Срок истекает на рассвете

Уильям АЙРИШ

СРОК ИСТЕКАЕТ НА РАССВЕТЕ

БЕЗ ДЕСЯТИ ЧАС

Он был лишь розовым талончиком на танец. К тому же использованным талончиком, порванным пополам. Два с половиной цента комиссионных с каждого десятицентового талончика. Пара ног, которая гнала ее через весь зал, через всю ночь. Он — ничто, ноль — мог заставить ее двигаться, куда хотел, пока не кончались его пять минут. Пять минут грохочущих, ревущих, барабанящих синкопов, подобных вихрю песка, бьющему в груду пустых жестянок, там на эстраде, где джаз. И внезапная, будто включенная рубильником, тишина и две-три секунды какой-то особенной глухоты. Несколько свободных вдохов и выдохов, пока твои ребра не обхвачены рукой какого-то чужого человека. И все сначала: еще один вихрь песка, еще один розовый талончик, еще одна пара ног, догоняющих твои, еще один ноль, — заставляющий тебя двигаться туда, куда ему хочется.

Да, вот чем были для нее они все. Она так любит свою работу!.. Она так любит танцы!.. Особенно танцы за плату! Иногда она жалела, что не родилась хромой. Или глухой — тогда она не слышала бы тромбона, показывающего длинный нос потолку. Тогда она не попала бы сюда. Тогда она, наверное, стирала бы чьи-нибудь грязные рубашки в прачечной или мыла грязные тарелки в кухне какого-нибудь кафе. Какой смысл мечтать? Все равно ничего не получишь. Но чем это плохо — помечтать? Все равно ничего не потеряешь.

Во всем огромном городе у нее был только один друг. Он всегда оставался на месте. Он не танцевал — это первое, чем он был хорош. И он всегда рядом, каждую ночь, словно говорит: «Держись, девушка, тебе остался всего лишь один час! Ты выдержишь, ведь раньше ты выдерживала!» И немного погодя: «Держись крепче, девушка! Теперь всего тридцать минут осталось. Я работаю на тебя». И наконец: «Еще один круг, девушка! Всего лишь один круг. К тому времени, как ты снова увидишь меня, будет ровно час ночи».

Он говорил ей так каждый вечер. Он никогда ее не подводил. Он, единственный во всем Нью-Йорке, был на ее стороне. В ее бесконечных ночах он был единственным, у кого было сердце.

Она могла видеть его только из двух окон — тех, которые выходили на боковую улицу, — каждый раз, когда она подходила сюда по кругу. Окна всегда немного приоткрыты, чтобы проходил воздух и чтобы прохожие на тротуаре, внизу, слышали джаз: это может заманить кого-нибудь в дансинг. Перед остальными окнами высились здания, они мешали, а вот из двух крайних она видела своего друга. Он ласково смотрел на нее с высоты между домами.

Он был довольно далеко, но у нее хорошее зрение. Он мягко мерцал на фоне тафтового занавеса неба. Светящийся круг с двенадцатью зарубками по внутренней стороне кольца. И две светящиеся стрелки. Стрелки, которые никогда не застревали, никогда не замирали, никогда не играли с ней злых шуток. Они работали на нее, все двигались и двигались — вперед и вперед дюйм за дюймом, чтобы освободить ее, выпустить отсюда. Это были часы, да, часы на башне Парамоунт на противоположном конце Нью-Йорка, на углу Седьмой авеню и Сорок третьей улицы. Часы были похожи на лицо, как и все часы. Но у них было лицо друга. Странный друг для стройной рыжеволосой девушки двадцати двух лет! Но именно он помогал. Смешно!..

Она видела своего друга и из комнатки, где жила, из окна меблированного дома, если вставала на стул и вытягивала шею, хотя оттуда еще дальше до часов. Но оттуда в бессонные ночи друг казался бесстрашным наблюдателем: ни «за» нее, ни «против». А здесь, в этом беличьем колесе, в этом круговороте — с восьми вечера до часу ночи, — он помогал ей.

Она с надеждой посмотрела на часы через плечо партнера, и они сказали ей: «Без десяти. Худшее позади. Ты стисни зубы — и не успеешь оглянуться…»

— Здесь довольно много народу…

Какой-то миг она не могла понять, откуда пришли эти слова, — настолько далеки были ее мысли от окружающего. Потом она сосредоточила свое внимание на ноле, который кружил ее в этот момент.

О, он еще и разговаривать хочет?! Ну, с этим она справится. Кстати, ему потребовалось больше времени, чем многим другим, чтобы решиться. Он танцевал с ней третий или четвертый раз подряд: ей показалось, что этот цвет костюма уже довольно долго находился перед ее отсутствующим взглядом. Хотя она не могла сказать с уверенностью: она никогда не прилагала усилий, чтобы отличить их одного от другого. Этот, наверное, молчаливый или застенчивый тип, поэтому и заговорил не сразу.

— Ды.

Короче она не сумела произнести этот слог. Она бы его тогда совсем проглотила.

Он попытался снова:

— Здесь всегда так много народу?

— Нет, после закрытия здесь пусто.

Ну и ладно, пусть он на нее так смотрит. Она не обязана быть с ним приветливой. Она обязана только танцевать с ним. Его десять центов оплачивали лишь работу ее ног, а не вокальные упражнения.

В зале притушили свет. Так всегда делали перед последним танцем. Выключали верхний свет, и танцующие фигуры двигались, как шаркающие привидения. Это должно размягчать посетителей, отправлять их на улицу с ощущением, что они провели время здесь, наверху, наедине с кем-то. И все — за десять центов и бумажный стаканчик лимонада…

Она почувствовала, что он немного откинул голову и пристально рассматривает ее, пытаясь понять, почему она такая. Она отвела взгляд. Пустыми глазами смотрела она — пристально, упорно — на сверкающие блестки, бесконечно мелькающие по стенам и потолку. Их разбрасывал зеркальный шар, крутящийся под потолком.

Смотрит ей в лицо, чтобы узнать, почему она такая. Там он не найдет ответа. Почему бы ему тогда не заглянуть во все театральные агентства города, откуда еще не ушел ее призрак, напряженно сидящий спозаранку на первом от двери стуле? Там должен остаться ее дух — столько раз она была там! Или почему бы не заглянуть в артистические уборные низкопробного кабаре на Ямайка-роуд — единственное место, где она получила работу, но должна была бросить ее раньше, чем начались репетиции ревю: она оказалась настолько глупа, что однажды согласилась на предложение директора задержаться позже других девушек. Почему бы не заглянуть в щелку автомата-закусочной на Сорок седьмой улице, в щелку, проглотившую в тот никогда не забываемый день ее последнюю монетку, — последнюю во всем мире. Автомат раскрылся и выдал две пухлые булочки; и с тех пор больше не раскрывался для нее, потому что у нее больше не было монеток. А она так часто стояла перед ним голодная! Почему бы прежде всего не заглянуть в старый, видавший виды чемодан под кроватью в ее комнате? Он немного весит, но он полон. Полон заплесневевших, разбитых надежд, ни на что уже не годных.

Ответ можно найти там, а не на ее лице. Ведь лица — только маски.

Он снова попытал счастья:

— Я пришел сюда в первый раз.

Она не отрывала взгляда от серебряного блеска, хлеставшего по стенам.

— Мы без вас скучали…

— Вы, наверное, устаете танцевать к концу вечера?

Его чувство собственного достоинства требовало этого — объяснить ее грубость другой причиной, а не отношением к его личности.

Она знала, она знала, какие они все… На этот раз она посмотрела на него уничтожающим взглядом.

— О нет! Я никогда не устаю. Мне этих танцев недостаточно, даже наполовину. Дома ночью я упражняюсь в пируэтах…

Он мгновенно опустил глаза — удар попал в цель, — потом снова посмотрел на нее.

— Вы на что-то сердитесь, вот что.

Он произнес это не как вопрос, а как открытие.

— Да. На себя. — Он не хочет сдаваться! Неужели он не может понять намека, даже когда этот намек вколачивают кувалдой?

— Вам здесь не нравится?

Коронный вопрос всей серии неуместных замечаний, которые он неуклюже предлагал ей в качестве пищи для разговора!

Она почувствовала спазму в груди от ярости. За этим обязательно последовал бы взрыв. К счастью, необходимость отвечать была устранена: скрежет, грохот жестяных ведер оборвался на какой-то изломанной ноте; отблески зеркал исчезли со стен; зажглась центральная люстра; труба пропела мотив, известный в Бронксе как сигнал «По домам!». Навязанная интимность закончилась, десять центов отработаны.

Она уронила руку, лежавшую на его плече, как нечто давно отмершее; и, делая это, она ухитрилась не грубо, но решительно убрать его руку со своей талии.

У нее вырвался вздох неописуемого облегчения; она даже не пыталась его скрыть.

— Спокойной ночи. Мы уже закрываем.

Она повернулась, чтобы уйти, и почти сделала это, но ее задержало — на одно мгновение — его удивленное лицо; она увидела, как он стал шарить в своих карманах и вытаскивать скомканные пачки билетов на танцы; он еле удерживал эту груду в обеих руках.

— Господи, выходит мне не надо было покупать их столько!.. — сказал он разочарованно больше самому себе, чем ей.

— Вы собирались расположиться здесь лагерем на всю неделю? Сколько вы их купили?

— Не помню. Кажется, долларов на десять. — Он взглянул на нее. — Я просто хотел попасть сюда и даже…

— Вы просто хотели сюда попасть? — произнесла она насмешливо. — Сто танцев! Да у нас столько за вечер и не играют. — Она посмотрела на дверь, ведущую в фойе. — И не знаю, что можно сейчас сделать: кассир ушел домой. Вам не удастся получить деньги обратно.

Он все еще держал их, но вид у него был скорее беспомощный, чем огорченный.

— Мне и не нужно денег обратно.

— Билеты действительны и на другие дни.

— Не думаю, что я смогу прийти, — сказал он тихо и внезапно протянул ей билеты. — Можете взять их. Ведь вы получаете проценты с тех, которые сдаете, правда?

На какой-то миг ее руки против воли потянулись к этой груде.

Но она тут же отпрянула и взглянула на него.

— Нет! — сказала она вызывающе. — Я не понимаю… Но все равно — не надо, спасибо.

— А мне они зачем? Я сюда никогда больше не приду. Уж лучше вы их возьмите.

Здесь было очень много комиссионных, к тому же очень легких комиссионных, но, наученная горьким опытом, она давно взяла за правило: никогда не уступать ни в чем и нигде, даже если видишь, к чему все это ведет. Если уступаешь в чем-нибудь, неважно в чем, потом ты уступаешь еще в чем-нибудь, потом — где-нибудь еще, и делаешь это несколько легче, потом…

— Нет! — сказала она твердо. — Может быть, я и дура, но мне не нужны деньги, которых я не заработала.

И она ушла — окончательно; повернулась на каблуках и пошла через пустой зал. Она обернулась только у двери своей уборной — случайно, когда открывала дверь. Она увидела, что он смял в руках груду билетов, равнодушно бросил бесформенный ком на пол, повернулся и пошел к выходу в фойе.

Он протанцевал с ней примерно шесть раз; он выкинул сейчас билетов больше чем на девять долларов! И это был не жест, чтобы произвести на нее впечатление, — он и не заметил, что она на него смотрит. Легко же он относится к своим деньгам! Будто не знает, что с ними делать, как избавиться от них побыстрее. А это значит — если вообще что-нибудь значит, — что он не привык иметь деньги. Те, у кого деньги водятся, всегда знают, что с ними делать.

Она пожала плечами и закрыла за собой дверь.

Теперь ей предстояло «прорваться наружу». Но эта операция уже не страшила ее. Это стало похоже на необходимость перебираться через грязную лужу: неприятно, но через минуту ты уже на другой стороне, и — с ней покончено.

Когда она вышла в зал, лампы погасли. Горела только одна, чтобы уборщица могла мыть пол.

Она прошла вдоль мрачного, пустого, похожего на пещеру зала.

Свет и мрак поменялись местами. Теперь за окнами было светлее, чем здесь, внутри. Она прошла мимо окон в конце зала и увидела его — своего друга, своего союзника и сообщника: он был все там же — четкий круг на фоне неба. Она толкнула раскачивающиеся двери и вышла в фойе, еще освещенное. Там были двое. Один из них — тот, что закинул ногу на подлокотник дивана, — должно быть, ждал кого-то: он на нее едва посмотрел. Другой, тот самый, что танцевал с ней последние полдюжины — или около того — танцев. Он, однако, напряженно смотрел вниз, на улицу, а не на двери зала, откуда она вышла. Его, видно, задержало решение проблемы: «Куда идти?» — а не намерение кого-нибудь дождаться. Она прошла бы молча, но он прикоснулся к шляпе — теперь на нем была шляпа — и сказал:

— Домой идете?

Если прежде, в зале, она была уксусом, то здесь, в фойе, превратилась в серную кислоту. Здесь не было распорядителя, который мог бы ее защитить, здесь ты должна действовать на свой страх и риск.

— Нет, наоборот, я только что пришла. Я поднимаюсь по лестнице спиной вперед.

Она спустилась по покрытым резиновой дорожкой ступенькам и вышла на улицу. Он остался там, наверху. Похоже, что он все еще не знает, что ему делать. И ведь он никого не ждал. Какое ей дело? Что ей до всего этого и до кого бы то ни было?

На воздухе было хорошо, — где угодно было бы хорошо после этого зала.

Но по-настоящему опасная зона — здесь, на улице! Здесь слонялись две не очень-то импозантные фигуры. Они держались в тени подъездов. С их губ свешивались сигареты. Она не помнила случая, чтобы их здесь не было. Как коты, которые следят за мышиной норкой. Те, которые околачивались там, наверху, ждали, как правило, какую-нибудь определенную девушку, а те, что были здесь, внизу, просто ждали кого-нибудь… Повернувшись, она пошла вверх по улице.

Она наперед знала все, что произойдет. Она могла бы написать об этом книгу. Все дело в том, что не стоит пачкать хорошую, белую, чистую бумагу вот этим. И все. Это просто грязная лужа, и, когда идешь домой, через нее надо перешагнуть.

На этот раз началось со свиста; такая форма приставания встречается часто. Это не был честный, открытый, звонкий свист, а приглушенный, таинственный. Она знала, что он относился к ней. А затем последовал словесный постскриптум: «Куда спешишь?» Она даже не ускорила шаг: это означало бы оказывать делу большее уважение, чем оно заслуживало. Когда они думают, что ты боишься, они делаются храбрее. Чья-то рука, задерживая, ухватила ее за локоть. Она не пыталась вырваться, остановилась и посмотрела на руку, а не в лицо.

— Уберите, — сказала она холодно.

К тротуару подкатила машина. Ее дверца была поощрительно приоткрыта.

— Ну, ладно, тебя трудно уговорить. Я тебе поверил. Теперь пошли — такси ждет.

— Я с тобой и в одном троллейбусе не поеду.

Он попытался повернуть ее к машине. Ей удалось захлопнуть сзади себя дверцу, и машина стала опорой, к которой она могла прислониться спиной. Какой-то человек остановился возле них — тот самый, что стоял наверху, в фойе, когда она выходила; она увидела его через плечо этого типа. Но она никогда ни у кого не просила помощи на этих улицах — при этом условии, по крайней мере, знаешь, что никогда не разочаруешься. И потом все равно через минуту все кончится.

Человек подошел ближе и спросил неуверенно:

— Нужно мне что-нибудь сделать, мисс?

— Вы что, думаете — это отбор желающих выступить по радио в «Часе добрых дел»? Если у вас отнялись руки, позовите полисмена!

— Зачем мне его звать, мисс! — ответил он с какой-то удивительной скромностью, совершенно не подходящей к обстоятельствам.

Он подтянул второго человека к себе, и она услышала глухой звук удара по кости — должно быть, по челюсти. Тот, кого стукнули, зацепился за задний буфер машины, не удержался и отлетел на мостовую, упал на спину. Мгновение ни один из троих не двигался. Потом упавший стал быстро отползать, забавно отталкиваясь ногами, — он не был уверен, что находится на безопасном расстоянии. Молча, без всяких угроз или других демонстраций враждебности, как подобает человеку, который достаточно практичен, чтобы не тратить время на запоздалый героизм, он вскочил на ноги и удрал. Потом ушла машина: шофер понял, что делать ему здесь нечего.

Ее благодарность вряд ли можно было назвать горячей.

— Вы всегда так долго ждете? — сказала она.

— Я же не знал. Может быть, это какой-нибудь ваш особенный друг, — пробормотал он.

— Вы полагаете, что особенные друзья имеют право набрасываться на человека, когда он идет домой? Вы тоже так делаете?

Он улыбнулся.

— У меня нет особенных друзей.

— Можете считать, что вы высказались за двоих, — сказала она. — А мне они и не нужны.

Он понял, что она собирается без дальнейших разговоров повернуться и уйти.

— Меня зовут Куин Вильямс, — вырвалось у него; он пытался задержать ее еще на мгновенье.

— Рада с вами познакомиться.

Эти слова не звучали так же приятно, как они выглядят написанными на бумаге.

Она снова двинулась в путь. Он повернулся и посмотрел в ту сторону, где исчез пристававший к ней человек.

— Как вы думаете: может быть, мне пройти с вами квартал или два?

Она и не разрешила и не запретила ему это сделать.

— Он не вернется, — только и сказала она.

