примеру, в секретной части III Отделения отложились документы о причине перевода в Симбирскую губернию исполняющего обязанности казанского губернатора Александра Яковлевича Жмакина (ставленника сенатора Соймонова, управлявшего в Казани в 1823–1826 гг.). Его перевод в другую губернию стал результатом ревизии деятельности попечителя Казанского учебного округа. Жмакин был тестем Владимира Ивановича Панаева[491], одного из вдохновителей изгнания М. Л. Магницкого из Казани[492]. Панаев, вспоминая о тех событиях, искренне сокрушался, что политическая дезориентация тестя обернулась для того потерей возможности стать казанским губернатором. Виной тому указывались интриги уже обреченного Магницкого. Направленность ревизии генерал-майора П. Ф. Желтухина (был женат на дочери князя Д. В. Тенишева) казалась очевидной для всех. Как доверенное лицо императора, он был отправлен в Казань для смещения попечителя учебного округа. Желтухин вынужден был объясниться с Панаевым относительно дальнейшей судьбы его тестя: «Судите сами, мог ли я сохранить с ним прежние отношения? Я ревизирую человека, находящегося под гневом правительства, а Александр Яковлевич его принимает, ласкает, а мачеха вашей супруги каждое воскресенье ездит в университетскую церковь к обедне. Следует ли так поступать начальнику губернии?… Я давно генерал, а тесть ваш — статский советник, но помня, что он правит губернией, еду к нему. Говорят — нет дома. Чьи же это сани? Магницкого. Меня не принимают, а он — там. Судите сами»[493]. Поэтому в мае 1826 г. должность казанского гражданского губернатора досталась Отто Федоровичу Розену.

При назначении ему предписывалось во всем содействовать ревизии университета[494]. Вице-губернатор Жмакин при поддержке М. М. Сперанского, В. П. Кочубея и генерал-губернатора А. Н. Бахметьева все же получил губернаторскую должность в соседней Симбирской губернии[495]. Однако на него были составлены анонимные доносы, которые затем были препровождены к губернатору Розену. Расследование по этим анонимным доносам выявило, что написаны они женской рукой и что сочинители пасквилей собирались у Магницкого на квартире и писали под его диктовку[496]. В том же секретном фонде III Отделения сохранилась одна из таких записок под заголовком «О злоупотреблениях казанского вице-губернатора Жмакина»[497]. Автор, именуя себя патриотом, полагаясь на опыт и всесилие предыдущих ревизий, просит организовать проверку губернской администрации, вероятно, в надежде на новые кадровые потрясения и сведение личных счетов. Донос писался человеком осведомленным. В нем фигурировал вятский губернатор Добринский Павел Михайлович, находящийся под следствием Сената с 1824 г. В свете увольнения Добринского интерпретировалось и правление его зятя, казанского вице-губернатора Жмакина, который «с торгу продавал правосудие, отдавая оное в руки лихоимственных исправников…».

Доносители не учли одного: с воцарением Николая I начался закат «эпохи ябедничества». Теперь доносители сами попадали под наблюдение тайной полиции. Но дыма, как известно, без огня не бывает, упоминаемые в доносе административные нарушения по Ядринскому уезду и Казанской палате уголовного суда стали подтверждаться в донесениях жандармских штаб-офицеров.

После смерти Розена (12 апреля 1828) до назначения действительного статского советника Ивана Григорьевича Жеванова губернией управлял вице-губернатор Евграф Васильевич Филиппов (1826–1836). В течение десяти лет он являлся постоянным фигурантом жандармских донесений. Вот первое сообщение о нем: «Филиппов известен многим здешним чиновникам, т. к. выслужился от полкового писаря до вице-губернатора, 11 месяцев исполнял должность губернатора и был чрезвычайно недоволен, что МВД никакого вознаграждения ему не дало… Образование его весьма убогое…»[498] К этому добавлялось, что на свои именины только на вино он потратил 1000 рублей и к тому же соблазнил и обесчестил девицу Федорову. Подобные слухи о чиновниках губернаторского окружения Жеванов посчитал клеветой, выражая возмущение методами сбора информации подчиненными графа Бенкендорфа. Подполковник Новокщенов, в свою очередь, докладывал: «Казанский губернатор вместо того, чтобы содействовать общими силами, остался на меня в неудовольствии. Разглашает то, что секретно ему от меня сообщается, прежде нежели доносит Вашему Превосходительству…, при личном же моем с ним свидании у него на дому заметил я, что он, как бы подозревая меня в личности против себя, сказал мне, что я опасен, что мне будет худо, за то, что я окружаю себя будто бы дурными людьми, и что я от сего много потеряю. Сии его слова меня не мало удивили, тем более как бы угрожал мне Вашею Благодетельною для меня особою. Но г. губернатор того не знает, что мне для узнания в подробностях все злоупотребления во вверенной ему Казанской губернии все люди наготове…» Шеф жандармов на титульном листе поданной записки карандашом сделал запись, чтобы Новокщенов перестал писать на имя губернатора, а «только писал ко мне». Отныне сам А. Х. Бенкендорф без посредника ставил казанского губернатора в известность о «творимых беспорядках в вверенной ему губернии», после чего казанскому губернатору пришлось оправдываться, что в Казани вообще «размножились люди, вредящие славе правитель ства, порицающие и перетолковывающие по своему всякое доброе действие оного»[499].

Правление этого гражданского губернатора оказалось кратковременным. По воспоминаниям современников, единственным доверенным его лицом был личный адъютант Александр Карлович Оливей. В обществе поговаривали, что «он ловко пользовался своим вполне благоприятным положением и, прибыв в Казань налегке, через шесть лет уехал оттуда в изящном, тучно нагруженном тарантасе, которыми Казань тогда славилась»[500]. Достался он Жеванову в наследство от предыдущих губернаторов. В то время как провинциальная чиновничья жизнь продолжала развиваться привычным ходом, в недрах III Отделения постепенно формировалось досье на каждого «неблагонадежного», упоминавшегося в сводках штаб-офицеров.

Толчком к изменению положения дел в управлении Казанской губернией послужил донос бывшего дворянского заседателя ядринского уездного суда прапорщика Ивана Мисаилова. «Всеподданнейшее прошение» было передано им в собственные руки Николая I в Варшаве в 1830 г.[501] В нем сообщалось о «свирепых» и «наглых» злоупотреблениях, совершающихся в Ядринском уезде по отношению к «непросвещенному народу чуваш» со стороны земского исправника Лукомского и всех чиновников земского суда. Сам Мисаилов предлагал свои услуги в качестве переводчика при организации следствия, но при этом выражал недоверие местным властям и даже московскому департаменту Сената, рекомендуя рассмотреть это дело в Санкт-Петербурге. Прямое вмешательство императора в застойные процессы административной жизни Казанской губернии ускорило развитие событий. С этого момента верховное внимание к казанским событиям не ослабевало. Уже в мае шеф жандармов получил подтверждение справедливости доноса Мисаилова. В рапорте штаб-офицера сообщалось, что он неоднократно докладывал «об отягощениях излишними поборами бедных поселян Ядринского и прочих уездов…, передавал все обстоятельства дела гражданскому губернатору, чтоб при новой баллотировке Лукомского не утверждать, губернатор был также оповещен, что Лукомский находится в тесных связях с губернским секретарем Дороховым и советником губернского правления Межуевым, с которыми и делится пополам»[502]. И действительно, еще в апреле 1830 г. в сводках первой экспедиции III Отделения отложилось донесение «о чиновниках Казанской губернии», в котором речь шла об окружении губернатора Жеванова, о наличии неформальных отношений с «лихоимцами» Ядринского уезда. В документе говорилось: «Секретарь при губернаторе Дорохов — чиновник пристрастный к интересу, игрок в карты, обыкновенно занимается сим ремеслом с приезжающими в губернский город исправниками. Весьма близок к своему начальнику и живет в губернаторском доме. Чиновника для особых поручений Москатильникова держит губернатор за отменный слог письма, невзирая, что он человек без нравственности, отпадший от религии и был под судом. Он занимается сочинением разных просьб. Советник губернского правления Мижуев пьет запоем и пристрастен к лихоимству. Исправник Ядринского уезда Лукомский чиновник совершенно не благонадежный для службы, делает поборы с казенных крестьян, но пользуется расположением начальника губернии»[503]. Впервые доносилось, что губернский прокурор Солнцев «слишком явно предан несчастной слабости к пьянству, затмевающей его природные способности и препятствующей ему обращать строгое и беспрепятственное внимание на действия Уголовной палаты, от чего часто он пропускает неправильные журналы, составляемые по произволу советника Иванова, руководимого самым алчным лихоимством»[504]. Председатель палаты уголовного суда по преклонности лет был уже недееспособен, что предоставило Иванову возможность «торговать правосудием». В качестве доказательства приводились оперативные сведения, что капитал его составляет около 400 тыс. и хранится в Московском опекунском совете на имя неизвестного, к тому же в прошлом году он купил в Казани дом. Бенкендорф передал записку штаб-офицера на рассмотрение министру внутренних дел А. А. Закревскому, а сведения о губернском прокуроре — управляющему Министерством юстиции Д. В. Дашкову. Пока крутилась карусель взаимных претензий, в октябре 1830 г. Жеванов по болезни окончательно слег и больше уже не поднялся. О состоянии его здоровья было отписано: «…управление губернии принял вице-губернатор Филиппов. Несчастное положение, в коем находится губернатор Жеванов, достойно сожаления. В разговорах его приметны знаки помешательства, ибо он беспрестанно твердит, что он преступник.

Бог всему судья!»[505]

Расследование по доносу Мисаилова о должностных преступлениях в Казанской губернии было поручено подполковнику Маслову, из доверенных офицеров самого императора. Тексты его донесений выдавали в нем не только отличного исполнителя и профессионала, но и личность неординарную, осознающую степень ответственности за возложенное на него поручение. Он сразу отметил особенность губернии, «происходящую от большого числа спускаемых сюда сенаторских ревизий», но все же «зло не истребивших». Метастазы злоупотреблений губернских чиновников продолжали распространяться. В качестве доказательства Маслов приводил факт вскрытого сообщества взяточников, возглавляемого Межуевым, бывшим правителем личной канцелярии Соймонова, ныне занимавшим пост советника губернского правления. Этот Межуев в сговоре с ядринским исправником Лукомским (в документах встречается Лукманский. — А. Б.) и правителем губернаторской канцелярии Дороховым нажил «лихоимством целое состояние» и прибрал к рукам всю «распорядительную часть» в губернии[506]. По свидетельству жандарма, «кормясь с распределения чиновничьих мест на откуп» эти подельники и являлись реальными правителями губернии.

Далее жандармский подполковник переходил к оценке позиции губернатора на происходящее. Он писал: «Я наблюдаю строго за тем чиновником, который обличен доверием от правительства и готовится занять место и выше»[507]. Упоминаемый в рапорте чиновник — это генерал-майор Альберт Карлович Пирх. Он получил в ноябре 1830 г. должность казанского губернатора после кончины Жеванова. Подробно расписав факты поборов по уездам Казанской губернии, жандармский офицер обратил внимание своего начальства на отношение губернатора Пирха к своим обязанностям. Сообщалось: «Послабление ж со стороны губернатора очевидно во всех отношениях… г. казанский гражданский губернатор чисто сердечно сознался мне, что он для того искал место губернаторское, чтоб получить только звание сенатора, следовательно, в виду не было с его стороны быть полезным службе»[508]. Следующие строки были равны приговору: «…осмелюсь уведомить, что должного уважения г. губернатор не имеет. Я не смел бы положиться на слухи, для столь уважительного лица в губернии, но сам всему очевидец образу жизни Его Превосходительства, кроме обедов ежедневных по купечеству, а после обеда в театре, обременен к тому же спячкой. Нельзя успеть при такой жизни в делах, разве только сохранить канцелярский порядок»[509]. После такой характеристики править Пирху в должности гражданского губернатора пришлось недолго — с декабря 1830 г. по май 1831 г. В середине мая, по причине болезни, он передал управление губернией вице-губернатору Филиппову. 21 июня по собственному прошению получил отставку[510]. Поводом к увольнению Пирха послужила болезнь, вызванная безвременной смертью его молодой супруги — Анны Николаевны Мусиной-Пушкиной (1802–1831), родной сестры попечителя Казанского учебного округа. В этом можно усмотреть провидение судьбы, стечение обстоятельств, но мечты о сенаторской карьере для Альберта Карловича Пирха оказались несбыточными… Возможно, основываясь на одном только этом случае, нельзя проводить прямую зависимость между должностным мнением жандарма и увольнением губернатора, но для самих штаб-офицеров она была очевидной. В качестве примера можно привести мемуары полковника Э. И. Стогова, где он с нескрываемым удовольствием описывает подробности своего участия в увольнении сразу трех симбирских губернаторов[511].

Между тем расследование подполковника Маслова вызвало недовольство министра внутренних дел Арсения Андреевича Закревского. Он обвинил жандарма в ложном доносительстве на предводителя нижегородского дворянства Ульянинова, оправдавшего в своем расследовании Лукомского. Своему начальству в очередном рапорте Маслов доложил, что это оправдание было вызвано «в угодность некоторым из окружающих особу Его Сиятельства, а более для тестя Лукомского и брата жены его г. Анненских, и за то по представлению графа Закревского получил звание камер-юнкера»[512]. Все эти выявленные жандармом подробности и навлекли «недоброжелательство министра». В этой схватке Маслова спасло личное знакомство с императором. В декабре 1831 г. документы по ядринскому делу были переданы на рассмотрение в Сенат. Через год уже следующий казанский губернатор, Степан Степанович Стрекалов, решился секретно (через земского судью) все же перепроверить сведения Ульянинова. На сей раз они не подтвердились…

Непредвзятая манера ведения собственного расследования, подчеркнутая независимость в отношении с губернским начальством получили у самих же жандармов название «система Маслова»[513]. Судя по оценке его деятельности со стороны вышестоящего начальства (в 1834 г. он был поставлен во главе VII округа корпуса жандармов, а через два года произведен в генерал-майоры), эта «система» быстро нашла своих сторонников и почитателей.

Результаты расследования жандармского офицера можно рассматривать как ведомственную ревизию. Казань поступила в управление военных губернаторов. Первым из них стал генерал-адъютант, генерал-лейтенант Степан Степанович Стрекалов. Верховной власти анализ жандармских донесений первых лет (1826–1831) позволил осознать, что «компромиссное управление», предложенное сенатором Соймоновым, себя не оправдало. Даже при генерал-губернаторе продолжала процветать коррупция среди верхушки губернских «канцеляристов», не говоря уже об уездных взяточниках. Чиновничий произвол по-прежнему отягощал положение местного податного населения. Выход виделся в усилении губернаторской власти. По указу 27 января 1832 г. в отдельных губерниях вновь вводилось правление военных губернаторов. Наряду с Казанской, военные губернаторы назначались также в Тульскую, Нижегородскую и Астраханскую губернии, а затем эта форма правления распространилась по всей стране. С 8 февраля 1832 г. предписывалось всем жандармским штаб-офицерам регулярно к 1 июля и к 1 января каждого года доставлять ведомости о чиновниках, помещиках, купцах и других сословиях, а также о лицах, заслуживающих внимание правительства[514]. Следующим шагом по усилению власти начальников губернии можно считать издание «Наказа губернаторов» от 1837 г.

С правления Степана Степановича Стрекалова началась новая страница в истории казанских правителей первой половины XIX в. Примечательно, что первый его отчет был датирован «по 4-х летнему управлению 1832–1836 гг.»[515] Вероятно, этот срок заранее оговаривался при его назначении в Казань. Возможно, это время было отпущено Стрекалову для наведения в губернии порядка, и было бы логично рассматривать посещение Николаем I Казани в 1836 г. как монаршую ревизию. Возвращаясь к отчету военного губернатора, заметим, что он имел подзаголовок: «Состояние губернии до 1832 года». Эта часть отчета начиналась словами: «Надлежало употребить всю деятельность и терпение, чтобы при ограниченности предоставляемых мне способов и власти, присвоенных только гражданским губернаторам, равно при обязанности присутствовать ежедневно в губернском правлении, Приказе общественного призрения, в строительной комиссии и во многих комитетах, хотя исподволь прекращать глубоко вкоренившиеся беспорядки и злоупотребления!» Обрисовав центральной власти ограниченность своих возможностей, Стрекалов явно лукавил. Власть военных губернаторов была сравнима с наместническими полномочиями. В конце XIX в. о его губернаторстве профессор Д. А. Корсаков писал: «…в то время военные губернаторы, а в особенности такой, каким был Стрекалов, играли в провинции несравненно более видную роль, чем теперешние, будучи в буквальном смысле слова хозяевами своей губернии. В их руках сосредотачивалась действительная власть над всей губернией, и военная и гражданская; войска, расположенные в губернии, полиция и управление городов и всех уездов, все, чем ведают теперь городские думы и земские учреждения, а равно и суд — все это было подчинено военному губернатору»[516]. Собственно, в этом и состояло усиление губернаторской власти при Николае I.

С. С. Стрекалов

Далее в отчете сообщалось, что за четыре года «исподволь» были уничтожены «существующие партии» и «множество ябедников». Как известно, никому из гражданских губернаторов этой заветной цели не удавалось добиться. В тексте военного губернатора этому событию было уделено только одно предложение. И все же, какими способами удалось добиться этого емкого «исподволь»? Свидетельство тому обнаружилось в воспоминаниях Ивана Ивановича Михайлова, выпускника Казанского университета, современника происходящих событий[517]. Он описал, как Стрекалов избавлялся от доносителей. Вот его эпизод: «Один из таких обличителей в Казани был чиновник Кудрявцев. Он имел порядочное состояние, был уже в отставке и писал разные жалобы на управление, в полной уверенности, что он не уязвим. Стрекалов его предупреждал: „Эй! — говорил он Кудрявцеву, — перестань ябедничать — худо будет“. В то время каждая, хотя и справедливая, жалоба считалась ябедой. Но тот не унимался. И вот в одно утро Стрекалов призывает Кудрявцева к себе. Тот является. — „А я, брат, тебе приятную весточку скажу“, — говорит ему Стрекалов. „Какую, ваше превосходительство?“ — заинтересовался Кудрявцев. „А тебе предстоит веселая поездка в Уфу, и как ты славно прокатишься! Погода такая отличная“. — „Зачем?“ — „Да чтоб тебе спокойно там было. Ты все недоволен, то не так, да это не по тебе. Там тебе уж не на что жаловаться будет. Все еще я вижу, не понял? Там ябедничать не посмеешь, там ты будешь под надзором полиции“. Пять лет пробыл Кудрявцев в Уфе и, наконец, взмолился Стрекалову. Тот, усмотрев нравственное исправление Кудрявцева, смиловался и выхлопотал ему возвращение на родину. С тех пор Кудрявцев стал шелковый; об обличении не смел и думать. Были и другие вольнодумцы: Аноров и Перов, но Перову выпала такая же доля, как и Кудрявцеву. Аноров тоже скоро замолчал… Ссылка под надзор полиции за произнесение правды в то время практиковалась очень часто»[518].

В приведенном отрывке упоминался бывший секретарь губернского правления титулярный советник Кудрявцев, служивший в местном правительстве еще во времена Толстого. В числе других он находился под судом, был помилован и возвращен на прежнее место службы. Знание и опыт выдавали в нем натуру сильную, независимую и необузданную. В записке жандармского штаб-офицера за 1827 г. о Кудрявцеве сообщалось: «…совершенно вредный для службы…, имеет каменный и два деревянных дома, которые передал жене, и капитал очень хороший. Свойства жестокого, при всяком случае являет себя дерзким деспотом. От чего как сиротский суд, полиция, земские суды, дума, магистрат и даже уездный суд все подчиненные, трепеща в грозность ему, исполняют его волю. Самые советники губернского правления в подобострастии у него»[519]. Скорее всего, доносы его были основательными, но, по мнению центральных органов власти, практику доносительства следовало замкнуть на губернском уровне, предоставив губернаторам разрешать на местах текущие проблемы и не игнорировать их, отсылая жалобы в вышестоящие инстанции. Чтобы обуздать наиболее «вредных», губернаторам предоставлялось право ссылать их под надзор полиции. Уфа, конечно, не Сибирь, но всеми порицаемая инициатива гражданского губернатора Нилова стала сбываться при военных губернаторах. В данном случае Кудрявцев стал жертвой отживающих норм провинциального бюрократического поведения.

Заручившись самой высокой поддержкой, Стрекалов принялся за оздоровление кадрового состава губернских чиновников. По этому вопросу он отчитывался следующими образом: «…многие из них или не знали своего дела, или слишком уж увлечены своекорыстием, переменив тех и других, по возможности, и заменив более благонадежными, достиг того, что дела в уездных судах, магистратах, земских и градских полициях, равно в архивах сих мест разобраны и приведены в порядок…»[520] Кадровая чистка коснулась не только должностных чиновников, но и выборных сельских начальников, и писарей у крестьян государственной деревни. Это благоприятно сказалось на жизни рядовых поселян и функционировании городского самоуправления. В кадровых перестановках военного губернатора обнаруживается и реализация рекомендаций жандармских офицеров. К примеру, были изгнаны со службы за получение взяток бывший губернский советник Межуев (ранее представленный к награде сенатором Соймоновым) и секретарь губернаторской канцелярии Дорохов.

Кроме ранее упоминаемых лиц, в жандармских донесениях часто фигурировал «по подозрениям во взятках» советник палаты уголовного суда Николай Николаевич Иванов. Однако его послужной список не был запятнан. По формальным параметрам, перед нами вполне добропорядочный, не замешанный ни в каких злоупотреблениях чиновник сорока лет. Иванов являлся советником Казанской палаты уголовного суда с ноября 1819 г. За этот период был награжден орденом Святого кн. Владимира IV степени в 1824 г. и орденом Святой Анны II степени в 1831 г. за самоотверженную борьбу с холерой. Он успешно продвигался по служебной лестнице: в 1826 г. получил чин коллежского асессора, в 1830 г. — надворного советника, кроме того, не раз удостаивался Высочайшего Императорского благоволения[521]. А вот доказать вымогательство взяток Ивановым оказалось делом непростым. В одном из жан дармских рапортов открыто сообщалось: «…чиновники знают, что доказать их взятки законным порядком едва ли возможно, следовательно, законы, долженствующие ограждать невинных, во многих случаях дают средства к лихоимству. Общая постоянная молва всегда справедлива, и если внезапно взять на рассмотрение бумаги Иванова, то найдутся ломбардные билеты на большую сумму, которую приобрести не мог он ничем другим как лихоимством»[522]. Однако и эти билеты могли служить лишь косвенным доказательством. Данное обстоятельство подтолкнуло военного губернатора к поиску неформальных путей избавления от этого чиновника.

Под грифом «секретно» он написал приватное письмо министру юстиции Дашкову[523]. В нем Стрекалов сообщал о положении дел в палате уголовного суда, давая понять, что рабочий стиль советника Иванова идет вразрез с его «мнениями и затрудняет» рассмотрение дел в Сенате, отчего следует «бесполезное умножение переписки, сопряженной с медленностью разрешения участи подсудимых». Губернатор отмечал, что неэффективность палаты уголовного суда царит вот уже лет пять, упоминал о некомпетентности советника, поскольку «несколько человек, сосланных по приговору в Сибирь, затем были возвращены указами Сената». Выход ему виделся в переводе Н. Н. Иванова без «дальнейших неприятностей» в другую губернию. Вместо него на образовавшуюся вакансию он просил назначить коллежского советника Москотильникова: «Сей шестидесятилетний старец, с умом образованным, с сведениями многолетнею опытностию приобретенными, мог бы быть надежным помощником в трудах господину председателю палаты и при своей деятельности и благомыслию обеспечил бы течение дел столь часто затрудняющих высшее начальство излишнею перепискою». Вероятно, жизнь этого «казанского Сперанского» и есть живое воплощение управленческих традиций, их переломов и возрождения. В Казани один за другим сменялись губернаторы, и каждый ходатайствовал о нем. Зарекомендовав себя как одаренный самоучка, этот просвещенный бюрократ был востребован губернской администрацией на протяжении всей своей жизни. Розен, а затем Стрекалов добивались восстановления его в должности. Военный губернатор инициировал замену «благожелательного» советника уголовной палаты шестидесятилетним старцем, бывшим под судом. В декабре 1832 г. Н. Н. Иванов был перемещен в Пензу с сохранением должности.

Граф Бенкендорф на протяжении ряда лет имел сведения «о предосудительных действиях» казанского чиновника Иванова. Он подтвердил, что указанный советник относится к числу «неблагонадежных чиновников», «торгующих правосудием», сумел нажить этим промыслом капитал до четырехсот тысяч[524]. Его удаление благоприятно сказалось на работе Казанской палаты уголовного суда. Через два года Стрекалов представил к награждению знаками отличия беспорочной службы ее председателя маркиза де Траверса, секретаря Николая Белозерова и столоначальника Спиридона Попова[525]. Применение высылки под надзор полиции, перевод на другое место службы стали одним из способов решения кадровых вопросов при участии губернатора и III Отделения.

Правда, применение подобных практик по отношению к неординарным личностям не всегда срабатывало. В Казани таковым был губернский прокурор Г. И. Солнцев. В донесениях штаб-офицеров о нем не было единства мнений. В ранних рапортах сообщалось: «Казанский губернский прокурор Гаврило Ильич Солнцев здесь всеми одобрен по его общим познаниям и, будучи доктором права, был ректором в Казанском университете. Знает совершенно свои обязанности в должности прокурора, беспристрастен и к общему благу ревностен и бескорыстен»[526]. С начала 30-х гг. в сводках о казанских чиновниках постоянно отмечалась его «слабость к пьянству». Эти сведенья передавались на рассмотрение непосредственному начальнику Солнцева — министру юстиции. В 1831 г. губернский прокурор за содействие подполковнику Маслову был удостоен ордена Святой Анны II степени. Дашков, напомнив об этом Бенкендорфу, посчитал невозможным в настоящее время отстранить Солнцева от занимаемой должности. Он также уведомил шефа жандармов, что военный губернатор Стрекалов настоятельно просил «в отвращение дальнейших предосудительных поступков Солнцева уволить от настоящей деятельности, с награждением пенсионом за прежнюю его службу»[527]. С увольнением решили повременить и все обстоятельно проверить. Поведение губернского прокурора стало предметом жандармских донесений на протяжении ряда лет. Вот одна из выдержек: «Долговременное служение г. прокурора, конечно, заслуживает уважение и некоторое снисхождение, но нетрезвость, усиливаясь, по-видимому, с летами… не только делает его бесполезным для службы, но и совершенно унижает в нем звание блюстителя законов»[528]. Спорадически Солнцев фигурировал в документах этого ведомства до 1836 г., затем переписка о возможной его отставке прекратилась. Скорее всего, это связано с визитом императора. В воспоминаниях Михайлова по этому поводу значится интересный эпизод: «… явились к государю все губернские власти, в том числе и прокурор Солнцев, и местное дворянство. Когда представлен был ему Солнцев, государь сказал: „Вот что, Солнцев, я слышал, что ты пьешь, а между тем ты человек способный и знающий. Поэтому я даю тебе полгода на исправление. Если же в течение этого времени ты не исправишься, то ты не можешь быть более на службе“»[529]. Не имея состояния, прокурорское место Солнцев терять не хотел, хотя и осознавал, что оно не соответствовало его дарованиям и знаниям. От вредной привычки Гавриил Ильич так и не избавился, но прослужил после этого случая еще шесть лет, до 1842 г. Столь долгое служение на одном месте можно объяснить только уникальным уровнем профессиональной подготовки. Не в каждой губернии доктор права занимал прокурорскую должность. Потому и на издержки его поведения власть готова была смотреть сквозь пальцы.

В 1835 г. кадровый вопрос неожиданно коснулся и самого военного губернатора. Стрекалов получил должностное порицание за растрату казенных денег его адъютантом. Первоначально донос «о растрате казенных денег» поступил в Министерство внутренних дел. Проверив обстоятельства дела, жандармский офицер сообщил, что донос составлен уволенным за взятки бывшим секретарем губернаторской канцелярии Дороховым. Напомним, что инициатива его увольнения исходила от военного губернатора. Выяснилось также, что адъютант Стрекалова Кашперов, оказавшись в Санкт-Петербурге, проиграл в карты значительную сумму казенных денег, о чем стало известно императору. Обстоятельства дела рассматривались келейно, без вмешательства Сената, Комитета министров, в обстановке секретности, с участием только императора, министра внутренних дел и шефа жандармов. В результате губернатору Стрекалову было вынесено «порицание» за доверие казенных денег своему адъютанту вместо хранения их в казначействе и за то, «что допустил в губернском городе запрещенную карточную игру, в которой участвовали первые чиновники местного управления и даже его адъютанты»[530]. Кашперова уволили с предписанием покинуть Казань. Кроме него получил отставку и чиновник особых поручений. Вице-губернатора Филиппова, как давнего и страстного игрока, перевели в другую губернию; Астрахань стала местом службы для полицмейстера Клушина. Губернатор отделался лишь порицанием. Думается, попади это дело в Сенат, как в недавние времена, оно окончилось бы иначе.

С. С. Стрекалову не удалось избежать и сурового прикосновения «Верховного судилища» страны. По ведомству сенатского межевого департамента на него было заведено дело о спорной земле в Харьковской губернии (присужденной князю Щербатову) с родовым поместьем казанского губернатора. Межевая канцелярия обратилась к нему за отзывом на предложение о получении равного количества земли, но в другом месте. В поданном ему документе содержалось множество неточностей относительно размера земель его родового поместья, да и вынесенная на решение в Государственный совет записка была составлена с ошибками. По-видимому, сама эта ситуация была Стрекалову неприятна и оскорбительна, поэтому его резкий отзыв, «содержащий неприличные выражения на счет мнения Государственного совета и решения общего собрания Правительствующего сената», был ему возвращен с целью составления нового, в «законном порядке». Нависла угроза его наказания как должностного лица за проявленное непочтение к Сенату, что и вынудило Стрекалова обратиться лично к императору. Высочайшим повелением от 21 февраля 1837 г. дело было приостановлено, но Сенат этим не удовлетворился. На основании статьи № 1269 Свода уголовных законов на рассмотрение министра юстиции была передана претензия к «блюстителю закона, по званию военного губернатора», который должен был знать «преимущественнее пред другими, что закон воспрещает употреблять подобные выражения, особенно против решения Верховного судилища». И в этот раз военного губернатора выручило вмешательство самого Николая I. Общими усилиями различных ведомств и влиятельных лиц было найдено компромиссное решение, и конфликт удалось замять. Стрекалов получил свой отзыв обратно, а Сенат приостановил исполнение резолюции по этому делу[531]. В материалах III Отделения отчетливо прослеживается «особая монаршая милость» по отношению к казанскому начальнику губернии. Это отложилось и в памяти очевидцев пребывания Николая I в Казани[532]. На следующий год при посещении губернии наследником престола цесаревичем Александром Николаевичем публично и торжественно «лично от имени его императорского величества» генерал-лейтенанту Стрекалову был вручен генерал-адъютантский шифр и аксельбанты[533]. Награды, почести, личное покровительство императора были внешними атрибутами усиления власти казанского губернатора. Благодаря целому комплексу мер, проводимых в течение ряда лет в пределах всей страны, вес губернаторской должности повсеместно был восстановлен.

Для Казани губернаторство Стрекалова оказалось поворотным. Не случайно в памяти современников он был запечатлен как «губернатор доброго, старого времени». Следует отдать должное его личному обаянию. Степан Степанович сумел преодолеть чопорность казанского дворянства, привнести в местное общество столичные манеры и правила светской жизни. Вот один из откликов на его нововведения: «…имея только пятьдесят лет, он был полон жизни, любил общество и, как человек богатый, был очень радушный хозяин. Вообще это был барин широкой руки. С самого своего приезда в Казань Стрекалов умел соединить тамошнее разрознен ное общество частыми, блестящими и радушными приемами, он сблизил отдельные кружки своею изящною деликатностью. Стрекалов положил конец оргиям и буйным развлечениям, ввел официальные балы тезоименитства императора и рождения наследника, на эти собрания он являлся в полной парадной форме во всех своих регалиях и окруженным своим блестящим штабом, что крайне нравилось и веселило все казанское общество»[534].

Этот «столичный тон» быстро и легко прижился в Казани, благодаря энергии и стараниям дочерей губернатора, выпускницам Смольного института благородных девиц. Один из очевидцев столь стремительного изменения уклада жизни высшего казанского общества, вернувшись в Казань после длительного перерыва, ее не узнал: «На место простоты обращения, радушия приема явились пустые церемонии, этикет, холодность, неприветливость. Прежде бывало, выезжая из дома, не определяешь себе цели посещения и входишь в первый знакомый дом, если только по освещению в окнах видишь, что хозяева „у себя“… теперь же явились счеты визитами, приезды только на званые обеды и вечера. Самые танцевальные собрания утратили свою веселость. Натянутость и излишние светские приемы лишили начальной простоты общественную жизнь»[535]. Однако эта «порча патриархальных провинциальных нравов» оказалась по вкусу большинству местных аристократов, желавших чувствовать себя и в губернском городе как в столице. К тому же искушенное и щепетильное казанское дворянство наконец-таки заполучило «хозяина губернии», достойного их внимания и уважения.

Официально управление Стрекалова завершилось его переводом в Москву для присутствия в московских департаментах Сената. Но молва связывала увольнение губернатора с женитьбой на Надежде Евдокимовне Брандорф, личная жизнь которой вызывала различные кривотолки. Этот союз, оформившись в Казани, мог поколебать имидж губернатора, а если учесть, что свитские генерал-адъютанты просили согласие на брак у самого императора, то для Стрекалова перевод в Москву был лучшим разрешением личных проблем и достойным завершением карьеры «николаевского властителя». Со второй супругой он прожил в долгом и счастливом браке. Скончался в 1856 г. в Москве на семьдесят пятом году жизни, похоронен в Донском монастыре[536].

О следующих двух военных губернаторах в архиве III Отделения отложилась скудная и весьма отрывочная информация, это можно объяснить плохой сохранностью документов. Но даже по этим малочисленным донесениям создается впечатление об усугублении кадрового состояния в губернских администрациях в последние годы правления Николая I. Донесения жандармов 50-х гг. дают основания утверждать, что губернаторы не были в состоянии противостоять всеобщим должностным злоупотреблениям местных чиновников. В 1856 г. полковник Ларионов о казанском военном губернаторе И. А. Боратынском составил следующее мнение: «…прекрасного ума и образования, скромного весьма уклончивого характера, совершенно чуждый „всякой корысти“ и пользующийся всеобщим уважением, но, к сожалению, не имеет по службе помощников, вполне сочувствующих его действиям…»[537]. При нем не только управляющий удельной конторой и председатель палаты государственных имуществ «не теряли из виду своих интересов» и «извлекали смело свои выгоды», но и ближайший его помощник и подчиненный, вице-губернатор Ардалион Михайлович Андреев, «с особым искусством пользовался всеми случаями, могущими доставить какое-либо награждение»[538].