Он истолковал ее невразумительный ответ как полное согласие и пошел в ногу с ней на официальном расстоянии в несколько футов. Целый квартал они прошли в молчании: она — потому что твердо решила не делать никаких усилий для поддержания разговора; он — потому что был очень робок и не знал, что говорить теперь, когда получил право провожать ее. Они перешли улицу, и она заметила, что он оглянулся, но ничего не сказала. В таком же каменном молчании миновали второй квартал. Она смотрела вперед, словно была одна.

Подошли ко второму перекрестку.

— Здесь я поворачиваю на запад, — сказала она коротко и повернула за угол, как бы прощаясь с ним без лишних церемоний.

Он не понял намека и, помедлив, повернул вслед за ней. Она заметила, что он снова оглянулся.

— Можете не волноваться, — сказала она язвительно, — он сбежал совсем.

— Кто? — спросил он удивленно. И тут только понял, о ком она говорит. — О, я о нем и не думал!..

Она остановилась, чтобы опубликовать ультиматум.

— Послушайте, — сказала она, — я не просила вас идти со мной до моего дома. Если вы хотите идти — это ваше дело. Только я одно вам скажу: ничего не придумывайте, пусть никакие мысли не лезут вам в голову.

Он принял это молча. И не протестовал против того, что она неправильно поняла его, когда он оглядывался. Это было почти первое, что ей понравилось в нем, с тех пор как он попал на ее орбиту час или два назад.

Они снова двинулись, все еще на расстоянии нескольких футов друг от друга, все еще не разговаривая. Это было странное провожание. Но если уж нужно, чтобы ее кто-нибудь провожал, она предпочла бы, чтоб это было именно так.

Они шли вверх по переулку, темному, как тоннель, — над ним когда-то проходила воздушная железная дорога.

Наконец он заговорил. Ей показалось, что это были первые слова, которые он произнес после драки возле такси.

— Вы хотите сказать, что ходите здесь одна ночью?

— А почему бы и нет? Это не хуже, чем там. Если здесь на вас кто-нибудь набросится, то только ради вашего кошелька.

Она уже устала держать свои коготки выпущенными, все время готовясь пустить их в ход. Приятно было — ради разнообразия — вернуть их туда, где им полагалось быть.

Он снова оглянулся — второй или третий раз, как будто в густом мраке, сквозь который они шли, можно было что-нибудь рассмотреть.

— Чего вы боитесь — что он набросится на вас с ножом? Он этого не сделает, не беспокойтесь.

— Я и не заметил, что оглядываюсь. Должно быть, такая привычка у меня появилась…

«Его что-то гнетет, — подумала она. — Люди не оглядываются вот так, каждую минуту». Она вспомнила о странной покупке кучи билетов там, в этой потогонке, и о том, как он выбросил их, будто они потеряли свою ценность, как только кончился вечер. Она вспомнила еще кое-что и спросила:

— Когда я вышла, вы стояли там, в фойе, на верху лестницы, помните? Вы кого-нибудь ждали?

Он сказал:

— О нет, не ждал.

— Тогда зачем вы стояли там, ведь дансинг закрылся?

— Я не знаю, — сказал он. — Просто не решил, куда мне идти и что делать.

Тогда почему он не стоял на улице, у выхода? Ответ пришел сам собой: с улицы нельзя увидеть человека, стоящего в фойе. Пока он находится там, он в безопасности, а внизу, у подъезда, человека можно узнать, если кто-нибудь его ищет.

Но она его не спросила, так ли это, потому что ее собственная мысль в этот момент, как решетка в воротах крепости, вдруг опустилась с резким скрежетом: «Не нужно милосердия! Какое тебе дело? Что все это тебе? Зачем тебе это нужно знать? Что ты — нянька в трущобах? О тебе кто-нибудь когда-нибудь беспокоился? Ты все еще не научилась? Тебя избили до синяков, а ты все еще протягиваешь руку каждому, кто попадается на твоем пути? Что нужно, чтобы ты, наконец, поняла? Стукнуть тебя по голове свинцовой трубкой?»

Он снова обернулся. И она ничего не сказала. Они дошли до Девятой авеню, темной, широкой и мрачной. Красные и белые бусинки автомобильных фар не могли осветить ее. Поток бусинок стал медленнее, застыл и превратился в блестящую диадему.

Она уже шагнула на мостовую, когда он на какое-то мгновение отпрянул назад.

— Пошли. Светофор открыт, — сказала она.

Он сразу же пошел за ней, но эта задержка разоблачила его: она поняла, что не светофор остановил его, а одинокая фигура на другой стороне улицы, медленно удалявшаяся от них, — полицейский, обходящий свой участок.

Они пересекли улицу и вошли в бездну следующего квартала с тремя озерцами света. В воздухе теперь чувствовались сырость и прогорклый запах загрязненной нефтью воды. Где-то впереди них мрачно простонала сирена буксира, затем другая ответила ей — издалека, со стороны Джерси.

— Теперь уже скоро, — сказала она.

— Я никогда не был в этом районе, — признался он.

— За пять долларов в неделю нельзя жить подальше от реки.

Она открыла свою сумочку и стала искать ключ. Своего рода рефлекс — заблаговременно удостовериться, что ключ на месте. Когда они достигли среднего озерца света, она остановилась.

— Ну, вот здесь.

Он посмотрел на нее. Она подумала, что он почти глупо на нее смотрит. Но во всяком случае в его взгляде не было никаких любовных стремлений.

Почти напротив них — ее подъезд; дверь распахнута. Раньше подъезд был совсем темным, и она до ужаса боялась входить в дом поздно ночью; но когда кого-то зарезали на лестнице, там стали оставлять тусклую лампочку, так что она размышляла кисло: «Ты, по крайней мере, увидишь, кто именно всадит тебе нож в спину, если уж это должно случиться…»

Она сделала прощание очень кратким, чтобы уйти за пределы досягаемости его вытянутой руки.

— Ни о чем не беспокойтесь, — сказала она и оказалась уже в подъезде, а он — на тротуаре.

Опыт научил ее поступать именно так, а не стоять рядом, выслушивая уговоры и возражения.

Но, прежде чем уйти, она успела заметить, что он снова оглянулся в темноту, сквозь которую они только что прошли. Над ним властвовал страх.

Кем он был для нее? Просто розовым талончиком на танец, порванным пополам. Два с половиной цента комиссионных с каждых десяти центов. Пара ног, ничто, ноль.

ЧЕТВЕРТЬ ВТОРОГО

Она прошла по коридору. Теперь она была одна. Она была одна в первый раз с восьми часов вечера. Ее не обнимали мужские руки. Чужое дыхание не касалось ее лица. Она была одна. Она не очень хорошо представляла себе, каково людям в раю, но ей казалось, что там именно так — можно быть одной, без мужчины. Она прошла мимо единственной лампы в конце коридора — бледная, усталая… Сначала она шла если не бойко, то во всяком случае твердо, но после двух маршей лестницы как бы осела, пошатываясь из стороны в сторону, придерживаясь то за стены, то за деревянные перила.

Она поднялась на самый верх и, задыхаясь, прислонилась к двери.

Оставалось еще немного, совсем немного, и тогда — все. Все — до завтрашнего вечера. Она достала ключ, сунула его в скважину, толкнула дверь, вытащила ключ и захлопнула дверь за собой. Не руками, не за ручку — плечами, откинувшись назад.

Нащупала выключатель и зажгла свет.

Вот оно! Это — дом. Вот эта комната. Ради этого ты упаковала чемодан и приехала сюда. Об этом ты мечтала, когда тебе было семнадцать лет. Для этого ты выросла красивой, выросла нежной, привлекательной. Выросла…

Здесь трудно двигаться. Вся комната засыпана черепками. Они доходят до щиколоток, до колен. Они невидимы — рассыпавшиеся мечты, разбитые надежды, лопнувшие радуги…

Здесь ты иногда плакала, плакала тихо, неслышно, про себя, глубокой ночью. Или просто лежала с сухими глазами, ничего не ощущая. Все было безразлично. Ты размышляла тогда: скоро ли ты постареешь? Надо думать, скоро…

Она, наконец, оттолкнулась от двери и, стягивая шляпку, бросила взгляд на мутное зеркало в углу. Нет, не скоро. И к тому же очень жаль, что это все-таки произойдет.

Она свалилась на стул и сбросила туфли. Ноги у людей существуют не для того, что делают ее ноги. Людей нельзя заставлять танцевать бесконечно.

Она сунула ноги в фетровые ночные туфли с бесформенными отворотами и продолжала сидеть с бессильно повисшими руками.

Около стены стоит кровать, продавленная посредине. В центре комнаты, под лампой, — стол и стул. На столе лежит конверт с наклеенной маркой, совсем готовый к отправке. Но в конверт ничего не вложено. На конверте — адрес: «Миссис Ани Кольман. Гор. Глен-Фолз, штат Айова». А рядом — листик почтовой бумаги, на котором написано всего три слова: «Вторник. Дорогая мама!» — и больше ничего.

Закончить письмо нетрудно — она написала много таких писем. «У меня все в порядке. Спектакль, в котором я участвую, имеет большой успех, и очень трудно достать на него билеты. Он называется…» Она может выбрать какое угодно название в газете. «Я играю в этом спектакле не очень большую роль, немного танцую, но уже поговаривают о том, чтобы дать мне в следующем сезоне роль со словами. Так что, видишь, мама, беспокоиться нечего…» И потом: «Пожалуйста, не спрашивай, нужны ли мне деньги. Это смешно. Видишь, я посылаю тебе. По справедливости, я должна была бы послать больше, мне достаточно хорошо платят. Но я немного растранжирила. В нашей профессии приходится следить за своей внешностью. А потом — моя квартира. Как бы она ни была прекрасна, она стоит довольно дорого. Да еще моя прислуга-негритянка. Но на следующей неделе я постараюсь прислать больше…» И две долларовые бумажки окажутся в конверте — бумажки, невидимо покрытые кровью.

Вот что она писала. Она могла кончить это письмо с закрытыми глазами. Может быть, она его допишет завтра, когда встанет. Придется. Оно лежит на столе уже три дня. Но не сегодня. Иногда человек так устает, что чувствует себя побежденным! Даже лгать не может. И тогда между строк может проскользнуть…

Она поднялась и подошла к нише в задней стене. Там стояла газовая конфорка. Она чиркнула спичкой, повернула кран — и возник маленький кружок голубоватого пламени. Сняла с полки и поставила на конфорку помятый жестяной кофейник. Кофе засыпано еще утром, когда двигаться не так мучительно. Прежде чем расстегнуть и снять платье, она подошла к окну — задернуть занавеску. И замерла…

Он все еще стоял там, внизу. Он стоял там, внизу, на улице, возле дома. Тот, который провожал ее. Он стоял на краю тротуара, будто не знал, куда отсюда уйти. Стоял неподвижно, однако не совсем спокойно.

Но он остался не из-за нее: не смотрел вверх, не искал ее в окнах и не заглядывал в подъезд, через который она ушла. Он делал то же, что раньше, когда шел с ней, — оглядывался по сторонам, напряженно всматриваясь в ночь. Да, в чувствах, которые он испытывал, нельзя было ошибиться. Он боялся.

Его поведение почему-то ее раздражало. Чего ему надо? Почему он не уходит куда-нибудь? Она хочет избавиться от них всех, она хочет забыть их всех, кто имеет хоть какое-то отношение к этой толчее, к ее тюрьме! А он один из них.

Ей хотелось наброситься на него: «Убирайся! Чего ты там ждешь? Давай двигай, или я позову полицейского!» Она знала, как говорить, чтобы заставить человека уйти!..

Но прежде чем она раскрыла окно, что-то произошло.

Он посмотрел вдоль улицы, в направлении Десятой авеню. И она увидела, как он вздрогнул и съежился.

Еще миг — и он бросился в сторону, исчез. Очевидно, в подъезде ее дома.

Никаких признаков того, что вызвало его исчезновение. Улица внизу была безжизненна — темная, как ствол револьвера; только свет уличных фонарей конусами падал на тротуар.

Она стояла, прижав лицо к стеклу, выжидая и наблюдая. Внезапно что-то белое появилось во тьме. Через несколько секунд она поняла: это был маленький патрульный полицейский автомобиль. Он приближался с выключенными фарами, бесшумно, чтобы захватить злоумышленников врасплох. У него не было определенной цели. Он ни за кем не охотился. Просто ехал и завернул сюда — наугад.

Вот он уже проехал. У нее мелькнуло желание открыть окно и крикнуть, чтобы они остановились, и сказать им: «Здесь, в подъезде прячется человек. Спросите его, что он задумал». Но она не тронулась с места. Зачем? Она не собиралась заниматься его делами, но, с другой стороны, она не собиралась также заниматься делами полиции.

Автомобиль проехал и пропал за углом.

Она обождала минуту или две, чтобы посмотреть, как он выйдет из подъезда. Он не выходил. Тротуар перед домом был пуст. Он прятался где-то в подъезде. Он совершенно потерял мужество, это ясно.

Наконец она задернула занавеску и отошла от окна. Но не стала раздеваться. Она подошла к двери и прислушалась. Затем медленно открыла ее. Вышла в пустой коридор, неслышно — в своих мягких туфлях — прошла к перилам, осторожно наклонилась и посмотрела вниз в слабо освещенный зияющий колодезь — на самое дно.

Она увидела его там, внизу. Он сидел, сгорбившись, на первых ступеньках. Он снял шляпу. Должно быть, она лежала рядом с ним. Он сидел спокойно, только одной рукой все время теребил волосы.

И, сама не зная почему, она издала шипящий звук — сильный, но не громкий, чтобы привлечь его внимание.

Вздрогнув, он вскочил и взглянул наверх. И увидел ее лицо наверху, над перилами.

Она жестом приказала ему подняться. Он сразу же исчез из виду, но она слышала, как он быстро поднимается, шагая через две-три ступеньки. Потом он показался в последнем пролете — и вот остановился рядом с ней, тяжело дыша. Он посмотрел на нее вопросительно, и в то же время с какой-то надеждой.

Он моложе, чем казалось прежде. Моложе, чем в той толкучке. Может быть, там сама атмосфера заставляет всех выглядеть зловещими и более опытными, чем они есть на самом деле.

— Что случилось, парень? — поскольку она нарушила одно из ею самой введенных правил, она задала вопрос как можно грубее.

Он сказал:

— Ничего… Я… Я не понимаю вас… — И запнулся. Но потом сказал: — Я просто отдыхал там немного.

— Да, — сказала она с каменным лицом. — Люди всегда отдыхают на ступеньках чужих домов в два часа ночи, когда их ничто не тревожит. Я знаю. Это совершенно логично. То-то вы всю дорогу оглядывались. Неужели вы думаете, что я не заметила? И того, как вы устроились в фойе, когда я вышла из своего сарая?

Он смотрел на лестничные перила и тер их ладонью по одному месту, будто там никак не стиралась грязь.

Он становится моложе с каждой минутой. Теперь ему лет двадцать пять. А когда он возник в дансинге, ему было… Да что там — у крыс нет возраста. Во всяком случае, их возрастом никто не интересуется.

— Как вы сказали вас зовут? Вы мне говорили на улице, но я забыла.

— Куин Вильямс.

— Куин? Никогда не слыхала такого имени.

— Это девичья фамилия моей матери.

Легкий звенящий шум заставил ее вернуться в комнату. Она подошла к конфорке и выключила газ, подняла жестяной кофейник и перенесла его на стол. Дверь осталась открытой, и она подошла, чтобы закрыть ее.

Он все еще стоял у лестницы, и все еще полировал перила, и смотрел на свою руку…

Она резко и повелительно сказала:

— У меня тут есть кофе, зайдите на минутку, я поделюсь с вами. — И тут же подумала: «Какая ты дура! Неужели ты никогда не научишься? Неужели ты не знаешь, что этого нельзя делать! И все-таки ты сделала это».

Он шагнул вперед, но она стояла в дверях, как бы преграждая ему путь.

— Только договоримся об одном, — предупредила она убийственно ровным голосом. — Я вас приглашаю выпить со мной чашку кофе — и больше ничего.

— Я ведь вижу, что вы за человек, у меня глаза в порядке, — сказал он с какой-то странной скромностью, которую она до сих пор в мужчинах не встречала.

— Вы бы поразились, если б узнали, скольким людям надо сходить к глазному врачу, — кисло пошутила она.

Она отступила, и он вошел. Она закрыла дверь.

— Говорите тише. В соседней комнате живет старая летучая мышь… Можете взять вон тот стул, а я придвину этот, если он не рассыплется.

Он со строгой церемонностью опустился на стул.

— Можете бросить свою шляпу на постель, — она снизошла до гостеприимности, — если дотянетесь.

Они оба посмотрели, как шляпа очутилась на кровати, и неуверенно улыбнулись друг другу. Потом она опомнилась и быстро согнала свою улыбку, а его — погасла от одиночества.

— Все равно я в этой штуке никогда не могу сварить только одну чашку кофе, — заметила она, как бы извиняясь за то, что попросила его войти.

И принесла еще одну чашку и блюдце.

— У меня две чашки, потому что их продавали у Вулворта по пять центов за пару. Надо было брать две, либо оставить им сдачу, — сказала она. — Первый раз ею пользуюсь. Наверно, надо ее ополоснуть. — Она подошла к покрытому плесенью крану водопровода в той же нише, в углу. — Вы пейте, — сказала она, стоя к нему спиной. — Не ждите меня.

Она услышала, как задребезжала крышка кофейника, когда он поднял ее, чтобы налить себе кофе. А потом крышка упала с таким стуком, что чашка на столе запела.

Она быстро обернулась.

— Что такое? Вы ошпарились? Вылили на себя?