С. П. Шипов

Оказалось, что этот чиновник прибыл в Казань переводом из Саратова «не без особенностей служебных». Как видно, применение «увольнений переводом» теперь коснулось и казанской администрации. Вице-губернатор и губернский советник Татаринов вновь реанимировали «не без признательности» практику раздачи служебных должностей. Губернатора же часто одолевали болезни. Так, в 1850 г. (через четыре года после вступления в должность) жандармский штаб-офицер Калугин о И. А. Боратынском доложит: «…управлением занимается равнодушно»[539]. В тот же год он получил годовой отпуск для лечения за границей. Замещать казанского губернатора был послан Егор Петрович Толстой, бывший флигель-адъютант императора[540]. Это назначение оказалось для него испытательным. Через полгода все тот же жандармский подполковник напишет о нем: «Трудится с примерным усердием со строгой внимательностью и может быть отличным губернатором»[541]. К его мнению в Санкт-Петербурге прислушались. Министерство внутренних дел заполучило этого «отличного губернатора», управлявшего затем Калужской, Таганрогской и Пензенской губерниями.

В декабре 1857 г. Ираклий Абрамович Боратынский получил ожидаемое повышение и переехал в Петербург. Однако его столичная жизнь оказалась недолгой. 22 апреля 1859 г. в возрасте пятидесяти семи лет он скончался от давно мучившей его болезни и был похоронен в Новодевичьем монастыре. Высочайшим приказом по военному ведомству от 24 января 1858 г. исполнять обязанности казанского военного губернатора был назначен генерал-майор Петр Федорович Козлянинов (1858–1863). Судя по количеству документов, отложившихся по жандармскому ведомству, его губернаторство не было спокойным. Это объясняется сложностями времени подготовки отмены крепостного права, трудностями проведения реформы в самой Казанской губернии, межличностными проблемами губернатора с представителями местного дворянства. Подобное происходило в большинстве помещичьих губерний России накануне отмены крепостного права.

И. А. Боратынский

Материалы негласного надзора, пожалуй, единственный официальный источник, дающий представление об общественном напряжении тех лет. Губернаторы становились основными агентами правительственных реформ в регионах. От их политических взглядов, осознания необходимости преобразований зависел успех всего дела. Поэтому III Отделение пристально следило за официальной и приватной жизнью начальников губерний, уделяло особое внимание их взаимоотношениям с предводителями дворянства, с членами губернского комитета по выработке проекта условий отмены крепостного права, чутко реагировало на проявления любой инициативы.

В жандармских донесениях, касающихся казанского военного губернатора П. Ф. Козлянинова, много места занимали слухи относительно его назначения. Особое внимание уделялось обсуждению свойств его характера, пристрастиям, действиям по подбору своей команды, отношениям с местным дворянством, способам накопления личных средств. Палитра секретных сведений предоставляет возможность реконструировать портрет этого губернатора, а зафиксированный в документах конфликт с полковником Ларионовым подводит к пониманию истинных причин отставки.

Отметим, что впервые за последние двадцать пять лет в Казань назначается не свитский генерал, не генерал-адъютант, а фронтовой генерал-майор от кавалерии. Более того, Казань в тот период не испытывала дефицита в генеральских чинах. Достаточно вспомнить, что попечитель учебного округа Владимир Порфирьевич Молоствов состоял в чине генерал-лейтенанта, управляющий комиссариатскою комиссией был генерал-майор Иван Михайлович Корбе, должность казанского коменданта исполнял генерал-майор Викентий Станиславович Качевский, начальником окружной внутренней стражи также являлся генерал-майор Фридрих Гаврилович Реми[542]. На этом фоне появление в качестве губернатора заурядного, неприметного служаки не могло не встревожить местное дворянство. Назначение П. Ф. Козлянинова стало предметом обсуждений и всевозможных домыслов. По городу поползли слухи. Еще до его прибытия мнение аристократической верхушки складывалось не в его пользу.

По воспоминаниям профессора Д. А. Корсакова, казанское «благородное общество» делилось тогда на два круга: аристократический и неаристократический. Аристократический круг разделялся на три категории: «туземцев, коренных и прибывших, постоянно меняющихся». Во главе «туземцев» находились Молоствовы и бывшие в родстве с ними Граве, Депрейс, Хованские, Осокины. К «коренному кругу» относились Мергасовы, Боратынские, Лебедевы, Рычковы, Наумовы, Львовы. «Приезжими» считались губернатор, вице-губернатор и другие, меняющиеся по долгу службы статские и военные чиновники[543]. По воспоминаниям современника, «действительных аристократов» в казанском обществе «было две или три семьи, не более. Остальные не могли похвалиться древностью рода и только кичились обширностью поместий или состояний»[544]. Козлянинову и кичиться-то было нечем: ни знатностью рода, ни приближенностью к трону, ни столичными связями. У него даже не было имения, он не являлся душевладельцем. Его супруга Анна Яковлевна, дочь генерал-майора Шредера, была также ничем не приметна. Культурный уровень губернаторской четы не позволял их дому стать центром городской салонной жизни, как это было с Шиповыми и Боратынскими. По всем перечисленным позициям он уступал своим предшественникам. В итоге губернатору с «корнетскими замашками» (как о нем поговаривали в казанском обще стве) так и не удалось переломить негативное отношение к себе высшего казанского общества.

И все же назначение Петра Федоровича Козлянинова в столь непростую губернию не было кадровым просчетом. Угадывая политическую направленность землевладельцев Казанской губернии, учитывая их состав, а также возможное сопротивление предстоящим либеральным реформам, Александр II понимал, что ему не нужен «свой среди своих». Его ставленник не должен был усилить позиции заведомо известного консервативного помещичьего большинства. Роль и значимость нового казанского губернатора изначально замышлялись как «чужой среди своих». Верный «николаевский служака» направлялся для решения конкретных задач, имея при себе четкие указания Министерства внутренних дел. При этом ставка делалась на армейское достоинство — умение безоговорочно выполнять приказы вышестоящего начальства.

П. Ф. Козлянинов прибыл в Казань 7 марта 1858 г. 13 марта вступил в управление вверенной ему губернией[545]. На следующий же день он занялся организацией выборов «Комитета для обсуждения способов к улучшению быта помещичьих крестьян». Благодаря его усилиям открытие казанского дворянского комитета произошло 11 сентября 1858 г. Уже к концу лета жандармский полковник Ларионов сообщил о Козлянинове: «Хорошего ума и образования, вникает в многосложные свои обязанности, вовсе ему неизвестные. Хотя старается окружить себя добрыми помощниками, но на первый раз в выборе некоторых едва ли достиг цели, будучи слишком скорого и весьма горячего и опрометчивого характера»[546].

П. Ф. Козлянинов

Одновременно в губернских присутствиях начались кадровые перестановки. Новый начальник стремился ликвидировать создавшиеся при его предшественнике коррумпированные чиновничьи спайки. Полагаю, что Министерство внутренних дел специально нацеливало новоиспеченного губернатора на кардинальные кадровые чистки в связи с предстоящими реформами. Утверждение его в должности произошло 25 августа 1859 г. За участие в составлении «Положения об освобождении крестьян из крепостной зависимости» П. Ф. Козлянинов был награжден специальной золотой медалью[547].

Перейдем к анализу его кадровой политики, используя сохранившийся список должностных лиц Казанской губернии за 1859 г.[548] Как известно, в близкое окружение военных губернаторов входили офицеры штаба и статские чиновники губернского правления. С появлением нового начальника ключевые фигуры этого близкого окружения постепенно заменялись. Таковыми должностными лицами могли быть вице-губернатор, губернские советники, правитель губернаторской канцелярии и личные адъютанты. Козлянинов получил офицерский штаб в сокращенном виде по сравнению с предыдущими военными губернаторами. Теперь он состоял из двух штаб-офицеров и двух адъютантов. Состав адъютантов губернатора можно было предугадать заранее. Он формировался из бывших его подчиненных, надежных и проверенных военной службой офицеров. Петр Федорович также следовал этой традиции. С поручиком М. В. Анненковым он был знаком с Крымской войны. С майором А. В. Вержбицким его связывала давняя служба в Ольвиопольском уланском полку, кроме того, они вместе участвовали в подавлении Венгерского мятежа 1849 г.[549] Их особые отношения хорошо угадываются в частых ходатайствах Козлянинова относительно продвижении Вержбицкого по службе и в награждениях последнего.

По-иному складывались его отношения с адъютантом подпоручиком Федором Александровичем Половцевым. Он заметно отличался от других офицеров из окружения казанского военного губернатора. Происходил из дворян Санкт-Петербургской губернии, был выпускником Императорского училища правоведения, но никогда не участвовал в военных операциях[550]. И хотя его юридические познания широко использовались начальством, он ни разу не отмечался по службе. В числе надежных соратников губернатора всегда значились «боевые адъютанты», а также чиновник особых поручений капитан В. И. Рубанов (в прошлом защитник Севастополя, казанский беспоместный дворянин)[551].

В воспоминаниях Половцева о губернаторе явственно звучат нотки снобизма, порожденные обидой и разным уровнем образования сослуживцев. Он воспринимал Козлянинова как типичного представителя николаевских управленцев, наделив его следующими чертами: «…имел природный своеобразный ум, познаниями ни в каких отраслях не обладал… умел носить мундир с надлежащим достоинством, танцевал хорошо, верхом ездил отлично и по французски говорил… был отличный и очень храбрый офицер»[552]. Снисходительный тон автора выдавал не столько личное его отношение, сколько общие оценочные симптомы, витавшие в воздухе в отношениях между народившимся поколением профессионально — образованных администраторов с отживавшими свой век николаевскими генералами. Данный конфликт поколений уже обозначился в бюрократической среде и более всего ощущался в университетских городах. С особой силой эта бюрократическая ментальность проявилась в статском окружении П. Ф. Козлянинова.

Среди гражданских чиновников губернского правления стали превалировать выпускники Казанского университета. В их числе были советники губернского правления — Павел Иванович Прейс, сорока двух лет[553], надворный советник Михаил Иванович Долгов, сорока двух лет[554] и коллежский асессор Константин Петро вич Перцов. Все они неоднократно отмечались губернатором как «деятельные и усердные чиновники». В донесении жандармского штаб-офицера за 1859 г. весь новый состав местного правительства характеризовался как кадровая удача начальника губернии. О назначении некоторых служащих удалось найти подробности. «Прейс в недавнем времени назначен из асессоров здешнего губернского правления по экспедиции о ссыльных по ходатайству военного губернатора Козлянинова. Воспитанник здешнего университета, прекрасного ума и сердца, знает делопроизводство, во всех делах благороден, далек от корыстных видов и вообще отличными своими качествами обращает на себя внимание, одним словом, чиновник, каких желать должны для службы, но нелегко приобрести. Советник того же правления кол. асессор Константин Петрович Перцов. Равным образом окончивший образование в здешнем университете и назначен по представлению генерал-майора Козлянинова. Чиновник вполне добросовестный, знающий свое дело»[555]. Инициатива подбора чиновников с университетским образованием исходила от МВД, в подчинении которого находился казанский губернатор.

За пятилетнее правление П. Ф. Козлянинова при нем сменились три вице-губернатора: Николай Иванович Калиновский (9 мая 1858 — 31 мая 1861), Александр Степанович Оголин (3 апреля 1860 — 31 мая 1861) и Модест Маврикиевич Конер (30 июня 1861 — 1 октября 1864)[556]. На первый взгляд, причина столь частых перемещений могла заключаться в неуживчивости губернатора, что не могло не заинтересовать II Отделение. Оказалось, что у каждого из названных служащих был личный мотив для отставки. Калиновскому, к примеру, не подошел местный климат. Этим он делился в письме, перлюстрированном охранкой. Вице-губернатор сообщал о главных результатах кадровых перестановок Козлянинова. Он признавался, что впервые в своей практике оказался в здоровом, работоспособном коллективе, где коллегиальный дух управления стал реальностью, а не проформой. Его описание столь емко и значимо, что следует привести полностью: «У нас теперь губернское правление не в ладах с губернатором. Мне кажется, что если какое-нибудь губернское правление не поддается произвольной власти губернатора, то такому правлению хвала и честь. Ведь не пойдет же оно против справедливости, зная очень хорошо, что одно слово губернатора может всех сопротивляющихся правлению уничтожить в пух и прах, а если оно, наоборот, беспрестанно должно сдерживать, и сдерживать не совсем благовидные порывы губернатора, то согласитесь, что все это стоит же внимания. Вот в таком-то именно положении находится теперь Казанское губернское правление. Скажу откровенно, что такого рода борьба мне по душе. Я вижу ясно, что только при такой борьбе может выигрывать управление общественными делами… Вследствие всего этого у нас в правлении решение дел, разумеется, важнейших производится теперь в таком духе, какого именно требует настоящее время. Каждый член, каждое лицо, участвовавшее в решении, имеет совершенно полный и самостоятельный голос. Тут уж покривить душой никак нельзя. Вот чего я достиг здесь и с чем не хотел расставаться, если бы не климат и общество, которое оказывает такую страшную холодность ко всему»[557]. В данном фрагменте легко улавливаются новая административная и политическая реальность, очевидные ростки гражданского сознания в бюрократической среде.

Калиновский был переведен в Воронежскую губернию, а воронежский вице-губернатор Оголин (прежде служивший в Казани прокурором) возвращен на родину, но через год «к общему сожалению, исходатайствовал себе перевод в МВД»[558]. На появившуюся вакансию то же министерство направило М. М. Конера (тридцати трех лет), выпускника Санкт-Петербургского университета. До этого он служил прокурором в Томске, занимал должность пермского вице-губернатора, командировался в Ярославскую, Нижегородскую, Казанскую и Симбирскую губернии для исполнения «личного возложенного поручения»[559]. Видимо, в силу знакомства с местными обстоятельствами он рассматривался как подходящий кандидат для казанской администрации, однако после отставки Козлянинова покинул губернию. По мнению М. М. Шумилова, устойчивость вице-губернаторского корпуса империи была производной от стабильности губернаторского корпуса. За период 1861–1863 гг. было уволено 30 вице-губернаторов[560]. По материалам тайного надзора можно сделать вывод, что кадровые перемещения Козлянинова привели к оздоровлению обстановки в местном правительстве. Нехватку образования губернатор возмещал профессионализмом своего окружения. Коллегиальный дух управления губернией был платой губернатора за личную необразованность, что выдавало в нем дальновидного руководителя.

Однако направленность кадровой политики казанского военного губернатора устраивала не всех. На этой почве обострились его отношения с губернским прокурором Унтиловым. Перестановки губернатора коснулись палаты уголовного суда, докатились и до уездных стряпчих. Задетое самолюбие прокурора переросло в должностное противоборство. По этому поводу жандармский полковник докладывал: «Уже почти год длится это несогласие. Речь идет о замене молодыми чиновниками неблагонадежных, замешанных во взятках… тогда как наша губерния, против многих других, имеет преимущество в приобретении благонадежных чиновников из молодых людей, окончивших ежегодно курс здешнего императорского Ун-та… Ундилов сам чужд образования, приобретя свои неудовлетворительные шаткие познания долговременным служебным путем»[561]. Итак, со свойственной военному человеку последовательностью Козлянинов внедрял в состав губернской администрации чиновников с университетским образованием. К тому же МВД направляло в Казань молодых, энергичных, профессионально подготовленных чиновников. Эти кадровые перестановки соответствовали духу времени, инициатива замены старых губернских бюрократов исходила сверху от правительства, она была продиктована необходимостью реализации предстоящих реформ. Законопослушные начальники, подобно Петру Федоровичу, должны были на местах разрешать кадровые замены. Так в провинциях складывался новый тип российских бюрократов.

Для Казани наличие университета значительно облегчало смену «старых» чиновников, вместе с тем разница в образовании начальника губернии и его команды становилась все очевидней. Психологически это проявлялось в его замкнутости, отчужденности и изоляции как от местных аристократов, так и от высшей губернской бюрократии. К тому же кадровые решения Козлянинова стали вторгаться в давнюю традицию «протежирования служебных мест» со стороны местного дворянства. Это вмешательство стало почвой для новых конфликтов, жалоб и доносов.

Как уже не раз упоминалось, губернатор имел право не утверждать отдельных кандидатов по выборам дворян, что и произошло в начале 1859 г. с подполковником А. П. Горским, кандидатом на пост уездного предводителя дворянства Чистопольского и Мамадышского уездов. Козлянинов мотивировал свое решение министру внутренних дел предубежденностью взглядов кандидата относительно предстоящего освобождения крестьян. Позиция губернатора получила одобрение министра[562].

И тем не менее в жандармском ведомстве стали накапливаться анонимные доносы на казанского начальника губернии. Проведя служебное расследование, полковник Ларионов посчитал, что распространителем негативных слухов является не кто иной, как казанский помещик Алексей Петрович Горский. Он заполучил приличный капитал, женившись на дочери богатого купца Крупеникова, был «недовольный вообще правительством и его распоряжениями», имел привычку выпивать и при этом высказывать свои смелые идеи преимущественно в дворянском клубе[563]. Отвод его кандидатуры на предводительство перечеркнул планы Горского войти в аристократические верхи казанского общества, потому как купеческие деньги общественного мнения изменить не могли. Вероятно, поэтому его личная неприязнь к начальнику губернии вылилась в доносительство. В доносах Козлянинов был представлен карточным шулером, мошенником, купившим свою должность. Благодаря жандармским перлюстрациям обнаруживаются и другие мнения. Своими впечатлениями о губернаторе делился Алек сандр Петрович Перцов[564] (член казанского дворянского комитета). Он писал в письме брату Владимиру Петровичу Перцову[565]: «На днях Козлянинов получил письмо от своего брата[566], который пишет ему, что об нем ходят самые дурные слухи, что он только занят картами, делами не занимается, что выбрал правителя канцелярии известного взяточника. Такие известия чрезвычайно огорчили Козлянинова, тем более что все это клевета. В карты он играет очень редко, делами занят очень усердно, Павлов (правитель канц.) до сего времени не подает ни малейшего повода подозревать его во взятках. Одним словом, враги Козлянинова, распускающие такие слухи, плохо себя рекомендуют. Что у Козлянинова много недоброжелателей, это неудивительно, он одних удалил, других удержал в пределах благоразумия, иных влияние и силу ослабил. Каждый имел и имеет свою партию, своих друзей. Все это шумит, волнуется, тем более что К. своим откровенным характером подает средства судить его действия и нападать на него со всех сторон. Я не думаю, чтобы все эти вредные для него слухи могли серьезно ему повредить, но все-таки, жаль, потому что энергичный и деятельный характер Козлянинова очень полезен здесь в стране запустения и апатии, где привычка и рутина господствуют беспрекословно, где давность освятила и утвердила самые гнусные злоупотребления, а ненаказанность их породила убеждение, что иначе управление идти не может»[567]. Такова, видимо, была реальность Казанской губернии. Деятельная натура губернатора одних раздражала, других толкала на клевету, и только незначительная просвещенная часть общества осознавала необходимость поддержания такого рода начинаний.

На этом пути губернаторам приходилось преодолевать «апатию» и «страшную холодность» местного дворянства, поэтому отношения складывались непросто. В период подготовки и отмены крепостного права такого рода локальные конфликты приобрета ли особое политическое звучание. От качества диалога власти с российским дворянством в конечном счете зависел успех отмены крепостного права. До февраля 1860 г. в Казанской губернии предводительствовал шестидесятитрехлетний Христофор Иванович Нейков (1854–1860), затем был избран Петр Гаврилович Осокин (1860–1871). В отличие от губернатора положение предводителя дворянства всегда было более выигрышным. Он выражал мнение большинства дворян и чувствовал себя куда более «хозяином губернии», чем столичный назначенец. Изначально положение Козлянинова в роли «исполняющего обязанности» вынуждало его быть конформистом. Он уяснил для себя: «Огромное число дворян Казанской губернии не что иное, как отставные чиновники, устроившие службой свое состояние и купившие имения: эти последние самые упорные и вредные поборники старины, упрочившей их состояние, и имеющие сильное влияние на остальных дворян их ловкостью, опытностью и так называемыми сведениями законов»[568]. Будучи противником крепостного права, он все же не решился рисковать своей карьерой ради губернского либерального меньшинства. Очевидно, недостаток образования не давал ему возможности возглавить либеральную оппозицию, как это было с нижегородским губернатором А. Н. Муравьевым, самарским К. К. Гротом, калужским В. А. Арцимовичем. Казанскому губернатору для этого не хватило знаний, общественного признания, управленческого опыта. В этом отношении, видимо, прав сенатор Я. А. Соловьев, который относил Козлянинова к тем губернаторам, «которые желали помочь, но не умели приняться за дело»[569]. Это тот случай, когда карьерные соображения взяли верх над политическими убеждениями.

Свидетельства приверженности Козлянинова либеральным взглядам обнаружились в ходе реформы, в событиях Бездненского восстания. В свое время об этом писал Г. Н. Вульфсон[570]. На этапе реализации реформ напряжение в отношениях губернатора и предводителя дворянства переросло в открытый конфликт. С. А. Фролова объясняет противостояние не только тем, что позиция казанского дворянства не отвечала «видам» правительства, но и культурно-психологическими особенностями личности губернатора[571]. Расстрел невооруженных крестьян в селе Бездна продемонстрировал отсутствие единства и согласия в действиях начальника губернии и уездных предводителей дворянства. Г. Н. Вульфсон трактовал их как «открытое разногласие казанских дворян-крепостников с либерально настроенным губернатором и поддерживающими его либералами»[572]. Известно, что на следующий день после данного события 60 казанских дворян подали губернатору письмо «о вялом вмешательстве власти». О кризисе власти в Казани через министра внутренних дел стало известено в Главном комитете. Его члены, не желая осложнять ситуацию, поддержали казанских помещиков. Вина за пролитую кровь пала на губернатора. Его подчиненных, причастных к расследованию Бездненских событий, в скором времени удалили из губернии: губернский советник К. П. Перцов был переведен в Вятку, адъютант Ф. А. Половцев отстранен от службы[573]. С этого времени начался закат карьеры и самого казанского военного губернатора.

Как разумный политик, он никогда открыто не выступал против представителей дворянской корпорации. В официальной переписке это не прослеживается, скорее, наоборот. В конфиденциальном донесении министру внутренних дел относительно дворянских выборов 1860 г. о братьях Петре Гавриловиче и Алексее Гавриловиче Осокиных (кандидатах на должность предводителя) Козлянинов писал: «…оба Осокина вполне заслуживают доверенности дворянства и правительства — люди умные, благонамеренные и совершенно дельные; лучшего избрания сделать было невозможно»[574]. В декабре 1860 г. губернатор для участия в работе Временной комиссии по крестьянскому делу рекомендовал «от правительства список лиц проверенных участием в предыдущем комитете». В него вошли В. В. Трубников, А. П. Перцов, Г. М. Толстой, А. М. Бутлеров, А. Г. Осокин (брат избранного губернского предводителя), Д. П. Порфирьев, В. М. Молоствов[575]. Вновь в круге губернаторских предпочтений оказались братья Осокины. Неожиданную информацию содержат жандармские выписки из личных писем П. Г. Осокина. Из них следует, что Петр Гаврилович не придерживался общего мнения большинства казанских помещиков в вопросе освобождения крестьян, но по долгу службы был их выразителем[576]. Это позволяет заключить, что институциональный конфликт в Казанской губернии не был замешан на личных симпатиях, антипатиях или неприязненных отношениях. Он стал результатом социального кризиса, когда трудно провести четкую линию противоборств, а губернаторами «жертвовали» в угоду «первейшего сословия». Такая тактика разрешения административных конфликтов уже не раз использовалась, все зависело от того, было ли выгодно верховной власти применять ее.

Показателем стабильности Казанской губернии могли стать очередные дворянские выборы. Они пали на конец 1862 г. О напряженном ожидании результатов голосования на выборах можно судить по отправленной телеграмме жандармского офицера, датированной 27 декабря 1862 г., в которой сообщалось, что выборы казанского дворянства «увенчались совершенным примирением начальника губернии с губернским предводителем». На том телеграфном бланке император карандашом написал — «Слава Богу»[577]. Губернским предводителем дворянства в очередной раз был избран Петр Гаврилович Осокин, в кандидатах оставался его родной брат. Позднее об этих выборах Козлянинов напишет: «Казанское дворянство, негодовавшее прежде на меня за казавшиеся им неправильными, и в ущерб их действиям и моими по крестьянскому делу, на последних выборах заявило мне общее откровенное сознание в ошибочности его прежних убеждений»[578]. Реакция правительства не заставила себя долго ждать. 30 августа 1862 г. «за отличие по службе» Петр Федорович Козлянинов был произведен в генерал-лейтенанты[579].

А теперь рассмотрим освещение тех же событий в донесениях жандармских штаб-офицеров. В августе 1861 г. под грифом «весьма секретно» сообщалось, что предводитель находится в «неприятных отношениях с начальником губернии г.-м. Козляниновым, который в действиях своих допускает произвол и односторонними убеждениями постоянно преследует весьма несправедливо дворянство, во всех случаях, где бы представилась только возможность сделать что-либо неприятное»[580]. У Половцева в воспоминаниях также упоминались эти «неприятности»[581]. По долгу службы ему не раз приходилось производить расследования по жалобам на «злоупотребления помещиков». В соответствии с законодательством дела такого рода при содействии Козлянинова, как правило, заканчивались не в пользу дворян и даже с отдачей под суд. Реакцию дворян несложно было предугадать. Инцидент произошел в дворянском клубе, где Осокин сам предложил Козлянинову гарантированное досрочное избрание его адъютанта Половцева в члены клуба, но неожиданно для губернатора при голосовании эта кандидатура была забаллотирована почти единогласно. Губернатор немедленно покинул собрание и на следующий же день отослал свой билет обратно в клуб. Весь его штаб и ближайшее окружение последовало этому примеру[582], о чем сразу же стало известно в Санкт-Петербурге.

Тон служебных донесений жандармского полковника Ларионова выдает его личные симпатии. В рапорте от 23 февраля 1863 г. он сообщал, что Осокин «пользуется общим уважением, хорошего образования и имеет большие влияния на дворянство, будучи в родстве с лучшими фамилиями в губернии. Был с губернатором в весьма неприязненных отношениях с начала эмансипации, по тому случаю, что ему приходилось беспрестанно отстаивать дела дворянские, на которые г.-м. Козлянинов смотрел ошибочно, как человек новый и притом сварливого характера. Между тем, как люди оба умные, не могли не сознать неловкого своего положения вообще в обществе, и в особенности в делах губернского по крестьянскому делу присутствия, и вследствие того последовало между ими примирение к общему удовольствию всех благомыслящих людей»[583]. Этим «благомыслием», собственно, и объясняются результаты последних выборов. Внешняя сторона «примирением» была соблюдена.

Можно ли выявить мнение самого жандармского полковника Ларионова относительно губернаторства Козлянинова? После печальных событий в Бездне в сообщениях о казанском губернаторе стали превалировать подробности негативного свойства: «губернатор нелюбим по строптивости характера несоответственной званию его семейной и общественной жизни, потерял уважение»; «оставленный благородным обществом, нередко вдается в картежную игру»; «после печального события в селе Бездне… начальник губернии открыто и азартно осуждал действия графа, касаясь его личности с невыгодной стороны, распространяя эти толки и чрез адъютанта своего поручика Половцова повсеместно…»[584]. В последнем отрывке речь шла о свитском генерале А. С. Апраксине, отдавшем приказ стрелять в непокорных крестьян.

По этим свидетельства в Петербурге могли решать о целесообразности дальнейшего пребывания Козлянинова в Казани, ведь о его страсти к картам, вспыльчивом характере, особенностях поведения сообщалось и ранее. Его амурные похождения не являлись тайной, они обсуждались в письмах[585], упоминались в мемуарах. Намеки на его материальные интересы (в письмах Ф. Половцева[586] и К. Перцова[587]) не подтвердились жандармами. Весь этот спектр мнений наводит на мысль, что до поры до времени на подробности приватной жизни Козлянинова никто особого внимания не обращал. И все же 15 августа 1863 г. по «Высочайшему распоряжению» казанский военный губернатор П. Ф. Козлянинов был уволен. В сенатском указе значилось: «согласно прошению»[588].

Следующим начальником губернии был назначен Свиты Его Императорского Величества генерал-майор Михаил Кириллович Нарышкин. Для Козлянинова собственная отставка оказалась полной неожиданностью. Об этом можно прочитать в одном из его ходатайств: «Г. министр внутренних дел при представлении моем по сдаче губернии и просьбе моей сказать — в чем именно я обвиняюсь, объявил, что я решительно ни в чем не обвиняюсь, что еще недавно поручил он передать мне его убеждения в правильности всех моих распоряжений и что он жалеет, лишаясь одного из опытных губернаторов…»[589] В ответ министр внутренних дел П. А. Валуев заявлял, что инициатива увольнения исходила не от него. Возможно, он и лукавил. Для такого шага нужен был повод. Он обнаруживается в очередном рапорте полковника Г. Ларионова, датированном началом июня 1863 г. В нем сообщалось, что полицмейстер и начальник губернии намеревались «сложить с себя щекотливую обязанность полиции — производить обыски и аресты разных личностей в Казани по требованиям иногородних губернаторов, взваливая это прямо на жандармов… По поводу этого было недавно объяснение с губернатором, который в присутствии своего правителя дел, в пылу необузданной горячности решился отозваться, что находит жандармский корпус преступным учреждением и ни одному жандарму ни в чем не поверит». Далее Ларионов пытался убедить губернатора в обратном, но не нашел понимания, и продолжал: «Сознавая вполне много личных достоинств, нельзя не пожалеть, что все прекрасное в нем едва ли не поглощает неимоверная запальчивость характера, опрометчивость в поступках и другие неловкости, которым, не наведя преграды, не будет конца. И таким образом, они с каждым днем разрастаются. На первом плане препровождения времени на карточную азартную игру, за коей постоянно проводит ночи до утра, не разбирая в этом случае личностей, проигрывает нередко большие куши»[590]. Упоминаемая в рапорте «преграда» через два месяца обернулась увольнением с «оставлением по армейской кавалерии».

М. К. Нарышкин

Частный пример этого увольнения хорошо вписывается в общий фон сменяемости российских губернаторов в период «великих реформ». Пик их отрешений приходится на 1861 г. По данным М. М. Шумилова, в этот год было уволено 17 и назначено 19 губернаторов, в 1862 г. подобная участь постигла 14, а в 1863 г. 11 начальников губернии. Из состоявших на службе 53 губернаторов в течение 1861–1863 гг. были уволены 42, или 79 % от общего числа[591]. Относительно причин увольнений в исследовательской литературе нет единства мнений: одни увязывают это с проявлениями революционной ситуации, другие — с начавшейся реакцией в правительственных кругах[592]. Статистика губернаторских увольнений позволяет выявить кадровые издержки отмены крепостного права, а наметившаяся тенденция замены прежних начальников губерний свитскими генералами (уже в 1861 г. они составляли 50 % от общего числа губернаторов) позволяет судить о направленности кадровой политики правительства Александра II.

На общем фоне текучести губернаторских кадров пятилетнее правление казанского военного губернатора в 1858–1863 гг., скорее, исключение, чем норма. П. Ф. Козлянинову удалось пройти рубеж отмены крепостного права в одной из самых «неспокойных» помещичьих губерний России. По утверждению калужского губернатора В. А. Арцимовича, «неподатливые губернаторы, в которых гнездился милютинский дух, теряли свои места один за другим»[593]. И хотя казанский губернатор не относился к числу ярких носителей этого «духа», в конечном счете все же поплатился именно за это. Менялся курс реформ, поэтому его прежние заслуги перестали соответствовать духу времени.

Проведенный анализ документов III Отделения СЕИВК позволяет сделать вывод, что тотальная централизация, происходившая при Николае I, сузила круг участников диалога власти с обществом. Перевод административного надзора в III Отделение свел участие Сената и Комитета министров к формальностям делопроизводства. В коммуникативном пространстве власти жандармские штаб-офицеры получили равный голос наряду с ее первыми лицами. С их помощью возникающие административные конфликты стали разрешаться путем кадровых переводов и перемещений.

Все вышеизложенное позволяет заключить, что процесс реализации власти в губерниях был сложным и неоднозначним, что дихотомия «центр — регион» в изучаемый период выглядела, как явное упрощение. Сила и легитимность губернаторской власти в рассматриваемый период часто оспаривалась влиянием местного «общества» — корпоративными органами дворянства. Эта фронда не только способствовала смещению неугодных «хозяев губернии», но и опосредованно оказывала влияние на решения центральной власти о формах и способах управления губернией. Ее активность, наступательность и требовательность адресовались местным коронным властям, а также центральной власти. Проведенный анализ административной жизни в Казанской губернии позволяет сделать вывод, что горизонтальные коммуникативные связи и властные противостояния для управления помещичьими губерниями оказываются не менее значимыми, а подчас и намного более значимыми, чем связи вертикальные — с высшей властью.

Заключение

Результаты анализа разновидовых источников по «делам» казанских губернаторов первой половины XIX в. убедили меня в том, что административная реальность Российской империи была намного сложнее, чем это виделось верховной власти из Санкт-Петербурга. Поэтому её реконструкция, осуществлённая на уровне выбранной административно-территориальной единицы, сильно расходится с распространенным в исследовательской литературе мнением о «бесконтрольности» и «всевластии» российских губернаторов.

В начале XIX в. правовой статус губернатора оставался нечетким, так как он создавался политическими решениями, принятыми в разных условиях и на широком временном протяжении (Наказы 1728 г., 1764 г. и Учреждение о губерниях 1775 г.). Кроме того, министерская реформа (1802–1811 гг.) превратила былого «хозяина губернии» в чиновника Министерства внутренних дел. Находясь официально в подчинении Сената и подвергаясь сенатским проверкам, губернаторы были поставлены под контроль сразу нескольких министерств. Таким образом, в период адаптации на русской почве заимствованного из западных реалий министерского управления институт губернаторства функционировал в условиях недооформленной исполнительной вертикали власти.

В начале XIX столетия письменные жалобы верховной власти от населения перестали быть простым уведомлением государственных органов. Они стали своеобразной формой участия обывателей в управлении империей. Данная практика общения власти с подданными стала результатом наделения Сената функциями административной юстиции. На жизни губерний это отразилось реакцией официального Петербурга на получаемые жалобы в виде сенаторских ревизий, которые надолго парализовывали деятельность губернского правления и довольно часто оканчивались увольнением главы губернии.

Материалы этих ревизий свидетельствуют о том, что политическое пространство империи было буквально пронизано диалогами властей разного уровня. Участие в разборе конфликтов губернаторов с местным дворянством довольного большого числа официальных лиц и ведомств должно было создавать у обывателей эффект всевидящей и карающей несправедливость власти. В реальности же такая управленческая практика привела к ослаблению представительства коронной власти в регионах.

Возникшее на этой почве двоевластие в лице губернаторов и предводителей дворянства поддерживало многолетние противоборства губернской администрации и представителей разных социальных групп, вовлеченных в борьбу за репутации и интересы. В Казани всё это привело к административному кризису, который сопровождался частой сменой гражданских губернаторов и падением престижа этой должности.

В этой связи попытки Александра I ввести во «внутренних губерниях» генерал-губернаторскую модель управления, а также учреждение института военных губернаторов при Николае I могут быть рассмотрены как компенсаторные усилия. Очевидные сбои в министерском механизме государственного управления подвигали верховную власть к ремиссии авторитарных форм местного управления, к замене публичных разбирательств практикой тайных жандармских наблюдений.

«Наказ гражданским губернаторам» от 3 июня 1837 г. зафиксировал правовыми средствами сложившийся в административной практике порядок, сделав правителя губернии «главным блюстителем политических интересов государства и решителем самых мелких вопросов местного благоустройства». Однако провозглашенные в «Наказе» полномочия не были обеспечены реальными возможностями. Безмерная широта должностных обязанностей свидетельствует об институциональной аморфности системы губернского управления. Она возникла в условиях острого дефицита профессиональных управленцев и неразвитости гражданского самоуправления.

Судя по законодательным актам и распорядительным документам первой половины XIX в., объединенные усилия нескольких поколений российских губернаторов привели к существенному изменению имперской региональной политики. Верховная власть повернулась от стремления к унификации регионов, игнорирования их специфик (александровская эпоха) к признанию и изучению их особенностей (николаевское царствование). Во второй четверти XIX в. император предпочитал видеть на губернаторском посту человека, знающего вверенный ему край и умеющего использовать это знание для управления им в интересах империи.

Правители губернии, присланные в Казань из Петербурга, как правило, вызывали у местной дворянской верхушки реакцию отторжения. Автоматизм такого стойкого неприятия указывает на наличие в российской административной культуре первой четверти XIX в. серьезного дефекта. И это было то, с чем верховная власть не могла справиться посредством законодательства и институциональных реформ. Разрешение конфликта между политическими и локальными элитами произошло в правление Николая I посредством признания правительством и учета норм обычного права. Идеология «особого пути» позволила верховной власти интегрировать в рационалистическую (западную) систему управления нормы традиционных отношений (в том числе местные клановые связи).

Многолетний опыт российских губернаторов в лоббировании региональных интересов создал им представительскую репутацию. Этот политический потенциал был успешно использован правительством Александра II при подготовке и проведении отмены крепостного права. Тогда казанские губернаторы сыграли важную роль в налаживании позитивного диалога верховной власти и местного дворянства.

Список использованных источников и литературы

I. Неопубликованные и сточники

Российский Государственный Исторический Архив (РГИА)

Ф. 560. Общая канцелярия министра финансов.

Опись 11. 1808–1830 гг.

Д. 872. О удовлетворении бывшего казанского гражданского губернатора Нилова жалованием. Март 1827 г.

Ф. 660. Закревский, гр. Арсений Андреевич.

Опись 1. 1796–1862 гг.

Д. 144. Докладная записка министра МВД В. П. Кочубея о недостатках административного управления в губерниях. 28 марта 1806 г.

Ф. 994. Мордвиновы.

Опись 2. 1763–1917 гг.

Д. 131. Записка сенатора Павла Ивановича Сумарокова о представлении губернаторам нераздельной полноты власти в губерниях. 1807 г.

Ф. 1018. Паскевич-Эриванский, гр. Иван Федорович.

Опись 6. 1838–1854 гг.

Д. 43. Шипов (генерал). Письмо о нем И. Ф. Паскевича Николаю I. 4 июня 1840 г.

Ф. 1146. Совет при «высочайшем дворе».

Опись 1. 1754–1801 гг.

Д. 30. Об обвинении Казанского губернатора Коцарева в неисправном исполнении служебных обязанностей. 1809 г.

Ф. 1163. Комитет охранения общей безопасности при Государственном совете.

Опись 1.

Д. 37. О проведении расследования по доносу казанского мещанина Якова Алексеева на гражданского губернатора Мансурова, частного пристава Потто и надворного советника Москотильникова. 1807 г.

Ф. 1263. Комитет министров.

Опись 1. 1802–1891 гг.

Д. 103. Рассмотрение жалоб на губернаторов. 1816 г. Д. 185. Докладная записка казанского губернского предводителя дворянства Г. Киселева.

Д. 215. Положение о временной в Казани Комиссии. 1820 г. Д. 253. О предании суду чиновников Казанской губернии.

1821 г.

Д. 256. О порядке рассмотрения дел о делаемых губернатору приношений и подарках. 1821 г.

Д. 257. О затруднениях в деятельности в Казани высочайше учрежденной Временной комиссии. 1821 г.

Д. 286. О продолжении деятельности в Казани Временной комиссии. 1821 г.

Д. 289. О беспорядках и злоупотреблениях по Казанской губернии. 1822 г.

Д. 296. Об объявлении Сенатом строгого выговора (Нилову). 1822 г.

Д. 375. Приложения к журналам комитета министров. Об увольнении казанского губернатора Нилова за упущения по управлению губернией. 1824 г.

Д. 466. Об определении казанским губернатором барона фон Розена. 1826 г.

Д. 785. Обозрение Казанской губернии. 1832 г.

Д. 1049. Отчет военного губернатора от 16 марта по 4-х летнему управлению Казанской губернией 1832–1836 гг.

Д. 1273. Отчет казанского военного губернатора за 1838 г.

Д. 1461. Годовой отчет казанского военного губернатора за 1841 г.

Д. 1546. Обозрение Казанской губернии военным губернатором генерал-адъютантом Шиповым. 14 января 1842 г.

Д. 1798. Обозрение за 1847 г.

Д. 2101. Отчет казанского военного губернатора за 1849 г. Д. 2331. Отчет казанского военного губернатора за 1852 г. Д. 2476. Отчет казанского военного губернатора за 1854 г. Д. 2544. Отчет казанского военного губернатора за 1855 г. Д. 2611. Отчет начальника Казанской губернии за 1856 г. Д. 2683. Отчет начальника Казанской губернии за 1857 г. Д. 2760. Отчет начальника Казанской губернии за 1858 г. Д. 2826. Отчет начальника Казанской губернии за 1859 г. Д. 2892. Отчет начальника Казанской губернии за 1860 г. Д. 2961. Отчет начальника Казанской губернии за 1861 г. Д. 3030. Отчет начальника Казанской губернии за 1862 г.

Ф. 1281. Совет министра внутренних дел.

Опись 11. 1804–1811 гг.

Д. 49. Отчеты казанского губернатора за 1804–1810 гг.

Д. 50. Отчеты казанского губернатора за 1811–1815 гг.

Д. 51. Отчеты казанского губернатора за 1816, 1817, 1826, 1827 гг.

Опись 3. 1838–1840 гг.

Д. 136. Отчет казанского губернатора за 1838 г.

Опись 4. 1841–1849 гг.

Д. 4. По отчету о состоянии Казанской губернии за 1844 г.

Д. 21. Отчет казанского военного губернатора за 1847 г.

Д. 59. Отчет казанского военного губернатора за 1848 г.

Ф. 1284. Департамент общих дел МВД.

Опись 1. 1801–1814 гг.

Кн. 3, д. 18. О кандидатах в гражданские губернаторы предназначаемых. 26 авг. 1810 г.

Кн. 38, д. 353. Дело о казанской газете. 1811 г.

Кн. 47, д. 11. Об определении отставного бригадира графа Толстого в губернаторы. 12 янв. 1813 г.

Кн. 65, д. 1. Об увольнении от службы Слободско-украинского губернатора д. с. с. Бахтина по определению на сию вакансию бригадира Илью Толстого. 21 февр. 1814 г.

Опись 26. 1841 г.

Д. 71. О назначении генерал-адъютанта Шипова Казанским военным губернатором с управлением гражданской части.

Опись 42. 1860–1866 гг.

Д. 87. Об увольнении генерал-лейтенанта Козлянинова. 1863 г.

Опись 48. 1849–1862 гг.

Д. 40. О дворянских выборах Казанской губернии. 1860 г.

Ф. 1286. Департамент полиции исполнительной МВД.

Опись 1. 1802–1810 гг.

Д. 13. О назначении и увольнении губернаторов. 1806 г.

Д. 30. Донесение казанского губернатора о беспорядках в присутственных местах. 1805 г.

Д. 34. По представлению казанского губернатора о дополнении штата тамошней полиции и о учреждении в Казани комитета. 1803 г.

Д. 64. По отношению сенатора Пестеля о неповиновении крестьян Казанской губернии помещика Иванова. 1804 г.

Д. 87. Об определении и увольнении губернаторов. 1808 г.

Д. 93. По представлению казанского губернатора о награждении Москатильникова 1810 г.

Д. 117. Об определении и увольнении губернаторов. 1804 г.

Д. 178. О назначении и увольнении гражданских и военных губернаторов. 1809 г.

Д. 188. О награждении предводителей Казанской губернии участвовавших в закупке кавалерийских лошадей. 1807 г.

Д. 236. О назначении и увольнении губернаторов. 1806 г.

Д. 256. Об определении и увольнении губернаторов.

Д. 288. Об осмотре Казанской губернии (переписка). 1808 г.

Д. 416. О запрещении приношения подарков губернаторам […] 1811 г.

Д. 653. Назначение и увольнение чиновников в Казанской губернии.

Д. 835. Назначение и увольнение чиновников в Казанской губернии.

Опись 2. 1811–1820 гг.

Д. 1. О постройке в городе Казани литейного арсенала на Арском поле. 7 янв. 1816 г.

Д. 5. По донесению казанского дворянского собрания о занятии должностей по выборам […] 1814 г.

Д. 181. О ревизии господами сенаторами Казанской губернии 1819 г.

Д. 218. По представлениям казанского гражданского губернатора и по отношениям сенаторов Кушникова и Санти о лошадях для разъездов членов земского суда по Казанской губернии. 1816–1820 гг.

Д. 263. Об отсылке к сенаторам, посланным для ревизии казанской губернии, дел о беспорядках по управлению тамошней губернии. 1819 г.

Д. 275. По представлению казанского гражданского губернатора о вымощении камнем улиц города Казани. 1817 г.

Д. 308. Об устройстве полиции Казани и вообще о доходах и расходах сего города. 1818–1820 гг.

Д. 309. Предположения о преобразовании казанской полиции в соразмерности местным потребностям. 1824 г.

Опись 4. 1826–1829 гг.

Д. 194. Дело по представлению казанского гражданского губернатора об устройстве казанской градской полиции и полиции в уездных городах. 1829 г.

Д. 207. Касательно производства жалования чиновникам по особым поручениям при казанском гражданском губернаторе. 1827 г.

Д. 252. Об осмотре казанским губернатором присутственных мест. 1829 г.

Д. 285. Обозрения Казанской губернии. 1829 г.

Д. 449. О назначении Розена казанским губернатором. 1826 г.

Д. 728. По выписке из журнала Комитета министров об обвинении д. с. с. Нилова […] 1828 г.

Ф. 1287. Хозяйственный департамент МВД.

Опись 5. 1802–1845 гг.

Д. 1005. О замощении в г. Казани камнем улиц. 1832–1835 гг. Д. 1228. О замощении в г. Казани улиц деревянными пяти— и шестиугольниками. 1834–1836 гг.

Ф. 1291. Земский отдел МВД.

Опись 123. 1858–1879 гг.

Д. 51. Об образовании казанской Временной комиссии по крестьянскому делу. 1860–1863 гг.

Ф. 1341. Первый департамент Сената.

Опись 1. 1797–1807 гг.

Д. 282. По рапорту сенаторов Спиридова и Лопухина о нуждах и недостатках по Казанской и Вятской губерний. 1800 г.

Д. 365. О штатах губерний […] и Казанской. 1802 г.

Д. 379. О беспорядках и злоупотреблениях по Казанской губернии и об отправлении сенатора Пестеля в г. Казань для расследования. 1803 г.

Опись 11. 1810 г.

Д. 703. Осмотр тайным советником сенатором Обрезковым Казанской губернии. 1810 г.

Опись 17. 1816 г.

Д. 567. Рапорт сенатора Кушникова об осмотре Казанской губернии. 20 декабря 1815 г.

Опись 257. 1800–1826 гг.

Д. 14. О Высочайшем назначении для обозрения Казанской губернии сенатора Михаила Ивановича Донаурова. 1808 г.

Ф. 1343. Третий департамент Сената.

Опись 23. 1813–1894 гг.

Д. 2330. О внесении герба рода Кацаревых в общий Гербовник родов Всерос. Империи. 19 янв. 1799 г.

Ф. 1345. Пятый (уголовный) департамент Сената.

Опись 98. 1797–1826 гг.

Д. 755. О осуждении бывших в Казани губернаторов — военного Пущина и гражданского Муханова […] за бесчеловечные подсудным пытки. 1804 г.

Ф. 1349. Формулярные списки чинов гражданского ведомства (коллекция).

Опись 3. 1800–1894 гг.

Д. 262. Формулярный список о службе казанского военного губернатора генерал-лейтенанта Баратынского Ираклия Абрамовича. 1846 г.

Д. 787. Формулярный список Ивана Григорьевича Жеванова. 1826 г.

Опись 4. 1794–1846 гг.

Д. 95. Рапорт казанского губернского правления. Формулярные списки о чиновниках в Казанской губернии, службу продолжающих. 1814 г.

Ф. 1374. Канцелярия генерал-прокурора Сената.

Опись 7. 1794, 1797–1802 гг.

Д. 193. По просьбе сенатора Державина об определении в советники берг коллегии родственника его асессора Нилова. 1800 г.

Д. 313. По письму сенатора Державина об определении надворного советника Нилова прокурором в бергколлегию. 1800 г.

Ф. 1405. Министерство юстиции.

Опись 2. 1804 г.

Д. 3447. О ревизии сенатора И. Б. Пестеля Казанской губернии. 1804 г.

Опись 8. 1810 г.

Д. 3054. Всеподданнейшее донесение сенатора Обрезкова по Казанской губернии 24 мая 1810 г.

Опись 51. 1853 г.

Д. 3699. По отношению обер-прокурора 1-го департамента Сената о ревизии Казанской губернии сенатором Соймоновым в 1822 г.

Ф. 1537. Ревизия сенаторов М. Г. Спиридова и И. В. Лопухина Вятской, Казанской и Оренбургской губерний.

Опись 1. 1800 г.

Д. 44. Дело по Казанской полиции (по рапорту губернатора Пущина). 1800 г.

Ф. 1640. Корсаковы.

Опись 1. 1624–1901 гг.

Д. 62. Указы и Высочайшие повеления Казанским губернатора за (1714–1866 гг.).

Российский Государственный Архив Древних Актов (РГАДА)

Ф. 1609. Баратынские.

Опись 1.

Д. 44. Письмо Гофмана А. О назначении Баратынской почетной попечительницей женских учебных заведений. 1846 г.

Д. 45. Письмо Гофмана А. О пожаловании ее орденом св. Великомученицы Екатерины. 1856 г.

Д. 143. Отношение военно-походной канцелярии Николая I о назначении Баратынского И. А. Казанским военным губернатором и о пожаловании его орденом св. Станислава 1-ой степени. 14 марта 1846.

Д. 145. Письмо-проект генерала Баратынского Ираклия Абрамовича Александру II с предложениями ряда мероприятий по освобождению крестьян. 1849 г.

Д. 147. Духовное завещание Баратынского (копия) в пользу жены своей Баратынской Анны Давыдовне.

Ф. 248. Сенат и его учреждения.

Опись 112.

Д. 185. Указ о назначении коллежского асессора Станицкого казанским губернским советником. Май 1804 г.

Ф. 286. Герольдмейстерская контора.

Опись 2.

Кн. 78. Отношение коллежского ассесора Якова Аплечеева о даче ему с герба копии. 1801 г.; Родословная Стрекаловых.

Кн. 89. Родословная Мансуровых.

Кн. 128. Реестр грамот на пожалования имения. Формуляр Пущина. 1799 г.

Государственный Архив Российской Федерации (ГАРФ)

Ф. 109. Третье отделение Собственной Его Императорского Величества Канцелярии.

1 экспедиция. 1829 г.

Д. 223. О казанских чиновниках вице-губернаторе Филипове и полицмейстере Стане.

1 экспедиция. 1830 г.

Д. 148. О чиновниках Казанской губернии Дорохове, Маскатильникове, Андруцком, Иванове, Терушском и прокуроре Солнцеве.

Д. 186. По донесению отставного прапорщика Ивана Мисаилова о злоупотреблениях в Ядринском уезде Казанской губернии.

Д. 349. Сведения о Симбирской, Саратовской, Казанской губерниях, сообщенные полковником Масловым господину министру внутренних дел.

Д. 494. О доставлении жандармским офицерам сведений об образе жизни и мыслей чиновников и других сословий в губерниях.

1 экспедиция. 1831 г.

Д. 529. По донесению полковника корпуса жандармов Маслова о состоянии Казанской губернии и о населяющих оную инородцах.

1 экспедиция. 1835 г.

Д. 2. О получении князем И. А. Лобановым-Ростовским письма о разных злоупотреблениях по питейной части в Казанской губернии. Об адъютанте военного губернатора Кашперове растратившем казенные деньги.

1 экспедиция. 1844 г.

Д. 247, ч. 16. О лицах обращающих на себя по чему-либо внимание Правительства. По Казанской губернии.

1 экспедиция. 1862 г.

Д. 33, ч. 21. О дворянских выборах по Казанской губернии.

Опись 3а.

Д. 1105. Выписки из писем Казанского вице-губернатора Калиновского Н. И и губ. врача Бакановского Ф. И. к Воеводскому М. Д. и Бакановскому Ф. С в Петербург о разногласиях членов казанского губернского правления с губернатором о плохой организации здравоохранения в губернии. 1860 г.

Д. 1170. Письмо Розена в III отделение с критикой казанской полиции и сведениями о текущих событиях в Казани и подозрительных лицах (на нем. языке). 1826 г.

Д. 1171. Донесение жандармских офицеров и записки о состоянии Казанской губернии, состоянии губернского управления, злоупотреблений чиновников и т. д. 1826–1832 гг.

Д. 1172. Донесения жандармского офицера о злоупотреблениях в Казанской губернии о бродяжничестве и сведения о некоторых чиновниках и пришествиях. 1827–1828 г.

Д. 1174. Выписки из писем Пловцова Ф., Перцова В., Черепанова, к Половцову А. А., Перцову А. П., Кошелеву А. И. и др. о состоянии управления в Казанской губернии и злоупотреблениях должностных лиц. 1860 г.

Д. 2004. Выписки из писем Перцова А., Трубникова […] о образовании и медленной работе Казанского губернского комитета по выработке проекта условий отмены крепостного права и отношение дворян губернии к предстоящей реформе. 1858–1860 гг.

Ф. 815. Арцимович.

Опись 1.

Д. 79. Арцимович В. А. Записка о причинах упадка губернаторской власти, написанная Ланскому С. С. в июне 1858 г.

Российский Государственный Военно-Исторический Архив

(РГВИА)

Ф. 400. Главный штаб Военного министерства.

Опись 9.

Д. 5196. Козлянинов Петр Федорович. Формулярный список. 1869 г.

Опись 12.

Д. 838. По записке генерал-лейтенанта Козлянинова о выдаче ему пособия 7 тыс. рублей на уплату долгов.

Ф. 489. Коллекция формулярных списков.

Опись 1.

Д. 7062. Пущин Павел Петрович. Формулярный список. 1816 г.

Д. 7073. Стрекалов Степан Степанович. Формулярный список. 1833 г.

Д. 7302. Шипов Сергей Павлович. Формулярный список. 1847 г.

Ф. 970. Военно-походная канцелярия Его Императорского Величества при Императорской главной квартире.

Опись 3

Д. 2213. Баратынский Ираклий Абрамович. Формулярный список. 1837 г.

Российский Государственный Архив Литературы и Искусства (РГАЛИ)

Ф. 4. Личный фонд К. П. Альбицкого (1865–1927), критика, библиографа.

Опись 1. 1859–1920 гг. Материалы к Словарю русских писателей и ученых.

Ед. хр. 24. Альбицкий К. П. Даты рождения и смерти писателей и ученых.

Ф. 195. Личные фонды П. А. Вяземского (1792–1878), поэта, критика; П. П. Вяземского (1820–1888), цензора; А. И. Вяземского (1750–1807), сенатора (б. Остафьевский архив).

Опись 1.

Ед. хр. 2672. Вяземские.

Ф. 2567. Личный фонд Ю. Г. Оксмана (1894–1970), литературоведа, доктора филол. наук, коллекционера.

Опись 2.

Ед. хр. 27. Н. И. Гнедич. Дифирамб на рождение П. А. Нилова.

Ф. 191. Личный фонд П. А. Ефремова (1830–1907), библиографа, библиофила.

Опись 1.

Ед. хр. 2946. Ефремов Петр Алексеевич. Некрологи Шипова Сергея Павловича.

Отдел Письменных Источников Государственного Исторического Музея (ОПИ ГИМ)

Ф. 300.

Ед. хр. 1. Стрекалов С. С. Письмо Николая I (1830). Духовное завещание С. Ф. Стрекалова (1797).

Ф. 395.

Ед. хр. 120. Бумаги по ревизии Саймоновым Казанской губернии. Копия прошения неизвестного лица.

Ед. хр. 123. Описание Казанской губернии.

Ед. хр. 124. Дело по доносу губернатора Нилова на сенатора Соймонова. 1824 г.

Национальный Архив Республики Татарстан (НАРТ)

Ф. 1. Канцелярия казанского губернатора.

Опись 1.

Д. 1. Указы Сената и предписания генерал-прокурора. 1800 г. Д. 3.Указы Сената и министерские предписания. Т. 1. 1803 г. Д. 3а. Указы Сената и министерские предписания. Т. 2. 1803 г.

Д. 5. Указы Сената и переписка с губернатором о назначении и увольнении служащих по губернии. 1805 г.

Д. 5а. Указы Сената и переписка с губернатором о назначении и увольнении служащих. 1805 г.

Д. 10. Указы Сената и циркулярные предписания. 1812 г.

Д. 24. Указы Сената и министерские предписания. 1817 г.

Д. 33. Указы Сената и министерские предписания. 1819 г.

Д. 42. Об устройстве казанской полиции с 23 января 1821 г.

Д. 60 Об устройстве казанской полиции с 4 января 1822 г.

Д. 90. Об устройстве дорог в Казанской губернии. 1825 г.

Д. 148. О неустройстве полиции в г. Казани. 1829 г.

Д. 275. Формулярные списки чиновников губернских учреждений представленных к наградам за беспорочную службу. 1832 г.

Д. 303. Список лиц, отстраненных от службы без права поступления на другую за злоупотребления по службе. 1816–1822 г.

Опись 2.

Д. 354. Журналы комитета об устройстве г. Казани. 1842 г.

Д. 355. Документы о снабжении Казани водой. 1842–1844 гг.

Д. 365. Об общих распоряжениях по введению общественной запашки и об уклонении крестьян от заведения оной. 1842–1843 гг.

Д. 471. Распоряжения и переписка по делам Казанской губернии, производившиеся в Петербурге казанским военным губернатором Шиповым. 1845–1846 гг.

Д. 1205. Циркуляр министерства внутренних дл о расширении круга деятельности губернаторов и докладная записка казанского военного губернатора по этому вопросу. 1857 г.

Д. 1218. Рапорта и отношения по особым распоряжениям военного губернатора. 1856 г.

Д. 1332. Формулярные списки чинов штаба казанского военного губернатора за 1856 г.

Д. 1459. Формулярный список И. А. Баратынского и штаба его.

1857 г.

Д. 1460. Формулярный список о службе казанского военного губернатора Баратынского и чинов его штаба. 1857 г.

Д. 1477. Об устройстве уездного управления и полиции. 1858 г. Д. 1486. Письмо С. С. Ланскому об отпуске крестьян на волю.

1858 г.

Д. 1487. Сведения о ходе занятий казанского губернского дворянского комитета об улучшении быта помещичьих крестьян. 1858–1859 гг.

Д. 1488. Ведомости о ходе занятий в разных губернских комитетах по устройству быта крестьян. 1858–1859 гг.

Д. 1590. Формулярные списки о службе казанского военного губернатора и чинов его штаба за 1859 гг.

Д. 1592. Об увольнении чистопольского предводителя дворянства от должности. 1859 г.

Д. 1596. Денежные документы о суммах, отпускаемых на содержание штата команды военного губернаторского дома за 1859 г.

Д. 1609. Приказы военного губернатора. 1860–1865 гг.

Распоряжения военного губернатора. 1860 г.

Д. 1817. Формулярный список о службе казанского военного губернатора Козлянинова. 1862 г.

Ф. 2. Казанское губернское правление.

Опись 1.

Д. 3. Высочайшие указы Сената. Министерские предписания генерал-прокурора. 1802 г.

Д. 5. Указная книга. 1803 г.

Д. 535. Положение об устройстве губернского города Казани. 1841 г.

Опись 2.

Д. 1. Указы Сената. 1823 г.

Д. 2. Журналы казанского губернского правления. 1845 г.

Д. 3. Приказы Министерства внутренних дел. 1863 г.

Опись 15.

Д. 17. Фасады, планы, разрезы военно-губернаторского дома с помещением императорской квартиры в Кремле в г. Казани.

Ф. 16. Тетюшский уездный суд.

Опись 22.

Д. 9. Указ его Императорского Величества самодержца всероссийского Тетюшскому уездному суду. 1821 г.

Ф. 87. Первая казанская мужская гимназия.

Опись 1.

Д. 155. Опись принятому дому наместническому, стоящему в крепости с означением в нем комнат. 1799 г.

Ф. 114. Казанская городская общая и шестигласная дума.

Опись 1.

Д. 13. Постановления думы о проведении денежных сборов с домов на содержание полиции. 1808 г.

Д. 24. Ведомости городских доходов и недоимок за 1808 г.

Д. 34. Книга входящих указов и предложений на 1809 г.

Д. 60. Переписка с казанским губернатором об отпуске казенным зданиям свеч и дров. 1810 г.

Д. 243. Документы об обследовании деятельности Казанской думы сенаторами правительствующего сената за 1819–1822 г.

Д. 1009. По указу Казанского губернского правления об откомандировании гласного для принятия в заведывание Думы дома, занимаемого г. Военным губернатором. 1833–1834 гг.

Д. 1829. Дело по постройке военно-губернаторского дома в Кремле. 1845–1846 гг.

Ф. 168. Коллекция судебных дел, предназначенных для рассмотрения в Сенате.

Опись 1.

Д. 32. По рапорту Казанского депутатского дворянского собрания о не утверждении губернским начальством избранных на следующее трехлетие чиновников. 1815 г.

Д. 81. По прошению коллежского асессора Кушникова, жалующегося на казенную палату суда расправы в исправлении решения дела с братом о наследственном имении. 1799 г.

Д. 100. По прошению коллежского асессора Павла Кушникова […] по спорному от родственников имения. 1804 г.

Д. 124. Прошение Василия Овцына о назначении его советником в казанскую гражданскую палату.1804 г.

Д. 129. по прошению бывшего председателя казанской уголовной палаты Веденяпина о оказании ему защиты против сделанного на него сенатором Пестелем донесения. 1804 г.

Д. 138. По прошению находящегося в казанском монастыре Захара Столбовского об освобождении его из монастыря. 1805 г.

Д. 165. По письму Левашова […] о предводителе дворянства Апехтине. 1805 г.

Д. 187. Отношение казанского гражданского губернатора министру юстиции Лопухину. 1805 г.

Д. 210. Всеподданнейшая просьба надворного советника Николая Бышковского об определении в должности и выдаче жалования со дня отрешения. 1806 г.

Д. 229. По всеподданнейшему прошению бывшего гражданского губернатора тайного советника Кацарева о скором окончании дела с ним в Сенате. 1807–1808 гг.

Д. 233. По всеподданнейшему прошению коллежского ассесора Ключарева о допущении его на объяснение и открытие взведенной на него клеветы по злоупотреблениям при губернаторе Кацареве. 1807 г.

Д. 253. По рапорту Засецкого о сделанном выговоре губернатором по делу о тит. сов. Левашове, сужденном за растрату казенных сумм. 1812 г.

Д. 275. Рапорт казанского прокурора о кражах при езде по казенным дорогам. 1813 г.

Д. 286. По прошению казанских чиновников Симонова, Москатильникова, Абдуллина об избавлении их от взыскания по делу тит. сов. Левашова. 1814 г.

Д. 344. Об обиде прокурора Кисловского, нанесенной советником Москотильниковым. 1817 г.

Д. 514. О бывшем казанском вице-губернаторе Гурьеве во взятии им […] 2500 руб. за отобрание мельницы от Мосолова. 1818 г.

Д. 587. По делу бывшего казанского вице-губернатора Гурьева о доносе на него титулярного советника Мосолова во взятках. 1819 г.

Д. 601. По прошению отставного канцеляриста Иванова о злоупотреблениях Казанской губернии. 1819 г.

Д. 604. По делу титулярного советника Мосолова. 1819 г.

Д. 630. По представлению казанского прокурора о беспорядках в уголовной палате. 1820 г.

Д. 633. По прошению титулярного советника Протопопова касательно беспристрастия некоторых членов казанской Временной комиссии. 1821–1822 г.

Д. 635. По прошению подпоручика Томилина о жалобе его на временную казанскую комиссию по делу о взятках. 1825 г.

Д. 636. По прошению титулярных советников Гаврикова, Семенова и коллежского секретаря Кудрявцева касательно беспристрастности некоторых членов высочайше учрежденной в Казани временной комиссии для рассмотрения дел по ревизии гг. сенаторов. 1820 г.

Д. 637. По отношению казанского гражданского губернатора об учреждении в Казани надворного суда. 24 июня 1820 г.

Д. 638. По отношению казанского губернского прокурора о помещике казанской губернии Есипове. 1820 г.

Д. 640. По отношению сенаторов Кушникова и графа Санти о губернском регистраторе Столовском. 1820 г.

Д. 641. По отношению сенаторов Кушникова гр. Санти о изходатайствовании губ секретарю Пенкину права вступить вновь на службу. 1820 г.

Д. 653. По обвинению канцеляриста Иванов, обвиненного в злоупотреблениях по казанской губернии.1820–1824 гг.

Д. 676. По отношению каз. губернатора Нилова о бывшем прокуроре Кисловском. 1821 г.

Д. 677. По донесению казанского гражданского губернатора о лихоимстве губернского прокурора Печерина. 1821 г.

Д. 678. По рапорту казанского прокурора о возложении губернским правлением на обывателей обязанности брать билеты за печатями. 1821 г.

Д. 682. По рапорту казанской временной комиссии о извете бывшего исправника Томилова на члена Попова. 1821 г.

Д. 689. По рапортам казанского прокурора о разных непорядках и медлительности в ходе дел в губернском правлении. 1821–1825 гг.

Д. 715. По отношению графа Кочубея о положении дел учрежденной в Казани временной комиссии. 1822 г.

Д. 720. По отношению сенатора Соймонова о награжении Казанского прокурора Херувимова чином. 1822 г.

Д. 726. По рапорту казанской временной Комиссии о уничтожении запрещения на имение советника Москатильникова. 1822 г.

Д. 730. Об оштрафовании членов казанской гражданской палаты и губернского правления по делу об опеке губернского секретаря Есипова.

Д. 731. По отношению сенатора Соймонова об учреждении в Казани временного уголовного департамента. 1823 г.

Д. 794. По выписке комитета министров по делу коллежского советника Москатильникова. 1825–1827 гг.

Д. 797. По рапорту Казанской временной уголовной палаты о делах по ревизии сенаторов, отдании суду чиновников. 1825 г.

Д. 835. Об отставном канцеляристе М. Иванове, сужденном и сосланном на поселение в томскую губернию за противозаконные поступки. 1826 г.

Д. 988. О награде знаками отличия беспорочной службы чиновников казанской губернии. 1832–1834 гг.

Д. 1018. По отношению каз. военного губернатора о переводе советника уголовной палаты Иванова в другую губернию и об определении на его место кол. сов. Москотильникова. 1832 г.

Д. 1047. Об удовлетворении бывших казанского губернского советника Москотильникова и асессора Половинкина жалованием за время бытности их под судом. 1833 г.

Опись 2.

Д. 5. Жалоба с. с. Ильи Сидоровича Михеева в Сенат о неправильном его увольнении с должности. 1806 г.

Д. 31. По рапорту казанского губернского прокурора (Овцына) о бывшем письмоводителе его Столбовском, который предан уголовному суду. 1815 г.

Д. 35. Донесение о пожаре в городе Казани. 1815 г.

Д. 45. Сообщение отставного канцеляриста Иванова о злоупотреблениях, происходивших в казанской губернии. 1815 г.

Д. 46. Дело о ложном обвинении титулярным советником Мосоловым Казанского вице-губернатора Гурьева во взятках. 1815 г.

Д. 52. Объяснения казанского вице-губернатора Гурьева Федора Петровича о жалобе на него от казанского дворянства. 1815 г.

Д. 61. О назначении сенатора Кушникова в Казань. 1815 г.

Д. 84. Донесение Кушникова о беспорядках в г. Казани, допущенных при оценке домов предоставляемых в залог купцами и мещанами. 1816 г.

Д. 144. Дело о бывшем коллежском ассесоре казанской казенной палаты Иванове, дворянском заседателе нижнего земского суда т. с. Семенове […], осужденных по жалобе обывателей разных селений в их притеснениях и взяточничестве. 1827 г.

Д. 160. О бывшем тетюшском земском исправнике губернском секретаре Александре Есипове, сужденном с прочими за разные злоупотребления. 1827 г.

Д. 351. По рапорту Обер-прокурора Кн. Лобанова-Ростовского о сложении со счетов Казанского приказа Общественного призрения недоимки 13 479 р. ½ коп., числящийся на бывшем губернаторе Толстом и заседателе Петрове. 1837 г.

Д. 390. Дело департамента министерства юстиции (3 отделение, 2 стол) о землях генерал-адъютанта Стрекалова. 1837 г.

Ф. 350. Казанское губернское дворянское собрание.

Опись 2.

Д. 15. Формулярный список князя Тенишева Дмитрия Васильевича. 1844 г.

Д. 398. О внесении в родословную книгу Александра Яковлевича Жмакина. 1823 г.

Ф. 409. Казанская губернская строительная комиссия.

Опись 1.

Д. 1416. Ведомость о казенных гражданских зданиях, состоящих в заведовании ГУРС и ПЗ. 1841–1842 гг.

Опись 8.

Д. 4. Дело о постройке в Кремле губернаторского дворца с помещением в нем императорской квартиры. 1837–1839 гг.

Опись 14.

Д. 71. О назначении архитектора Песке в должность начальника работ. 1843 г.

Отдел Рукописей и Редких Книг Научной Библиотеки Казанского Федерального Университета (ОРРК НБ КФУ)

Ед. хр. 2079. Об упущениях и беспорядках, замеченных ревизовавших Казанскую губернию сенаторами в 1822 г.

Ед. хр. 3969. Отчет казанского военного губернатора за 1848 г.

Ед. хр. 4451/1–3. Указы императрицы Екатерины II казанским губернаторам. 1774–1792 гг.

Ед. хр. 9478. Корсаков Д. А. Воспоминания.

Ед. хр. 9500. Планы нижнего и верхнего этажей военно-губернаторского дома в г. Казани. Архитектор Д. Висконти. 1837 г.

Ед. хр. 9513. Ведомость казенным гражданским зданиям, состоящим в введении ГУПС и ПЗ в губернском городе Казани за 1836 г.

Ед. хр. 9599. Проект дворца, предполагаемого вновь построить в Казанской крепости. Казанский губернский архитектор Петонди. 1836 г.

Ед. хр. 9600. Проект дворца, предполагаемого вновь построить в Казанской крепости (продольный и поперечный разрезы). Казанский губернский архитектор Петонди. 1836 г.

Ед. хр. 9601. Проект дворца, предполагаемого вновь построить в Казанской крепости. План подвального этажа. Казанский губернский архитектор Петонди. 1836 г.