Ей показалось, что он побледнел. Он покачал головой, но не взглянул на нее: он был слишком занят чем-то. В одной руке он держал кофейник, а в другой — конверт. Конверт с адресом ее матери. Он смотрел на него в полном оцепенении.

Она подошла к столу и сказала:

— Что случилось?

Он взглянул на нее, все еще держа в руке конверт.

— Вы кого-нибудь знаете в Глен-Фолзе, в Айове? Вы туда посылаете это письмо?

— Да. А что? — спросила она резко. — Это я своей матери пишу. — В ее тоне был вызов. — Ну и что? Что вы хотите по этому поводу сказать?

Он покачал головой и приподнялся со стула, но потом снова сел. Он смотрел на нее во все глаза.

— Это невозможно! — выдохнул он наконец и потер лоб. — Ведь я приехал оттуда! Это мой родной город. Я приехал оттуда немногим больше года назад… Вы что, тоже оттуда? — В голосе его звучало недоверие.

— Когда-то я там жила, — сказала она осторожно. Она выпустила слово «тоже». Так уж она была устроена. Она научилась никому не верить, никогда и нигде. Это единственный способ не быть обманутой. Какую он ведет игру? Минутку! Он открыт! Сейчас она собьет его с ног прямым в подбородок.

— Так вы, значит, из Глен-Фолза? — Она смотрела на него в упор. — А на какой улице вы там жили?

Он ответил сразу же, раньше, чем она успела сесть.

— На Андерсон-авеню, около Пайн-стрит, второй дом от угла, между Пайн-стрит и Ок-стрит. Очень близко от угла…

Она внимательно следила за его лицом.

Так отвечают, когда спрашивают твое имя.

— Вы когда-нибудь ходили в кинотеатр «Бижу», на площади, где суд?

На этот раз ответ задержался.

— Когда я там жил, — сказал он, и в голосе его звучало недоумение, — никакого кинотеатра «Бижу» не было. В Глен-Фолзе было только два кинотеатра: «Штат» и «Стандарт».

— Я знаю, — сказала она тихо, глядя на свои руки. — Я знаю, что там нет такого кинотеатра. — Ее руки немного дрожали, и она спрятала их под стол. — А как называется та улица, где мостик пересекает железнодорожную линию? Знаете, мостик, по которому переходят через железнодорожную выемку?

Только тот, кто родился там, кто прожил там полжизни, мог ответить на этот вопрос.

— Да какая же это улица? — ответил он просто. — Мостик расположен в очень неудобном месте, между двумя улицами, и к нему приходится пробираться по очень узенькой тропочке. Все на это жалуются, вы ведь знаете.

Да, она знала. Но дело в том, что и он знал. Он сказал:

— Господи, посмотрели бы вы на себя! Вы совсем побледнели. Я тоже так себя чувствовал только что.

Значит, правда? И ей достался такой странный фант?

Она сказала почти шепотом:

— Знаете, где я жила? На Эме-роуд. Вы знаете, где это? Да? Это ведь следующая улица после Андерсон-авеню. Это, собственно, не улица, а тупик. Послушайте: наверное, задние стены наших домов — друг против друга. Вы когда-нибудь слышали такое!..

Она замолчала. Потом сказала удивленно:

— Как получилось, что мы не были знакомы?

— Я приехал в Нью-Йорк год назад, — сказал он.

— А я пять лет назад.

— А мы переехали на Андерсон-авеню после того, как умер мой отец. Это два с лишним года тому назад. До этого мы жили на ферме, у нас была ферма около Марбери…

Она быстро кивнула, счастливая оттого, что иллюзия не рухнула.

— Так вот в чем дело! Я уже уехала к тому времени, когда вы переехали в город. Но, может быть, сейчас мои родные уже знакомы с вашими родными. Ведь — соседи…

— Должно быть. Я прямо вижу их сейчас. Мама всегда очень любила… — Он запнулся и сказал: — Вы мне еще не сказали, как вас зовут.

— Меня зовут Брикки[1], Брикки Кольман. То есть меня зовут Руфь, но все называли меня Брикки, даже в семье. Боже, как я ненавидела это прозвище, когда была девчонкой! А теперь мне его даже как-то недостает. Это все из-за…

— Я понимаю, из-за ваших волос, — закончил он за нее.

Его рука потянулась к ней, ладонью кверху, немного неуверенно, готовая спрятаться, если на нее не обратят внимания. Ее рука появилась из-под стола тоже не очень уверенно. Руки сошлись, встряхнулись и снова разошлись.

Они смущенно улыбнулись друг другу через стол. Церемония была закончена.

— Привет, — пробормотал он нерешительно.

— Привет, — ответила она тихо.

Они словно заключили союз, основанный на общности интересов.

— Мне кажется, что наши родные уже познакомились там. Как вы считаете? — спросил он.

— Обождите минутку! Вильямс… Хотя это очень распространенная фамилия. А нет ли у вас брата, с веснушками?

— Есть. Младший братишка. Джонни. Еще мальчишка, ему восемнадцать лет.

— Готова держать пари — он встречается с моей племянницей! Ей самой всего шестнадцать лет. Она мне время от времени пишет о своих сердечных увлечениях. Теперь это — мальчишка по фамилии Вильямс, совершенно замечательный парень, если не считать веснушек. Но она надеется, что они со временем сойдут.

— Он играет в хоккей?

— Да, в команде Джеферсоновской школы, — ответила она.

— Тогда это Джонни. Тогда это он!

Они только качали головой, совершенно пораженные.

— Как тесен мир!

— Да, действительно!

Теперь уже она смотрела на него. Господи, как она смотрела на него! Видела его в первый раз. Изучала его. Заучивала наизусть. Простой парень, задушевный, простой, как хлопчатобумажная ткань. Ничего шикарного в нем — просто парень из соседнего дома. В жизни каждой девушки из маленького городка есть такой парень. И вот он здесь. Ее парень! Тот, который должен был быть ее парнем, который был бы ее парнем, если бы она задержалась дома, обождала еще немного. Ничего особенного в нем нет. Да и вообще в мальчишках из соседних домов никогда ничего особенного не бывает. Они слишком близки к вам.

Они говорили о своем родном городке тихими голосами, и глаза их заволокла мечта. Они ввели родной городок в эту самую комнату. Они вытолкнули Нью-Йорк, и он повис в ночи, снаружи. Они вытолкали его прочь.

Они забыли, как они и чем занимались. Они уже говорили не друг для друга, а каждый для себя. И образовался один бегущий ручей между ними, один поток воспоминаний.

— Этот деревянный тротуар перед универсальным магазином «М»… Там одна доска все время опрокидывалась, если станешь близко к краю. Я уверен, что ее так и не починили.

— А кондитерская Грегори — помните? Какие он придумывал названия для своих блюд! Мороженое «Восточные сладости Делюкс»!..

— А Джеферсоновская школа? Вы тоже ходили в Джеферсоновскую школу?

— Конечно. Все ходили в Джеферсоновскую школу. А эти отлогие каменные скосы вдоль лестницы? Я всегда съезжала по ним стоя, когда выходила из школы.

— И я тоже. У вас наверняка английский язык преподавала мисс Эллиот? Да? У вас была мисс Эллиот?

— Конечно. У всех была мисс Эллиот по английскому.

На мгновение ей стало немного больно: «Мальчишка из соседнего дома, а я встретилась с ним за две тысячи миль и с опозданием на пять лет! Мальчишка из соседнего дома. Мальчишка, которого я должна была знать и никогда не знала!»

— А аптека в конце главной улицы? Это тоже хорошее место, — сказал он.

— А вьюнки в окнах…

— А вечером на всех верандах — гамаки. Они медленно раскачиваются, а на полу, рядом, стоит стакан лимонада… А вы тоже пили лимонад? Я так всегда…

— А ночью — никакой музыки. Тишина…

Она уронила голову на руки так внезапно, будто у нее сломалась шея.

— Домой, — услышал он ее приглушенный голос. — Домой! Я хочу снова увидеть маму…

Когда она подняла голову, он стоял над ней. Он до нее не дотронулся, но она поняла, что он хотел это сделать.

Она не хотела, чтобы он увидел ее глаза, полные слез.

— Дайте-ка сигарету, — сказала она хрипло. — Я всегда курю после того, как плачу. Не знаю, что со мной случилось. Я на людях не плакала вот уже много лет.

Ему это не понравилось. Он не дал ей сигареты.

— Почему вы не вернетесь? — спросил он.

Теперь он снова показался ей намного старше. А может быть, она стала моложе, в свою очередь. Город старит человека. Вот дома остаешься молодым. И даже когда думаешь о доме, тоже немного молодеешь на некоторое время.

Она молчала. Он снова спросил:

— Почему вы не вернетесь? Почему вы не вернетесь домой?

— Вы думаете, я не пыталась? — сказала она сердито. — Я рассчитала стоимость дороги и знаю всю ее наизусть. Столько раз ходила в справочное бюро узнавать!.. Прямой автобус ходит только один раз в день, он уходит из Нью-Йорка в шесть часов утра. Можно поехать вечерним автобусом, но тогда придется заночевать в Чикаго, а если заночевать в Чикаго или где-нибудь еще, можно потерять власть над собой и вернуться. Однажды я даже дошла до самой автобусной станции, и со мной был мой чемодан, запакованный. Я сидела и смотрела, пока они откроют ворота. И не смогла. В последнюю минуту убежала. Сдала билет и притащилась обратно сюда.

— Но почему? Почему вы не можете уехать, если хотите? Почему?..

— Потому, что из меня ничего не вышло. Они считают, что я крупная звезда на Бродвее, а я просто такси-герл, мешок с опилками, который нанимают, чтобы таскать по полу. Видите эту бумагу, на которой написано только «Дорогая мама»? Одна из причин — то, что я писала домой все это время. А теперь у меня не хватает смелости вернуться, посмотреть им в лицо и признаться, что я неудачница. Для этого нужно много смелости, а у меня ее нет.

— Но ведь это ваши родные! Ваша семья! Они поймут. Они первые постараются сделать, чтоб вам было легче, поддержат вас.

— Я знаю. Маме я могу рассказать все. Не в ней дело. Дело в друзьях, в соседях. Она, наверное, все эти годы хвасталась мной. Читала им письма. Знаете, как это бывает… Конечно, мама и сестры помогут мне. Они ни слова не скажут. Но все равно им будет больно. А я этого не хочу. Я всегда хотела вернуться так, чтобы они гордились мною. А теперь, если я вернусь, они будут жалеть меня. — Она посмотрела на него и покачала головой. — Это только часть причины. Это не самая главная причина. Совсем не самая главная.

— Так в чем же дело?

— Я не могу вам сказать. Вы будете смеяться надо мной. Вы не поймете.

— Почему я буду смеяться? Почему это я не пойму? Я ведь тоже оттуда, тоже чужой в этом городе, как и вы.

— Ну, тогда слушайте, — сказала она. — Дело в самом этом городе. Вы думаете, это просто место на карте? Да? А я думаю о нем, как о личном враге, и знаю, что права. Город злой. Он тебя побеждает. Он схватил меня мертвой хваткой и держит. И я не могу уехать.

— Но дома, бетонные здания — у них нет рук. Они не могут протянуть руки и схватить вас, если вы решите уехать!

— Я говорила, что вы не поймете. Домам не нужны руки. Когда их так много, когда они сгрудились вместе, они заражают воздух. Я не знаю длинных, умных слов. Я знаю только, что в этом городе есть какая-то атмосфера, которая исходит от всех этих домов. Гнусная, плохая, злая. И когда вы слишком долго дышите ею, она проникает вам под кожу, проникает в кровь — и вы пропали. Город вас захватил. И тогда остается только сидеть и ждать. И через некоторое время он превратит вас в то, чем вы никогда не хотели быть и никогда не думали, что будете. Тогда уже поздно. Тогда можно уехать куда угодно, хоть домой, но вы останетесь тем, во что превратил вас город.

— Теперь он посмотрел на нее молча.

— Вам это все кажется ерундой. Вы мне не верите, но я убеждена, что права. Город омерзителен. Если вы немного слабее других, немного медлительнее или вам нужно немного помочь, нужно поддержать во время прыжка через пропасть, вот вас-то город и хватает. Вот тогда он и выступает в подлом свете! Город — трус. Он бьет только лежачих, только, только лежачих! Я говорю, что город мерзок! Может, он и хорош для кого-то, но ведь этот «кто-то» не я. А для меня он мерзок. Я его ненавижу. Он — мой враг.

— Почему вы не уезжаете? — снова спросил он. — Почему?..

— Потому, что я недостаточно сильна, чтобы разорвать цепи, которыми город меня сковал. Я это доказала себе в то раннее утро, когда сидела на автобусной станции. Тогда я поняла. Чем больше тебе хочется уехать, тем сильнее он тебя тянет назад. Он подобрался ко мне исподтишка, называл себя здравым смыслом. Он шептал мне: «Ты можешь уехать в любой момент. Почему не попробовать еще раз, почему не подождать еще один день? Почему не подождать еще одну неделю?» И к тому времени, когда кондуктор автобуса сказал: «Готов», — я уже шла по улице, обратно, с чемоданом в руке. Шла медленно, побежденная. Я не шучу. Когда я шла, мне казалось, что я слышу, как тромбоны и саксофоны дразнят меня оттуда, с вершин домов: «Ага, попалась?! Мы знали, что ты не сможешь этого сделать! А-ча-ча! Попалась?!»

Она опустила голову на руки.

— Может быть, я не смогла разорвать эти путы, потому что была одна. Одна я слишком слаба. Если бы кто-нибудь поехал вместе со мной, кто-нибудь, кто мог бы меня схватить за руки, если бы я попыталась удрать! Тогда, может быть… Тогда я не поддалась бы.

Он весь подобрался. Она это заметила.

— Жаль, что я не встретил вас вчера, — услышала она. Он говорил больше себе, чем ей. — Как обидно, что я встретил вас сегодня, а не вчера!

Она поняла, что это значит. Он что-то сделал вчера, что-то такое, чего не должен был делать. И теперь он не может вернуться домой. Ничего нового он не сказал. Она все время знала, что его что-то тревожит.

— Ну, мне пора, — пробормотал он. — Надо уходить.

Он подошел к постели, где лежала его шляпа. Она заметила, что он приподнял край подушки, и увидела, как другая рука скользнула во внутренний карман пиджака.

— Забери! — сказала она резко. — И не смей… — Потом она немного смягчилась. — У меня есть деньги на дорогу. Я отложила их еще восемь месяцев тому назад. Даже на сандвич во время остановки.

Он надел шляпу и пошел. Он пошел прямо к двери — медленно, нерешительно. Проходя, он коснулся рукой ее плеча, словно совершая обряд посвящения в рыцари. Общее горе, взаимная симпатия бессильных помочь друг другу людей — двух людей, попавших в одну беду.

Она дала ему дойти до двери и, когда он взялся за ручку, сказала:

— Они ищут тебя? Да?

Он обернулся и посмотрел на нее без удивления.

И не спросил, как она догадалась.

— Нет еще. Они начнут искать часов в восемь утра, самое позднее — в девять, — сказал он просто.

БЕЗ ДВАДЦАТИ ДВА

Он молча вернулся к столу, расстегнул пиджак, сунул пальцы за подкладку — жестом фокусника, достающего колоду карт, — и на столе оказалась пачка денег. Пятидесятидолларовые банкноты. Из другой полы пиджака он извлек вторую пачку — на этот раз стодолларовых бумажек.

Он возился несколько минут. Деньги были разложены за подкладкой пиджака — и с боков и сзади, — чтобы не было заметно. Деньги лежали и в карманах. На столе оказалось шесть пачек банкнот, аккуратно перетянутых резинками, и одна — распечатанная.

Ее лицо ничего не выражало.

— Сколько? — спросила она ровным голосом.

— Теперь не знаю. Во всяком случае — больше 2400. Было ровно 2500.

Ее лицо все еще ничего не выражало.

— Где вы это взяли?

— Там, где я не имел права брать.

Несколько минут они молчали, как будто на столе между ними не лежало никаких денег.

Наконец, хотя его никто не просил об этом, он начал говорить. Ему нужно было рассказать. Ведь она — из его родного города. Она — девочка из соседнего дома; он рассказал бы ей о своих несчастьях, если бы они произошли там. Конечно, дома ему не пришлось бы говорить ни о чем таком. Но здесь с ним это случилось, и здесь он ей об этом рассказывал.

— До недавнего времени я работал помощником электромонтера, вроде ученика. Мы делали все понемногу. Чинили радио, электрические утюги, пылесосы, ставили штепсельные розетки в квартирах, исправляли дверные замки, — ну, в общем, делали всякую мелкую работу.

Я, конечно, приехал в Нью-Йорк не ради этого. Я думал, что найду хорошее место и буду учиться, стану инженером. Да. Идиот!.. Все же это было лучше, чем то, что мне пришлось испытать в первые несколько недель, когда я спал в парке на скамейке. Так что я не жаловался. А вот примерно месяц назад я потерял и эту работу. Меня не уволили — просто работа кончилась. У старика, с которым я работал, стало плохо с сердцем. Врачи ему велели перестать работать, и он перестал. Никто его не заменил, а я ему не родня. Он просто прикрыл мастерскую, и я остался на мели, как прежде. Целыми днями я ходил повсюду и ничего не мог найти. Конечно, иногда я мыл тарелки в ресторанах или в закусочных, где обедают автобусные кондуктора. Ничего другого мне не удалось найти…

Когда я понял, что иду прямым путем на свалку, я должен был вернуться домой, написать родным, чтобы прислали мне денег на дорогу. Они бы прислали. Но, наверное, со мной было то же, что и с вами. Я не хотел признаваться своим, что я побежден, что мне никогда не быть инженером. Я ведь приехал в Нью-Йорк по своей воле, я хотел добиться многого. Лихой парень — вот кто я был.