Ед. хр. 9602. Проект дворца, предполагаемого вновь построить в Казанской крепости. План нижнего этажа и бельэтажа. Казанский губернский архитектор Петонди. 1836 г.

Ед. хр. 9603. Проект дворца, предполагаемого вновь построить в Казанской крепости. План третьего этажа. Казанский губернский архитектор Петонди. 1836 г.

Фонд Н. Я. Агафонова.

Ед. хр. 216. Духовное завещание А. Ф. Москатильниковой.

Ед. хр. 217. О С. А. Москатильникове.

Фонд Н. П. Загоскина.

Ед. хр. 2679. Воспоминания, записки, письма, речи, касающиеся политических событий первой половины XIX века.

Отдел Рукописей Российской Национальной Библиотеки

(ОР РНБ)

Ф. 491.

Ед. хр. 1. Модерах К. Ф. Пермский губернатор.

Ф. 608.

Опись 1.

Ед. хр. 2061. Письмо А. Н. Голицыну 1822 г. Казань.

Ф. 1000.

Опись 3.

Ед. хр. 1421. Речь, говоренная казанским военным губернатором перед дворянскими выборами. 13 янв. 1845 г.

II. Опубликованные источники

Законодательные акты

Полное собрание законов Российской империи. [Собрание 1-е]. СПб., 1830. Т. 1–30. (ПСЗ-1).

№ 5333. Наказ губернаторам и воеводам и их товарищам, по которому они должны поступать. 12 сент. 1728 г.

№ 12137. Наставление губернаторам. 21 апр. 1764 г.

№ 14392. Учреждения для управления губерний Всероссийския Империи. Ч. 1. 7 нояб. 1775 г.

№ 16687. О ежегодном отпуске денег на наем домов и на разные починки губернских присутственных мест: именной [указ], объявленный генерал-прокурором. 17 июля 1788 г.

№ 17633. О неразделении пятисотных рекрутских участков на десятки: сенатский [указ]. 11 дек. 1796 г.

№ 17638. О прекращении самовольного перехода поселян с места на место в губерниях: именной [указ], данный Сенату. 12 дек. 1796 г.

№ 17677. О сроке разбора и сдачи дел Присутственных мест, упраздняемых по случаю нового образования губерний: именной [указ], данный гос. казначею. 22 дек. 1796 г.

№ 17805. Высочайше утвержденное положение Военного Губернатора, Комменданта и всех чинов по оным должностям касающихся в С. Петербургском гарнизоне. 14 февр. 1797 г.

№ 18297. О зависимости Удельных экспедиций от начальников губернии, вице-губернаторов и Казенных палат: именной [указ], данный Сенату. 29 дек. 1797 г.

№ 18633. О учинении Казенным палатам уравнительной разверстки земель между казенными поселянами вообще по губернии: сенатский [указ]. 19 авг. 1798 г.

№ 18822. Высочайше утвержденный Устав столичного города Москвы. 17 янв. 1798 г.

№ 19211. О разделении губерний для удобнейшего объезда и осмотра Гг. Сенаторов на 8 частей и о назначении каждому из от-

правляющихся сенаторов прогонов и на канцелярские расходы суммы: высочайше утвержденный доклад Сената. 1 дек. 1799 г.

№ 19212. Служащие в наставление и руководство гг. сенаторам, избранным для объезда и осмотра губерний: высочайше утвержденные пункты. 1 дек. 1799 г.

№ 19735. О правилах наделения и уравнения казенных крестьян землями: сенатский [указ] с изъяснением высочайше утвержденного в 17 день декабря 1800 г. доклада Сената. 27 янв. 1801 г.

№ 19790. О восстановлении дворянских выборов: именной [указ], данный Сенату. 15 марта 1801 г.

№ 19866. О подведомстве полиции местному гражданскому начальству и военным лицам, коим вверено управление гражданской части в губернии: именной [указ], данный Сенату. 11 мая 1801 г.

№ 20004. О восстановлении пяти губерний и о подчинении пограничных губерний военным губернаторам: именной [указ], данный Сенату. 9 сент. 1801 г.

№ 20005. Об определении губернаторов и о выборе для сего кандидатов в некоторых губерниях: именной [указ], данный Сенату. 9 сент. 1801 г.

№ 20022. Об уничтожении пытки: именной [указ], данный Сенату. 27 сент. 1801 г.

№ 20030. О запрещении начальникам губерний принимать от градских людей подарки: именной [указ], данный Сенату. 11 окт. 1801 г.

№ 20071. О представлении десяти кандидатов для выбора в гражданские губернаторы: именной [указ], данный Сенату. 8 дек. 1801 г.

№ 20099. О высочайше утвержденных штатах 37 губерний: именной [указ], данный Сенату. 1 янв. 1802 г.

№ 20326. О незанимании квартир от города губернаторам, вице-губернаторам и их чиновникам: именной [указ], данный Сенату. 14 июля 1802 г.

№ 20372. О непреступлении губернаторам пределов власти, назначенных им законами: именной [указ], данный Сенату. 16 авг. 1802 г.

№ 20374. О разных злоупотреблениях, последовавших в Калужской губернии: именной [указ], данный Сенату. 16 авг. 1802 г.

№ 20405. О правах и обязанностях Сената: именной [указ], данный Сенату. 8 сент. 1802 г.

№ 20406. Об учреждении министерств: манифест. 8 сент. 1802 г.

№ 20516. Об искоренении лихоимства: именной [указ], данный Сенату. 18 нояб. 1802 г.

№ 20520. Высочайше утвержденный штат министерским окладам. 19 нояб. 1802 г.

№ 20539. О выдаче прогонных денег отправляемым в разные места чиновникам далее 1.500 верст: именной [указ], объявленный Военной коллегии генерал-адъютантом Левеном. 3 дек. 1802 г.

№ 20580. О произвождении прогонных денег военным и гражданским чинам, отправляющимся к должностям: высочайше утвержденный доклад министра военных сухопутных сил и министра юстиции. 4 янв. 1803 г.

№ 20660. О штатах Орловской, Тверской, Нижегородской, Слободско-Украинской и Казанской губерний с приложением штата казанской полиции: высочайшая резолюция на доклад Сената. 10 марта 1803 г.

№ 21278. О непринимании в гражданскую службу духовного звания людей без увольнения от их начальства: именной [указ], объявленный гражданскому губернатору Кушникову министром внутренних дел. 30 апр. 1804 г.

№ 21372. О ведомостях, какие в фабриках и заводах доставлять от губернаторов министру внутренних дел: сенатский [указ]. 30 июня 1804 г.

№ 21374. О доставлении отчетов из казенных палат, по денежному сбору с подорожных, в Экспедицию об устроении дорог и в Экспедицию о свидетельстве государственных счетов: сенатский [указ]. Июнь 1804 г.

№ 21495. О представлении отчетов министерских за каждый год в декабре месяце: именной [указ] Сенату. 4 нояб. 1804 г.

№ 21522. О строжайшем предписании, чтобы губернаторы не обременяли губернских правлений излишнею перепискою, и о непроизвождении гражданских дел уголовным порядком: сенатский [указ]. 21 нояб. 1804 г.

№ 21593. Об учреждении в Казани Комитета для уравнения городских повинностей: именной [указ], данный казанскому гражданскому губернатору. 17 янв. 1805 г.

№ 21736. Об учреждении в Сенате из гг. сенаторов Комитета для уравнения земских повинностей по всему государству, и о должности его: именной [указ], объявленный министром юстиции. 1 мая 1805 г.

№ 21737. Предварительное положение о земских повинностях. 2 мая 1805 г.

№ 21861. Высочайше утвержденная инструкция сенаторам, назначенным для осмотра губерний. 1 авг. 1805 г.

№ 22076. О писании прошений по делам всякого рода в Судебные места или к лицам, в должности состоящим, на гербовой бумаге, с означением имени сочинителя и писца и о предании сочинителя и писца суду за ябеднические прошения: именной [указ], объявленный Сенату министром юстиции. 30 марта 1806 г.

№ 22110. О порядке сношений Дворянских депутатских собраний с Губернскими правлениями и палатами: сенатский [указ] по высочайше утвержденному докладу. 30 апр. 1806 г.

№ 22192. О непроизвождении столовых денег гражданским губернаторам во время их отпуска: именной [указ], объявленный Сенату гос. казначеем. 30 июня 1806 г.

№ 23651. О сохранении в силе указов 1714 декабря 24 и 1763 декабря 15, определяющих наказание за взятки, не смотря на указ 1799 июля 31, коим смягчается наказание единственно за татьбу свыше 20 рублей: именной [указ], объявленный Сенату министром юстиции. 24 мая 1809 г.

№ 24064. Образование Государственного совета: манифест. 1 янв. 1810 г.

О разделении государственных дел на особые управления, с означением предметов каждому управлению принадлежащих: манифест. 25 июля 1810 г.

№ 24686. Общее учреждение министерств: манифест. 25 июня 1811 г.

№ 25028. О воспрещении приносить подарки начальникам губерний и другим чиновникам: сенатский [указ], в следствии именного. 10 марта 1812 г.

№ 25249. О поступании губернским правлениям и прочим присутственным местам по сделанному министром финансов казенным палатам предписанию о сборе с разных имений доходов, пошлин с актов и о производстве определенного разным местам и лицам жалованья, столовых и пенсионных вместо серебра ассигнациями по существующему курсу: сенатский [указ]. 17 окт. 1812 г.

№ 26023. О положении преграды неосновательным донесениям ревизоров, делая оные гласными обще с оправданием удаленных от должностей чиновников: именной [указ], данный Гос. совету. 14 дек. 1815 г.

№ 26493. О чинении выговоров и замечаний губернаторам не иначе, как от министров и с тем, чтоб они всякий раз доводили о том до сведения Комитета: именной [указ], данный Комитету министров. 30 окт. 1816 г.

№ 26728. О рассмотрении вновь общему Сената собранию сенаторской инструкции, и о внесении оной в Комитет министров: именной [указ], объявленный Сенату министром юстиции. 14 марта 1817 г.

№ 27023. Высочайше утвержденное учреждение Управления корабельных лесов. 25 авг. 1817 г.

№ 27180. Об устройстве городов и селений: именной [указ], данный управляющему Министерством полиции с прил. дополнительных правил. 13 дек. 1817 г.

№ 27716. О рассматривании без очереди дел Временной комиссии, учрежденной в Казани для рассмотрения и решения дел по следствиям сенаторов: высочайше утвержденное положение Комитета министров, объявленное Сенату министром юстиции. 12 марта 1820 г.[594]

№ 27722. Высочайше утвержденная инструкция сенаторам, назначаемым для обревизования губерний. 17 марта 1819 г.

№ 27999. О произвождении квартирных денег всем губернаторам и вице-губернаторам, не имеющим казенных помещений: высочайше утвержденное положение Комитета министров. 25 нояб. 1819 г.

№ 28167. О учреждении в Казани временной Комиссии для рассмотрения и решения дел по следствиям, сенаторами производимым: именной [указ], данный Сенату. 26 февр. 1820 г.

№ 28715. О воспрещении делать приношения начальникам губерний и другим лицам: высочайшее повеление, объявленное Комитету министров. 2 авг. 1821 г.

№ 29098. Об отправлении сенатора Соймонова в Казань для прекращения беспорядков и о бытии ему там на правах генерал-губернатора до совершенного устройства Казанской губернии: именной [указ], объявленный Сенату министром юстиции. 30 июня 1822 г.

№ 29368. О доходах и расходах Нижнего Новгорода, и об устройстве на счет городских доходов тамошней полиции: высочайше утвержденное мнение Гос. совета. 19 марта 1823 г.

№ 29376. Об учреждении в Казани временного Департамента уголовной палаты: именной [указ], данный Сенату. 22 марта 1823 г.

№ 29423. Выписка из Положения о доходах и расходах Московской столицы, состоявшегося по мнению Гос. совета, высочайше утвержденного. 13 апр. 1823 г.

№ 29480. Об учреждении в Казани временного Департамента уголовной палаты: именной [указ] в следствии именного 22 марта. 21 мая 1823 г.

№ 30295. Об устройстве доходов, расходов и полиции в Астрахани: высочайше утвержденное мнение Гос. совета. 16 марта 1825 г.

№ 30552. Об устройстве доходов, расходов и полиции в губернском городе Казани: высочайше утвержденный проект. 26 окт. 1825 г.

Полное собрание законов Российской империи. Собрание 2-е. СПб., 1830–1884. Т. 1–30. (ПСЗ-2).

№ 154. О штатах канцелярий военных и генерал-губернаторов: высочайше утвержденное положение Комитета министров. 16 февр. 1826 г.

№ 208. О выдаче чиновникам, отправляющимся на службу далее 1 500 верст, прогонных денег сверх сумм, назначаемых им на подъем и обзаведение: высочайше утвержденное положение Комитета министров. 23 марта 1826 г.

№ 549. О смягчении наказания государственным преступникам, сосланным в крепостную работу и дальние гарнизоны: именной [указ], данный начальнику Главного штаба. 22 авг. 1826 г.

№ 715. О порядке производства дел, касающихся до магометан: высочайше утвержденное мнение Гос. совета. 1 дек. 1826 г.

№ 796. О количестве прогонных денег главным начальникам губерний на разъезды: сенатский [указ]. 31 дек. 1826 г.

№ 1062. Об учреждении пяти округов жандармского корпуса: именной [указ], данный управляющему Главного штаба. 28 апр. 1827 г.

№ 1226. О представлении на Высочайшее благоусмотрение планов и фасадов казенных зданий по городам: именной [указ], объявленный статс-секретарем Муравьевым управляющему Министерством внутренних дел. 4 июля 1827 г.

№ 1361. О представлении на Высочайшее усмотрение планов всем новым или перестаивающимся казенным зданиям: именной [указ], объявленный статс-секретарем Муравьевым управляющему Министерством внутренних дел. 6 сент. 1827 г.

№ 1656. О неделании от Сената выговоров губернаторам без высочайшего разрешения: высочайше утвержденное положение Комитета министров. 27 дек. 1827 г.

№ 1781. О распространении на чиновников, определяемых в градоначальники, положения о выдаче пособий на подъем и обзаведение, при определении к должностям гражданских губернаторов постановленные: высочайше утвержденное положение Комитета министров. 7 февр. 1828 г.

№ 1787. О образцовых планах для постройки тюрем в губернских городах: высочайше утвержденное положение Комитета министров. 7 февр. 1828 г.

№ 2857. О порядке производства дел по Министерству внутренних дел: именной [указ], данный министру внутренних дел. 3 мая 1829 г.

№ 3123. Высочайше утвержденные образцовые планы для зданий губернских присутственных мест и для домов гражданских губернаторов и вице-губернаторов 30 авг. 1829 г.

№ 4662. О дополнительном штате казанской градской полиции: высочайше утвержденное мнение Гос. совета, объявленное Сенату министром внутренних дел. 18 июня 1831 г.

№ 4698. О правилах опубликования губернских начальств. 11 июля 1831 г.

№ 5060. О подчинении управления Астраханскою губерниею по гражданской части непосредственно Правительствующему Сенату и министерствам, а по военной части тамошнему военному губернатору: именной [указ], данный Сенату. 6 янв. 1832 г.

№ 5108. Об упразднении в Казанской губернии звания гражданского губернатора, с назначением в оную военного губернатора, и О соединении в лице его управления в губернии как военного, так и гражданского: именной [указ], данный Сенату. 27 янв. 1832 г.

№ 5130. О выдаче вспомоществования классным чинам Инженерного корпуса, командируемым из одной крепости в другую: высочайше утвержденная докладная записка управляющего Главным штабом. 4 февр. 1832 г.

№ 5221. О неотменении приговора Уголовной палаты, приведенного в исполнение с утверждения гражданского губернатора: высочайше утвержденное мнение Гос. совета, объявленное Сенатом. 9 марта 1832 г.

№ 5223. О воспрещении начальствующим лицам принимать приношения от обществ: сенатский [указ], по высочайшему повелению. 9 марта 1832 г.

№ 5293. О предоставлении некоторых преимуществ чиновникам русского происхождения, определяемым на службу в Литовские губернии: сенатский [указ], по высочайшему повелению. 15 апр. 1832 г.

№ 5384. О пенсиях чиновникам, состоящим на жаловании городских обществ: высочайше утвержденное положение Комитета министров. 20 мая 1832 г.

№ 5430. О пособиях командируемым чиновникам: высочайше утвержденное положение Комитета министров. 14 июня 1832 г.

№ 5478. О переименовании Нижегородского гражданского губернатора в военные губернаторы: именной [указ], данный Сенату. 1 июля 1832 г.

№ 5821. Об отапливании казенных домов, занимаемых гражданскими губернаторами, из городских доходов: высочайше утвержденное положение Комитета министров. 13 дек. 1832 г.

№ 7744. Об отпуске добавочной суммы на улучшение губернских штатов по ведомствам Святейшего Синода и Министерства финансов, юстиции и внутренних дел: именной [указ], данный Сенату. 9 янв. 1835 г.

№ 7910. О добавочных суммах на подведомственные Министерству внутренних дел места: именной [указ], объявленный Сенату министром внутренних дел. 28 февр. 1835 г.

№ 9355. Высочайше утвержденное положение о Корпусе жандармов. 1 июля 1836 г.

№ 10303. Высочайше утвержденный общий наказ гражданским губернаторам. 3 июня 1837 г.

№ 10304. Высочайше утвержденное положение о порядке производства дел в губернских правлениях. 3 июня 1837 г.

№ 10305. Высочайше утвержденное положение о земской полиции. 3 июня 1837 г.

№ 10306. Высочайше утвержденный наказ чинам и служителям земской полиции. 3 июня 1837 г.

№ 10307. Высочайше утвержденное положение о земской почте. 3 июня 1837 г.

№ 13510. О табели пенсионных окладов по гражданскому ведомству, переложенной на серебро: сенатский [указ]. 29 мая 1840 г.

№ 13750. О табели переложения на серебро разнородных по государству сумм: сенатский [указ]. 31 авг. 1840 г.

№ 14302. О сокращении представлений о наградах подарками за службу государственную: именной [указ]. 23 февр. 1841 г.

№ 14564. О непредставлении к награде землями впредь до разрешения: именной [указ], объявленный министром юстиции. 22 мая 1841 г.

№ 15812. О отпуске белого хлеба цинготным больным Ораниенбаумского госпиталя: именной [указ], объявленный Комиссариатскому департаменту управляющим Военным министерством. 2 июля 1842 г.

№ 18580. Высочайше утвержденное учреждение губернских правлений: именной [указ], данный Сенату. 2 янв. 1845 г.

№ 22072. О подъемных деньгах и на обзаведение гражданским губернаторам, вице-губернаторам и другим лицам: высочайше утвержденное мнение Гос. совета. 8 марта 1848 г.

№ 34781. Высочайше утвержденное положение о наградах по службе: указ Правительствующего Сената по высочайшему повелению. 25 авг. 1859 г.

№ 39087. Высочайше утвержденные временные правила об устройстве полиции в городах и уездах губерний по общему учреждению управляемых: именной указ, данный Сенату. 25 дек. 1862 г.

№ 39089. Об отпуске сумм на содержание полиции по новым штатам: высочайше утвержденное мнение Гос. совета. 25 дек. 1862 г.

№ 40457. Высочайше утвержденное положение о губернских и уездных земских учреждениях: именной указ, данный Правительствующему Сенату. 1 янв. 1864 г.

Учреждение начальников губерний, губернских правлений, статистических комитетов и полиции // Свод законов Российской империи. СПб., 1857. Т. 2, ч. 1. Разд. 2. Ст. 201–860.

Тематические подборки документов

1. Архив Государственного совета. Т. 3, ч. 1. Царствование Александра I (1801–1810). СПб., 1878. VII, XXVII, 884 стб.

2. Архив Государственного совета. Т. 3, ч. 2. Царствование императора Александра I (1801–1810). СПб., 1878. 1276 стб.

3. Архив Государственного совета. Т. 4. Царствование императора Александра I (с 1810 по 19 нояб. 1825). Журналы по делам Департамента государственной экономии. СПб., 1881. XI, 1872 стб.

4. Бездненское восстание 1861 года: сб. документов / Подгот. А. И. Сочалов, Г. Н. Вульфсон; общая ред. А. И. Ямпольской и Д. С. Гутмана. Казань: Татгосиздат, 1948. 160 с.

5. Бумаги Комитета, учрежденного высочайшим рескриптом 6 декабря 1826 г. СПб., 1894 (Гос. тип.). [4], X, 621 с. (Сб. Рус. ист. общества; т. 90).

6. Документы по истории монополистического капитализма в России / Сост. В. А. Емец. М.: Изд-во АН СССР, 1959. 800 с.

7. Журналы Секретного и Главного комитетов по крестьянскому делу. Пг., 1915. Т. 1: С 3 янв. 1857 по 30 нояб. 1860 г. 550 с. разд. паг.; Т. 2: С 10 окт. 1860 по 13 февр. 1861 г. V, 451 с.

8. Материалы по истории Татарии / Отв. ред. И. М. Климов. Казань: Татгосиздат, 1948. Вып. 1. 488 с.

9. Монополии в металлургической промышленности России, 1900–1917: документы и материалы / [Сост. И. А. Бакланова и др.]. М.; Л.: Изд-во АН СССР, Ленингр. отд., 1963. 655 с.

10. Монополистический капитал в нефтяной промышленности России, 1883–1914: документы и материалы / [Сост. А. Н. Гулиев и др.]. М.; Л.: Изд-во АН СССР, Ленингр. отд., 1961. 795 с.

11. Отмена крепостного права: доклады министров внутренних дел о проведении крестьянской реформы, 1861–1862 / Отв. ред. С. Н. Валк. М.; Л.: Изд. АН СССР, Ленингр. отд., 1950. 312 с.

12. Приложения к трудам Редакционных комиссий для составления положений о крестьянах, выходящих из крепостной зависимости. Сведения о помещичьих имениях. СПб., 1860. Т. 1–6.

13. Сборник исторических материалов, извлеченных из Архива Первого отделения Собственной его императорского величества канцелярии. СПб., 1876. Вып. 1. 626 с.

14. Сборник правительственных распоряжений по устройству быта крестьян за 1857–1875 гг. СПб.: Д. В. Чичинадзе, 1885. VI, 1546 с.

15. Сборник циркуляров и инструкций Министерства внутренних дел с учреждения министерства по 1 октября 1853 года. СПб., 1854. Т. 1: Распоряжения, относящиеся до благоустройства присутственных мест и обязанностей должностных лиц ведомства МВД. [2], IV, 320, 656 с.

16. Сборник циркуляров и распоряжений Министерства внутренних дел, относящихся до гг. губернаторов, вице-губернаторов, советников губернских правлений, канцелярий гг. губернаторов, губернских типографий, строительных и врачебных отделений с 1858 по 1896 год / Сост. кн. В. П. Урусов. 2-е изд., значит. испр. и доп. М., 1896 (Т-во скоропечатни А. А. Левинсон). [4], VI, 557 с.

17. Труды Комиссии о губернских и уездных учреждениях: [в 6 кн.]. СПб., 1860–1863. Ч. 1, кн. 1–4; Ч. 2, кн. 1–2.

18. Устав о службе по определению от правительства […] по офиц. изданию 1896 г. и продолжением 1906 и 1908 гг. […]: (справочная кн. для правительств. и обществ. учреждений и должностных лиц) / Сост. Н. Н. Широков. Неофиц. изд. СПб., 1910 (Тип. АО «Слово»). XX, 362 с.

Материалы периодической печати

Казанские губернские ведомости. 1838–1863 гг. Казанские известия. 1811–1820 гг.

Источники личного происхождения

1. Арцимович В. А. Воспоминания. Характеристики. СПб.: Тип. М. М. Стасюлевича, 1904. VIII. 823 с.

2. Б-н П. Из Нижнего. Письмо второе // Библиотека для чтения. 1864. № 9. С. 41–42.

3. Вагнер Н. П. Воспоминания Н. П. Вагнера (Выпуска 1849 г.) // Материалы для биографии Н. И. Лобачевского / Собрал и ред. Л. Б. Модзалевский. М.; Л., 1948. С. 633–651.

4. Вигель Ф. Ф. Записки // Рус. архив. 1891. Кн. 2. № 6–8; Кн. 3. № 9–12; 1892. Кн. 1. № 1–4; Кн. 2. № 5–8; Кн. 3. № 9–12; 1893. Кн. 1. № 1–4.

5. Вигель Ф. Ф. Воспоминания. М., 1864. Ч. 1–7.

6. Вистенгоф П. Ф. Из моих воспоминаний // Ист. вестник. 1884. Т. 16. № 5. С. 329–353.

7. Вяземский П. А. Записные книжки / Сост., вступит. ст., коммент. и имен. указ. Д. П. Ивинского. М.: Рус. кн., 1992. 379 с.

8. [Вяземский П. А.]. Выдержки из старой записной книжки, начатой в 1813 году // Рус. архив. 1875. Кн. 3. С. 439–455.

9. [Малышев А. А.]. Губернатор доброго старого времени: воспоминания старожила // Рус. старина. 1907. Т. 131. № 7. С. 188–196.

10. де Кюстин А. Россия в 1839 году // Россия первой половины XIX в. глазами иностранцев / Сост. Ю. А. Лимонов. Л., 1991. С. 421–660.

11. Дельвиг А. И. Полвека русской жизни: Воспоминания А. И. Дельвига, 1820–1870 / Ред. и вступит. ст. С. Я. Штрайха. М.; Л.: Academia, 1930. 590 с.

12. Де-Пуле М. Ф. Отец и сын: опыт культурно-биогр. хроники // Рус. вестник. 1875. Т. 118. С. 56–107; Т. 119. С. 121–181.

13. Дмитриев И. И. Взгляд на мою жизнь: записка действительного тайного советника И. И. Дмитриева. М.: Изд. М. А. Дмитриева, 1866. 315 с.

14. Жиркевич И. С. Записки, 1789–1848 / Сообщ. и предисл. С. Д. Карпова // Рус. старина. 1874. Т. 9. № 2. С. 207–244; Т. 10. № 8. С. 633–666; Т. 11. № 11. С. 411–450; № 12. С. 642–664; 1875. Т. 13. № 8. С. 554–580; 1876. Т. 16, № 8. С. 627–648; Т. 17. № 9. С. 127–144; № 10. С. 251–266; № 12. С. 771–786; 1878. Т. 22. № 7. С. 401–422; Т. 23. № 9. С. 33–54; 1890. Т. 67. № 7. С. 63–132; № 8. С. 225–277; № 9. С. 667–706.

15. Залесов Н. Г. Записки / Сообщ. Н. Н. Длуская // Рус. старина. 1903. Т. 114. № 4–6; Т. 115. № 7–8; Т. 116. № 10–11; 1905. Т. 122. № 6; Т. 124. № 10.

16. Зиссерман П. Записки Петра Зиссермана (внука Петра Алексеевича Ильина — адъютанта И. А. Боратынского). Ч. 2. Дедушка. 1913. С. 60–84 // Личный архив Сусанны Леонидовны Высоцкой — правнучки П. А. Ильина.

17. К воспоминаниям И. В. Селиванова о Пензенской старине / Сообщ. Г. И. Мешков // Рус. старина. 1880. Т. 29. С. 1051–1056.

18. [Казначеев А. Г.]. Между строками одного формулярного списка, 1823–1881 // Рус. старина. 1881. Т. 32. № 11. С. 817–880.

19. Корсаков Д. А. Былое. Из казанской жизни 1856–1860 годов: Воспоминания о прошлом. Казань: Тип. Б. Л. Домбровского, 1898. 99 с.

20. Корсаков Д. А. Мои воспоминания // ОРРК НБ КГУ. Ед. хр. 9448.

21. Ласси де Б. П. Письмо казанского губернатора Б. П. де Ласси директору Казанской гимназии П. А. Соколову о предоставлении под помещение гимназии губернаторского дома. 2 июня 1798 г. // Третья в России, первая в Казани: к 250-летию со дня основания Казанской первой гимназии. Казань, 2008. С. 33–34.

22. Лопухин И. В. Записки некоторых обстоятельств жизни и службы действительного тайного советника, сенатора И. В. Лопухина, сочиненные им самим // Рус. архив. 1884. Кн. 1. С. 1–154.

23. Лучинский Ф. Я. Провинциальные нравы за последние полвека: (воспоминания) // Рус. старина. 1897. Т. 91. № 9. С. 633–657; Т. 92. № 10. С. 201–215.

24. Мамаев Н. И. Записки / Предисл. Д. Корсакова; публ. А. П. Мамаева // Ист. вестник. 1901. Т. 83. № 1–3; Т. 84. № 4–6; Т. 85. № 7–9; Т. 86. № 10–12.

25. Мешков И. И. Записки Ивана Ивановича Мешкова // Рус. архив. 1905. Кн. 2. № 6. С. 177–243.

26. Михайлов И. И. Казанская старина: (из воспоминаний) / Сообщ. С. Н. Кулябко // Рус. старина. 1899. Т. 100. № 10. С. 99–113; № 11. С. 399–419.

27. Морозов П. Т. Мое знакомство с М. Л. Магницким // Рус. архив. 1875. Кн. 3. С. 241–250.

28. Москотильников С. А. Объяснение на объявленное мне Вашим Сиятельством содержание изветов канцеляриста Иванова в обстоятельствах, касающихся как лично до меня, так и до губернского правления, коего имею честь быть членом. [1816 г.] / Публ. П. А. Пономарева // Казан. телеграф. 1905. 3 янв.

29. Назимов М. В провинции и в Москве с 1812 по 1828 год: Из воспоминаний старожила // Рус. вестник. 1876. Т. 124. № 7. С. 7–161.

30. Панаев В. И. Воспоминания / Сообщ. М.-Л. Казем-Бек // Вестник Европы. 1867. Т. 3. С. 193–270; Т. 4. С. 72 — 178.

31. Перетц Е. А. Дневник Е. А. Перетца (1880–1883) / Предисл. А. Е. Преснякова; текст подгот. к печати А. А. Сергеев. М., Л.: Гос. изд-во, 1927. Х, 172 с.

32. Пестель Б. И. Бумаги Ивана Борисовича Пестеля // Рус. архив. 1875. Кн. 1. С. 369–423.

33. [Половцев Ф. А.] Из воспоминаний 1859–1861 годов // Ист. вестник. 1907. Т. 110. № 10. С. 100–123; № 11. С. 462–486.

34. Попов К. И. Записки о Саратове // Саратовский край: исторические очерки, воспоминания, материалы. Саратов, 1893. Вып. 1. С. 155–236.

35. Соловьев Я. А. Записки сенатора Я. А. Соловьева о крестьянском деле // Рус. старина. 1881. Т. 30. № 2; Т. 31. № 5; 1882. Т. 33.

№ 1, 3; Т. 34. № 4–5; Т. 36. № 10–11; 1883. Т. 37. № 2–3; 1884. Т. 41. № 2–3.

36. Стогов Э. И. Записки жандармского штаб-офицера эпохи Николая I. М.: Индрик, 2003. 239 с.

37. Фадеев А. М. Воспоминания Андрея Михайловича Фадеева (1790–1867): В 2 ч. Одесса: Тип. Южно-рус. о-ва печатного дела, 1897. Ч. 1. 231 с.; Ч. 2. 256 с.

38. Шомпулев В. А. Из прошлого Саратовской губернии: (Записки старого помещика). Провинциальные типы сороковых годов // Рус. старина. 1898. Т. 95. № 8. С. 321–335.

III. Литература

1. Административно-территориальное устройство России: История и современность / Под общ. ред. А. В. Пыжикова. М.: ОЛМА-Пресс, 2003.

2. Административные реформы в России XVIII–XIX вв. в сравнительно-исторической перспективе: научно-аналитический обзор / Сост. А. Н. Медушевский. М.: ИНИОН, 1990.

3. Административные реформы в России: история и современность / Под общ. ред. Р. Н. Байгузина. М.: РОССПЭН, 2006.

4. Адрианов С. А. Министерство внутренних дел: ист. очерк, 1802–1902. СПб., 1902; Прил. 1: Автографы, виды сооружений и проч. 1901.

5. Азаматов Д. Д. Оренбургское магометанское духовное собрание в конце XVIII–XIX вв. Уфа: Гилем, 1999 (обл. 1996).

6. Азиатская Россия: люди и структуры империи: Сб. науч. статей / Под ред. Н. Г. Сувориной. Омск: Изд-во Омск. гос. ун-та, 2005.

7. Айплатова М. А. Губернские ведомости // В помощь краеведу: Краеведческий материал в местных изданиях XIX — нач. ХХ вв. / Ред. Г. Н. Айплатов, М. А. Айплатова. Йошкар-Ола, 1975. С. 4–23.

8. Акульшин П. В. Генерал-губернатор А. Д. Балашов // Отечественная история. 2004. № 2. С. 170–180.

9. Акульшин П. В. Рязанский генерал-губернатор А. Д. Балашов: (Реформаторские планы Александра I и Рязанский край) // Из прошлого и настоящего Рязанского края. Рязань, 1994. С. 17–25.

10. Алексушин Г. В. Жандармерия Российской империи // Рейтар: военно-ист. журнал. 2007. № 5 (38). С. 68–88.

11. Алексушин Г. В. Развитие губернаторской власти в России (1708–1917 гг.): исторический опыт и уроки: Автореф. дис…. докт. ист. наук. Военный университет (Москва). М., 2008.

12. Алексушин Г. В. Самарские губернаторы. Самара: Самар. Дом печати, 1996.

13. Американская русистика: Вехи историографии последних лет. Императорский период: антология / Сост. М. Дэвид-Фокс. Самара: Самар. ун-т, 2000.

14. Американская социологическая мысль: тексты: перевод / Сост. Е. И. Кравченко; под общ. ред. В. И. Добренькова. М.: Междунар. ун-т бизнеса и управления, 1996.

15. Андреев Д. А. Размышления американского историка о «Сценариях власти» в царской России // Вопросы истории. 2003. № 10. С. 96–116.

16. Андреевский И. А. О наместниках, воеводах и губернаторах: рассуждения магистра гос. права И. Андреевского, представленное в юрид. факультет С.-Петерб. университета для получения степени доктора гос. права. СПб.: Тип. Э. Праца, 1864.

17. Анисимов Е. В. Государственные преобразования и самодержавие Петра Великого в первой четверти XVIII века. СПб.: Дмитрий Буланин, 1997.

18. Анисимов Е. В. Дыба и кнут: Политический сыск и русское общество в XVIII веке. М.: Новое лит. обозрение, 1999.

19. Антропология власти: хрестоматия по политической антропологии: [В 2 т.] / [Сост. В. В. Бочаров]; СПбГУ. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2006–2007. Т. 1: Власть в антропологическом дискурсе. Т. 2: Политическая культура и политические процессы.

20. Анучин Е. Исторический обзор развития административно-полицейских учреждений в России с Учреждения о губерниях 1775 г. до последнего времени: составлен по распоряжению министра внутренних дел чиновником особых поручений при министре Е. Анучиным. СПб.: Тип. М-ва внутр. дел, 1872.

21. Апухтин В. Р. Казанское дворянское ополчение, 1812–1813–1814 гг.: очерки и материалы о формировании, передвижении, военных действиях казанско-вятской народной военной силы и о пожертвованиях казанского дворянства в Отечественную войну. М.: Тип. В. И. Воронова, 1912.

22. Ардабацкий Е. Н. Должность губернатора в российском законодательстве XVIII века // Российская государственность: традиции, преемственность, перспективы: Материалы II Чтений памяти проф. Т. П. Коржихиной, 26–27 мая 1999 г. М., 1999. С. 244–248.

23. Аристов В. В. Первое литературное общество Поволжья: (К истории Казанского общества любителей отечественной словесности в 1806–1818 гг.). Казань: Изд-во Казан. ун-та, 1992.

24. Арутюнян В. Г. Генерал-губернаторства в начале 1820-х годов // Вестник МГУ. Сер. 8. История. 2005. № 4. С. 68–82.

25. Арутюнян В. Г. М. М. Сперанский о генерал-губернатор ствах в 1821 г. // Вестник МГУ. Сер. 8. История. 2006. № 6. С. 19–40.

26. Архипова Т. Г. История государственной службы в России, XVIII–XX века: учеб. пос. М.: РГГУ, 2000. 230 с.

27. Астраханские губернаторы: историко-краеведческие очерки / Сост. А. П. Карасева и др. Астрахань: Астраханский гос. объед. ист. — архитектурный заповедник, 1997.

28. Ахун М. Источники для изучения истории государственных учреждений царской России (XIX — ХХ вв.) // Архивное дело. 1939. № 1. С. 77–91.

29. Баев О. В. [Рец. на ст.:] LeDonne J. P. Administrative regionalization in the Russian Empire 1802–1826 (помещенную в «Cahiers du Monde russe», 43/1, Janvier — mars 2002 [Электронный ресурс]) // Работы участников проекта «От Истории к историям. Преподавание прошлого в локальной перспективе» / Европ. ун-т в Санкт-Петербурге. Сент. 2006 — май 2007 гг. URL: http://old.eu.spb.ru/reset/fles/baev.pdf (дата обращения: 20.05.2010).

30. Баженов Н. К. Казанская история. Ч. 3. Казанская губерния. Казань, 1847.

31. Баландье Ж. Политическая антропология. М.: Науч. мир, 2001.

32. Бердова О. В. Образ повседневности в зеркале дореволюционной газеты: (на примере Костромской губернии) // Повседневность российской провинции: история, язык и пространство: Мат-лы 3-й Всерос. летней школы «Провинциальная культура России: подходы и методы изучения истории повседневности». Казань, 2002. С. 100–110.

33. Берелович В. Марк Раев: Россия в европейских исторических исследованиях // Ab Imperio. 2009. № 1. С. 344–348.

34. Берендтс Э. Н. О прошлом и настоящем русской администрации: (записка, составленная в дек. 1903 года). М.: Гос. публич. ист. б-ка России, 2002.

35. Берсенев В. В. Немцы-губернаторы в царствование императора Николая I // Немцы в государственности России. СПб., 2004. С. 155–161.

36. Бессонова Т. В. Казанская Суконная слобода в XVIII — первой половине XIX веков: Дис…. канд. ист. наук. Казань, 1998.

37. Бикташева А. Н. «Казанский инцидент» губернатора Пущина // Уроки Вульфсона. Казань, 2003. С. 236–245.

38. Бикташева А. Н. Казанские губернаторы в диалогах властей (первая половина XIX века). Казань: Экспресс-формат, 2008.

39. Биографический метод в социологии: история, методология и практика: Сб. статей / Редкол. Е. Ю. Мещеркина, В. В. Семенова. М.: Ин-т социологии, [1994].

40. Бирюков П. И. Биография Льва Николаевича Толстого. 3-е изд., испр. и доп. М.; Пг., 1923.

41. Блинов И. А. Губернаторы: историко-юридический очерк. СПб.: Типо-лит. К. Л. Пентковского, 1905.

42. Блинов И. А. Из истории должности губернатора после Учреждения о губерниях 1775 г. // Вестник права. 1903. Т. 33, кн. 4. С. 120–170.

43. Блинов И. А. Отношение Сената к местным учреждениям в XIX веке. СПб., 1911.

44. Блинов И. А. Сенаторские ревизии // История Правительствующего Сената. СПб., 1911. Т. 3. С. 616–657.

45. Блоссфельд Х.-П. Исследование жизненных путей в социальных науках: темы, концепции, методы и проблемы / Пер. с нем. К. Тимофеевой // Журнал социологии и социальной антропологии. 2006. Т. 9. № 1. С. 15–44.

46. Боборыкин П. Д. В путь-дорогу!: [роман в 6 кн.]. СПб.; М.: Тип. т-ва М. О. Вольфа в СПб., 1884. (Соч. [в 9 т.]. Т. 1–3).

47. Бобров Е. А. Литература и просвещение в России XIX в.: Материалы, исследования и заметки. Казань, 1903. Т. 1–4.

48. Богданович М. И. История царствования императора Александра I и его время. СПб., 1869–1871. Т. 1–6.

49. Богословский М. М. Областная реформа Петра Великого: Провинция 1719–27 гг. М.: Имп. о-во истории и древностей российских при Моск. ун-те, 1902.

50. Богучарский В. Обзор деятельности III отделения Собственной Вашего Императорского Величества канцелярии за 50 лет, 1826–1876 гг. // Вестник Европы. 1917. Кн. 3. С. 90–125.

51. Большакова О. В. Власть и политика в России XIX — нач. XX века: американская историография. М.: Наука, 2008.

52. Большакова О. В. Новая политическая история России: Современная зарубежная историография: аналитический обзор. М.: ИНИОН РАН, 2006.

53. Большакова О. В. П. А. Зайончковский и его американские ученики // Отеч. история. 2004. № 4. С. 92–107.

54. Бочаров В. В. Политическая антропология и общественная практика // Журнал социологии и социальной антропологии. 1998. Т. 1. № 2. С. 131–145.

55. Бочкарев В. Сенаторские ревизии в России при Павле I // Известия Тверского пед. ин-та. 1926. Вып. 1. С. 64–81; Вып. 2. С. 31–49.

56. Буганов В. И. Административные реформы в России и проблемы их изучения в современной западной историографии // Отечественная история. 1992. № 3. С. 203–210.

57. Бурдье П. Поле литературы // Новое литературное обозрение. 2000. № 45. С. 22–87.

58. Бурдье П. Формы капитала // Экономическая социология. 2002. Т. 3. № 5. С. 60–74.

59. Бурмистрова Л. П. Провинциальная газета в эпоху русских просветителей: (Губернские ведомости Поволжья и Урала 1840–1850 гг.). Казань: Изд-во Казан. ун-та, 1985.

60. Бюрократия и общество: [сб. ст.] / [отв. ред. С. А. Королев]; Филос. о-во СССР. М.: ФО СССР, 1991.

61. Варадинов Н. В. История Министерства внутренних дел. СПб., 1858–1863. Ч. 1–3.

62. Вебер М. Избранные произведения / Пер. с нем.; сост., общ. ред. и послесл. Ю. Н. Давыдова; предисл. П. П. Гайденко; коммент. А. Ф. Филиппова. М.: Прогресс, 1990.

63. Вердери К. Возвращая антропологов в славистику // Ab Imperio. 2006. № 1. С. 39–60.

64. Верещагин А. С. История края в газете «Уфимские губернские ведомости»: Учеб. пос. Уфа: Изд-во Уфим. гос. нефт. техн. ун-та, 2003.

65. Вишленкова Е. А. Визуальный язык описания «русскости» в ХVIII — первой половине XIX вв. // Ab Imperio. 2005. № 3. С. 97–146.

66. Вишленкова Е. А. Заботясь о душах подданных: религиозная политика в России первой четверти XIX века. Саратов: Изд-во Сарат. ун-та, 2002.

67. Вишленкова Е. А. Казанский университет Александровской эпохи: альбом из нескольких портретов. Казань: Изд-во Казан. унта, 2003.

68. Вишленкова Е. А. Казанское житье (XIX — ХХ века) // Казань и ее жители. Казань, 2005. С. 785–1183.

69. Вишленкова Е. А. Культура повседневности и провинциального города: Казань и казанцы в XIX–XX веках. Казань: Изд-во Казан. гос. ун-та, 2008.

70. Вишленкова Е. А. Культура повседневности провинциального города: Казань и казанцы в XIX–XX веках. Казань: Изд-во Казан. ун-та, 2008.

71. Вопросы аграрной истории Среднего Поволжья. Дооктябрьский период: [Сб. статей] / Отв. ред. М. К. Мухарямов; Ин-т истории СССР АН СССР и др. Йошкар-Ола: МарНИИ, 1978.

72. Вульфсон Г. Н. Борьба вокруг реформы 1861 года в Казанской губернии (1857 — весна 1861 г.): Дис…. канд. ист. наук. Моск. гос. ист. — арх. ин-т. М., 1950.

73. Вульфсон Г. Н. Жаждали воли: (к 125-летию Бездненского восстания). Казань: Татар. кн. изд-во, 1986.

74. Выскочков И. В. Император Николай I: человек и государь. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2001.

75. Гарбуз Г. В. Местное управление в губерниях Поволжья в 1905–1914 гг.: Дис…. канд. ист. наук. Пенза. 2002. 301 с.

76. Гаркуша П. И. Правовой статус института губернаторства в России. Ростов н/Д: Росиздат, 2004. 201 с.

77. Гасимова А. А. Механизм «расширения власти губер наторов» накануне отмены крепостного права // Первые Кремлевские чтения: [мат-лы Всерос. науч. — практ. конф. «Региональные аспекты губернских реформ XVIII–XIX веков в России», Круглого стола «Стратегическое планирование развития музеев-заповедников», Круглого стола «Всемирное и национальное культурное наследие и человеческий капитал» (Казань, 20–21 ноября 2008 г.). Казань, 2010. С. 52–61.

78. Генезис капитализма в России в отечественной историографии: Межвуз. темат. сб. / Яросл. гос. ун-т. Ярославль: ЯрГУ, 1981 (вып. дан. 1982).

79. Герцен А. И. Былое и думы / Под ред. И. С. Новича, С. Я. Шайтраха. Л.: Гос. изд. худож. лит., 1947.

80. Гессен В. М. Вопросы местного управления. СПб., 1904.

81. Гогель С. К. Губернские присутствия смешанного состава, как органы административной юстиции на местах // Вестник права. 1906. Кн. 4. С. 393–466.

82. Гогель С. К. Круг ведомства Сената в области управления // История Правительствующего Сената за 200 лет, 1711–1911. СПб., 1911. Т. 3. С. 456–464.

83. Головин К. Ф. Наше местное управление и местное представительство. СПб.: Тип. М. М. Стасюлевича, 1884.

84. Голосенко И. А. Феномен «русской взятки»: очерк отечественной социологии чиновничества // Журнал социологии и социальной антропологии. 1999. Т. 2. № 3. С. 101–116.

85. Голубев А. Г. Губернская администрация Среднего Поволжья в пореформенный период: Дис…. канд. ист. наук. Самара, 2000.

86. Горбунов К. Е. Симбирские гражданские губернаторы: материалы к историко-биогр. очеркам. Ульяновск: УИПКРО, 2003.

87. Государственный строй России периода феодализма (XV–XIX вв.): (Зарубежная историография): научно-аналит. обзор / Сост. и отв. ред. А. Н. Медушевский. М.: ИНИОН, 1989.

88. Готье Ю. В. История областного управления в России от Петра I до Екатерины II. М., 1913–1941. Т. 1–2.

89. Градовский А. Д. Исторический очерк учреждения генерал-губернаторств в России // Градовский А. Д. Собр. соч. СПб., 1899. Т. 1. С. 299–338.

90. Градовский А. Д. Начала русского государственного права. Т. 3. Органы местного управления. СПб., 1883.

91. Градовский А. Д. Системы местного управления на Западе Европы и в России. СПб.: Тип. В. Безобразова и К°, 1878. (Отд. отт. из Сборника гос. знаний; т. 5, 6).

92. Градостроительство России середины XIX — начала XX века / [Редкол.: Кириченко Е. И. и др.]. М.: Прогресс-Традиция, 2001. Кн. 1: Общая характеристика и теоретические проблемы; Кн. 2: Города и новые типы поселений. 2003.

93. Гримм Г. Г. Архитектор Андреян Захаров: Жизнь и творчество. М.: Изд-во Акад. архитектуры СССР, 1940.

94. Губернаторство в России: история, современность и перспективы: материалы «круглого стола» // Вестник МГУ. Сер. 12. Полит. науки. 1996. № 3. С. 3–21.

95. Губернаторы Оренбургского края / Авторы-сост. B. Г. Семенов, В. П. Семенова. Оренбург: Оренбург. кн. изд-во, 1999.

96. Гузенкова Т. С. Антропология власти. Юлия Тимошенко. М.: ФИВ, 2010.

97. Гусаров Ю. В. Цивильский затворник: Очерк жизни и творческой деятельности Н. С. Арцыбышева. Чебоксары: Чуваш. гос. ин-т гуманит. наук, 2000. (История Чувашии в лицах; вып. 1).

98. Гусев Н. Н. Жизнь Льва Николаевича Толстого: Молодой Толстой (1828–1862 гг.). М.: Толстовский музей, 1927.

99. Гусев Н. Н. Лев Николаевич Толстой: Материалы к биографии с 1828 по 1855 год. М.: Изд-во АН СССР, 1954.

100. Дейч Г. М. Губернские ведомости как исторический источник // Вспомогательные исторические дисциплины. Л., 1978. Т. 9. C. 236–253.

101. Демидова Н. Ф. Бюрократизация государственного аппарата абсолютизма в XVII–XVIII вв. // Абсолютизм в России (XVII–XVIII вв.). М., 1964. С. 206–242.

102. Демидова Н. Ф. Служилая бюрократия в России XVII в. и ее роль в формировании абсолютизма. М.: Наука, 1987.

103. Деятели реформы // Великая реформа. Русское общество и крестьянский вопрос в прошлом и настоящем. М., 1911. Т. 5. С. 1–163.

104. Долгов Е. «Известный в свое время администратор»: страницы биографии казанского губернатора А. Я. Жмакина // Гасырлар авазы — Эхо веков. 2010. № 1/2. С. 160–168.

105. Долгов Е. Казанский военный губернатор Е. П. Толстой // Гасарлар авазы — Эхо веков. 2004. № 1. С. 66–71.

106. Долгов Е. Казанский губернатор Ираклий Баратынский // Гасарлар авазы — Эхо веков. 1997. № ½. С. 126–130.

107. Долгов Е. Либерал во главе Казанской губернии: Александр Константинович Гейне // Гасарлар авазы — Эхо веков. 1998. № 3/4. С. 153–161.

108. Долгов Е. Михаил Кирилович Нарышкин. Страницы жизни и деятельности казанского губернатора // Гасарлар авазы — Эхо веков. 1996. № 3/4. С. 138–142.

109. Долгов Е. «По высочайшему повелению назначен казанским губернатором» // Гасарлар авазы — Эхо веков. 2000. № 3/4. С. 93–97.

110. Долгов Е. «По усмотрении в нем расторопности и отличных познаний»: (казанский гражданский губернатор Иван Григорьевич Жеванов) // Гасарлар авазы — Эхо веков. 2007. № 2. С. 224–230.

111. Долгов Е. «Строитель по призванию»: (казанский губернатор С. П. Шипов) // Гасырлар авазы — Эхо веков. 2003. № 1/2. С. 135–142.

112. Дружинин Н. М. Государственные крестьяне и реформа П. Д. Киселева. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1946–1958. Т. 1: Предпосылки и сущность реформы. Т. 2: Реализация и последствия реформы.

113. Дружинин Н. М. Сенаторские ревизии 1860–1870 годов: (к вопросу о реализации крестьянской реформы 1861 года) // Ист. записки. 1966. Т. 79. С. 139–175.

114. Дубровин Н. Ф. После отечественной войны: (Из русской жизни в нач. XIX века) // Рус. старина. 1903. Т. 116. № 12. С. 481–514.

115. Дубровин Н. Ф. Русская жизнь в начале XIX века // Рус. старина. 1898. Т. 96. № 12; 1899. Т. 97. № 1–3; Т. 98. № 4–6; Т. 99. № 8; 1900. Т. 103. № 9; Т. 104. № 10–11; 1901. Т. 107. № 9; Т. 108. № 10–12; 1902. Т. 109. № 1–2; Т. 111. № 7–9; Т. 112. № 10–12.

116. Дятлова Н. П. Отчеты губернаторов как исторический источник // Проблемы архивоведения и источниковедения. Л., 1964. С. 227–246.

117. Елистратов А. И. Основные начала административного права. М., 1914. [8].

118. Еремян В. В. История местного самоуправления в России (XII — начало XX в.): Учеб. пос. М.: Изд-во Рос. ун-та дружбы народов, 1999.

119. Ерошкин Н. П. Бюрократизм в СССР сквозь призму истории // Государственные учреждения и общественные организации СССР. Проблемы и факты: Межвуз. сб. науч. тр. М., 1989.

120. Ерошкин Н. П. История государственных учреждений дореволюционной России: учебник. 3-е изд., перераб. и доп. М.: Высш. школа, 1983.

121. Ерошкин Н. П. Крепостническое самодержавие и его политические институты (первая половина XIX века). М.: Мысль, 1981.

122. Ерошкин Н. П. Местные государственные учреждения дореволюционной России (1800–1860 гг.): Учеб. пос. М.: МГИАИ, 1985.

123. Ерошкин Н. П. Очерки истории государственных учреждений дореволюционной России: пособие для учителя. М.: Учпедгиз, 1960.

124. Ерошкин Н. П. Российское самодержавие: к 75-летию Ист. — архив. ин-та. М.: Рос. гос. гуманит. ун-т, 2006.

125. Есипов В. В. Превышение и бездействие власти по русскому праву. 2-е изд., пересм. и доп. М., 1904.

126. Заблоцкий-Десятовский А. П. Граф П. Д. Киселев и его время: (Материалы для истории императоров Александра I, Николая I и Александра II). СПб., 1882. Т. 1–4.

127. Загвозкина В. Г. Литературные тропы: поиски, встречи, находки. Казань: Татар. кн. изд-во, 1991.

128. Загоскин Н. П. Император Павел I в Казани (1798-ой год): Ист. очерк. Казань: Типо-лит. Казан. ун-та, 1893.

129. Загоскин Н. П. История Императорского Казанского университета за первые сто лет его существования, 1804–1904. Казань: Типо-лит. Казан. ун-та, 1902–1904. Т. 1–4.

130. Загоскин Н. П. Казанский разгром 1819–1820 годов // Волжский вестник. 1892. № 157, 160.

131. Загоскин Н. П. Очерки города Казани и казанской жизни в 40-х годах / Изд. подгот. Н. В. Фиргер, В. И. Шишкин. Казань: Изд-во Казан. гос. ун-та, 2003.

132. Зайончковский П. А. Отмена крепостного права в России. 3-е изд., перераб. и доп. М.: Просвещение, 1968.

133. Зайончковский П. А. Правительственный аппарат самодержавной России в XIX веке. М.: Мысль, 1978.

134. Залесский В. Ф. Гражданская практика Казанских судебных установлений первой четверти XIX столетия // Журнал Министерства юстиции. 1905. № 4 (апр.). С. 181–184.

135. Захарова Л. Г. Самодержавие и отмена крепостного права в России, 1856–1861. М.: Изд-во МГУ, 1984.

136. Захарова Л. Г. Самодержавие и реформы в России, 1861–1874: (к вопросу о выборе пути развития) // Великие реформы в России, 1861–1874. М., 1992. С. 24–43.

137. Зеленцов А. Б. Административная юстиция в России: (история и современность): Учеб. пос. для судей // Рос. академия правосудия. М., 2001.

138. Злобин Ю. П. Институт генерал-губернаторской власти Российской империи в современной зарубежной историографии // Вестник Оренбург. гос. ун-та. 2009. № 10 (104). С. 4–11.

139. Зобов Ю. С. Землевладение и землепользование в Среднем Поволжье в первой половине XIX в. // Социально-экономическое положение и классовая борьба в поволжской деревне в период капитализма. Куйбышев, 1988. С. 13–24.

140. Зырянов П. Н. Социальная структура местного управления капиталистической России (1861–1914 гг.) // Исторические записки. М., 1982. Т. 107. С. 226–302.

141. Иванов В. А. Российские губернаторы в освещении подцензурной периодики // Исследования по источниковедению истории СССР дооктябрьского периода. М., 1991. С. 198–218.

142. Ивановский В. В. Бюрократия как самостоятельный общественный класс // Русская мысль. 1903. № 8. С. 1–23.

143. Измайлов Б. И. Казанская татарская ратуша (1781–1855 гг.): Дис…. канд. ист. наук. Казань, 2009.

144. Иконников А. В. Художественный язык архитектуры. М.: Искусство, 1985.

145. Император Николай Первый / Изд. подгот. М. Д. Филин. М.: Рус. мiр, 2002.

146. Имперский строй России в региональном измерении (XIX — начало XX века): Сб. науч. статей / Отв. ред. П. И. Савельев. М.: Первый печ. Двор, 1997.

147. Институт генерал-губернаторства и наместничества в Российской империи / Общ. ред. В. В. Черкесов. СПб.: Юрид. центр «Пресс», 2001–2003. Т. 1–2.

148. Институт губернатора в России: традиции и современные реальности / Под ред. Н. С. Слепцова. М.: РАГС, 1997. 314 с.

149. История Казани [до 1917 г.]. Кн. 1. Казань: Татар. кн. изд-во, 1998.

150. История Правительствующего Сената за 200 лет, 1711–1911 гг. СПб., 1911. Т. 1–5.

151. Источниковедение: Теория. История. Метод. Источники российской истории: Учеб. пос. для гуманит. спец. М.: РГГУ, 1998.

152. Каменский А. Б. Административное управление в России XVIII в. // Административные реформы в России: история и современность. М., 2006. С. 60–115.

153. Каменский А. Б. Взгляд на историю местного управления: [генерал-губернаторство] // Полис (политические исследования). 2000. № 5. С. 27–31.

154. Каменский А. Б. Просвещенные реформы Екатерины Великой в свете современного реформаторского опыта // «Вводя нравы и обычаи Европейские в Европейском народе»: к проблеме адаптации западных идей и практик в Российской империи. М., 2008. С. 46–53.

155. [Карамзин Н. М.]. О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях // Рус. архив. 1870. № 12. С. 2225–2350.

156. Карма О. Об анкетных материалах, собранных в ходе ревизии сенатора Н. А. Манасеина // Известия АН Эстон. ССР. Сер. обществ. наук. 1961. № 2. С. 175–177.

157. Карнович Е. Русские чиновники в былое и настоящее время. СПб.: Тип. П. П. Сайкина, 1897.

158. Каштанов С. М. Крестьянство Среднего Поволжья в русской и советской исторической литературе // Вопросы историографии и источниковедения. Казань, 1967. Сб. 2. С. 120–180. (Учен. зап. Казан. пед. ин-та; вып. 50.)

159. Кирпичников А. И. Взятка и коррупция в России. СПб.: Альфа, 1997.

160. Кириченко Е. И. Николай I и судьба кремлей в России // Кремли России: Сб. статей / Отв. ред. Н. С. Владимирская. М., 2003. С. 414–431. (Материалы и исследования / Федеральное гос. учреждение «Гос. ист. — культур. музей-заповедник „Московский Кремль“»; [вып.] 15).

161. Киселев И. Н. О чем рассказали формулярные списки // Число и мысль. М., 1986. Вып. 9. С. 6–31.

162. Киянская О. И. Павел Пестель: офицер, разведчик, заговорщик. М.: Параллели, 2002.

163. Козлобаев В. А. Институт губернаторской власти в механизме управления Российской империей, 1860-е начало 1880-х гг.: историко-правовое исследование: Автореф. дис…. канд. юрид. наук. Тамбов, 2007.

164. Козлобаев В. В. Губернаторский корпус Российской империи XIX в. как проблема историко-правовых исследований // Историко-правовой вестник: Сб. науч. статей. Тамбов, 2005. Вып. 1. С. 188–192.

165. Колесников А. Начала административной централизации и самоуправления в современном государстве // Сб. трудов профессоров и преподавателей гос. Иркут. ун-та. Отд. 1. Науки гуманитарные. Иркутск, 1921. Вып. 2. С. 91–107.

166. Кононов В. А. Законодательная база института губернаторства в дореволюционной России (XVIII — конец XIX вв.) // Историю пишут аспиранты. Смоленск, 2004. Вып. 3. С. 5–25.

167. Кононов В. А. Институт губернаторства в дореволюционной России: взаимодействие губернской и центральной администраций, 1708–1917 гг.: (на материалах Смоленской губернии): Автореф. дис…. канд. ист. наук. Брянск, 2005.

168. Кононов В. А. Прерогатива монарха: Формирование губернаторского корпуса в дореволюционной России: (на материалах

Смоленской губернии) // Москва: журнал рус. культуры. М., 2006. С. 150–161.

169. Кононов В. А. Смоленские губернаторы, 1711–1917. Смоленск: Маджента, 2004.

170. Коркунов Н. М. Время первого учреждения губерний: (Хронологическая заметка) // Журнал Министерства народного просвещения. 1893. № 2. С. 292–294.

171. Коркунов Н. М. Русское государственное право. 4-е изд. СПб.: Тип. М. М. Стасюлевича, 1901–1903. Т. 1–2.

172. Корнилов А. А. Курс истории России XIX века. М.: М. и С. Сабашниковы, 1912. Ч. 1–3.

173. Корсаков Д. А. О некоторых малоизвестных материа лах, служащих к изучению истории Казанского края (I приложение к протоколу IV общего собрания от 31 октября 1878 г.) // Известия Общества археологии, истории и этнографии при Казан. ун-те. Казань, 1878. Т. 1. № 4. С. 103–107.

174. Корсаков Д. А. Черты из жизни Поволжья первой половины XIX века. [Казань]: Тип. губ. правления. Отд. отт. из «Волжского вестника», 1890. № 289, 290.

175. Корф М. А. Жизнь графа Сперанского. Изд. испр. СПб., 1861. Т. 1–2.

176. Корф С. А. Административная юстиция в России. Т. 1. Кн. 1: Очерк исторического развития власти надзора и административной юстиции в России. СПб.: Тип. Трене и Фюсно, 1910.

177. Корф С. А. Очерк исторического развития губернаторской должности в России // Вестник права. 1901. Кн. 9. С. 130–147.

178. Крадин Н. Н. Политическая антропология = Political antropology: учеб. для студентов вузов по специальностям. 2-е изд., перераб. и доп. М.: Логос, 2004.

179. Кузнецова С. Ловцы первой гильдии // Коммерсант-Деньги. 2007. 28 мая.

180. Курбакова Е. В. Губернская власть и пресса российской провинции в 1811–1917 гг.: (на материалах Казанской и Нижегородской губернии): Дис…. докт. ист. наук. Нижний Новгород, 2009.

181. Лазаревский Н. И. Лекции по русскому государственному праву. Т. 2. Административное право. СПб., 1910.

182. Лаптева Л. Е. Региональное и местное управление в России (вторая половина XIX века) / Акад. правовой ун-т при Инте гос-ва и права РАН. М.: ИГПАН, 1998.

183. Латкин В. Н. Учебник истории русского права периода Империи (XVII–XIX столетья). 2-е изд., перераб. и доп. СПб.: Тип. Монтвида, 1909.

184. ЛеДонн Дж. П. Правящий класс России: Характерная модель // Международный журнал социальных наук. 1993. № 3. С. 175–194.

185. Ледяев В. Г. Власть: концептуальный анализ. М.: РОССПЭН, 2001.

186. Ленин В. И. Борьба с голодающими // Ленин В. И. Полное собрание сочинений. 5-е изд. М., 1959. Т. 5. С. 277–284.

187. Лесков Н. С. Захудалый род // Лесков Н. С. Собр. соч.: В 12 т. М., 1989. Т. 6. С. 3–190.

188. Лефорт К. Формы истории: очерки политической антропологии / [Пер. с франц. В. Ю. Быстрова]. СПб.: Наука, 2007.

189. Литвак Б. Г. Губернаторский годовой отчет // Очерки источниковедения массовой документации. М.: Наука, 1979. Разд. 2, § 2. С. 142–205.

190. Литвак Б. Г. О достоверности сведений губернаторских отчетов XIX в. // Источниковедение отечественной истории. 1976. М., 1977. С. 125–144.

191. Литвак Б. Г. Особенности делопроизводства министерского периода и их влияние на массовую документацию XIX — нач. ХХ в. // Очерки источниковедения массовой документации. М.: Наука, 1979. Разд. 2. § 1. С. 123–141.

192. Лотман Ю. М. Беседы о русской культуре: Быт и традиции русского дворянства (XVIII — нач. XIX в.). 2-е изд., доп. СПб.: Искусство-СПБ, 1994.

193. Лохвицкий А. В. Губерния, ее земские и правительственные учреждения. 2-е изд., с изм. СПб., 1864. Ч. 1. XXVIII.

194. Лубский А. В. Государственная власть в России: (исторические реалии и проблема легитимности) // Российская историческая политология: курс лекций / Отв. ред. С. А. Кислицын. Ростов н/Д, 1998. С. 47–93.

195. Лучицкая С. И. Власть как социальная практика. Исторические и социально-антропологические исследования // Вопросы истории. 1993. № 6. С. 174–175.

196. Лысенко В. Н. Институт губернаторства в истории и современной России: некоторые общие и отличительные черты // Государство и право. 1998. № 5. С. 13–16.

197. Лысенко Л. М. Губернаторы и генерал-губернаторы Российской империи (XVIII — нач. XX века). 2-е изд., испр. и доп. М.: МПГУ, 2001.

198. Любичанковский С. В. Губернская администрация и проблема кризиса власти в позднеимперской России: (на материалах Урала, 1892–1914 гг.) / Рос. акад. наук, Ин-т рос. истории, Поволжск. филиал. Самара; Оренбург: [Б. и.], 2007.

199. Любичанковский С. В. Достижения и проблемы отечественной историографии в анализе функционирования института губернаторства Российской империи конца XIX — начала XX в. // Клио: журнал для ученых. 2003. № 4 (23). С. 50–58.

200. Любичанковский С. В. Структурно-функциональный подход к изучению местного управления Российской империи: возможности и перспективы // Клио: журнал для ученых. 2001. № 3 (15). С. 57–60.

201. Макаров И. Губернаторы и полицмейстеры. Нижний Новгород: Книги, 2005.

202. Марасанова В. М. Местное управление в Российской империи: (на материалах Верхнего Поволжья) / Моск. социально-гуманит. ин-т. М.: Карпов, 2004.

203. Марасанова В. М. Ярославские губернаторы, 1777–1917: (историко-биогр. очерки). Ярославль: Ярослав. гос. ун-т, 1998.

204. Материалы высочайше учрежденной комиссии для составления проектов местного управления. [Вып.] 4. Обзор иностранных законодательств о местном управлении / Сост. Р. А. Шишкин. СПб., 1883.

205. Матханова Н. П. Высшая администрация Восточной Сибири в середине XIX века: Проблемы социальной стратификации. Новосибирск: Сиб. хронограф, 2002.

206. Матханова Н. П. Генерал-губернаторы Восточной Сибири середины XIX века: В. Я. Руперт, Н. Н. Муравьев-Амурский, М. С. Корсаков. Новосибирск: Изд-во СО РАН, 1998.

207. Матханова Н. П. Губернаторские отчеты и жандармские донесения как источник по истории российского провинциального чиновничества середины XIX века // Источники по русской истории и литературе: Средневековье и Новое время: Сб. науч. трудов. Новосибирск, 2000. С. 204–236. (Археография и источниковедение Сибири; вып. 19.).

208. Матханова Н. П. Неформальная иерархия российского провинциального чиновничества в XIX в. // «Сибирь — мой край…»: Проблемы региональной истории и исторического образования. Новосибирск, 1999. С. 154–166.

209. Матханова Н. П. Полномочия губернатора в XIX веке: закон и жизнь: (к постановке проблемы) // Проблемы истории местного управления Сибири XVII–XX веков. Вып. 2. Региональная науч. конф., 18–19 дек. 1997 г.: Тез. докладов. Новосибирск, 1997. С. 25–31.

210. Матханова Н. П. Полномочия губернатора в середине XIX в.: региональная специфика // Региональные процессы в Сибири в контексте российской и мировой истории: [Всерос. науч. конф., 3–4 марта 1998 г.: тез.]. Новосибирск, 1998. С. 50–53.

211. Мацузато К. Генерал-губернаторства в Российской империи: от этнического к пространственному подходу // Новая имперская история постсоветского пространства: Сб. статей. Казань, 2004. С. 427–458. (Библиотека журнала «Ab Imperio».)

212. Местное управление в пореформенной России: механизмы власти и их эффективность: сводные материалы заочной дискуссии / Под общ. ред. А. Е. Загребина, С. В. Любичановского; РАН, Удмурт. ин-т истории языка и литературы УрО РАН, Поволжск. филиал Ин-та рос. истории РАН. Екатеринбург; Ижевск: Удмурт. ин-т истории языка и литературы УрО РАН, 2010.

213. Минаков А. С. Всеподданнейшие отчеты губернаторов как источник по изучению взаимоотношений центральной и местной власти в России второй половины XIX — начала XX веков // Отечественная история. 2005. № 3. С. 170–175.

214. Минаков А. С. Всеподданнейшие отчеты о состоянии губерний, областей и градоначальств Российской империи: проблема архивной эвристики // Отечественные архивы. 2009. № 1. С. 28–35.

215. Мироненко С. В. Самодержавие и реформы: политическая борьба в России в начале XIX в. М.: Наука, 1989.

216. Миронов Б. Н. Пришел ли постмодернизм в Россию?: Заметки об антологии «Американская русистика» // Отечественная история. 2003. № 3. С. 135–146.

217. Миронов Б. Н. Социальная история России периода империи (XVIII — нач. XX в.): Генезис личности, демократической семьи, гражданского общества и правового государства: В 2 т. 2-е изд., испр. СПб.: Дмитрий Буланин, 2000.

218. Михайлова М. Е. «Астраханские губернские ведомости» в контексте общественно-культурной жизни Астраханской губернии, 1838–1917 гг.: Дис…. канд. ист. наук. Волгоград, 2006.

219. Морякова О. В. Провинциальное чиновничество в России второй четверти XIX века: социальный портрет, быт и нравы // Вестник Моск. ун-та. Сер. 8. История. 1993. № 6. С. 11–23.

220. Морякова О. В. Система местного управления России при Николае I. М.: Изд-во МГУ, 1998.

221. Мустонен П. Собственная Его Императорского Величества Канцелярия в механизме властвования института самодержца 1812–1858 гг.: К типологии основ имперского управления. Хельсинки: Aleksanderi inst., 1998.

222. Мухамадиев А. Г. Древние монеты Казани. Казань: Татар. кн. изд-во, 2005.

223. Мясников В. В. Правовые основы организации и деятельности подразделений жандармов внутренней стражи Российской империи (1817–1826 гг.) // История государства и права. 2006. № 6. С. 37–39.

224. Национальные окраины Российской империи: Становление и развитие системы управления. М.: Славян. диалог, 1997.

225. Нефедов С. А. Демографически-структурный анализ социально-экономической истории России, Конец XV — начало XX века. Екатеринбург: Изд-во Урал. гос. горного ун-та, 2005.

226. Ноздрин Г. А. Отчеты губернаторов как источник по изучению колонизации Сибири во второй половине XIX века // Влияние переселений на социально-экономическое развитие Сибири в эпоху капитализма. Новосибирск, 1991. С. 26–38.