Рассказывая, он медленно ходил по комнате, засунув руки в карманы, ссутулившись, и смотрел себе под ноги. А она внимательно слушала, сидя боком на стуле, обхватив себя за плечи.

— Мне надо рассказать вам о том, что произошло прошлой зимой, за несколько месяцев до того, как я стал безработным. Все это покажется вам довольно неблаговидным, и, может быть, вы не захотите мне поверить, но все произошло так, как я вам расскажу.

Нам попалась одна работа, какая редко бывала. Мастерская наша находилась на 3-й авеню, но как раз в том месте, где проходит, можно сказать, граница между бедным районом и Золотым берегом. Однажды нас позвали в один роскошный дом на 70-й улице. Хозяин купил какую-то ультрафиолетовую лампу, чтобы загорать зимой в Нью-Йорке и не ездить для этого во Флориду. Так вот, нужно было поставить розетку в ванной комнате, чтобы включать эту самую лампу. Фамилия хозяина — Грейвз. Это вам что-нибудь говорит?

Она покачала головой.

— Мне это тоже ничего не говорило, да и сейчас ничего не говорит. Хозяин рассказывал, что о Грейвзе часто писали в светской хронике, в газетах. Не то чтобы хозяин сам читал светскую хронику, но в общем он все о них знал.

Работа была легкая. Правда, мы три дня ходили в этот дом, но только потому, что работали по часу в день, чтоб не мешать хозяевам. Нам пришлось прорубать дырку в стене ванной комнаты на втором этаже, вырубить канавку, проложить провод и присоединить розетку.

Так вот, это был старый дом, и стены там толстые. Я никогда не видел таких толстых стен. Однажды, когда я работал один — хозяин мой пошел за чем-то в мастерскую, — я рубил стенку и ударил по чему-то деревянному. Я не знал, что это, и немного изменил направление, чтобы не попортить дерево. И все.

На следующий день, кажется, это было на следующий день, кто-то вошел в соседнюю комнату, когда я возился в ванной. Соседняя комната — это что-то вроде библиотеки или кабинета. Человек находился там минуту или две. Дверь в комнату была открыта, и я увидел этого человека — напротив двери висело зеркало. Он стоял у той самой стены, в которой с другой стороны я вырубал углубление. Он отодвинул кусок панели — там на стенах до середины деревянная панель — и повернул ручку на дверце сейфа, вделанного в стену. Маленький такой сейф… Он открыл дверцу, выдвинул ящик и начал доставать оттуда деньги.

Я не стал смотреть, меня это не интересовало, и вернулся к своей работе. Я понял: должно быть, задняя стенка сейфа выходит в ванную комнату. На нее я и наткнулся накануне. Больше я об этом не думал. Можете мне не верить, я не буду винить вас, если вы мне не поверите.

Она сказала:

— Когда вы сказали, что вы из Глен-Фолза, я сначала не поверила вам. Если это оказалось правдой, так почему же не может быть, что вы и сейчас говорите правду?

— Дальше вам поверить будет еще труднее. Сам не знаю, как это случилось. Знаю только, что случилось. Будто не я все делал…

Так вот. Внизу, в холле, около входных дверей стоял маленький столик. Я обычно оставлял возле этого столика свой ящик с инструментами: с собой я брал только то, что нужно для работы. Когда мы закончили проводку и вернулись в мастерскую, я стал доставать инструменты из ящика и вдруг увидел… Может быть, кто-нибудь уронил в ящик?.. Служанка, которая открывала нам двери, была такая странная. Может быть, она это сделала, когда смахивала пыль со стола. Клянусь вам, я не знаю, как это попало в ящик!

— Что именно? — спросила она.

— Ключ от входной двери.

Она посмотрела на него долгим, внимательным взглядом.

Он снова заговорил:

— Я не знаю, как он попал туда. Я и не знал о нем, пока не увидел в мастерской… — Он беспомощно развел руками. — Мне, конечно, никто не поверит.

— Час назад я бы не поверила, — призналась она. — А теперь… Не знаю. Ну, продолжайте.

— Рассказывать осталось немного, сами можете догадаться. Я хотел отдать ключ хозяину, он уже ушел домой. Можно было пойти и отдать этот ключ служанке. Но было уже поздно, я устал и хотел есть. И я решил занести ключ на следующий день — обязательно. Но назавтра я с восьми утра до позднего вечера работал, не мог вырваться ни на минуту. А на третий день я просто забыл. Ну — совершенно забыл!

Потом, как я вам говорил, работа кончилась, и я остался на мели. Все мои сбережения разошлись и… Короче говоря, вчера я вынул свой ящик с инструментами и посмотрел, не могу ли я что-нибудь продать или заложить. Кроме этих инструментов у меня уже все было продано. Я полез в ящик — и нашел этот ключ. Увидел его и вспомнил, откуда он.

Я положил его в карман, привел себя немного в порядок и пришел к тому дому, на 70-ю улицу. Я думал, что, когда верну ключ, может быть, мне дадут какую-нибудь работу — ну, хоть перегоревшие лампочки заменить.

Я пришел и позвонил. Никто не вышел. Я звонил и звонил… Было это днем. Я слонялся вокруг дома, размышляя, что делать. А потом из соседнего дома вышел парнишка и заметил меня: заметил, что я смотрю на этот дом, жду. И он мне сказал, что дома никого нет, что они все выехали в свою загородную виллу. Я его спросил, почему же они не закрыли ставнями двери и окна в нижнем этаже, как это в таких случаях делается. Он сказал, что кто-то из семьи остался на несколько дней в городе. Наверно, когда он уедет, тогда дом и запрут как следует. Я спросил парнишку, когда мне лучше всего прийти, чтобы застать этого человека. Он точно не знал, но посоветовал попробовать вечером.

И я вернулся к себе в комнату и обождал до вечера. И вот пока я ждал, эта мысль начала расти во мне. Вы понимаете, мне не надо вам говорить, о чем я думал…

— Понимаю, — согласилась она.

— Эта мысль росла и росла. Это очень плохо. Такие мысли, как сорняки, — их трудно вырвать, когда они пустят корни в почву — в тебя. А все вокруг помогало расти этим сорнякам, если можно так сказать. У меня не было ни единого цента. Уже двое суток — двое суток! — я ничего не ел. Когда ничего нет, и нет денег, не на что купить даже кофе и булку… Становится очень трудно, — просто сказал он.

Помолчав, продолжал:

— Две недели я прятался от хозяйки, чтобы меня не вышвырнули из комнаты. Я мог оказаться без крова в любую минуту… Ну вот, и эта мысль росла, как сорняк. А я сидел весь день на кровати и подкидывал ключ…

Около семи часов, когда уже стемнело, я вышел и направился туда во второй раз. — Он мрачно усмехнулся. — Больше я не говорю ни о каких извиняющих обстоятельствах. Все остальное вы можете слушать, не делая мне скидки.

Я подошел к дому и увидел, что в нижних комнатах горит свет. Значит, я пришел вовремя. Ведь я пришел, чтобы застать этого человека дома. А перед дверью стояло такси. И пока я стоял и смотрел, свет погас. И минуту спустя из дома вышли двое — мужчина и девушка — и направились к такси.

Они не спешили. Я мог подбежать к ним или крикнуть, и они остановились бы…

Я не мог сдвинуться с места. Я стоял, молчал, смотрел и ждал, пока они уедут. Они уходили на весь вечер: на ней было длинное платье, а на нем смокинг. Когда люди так одеты, они не возвращаются домой скоро.

Они сели в машину и уехали. И я ушел тоже. Я шел и ощупывал ключ в кармане, и боролся с этой мыслью. Я подошел к дому с другой стороны, а потом вернулся и снова обошел квартал в другом направлении.

Я боролся изо всех сил, даю вам слово! Но, наверное, сил было маловато. Два дня у меня в желудке ничего не было, а на голодный желудок бороться трудно…

Я не взял с собой ящика с инструментами, но у меня в кармане была парочка легких отверток — как раз то, что нужно. На этот раз вам не придется напрягать свое воображение: они не случайно попали ко мне в карман.

Я даже бросил ключ в уличную урну, чтобы убить соблазн. Но ничего не вышло. Через две минуты я сдался — вернулся и достал ключ. И подошел прямо к двери. В общем, я проиграл бой. И сначала я даже очень хорошо себя чувствовал оттого, что проиграл, не обманывайтесь на этот счет. — Он рассмеялся, и в его смехе была горечь. — А остальное уже нечего рассказывать; все понятно. Я все же позвонил в дверь — в последний раз, на всякий случай. Я знал, что никого там нет. Потом открыл ключом дверь. Она открылась сразу, они даже не сменили замок. А может быть, они и не заметили, что потеряли ключ, не знаю.

Я поднялся по лестнице, вошел в кабинет, или как там называется эта комната, и прошел в ванную. Включил лампочку, не опасаясь: внешнего окна там не было, света никто не мог увидеть. Идиотский сейф, такого, наверно, нигде больше нет! Только дверца и рамы были стальные, а все остальное — из дерева. И когда я оторвал заднюю панель, все открылось, протяни руку — и вынимай ящик!.. Может быть, с лицевой стороны этот сейф и трудно открыть, но ведь никто не предполагал, что его будут открывать с задней стороны.

Он был набит бумагами и всякими дорогими вещами, но меня ничто не интересовало, кроме денег. Я оставил все драгоценности, сувениры и акции, которые там были. Ничего не тронул. Потом я задвинул ящики, навел порядок — убрал штукатурку с пола, подвинул занавеску, которая висела над душем, так, чтобы она закрыла дырку, которую я пробил в стене. Если он войдет в ванную сегодня вечером, то, вероятно, ничего и не заметит. Он ничего не заметит до утра, пока не отдернет занавеску, когда будет утром принимать душ.

Ну вот и все. Я выключил свет, спустился вниз, вышел, запер дверь и быстро ушел.

И сразу же началась расплата. Господи, как мне пришлось расплачиваться! Не успел я потратить и пяти центов из этих денег, не успел уйти за квартал от этого дома, как уже расплачивался! До сих пор у меня не было работы, не было денег, но я мог смотреть всем прямо в лицо. Я был хозяином улиц, больше, правда, у меня ничего и не было, но улицы-то, по крайней мере, принадлежали мне! А теперь вдруг их у меня отняли. Оставаться на улице слишком долго стало опасно. Мне казалось, что люди смотрят на меня пристально, что они опасны, что за ними нужно бдительно наблюдать. А люди, которые шли сзади!.. У меня плечи дергались, я все ждал: вот-вот чья-то рука опустится мне на плечо…

Теперь, когда у меня были деньги, я не знал, что с ними делать. За полчаса до этого мне были так нужны сотни вещей, что я бы отдал за любую из них руку, а теперь я ни об одной не мог вспомнить.

Теперь оказалось, что я даже не голоден. Я вошел в самый шикарный ресторан, какой только мог разыскать, по-настоящему шикарный ресторан, и заказал все меню. Я давно мечтал это сделать. Пока еще заказывал, все было великолепно, но когда мне начали приносить еду, что-то случилось. Я ничего не мог проглотить. Когда я хотел положить в рот кусок, у меня вдруг возникла мысль: «Это твое будущее; ты ешь годы своего будущего». И еда застревала в горле…

Через некоторое время я не выдержал. Я взял из одной пачки денег пятидолларовую бумажку, положил ее на стол, поднялся и вышел, не дождавшись, пока мне принесут остальные блюда. На улице я подумал, что, когда у меня было только десять центов, но собственных, честно заработанных десять центов, мне нетрудно было глотать кофе и булку, купленные на эти десять центов. По правде говоря, сразу же после того, как я выпивал кофе и съедал булку — на большее не хватало, — я мог съесть еще и еще…

И опять я пошел по улице. Люди смотрели на меня подозрительно. Я шарахался от шагов за спиной…

За мной уже два квартала шел какой-то парень. Мне это очень не нравилось. Он шел, упорно шел за мной… Я услышал музыку из открытых окон дома и, когда он обернулся, перебежал через улицу и зашел в дансинг. Мне казалось, что это подходящее место — там можно немножко побыть, не мозоля никому глаза, и не бродить по улицам. Я купил вагон билетов, чтобы хватило на долгое время. Потом я огляделся, и первая девушка, которую я увидел, — он нахмурил лоб и посмотрел на нее, — это были вы.

— Это была я, — повторила она, задумчиво водя рукой по краю стола; медленно, взад и вперед, по краю стола.

Оба молчали.

— И что вы будете теперь делать? — спросила она наконец.

— А что я могу делать? Ждать. Буду ждать, пока они меня не поймают. Они всегда ловят преступников. Он узнает об этом часов в девять или в десять, когда пойдет умываться. И, наверное, тот парнишка вспомнит, что кто-то слонялся у дома накануне днем, и каков этот «кто-то». Затем мой прежний хозяин скажет им, кто я такой и где я живу. Это не займет слишком много времени, они все узнают обо мне и поймают меня. Завтра, послезавтра, к концу недели. Какая разница? Они всегда добиваются своего. Раньше я об этом не подумал, об этом начинаешь думать потом. Теперь это «потом» наступило для меня, и я об этом думаю.

Бессмысленно уезжать из города или прятаться где-нибудь — из этого никогда ничего не выходит. Не выходит у маленьких людей, таких, как я, которые делают это в первый раз. Тебя поймают. Поймают, где бы ты ни был — здесь или в другом месте. У них длинные руки, и бессмысленно пытаться ускользнуть от них. Мне надо просто обождать здесь, в Нью-Йорке…

Он сидел, уставившись в пол, с печальной улыбкой побежденного. Он словно пытался понять, как все это произошло. И никак не мог понять.

Что-то в нем тронуло ее. В нем была какая-то беспомощность, беспомощность человека, опустившего руки, и это тронуло ее.

«Мальчик из соседнего дома! — думала она с горечью. — Вот кто он. Он не вор, не проходимец, посещающий дансинги, он просто тот мальчишка, стоящий на соседней веранде, которому ты машешь рукой, когда выходишь из своей калитки, или тот, который иногда прислонит свой велосипед к забору и поговорит с тобой — с открытой, широкой улыбкой на лице. Он приехал сюда, чтобы стать инженером и совершать большие дела, чтобы победить город, но город, конечно, победил его».

Она подняла голову. Подвинула свой стул. Она переступила какую-то невидимую границу, отделяющую пассивного слушателя от активного участника. Она внимательно посмотрела на него — мгновенье, чтобы понять, что она сама собиралась сказать.

— Послушай, — сказала она наконец, — у меня есть план. Что, если мы оба вернемся туда, где нам и следует быть, — домой? Вернемся туда, откуда мы приехали? Попробуем, еще один шанс? Сядем на этот шестичасовой автобус, на который я одна никак не могу сесть!

Он не отвечал; она наклонилась к нему.

— Неужели ты не понимаешь, что это необходимо сделать — сейчас или никогда? Неужели ты не видишь, что делает с нами город? Неужели ты не понимаешь, чем мы станем через год, даже через полгода?! Тогда будет поздно, тогда уже нечего будет спасать. Просто будут два других человека — с нашими именами, но это уже будем не мы…

Его взгляд скользнул по пачкам денег, лежащим на столе.

— Для меня уже слишком поздно. Я опоздал на несколько часов, всего на полночи. Но это все равно, что целая жизнь.

И он повторил то, что сказал прежде:

— Жаль, что я встретил тебя сегодня, а не вчера!.. Почему я не встретил тебя вчера, до всего этого!.. Теперь уже ничего не выйдет. Они просто будут ждать меня у остановки автобуса, там, в Глен-Фолзе. К тому времени, как мы приедем, они будут знать, кто я и откуда; они будут искать меня там, когда увидят, что меня нет здесь. И я только втяну тебя в это дело, если поеду с тобой. Люди там, дома, — те самые, которые не должны об этом знать, — они увидят собственными глазами, как это произойдет… — Он покачал головой. — Ты поезжай. Я свой шанс потерял, а у тебя он еще есть. Поезжай прямо сегодня; ты права — здесь плохо, поезжай сегодня же, прежде чем ты опять поддашься. Если хочешь, я пойду с тобой к автобусу, провожу тебя, прослежу за тем, чтобы ты уехала.

— Я не могу! Я ведь тебе говорила: я не могу уехать одна. Город слишком силен, чтобы с ним бороться. Я слезу на первой же остановке и вернусь. Я не могу уехать без тебя — наверно, так же, как не можешь и ты без кого-нибудь, вроде меня. Ты — моя последняя соломинка, а я — твоя. Мы встретились, и я это поняла. Отказываться от этой возможности — все равно что умирать, когда ты еще можешь жить…

Ее лицо молило, глаза не отрывались от его глаз.

— Но ведь они будут ждать меня там. Я знаю, что говорю. Они схватят меня, прежде чем я сойду со ступенек.

— Если ничего не украдено, за что тогда тебя арестовывать?

— Но ведь украдено! Вот они, деньги, перед нами.

— Я знаю. Но еще есть время все исправить. Вот в чем заключается мой план! Это не надо брать с собой, и тогда тебе незачем скрываться.

— Ты хочешь сказать?.. Ты думаешь, что я мог бы?..

Он вскочил. Он боялся разрешить себе надеяться.

— Ты сказал, что он один в доме; ты сказал, что он вернется поздно; ты сказал, что он ничего не обнаружит до утра. — Она говорила без пауз, на одном дыхании. — У тебя этот ключ? Ключ от входной двери?