227. Нольде А. Э. Правительствующий Сенат в царствование Павла I // История Правительствующего Сената за 200 лет, 1711–1911. СПб., 1911. Т. 2. С. 695–779.

228. Нотович О. К. Основы реформ местного и центрального управления. СПб.: Тип. газ. «Новости», 1882.

229. Нугманова Т. Г. Казанский кремль в XIX веке и политика официальной народности // Первые Кремлевские чтения: [мат-лы Всерос. науч. — практ. конф. «Региональные аспекты губернских реформ XVIII–XIX веков в России», Круглого стола «Стратегическое планирование развития музеев-заповедников», Круглого стола «Всемирное и национальное культурное наследие и человеческий капитал» (Казань, 20–21 ноября 2008 г.)]. Казань, 2010. C. 117–130.

230. Оболонский А. В. На службе государственной: к истории российского чиновничества // Общественные науки и современность. 1997. № 5. С. 63–76.

231. Ожегов С. С. Типовое и повторное строительство в России в ХVIII — ХIХ веках. М.: Стройиздат, 1984.

232. Омельченко О. А. «Законная монархия» Екатерины Второй: просвещенный абсолютизм в России. М.: Юрист, 1993.

233. Оржеховский И. В. Из истории внутренней политики самодержавия в 60–70-х годах XIX века. Горький: Горьк. ун-т, 1974.

234. Оржеховский И. В. Самодержавие против революционной России (1826–1880 гг.). М.: Мысль, 1982.

235. Орлов А. В. Губернаторская власть в дореволюционной России на примере Нижегородской губернии: (историко-правовой аспект): Дис…. канд. юрид. наук. Нижний Новгород, 2004.

236. Орлова Г. А. Бюрократическое письмо как механизм господства // Полис (политические исследования). 1999. № 5. С. 76–82.

237. Орлова Г. А. Российская бюрократическая ментальность (1801–1917): Дис… канд. психол. наук. Ростов н/Д, 1999.

238. Орловские губернаторы / Сост. О. М. Трохина и др.; Гос. архив Орлов. обл. Орел: Вешние воды, 1998.

239. Остроумов В. П. Казань: Очерки по истории города и его архитектуры. Казань: Изд-во Казан. ун-та, 1978.

240. Очерки городского быта дореволюционного Поволжья. Ульяновск: Изд-во Средневолжск. науч. центра, 2000.

241. Очерки истории Саратовского Поволжья. Т. 1. Саратовское Поволжье с древнейших времен до отмены крепостного права / Под ред. И. В. Пороха. Саратов: Изд-во Сарат. ун-та, 1993.

242. Паина Э. С. Сенаторские ревизии и их архивные материалы (XIX — нач. XX в.) // Некоторые вопросы изучения исторических документов XIX — нач. XX века: Сб. статей. Л., 1967. С. 147–175.

243. Парусов А. И. К истории местного управления в России первой четверти XIX столетия // Учен. зап. Горьковского гос. ун та им. Н. И. Лобачевского. Сер. историко-филологическая. 1964. Т. 1. Вып. 72. С. 155–226.

244. Пекарский И. М. Круг ведомства Правительствующего Сената по делам казенного управления и казенного обложения // История Правительствующего Сената за 200 лет, 1711–1911. СПб., 1911. Т. 4. С. 294–334.

245. Пермские губернаторы: традиции и современность: [очерки] / Под общ. ред. И. К. Кирьянова, В. В. Мухина. Пермь: Изд-во Перм. ун-та, 1997.

246. Пинегин М. Казань в ее прошлом и настоящем: очерки по истории, достопримечательностям и современному положению города. СПб., 1890.

247. Писарев С. Н. Учреждение по принятию и направлению прошений, приносимых на высочайшее имя, 1810–1910: Ист. очерк. СПб., 1909.

248. Писарькова Л. Ф. Государственное управление России с конца XVII до конца XVIII века: Эволюция бюрократической системы. М.: РОССПЭН, 2007.

249. Писарькова Л. Ф. К истории взяток в России: (По материалам «секретной канцелярии» кн. Голицыных первой пол. XIX в.) // Отечественная история. 2002. № 5. С. 33–49.

250. Писарькова Л. Ф. Российский чиновник на службе в конце XVIII — первой половине XIX века // Человек. 1995. № 3. С. 121–139; № 4. С. 147–158.

251. По поводу инструкции графа Бенкендорфа // Рус. архив. 1889. № 8. С. 522–524.

252. Подлигайлов П. Н. Местное управление в России. СПб., 1884.

253. Покровский С. П. Превышение власти во французском административном праве и его отличие от злоупотребления властью. Ярославль, 1914. 30 с. (Отд. отт. из Юрид. зап., издаваемых Демидовским юрид. лицеем; № ½).

254. Полиевктов М. Ревизия Закавказского края сенаторами Кутайсовым и Мечниковым и фонд дел этой ревизии в Историческом архиве в Ленинграде // Труды Тбилис. гос. ун-та. 1940. Т. 15. С. 81–102.

255. Пономарев П. Казанский губернатор граф Толстой (В пожаре 1815 года) // Казанский телеграф. 1904. 10 окт. (№ 3533).

256. Пономарев П. А. Казанский губернатор граф Толстой // Казанский телеграф. 1904. 25 дек.

257. Поэты-радищевцы: Вольное общество любителей словесности, наук и художеств / Ред. и коммент. В. Орлова. М.: Сов. писатель, 1935.

258. Предтеченский А. В. Очерки общественно-политической истории России в первой четверти XIX в. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1957.

259. Пресняков А. Е. Российские самодержцы. М.: Книга, 1990.

260. Провинциальная ментальность России в прошлом и настоящем: Тезисы докл. 1-й Конф. по ист. психологии рос. сознания (4–7 июля 1994 г., Самара) / [Редкол.: В. А. Шкуратов (отв. ред.) и др.]. Самара: ТОР, 1994.

261. Прохоров Е. И. Издание эпистолярного наследия // Вопросы текстологии. М., 1964. Вып. 3: Принципы издания эпистолярных текстов. С. 6–72.

262. Пупарев А. Казанские губернаторы // Казан. губ. ведомости. 1856. № 34, 45, 47, 48.

263. Развитие русского права в первой половине XIX века / Отв. ред. Е. А. Скрипилев; Рос. АН, Ин-т гос-ва и права. М.: Наука, 1994.

264. Развитие русского права в первой половине XIX века / Под ред. Е. А. Скрипелева. М.: Наука, 1994.

265. Раскин Д. И. Институт генерал-губернаторства и становление системы министерского управления // Институт генерал-губернаторства и наместничества в Российской империи. СПб., 2001. Т. 1. С. 65–92.

266. Ремнев А. В. Генерал-губернаторская власть в XIX столетии. К проблеме организации регионального управления Российской империи // Имперский строй России в региональном измерении (XIX — начало XX в.). М., 1997. С. 52–66.

267. Ремнев А. В. Имперское управление азиатскими регионами России в XIX — начале XX веков: Некоторые итоги и перспективы изучения // Пути познания истории России: новые подходы и интерпретации. М., 2001. С. 97–125.

268. Ремнев А. В. Региональные параметры имперской «географии власти» (Сибирь и Дальний Восток) // Ab Imperio. 2000. № 3/4. С. 343–358.

269. Ремнев А. В. Россия Дальнего Востока. Имперская география власти XIX — нач. XX веков. Омск: Изд-во Омск. ун-та, 2004.

270. Ремнев А. В. Самодержавие и Сибирь: Административная политика в первой пол. XIX в. Омск: Изд-во Омск. ун-та, 1995.

271. Ремнев А. В. Самодержавие и Сибирь: Административная политика второй пол. XIX — нач. XX веков. Омск: Изд-во Омск. ун-та, 1997.

272. Ремнев А. В. Самодержавное правительство: Комитет министров в системе высшего управления Российской империи (вторая половина XIX — начало XX века). М.: РОССПЭН, 2010.

273. Ремнев А. В. Тайные пружины царских канцелярий, или История жизни одного российского бюрократа // Выдающиеся государственные деятели России XVIII–XX вв. Омск, 1996. С. 101–133.

274. Рибер А. Изучение истории России в США // Исторические записки. 2000. № 3 (121). С. 65–104.

275. Роббинс Р. Наместник и слуга // Отечественная история. 1993. № 1. С. 202–212.

276. Роббинс Р. Сатрапы? Вице-короли? Губернаторы // Родина. 1995. № 6. С. 28–30.

277. Романов В. В. Взаимодействие корпуса жандармов и военных губернаторов в Поволжье в нач. 30-х — 50-е гг. XIX в. // Общество и право: всерос. науч. журнал. Краснодар, 2007. № 4 (18). С. 23–26.

278. Романов В. В. Становление и эволюция местных подразделений политической полиции Российской империи в 1827 г. — нач. 30-х годов XIX в. // История государства и права. 2007. № 23. С. 15–17.

279. Ружицкая И. В. Законодательная деятельность в царствование императора Николая I. М.: Ин-т рос. истории РАН, 2005.

280. Рыбушкин М. С. Краткая история города Казани. Ч. 2. История Казани от 1774 до 1834 г. Казань, 1849. [3].

281. Сальникова А. А. Проблема достоверности источников по истории Великого Октября в американской немарксистской историографии // О подлинности и достоверности исторического источника. Казань, 1991. С. 83–101.

282. Самсонов В. Нелидов Аркадий Иванович — курский губернатор с 1811 по 1818 годы, владелец поместья «Москва» [Электронный ресурс]. URL: http://www.old.kurskcity.ru/people/na020407.html (дата обращения 24.12.2009).

283. Саначин С. П. Казанские дома Боратынских // Гасарлар авазы — Эхо веков. 2002. № 2/3. С. 205–214.

284. Саначин С. П. Эволюция планировки и застройки Воскресенского увала к началу XIX века // Казанский посад в прошлом и настоящем: Сб. статей и сообщений науч. — практ. конф., 21 мая 2002 г. Казань, 2002. С. 237–245.

285. Сафонов М. М. Проблема реформ в правительственной политике России на рубеже XVIII и XIX вв. Л.: Наука, Ленингр. отд., 1988.

286. Свердлова Л. М. Купечество Казани: дела и люди. Казань: Матбугат йорты, 1998.

287. Сводные материалы первого этапа заочной дискуссии на тему «Местное управление Российской империи и ее Урало-Поволжского региона в пореформенный период: механизмы власти и их эффективность» [Электронный ресурс] / Модератор дискуссии С. В. Любичановский. Ижевск; Самара, 2009. URL: http:// yiiuyal.pochta.ru/fashcard/Materialy_diskussii.rtf (дата обращения: 21.05.2010).

288. Секиринский С. Социальный портрет российского губернатора: (По художественным зарисовкам русских писателей XIX века) // Россия 21 века. 2002. № 6. С. 128–143.

289. Секиринский С. С. Штрихи к портрету высшей бюрократии: губернаторы и беллетристы // История России, XIX–XX вв.: Новые источники понимания. М., 2001. С. 76–82.

290. Середа Н. В. Реформа управления Екатерины Второй: источниковедческое исследование. М.: Памятники ист. мысли, 2004.

291. Середонин С. М. Исторический обзор деятельности Комитета министров: К столетию Комитета министров

(1802–1902). СПб., 1902. Т. 1–3: [1802–1881 гг.] / Сост. С. М. Середонин; Т. 4: Комитет министров в царствование императора Александра III / Сост. И. И. Тхоржевский, [С. М. Середонин]; под общ. ред. Куломзина; Т. 5: [1881–1894 гг.] / Сост. Н. И. Вуич; под общ. ред. Куломзина.

292. де Серто М. По городу пешком // Communitas / Сообщество: науч. альманах. 2005. Вып. 2. С. 80–87.

293. Славина Т. А. Константин Тон. Л.: Стройиздат, Ленингр. отд., 1989.

294. Смыков Ю. И. К вопросу о губернаторских отчетах второй половины XIX века // Исследования по источниковедению истории Татарии. Казань, 1980. С. 79–95.

295. Соколов К. Н. Очерк истории и современного значения генерал-губернатора // Вестник права. 1903. Кн. 7. С. 110–179; Кн. 8. С. 39–76.

296. Сорокин О. Н. Русский мiръ: История России в чинах, титулах и званиях. Оренбург: Димур, 1999. 103 с.

297. Спутник по Казани: иллюстрированный указатель достопримечательностей и справочная книжка города / Под ред. Н. П. Загоскина. Казань, 1895.

298. Степанов В. Б. Наместники и губернаторы Курского края, 1779–1917 гг.: Ист. очерки. Курск: Курск. гор. тип., 2005.

299. Столетие Военного министерства, 1802–1902. Т. 2. Императорская главная квартира. История государевой свиты. СПб., 1904. Кн. 2: Царствование имп. Александра I / Сост. В. В. Квадри.

300. Страховский И. М. Губернское устройство (Пра ви тельствен ные учреждения). СПб.: Сенатск. тип., 1913. (Из Журнала Министерства юстиции. 1913. № 7. С. 28–92; № 8. С. 70–120; № 9. С. 122–171.)

301. Строев В. Н. Столетие Собственной его императорского величества канцелярии. СПб., 1912.

302. Тартаковский А. Г. Русская мемуаристика XVIII — первой половины XIX в.: От рукописи к книге. М.: Наука, 1991.

303. Тверские губернаторы: К 200-летию образования Твер. губ.: Сб. статей / Гос. архив Твер. обл.; сост. Г. М. Дмитриева и др. Тверь: Кн-журн. изд-во, 1996.

304. Тельберг Г. Г. Правительствующий Сенат и самодержавная власть в начале XIX века: (Очерк из истории консервативных политических идей в России на рубеже XVIII и XIX вв.). М., 1914. (Зап. Моск. археол. ун-та; т. 35.)

305. Трифонов А. Г. Генерал-губернаторство в российской системе территориального управления: опыт ист. реминисценции // Полис (политические исследования). 2000. № 5. С. 19–27.

306. Троицкий С. М. Русский абсолютизм и дворянство в XVIII веке: формирование бюрократии. М.: Наука, 1974.

307. Тульские губернаторы / Редкол. Н. К. Попов и др. Тула: Форус, 1997.

308. Туманова А. С. Губернаторы о гражданских свободах в дореволюционной России: к осмыслению феномена консервативного реформаторства // Государственная власть и общественность в истории центрального и местного управления России: Сб. статей памяти М. М. Шумилова. СПб., 2004. С. 211–222.

309. Туманова А. С. Консерватор во власти: губернатор Н. П. Муратов // Отечественная история. 2003. № 3. С. 103–113.

310. Туровский Р. Ф. Практики назначения губернаторов: инерция и радикализм в политике центра // Полития: Анализ. Хроника. Прогноз: журнал полит. философии и социологии политики. 2009. № 2. С. 72–89.

311. Турчин В. С. Александр I и неоклассицизм в России. Стиль империи или империя как стиль. М.: Жираф, 2001.

312. Тюрин В. А. Власть и городское самоуправление в Среднем Поволжье: опыт взаимодействия на рубеже XIX–XX веков. Самара: Самар. ун-т, 2007.

313. Улащик Н. Н. Отчеты губернаторов Литвы и Западной Белоруссии как исторический источник (1804–1861) // Проблемы источниковедения: Сб. статей. М., 1961. Т. 9. С. 15–55.

314. Уортман Р. С. Властители и судии: развитие правового сознания в императорской России / Авториз. пер. [с англ.] М. Д. Долбилова при участии Ф. Л. Севастьянова. М.: Новое лит. обозрение, 2004.

315. Уортман Р. Сценарии власти: материалы и исследования. [Т. 1]. Мифы и церемонии русской монархии от Петра Великого до смерти Николая I / авторизир. пер. С. В. Житомирской. М.: ОГИ, 2002.

316. Управленческая элита Российской Империи. История министерств, 1802–1917. СПб.: Лики России, 2008.

317. Фехнер М. В. Великие Булгары. Казань. Свияжск. М.: Искусство, 1978.

318. Фролов Н. В. Владимирские наместники и губернаторы. Ковров: БЭСТ-В, 1998.

319. Фролова С. А. «Содействовать успешному ходу управления» (Записка казанского военного губернатора И. А. Боратынского министру внутренних дел С. С. Ланскому) / Публ. С. А. Фроловой // Гасырлар авазы — Эхо веков. 2007. № 2. С. 231–249.

320. Фролова С. А. Губернатор и дворянское общество Казанской губернии в период подготовки реформы 1861 г. // Уроки Вульфсона. Казань, 2003. С. 255–271.

321. Фролова С. А. Казанская ветвь дворянского рода Молоствовых: Дис…. канд. ист. наук. Казань, 1998.

322. Хайрутдинов Р. Р. Управление государственной деревней Казанской губернии (конец XVIII — первая треть XIX в.). Казань: Изд-во Ин-та истории, 2002.

323. Халитов Н. Х. Памятники архитектуры Казани XVIII — начала XIX в. М.: Стройиздат, 1989.

324. Чернуха В. Г. Внутренняя политика царизма с сер. 50-х до нач. 80-х годов XIX в. Л.: Наука, Ленингр. отд., 1978.

325. Чернуха В. Г. Совет Министров в 1857–1861 гг. // Вспомогательные ист. дисциплины. Л., 1973. Вып. 5. С. 120–137.

326. Чукарев А. Г. Тайная полиция Николая I (1826–1855). Ярославль: Ярослав. печат. двор, 2003.

327. Шарангина Н. «Подвергался крайней опасности»: [публ. о пожаре 1815 г. в Казани] // Гасырлар авазы — Эхо веков. 2001. № 3/4. С. 236–238.

328. Шепелев Л. Е. Аппарат власти в России. Эпоха Александра I и Николая I. СПб.: Искусство-СПБ, 2007.

329. Шепелев Л. Е. Чиновный мир России, XVIII — начало XX в. СПб.: Искусство-СПБ, 2001.

330. Шефер А. Л. Органы «самоуправления» царской России. Куйбышев: Куйбышев. обл. изд-во, 1939.

331. Шпилевский С. М. Заботы императора Александра I о Казани // Учен. зап. Казан. ун-та. 1878. Т. 14. № 1. С. 3–48.

332. Шульгин М. М. Землеустройство и переселение в России в XVIII и первой половине XIX вв. М.: Моск. межевой ин-т, 1928. (Труды Моск. межевого ин-та по факультету землеустройства и переселения. Т. 2. Вып. 1.)

333. Шумилов М. М. Губернаторские канцелярии и губернские правления в России 50-х — 80-х гг. XIX в. // Проблемы социально-экономической и политической истории России XIX–XX веков: Сб. статей памяти В. С. Дякина и Ю. Б. Соловьева. СПб., 1999. С. 187–199.

334. Шумилов М. М. Губернаторские назначения в России 60–70-х годов XIX века // Россия в XIX–XX вв.: Сб. статей к 70-летию со дня рождения Р. Ш. Ганелина. СПб., 1998. С. 204–209.

335. Шумилов М. М. Местное управление и центральная власть в России в 50-х — нач. 80-х годов XIX века. М.: Прометей, 1991.

336. Шумилов М. М. Царские отметки на всеподданнейших отчетах российских губернаторов в 50-х — начале 80-х гг. XIX в. // Вестник Новгородского гос. ун-та. Сер. Гуманит. науки. 1995. № 2. С. 55–60.

337. Armstrong J. A. Old-Regime Governors: Bureaucratic and Patrimonial Attributes // Comparative Studies in Society and History. 1972. Vol. 14. № 1 (Jan.). P. 2–29.

338. Bourdieu P. The forms of capital // Handbook of theory and research for the sociology of education / Ed. by J. G. Richardson. New York: Greenwood Press, 1986. P. 241–258.

339. de Certo M. The practice of everyday life / Transl. by S. Rendall. Berkeley: University of California, 1984.

340. Hartley J. M. [Review] // The Slavonic and East European Review. 1986. Vol. 64. № 4 (Oct.). P. 611–612.

341. LeDonne J. P. Frontier governors general, 1772–1825. 1. Western frontier // Jahrbuher fur Geschichte Osteuropas. Wiesbaden, 1999. Bd. 47. № 1. S. 56–88.

342. LeDonne J. P. Absolutism and ruling class: the formation of the Russian political order, 1700–1825. New York: Oxford University Press, 1991.

343. LeDonne J. P. Ruling Russia: politics and administration in the Age of Absolutism, 1762–1796. Princeton (NJ): Princeton University Press, 1984.

344. LeDonne J. P. The Russian empire and the world, 1700–1917: the geopolitics of expansion and containment. New York: Oxford University Press, 1997.

345. LeDonne J. P. Аdministrative regionalization in the Russian empire, 1802–1826 // Cahiers du Monde russe. 2002. Vol. 43. № 1 (janvier — mars). P. 5–28.

346. Lincoln W. B. In the vanguard of reform: Russia’s enlightened bureaucrats, 1825–1861. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1982.

347. Maiorova O. Searching for a New Language of Collective Self: The Symbolism of Russian National Beongig During and After the Crimean War // Ab Imperio. 2006. № 4. P. 187–224.

348. Mosse W. E. Russian Provincial Governors at the end of the Nineteenth Century // The Historial journal. 1984. Vol. 27. № 1. P. 225–239.

349. Orlovsky D. The limits of reform: the Ministry of Internal Affairs in Imperial Russia, 1802–1881. Cambridge (Mass.): Harvard University Press, 1981.

350. Pintner W. M. Civil Offcialdom and the Nobility in the 1850’s // Russian offcialdom: the bureaucratization of Russian society from the seventeenth to the twentieth century / Ed. by W. McKenzie Pintner, D. K. Rowney. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1980. P. 190–249.

351. Pintner W. M. The Social Characteristics of the Early Nineteenth-Century Russian Bureaucracy // Slavis Revien. 1970. Vol. 29. № 3. P. 429–443.

352. Raeff M. Introduction // Plans for political reform in Imperial Russia, 1730–1905. Englewood Cliffs (NJ): Prentice-Hall, 1966. P. 1–39.

353. Raeff M. Michael Speransky: statesman of imperial Russia, 1772–1839. Hague: M. Nijhoff, 1957.

354. Raeff M. Political ideas and institutions in imperial Russia. Boulder: Westview Press, 1994.

355. Raeff M. The Bureaucratic Phenomen of Imperial Russia, 1700–1905 // Americal Review. 1979. Vol. 84. № 2 (April). P. 399–411.

356. Raeff M. The Russian autocracy and its offcials // Russian thought and politics / Ed. by H. McLean, M. E. Malia, G. Fischer. Freeport (NY): Books for Libraries Press, 1957. P. 77–91.

357. Raeff M. Understanding imperial Russia: state and society in the old regime / Transl. by A. Goldhammer; foreword by J. Keep. New York: Columbia University Press, 1984.

358. Ransel D. L. [Review] // Russian Review. 1986. Vol. 45. № 1 (Jan.). Р. 72–74. [Рец. на: ] LeDonne John P. Ruling Russia: Politics and Administration in the Age of Absolutism, 1762–1796. Princton, 1984.

359. Riasanovsky N. V. A parting of ways: government and the educated public in Russia, 1801–1855. Oxford: Clarendon Press, 1976.

360. Robbins R. G. Jr. Choosing the Russian Governors: The Professionalization of the Gubernatorial Corps // The Slavonic and East European Review. 1980. Vol. 58. № 4. P. 541–560.

361. Robbins R. G. Jr. The Tsar’s viceroys: Russian provincial governors in the last years of the empire. Ithaca: Cornell University Press, 1987.

362. Torke H. J. Continuity and Change in the Relations between Bureaucracy and Society in Russia, 1613–1861 // Canadian slavic Studies. 1971. Vol. 5. № 4. P. 457–476.

363. Wortman R. The development of a Russian legal consciousness. Chicago: University of Chicago Press, 1976.

364. Yaney G. L. The systematization of Russian government; social evolution in the domestic administration of Imperial Russia, 1711–1905. Urbana: University of Illinois Press, 1973.

IV. Справочные и библиографические издания

1. Губернии Российской империи. История и руководители, 1708–1917: Ист. данные об образовании губерний, областей. градоначальств и др. частей внутреннего управления Империи с указанием высших чинов этого управления в хронологическом порядке по 1 нояб. 1902 г.: кн. подготовлена Департаментом общих дел МВД в 1902 г. Изд. с испр. и доп. / Ред. — сост. Ю. Н. Морунов; гл. ред. Н. Ф. Самохвалов. М.: Объединенная ред. МВД России, 2003.

2. Данилов А. А. Российские губернаторы, генерал-губернаторы и наместники 1776–1861 гг. // История России IX–XIX вв.: справочные материалы. М., 1997. С. 358–395.

3. Длуголенский Я. Н. Военно-гражданская и полицейская власть Санкт-Петербурга: Генерал-губернаторы, гражданские губернаторы, генерал-полицмейстеры (обер-полицмейстеры), градоначальники, 1703–1917: краткие биографии. СПб.: Журн. «Нева», 2001.

4. История дореволюционной России в дневниках и воспоминаниях: аннотированный указатель книг и публикаций в жур на лах / Науч. рук., ред. и введ. П. А. Зайончковского. М.: Книга, 1976–1989. Т. 1; Т. 2, ч. 1–2; Т. 3, ч. 1–4; Т. 4, ч. 1–4; Т. 5, ч. 1–2.

5. Казанский университет, 1804–2004: биобиблиографический словарь / Гл. ред. Г. Н. Вульфсон. Т. 1. 1804–1904. Казань: Изд-во Казан. ун-та, 2002.

6. Каталог фонда ревизии сенатора А. А. Половцева Киевской и Черниговской губерний 1880–1881 гг. / Сост. М. Я. Стецкевич; Пуб. б-ка М. Е. Салтыкова-Щедрина, Отд. рукописей. Л., 1960.

7. Московский некрополь / [Сост. В. И. Саитов, Б. Л. Модзалевский; автор предисл. и издатель вел. князь Николай Михайлович]. СПб.: Тип. М. М. Стасюлевича, 1907. Т. 1: А-И. 1908. Т. 2: К-П. Т. 3: Р-Ө.

8. Немцы России — Die Deutschen Russlands: энциклопедия / Редкол. В. Карев (пред. редкол.) и др. М.: ЭРН, 1999. Т. 1: А-И. 2004. Т. 2: К-О. 2006. Т. 3: П-Я.

9. Петербургский некрополь / [Сост. В. И. Саитов, Н. Д. Игнатьев; издатель вел. князь Николай Михайлович]. СПб.: Тип. М. М. Стасюлевича, 1912. Т. 1: А-Г. Т. 2: Д-Л. Т. 3: М-Р. 1913. Т. 4: С-Ө.

10. Республика Татарстан: Памятники истории и культуры: каталог-справочник. Казань: Эйдос, 1993.

11. Русский биографический словарь / Изд. под наблюдением пред. Имп. Рус. ист. о-ва А. А. Половцова: [В 20 т.]. СПб.: Имп. Рус. ист. о-во, 1896–1918. Т. 1–20.

12. Сводный указатель к «Русскому архиву» П. И. Бартенева / Сост. А. Б. Каменский, А. Ю. Каменская. М.: аспект Пресс, 2001.

13. Серков А. И. Русское масонство, 1731–2000: энцикл. словарь. М.: РОССПЭН, 2001.

14. Словарь-указатель // Материалы для биографии Н. И. Лобачевского / Собрал и ред. Л. Б. Модзалевский. М.; Л., 1948. С. 691–817.

15. Список гражданским чинам первых четырех классов по старшинству: сост. в Герольдии и испр. 25 дек. 1845 г. СПб.: Тип. Правительствующего Сената, 1844.

16. Список должностных лиц Казанской губернии на 1859 г. Казань: Губ. тип., 1859.

17. Список начальствующих лиц в городах теперешней Казанской губернии с 1533 до образования Казанской губернии в 1708 г., а также губернаторов, наместников, генерал-губернаторов и военных губернаторов, управлявших Казанскою губерниею с 1708 по 1908 г. / Сост. В. Д. Корсакова; с предисл. проф. Д. А. Корсакова. Казань: Типо-лит. Имп. ун-та, 1908. (Отд. отт. из «Известий О-ва археологии, истории и этнографии»; т. 24.)

18. Туркестанов Н. Н. Губернский служебник, или Список генерал-губернаторам, правителям, поручикам правителя, председателям уголовных и гражданских палат и дворянским предводителям в 47 наместничествах (губерний) (1777–1796) / Сост. кн. Н. Туркестановым. СПб.: Тип. В. В. Нуевальта, 1896.

19. Туркестанов Н. Н. (сост.). Губернаторские списки, 1797–1861. М.: Типо-лит. В. А. Мазурова, 1894.

20. Федорченко В. И. Свита российских императоров: В 2 кн. Красноярск: Изд. проекты, 2005. Кн. 1: А-Л. Кн. 2: М-Я.

21. Шилов Д. Н. Государственные деятели Российской империи, 1802–1917: биобиблиогр. справочник. 2-е изд., испр. и доп. СПб.: Дмитрий Буланин, 2002.

Сноски

1

Готье Ю. В. История областного управления в России от Петра I до Екатерины II. М., 1913. Т. 1. С. 207–208.

2

История Правительствующего Сената за 200 лет, 1711–1911 гг. СПб., 1911. Т. 1–5; Середонин С. М. Исторический обзор деятельности Комитета министров. СПб., 1902. Т. 1–4; Варадинов Н. В. История Министерства внутренних дел. СПб., 1858–1863. Ч. 1–3; Адрианов С. А. Министерство внутренних дел: ист. очерк. СПб., 1901; Писарев С. Н. Учреждение по принятию и направлению прошений, приносимых на высочайшее имя, 1810–1910. СПб., 1909; Строев В. Н. Столетие Собственной его императорского величества канцелярии. СПб., 1912 и др.

3

Лохвицкий А. Губерния, ее земские и правительственные учреждения. 2-е изд., с изм. СПб., 1864; Нотович О. К. Основы реформ местного и центрального управления. СПб., 1882; Головин К. Ф. Наше местное управление и местное представительство. СПб., 1884; Подлигайлов П. Н. Местное управление в России. СПб., 1884; Градовский А. Д. Начала русского государственного права. Т. 3. Органы местного управления. СПб., 1883; Коркунов Н. М. Русское государственное право. СПб., 1901–1903. Т. 1–2; Гессен В. М. Вопросы местного управления. СПб., 1904; Латкин В. Н. Учебник истории русского права периода Империи (XVIII–XIX ст.). 2-е изд., перераб. и доп. СПб., 1909; Лазаревский Н. И. Лекции по русскому государственному праву. Т. 2. Административное право. СПб., 1910; Блинов И. А. Отношение Сената к местным учреждениям в XIX веке. СПб., 1911; Страховский И. М. Губернское устройство (правительственные учреждения). СПб., 1913.

4

Андреевский И. Е. О наместниках, воеводах и губернаторах: рассуждения. СПб., 1864; Корф С. А. Очерк исторического развития губернаторской должности в России // Вестник права. 1901. Кн. 9. С. 130–147; Блинов И. А. Из истории должности губернатора после Учреждения о губерниях 1775 г. // Вестник права. 1903. Кн. 4. С. 120–170; Соколов К. Н. Очерк истории и современного значения генерал-губернатора // Вестник права. 1903. Кн. 7. С. 110–179; Кн. 8. С. 39–76; Гогель С. К. Губернские присутствия смешанного состава, как органы административной юстиции на местах // Вестник права. 1906. Кн. 4. С. 393–466.

5

Блинов И. А. Губернаторы: историко-юрид. очерк. СПб., 1905.

6

См.: Зеленцов А. Б., Радченко В. И. Административная юстиция в России: (история и современность). М., 2001. С. 5–14.

7

См.: Корф М. А. Жизнь графа Сперанского. Изд. испр. СПб., 1861. Т. 2; Заблоцкий-Десятовский А. П. Граф П. Д. Киселев и его время: Материалы для истории императоров Александра I, Николая I и Александра II. СПб., 1882. Т. 1–4; Деятели реформы // Великая реформа. М., 1911. Т. 5.

8

См.: Ерошкин Н. П. История государственных учреждений дореволюционной России. 3-е изд., перераб. и доп. М., 1983. С. 15–16.

9

Богословский М. М. Областная реформа Петра Великого. М., 1902; Готье Ю. В. История областного управления в России от Петра I до Екатерины II. М., 1913. Т. 1; 1941. Т. 2.

10

См.: Колесников А. Начала административной централизации и самоуправления в современном государстве // Сб. трудов профессоров и преподавателей гос. Иркут. ун-та. Отд. 1. Науки гуманитарные. Иркутск, 1921. Вып. 2. С. 91–107; Бочкарев В. Сенаторские ревизии в России при Павле I // Известия Тверского пед. ин-та. 1926. Вып. 1–2; Шефер А. Л. Органы «самоуправления» царской России. Куйбышев, 1939; Предтеченский А. В. Очерки общественно-политической истории России в первой четверти XIX в. М.; Л., 1957. С. 393–406.

11

Ерошкин Н. П. Очерки истории государственных учреждений дореволюционной России. М., 1960; Он же. Местные государственные учреждения дореформенной России (1800–1860 гг.). М., 1985; Он же. Российское самодержавие. М., 2006.

12

Парусов А. И. К истории местного управления в России первой четверти XIX столетия // Учен. зап. Горьковского гос. ун-та им. Н. И. Лобачевского. Сер. историко-филологическая. 1964. Т. 1. Вып. 72. С. 155–226.

13

См.: Ленин В. И. Борьба с голодающими // Полное собрание сочинений. 5-е изд. М., 1959. Т. 5. С. 279–280.

14

См.: Карнович Е. Русские чиновники в былое и настоящее время. СПб., 1897; Ивановский В. В. Бюрократия как самостоятельный общественный класс // Рус. мысль. 1903. № 8. С. 1–23; Гессен В. М. Вопросы местного управления. СПб., 1904. С. 22–23.

15

Демидова Н. Ф. Бюрократизация государственного аппарата абсолютизма в XVII–XVIII вв. // Абсолютизм в России (XVII–XVIII вв.). М., 1964. С. 206–242; Она же. Служилая бюрократия в России XVII в. и ее роль в формировании абсолютизма. М., 1987; Троицкий С. М. Русский абсолютизм и дворянство в XVIII веке: формирование бюрократии. М., 1974.

16

См.: Зайончковский П. А. Правительственный аппарат самодержавной России в XIX веке. М., 1978. С. 5.

17

Там же. С. 9–13.

18

Сафонов М. М. Проблема реформ в правительственной политике России на рубеже XVIII и XIX вв. Л., 1988; Мироненко С. В. Самодержавие и реформы: политическая борьба в России в начале XIX в. М., 1989; Захарова Л. Г. Самодержавие и реформы в России, 1861–1874: (к вопросу о выборе пути развития) // Великие реформы в России, 1861–1874. М., 1992. С. 24–43.

19

Зырянов П. Н. Социальная структура местного управления капиталистической России (1861–1914 гг.) // Исторические записки. 1982. Т. 107. С. 295–296.

20

См. подробнее: Любичанковский С. В. Достижения и проблемы отечественной историографии в анализе функционирования института губернаторства Российской империи конца XIX — нач. XX в. // Клио: журнал для ученых. 2003. № 4. С. 52.

21

Паина Э. С. Сенаторские ревизии и их архивные материалы (XIX — нач. XX в.) // Некоторые вопросы изучения исторических документов XIX — нач. XX века. Л., 1967. С. 147–175; Чернуха В. Г. Совет Министров в 1857–1861 гг. // Вспомогательные ист. дисциплины. Л., 1973. Вып. 5. С. 120–137; Она же. Внутренняя политика царизма с сер. 50-х до нач. 80-х годов XIX в. Л., 1978; Оржеховский И. В. Из истории внутренней политики самодержавия в 60–70-х годах XIX века. Горький, 1974; Захарова Л. Г. Самодержавие и отмена крепостного права в России, 1856–1861. М., 1984.

22

Yaney G. L. The systematization of Russian government; social evolution in the domestic administration of Imperial Russia, 1711–1905. Urbana, 1973; Riasanovsky N. V. A parting of ways: government and the educated public in Russia, 1801–1855. Oxford, 1976. P. 291–297; Raeff M. The Bureaucratic Phenomen of Imperial Russia, 1700–1905 // Americal Review. 1979. Vol. 84. № 2 (April); Idem. Political ideas and institutions in imperial Russia. Boulder, 1994; Orlovsky D. The limits of reform: the Ministry of Internal Affairs in Imperial Russia, 1802–1881. Cambridge, 1981; LeDonne J. P. Absolutism and ruling class: the formation of the Russian political order, 1700–1825. New York, 1991.

23

См.: Большакова О. В. П. А. Зайончковский и его американские ученики // Отеч. история. 2004. № 4. С. 92–107; Она же. Власть и политика в России XIX — нач. XX века: американская историография. М., 2008.

24

Шумилов М. М. Местное управление и центральная власть в России в 50-х — нач. 80-х гг. ХIХ века. М., 1991; Он же. Царские отметки на всеподданнейших отчетах российских губернаторов в 50-х — нач. 80-х гг. XIX в. // Вестник Новгород. гос. ун-та. Сер. Гуманит. науки. 1995. № 2. С. 55–60; Он же. Губернаторские назначения в России 60–70-х годов века // Россия в XIX–XX вв.: Сб. статей к 70-летию со дня рожд. Р. Ш. Ганелина. СПб., 1998. С. 204–209; Он же. Губернаторские канцелярии и губернские правления в России 50-х — 80-х гг. XIX в. // Проблемы социально-экономической и политической истории России XIX–XX веков: Сб. статей памяти В. С. Дякина и Ю. Б. Соловьева. СПб., 1999. С. 187–199.

25

См.: Губернаторство в России: история, современность и перспективы: материалы «круглого стола» // Вестник Моск. ун-та. Сер. 12. Полит. науки. 1996. № 3. С. 3–21; Институт губернатора в России: традиции и современные реальности / Под ред. Н. С. Слепцова. М., 1997.

26

См.: Имперский строй России в региональном измерении (XIX — нач. XX века): Сб. науч. статей. М., 1997.

27

Национальные окраины Российской империи. Становление и развитие системы управления. М., 1997; Ремнев А. В. Россия Дальнего Востока. Имперская география власти XIX — нач. XX веков. Омск, 2004.

28

Ремнев А. В. Имперское управление азиатскими регионами России в XIX — нач. XX веков: Некоторые итоги и перспективы изучения // Пути познания истории России: новые подходы и интерпретации. М., 2001. С. 97–125.

29

Ремнев А. В. Самодержавие и Сибирь: Административная политика в первой пол. XIX в. Омск, 1995; Он же. Самодержавие и Сибирь: Административная политика второй пол. XIX — нач. XX веков. Омск, 1997.

30

Ремнев А. В. Россия Дальнего Востока. Имперская география власти XIX — нач. XX веков. Омск, 2004. С. 7; Он же. Региональные параметры имперской «географии власти» (Сибирь и Дальний Восток) // Ab Imperio. 2000. № 3/4. С. 343–358; Азиатская Россия: люди и структуры империи: Сб. науч. статей. Омск. 2005.

31

Матханова Н. П. Полномочия губернатора в XIX веке: закон и жизнь (к постановке проблемы) // Проблемы истории местного управления Сибири XVII–XX веков. Вып. 2. Региональная науч. конф., 18–19 дек. 1997: Тезисы докл. Новосибирск. 1997. С. 25–31; Она же. Генерал-губернаторы Восточной Сибири середины XIX века. Новосибирск, 1998; Она же. Губернаторские отчеты и жандармские донесения как источник по истории российского провинциального чиновничества середины XIX в. // Источники по русской истории и литературе: Средневековье и Новое время. Новосибирск, 2000. С. 204–236.

32

Матханова Н. П. Полномочия губернатора… С. 27.

33

См.: Административные реформы в России XVIII–XIX вв. в сравнительно-исторической перспективе. М., 1990; Морякова О. В. Система местного управления России при Николае I. М., 1998; Институт генерал-губернаторства и наместничества в Российской империи. СПб., 2001–2003. Т. 1–2; Марасанова В. М. Местное управление в Российской империи: (на материалах Верхнего Поволжья). М., 2004; Административные реформы в России: история и современность. М., 2006; Писарькова Л. Ф. Государственное управление России с конца XVII до конца XVIII века: Эволюция бюрократической системы. М., 2007.

34

Лысенко Л. М. Губернаторы и генерал-губернаторы Российской империи (XVIII — нач. XX века). М., 2001.

35

Лысенко Л. М. Губернаторы и генерал-губернаторы… С. 401.

36

См.: Матханова Н. П. Неформальная иерархия российского провинциального чиновничества в XIX века // «Сибирь — мой край…»: Проблемы региональной истории и исторического образования. Новосибирск. 1999. С. 154–166; Она же. Высшая администрация Восточной Сибири в середине XIX в.: Проблемы социальной стратификации. Новосибирск, 2002.

37

Морякова О. В. Провинциальное чиновничество в России второй четверти XIX века: социальный портрет, быт и нравы // Вестник МГУ. Сер. 8. История. 1993. № 6; Писарькова Л. Ф. Российский чиновник на службе в конце XVIII — первой пол. XIX века // Человек. 1994. № 3–4; Голосенко И. А. Феномен «русской взятки»: очерк отечественной социологии чиновничества // Журнал социологии и социальной антропологии. 1999. Т. 2. № 3.

38

См: Алексушин Г. В. Самарские губернаторы. Самара, 1996; Тверские губернаторы. Тверь, 1996; Тульские губернаторы. Тула, 1997; Пермские губернаторы: традиции и современность. Пермь, 1997; Астраханские губернаторы: историко-краевед. очерки. Астрахань, 1997; Орловские губернаторы Курского края, 1779–1917 гг.: ист. очерки. Курск, 2005.

39

Акульшин П. В. Рязанский генерал-губернатор А. Д. Балашов: (Реформаторские планы Александра I и Рязанский край) // Из прошлого и настоящего Рязанского края. Рязань, 1994. С. 17–25; Марасанова В. М., Федюк Г. П. Ярославские губернаторы, 1777–1917: (историко-биогр. очерки). Ярославль, 1998; Фролов Н. В., Фролова Э. В. Владимирские наместники и губернаторы. Ковров. 1998; Губернаторы Оренбургского края / Авт. — сост. В. Г. Семенов, В. П. Семенова. Оренбург, 1999; Горбунов К. Е., Сивопляс И. Э., Шабалкин А. Ю. Симбирские гражданские губернаторы: материалы к историко-биогр. очеркам. Ульяновск, 2003; Берсенев В. В. Немцы-губернаторы в царствование императора Николая I // Немцы в государственности России. СПб., 2004. С. 155–161; Кононов В. А. Смоленские губернаторы, 1711–1917. Смоленск, 2004.

40

См.: Развитие русского права в первой половине XIX века / Под ред. Е. А. Скрипелева; Рос. академия наук. М., 1994; Еремян В. В., Федоров М. В. История местного самоуправления в России (XII — нач. XX в.). М., 1999; Гаркуша П. И. Правовой статус института губернаторства в России. Ростов н/Д, 2004.

41

Лаптева Л. Е. Региональное и местное управление в России (вторая половина XIX века). М., 1998.

42

Орлов А. В. Губернаторская власть в дореволюционной России на примере Нижегородской губернии (историко-правовой аспект): Дис…. канд. юрид. наук. Нижний Новгород, 2004.

43

Козлобаев В. А. Институт губернаторской власти в механизме управления Российской империей, 1860-е — нач. 1880-х гг.: историко-правовое исследование: Автореф. дис…. канд. юрид. наук. Тамбов, 2007.

44

См.: Американская социологическая мысль: тексты. М., 1996. С. 7.

45

См.: Любичанковский С. В. Структурно-функциональный подход к изучению местного управления Российской империи: возможности и перспективы // Клио: журнал для ученых. 2001. № 3. С. 57–60.

46

Любичанковский С. В. Губернская администрация и проблема кризиса власти в позднеимперской России (на материалах Урала, 1892–1914 гг.). Самара; Оренбург, 2007.

47

Местное управление в пореформенной России: механизмы власти и их эффективность: сводные материалы заочной дискуссии. Екатеринбург; Ижевск, 2010.

48

См.: Административные реформы в России XVIII–XIX вв. в сравнительно-исторической перспективе. М., 1990; Морякова О. В. Система местного управления России при Николае I. М., 1998; Институт генерал-губернаторства и наместничества в Российской империи. СПб., 2001–2003. Т. 1–2; Марасанова В. М. Местное управление в Российской империи: (на материалах Верхнего Поволжья). М., 2004; Административные реформы в России: история и современность. М., 2006; Писарькова Л. Ф. Государственное управление России с конца XVII до конца XVIII века: Эволюция бюрократической системы. М., 2007. Она же. Государственное управление России в первой четверти XIX в.: замыслы, проекты, воплощение. М., 2012.

49

См.: Государственный строй России периода феодализма (XV–XIX вв.): (Зарубежная историография): науч. — аналит. обзор / Сост. и отв. ред. А. Н. Медушевский. М., 1989; Буганов В. И. Административные реформы в России и проблемы их изучения в современной западной историографии // Отечественная история. 1992. № 3. С. 203–210; Лучицкая С. И. Власть как социальная практика. Исторические и социально-антропологические исследования // Вопросы истории. 1993. № 6. С. 174–175; Миронов Б. Н. Пришел ли постмодернизм в Россию? Заметки об антологии «Американская русистика» // Отечественная история. 2003. № 3. С. 135–146; Рибер А. Изучение истории России в США // Исторические записки. 2000. № 3 (121). С. 65–104; Американская русистика: Вехи историографии последних лет: Императорский период: антология / Сост. М. Дэвид-Фокс. Самара. 2000; Вердери К. Возвращая антропологов в славистику // Ab Imperio. 2006. № 1. С. 39–60; Большакова О. В. Новая политическая история России: Современная зарубежная историография: аналит. обзор. М., 2006; Она же. Власть и политика в России XIX — нач. ХХ века: американская историография. М., 2008; Берелович В. Марк Раев: Россия в европейских исторических исследованиях // Ab Imperio. 2009. № 1. С. 344–348; Злобин Ю. П. Институт генерал-губернаторской власти Российской империи в современной зарубежной историографии // Вестник Оренбург. гос. ун-та. 2009. № 10 (104). С. 4–11.

50

Raeff M. Michael Speransky: statesman of imperial Russia, 1772–1839. Hague, 1957; Idem. The Russian autocracy and its offcials // Russian thought and politics / Ed. by Hugh McLean, Martin E. Malia [and] George Fischer. Freeport; N. Y., 1957. P. 77–91; Idem. Introduction // Plans for political reform in Imperial Russia, 1730–1905. Englewood Cliffs (NJ): Prentice-Hall, 1966. P. 1–39.

51

Raeff M. Understanding imperial Russia: state and society in the old regime. New York, 1984. P. 197.

52

Lincoln W. B. In the vanguard of reform: Russia’s enlightened bureaucrats, 1825–1861. DeKalb, 1982. P. 8.

53

Pintner W. M. The Social Characteristics of the Early Nineteenth-Century Russian Bureaucracy // Slavis Revien. 1970. Vol. 29. № 3. P. 429–443; Idem. Civil Offcialdom and the Nobility in the 1850’s // Russian offcialdom: the bureaucratization of Russian society from the seventeenth to the twentieth century / Ed. by W. McKenzie Pintner, D. K. Rowney. Chapel Hill, 1980. P. 190–249.

54

Pintner W. M. Civil Offcialdom and the Nobility in the 1850’s… Р. 227.

55

Armstrong J. A. Old-Regime Governors: Bureaucratic and Patrimonial Attributes // Comparative Studies in Society and History. 1972. Vol. 14. № 1 (Jan.). P. 2–29.

56

Yaney G. L. The systematization of Russian government; social evolution in the domestic administration of Imperial Russia, 1711–1905. Urbana, 1973.

57

Ibid. Р. 221–228.

58

Ibid. Р. 5–10.

59

Mosse W. E. Russian Provincial Governors at the end of the Nineteenth Century // The Historial journal. 1984. Vol. 27. № 1. P. 225.

60

Orlovsky D. The limits of reform: the Ministry of Internal Affairs in Imperial Russia, 1802–1881. Cambridge, 1981.

61

Wortman R. The development of a Russian legal consciousness. Chicago, 1976.

62

Уортман Р. С. Властители и судии: развитие правового сознания в императорской России. М., 2004.

63

Большакова О. В. Власть и политика в России… С. 128–129.

64

Robbins R. G. Choosing the Russian Governors: The Professionalization of the Gubernatorial Corps // The Slavonic and East European Review. 1980. Vol. 58. № 4. P. 542–543; Idem. The Tsar’s viceroys: Russian provincial governors in the last years of the empire. Ithaca, 1987; Роббинс Р. Наместник и слуга // Отечественная история. 1993. № 1. С. 202–212; Он же. Сатрапы? Вице-короли? Губернаторы // Родина. 1995. № 6. С. 28–30.

65

Подробнее об этом см.: Большакова О. В. П. А. Зайончковский и его американские ученики // Отечественная история. 2004. № 4. С. 92–107.

66

LeDonne J. P. Ruling Russia: politics and administration in the Age of Absolutism, 1762–1796. Princeton (NJ), 1984.

67

Ransel D. L. [Review] // Russian Review. 1986. Vol. 45. № 1 (Jan.). Р. 72–74. (Рец. на кн.: LeDonne John P. Ruling Russia: Politics and Administration in the Age of Absolutism, 1762–1796. Princton, 1984); Hartley J. M. [Review] // The Slavonic and East European Review. 1986. Vol. 64. № 4 (Oct.). P. 611–612.

68

LeDonne J. P. Absolutism and ruling class: the formation of the Russian political order, 1700–1825. New York, 1991.

69

ЛеДонн Дж. П. Правящий класс России: Характерная модель // Международный журнал социальных наук. 1993. № 3. С. 175–194.

70

LeDonne J. P. The Russian empire and the world, 1700–1917: the geopolitics of expansion and containment. New York, 1997; Idem. Frontier governors general, 1772–1825. 1. Western frontier // Jahrbuher fur Geschichte Osteuropas. Wiesbaden, 1999. Bd. 47. № 1. S. 56–88; Idem. Аdministrative regionalization in the Russian empire, 1802–1826 // Cahiers du Monde russe. 2002. Vol. 43. № 1 (janvier — mars). P. 5–28.

71

Баев О. В. [Рец. на: ] LeDonne J. P. Administrative regionalization in the Russian Empire 1802–1826, помещенную в «Cahiers du Monde russe», 43/1, Janvier — mars 2002 [Электронный ресурс] // Работы участников проекта «От Истории к историям. Преподавание прошлого в локальной перспективе» / Европ. ун-т в Санкт-Петербурге. Сент. 2006 — май 2007 гг. URL: http://old.eu.spb.ru/reset/fles/baev.pdf (дата обращения: 20.05.2010).

72

См. подробнее: Источниковедение: Теория. История. Метод: Источники российской истории / И. Н. Данилевский и др. М., 1998. С. 138–141.

73

ПСЗ-1. № 5333.

74

Там же. № 12137.

75

Там же. № 14392.

76

См. подробнее: Андриевский И. О наместниках, воеводах и губернаторах. СПб., 1864. С. 108; Лохвицский А. В. Губерния, ее земские и правительственные учреждения. 2-е изд., с изм. СПб., 1864. С. 39; Градовский А. Д. Начала русского государственного права. Т. 3. Органы местного управления. СПб., 1883. С. 85; Коркунов Н. М. Время первого учреждения губерний: (хронологическая заметка) // Журнал Министерства народного просвещения. 1893. № 2. С. 292–294; Институт губернатора в России: традиции и современные реальности. М., 1997. С. 15; Каменский А. Б. Административное управление в России XVIII в. // Административные реформы в России: история и современность. М., 2006. С. 65–84.

77

См. подробнее: Омельченко О. А. «Законная монархия» Екатерины Второй: просвещенный абсолютизм в России. М., 1993. С. 264; Середа Н. В. Реформа управления Екатерины Второй: источниковед. исслед. М., 2004. С. 434; Каменский А. Б. Административное управление в России XVIII в…. С. 108–110.

78

Лысенко Л. М. Губернаторы и генерал-губернаторы Российской империи (XVIII — нач. XX века). М., 2001. С. 60–61.

79

Каменский А. Б. Просвещенные реформы Екатерины Великой в свете современного реформаторского опыта // «Вводя нравы и обычаи Европейские в Европейском народе»: к проблеме адаптации западных идей и практик в Российской империи. М., 2008. С. 53.

80

LeDonne J. P. Absolutism and ruling class: the formation of the Russian // political order, 1700–1825. New York: Oxford University Press, 1991. P. 92–93.

81

ПСЗ-1. № 17677.

82

Там же. № 17633, 17638, 18297.

83

Там же. № 17805, 18633, 18822.

84

Там же. № 19211.

85

Нольдэ А. Э. Правительствующий Сенат в царствование Павла I // История Правительствующего Сената за 200 лет, 1711–1911. СПб., 1911. Т. 2. С. 754–779; Бочкарев В. Сенаторские ревизии в России при Павле I // Известия Тверского пед. ин-та. 1926. Вып. 1. С. 64–81; Вып. 2. С. 31–49.

86

ПСЗ-1. № 19790, 19866, 20004.

87

Там же. № 20372.

88

Там же. № 20374.

89

ПСЗ-1. № 20406.

90

Там же. № 20405.

91

ПСЗ-1. № 21736, 21737.

92

См. подробнее: Тельберг Г. Г. Правительствующий Сенат и самодержавная власть в начале XIX века. М., 1914; Берендтс Э. Н. О прошлом и настоящем русской администрации: (записка, составленная в дек. 1903 года). М., 2002. С. 121–126.

93

Гогель С. К. Круг ведомства Сената в области управления (власть исполнительная) // История Правительствующего Сената за 200 лет, 1711–1911. СПб., Т. 3. С. 458.

94

См.: ПСЗ-1. № 21372, 21374.

95

ПСЗ-1. № 21736, 21737, 21861, 22110.

96

РГИА. Ф. 660. Оп. 1. Д. 144. Л. 1–15; Бумаги Комитета, учрежденного высочайшим рескриптом 6 декабря 1826 г. СПб., 1894. (Сб. Рус. ист. общества; т. 90).

97

Там же. Л. 3 об. — 4.

98

РГИА. Ф. 660. Оп. 1. Д. 144. Л. 14–15.

99

ПСЗ-1. № 24686.

100

Мустонен П. Собственная его императорского величества канцелярия в механизме властвования института самодержца, 1812–1858 гг.: к типологии основ имперского управления. Хельсинки. 1998. С. 75–101.

101

Градовский А. Д. Исторический очерк учреждения генерал-губернаторств в России // Собр. соч. А. Д. Градовского. СПб., 1899. Т. 1. С. 299–338; Соколов К. Н. Очерк истории и современное значение генерал-губернатора // Вестник права. 1903. № 7. С. 110–179; № 8. С. 39–76; Предтеченский А. В. Очерки общественно-политической истории России впервой четверти XIX века. М; Л., 1957. С. 398–406; [Раскин Д. И.]. Институт генерал-губернаторства и становление системы министерского управления // Институт генерал-губернаторства и наместничества в Российской империи. СПб., 2001. Т. 1. С. 65–92; Акульшин П. В. Генерал-губернатор А. Д. Балашов // Отеч. история. 2004. № 2. С. 170–180; Арутюнян В. Г. Генерал-губернаторства в начале 1820-х годов // Вестник МГУ. Сер. 8, История. 2005. № 4. С. 68–82.

102

Ремнев А. В. Генерал-губернаторская власть в XIX столетии. К проблеме организации регионального управления Российской империи // Имперский строй России в региональном измерении (XIX — нач. XX в.). М., 1997. С. 52–66; Мацузато К. Генерал-губернаторства в Российской империи: от этнического к пространственному подходу // Новая имперская история постсоветского пространства. Казань, 2004. С. 427–458.

103

Берендтс Э. Н. О прошлом и настоящем русской администрации: (записка, составленная в дек. 1903 года). М., 2002. С. 160.

104

Бумаги Комитета, учрежденного высочайшим рескриптом 6 декабря 1826 г. СПб., 1894; Институт генерал-губернаторства и наместничества в Российской империи. Т. 2. СПб., 2003. С. 20–206.

105

ПСЗ-2. № 5108.

106

Там же. № 5478.

107

Там же. № 5060.

108

Свод законов Российской империи. СПб., 1857. Т. 2. Ч. 1. Ст. 262.

109

См.: Институт генерал-губернаторства и наместничества в Российской империи. СПб., 2001. Т. 1. С. 116.

110

ПСЗ-2. № 10303.

111

Там же. № 10304

112

Там же. № 10305.

113

Там же. № 10306

114

Там же. № 10307.

115

Там же. № 10303. § 2.

116

Цит. по: Градовский А. Д. Системы местного управления на Западе Европы и в России. СПб., 1878. С. 42.

117

См.: Блинов И. А. Губернаторы: историко-юрид. очерк. СПб., 1905. С. 146–226; Шумилов М. М. Местное управление и центральная власть в России в 50-х — нач. 80-х гг. XIX века. М., 1991. С. 11–29.

118

ПСЗ-2. № 1656, 4698.

119

Цит. по: Ерошкин Н. П. Местные государственные учреждения дореформенной России (1801–1861). М., 1985. С. 24.

120

См.: Морякова О. В. Система местного управления России при Николае I. М., 1998. С. 57–68.

121

ПСЗ-2. № 15812.

122

Там же. № 18580. Ст. 37.

123

Исследование этого раздела осуществлено в рамках программы «Научный фонд НИУ ВШЭ» в 2013–2014 гг., проект № 12-01-0123.

124

РГИА. Ф. 1286. Оп. 1. Д. 13, 87, 117, 178, 236, 256.

125

Там же. Д. 256. Л. 54–55.

126

Там же. Л. 79–80.

127

Там же. Д. 117. Л. 75.

128

ОПИ ГИМ. Ф. 395. Ед. хр. 123. Л. 112.

129

РГИА. Ф. 1286. Оп. 1. Д. 117. Л. 59.

130

См.: Губернии Российской империи. История и руководители, 1708–1917. М., 2003. С. 120–121.

131

Киселев И. Н., Мироненко С. В. О чем рассказали формулярные списки // Число и мысль. М., 1986. Вып. 9. С. 6–31; Морякова О. В. Провинциальное чиновничество в России второй четверти XIX века: социальный портрет, быт и нравы // Вестник МГУ. Сер. 8, История. 1993. № 6. С. 11–22; Шумилов М. М. Местное управление и центральная власть в России в 50-х — нач. 80-х гг. XIX в. М., 1991.

132

Полное собрание законов Российской империи. Собрание 2-е. СПб., 1830–1884. № 10303. (Далее ПСЗ-2).

133

Блинов И. А. Губернаторы: историко-юрид. очерк. СПб., 1905. С. 243.

134

ПСЗ-1. № 26493.

135

ПСЗ-2. № 1656.

136

Там же. № 4698.

137

Елистратов А. И. Основные начала административного права. М., 1914. С. 324–325.

138

См.: Есипов В. В. Превышение и бездействие власти по русскому праву. 2-е изд., пересм. и доп. М., 1904; Покровский С. П. Превышение власти во французском административном праве и его отличие от злоупотребления властью. Ярославль, 1914.

139

Есипов В. В. Превышение и бездействие власти… С. 13.

140

Корф С. А. Административная юстиция в России. СПб., 1910. Т. 1. С. 271.

141

Елистратов А. И. Основные начала административного права. М., 1914. С. 302.

142

Пекарский И. М. Круг ведомства Правительствующего Сената по делам казенного управления и казенного обложения // История Правительствующего Сената за 200 лет, 1711–1911. СПб., 1911. Т. 4. С. 300.

143

ПСЗ-1. № 24064. Ст. 88–113.

144

Берендтс Э. Н. О прошлом и настоящем русской администрации: (записка, составленная в дек. 1903 года). М., 2002. С. 24.

145

Герцен А. И. Былое и думы. Л., 1947. С. 126.

146

Лохвицкий А. В. Губерния, ее земские и правительственные учреждения. 2-е изд., с изм. СПб., 1864. Ч. 1. С. 122–123.

147

Матханова Н. П. Полномочия губернатора в середине XIX в.: региональная специфика // Региональные процессы в Сибири в контексте российской и мировой истории. Новосибирск, 1998. С. 53.

148

ПСЗ-1. № 19211.

149

ПСЗ-1. № 19212.

150

См.: История Правительствующего Сената… Т. 2. С. 596–600; Т. 4. Прил. С. 513–515.

151

Там же. Т. 3. С. 636.

152

История Правительствующего Сената… Т. 4. С. 503–508.

153

Там же. Т. 4. С. 513–515.

154

Нольдэ А. Э. Правительствующий Сенат в царствование Павла I // История Правительствующего Сената… Т. 2. С. 754–779; Блинов И. А. Сенаторские ревизии // История Правительствующего Сената… Т. 3. С. 616–657; Он же. Отношение Сената к местным учреждениям в XIX веке. СПб., 1911.

155

Середонин С. М. Исторический обзор деятельности Комитета министров. СПб., 1902. Т. 1–4.

156

Ахун М. Источники для изучения истории государственных учреждений царской России // Архивное дело. 1939. № 1. С. 77–91.

157

Паина Э. С. Сенаторские ревизии и их архивные материалы (XIX — нач. XX в.) // Некоторые вопросы изучения исторических документов XIX — нач. XX века. Л., 1967. С. 147–175.

158

Полиевктов М. Ревизия Закавказского края сенаторами Кутайсовым и Мечниковым и фонд дел этой ревизии в Историческом архиве в Ленинграде // Труды Тбилис. гос. ун-та. 1940. Т. 15; Каталог фонда ревизии сенатора А. А. Половцева / Сост. М. Я. Стецкевич. Л., 1960; Карма О., Траат А. Об анкетных материалах, собранных в ходе ревизии сенатора Н. А. Манасеина // Известия АН Эстон. ССР. Сер. обществ. наук. 1961. № 2; Документы по истории монополистического капитализма в России. М., 1959; Монополистический капитал в нефтяной промышленности России, 1883–1914: документы и материалы. М.; Л., 1961; Монополии в металлургической промышленности России, 1900–1917: документы и материалы. М.; Л., 1963.

159

Дружинин Н. М. Государственные крестьяне и реформа П. Д. Киселева. М.; Л., 1946–1958. Т. 1–2; Он же. Сенаторские ревизии 1860–1870-х годов XIX века: (к вопросу о реализации крестьянской реформы 1861 года) // Ист. записки. 1966. Т. 79. С. 139–175.

160

См.: Ремнев А. В. Самодержавие и Сибирь: Административная политика в первой пол. XIX в. Омск, 1995.

161

Морякова О. В. Система местного управления России при Николае I. М., 1998.

162

Хайрутдинов Р. Р. Управление государственной деревней Казанской губернии (конец XVIII — первая треть XIX в.). Казань, 2002.

163

См.: Нольдэ А. Э. Правительствующий Сенат в царствование Павла I… // История Правительствующего Сената за 200 лет, 1711–1911. СПб., 1911. Т. 2. С. 758–762; Паина Э. С. Сенаторские ревизии и их архивные материалы (XIX — нач. XX в.) // Некоторые вопросы изучения исторических документов XIX — нач. XX века. Л., 1967. С. 154–156.

164

ПСЗ-1. № 21861.

165

ПСЗ-1. № 27722.

166

Там же. № 26728.

167

Середонин С. М. Исторический обзор деятельности Комитета министров. СПб., 1902. Т. 1. С. 80.

168

ПСЗ-1. № 27722.

169

Зайончковский П. А. Правительственный аппарат самодержавной России в XIX веке. М., 1978. С. 8–9.

170

Матханова Н. П. Губернаторские отчеты и жандармские донесения как источник по истории российского провинциального чиновничества середины XIX в. // Источники по русской истории и литературе: Средневековье и Новое время. Новосибирск, 2000. С. 204–236; Мясников В. В. Правовые основы организации и деятельности подразделений жандармов внутренней стражи Российской империи (1817–1826 гг.) // История государства и права. 2006. № 6. С. 37–39; Алексушин Г. В., Панов А. Жандармерия Российской империи // Рейтар: военно-ист. журнал. 2007. № 5 (38). С. 68–88; Романов В. В. Становление и эволюция местных подразделений политической полиции Российской империи в 1827 г. — нач. 30-х годов XIX в. // История государства и права. 2007. № 23. С. 15–17; Он же. Подразделения политической полиции в Поволжских губерниях в 1826–1860 гг.: формы и основные направления деятельности. Ульяновск, 2008; Бибиков Г. Н. А. Х. Бенкендорф и политика императора Николая I. М., 2009.

171

См.: Оржеховский И. В. Самодержавие против революционной России (1826–1880 гг.). М., 1982; Чукарев А. Г. Тайная полиция Николая I (1826–1855). Ярославль, 2003. Т. 1–2.

172

ПСЗ-2. № 1062.

173

Там же. № 9355.

174

См.: По поводу инструкции графа Бенкендорфа / Н. В. // Рус. архив. 1889. № 8. С. 522–524.

175

Берендтс Э. Н. О прошлом и настоящем русской администрации… С. 160–161.

176

Оржеховский И. В. Самодержавие против революционной России… С. 78.

177

Богучарский В. Обзор деятельности III отделения Собственной Вашего Императорского Величества канцелярии за 50 лет, 1826–1876 гг. // Вестник Европы. 1917. Кн. 3. С. 97.

178

Цит. по: Оржеховский И. В. Самодержавие против революционной России… С. 63.

179

ГАРФ. Ф. 109. 1 экспедиция. 1830 г. Д. 186. Л. 10 об.

180

ПСЗ-1. № 20022.

181

Шпилевский С. М. Заботы императора Александра I о Казани // Учен. зап. Казан. ун-та. 1878. Т. 14. №. 1. С. 3–7.

182

Спутник по Казани / Под ред. Н. П. Загоскина. Казань, 1895. С. 169–176.

183

Дубровин Н. Ф. Русская жизнь в начале XIX века // Рус. старина. 1899. Т. 99. № 8. С. 242–244.

184

Столетие военного министерства, 1802–1902. СПб., 1904. Т. 2. Кн. 2. С. 399–404.

185

РГИА. Ф. 1345. Оп. 98. Д. 755.

186

ПСЗ-1. № 20022.

187

РГИА. Ф. 1345. Оп. 98. Д. 755. Л. 3 об.

188

Дубровин Н. Ф. Русская жизнь в начале XIX века // Рус. старина. 1899. Т. 99. № 8. С. 242.

189

Анисимов Е. В. Дыба и кнут: Политический сыск и русское общество в XVIII веке. М., 1999. С. 398.

190

Леонидов М. С. Пущин Павел Петрович // Рус. биогр. словарь. СПб., 1910. [Т.] Притвиц — Рейс. С. 340.

191

РГИА. Ф. 1345. Оп. 98. Д. 755. Л. 10–14.

192

Там же. Л. 154–178.

193

РГИА. Ф. 1345. Оп. 98. Д. 755. Л. 178–183.

194

См.: Пинегин М. Казань в ее прошлом и настоящем. СПб., 1890. С. 250–251.

195

Назимов М. В провинции и в Москве с 1812 по 1828 год // Рус. вестник. 1876. Т. 124. № 7. С. 94.

196

Дмитриев И. И. Взгляд на мою жизнь: записка действительного тайного советника. М., 1866. С. 160.

197

Леонидов М. С. Пущин Павел Петрович // Рус. биогр. словарь. СПб., 1910. [Т.] Притвиц — Рейс. С. 340.

198

РГИА. Ф. 1345. Оп. 98. Д. 755. Л. 51.

199

Там же. Л. 55.

200

Там же. Л. 14.

201

ОРРК НБ КФУ. Ф. Н. Я Агафонова. Ед. хр. 216. Л. 1321.

202

НА РТ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 3. Л. 55–56.

203

Там же. Л. 33–34.

204

Там же. Ф. 168. Оп. 1. Д. 229. Л. 10.

205

Киянская О. И. Павел Пестель: офицер, разведчик, заговорщик. М., 2002. С. 15–35.

206

Бумаги Ивана Борисовича Пестеля // Рус. архив. 1875. Кн. 1. С. 373.

207

РГИА. Ф. 1341. Оп. 1. Д. 379.

208

НА РТ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 3. Л. 28.

209

Там же. Ф. 1. Оп. 1. Д. 3а. Л. 171.

210

РГИА. Ф. 1341. Оп. 1. Д. 379. Л. 29 об.

211

НА РТ. Л. 32 об.

212

Там же. Ф. 1. Оп. 1. Д. 3. Л. 109.

213

РГИА. Ф. 1341. Оп. 1. Д. 379. Л. 33.

214

РГИА. Ф. 1341. Оп. 1. Д. 379. Л. 132.

215

Там же. Л. 46.

216

Там же. Ф. 1405. Оп. 2. Д. 3447. Л. 4.

217

НА РТ. Ф. 168. Оп. 1. Д. 229. Л. 11 об.

218

РГИА. Ф. 1341. Оп. 1. Д. 379. Л. 42–45.

219

РГИА. Ф. 1341. Оп. 1. Д. 379. Л. 43.

220

Там же.

221

РГИА. Ф. 1405. Оп. 2. Д. 3447. Л. 1–160.

222

РГИА. Ф. 1341. Оп. 1. Д. 379. Л. 115.

223

Там же. Ф. 1405. Оп. 2. Д. 3447. Л. 21.

224

ПЗС-1. № 21522.

225

РГИА. Ф. 1405. Оп. 2. Д. 3447. Л. 41–42.

226

РГИА. Ф. 1405. Оп. 2. Д. 3447. Л. 46.

227

Там же. Ф. 1146. Оп. 1. Д. 30. Л. 417–422.

228

НА РТ. Ф. 168. Оп. 1. Д. 233. Л. 7–10.

229

РГИА. Ф. 1405. Оп. 2. Д. 3447. Л. 27–35.

230

Там же. Ф. 1286. Оп. 1. Д. 64. Л. 25.

231

РГИА. Ф. 1146. Оп. 1. Д. 30. Л. 421.

232

Там же.

233

РГИА. Ф. 1286. Оп. 1. Д. 30. Л. 1–2.

234

Там же. Л. 4.

235

РГИА. Ф. 1405. Оп. 2. Д. 3447. Л. 40–43, 159–160.

236

Там же. Ф. 1341. Оп. 1. Д. 379. Л. 104.

237

НА РТ. Ф. 168. Оп. 2. Д. 5. Л. 9 об.

238

РГИА. Ф. 1405. Оп. 2. Д. 3447. Л. 43 об.