Он лихорадочно шарил по карманам — быстро, так же быстро, как она говорила.

— Я не помню, чтобы выкидывал… Может быть, я оставил его в двери? — Короткий звук, сорвавшийся с губ, возвестил о том, что ключ найден. — Вот! — И он вытащил ключ из кармана. — Вот, вот он!

На миг их удивило, что ключ нашелся.

— Смешно, что я оставил его, правда? Это что-то вроде…

— Да. — Она понимала, что он имеет в виду, хотя ни он, ни она не могли найти верных слов.

Он снова положил ключ в карман. Она вскочила.

— Ты можешь попасть туда раньше, чем он вернется домой. Войдешь и выйдешь: сколько нужно времени, чтобы положить их обратно? Тебе же больше нечего там делать. И никто не станет тебя преследовать за то, что ты пробил дырку в стене, раз ты ничего не украл. — Она быстро собрала разбросанные по столу пачки денег. Одна и та же мысль поразила их одновременно. Они в отчаянии посмотрели друг на друга. — Сколько ты уже потратил? Сколько ты взял из этих денег?

Он потер лоб.

— Не знаю. Обожди минуту, я припомню… Пять долларов за обед, который я не съел, долларов на пятнадцать я купил этих билетиков у вас… двадцать. Двадцать долларов, не больше чем двадцать долларов.

— У меня есть, — сказала она резко. — Сейчас я положу сюда.

Она подбежала к кровати, приподняла матрац с краю, просунула руку в прореху и вытащила деньги, смятые так, будто их пытали.

— О нет! — запротестовал он.

Она снова надела железные латы, в которых была в дансинге.

— Вот что. Я делаю это и не хочу никаких споров. Все должно быть возвращено; даже если там будет недоставать всего одного доллара, юридически — это воровство, и вас могут арестовать. — И прибавила мягко: — Считай, что я тебе эти деньги одолжила. Отдашь, когда вернемся домой и ты начнешь работать. Здесь хватит и на билеты. — Она сунула деньги ему в руку. — Вот! Это теперь наши деньги, общие: твои и мои.

Он посмотрел на нее.

— Не знаю, что и сказать…

— Ничего не говори. — Она села. — Самое главное — выбраться из этого проклятого города сегодня. Обожди минутку, я только надену туфли и положу свои вещи в чемодан. У меня их немного… — Он пошел было к двери. — Нет, не выходи! — быстро сказала она. — Я боюсь, что потеряю тебя.

— Ты меня не потеряешь, — пообещал он едва слышно.

Она застегнула туфли, вскочила, легко пристукнула каблучками.

— Смешно, но я уже не усталая!

Он смотрел, как она, не разбирая, бросает вещи в старый, разбитый чемодан, который вытащила из-под кровати.

— А что, если он уже вернулся?

— Не вернулся! Ты должен повторять это, ты должен молиться об этом. Тебя не поймали, когда ты вошел туда, чтобы взять деньги, почему же тебя должны поймать, когда ты идешь, чтобы вернуть их? Он, наверное, развлекается где-нибудь со своей девушкой. Он не вернется до половины четвертого или даже до четырех, — он ведь должен проводить ее домой.

Она села на подоконник и, прильнув к стеклу, посмотрела куда-то вбок, вдаль.

— У нас еще есть время, мы еще можем успеть, еще можем бороться!

— Куда ты смотришь?

Она спрыгнула с подоконника.

— На единственное, что есть порядочного во всем этом городе. Единственный друг, который у меня есть. Часы на здании «Парамоунт», вон там, они меня никогда не подводили, и я знаю, что не подведут и сегодня. Отсюда их можно увидеть, если смотреть в просвет между теми двумя зданиями. Пошли, Куин. Они говорят, что мы еще можем успеть. А они меня ни разу не обманули.

Она захлопнула крышку чемодана; он открыл дверь и пропустил ее вперед.

— Ты все взяла? Не забыла ничего?

— Закрой дверь, — сказала она устало, — я не хочу больше смотреть на эту комнату. Ключ оставь в двери, он мне больше не нужен.

Они пошли вниз по кривым ступенькам. Он нес ее потрепанный чемодан, совсем легкий, в нем почти ничего не было — только разбитые мечты…

Подойдя к наружной двери, они на мгновенье остановились. Он протянул руку к двери, она опередила его на мгновенье. Его рука легла на ее руку. Секунду они не двигались. Потом посмотрели друг на друга и улыбнулись — искренне, просто, как дети. Он сказал:

— Ох, как я рад, что встретил тебя, Брикки!..

Она сказала:

— Я тоже рада, что встретила тебя, Куин.

Он опустил руку и дал ей открыть дверь, в конце концов, ведь до этого момента дом был ее…

ДВА ЧАСА

Улица была пуста, ничто не шевелилось, не встретилось даже кошки, обнюхивающей мусорный ящик.

Сюда они шли как чужие; каждый был занят своими мыслями. Теперь они шагали плечо к плечу. Он взял ее руку и прижал к себе, как бы защищая.

Приподнял шляпу жестом насмешливого прощания, вовсе не скрывшим его волнения:

— Прощай, Нью-Йорк!

Рукой она закрыла ему рот:

— Тс!.. Тише! Город еще может нас обмануть. Он посмотрел на нее, чуть улыбаясь.

— А ведь ты говоришь наполовину всерьез.

— Гораздо серьезнее, чем ты думаешь, — сказала она. — На углу он остановился и поставил чемодан.

— Тебе лучше подождать меня на автобусной станции. Я пойду один. А на станции мы встретимся.

Она крепче сжала его руку — судорожно, будто боялась потерять.

— Нет, нет! Если мы разделимся, город опять займется своим грязным делом. Я начну думать: надо ли ему доверять? И ты будешь думать: а могу я довериться ей? И не успеешь оглянуться… Нет, нет, мы проделаем вместе каждый шаг пути.

— А что, если он вернулся домой? Ты только… Тебя заберут за соучастие.

— Ты все равно рискуешь, даже без меня. Мы пойдем на риск вместе. Погляди, нет ли где-нибудь такси; чем позже мы доберемся туда, тем опаснее…

— На твои деньги?

— Все равно, — ответила она.

Они увидели светящиеся бусинки, катящиеся к ним. Это было такси. Они одновременно подняли руки и бросились к машине, не ожидая, пока она подъедет ближе.

— Отвезите нас на 69-ю улицу, — сказал он. — Я скажу вам, где остановиться. Поезжайте через парк, так будет быстрее.

Они ринулись вперед, на север, затем через самый модный район 57-й улицы и выехали на 7-ю авеню.

— Почему ты сидишь в самом углу? — спросил он.

— Нью-Йорк наблюдает за нами. Каждый раз, когда мы проезжаем перекресток, мне кажется, что за углом, где-то в глубине, есть глаз: мы не видим его, но он следит… Город знает, что мы пытаемся ускользнуть от него, и попытается подставить нам подножку.

— Какая ты суеверная, — сказал он снисходительно.

— Когда у тебя есть враг и ты об этом знаешь, ты становишься не суеверным, а просто осторожным.

Позже она оглянулась и, прищурившись, посмотрела в заднее окно. Там, на западе, башни зданий вставали угрожающе — черные кактусы на фоне низких туч, освещенных отраженным желтым светом города.

— Посмотри, разве он не выглядит злым, жестоким? Разве он не выглядит как зверь, подкрадывающийся исподтишка?

Он усмехнулся, но в словах его не было прежней уверенности:

— Все города выглядят так ночью — темными, неясными, хитрыми и не очень дружелюбными… Я ощущаю то же, что и ты, только я никогда не думал о нем, как ты — словно о живом существе.

Они проехали через Сентрал-парк, в Восточный район.

Шофер повез их к 72-й улице, повернул, чтобы исправить ошибку, и проехал два квартала по 5-й авеню. Куин остановил машину у 69-й улицы, после того как они проехали лишний квартал, — чтобы шофер не мог определить, куда они направляются.

— Мы сойдем здесь, — сказал он резко.

Они расплатились и подождали, пока машина уедет. Потом пошли к следующему углу, к углу 70-й улицы, свернули и остановились.

Ей очень не нравилось, что приходилось разлучаться даже на короткое время. Но она и не пыталась уговорить его разрешить ей пойти с ним: знала, что он даже не станет ее слушать.

— Отсюда видно — вот, после второго фонаря, — сказал он тихо, оглядываясь, чтобы убедиться, что за ними никто не следит. — На всякий случай ближе этого фонаря не подходи. Стой здесь. Я сразу вернусь. Не бойся, слышишь? Успокойся.

Она боялась не так, как он думал. Он имел в виду: не бойся за себя. Но за себя она не боялась. Она испытывала чувство, которого никогда прежде не знала: она боялась за другого — за него.

— Зря не рискуй; если увидишь свет, если поймешь, что он вернулся, — не входи в дом, просто брось деньги внутрь, пусть он их подберет утром. Не обязательно класть их в сейф. И будь осторожен. Может быть, он уже спит и света нет, а ты не будешь знать, что он дома.

Он уверенным жестом натянул шляпу пониже на лоб и двинулся по безмолвной улице.

Стеклянные входные двери блеснули. Он вошел.

Как только он вошел, она подняла свой чемодан и медленно пошла в том же направлении, хотя он предупредил ее, чтобы она осталась там, где стояла. Она хотела быть как можно ближе к нему. Она все время думала о нем. Можно сказать, что она молилась за него.

Она заметила, что бессознательно заложила один палец за другой, как делала в школе во время экзамена.

Она дошла до дома. Прошла мимо, не останавливаясь, чтобы не привлечь внимания. Маленький тамбур между внешней стеклянной дверью и внутренней был пуст — она увидела это при свете уличного фонаря. Он вошел внутрь и закрыл за собой дверь.

«А что, если тот спит сейчас наверху? А что, если Куин не поймет это вовремя? Что, если хозяин проснется и обнаружит его?» Она пыталась отмахнуться от этой страшной мысли… Ведь ничего не случилось, когда он вошел туда в тот раз. Почему же должно что-то случиться сейчас, когда он вошел с честными намерениями?

«Город… Это будет очень похоже на город! Город, оставь его в покое, ты меня слышишь? Оставь его в покое! Ты меня понимаешь?»

Она уже прошла довольно далеко, вернулась. Ничего не случилось — никаких криков, не загорается свет в верхнем окне, значит, ничего не случилось. Скрещенные пальцы затекли. Она была похожа на пикетчицу, которая не допускает сюда город, — верную, отважную пикетчицу, не имеющую никакого оружия, кроме легкого чемодана в руке.

Она изо всех сил пыталась быть спокойной, но в ее сердце разбушевалась буря. Это занимает больше времени, чем нужно. Даже если не зажигать света, это не может занять столько времени — подняться наверх, на второй этаж, и спуститься вниз. Он должен выйти, он должен уже выйти! Он вошел в чужой дом незаконно, пусть даже для того, чтобы вернуть деньги, и если его поймают, как он сможет доказать, что он возвращал деньги, а не брал? Может быть, следовало отправить их почтой, а не возвращаться самому? Они об этом не подумали — ни он, ни она. Очень жаль, что они об этом не подумали.

Внезапно впереди, на углу, появилась какая-то фигура. Полицейский обходил свой участок. Брикки быстро свернула в какую-то нишу. Слишком она подозрительна — слоняется по улице в такой час, с чемоданом. Если он пойдет в эту сторону… Если Куин выйдет, когда он стоит там, на углу… Ее сердце не просто билось, оно раскачивалось из стороны в сторону и делало «мертвую петлю», полный круг, как маятник, сошедший с ума.

Сверкнул металл — полицейский открыл ящик стенного телефона. Так вот что он делает! Звук его голоса был слышен в тихом ночном воздухе. Она уловила: «Рапортует Ларсен. 2.15.» — и что-то еще. Телефонный ящик снова захлопнулся. Она прижалась к стене, боялась выглянуть и посмотреть, в какую сторону он пойдет, боялась, что он пойдет мимо нее. Она услышала его тихие шаги по тротуару и догадалась, что он переходит улицу. А затем все исчезло, даже эти слабые звуки исчезли. Она выглянула. Улица была пуста.

Она вышла на тротуар.

Что там случилось? Что произошло, почему он так долго? Он давно должен был выйти!

Когда она поравнялась с домом, наружная дверь бесшумно открылась, и он вышел. Дверь за ним снова закрылась, но он не сразу двинулся с места: стоял и смотрел на нее так, будто не видел или видел, но не узнавал.

Затем стал спускаться со ступенек. Что-то случилось. Он шел слишком медленно. Слишком медленно и оцепенело, словно не понимая, где он. Нет, не в этом дело: будто… будто нет разницы — вышел он из дому или нет.

Дважды он остановился и посмотрел назад, на дверь. Он почти качался. Она подбежала к нему. Даже в темноте она видела, как он бледен и напряжен.

— Что случилось? Почему ты оглядываешься?

Он посмотрел на нее пустыми глазами. Она бросила чемодан и потрясла его за плечи:

— Говори, не стой так! Что там случилось?

Он молчал. Наконец ответил через силу:

— Его там убили. Он мертвый. Он лежит там мертвый.

Она захлебнулась:

— Кто? Человек, который тут живет?

— Да, наверно это тот человек, который выходил отсюда вечером. — Он потер рукой лоб.

Она прислонилась к каменной балюстраде.

— Это он сделал, — сказала она мертвым голосом. — Я так и знала, что он это сделает. Я знала, что он не даст нам уехать; он всегда так. Теперь он схватил нас прочно, крепче, чем прежде.

Апатия продолжалась всего мгновение: ведь город еще и учит, как бороться, он учит многим плохим вещам, но может научить и одной хорошей — умению бороться. Он всегда пытается убить тебя, а тебе надо научиться бороться за свою жизнь.

Она сделала движение — внезапное, резкое: повернулась, чтобы подойти к двери. Он схватил ее.

— О нет, ты туда не пойдешь! — Он пытался оттащить ее. — Быстро убирайся отсюда! Тебе надо уйти! С самого начала я должен был запретить тебе приходить сюда. Иди на станцию, купи себе билет, сядь в автобус и забудь, что ты меня встретила. — Она пыталась высвободиться. — Брикки, послушай меня! Уходи отсюда — быстро, пока они…

Он пытался толкать ее перед собой, но она вырвалась и подошла к нему еще ближе, чем прежде.

— Я хочу знать одно: это ведь не ты? Когда ты приходил сюда в прошлый раз, ты ведь этого не сделал?

— Нет! Я только взял деньги, вот и все: его там не было. Я совсем его не видел, он, должно быть, вернулся после того, как я ушел. Брикки, ты должна мне верить!

Она грустно улыбнулась ему в полумраке.

— Ну, хорошо, Куин, я знаю, что это не ты. Я знаю, что мне даже не следовало спрашивать.

Мальчишка из соседнего дома… Он никогда никого не убьет…

— Я теперь не могу вернуться домой, — пробормотал он. — Я конченый человек; они будут думать, что это сделал я. Слишком уж все совпадает; они будут ждать меня там, когда мы приедем. И если уж это должно случиться, пусть лучше случится здесь, а не там, где все меня знают. Я остаюсь. Я буду ждать, но ты… — Он снова попытался подтолкнуть ее. — Пожалуйста, уходи, я прошу тебя, Брикки! Пожалуйста!

— Ты ведь не сделал этого, правильно? Тогда оставь меня в покое, не толкай меня, Куин, я иду туда с тобой! — Она вызывающе выпрямилась, но вызов относился не к нему; она осмотрелась вокруг. — Мы ему еще покажем! Мы еще не побеждены, время у нас есть — срок истекает на рассвете. Пока никто ничего не знает, иначе здесь было бы полно полиции. Не знает никто, только мы и тот, кто это сделал. У нас еще есть время. Где-то здесь, в проклятом городе, есть часы — мой друг: они говорят сейчас — пусть мы их не видим отсюда, — они говорят, что у нас еще есть время, не столько, сколько было, но немного есть. Не останавливайся, Куин, не останавливайся. Никогда не бывает слишком поздно — до самого последнего часа, до последней минуты, до самой последней секунды.

Она вновь трясла его за плечи, но на этот раз не для того, чтобы вытянуть из него что-то, а чтобы вложить.

— Пошли! Войдем в дом и посмотрим, не можем ли мы что-нибудь сделать. Мы должны пойти, это наш единственный шанс. Мы хотим поехать домой. Ты знаешь, что мы хотим поехать домой, мы боремся за наше счастье. Куин, мы боремся за нашу жизнь, и чтобы выиграть это сражение, у нас есть время только до шести часов утра.

Она едва услышала его ответ:

— Пошли, Брикки…

Ее рука бессознательно проскользнула под его локоть — и для того, чтобы придать ему храбрости, и для того, чтобы стать смелее самой. С очень странным, очень официальным видом входили они в дом — медленно, и упрямо, и очень храбро — туда, где была смерть.

ДВАДЦАТЬ МИНУТ ТРЕТЬЕГО

Тамбур был похож на гроб. Ключ дрожал, когда Куин вставлял его в замочную скважну — третий раз в эту ночь. Человек, который говорит, что он никогда ничего не боялся, лжет.

Замок щелкнул. Они вошли. Он придержал дверь плечом и медленно, бесшумно закрыл ее.

— Он там, на втором этаже, — раздался его шепот. — Я не хочу зажигать свет внизу: могут увидеть с улицы.

— Ты иди вперед, — сказала Брикки, — а я буду держаться за тебя. Только поставлю чемодан.

Она ощупью добралась до стены и поставила чемодан так, чтобы его легко было найти. Потом она взяла его за руку. Они двинулись.