239

РГИА. Ф. 1286. Оп. 1. Д. 64. Л. 1.

240

НА РТ. Ф. 168. Оп. 1. Д. 165. Л. 1.

241

Там же. Л. 21.

242

Там же. Д. 129. Л. 1.

243

РГИА. Ф. 1286. Оп. 1. Д. 93. Л. 3.

244

Загоскин Н. П. История Имп. Казанского университета за первые сто лет его существования, 1804–1904. Казань, 1902. Т. 1. С. 217.

245

ПСЗ-1. № 22076.

246

Записки некоторых обстоятельств жизни и службы действительного тайного советника, сенатора И. В. Лопухина, сочиненные им самим // Рус. архив. 1884. Кн. 1. С. 69–73.

247

Вигель Ф. Ф. Воспоминания. М., 1864. Ч. 2. С. 129.

248

Де-Пуле М. Ф. Отец и сын // Рус. вестник. 1875. Т. 119. С. 152.

249

Там же. С. 154.

250

РГАДА. Ф. 286. Оп. 2, кн. 89. Л. 591.

251

РГИА. Ф. 1286. Оп. 1. Д. 30. Л. 11.

252

РГАДА. Ф. 248. Оп. 112. Д. 185. Л. 46.

253

Там же. Д. 93. Л. 1.

254

НА РТ. Ф. 168. Оп. 1. Д. 187. Л. 1–16.

255

Там же. Д. 124. Л. 1–2.

256

НА РТ. Ф. 168. Оп. 2. Д. 5. Л. 4.

257

РГИА. Ф. 1640. Оп. 1. Д. 62. Л. 135 об.

258

НА РТ. Ф. 168. Оп. 2. Д. 5. Л. 19 об.

259

Там же. Л. 1–39.

260

РГИА. Ф. 1349. Оп. 4. Д. 95. Л. 10 об. — 11.

261

Архив Государственного совета. Т. 3, ч. 2. Царствование императора Александра I (1801–1810). СПб., 1878. Стб. 495–497.

262

РГИА. Ф. 1163. Оп. 1. Д. 37.

263

Шилов Д. Н. Государственные деятели Российской империи, 1802–1917: биобиблиогр. справочник. 2-е изд., испр. и доп. СПб., 2002. С. 246.

264

НА РТ. Ф. 168. Оп. 1. Д. 253, 300, 286.

265

НА РТ. Ф. 168. Оп. 1. Д. 286. Л. 36–37, 43.

266

Донауров Михаил Иванович // Рус. биогр. словарь. СПб., 1905. [Т.] Дабелов — Дядьковский. С. 590.

267

Хайрутдинов Р. Р. Управление государственной деревней Казанской губернии… Казань, 2002. С. 143.

268

РГИА. Ф. 1286. Оп. 1. Д. 288. Л. 2.

269

Там же. Ф. 1341. Оп. 257. Д. 14. Л. 1–6.

270

Там же. Ф. 1286. Оп. 1. Д. 288. Л. 15.

271

РГИА. Ф. 1281. Оп. 11. Д. 49. Л. 97 об. — 98.

272

Там же. Ф. 1286. Оп. 1. Д. 288. Л. 16.

273

Там же. Л. 19.

274

НА РТ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 24. Л. 11; Загоскин Н. П. История Имп. Казанского университета… Казань, 1904. Т. 2. С. 412.

275

НА РТ. Ф. 168. Оп. 1. Д. 129. Л. 11–12.

276

Ястребцев Е. Петр Алексеевич Обресков // Рус. биогр. словарь. СПб., 1905. [Т.] Обезьянинов — Очкин. 1905. С. 66–67.

277

История Правительствующего Сената за 200 лет, 1711–1911. СПб., 1911. Т. 4. Прил. С. 513–515.

278

См.: [Вяземский П. А.]. Выдержки из старой записной книжки, начатой в 1813 году // Рус. архив. 1875. Кн. 3. С. 439–455.

279

[Вяземский П. А.]. Выдержки из старой записной книжки… С. 453.

280

РГИА. Ф. 1405. Оп. 8. Д. 3054. Л. 27.

281

Там же. Ф. 1341. Оп. 11. Д. 703. Л. 1 об. — 2.

282

РГИА. Ф. 1405. Оп. 8. Д. 3054. Л. 33.

283

Там же. Л. 34.

284

Там же. Л. 84.

285

РГИА. Ф. 1405. Оп. 8. Д. 3054. Л. 12.

286

Дубровин Н. Ф. Русская жизнь в начале XIX века // Рус. старина. 1899. Т. 98. № 6. С. 495.

287

РГИА. Ф. 1405. Оп. 8. Д. 3054. Л. 15–17.

288

Корф М. А. Жизнь графа Сперанского. Изд. испр. СПб., 1861. Т. 2. С. 185–186.

289

РГИА. Ф. 1405. Оп. 8. Д. 3054. Л. 20.

290

Там же. Ф. 1281. Оп. 11. Д. 49. Л. 16 об.

291

Там же. Л. 16 об. Л. 59 об.

292

Там же. Л. 218.

293

Там же. Ф. 1286. Оп. 1. Д. 188.

294

Ремнев А. В. Тайные пружины царских канцелярий, или История жизни одного российского бюрократа // Выдающиеся государственные деятели России XVIII–XX вв. Омск, 1996. С. 104.

295

РГИА. Ф. 1286. Оп. 1. Д. 93. Л. 1–10.

296

Там же. Ф. 1163. Оп. 1. Д. 37.

297

Серков А. И. Русское масонство, 1731–2000: энцикл. словарь. М., 2001. С. 560.

298

См.: Гусаров Ю. В. Цивильский затворник: Очерк жизни и творческой деятельности Н. С. Арцыбышева. Чебоксары, 2000. С. 33–38.

299

См. о нем: Поэты-радищевцы. Вольное общество любителей словесности, наук и художеств. М., 1935.

300

Аристов В. В. Первое литературное общество Поволжья: К истории Казанского общества любителей отечественной словесности в 1806–1818 гг. Казань, 1992.

301

Шпилевский С. М. Заботы императора Александра I о Казани // Учен. зап. Казан. ун-та. 1878. Т. 14. № 1. С. 6.

302

Некролог был написан С. А. Москотильниковым. См.: Казан. известия. 1814. № 43.

303

РГИА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 1049, ст. ж. 522. Отчет военного губернатора С. С. Стрекалова за 1832–1836 гг.

304

ПСЗ-1. № 19790.

305

Там же. № 20372.

306

См.: Maiorova O. Searching for a New Language of Collective Self: The Symbolism of Russian National Beongig During and After the Crimean War // Ab Imperio. 2006. № 4. С. 187–224.

307

Апухтин В. Р. Казанское дворянское ополчение, 1812–1813–1814 гг. М., 1912.

308

ГАРФ. Ф. 109. 1 экспедиция. 1831 г. Д. 529. Л. 50–54.

309

Там же.

310

НА РТ. Ф. 168. Оп. 1. Д. 275. Л. 1–2.

311

Там же. Д. 32. Л. 3.

312

Там же. Оп. 2. Д. 31. Л. 1–57.

313

РГИА. Ф. 1349. Оп. 4. Д. 95. Л. 42 об. — 43.

314

РГИА. Ф. 1286. Оп. 2. Д. 5. Л. 1–24; НА РТ. Ф. 168. Оп. 1. Д. 32. Л. 1–59.

315

НА РТ. Ф. 168. Оп. 2. Д. 52. Л. 1–2.

316

ПСЗ-1. № 26493.

317

НА РТ. Ф. 168. Оп. 2. Д. 46. Л. 1–49.

318

НА РТ. Ф. 168. Оп. 2. Д. 46. Л. 14.

319

Демидова Н. Ф. Служилая бюрократия в России XVII в. и ее роль в формировании абсолютизма. М., 1987. С. 112.

320

ПСЗ-1. № 20516.

321

Там же. № 23651.

322

НА РТ. Ф. 168. Оп. 1. Д. 514. Л. 2–2 об.

323

Там же. Оп. 2. Д. 46. Л. 19.

324

НА РТ. Ф. 168. Оп. 2. Д. 46. Л. 49.

325

Казан. известия. 1817. № 26.

326

НА РТ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 24.

327

Там же. Ф. 168. Оп. 1. Д. 514. Л. 16 об.

328

НА РТ. Ф. 168. Оп. 1. Д. 587. Л. 1–6.

329

Там же. Л. 18.

330

НА РТ. Ф. 168. Оп. 1. Д. 604. Л. 1–43.

331

Московский некрополь. СПб., 1907. Т. 1. С. 345.

332

См.: Вишленкова Е. А. Казанский университет Александровской эпохи: альбом из нескольких портретов. Казань, 2003. С. 94–125.

333

Бирюков П. И. Биография Льва Николаевича Толстого. 3-е изд., испр. и доп. М.; Пг, 1923. Т. 1. Гл. 1; Гусев Н. Н. Жизнь Льва Толстого: Молодой Толстой (1828–1862 гг.). М., 1927. С. 21–22; Он же. Лев Николаевич Толстой: материалы к биографии с 1828 по 1855 год. М., 1954. С. 18–27; Пономарев П. А. Казанский губернатор граф Толстой // Казан. телеграф. 1904. 25 дек.

334

Загоскин Н. П. Казанский разгром 1819–1820 годов // Волжский вестник. 1892. № 157, 160.

335

Дубровин Н. Ф. После Отечественной войны: (Из русской жизни в нач. XIX века) // Рус. старина. 1903. Т. 116, № 12. С. 481–514.

336

В общей сложности для реконструкции событий по ревизии 1819 г. мною было задействовано 40 архивных дел, а также дело «Об упущениях и беспорядках замеченных ревизовавших Казанскую губернию сенаторами в 1822 году» из Отдела рукописей и редких книг Науч. библиотеки им. Н. И. Лобачевского Казан. федерального ун-та (ОРРК НБ КФУ). Ед. хр. 2079.

337

Гусев Н. Н. Лев Николаевич Толстой: материалы к биографии с 1828 по 1855 год. М., 1954. С. 18.

338

Цит по: Гусев Н. Н. Лев Николаевич Толстой: материалы к биографии… С. 20.

339

То же.

340

Панаев В. И. Воспоминания // Вестник Европы. 1867. Т. 4. С. 114.

341

НА РТ. Ф. 350. Оп. 2. Д. 15. Л. 124–125.

342

Архив Государственного совета. Т. 3, ч. 1. Царствование императора Александра I (1801–1810). СПб., 1878. Стб. 124–128.

343

НА РТ. Ф. 168. Оп. 1. Д. 636. Л. 2 об.

344

Там же. Д. 633. Л. 2.

345

Шпилевский С. М. Заботы императора Александра I о Казани // Учен. зап. Казан. ун-та. 1878. Т. 14, №. 1. С. 8–9.

346

ПСЗ-1. № 28167.

347

Там же. № 27716. (Н. П. Загоскиным впервые обнаружено, что в Полном собрании законов Российской империи перепутан год указа.)

348

РГИА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 289.

349

ПСЗ-1. № 29098.

350

РГИА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 375. Л. 125–269.

351

ПСЗ-1. № 29376, № 29480.

352

Пупарев А. Казанские губернаторы // Казан. губ. ведомости. 1856. № 34.

353

Институт генерал-губернаторства и наместничества в Российской империи. СПб., 2001. Т. 1. С. 65–70.

354

Цит. по: Дубровин Н. Ф. После отечественной войны: (Из русской жизни в нач. XIX века) // Рус. старина. 1903. Т. 116, № 12. С. 489.

355

РГИА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 185. Л. 114–115.

356

Строев В. Н. Столетие Собственной его императорского величества канцелярии. СПб., 1912. С. 48.

357

Дубровин Н. Ф. Русская жизнь в начале XIX века // Рус. старина. 1899. Т. 98, № 6. С. 483–484.

358

ПСЗ-1. № 27180.

359

История Правительствующего Сената за 200 лет, 1711–1911. СПб., 1911. Т. 3. С. 632.

360

РГИА. Ф. 1341. Оп. 17. Д. 567. Л. 2.

361

РГИА. Ф. 1286. Оп. 1. Д. 117. Л. 76–79.

362

См. о нем: Загоскин Н. П. История Имп. Казанского университета… Казань, 1904. Т. 2. С. 411; Длуголенский Я. Н. Военно-гражданская и полицейская власть Санкт-Петербурга: Генерал-губернаторы, гражданские губернаторы, генерал-полицмейстеры, градоначальники. СПб., 2001. С. 184–187; Шилов Д. Н. Государственные деятели Российской империи, 1802–1917: биобиблиогр. справочник. 2-е изд., испр. и доп. СПб., 2002. С. 400–402.

363

РГИА. Ф. 1341. Оп. 17. Д. 567. Л. 4, 9–16; НА РТ. Ф. 168. Оп. 2. Д. 84. Л. 1.

364

РГИА. Ф. 1286. Оп. 2. Д. 181, 263.

365

Там же. Оп. 1. Д. 653. Л. 199 об.

366

Там же. Оп. 2. Д. 45. Л. 1–7.

367

РГИА. Ф. 1286. Оп. 1. Д. 835.

368

Пономарев П. А. Казанский губернатор граф Толстой // Казан. телеграф. 1904. 25 дек.

369

НА РТ. Ф. 168. Оп. 2. Д. 45. Л. 5 об.

370

Казан. телеграф. 1904. 11 нояб.

371

Матханова Н. П. Неформальная иерархия российского провинциального чиновничества в XIX в. // «Сибирь — мой край…»: проблемы региональной истории и ист. образования. Новосибирск, 1999. С. 158–162.

372

РГИА. Ф. 1286. Оп. 2. Д. 181. Л. 7 об. — 13.

373

НА РТ. Ф. 168. Оп. 1. Д. 344. Л. 1–35.

374

НА РТ. Ф. 168. Оп. 1. Д. 344. Л. 5 об.

375

Там же. Л. 35.

376

Там же. Ф. 114. Оп. 1. Д. 243. Л. 10.

377

НА РТ. Ф. 168. Оп. 1. Д. 601. Л. 50–55.

378

РГИА. Ф. 1286. Оп. 2. Д. 181. Л. 7 об. — 13.

379

РГИА. Ф. 1286. Оп. 2. Д. 181. Л. 36 об.

380

Загоскин Н. П. Казанский разгром 1819–1820 годов // Волжский вестник. 1892. № 157.

381

Хайрутдинов Р. Р. Управление государственной деревней Казанской губернии… С. 146.

382

РГИА. Ф. 1286. Оп. 2. Д. 181. Л. 1–79. О ревизии господами сенаторами Казанской губернии 1819 г.; Ф. 1263. Оп. 1. Д. 253. Л. 329–352. О предании суду чиновников Казанской губернии.

383

НА РТ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 243; Ф. 16. Оп. 22. Д. 9; Ф. 14. Оп. 1. Д. 86; ОРРК НБ КФУ. Ед. хр. 2079. Об упущениях и беспорядках замеченных ревизовавших Казанскую губернию сенаторами в 1822 году.

384

НАРТ. Ф. 168. Оп. 1. Д. 797; РГИА. Ф. 1286. Оп. 2. Д. 181. Л. 61.

385

РГИА. Ф. 1286. Оп. 2. Д. 181. Л. 61.

386

Хайрутдинов Р. Р. Управление государственной деревней Казанской губернии…

387

П. А. Пономарев опубликовал подлинник документа из личного архива С. А. Москотильникова, составленного в 1816 г. для представления губернатору И. А. Толстому, под заглавием «Объяснение на объявленное мне Вашим Сиятельством содержание изветов канцеляриста Иванова в обстоятельствах, касающихся как лично до меня, так и до губернского правления, коего имею честь быть членом». В этом документе Савва Андреевич со свойственной ему логикой опровергает один за другим наветы М. Иванова. См.: Казан. телеграф. 1905. 3 янв.

388

РГИА. Ф. 1281. Оп. 11. Д. 49. Л. 166 об.

389

Середонин С. М. Исторический обзор деятельности Комитета министров. СПб., 1902. Т. 1. С. 451–452.

390

РГИА. Ф. 1286. Оп. 2. Д. 308. Л. 1–43.

391

РГИА. Ф. 1286. Оп. 2. Д. 308. Л. 41–43.

392

Там же. Д. 218. Л. 1–29.

393

РГИА. Ф. 1286. Оп. 2. Д. 218. Л. 29.

394

НА РТ. Ф. 16. Оп. 22. Д. 9. Л. 28.

395

РГИА. Ф. 1286. Оп. 2. Д. 181. Л. 75–79.

396

НА РТ. Ф. 168. Оп. 2. Д. 351. Л. 1–3.

397

Цит. по: Гусев Н. Н. Лев Николаевич Толстой: материалы к биографии с 1828 по 1855 год. М., 1954. С. 24.

398

НА РТ. Ф. 168. Оп. 2. Д. 144. Л. 1–19.

399

ПСЗ-1. № 26023.

400

РГИА. Ф. 1286. Оп. 2. Д. 181. Л. 20–22.

401

Там же. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 215. Л. 235–239.

402

ПСЗ-1. № 28167.

403

Там же. № 27716.

404

РГИА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 257. Л. 90–121.

405

Середонин С. М. Исторический обзор деятельности Комитета министров. СПб., 1902. Т. 1. С. 448.

406

РГИА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 286. Л. 87–96.

407

НА РТ. Ф. 168. Оп. 1. Д. 653. Л. 243–244.

408

РГИА. Ф. 1286. Оп. 2. Д. 308. Л. 172, 175.

409

Там же. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 289. Л. 358.

410

Были заведены дела: «По прошению подпоручика Томилина о жалобе на временную казанскую комиссию по делу о взятках»; «По прошению титулярного советника Протопопова касательно беспристрастия некоторых членов казанской Временной комиссии»; «По прошению титулярных советников Гаврикова, Семенова и коллежского секретаря Кудрявцева касательно беспристрастности некоторых членов высочайше учрежденной в Казани временной комиссии для рассмотрения дел по ревизии гг. сенаторов». НА РТ. Ф. 168. Оп. 1. Д. 635, 633, 636.

411

НА РТ. Ф. 168. Оп. 1. Д. 682.

412

Там же. Л. 185–187.

413

НА РТ. Ф. 168. Оп. 1. Д. 715. Л. 2–3.

414

НА РТ. Ф. 168. Оп. 1. Д. 682. Л. 4 об.

415

РГИА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 289. Л. 350–413.

416

ПСЗ-1. № 29480.

417

НА РТ. Ф. 168. Оп. 1. Д. 731. Л. 1.

418

Там же. Д. 794. Л. 27–34.

419

ГАРФ. Ф. 109. 1 экспедиция. 1831 г. Д. 529. Л. 50–59.

420

Там же. Л. 131–138.

421

НА РТ. Ф. 168. Оп. 1. Д. 1047.

422

Текст этого обращения был обнаружен мною в личном архиве В. Ю. Соймонова, а также в опубликованных бумагах самого С. А. Москотильникова. См.: ОПИ ГИМ. Ф. 395. Ед. хр. 120. Л. 144; Бобров Е. Литература и просвещение в России XIX в: материалы, исследования и заметки. Казань, 1903. Т. 4.

423

ОРРК НБ КФУ. Ф. Н. Я. Агафонова. Ед. хр. 216. Л. 1324.

424

НА РТ. Ф. 168. Оп. 1. Д. 794. Л. 31–31 об.

425

ПСЗ-2. № 549.

426

НА РТ. Ф. 168. Оп. 1. Д. 1018. Л. 4–6.

427

Там же. Д. 797.

428

РГИА. Ф. 1286. Оп. 4. Д. 728. Л. 7.

429

ГАРФ. Ф. 109. 1 экспедиция. 1831 г. Д. 529. Л. 47–49.

430

НА РТ. Ф. 168. Оп. 1. Д. 640. Л. 1.

431

Там же. Д. 641. Л. 1–9.

432

Залесский В. Ф. Гражданская практика Казанских судебных установлений первой четверти XIX столетия // Журнал Министерства юстиции. 1905. № 4. С. 181–184.

433

НА РТ. Ф. 168. Оп. 1. Д. 81, 100.

434

Залесский В. Ф. Гражданская практика Казанских судебных установлений… С. 181–184.

435

Хайрутдинов Р. Р. Управление государственной деревней Казанской губернии… С. 149–150.

436

Хайрутдинов Р. Р. Управление государственной деревней Казанской губернии… С. 75.

437

ОПИ ГИМ. Ф. 395. Ед. хр. 124. Л. 209.

438

РГИА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 1049, ст. ж. 522 от 21 марта 1836 г.

439

Там же.

440

Сборник исторических материалов, извлеченных из Архива Первого отделения собственной Е. И. В. канцелярии. СПб., 1876. Вып. 1. С. 382.

441

Вяземский П. Записные книжки. М., 1992. С. 58.

442

ОРРК НБ КФУ. Ф. Н. П. Загоскина. Ед. хр. 2679. Воспоминания, записки, письма, речи, касающиеся политических событий первой половины XIX века. С. 57.

443

Гогель С. К. Круг ведомства Сената в области управления // История Правительствующего Сената… Т. 3. С. 461.

444

РГИА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 289. Л. 350–413.

445

Там же. Л. 354.

446

Де-Пуле М. Ф. Отец и сын // Рус. вестник. 1875. Т. 118. С. 79.

447

РГИА. Ф. 1286. Оп. 2. Д. 308. Л. 65–71, 121–171, 178–179.

448

РГИА. Ф. 1286. Оп. 2. Д. 308. Л. 174 об. — 175.

449

РГИА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 289. Л. 357–362.

450

НА РТ. Ф. 168. Оп. 1. Д. 653. Л. 14–15.

451

Там же. Л. 16 об.

452

НА РТ. Ф. 168. Оп. 1. Д. 653. Л. 142.

453

Там же. Д. 835. Л. 5.

454

РГИА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 289. Л. 370–371.

455

Там же. Л. 373–383.

456

РГИА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 289. Л. 375 об. — 376.

457

Там же. Л. 381.

458

См. о нем: П. Г-чъ. Соймонов Владимир Юрьевич // Рус. биогр. словарь. СПб., 1909. [Т.] Смеловский — Суворина. СПб., 1909. С. 43–44.

459

РГИА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 296. Л. 264.

460

НА РТ. Ф. 168. Оп. 2. Д. 160. Л. 1–10.

461

Там же.

462

РГИА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 296. Л. 264 об.

463

НА РТ. Ф. 168. Оп. 1. Д. 676. Л. 1–10.

464

Там же. Д. 678. Л. 1–7.

465

Там же. Д. 677. Л. 10.

466

НА РТ. Ф. 168. Оп. 1. Д. 689. Л. 1–68.

467

Там же. Л. 67.

468

Там же. Д. 638. Л. 1–68.

469

Там же. Л. 67 об. — 68.

470

Там же… Д. 730. Л. 1–14.

471

НА РТ. Ф. 168. Оп. 2. Д. 160. Л. 14.

472

Там же. Оп. 1. Д. 720. Л. 3–6.

473

РГИА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 375. Л. 125–269.

474

Там же. Ф. 1286. Оп. 4. Д. 728. Л. 5.

475

Там же. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 375. Л. 262–269.

476

РГИА. Ф. 1286. Оп. 4. Д. 728. Л. 8 об.

477

РГИА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 375. Л. 135–145.

478

РГИА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 375. Л. 175–185.

479

РГИА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 375. Л. 217.

480

Там же. Л. 240–241.

481

ОПИ ГИМ. Ф. 395. Ед. хр. 124.

482

РГИА. Ф. 1286. Оп. 4. Д. 728. Л. 6.

483

РГИА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 375. Л. 246 об.

484

НА РТ. Ф. 350. Оп. 2. Д. 15. Л. 124–125.

485

См.: Губернии Российской империи. История и руководители, 1708–1917. М., 2003. С. 122, 218.

486

Материалы для биографии Н. И. Лобачевского / Собрал и ред. Л. Б. Модзалевский. М.; Л., 1948. Прил. С. 773.

487

Де-Пуле М. Ф. Отец и сын // Рус. вестник. 1875. Т. 118. С. 81–82.

488

ГАРФ. Ф. 109. 1 экспедиция. 1831 г. Д. 529. Л. 1–4.

489

ГАРФ. Ф. 109. Оп. 3а. Д. 1171. Л. 1–3.

490

ПСЗ-2. № 5108.

491

См. о нем: Казанский университет, 1804–2004: биобиблиогр. словарь. Казань, 2002. Т. 1. С. 390–391.

492

Панаев В. И. Воспоминания // Вестник Европы. 1867. Т. 4. С. 72–121.

493

Панаев В. И. Воспоминания // Вестник Европы. 1867. Т. 4. С. 118; Загоскин Н. П. История Имп. Казанского университета… Казань, 1904. Т. 4. С. 548.

494

РГИА. Ф. 1286. Оп. 4. Д. 449.

495

См.: Панаев В. И. Воспоминания… С. 120; ГАРФ. Ф. 109. Оп. 3а. Д. 1170.

496

Панаев В. И. Воспоминания… С. 120.

497

ГАРФ. Ф. 109. Оп. 3а. Д. 1171. Л. 25.

498

ГАРФ. Ф. 109. 1 экспедиция. 1829 г. Д. 223. Л. 1. 12 Там же. Ф. 109. Оп. 3а. Д. 1171. Л. 6 об.

499

ГАРФ. Ф. 109. 1 экспедиция. 1829 г. Д. 223. Л. 2.

500

[Малышев А. А.]. Губернатор доброго старого времени // Рус. старина. 1907. Т. 131, № 7. С. 188–189.

501

ГАРФ. Ф. 109. 1 экспедиция. 1830 г. Д. 186. Л. 1–2.

502

ГАРФ. Ф. 109. 1 экспедиция. 1830 г. Д. 186. Л. 4.

503

Там же. Д. 148. Л. 1–2.

504

Там же. Л. 4–5.

505

ГАРФ. Ф. 109. 1 экспедиция. 1830 г. Д. 349. Л. 21.

506

Там же. Д. 186. Л. 4–5.

507

Там же. Л. 6.

508

ГАРФ. Ф. 109. 1 экспедиция. 1830 г. Д. 186. Л. 6 об.

509

Там же. Л. 10 об.

510

Пупарев А. Казанские губернаторы // Казан. губ. ведомости. 1856. № 34.

511

Стогов Э. И. Записки жандармского штаб-офицера эпохи Николая I. М, 2003. С. 127–128, 145–146, 171–172.

512

ГАРФ. Ф. 109. 1 экспедиция. 1830 г. Д. 186. Л. 30.

513

Стогов Э. И. Записки жандармского штаб-офицера… С. 108–109.

514

ГАРФ. Ф. 109. 1 экспедиция. 1830 г. Д. 494. О доставлении жандармским офицерам сведений, об образе жизни и мыслей чиновников и других сословий в губерниях.

515

РГИА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 1049, ст. ж. 522.

516

Корсаков Д. А. Былое. Из казанской жизни 1856–1860 годов: воспоминания о прошлом. Казань, 1898. С. 31.

517

Казанский университет, 1804–2004: биобиблиогр. словарь. Казань, 2002. Т. 1. С. 339.

518

Михайлов И. И. Казанская старина // Рус. старина. 1899. Т. 100, № 10. С. 102–103.

519

ГАРФ. Ф. 109. Оп. 3а. Д. 1171. Л. 12.

520

РГИА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 1049, ст. ж. 522 от 21 марта 1836 г.

521

НА РТ. Ф. 168. Оп. 1. Д. 1018. Л. 14–21.

522

ГАРФ. Ф. 109. 1 экспедиция. 1830 г. Д. 148. Л. 5.

523

НА РТ. Ф. 168. Оп. 1. Д. 1018. Л. 1–2.

524

НА РТ. Ф. 168. Оп. 1. Д. 1018. Л. 26–30.

525

Там же. Д. 988.

526

ГАРФ. Ф. 109. Оп. 3а. Д. 1172. Л. 2.

527

ГАРФ. Ф. 109. 1 экспедиция. 1830 г. Д. 148. Л. 10–11.

528

Там же.

529

Михайлов И. И. Казанская старина… С. 107.

530

ГАРФ. Ф. 109. 1 экспедиция. 1835 г. Д. 2. Л. 32.

531

НА РТ. Ф. 168. Оп. 2. Д. 390. Л. 1–11.

532

Вистенгоф П. Ф. Из моих воспоминаний // Ист. вестник. 1884. Т. 16, № 5. С. 344–347; Михайлов И. И. Казанская старина… С. 106–113.

533

[Малышев А. А.]. Губернатор доброго старого времени // Рус. старина. 1907. Т. 131, № 7. С. 193.

534

[Малышев А. А.]. Губернатор доброго старого времени… С. 192.

535

Мамаев Н. И. Записки // Ист. вестник. 1901. Т. 86, № 11. С. 455–456.

536

Федорченко В. И. Свита российских императоров. Красноярск, 2005. Кн. 2. С. 300–301.

537

ГАРФ. Ф. 109. 1 экспедиция. 1844 г. Д. 247, ч. 16. Л. 17, 5.

538

ГАРФ. Ф. 109. 1 экспедиция. 1844 г. Д. 247, ч. 16. Л. 17.

539

Там же. Л. 5.

540

Федорченко В. И. Свита российских императоров. Красноярск, 2005. Кн. 2. С. 339–340.

541

ГАРФ. Ф. 109. 1 экспедиция. 1844 г. Д. 247, ч. 16. Л. 5.

542

ГАРФ. Ф. 109. 1 экспедиция. 1844 г. Д. 247, ч. 16. Л. 19–20.

543

Корсаков Д. А. Мои воспоминания // ОРРК НБ КФУ. Ед. хр. 9448. Л. 100.

544

Вагнер Н. П. Воспоминания // Материалы для биографии Н. И. Лобачевского / Собрал и ред. Л. Б. Модзалевский. М.; Л., 1948. С. 636.

545

Казан. губ. ведомости. 1858. № 10.

546

ГАРФ. Ф. 109. 1 экспедиция. 1844 г. Д. 247, ч. 16. Л. 29.

547

РГВИА. Ф. 400. Оп. 9. Д. 5196. Л. 25.

548

Список должностных лиц Казанской губернии на 1859 г. Казань, 1859.

549

НА РТ. Ф. 1. Оп. 2. Д. 1590. Л. 17–26.

550

НА РТ. Ф. 1. Оп. 2. Д. 1590. Л. 55–60.

551

Там же. Д. 1460. Л. 25–29.

552

[Половцев Ф. А.] Из воспоминаний 1859–1861 годов // Ист. вестник. 1907. Т. 110, № 10. С. 100–101, 107.

553

НА РТ. Ф. 1. Оп. 2. Д. 1817. Л. 32–47.

554

Там же. Л. 42–47.

555

ГАРФ. Ф. 109. 1 экспедиция. 1844 г. Д. 247, ч. 16. Л. 37–38.

556

Губернии Российской империи. История и руководители, 1708–1917. М., 2003.

557

ГАРФ. Ф. 109. Оп. 3а. Д. 1105. Л. 1.

558

Там же. Ф. 109. 1 экспедиция. 1844 г. Д. 247, ч. 16. Л. 58, 63.

559

НА РТ. Ф. 1. Оп. 2. Д. 1817. Л. 23–30.

560

Шумилов М. М. Местное управление и центральная власть в России в 50-х — нач. 80-х годов XIX века. М., 1991. С. 88–89.

561

ГАРФ. Ф. 109. 1 экспедиция. 1844 г. Д. 247, ч. 16. Л. 51–56.

562

НА РТ. Ф. 1. Оп. 2. Д. 1592. Л. 2–5.

563

ГАРФ. Ф. 109. 1 экспедиция. 1844 г. Д. 247, ч. 16. Л. 38.

564

Казанский университет, 1804–2004: биобиблиогр. словарь. Казань, 2002. Т. 1. С. 402.

565

Там же. С. 403.

566

Вероятно, Козлянинов Николай Федорович. См. о нем: Федорченко В. И. Свита российских императоров. Красноярск, 2005. Кн. 1. С. 418–419.

567

ГАРФ. Ф. 109. Оп. 3а. Д. 2004. Л. 3–4.

568

Бездненское восстание 1861 года: сб. документов. Казань, 1948. С. 43.

569

Соловьев Я. А. Записки сенатора // Рус. старина. 1882. Т. 36, № 10. С. 137.

570

См.: Вульфсон Г. Н. Жаждали воли. Казань, 1986. С. 6–7.

571

Фролова С. А. Губернатор и дворянское общество… // Уроки Вульфсона. Казань. 2003. С. 270–271.

572

Вульфсон Г. Н. Борьба вокруг реформы 1861 года в Казанской губернии (1857 — весна 1861 г.): Дис…. канд. ист. наук. М., 1950. С. 312.

573

[Половцев Ф. А.] Из воспоминаний 1859–1861 годов // Ист. вестник. 1907. Т. 110. № 11. С. 485–486.

574

РГИА. Ф. 1284. Оп. 48. Д. 40. Л. 3 об.

575

РГИА… Ф. 1291. Оп. 123. Д. 51. Л. 6–8.

576

ГАРФ. Ф. 109. Оп. 3а. Д. 2004. Л. 10–13, 17.

577

Там же. Ф. 109. 1 экспедиция. 1862 г. Д. 33, ч. 21. Л. 1.

578

РГВИА. Ф. 400. Оп. 12. Д. 838. Л. 6.

579

РГВИА. Ф. 400. Оп. 9. Д. 5196. Л. 26.

580

ГАРФ. Ф. 109. 1 экспедиция. 1844 г. Д. 247, ч. 16. Л. 61.

581

[Половцев Ф. А.] Из воспоминаний 1859–1861 годов // Ист. вестник. 1907. Т. 110. № 10. С. 112–123.

582

[Половцев Ф. А.] Из воспоминаний 1859–1861 годов… Нояб. С. 465.

583

ГАРФ. Ф. 109. 1 экспедиция. 1844 г. Д. 247, ч. 16. Л. 69.

584

Там же. Л. 61–63.

585

Там же. Ф. 109. Оп. 3а. Д. 1174. Л. 9 об.

586

Там же. Л. 2, 5.

587

Там же. Л. 9–10.

588

РГИА. Ф. 1284. Оп. 42. Д. 87. Л. 1–7.

589

РГВИА. Ф. 400. Оп. 12. Д. 838. Л. 6.

590

ГАРФ. Ф. 109. 1 экспедиция. 1844 г. Д. 247, ч. 16. Л. 71–74.

591

Шумилов М. М. Местное управление и центральная власть в России… С. 87.

592

Орловские губернаторы. Орел, 1998. С. 199; Шумилов М. М. Местное управление и центральная власть в России… С. 87.

593

Арцимович В. А. Воспоминания. Характеристики. СПб., 1904. С. 334.

594

В ПСЗ неверно указан год положения — 1819. Этот факт впервые был обнаружен Н. П. Загоскиным.

Content

Алсу Бикташева
Казанское губернаторство первой половины XIX века. Бремя власти

Введение

Глава I. Правовое положение губернатора

Глава II. Контроль за ресурсами губернаторской власти

Глава III. Кредит доверия: «превышения» и «злоупотребления властью»

Глава IV. Ревизия как «выявленный» опыт

Глава V. Губернатор как жертва конфликта групповых интересов

Глава VI. Губернаторы в донесениях жандармских офицеров

Заключение

Список использованных источников и литературы

I. Неопубликованные и сточники

II. Опубликованные источники

III. Литература

IV. Справочные и библиографические издания

Сноски