— Ступеньки, — шепнул он вскоре.

Она нащупала ногой ступеньку, и они стали подниматься по лестнице. Есть ли еще кто-нибудь в доме? Может быть, кто-нибудь и есть. Ночные убийства часто обнаруживаются только утром.

— Поворот, — прошептал он.

Новый марш лестницы. Наконец ступеньки кончились.

— Поворот, — выдохнул он.

Его рука повела ее направо. Теперь они шли по верхнему коридору.

Здесь стоял запах дорогой кожи и дерева. Она почувствовала аромат сигарного дыма, очень слабый. Еще что-то ощущалось в воздухе, почти воспоминание о запахе: может быть, кто-то пудрился здесь. Или, может быть, духи.

Они переступили порог и остановились. Он протянул руку, и она услышала, как закрылась дверь.

Зажегся свет — невыносимо яркий после долгого путешествия в темноте.

Стены были светло-зеленого цвета, панели — из орехового дерева. Окон комната не имела.

Самым заметным в ней был мертвец.

Комната принадлежала, наверное, одному человеку, а не всей семье. То, что светские молодые люди называют «берлогой». Две или три короткие полки с книгами, вделанные в стену, — можно считать, что до некоторой степени это библиотека. Здесь стоял письменный стол — комнату можно назвать и кабинетом. В разных местах стояло несколько удобных кожаных кресел, шкаф с бутылками, пепельница. Так что скорее всего — это мужской вариант гостиной.

Она была продолговатая; две короткие стены — глухие, в третьей — дверь, через которую они вошли, а в четвертой — две двери: одна в спальню, другая рядом — в ванную. Куин пошел в спальню. Она увидела, как он задернул тяжелые портьеры на окнах спальни, чтобы с улицы не было видно света.

В ванную Куин не пошел, там, наверное, тоже нет окон.

Она считала, что многое повидала в жизни, все знает. Но этого она не знала. Она никогда не видела мертвых.

Она посмотрела на его лицо. На вид ему лет тридцать пять или около того. Должно быть, у него было красивое лицо. Но в конце концов, красивы и ангелы и дьяволы. Морщинки, которые двигались, когда человек жил, превратились в неподвижные швы. Рот, который выражал силу или слабость, горячий или спокойный характер, был теперь просто зияющим отверстием. Глаза прежде были жесткие или добрые, умные или глупые; они стали просто блестящими безжизненными инкрустациями. Смерть отобрала мысль и движение.

Он был безукоризненно одет: крахмальная рубашка не помята, и бутоньерка все еще торчит в петлице смокинга.

Подошвы его туфель немножко поблескивают — от воска натертых полов. Значит, он не так давно танцевал? Но какой толк думать обо всем этом!

Куин вернулся. Она почувствовала — он стоит рядом, и была рада, что он рядом; это хорошо.

— А ты знаешь, как его… — спросила она тихо. — Как это сделали — чем?

Она нагнулась. Он — тоже.

— Должно быть, здесь. — Ее рука потянулась к пуговице смокинга.

— Обожди, дай я, — сказал он быстро. Он что-то сделал пальцами, и полы смокинга разошлись. — Вот. — И он глубоко вздохнул.

Маленькое красновато-черное пятнышко нарушало белизну пикейного жилета слева, под сердцем.

— Должно быть, из револьвера, — сказал он. — Да, пуля. Ранка круглая. От ножа не такая рана.

Он расстегнул жилет. Под ним тоже было красное пятнышко, только крупнее — рубашка впитала кровь.

— Должно быть, очень маленькая пуля, — сказал он. — Я не специалист, но дырочка очень маленькая.

— А может быть, они все такие.

— Может быть, — сказал он. — Я не знаю.

Она сказала:

— Значит, в доме никого, кроме нас, нет. Выстрел услышали бы.

Он огляделся.

— Револьвера не видно, — сказал он.

— Как фамилия людей, которые живут в этом доме?

— Грейвз.

— А это — глава семьи, отец?

— Отец умер лет десять или пятнадцать тому назад. Остались мать, два сына и дочь. Это старший сын; младший — студент, учится где-то в колледже, а дочь — одна из тех, кого называют «дебютантка». Знаешь, о них пишут в газете, в светской хронике.

— Если бы мы могли понять — почему, если б мы знали причину!..

— У нас всего несколько часов, а полиция тратит на это недели.

— Давай начнем с самого простого. Он не застрелился, иначе здесь лежал бы револьвер.

— Да, наверное, — сказал он не слишком уверенно.

— Чаще всего убивают с целью ограбления. Что-нибудь взято из сейфа с тех пор, как ты был здесь первый раз?

— Не знаю, — ответил он. — В тот раз я не включал свет. И споткнулся об него. Потом я зажег спичку, увидел его, кое-как добрался до сейфа, бросил деньги и выбежал на улицу.

— Тогда давай посмотрим. Как ты думаешь, ты сможешь вспомнить, что там лежало?

— Нет, — признался он. — Я очень нервничал тогда, понимаешь ли… Но давай попробуем. Может, я вспомню.

Они вошли в ванную. Куин — первым.

Зеркало на стене создавало неприятное впечатление, будто вместе с ними вошли и другие люди. Кто эти испуганные дети, такие юные, такие безнадежно-беспомощные?

Она не стала об этом думать.

В стене зиял аккуратный квадрат. Куин вынул заднюю часть деревянной обшивки, за которой находился сейф, затем медленно вытащил стальной ящик с деньгами. Открыть такой сейф не труднее, чем отрезать ножом кусок масла.

— Не очень-то крепкий сейф, — заметила она.

— Наверное, его сделали много лет назад… — Он замолчал и покраснел: он сгорал от стыда, она видела, от стыда за то, что он сделал. Все его инстинкты восстали. Хорошо. Так и должно быть с мальчишкой из соседнего дома, если он совершил такую вещь.

Они поставили тяжелый ящик на трехногий табурет и открыли его.

Деньги лежали сверху — деньги, которые он только что вернул. Они их отложили и начали разбирать кипы бумаг — желтые, старые бумаги.

— Вот завещание. Может быть, оно имеет какое-нибудь отношение.

Он продолжал рыться в бумагах, а она стала просматривать завещание.

— Завещание его отца. А он, — она кивнула в сторону комнаты, — был его душеприказчиком. Его зовут Стивен. — Затем просмотрела еще страницу и сказала: — Не думаю, что это имеет какое-нибудь отношение к делу. Все завещено вдове. Дети ничего не получают, пока она не умрет, а ведь убили не ее, а сына. — Она сложила завещание и положила его на место. — Ты говорил, что здесь были какие-то драгоценности; я их не вижу.

На какое-то мгновение у нее зародилась надежда, что похитили их.

— Они во втором ящике, сейчас я тебе покажу. И, по-моему, они не очень дорогие, то есть, конечно, они дорогие, но это не бриллианты или что-нибудь в этом роде.

Он достал второй ящик. Нитка жемчуга, старомодное ожерелье из топазов, аметистовая брошь.

— Жемчуг, наверное, стоит тысячи две.

— Я все это видел; отсюда ничего не взято с тех пор, как я…

Он снова осекся и замолчал, опустив глаза.

— Это не ограбление, — сказала она трезво. — Кое-что посложнее.

Они быстро уложили все в ящики. Последними положили деньги. Он посмотрел на них с ненавистью. Она понимала, она его не винила…

Они закрыли ящики, вставили их на место. Не было смысла закрывать отверстие в стене занавеской. Когда рядом лежит труп, стоит ли пытаться скрыть другое преступление? Да и вообще бесполезно пытаться отделять одно от другого: как только обнаружат убийство, его, конечно, свяжут со взломом.

— Ну, с этим покончено, — сказала она, обескураженная.

Они вернулись в комнату, остановились и беспомощно посмотрели друг на друга. Что делать теперь?

— Бывают и другие мотивы, такие же простые, — сказала она. — Ненависть или любовь. Теперь мы должны…

Он понял. Подойдя к трупу, он опустился на колени.

Она подавила отвращение, подошла и стала на колени рядом с ним.

— Ну, тогда придется посмотреть, что у него в карманах, — сказала Брикки. — Я тебе помогу.

— Не нужно, не притрагивайся к нему; я достану все из карманов, а ты смотри.

Они улыбнулись друг другу, делая вид, что им не так уже омерзительно то, что они собирались делать.

— Я начну отсюда, — сказал он.

Грудной кармашек. Ничего, кроме тонкого полотняного носового платочка.

— Посмотрим левый боковой карман. — Ему пришлось приподнять тело. — Здесь вообще ничего нет, — и вывернул атласную подкладку кармана. — А теперь правый.

— Тоже ничего.

Вывернутые карманы торчали, как маленькие плавники.

— Теперь внутренние карманы.

На этот раз ему пришлось коснуться рукой мертвой груди.

— Вынимай все, — прошептала она.

Он доставал из кармана вещи и передавал ей, а она клала их на пол.

Они сидели, согнувшись, подняв колени. Он молчал, но она по его лицу понимала: ему кажется, что у них нет никаких шансов — слишком мало времени оставалось до рассвета.

Позади них, на книжной полке, стояли часы. Усилием воли — только усилием воли! — они заставляли себя не оборачиваться, но они их слышали. Часы мелко рубили тишину и говорили: «Тик-так, тик-так», — столь насмешливо, столь безжалостно, столь быстро. Они не останавливались, не прерывали своего движения, а шли, шли, шли…

— Портсигар. Серебряный. С надписью: «С. от Б.». В нем три сигареты. Его звали Стивен? Подарил кто-то, чье имя начинается на «Б». — Она захлопнула портсигар и положила на пол. — Спички. Бумажник, кожаный. Две пятидолларовые бумажки и одна долларовая. Два корешка от билетов на сегодняшний спектакль в «Винтер Гарден». Третий ряд, места сто тринадцать и сто четырнадцать. Что ж, по крайней мере, мы знаем, где он был сегодня с восьми тридцати до одиннадцати.

— Два с половиной часа из тридцати пяти лет, — сказал он мрачно. — Выходит, нам нужно проследить примерно два — два с половиной часа с того момента, как кончился спектакль в театре. Еще что-нибудь там есть?

— Визитные карточки, деловые, — ответила она. — Какой-то Стафорд, какой-то Холмз, какой-то Ингольдсби. Кажется, все… Нет, обожди минутку, в маленьком отделении есть еще что-то. Фотография. Любительская. На фото — девушка и он сам, оба верхом.

— Покажи-ка! — Он посмотрел и кивнул головой. — Это та, с которой он сегодня вечером вышел из дому. В спальне тоже есть ее фотография — в серебряной рамке. Там написано «От Барбары».

— Значит, это сделала не она. Иначе фотографии в серебряной рамке не было бы. Рамка, может, и осталась бы, но фотографии там бы не было. Здравый смысл подсказывает.

— Ну вот и все — из внутренних карманов. Теперь посмотрю четыре кармана в брюках. Два боковых и два задних. Левый задний. Ничего. Правый задний — еще один носовой платок. Левый боковой — ничего. Правый… Ключ от входной двери и немного мелочи.

Она пересчитала мелочь, задумчиво, понимая, что это не имеет значения.

— Восемьдесят четыре цента, — сказала она и положила деньги на пол.

— Вот и все карманы. А мы не сдвинулись с места.

— Нет, сдвинулись, Куин, очень сдвинулись!.. Не говори так. В конце концов мы же не ожидали, что найдем здесь лист бумаги, на котором написано: «Меня убил такой-то». Мы уже знаем одно имя — Барбара. И мы знаем, как Барбара выглядит, и знаем, что она провела с ним первую половину вечера. Мы также знаем, где они были примерно до одиннадцати часов. Мне кажется, что это очень много. И это мы узнали, только осмотрев карманы.

«Тик-так, тик-так, тик-так…»

Она сжала его руку, чтобы успокоить его, придать ему бодрости.

— Я знаю, — сказала она чуть слышно. — Не смотри на них, Куин, не оборачивайся. Мы сможем это сделать, Куин, сможем, мы успеем!..

Она поднялась.

— Положить все обратно? — спросил он.

— Не имеет значения; оставь, где лежит.

Он тоже поднялся.

— Давай теперь осмотрим комнату, — сказала она. — Ты начинай там, а я начну здесь.

— А что мы ищем? — спросил он хмуро.

Ей хотелось крикнуть: «О, господи, я сама не знаю!..»

«Тик-так, тик-так, тик-так…»

Она опустила глаза, чтобы не смотреть на циферблат, когда проходила мимо часов, как страус, который прячет голову в песок. А ведь это не так легко. Часы здесь, на ее стороне комнаты, и смотрят прямо на нее.

Книги на полке разделены на две части, и часы стоят посередине.

— «Зеленый свет», — бормотала она, проходя вдоль книг, — «Китайские фонарики», «История…» — Она быстро опустила глаза. «Тик-так…» Еще один миг из их запаса прошел! Она снова подняла глаза, уже правее часов. — «На север от Востока», «Трагедия Икс…» Не очень-то он много читал, — решила она.

— Откуда ты знаешь? — спросил он.

— Так мне кажется. Когда человек много читает, у него книги более или менее одинаковые. Я хочу сказать — одного типа, а здесь какой-то сброд, совсем разные книги. Наверное, он читал одну книжку по полгода или около того, когда не спалось.

Она первая подошла к столику.

— Куин! — окликнула она после минуты раздумья.

— Да?

— Человек, который курит сигареты, — а мы нашли сигареты у него в портсигаре, — он сигары тоже курит?

— Может быть, многие курят и то и другое. А ты что, нашла окурок сигары?

— А он мог выкурить две сигары? В этой пепельнице два окурка…

Он подошел и посмотрел.

— Мне кажется, здесь был кто-то еще, — сказала она, — какой-то мужчина. Столик стоит между двух кресел. Окурки лежат на противоположных краях пепельницы.

Он наклонился и посмотрел более внимательно.

— Сигары разных сортов, никто не курит так. Здесь в самом деле кто-то был с ним. И посмотри-ка, один из них очень волновался. Посмотри на этот окурок: он гладкий, немножко разбухший, но все же целый, да? А теперь посмотри на второй: он изжеван совершенно. Один из этих курильщиков очень волновался, говорю тебе! — Он посмотрел на нее. — Это самое интересное, что мы нашли, самое интересное!

— А кто волновался и кто был спокоен? Грейвз или другой человек? Этого мы не знаем.

— Неважно! Мы знаем, что здесь был еще один мужчина, и даже то, что они курили сигары разных сортов, показывает, что их разговор не был дружеским. Один из них отказывался курить сигары другого, или ему просто не предложили, и он курил свои. Они курили одновременно, но не вместе, — ты понимаешь, что я хочу сказать? Было какое-то напряжение — ссора или спор.

— Да, это важно, — согласилась она. — Но этого мало. Мы не знаем, кто был тот, другой человек.

Он обошел одно из кресел.

— А вот бокал, который один из них поставил на пол, рядом со своим креслом.

— А около другого есть? — спросила она быстро.

Он обошел второе кресло, посмотрел вниз.

— Нет.

Она вздохнула с облегчением.

— Да, разговор был не дружеский. Я даже начала волноваться. А кроме того, это значит, что Грейвз сидел с этой стороны, где стоит пустой бокал. Он хозяин. Он себе налил, а своему посетителю не предложил. Или, может быть, предложил, но посетитель сердился на него и отказался.

— Все довольно разумно. Наверное, ты права. Хозяин, который не испытывает добрых чувств к тебе, не предложит тебе выпить. Значит, с этой стороны сидел Грейвз. И он не волновался.

— Нам неважно, где он сидел, — сказала Брикки с досадой. — Важно, с кем он сидел.

— Обожди-ка минутку! — Его рука нырнула в узкое пространство между подлокотником и подушкой кресла, на котором, как они решили, сидел посетитель.

— Картонные спички, отрывные, — сказала она разочарованно.

— Я тоже надеялся, что это нечто поважнее, — признался он. — Я заметил уголок. У Грейвза были собственные спички, я их вынул из кармана. Должно быть, эти принадлежат тому, другому. Наверное, он их сунул сюда в волнении. — Он раскрыл конвертик, потом закрыл, хотел бросить, но раскрыл снова.

Он нахмурился.

— Подойди-ка сюда, — сказал он, не отрывая глаз от спичек. — Замечаешь что-нибудь?

— На внешней стороне — реклама жевательной резинки.

— Да нет, не на внешней стороне! Посмотри на спички.

Они рассматривали спичечный конвертик, как какой-то талисман.

— Здесь осталось пять спичек: две в первом ряду и три во втором. Он сжег больше половины спичек для одной сигары, ты это хочешь сказать?

— Нет, ты не понимаешь. Ну, хорошо, смотри: пять оставшихся спичек находятся с правой стороны.

— Да, конечно, — сказала она, — это я с самого начала видела.

— Нет, обожди. Видишь, вот мой конвертик. — Он вынул спички из кармана и дал ей. — Оторви одну спичку, зажги ее и погаси; не задумывайся над тем, что делаешь, просто зажги спичку, как ты зажгла бы ее, например, если бы хотела сварить кофе. Ну, зажигай. Не думай!

Она зажгла спичку, погасила ее и посмотрела на него неуверенно.

— Ну, откуда ты оторвала спичку? С правой стороны. Всякий, кто пользуется такими спичками, держит их в левой руке и отрывает одну спичку за другой справа налево. А в этом конвертике — наоборот. Теперь понимаешь? Человек, который сегодня вечером сидел в кресле, напротив Грейвза, был левшой.

Она раскрыла рот и застыла.

— Я не знаю, кто это был, — продолжал Куин, — как выглядит, был ли он убийцей, но я знаю: он из-за чего-то нервничал, изжевал сигару, у него плохие отношения с Грейвзом, и он левша.

Она протянула руку и взяла спички. И вдруг он увидел, что она как-то странно на него смотрит.

— Прости меня Куин, — сказала она сочувственно.

— Что такое?

— Все это никуда не годится.

— Почему, как?..

— Это была женщина. Понюхай, — сказала она. — Просто поднеси к носу.

Он возмутился.

— Ты хочешь сказать, что эту сигару изгрызла женщина? В этом кресле сидела женщина?!

— Я ничего не хочу сказать ни о кресле, ни о сигаре, просто прошу тебя понюхать эти спички. Ну что?

Она видела по его лицу, что он сдается.

— Духи, — сказал он кисло. — Очень легкий запах духов.

— Спички из дамской сумки. Их носили в сумке целый день. В надушенной сумке. Это сразу видно. Она открывала сумку здесь раз или два. Я почувствовала запах и в коридоре, в темноте. В этой комнате сегодня была женщина.

Он не хотел сдаваться.

— А как насчет сигары? Кто выкурил две сигары — одну крепкую и одну слабую, одну спокойно, а другую — нервничая? Не думаешь ли ты, что он сам?

— Может быть, здесь сегодня был и мужчина — раньше женщины, — а может быть, после. А может быть, вместе!

— Нет, этого не может быть, — сказал он твердо. — Окурок сигары показывает, что мужчина сидел в этом кресле лицом к нему, и, судя по спичкам, женщина тоже сидела здесь. Не могли же они сидеть одновременно!

— А может быть, он попросил спички у нее. Он сидел здесь в кресле и разговаривал с Грейвзом, а она сидела где-нибудь еще и слушала их.

— Не пойдет! Если бы у него кончились спички, здесь где-нибудь была бы пустая коробка или пустой конвертик. Нет, они были не вместе.

— Ну, хорошо, они были не вместе, но это нам ничего не дает. Кто пришел первый? Ведь убийца — тот, кто пришел последним.

— Мы очень скоро разберемся в этом деле, — сказал он мрачно.

«Тик-так, тик-так, тик-так…»

Они стояли около кресла и посмотрели вниз, на пол. Может быть, потому, что они так внимательно смотрели на пол, чтобы не смотреть на часы, они заметили это, хотя ковер был коричневый. Она внезапно нагнулась и подняла что-то, лежавшее на полу, возле кресла, на котором они нашли спички.

— Нашла еще что-то? — вздохнул он.

— Посмотри, — ответила она.

Маленькая, коричневая: две дырочки и полукружья других двух. Завиток коричневой нитки в одной из них.

— Сломанная пуговица, — прошептал он.

— От жилета?

— Нет, пиджачная, от манжет. Знаешь, с наружной стороны рукава. Она, наверное, давно треснула, а сегодня, наконец, оторвалась. — Он вдруг замолчал. — А может, это пуговица Грейвза? Может она валялась уже давно?

— Ну что ж, давай посмотрим его костюмы, прежде чем пойдем дальше. Слава богу, это-то мы можем сделать. Пуговица от коричневого или бежевого костюма. Не надо быть мужчиной, чтобы знать, что на серых или синих костюмах не бывает коричневых пуговиц. А он лежит в смокинге. Значит, нужно посмотреть в шкафу.

Она вошла в спальню, открыла шкаф, протянула руку к выключателю.

— Окна в порядке?

— Да, я задернул. — Он широко раскрыл глаза, посмотрев через ее плечо. — Смотри-ка! Сколько же человеку нужно прожить, чтобы сносить такое количество костюмов!

Они одновременно подумали об одном и том же, но ничего не сказали: он-то прожил недолго.

— Вот коричневого цвета костюм, к которому такая пуговица могла бы подойти. — Она сняла вешалку, подняла один рукав, затем другой, провела пальцем по пуговицам жилета. — Все здесь. — Повесила на место. — Вот коричневый, — она сняла его, проверила.

— Посмотри еще пуговички на заднем кармане брюк, — сказал он, — там обычно карман застегивается на пуговицу; по крайней мере, у меня так.

— И здесь пуговицы на местах. — Она повесила костюм на место. — Вот и все. Нет, подожди, еще какой-то пиджак висит на вешалке сзади: наверное, очень старый. Тоже коричневого оттенка. — Она проверила его и повесила обратно. — Не такие пуговицы, здесь они без дырочек, с глазком на задней стороне. — Она закрыла дверцу. — Так вот, пуговица от пиджака человека, который приходил сюда, который жевал сигару, злился на него и — может быть! — был левша.

Они вернулись в комнату.

— Теперь, Куин, мы знаем о нем еще кое-что. Ты понимаешь? На нем коричневый или бежевый костюм, на рукаве которого не хватит одной пуговицы. Господи, если бы мы были настоящими сыщиками, знаешь, что мы могли бы с этим сделать?! Да нам и половины этих сведений хватило бы.

— Но ведь мы, слава богу, не сыщики, — сказал он.

— Сегодня нам придется ими быть.

— Нью-Йорк — самый большой город в мире.

— Ну что ж, может быть, нам поэтому будет только легче, а не труднее. Если бы это был маленький городок, почти деревня, как у нас там, дома, они бы знали, что их могут обнаружить, и прятались бы. Они бы приняли меры предосторожности, и мы бы никогда не смогли… А Нью-Йорк такой большой, что они чувствуют себя в безопасности. И они, может быть, даже не будут прятаться. Ведь можно и так смотреть на это, да?

— Все бесполезно, Брикки! — простонал он. — Какой смысл обманывать себя? Это не детская сказка, где с помощью колдовства все можно сделать.

— Не надо, — сказала она тихо. — Пожалуйста, не надо. Не заставляй меня стараться за двоих. — Она опустила голову.

— Я трус, — сказал он. — Прости меня!..

— Нет, ты не трус, иначе мы не были бы сейчас здесь.

«Тик-так, тик-так, тик-так…»

— Я сейчас обернусь и посмотрю на них, и ты тоже, — сказала она. — И тогда нам потребуется настоящая храбрость. Но прежде подведем итог. Что мы знаем? Два человека. Две тени, но все-таки они существуют. Один из них — а не оба! — убийца. Нам надо найти его, иначе они решат, что ты…

Он хотел что-то сказать.

— Нет, дай мне кончить, Куин! Я говорю столько же для себя, сколько для тебя. Итак, мы должны найти их, узнать, куда они пошли, и пойти за ними и вытрясти из них признание. Вот задача, которая стоит перед нами. И мы должны это сделать, пока не кончится ночь. На рассвете, в шесть часов, отходит автобус домой, последний автобус. Запомни это Куин, — последний! Мне наплевать на расписание. Для нас этот автобус — последний, последний во всем белом свете. Автобусы будут продолжать ходить, но не для нас. Нам нужно выбраться из Нью-Йорка до рассвета. Теперь за дело, — кивнула она. — Мы не можем вместе заниматься обоими.

Он удивился.

— Ты ведь хотела, чтобы мы были вместе, ты поэтому и пришла сюда со мной, а не пошла на станцию.

— Теперь у нас мало времени. Нам придется разделиться, хотим мы этого или нет. Вот послушай: у нас тут есть две возможности — мужчина и женщина, которые оба приходили сюда сегодня в разное время. Один из них ни в чем не виноват, а другой — убийца. Надо узнать — кто. Мы не можем искать сначала одного, а потом другого. Надо идти за ними одновременно, это наша единственная возможность. Мы можем ошибиться только один раз, а если мы ошибемся вместе — мы пропали. Если мы разделимся, и один пойдет за одним, а другой — за другим, у нас равные шансы. Один из нас может охотиться понапрасну, но зато другой — нет. В этом наша надежда. Ты займись мужчиной, а я — женщиной. Теперь слушай внимательно. У нас мало улик, и нам надо выжать все из того, что мы знаем. Ты должен найти человека в коричневом костюме или костюме коричневого оттенка, на котором не хватает пуговицы. Может быть, он левша, а может быть, и нет. И вот все, что у тебя есть. А я буду искать женщину, которая наверняка левша и которая душится очень резкими духами. Я не знаю, как эти духи называются, но я узнаю их, если опять почувствую.

— У тебя меньше шансов, чем у меня, — запротестовал он. — У тебя вообще ничего нет.

— Да. Но ведь я девушка, а поэтому наши шансы равны — мне интуиция поможет.

— Но что ты сможешь сделать, даже если ты ее найдешь? Голыми-то руками? Ты ведь знаешь, с кем столкнешься…

— У нас нет времени для того, чтобы бояться. У нас есть время только для того, чтобы броситься в это дело и как-нибудь выплыть. Мы встретимся опять здесь, в этом же доме, не позже чем без четверти шесть. Может быть, с пустыми руками, а может быть, с успехом. Нам надо будет так сделать, чтобы успеть на автобус в шесть часов.

Она подошла к трупу и нагнулась.

— Я возьму его входной ключ — тот, что был у него в кармане, а у тебя останется первый. — Она глубоко вздохнула. — А теперь давай обернемся и посмотрим…

«Тик-так, тик-так, тик-так…»

— О, боже! — голос ее сорвался. — Три часа!..

ТРИ ЧАСА

Внезапно тишина исчезла.

— Что это такое?! — Ужас был, как холодный поток воды, хлынувший на них. Они были как две мышки, попавшие в затопленный подвал; они были на поверхности водоворота и знали, что их сейчас затянет. Страх был похож на тихий звон колокольчика — тоненький, мягкий звон: «Тинга-линга-линг!» Все снова и снова — невидимый для них, но относящийся к ним, относящийся к дому, в котором они находились.

Сначала они окаменели, и только их глаза пытались найти место, откуда идет этот ужас. Они не могли понять, откуда идет звук. А он был повсюду — «тинга-линга-линг!» — мягкий, бархатный, нескончаемый звук.

— Это что, сигнализация от ворот? — прошептала она. — Мы до чего-нибудь дотронулись?

— Это оттуда, из спальни; должно быть, там будильник…

Они бросились к спальне — мышки на волне страха. Там, на туалетном столике, — маленький будильник. Куин поднял его, потряс, приложил к уху.

«Тинга-линга-линг!» — звук был не ближе, чем прежде, он был повсюду.

Он поставил часы, опустился на четвереньки и начал заглядывать в разные места, как зверек.

— Обожди минутку, там какой-то ящик, у стены под кроватью, белый. Отводной телефон!

Куин вскочил на ноги, бросился к изголовью кровати, обошел ее, потом протянул руку за спинку — примерно на уровне матраца — и вытащил аппарат.

— Он подвешен вот здесь, за кроватью. Он мог снять трубку, не поднимая головы с подушки. Звонок приглушен, чтобы не слишком сильно било в уши. Должно быть, внизу есть еще один телефон, а здесь только отводная трубка, поэтому нам казалось, что звук идет отовсюду.

А телефон продолжал звонить в его руках — неустанно, как мольба: «Тинга-линга-линг!»

Он посмотрел на нее беспомощно.

«Тинга-линга-линг!» Это никогда не прекратится!

— Кто-то, кто не знает, что случилось, пытается дозвониться ему. Я сейчас отвечу.

Она схватила его руку, холодную как лед.

— Смотри, это может привести сюда полицию. Тот, кто звонит, узнает, что это не его голос.

— А если я буду говорить тихо, неясно, то не догадаются… Может быть, мы что-нибудь узнаем. Может быть, какое-нибудь слово нам что-нибудь подскажет. Стой рядом со мной. Ну, я начинаю.

Он поднес трубку к уху так осторожно, как будто она была заряжена током.

— Алло, — сказал он.

Она едва слышала его слова, так тихо говорил он, глотая звуки.

Ее сердце колотилось, их головы были прижаты друг к другу, ухо к уху. Они слушали этот призыв из ночи.

— Дорогой, — сказал голос, — это Барбара.

Она посмотрела на фотографию на туалетном столе. Барбара, девушка в серебряной рамке.

«Боже, — подумала она с ужасом. — Можно обмануть кого угодно, но не любящую девушку. Она слишком хорошо его знает, нам никогда не…»

Его лицо побледнело от напряжения, и ей казалось, что она ощущает, как пульсирует кровь в его виске.

— Стив, дорогой, не оставила ли я у тебя мою золотую пудреницу? Я ее не могла найти, когда вернулась домой, и я беспокоюсь о ней. Посмотри, может быть, она у тебя. Может быть, ты сунул ее в карман?

— Твою пудреницу? — сказал он невнятно. — Подожди минуту…

Он прикрыл трубку рукой.

— Что мне делать, что говорить?

Брикки бросилась в другую комнату, затем вернулась, держа в руке что-то, блестевшее при свете лампочки.

— Скажи «да» и продолжай, только говори тише, очень тихо. Пока все в порядке. Ей ведь на самом деле не это нужно, она не из-за пудреницы звонит. Если ты будешь осторожен, то сможешь что-нибудь узнать.

Она снова прижалась ухом к трубке. Он снял руку с микрофона.

— Да, — промямлил он, — она у меня.

— Я не могла заснуть, поэтому я тебе и позвонила. Не из-за пудреницы.

Он посмотрел на Брикки взглядом, говорящим: «Ты права».

А голос ждал. Теперь была его очередь что-то сказать. Брикки подтолкнула его локтем.

— Я тоже не мог заснуть.

— Если бы мы были женаты, насколько все было бы проще, правда? Тогда бы ты вынул мою пудреницу из своего кармана и положил ее на наш туалетный стол в нашей спальне.

Брикки на мгновенье закрыла глаза и поежилась. «Она делает предложение мертвецу», — подумала Брикки.

Голос продолжал:

— Мы никогда не расставались поссорившись, как сегодня…

— Я сожалею об этом, — сказал он тихо.

— Может быть, если бы мы не пошли туда, в этот ресторан «Пероке», ничего бы не случилось.

— Да, — согласился он покорно.

— Кто она?

На этот раз он ничего не сказал. Голос был терпелив.

— Кто она, Стив? Эта высокая рыжая женщина в светло-зеленом платье?

— Я не знаю, — ответил он, потому что это было единственное, что он мог сказать. Оказалось, что это правильный ответ.

— Ты уже говорил мне это. Поэтому мы и поссорились. Если бы ты не знал ее, зачем бы она подошла к тебе?

Он не отвечал — не мог ответить.

— И она передала тебе записку. — Голосу казалось, что его молчание означает отрицание. — Я видела, как она это сделала, когда ты отошел к стойке бара. Я видела собственными глазами! А потом, когда мы вернулись к нашему столику, почему ты кивнул ей? Да, я это тоже видела, я видела это в зеркальце моей пудреницы, когда ты не мог видеть, что я смотрю. Кивнул, как будто хотел сказать: «Я прочел то, что вы написали, и я сделаю то, что вы хотите».

Наступила пауза. Голос давал возможность сказать что-нибудь, но Куин не мог воспользоваться паузой.

— Стив, я поступаюсь своим достоинством и звоню тебе. Неужели ты не пойдешь мне навстречу? — Она ждала, что он что-нибудь скажет.

Он молчал.

— Ты сразу изменился с этого момента, как будто тебе хотелось поскорее проводить меня домой, избавиться от меня. Я плакала, Стив. Я плакала, когда ты ушел, и я плачу теперь. Стив! Стив, ты слушаешь меня?

— Да.

— Ты так далеко. Это что, телефон?

— Наверно. Плохо слышно, — сказал он полушепотом.

— Но, Стив, ты говоришь так, будто боишься со мной разговаривать. Я знаю, это смешно, но мне кажется, что ты не один. Ты как-то странно… Как будто кто-то стоит с тобой рядом и подсказывает тебе, как суфлер на сцене.

— Нет, — пробормотал он.

— Стивен, ты не можешь говорить громче? Ты шепчешь, будто боишься кого-нибудь разбудить.

«Мертвого», — подумала Брикки.

Он снова закрыл рукой трубку.

— Она чувствует! Что говорить?

Брикки поняла, что от отчаяния он сейчас повесит трубку.

— Не надо! Не вешай трубку, ты себя выдашь.

— Стивен, мне не нравится как ты себя ведешь. Что там происходит? Это Стивен? Я со Стивеном говорю?

Он снова прикрыл микрофон.

— Она догадалась, мы погибли.

— Не теряй голову! Поверни трубку в мою сторону.

Внезапно она заговорила — громко, грубым, пьяным голосом, прямо в телефонную трубку:

— Миленький, мне надоело ждать, я хочу еще выпить. Долго ты там будешь разговаривать?

Там, на другом конце, произошел взрыв — неслышный, невидимый взрыв, однако он почувствовал взрывную волну, идущую по проводу. И потом голос как будто скрылся под пластом боли.

Он звучал снова, и в нем не было возмущения, только совершенно нейтральная вежливость.

Голос сказал: «Извини, Стивен», — потом мучительно вздохнул раз или два: «Извини, я не знала». Потом в аппарате что-то щелкнуло и наступила тишина.

— Она — человек, — сказала Брикки с горечью, когда он повесил трубку.

Он вытер рукой пот. Ему было стыдно.

— Жестоко… Она, наверное, его невеста.

Потом он посмотрел на Брикки с удивлением.

— А откуда ты знала, что это заставит ее повесить трубку?

— Но я же тоже девушка, — сказала она с грустью. — А мы все устроены в общем одинаково.

Они посмотрели на портрет в серебряной рамке.

— Она сегодня уже не будет спать, — пробормотал он. — Мы разбили ей сердце.

— У нее все равно было бы разбито сердце. Но мне кажется, что она меньше страдала бы, если б узнала сейчас, что он убит. Не спрашивай меня — почему.

Они вернулись к своим заботам.

— Ну, теперь мы знаем немного больше, чем прежде, — сказал он. — Заполнили еще один пробел во времени. Сначала они пошли в театр, а потом в этот ресторан, где они поссорились. Как он называется?

— «Пероке». — Она знала всю ночную жизнь ненавистного города. — Это на пятьдесят четвертой улице. Там произошло самое главное. Он, наверное, действительно получил записку.

Брикки подошла к фотографии.

— Посмотри на нее: она слишком хороша и уверена в себе, чтобы выдумывать что-то и потом беспокоиться. Если она говорит, что видела, значит видела. Записка была. Теперь надо узнать, что с ней стало. Если бы мы только могли узнать, что он с ней сделал.

— Порвал ее на миллион кусочков.

— Нет! Он не мог сделать этого при ней: он же не хотел, чтобы она знала о записке. А когда он проводил ее, уже незачем рвать — она все равно не видит. Он мог оставить записку в целости. Наверное, он так и сделал. Хотелось бы знать, куда он ее спрятал, когда сидел рядом со своей девушкой в ресторане. Ведь записку-то он получил там.

— Мы вывернули все его карманы, там записки нет.

Она задумчиво барабанила пальцами по губам.

— Давай начнем снова, Куин. Ты мужчина. Наверное, вы все действуете одинаково в такой ситуации. Ты находишься в ресторане с девушкой, с которой ты обручен, и тебе только что какая-то незнакомка передала записку, и ты не хочешь, чтобы твоя девушка эту записку видела. Что ты с ней сделаешь? Куда ты ее денешь? Отвечай быстро, не задумываясь.

— Ну, я ее могу просто уронить на пол.

— Она может заметить, нагнуться и поднять. Ведь самое главное — она не видела, как он это сделал, а она следила за ним. Он получил записку, и записка исчезла.

— Значит, он ее держал сложенной в руке.

— Ах, да, подумай снова: ты сидишь за столом, и она уже пытается говорить с тобой об этом. Ты закрыт до сих пор. — Она провела линию чуть выше его пояса. — Записка у тебя в руке, и тебе надо быстро избавиться от нее. Ты не можешь спрятать ее в верхний карман, или в бумажник, или в портсигар, потому что она увидит, это выше «ватерлинии».

— Я бы бросил ее под стол.

— Нет, ты ее прочел наспех, один раз. Ты хочешь прочесть снова, но ты сможешь это сделать, когда останешься один. У тебя после записки сразу изменилось настроение — она только что сказала об этом по телефону, — значит, записка была важная, он должен был о чем-то подумать, принять какое-то решение. Такие записки не выбрасывают после того, как один раз на них взглянут. Он спрятал записку, но куда?

— Может быть, он подсунул ее под скатерть со своей стороны?

На мгновенье она остановилась, удивленная, потом сказала:

— Нет, не думаю. Как мог он это сделать, чтобы она не заметила? Помни: он успокаивает девушку, которая рассердилась и имеет право сердиться, — девушку, которая сидит рядом с ним, а у девушек примерно шесть глаз и не пять чувств, а дюжина.

Он пытался что-нибудь придумать, но у него ничего не выходило.

— Ну, я не знаю. Я не знаю, куда он мог ее спрятать.

— Куин, — она покачала головой, — твоя жена будет очень счастлива, в тебе нет никакой хитрости.

— Но мне никогда никто не передавал записок в ресторане, когда я был там с кем-нибудь другим, — пробормотал он извиняющимся тоном.

— Я готова поверить тебе, — согласилась она сухо.

Они прошли из спальни в комнату; она остановилась и посмотрела на труп. Всю ночь, казалось ей, они смотрят на этот труп.

— На нем записки нет, я в этом уверен, — сказал Куин. — Может быть, он ее здесь где-нибудь положил, когда вернулся? В письменный стол? Мы еще не смотрели в письменном столе.

— Господи, это займет у нас всю ночь, — сказала она, подходя к письменному столу. — Посмотри, сколько в нем разных бумаг. Я тебе вот что скажу: ты займись ящиками, а я посмотрю, что сверху.

«Тик-так, тик-так, тик-так…» Они были так заняты своим делом, что часы звучали вдвое громче.

— Куин! — вдруг воскликнула она.

Он поднял голову.

— Что, нашла?

Однако она стояла спиной к письменному столу.

— Нет, Куин. Я вот повернулась сейчас и вдруг мне бросилось в глаза — у него дырочка на носке, сбоку, над краем туфли. Это странно, он так хорошо одет. На левой ноге, Куин.

Он подошел к Грейвзу.

Башмак упал с легким стуком. И дырочка исчезла.

— Записка, — сказал Куин.

Записка была написана наспех, карандашом, на клочке бумаги, оторванном от чего-то, и карандаш ложился неровно. Наверное, записку писали на скатерти, во всяком случае — не в удобном месте.

«Вы — мистер Грейвз. Мне бы хотелось поговорить с Вами наедине, у Вас дома, после того как Вы проводите свою даму, именно сегодня вечером. Вы меня не знаете, но я уже чувствую себя членом Вашей семьи. Я не хочу разочароваться, не застав Вас дома».

Подписи нет.

Брикки радовалась:

— Понимаешь, она была здесь. Она приходила сюда. Она-то и есть та женщина, спички которой мы здесь нашли. Мы были правы!

Он не был так уверен.

— Но ведь тот факт, что он получил записку и спрятал ее в башмак, не доказывает, что она в самом деле приходила сюда.

— Она была здесь! Можешь быть в этом уверен.

— Откуда ты знаешь?

— Эта женщина не нежный цветок. Женщину, которая пишет такую вызывающую записку и передает ее при всех, но стараясь, чтобы никто не увидел, такому богатому человеку, как Стивенс Грейвз, не будучи с ним знакома, — ты обратил на это внимание, — и под носом у его невесты, — такую женщину ничто не остановит. Раз она решила прийти сюда, к нему, — она это сделала. Ты вот прочти: «…именно сегодня вечером». Эта дамочка была здесь, могу спорить на свой последний доллар.

Потом она добавила:

— И если тебя не убеждают мои соображения, вспомни о другом.

— Что ты имеешь в виду?

— А вот что — духи, какими пахли спички, подходят именно такой женщине. Как только мы вошли в эту комнату, мне показалось, что здесь была женщина немного вульгарная. Такого рода женщина именно такую записку и напишет, и у такого рода женщин сумки бывают надушены. Она здесь была, — повторила Брикки упрямо.

— И все же из этого не следует, что она его застрелила. Может быть, она и была здесь, а потом ушла. И пришел человек, который изжевал сигару, после того как она ушла.

— Об этом ничего не знаю. Я знаю, что в этой записке достаточно много сказано, чтобы можно было подозревать все, что угодно.

— Да, в этой записке есть угроза, — признался он.

— Есть угроза? Да вся эта записка — сплошная угроза, с первого слова до последнего. Смотри, как она начинается: «Вы — мистер Грейвз», — и кончается: «Я не хочу разочароваться, не застав Вас дома». Разве все это не угроза?

Он снова прочел записку.

— Наверное, это вымогательство. Как ты думаешь?

— Конечно, вымогательство. Когда люди угрожают, они большей частью требуют денег, а особенно когда женщина угрожает мужчине.

— «Я уже чувствую себя членом Вашей семьи». Что она хочет этим сказать? — недоуменно проговорил Куин.

— А он догадывается, что она знает что-то о нем — он сам пошел ей навстречу. Ты понимаешь, что я хочу сказать? Барбара боялась записки другого сорта: она ревновала, она боялась слишком дружеской записки, она думала, что он с кем-нибудь флиртует за ее спиной; он мог бы ее очень просто успокоить — показать записку. А он не показал, хотя она с ним из-за этого поссорилась. Почему он не хотел показать ей записку? Или скажем так: почему он не встал из-за стола и не пошел сразу к той женщине? Почему он ей не сказал: «Кто вы такая, что вам нужно и чего вы хотите, — говорите прямо».

Она покачала головой и продолжала:

— Он знал, что за запиской что-то кроется, что это не просто блеф. Главное — мы знаем, что здесь была женщина. И я уверена, что мы ее найдем. Я сейчас пойду и буду ее искать.

— Но мы не знаем ее имени, не знаем, как она выглядит, где ее искать.

— Мы знаем, что она была в ресторане «Пероке» около двенадцати часов ночи. Наверное, ее там кто-нибудь заметил. Его девушка кое-что рассказала. Высокая женщина, с рыжими волосами, в светло-зеленом платье. Не может быть, чтобы все женщины в ресторане были рыжеволосые и в светло-зеленых платьях. — Брикки развела руки. — Посмотри, сколько у нас примет.

— Но ресторан уже закрыт.

— Люди, которые действительно могут помочь, все еще там: официанты, гардеробщицы, женщина в туалетной комнате. Я буду ее искать, и я найду ее!

— Я иду с тобой.

Он прошел в спальню и выключил там свет. Потом прошел в ванную.

— Одну минутку, — сказал он, — я хочу выпить воды.

Она вышла на лестницу и ждала его, спустившись на две ступеньки. Он все не шел. Она вернулась в освещенную комнату.

Он стоял там неподвижно у двери в ванную. Еще прежде чем она подошла к нему, она поняла, что он что-то нашел.

— В чем дело?

— Посмотри, что лежало в ванне. Должно быть, занавеска от душа прикрыла эту бумажку, а когда я открывал кран — я задел за занавеску. И вот это лежало там, на дне ванны.

Это было светло-голубого цвета.

— Чек, — сказала она. — Что это за чек? Дай-ка посмотреть.

Чек на двенадцать с половиной тысяч долларов, на имя Стивенса Грейвза. Подписан Артуром Холмзом. И по диагонали, по всему чеку, крупными буквами: «Возвращается. На текущем счете средств нет».

Они озадаченно посмотрели друг на друга.

— Каким образом такой чек мог попасть в ванну? — удивилась она.

— Это несущественно. Должно быть, чек лежал в сейфе, а когда я вытаскивал ящик — дыра как раз над ванной, — он мог просто выскользнуть и упасть в ванну, а я этого не заметил. А потом я задернул занавеску и увидел его только сейчас. Но не в этом дело. Неужели ты не понимаешь, что это значит?

— Мне кажется, я понимаю. Ты хочешь сказать, что Холмз и есть тот нервный посетитель, который жевал сигару?

— Я готов держать пари, что это так. Убить человека за двенадцать с половиной тысяч!.. Ого-о!.. Есть люди, которые и за тысячу…

— Так, значит, этот Холмз пришел сюда поздно вечером — повидаться с Грейвзом и расплатиться или попросить его не подавать в суд, пока он не соберет достаточно денег, чтобы расплатиться? И, может быть, потому, что Грейвз не смог найти чек в сейфе, Холмз решил, что он подаст на него в суд? Они начали спорить об этом, и Холмз застрелил его.

— Холмз… — сказала она задумчиво, покусывая палец. — Я слышала это имя или видела его где-то сегодня. Обожди-ка минутку! Разве у него в бумажнике, среди визитных карточек, не было карточки Холмза?

Она встала на колени возле трупа, подняла бумажник и просмотрела две или три карточки. Потом подняла голову.

— Ну вот, я тебе говорила! Холмз — это его маклер. Вот посмотри.

Он подошел к ней, все еще держа чек в руке.

— Смешно. Я не очень много знаю о таких вещах, как чеки, но мне казалось, что клиенты дают чеки своим маклерам, а не наоборот. Да еще чек, по которому нельзя получить деньги.

— Наверно, есть какая-то причина. Может быть, Холмз присвоил себе какие-нибудь акции, которые он пускал в оборот для Грейвза, а потом Грейвз потребовал у него отчета раньше, чем он ожидал, и он попытался оттянуть время тем, что дал ему негодный чек. А когда чек вернулся из банка и Грейвз пригрозил, что он его арестует…

— А на карточке есть адрес?

— Нет, только название фирмы в уголке.

— Ну, все равно. Я его разыщу. — Он подтянул пояс. — Пошли. Ты можешь отправляться на автобусную станцию и ждать меня там.

Она не двигалась с места.

Он спросил:

— Ты ведь согласна, что это Холмз?

— Нет, — к его удивлению, сказала Брикки. — Нет, не согласна. Я все еще считаю, что это дама из ресторана.

Он помахал чеком перед ее лицом.

— Но почему? Ведь мы нашли это.

— По разным причинам. Во-первых, если Холмз действительно убил его, то ради того, чтобы забрать чек. Правильно? Уж если бы он убил человека из-за чека, он бы искал его, пока не нашел, потому что он знал, что чек все равно приведет к нему, когда его найдут.

— А что, если он искал его и не мог найти?

— Ты же нашел? — только и ответила она. — А еще кое-что заставляет меня думать, что последней здесь была женщина. Я знаю, ты будешь смеяться, но… Грейвз был в смокинге, когда его убили.

— Ну, Брикки… — запротестовал он.

— Я так и знала, что ты не примешь это всерьез. Но у меня создалось такое впечатление, не знаю почему, что он не мог без пиджака принимать женщину, даже если эта женщина — шантажистка. Не такой он был человек, мне кажется. Если бы последним здесь был Холмз, мы нашли бы Грейвза либо в жилете, либо просто в рубашке. Так, мне кажется, и я не пытаюсь убедить тебя в этом. Просто мне так подсказывает интуиция. И я уверена, что права: последней здесь была женщина.

После небольшой паузы он невесело засмеялся.

— Сначала никаких следов, а теперь слишком много!

— Нам нужно разделиться, времени у нас совсем мало. Один из них — преступник, а один — нет. Мы не можем себе позволить ошибиться. Нам надо с первого же раза угадать. И мы не можем пойти сначала по одному следу, потом — по другому.

— Это сделал Холмз! Больше некому. Все говорит о том, что это он!

— Да, у Холмза достаточно мотивов застрелить Грейвза, — согласилась она. — Вполне достаточно. Но мы даже не знаем точно, был ли он здесь сегодня. Да, женщина… Он получил от нее записку, и в записке сказано, что она придет сюда. И женщина здесь была. Но ведь это не доказывает, что была именно та женщина. Может быть, другая? Человек, по имени Холмз, дал ему чек, который вернулся из банка. И какой-то человек был здесь сегодня ночью, спорил с ним, жевал сигару. Но, может быть, это тоже два совершенно разных человека?

— Теперь у тебя уже получилось четыре человека.

— Нет, все еще два: один для тебя, один для меня. Я пойду за женщиной, а ты — за мужчиной. И без четверти шесть мы должны вернуться сюда.

Свет погас, и мертвое тело исчезло в темноте. Они спустились вниз.

— Увидимся, Куин, — вот и все, что она сказала, когда стояла рядом с ним в темном холле.

Она обождала несколько минут, чтобы не выходить сразу вслед за ним. Когда она вышла, его уже не было. Исчез, словно его никогда и не было. Или, вернее, словно она его никогда больше не увидит.

А Нью-Йорк не исчез. Подлый, насмехающийся, гнусный город.

ДВАДЦАТЬ МИНУТ ПЯТОГО

Он знал фамилию и занятие человека, и не только фамилию, но и имя, и ему лишь предстояло узнать, где этот человек находится. Но когда он вспоминал о том, как мало времени у него оставалось, он думал, что ничего не сможет сделать.

Куин зашел в закусочную, маленькую, в каких по ночам едят шоферы. Взял телефонную книгу. В телефонной книге было три Артура Холмза. Но это еще ничего не значило. Ведь он посмотрел только в одном районе Нью-Йорка, в Манхэттене. Оставались еще Бруклин, Куинз, Бронкс, Стейтен, а пригороды — Лонг-Айленд и прочие места. Он был маклером. Куин мало знал о маклерах, но ему казалось, что они все живут в загородном поясе.

Один из этих трех Холмзов жил на 19-й улице, другой — на 60-й, а третий — на улице, которая имела название, а не номер. Названия этого Куин никогда раньше не слышал. И он начал звонить.

Он набрал номер и не вешал трубку. Кто же быстро ответит в такое время?

Наконец женский голос, заспанный, хриплый (это с 19-й улицы), сказал:

— Чего там?

— Мне нужно поговорить с мистером Холмзом, с мистером Артуром Холмзом.

— Вот как! — сказал голос высокомерно. — Ну, так вы немного опоздали, минут на двадцать.

Она уже собралась повесить трубку. Куин это понял по тону — повесить резко, со злостью.

— Вы мне не можете сказать, где его найти? — Он чуть не споткнулся на собственных словах, так быстро он их произнес, чтобы не дать ей повесить трубку.

— Он в участке. Можете найти его там. С какой стати вы звоните домой?

Он пошел и сам сдался? Пошел сам!.. Значит, все уже кончено. Может быть, они напрасно себя мучили всю ночь…

Но ему нужно было знать твердо. Как он мог узнать? Может быть, сама женщина не знает? Во всяком случае, по голосу непохоже. У нее голос такой, будто она не волнуется. Наверное, это какая-нибудь служанка или экономка в доме.

— Он маклер, да? Ну, знаете, он играет на бирже?

— Кто? Он? — Пятнадцать лет подавляемого недовольства звучало в этом голосе. Целая жизнь, проведенная в ссорах, была вложена в один этот слог. Наверное, трубка в руке Куина должна была растаять от жара ее гнева и превратиться в липкую массу. — Да, маклер! Может, ему хотелось бы быть маклером. Он сержант в полиции, в десятом участке, на двадцатой улице. И больше он никем никогда не будет, потому что на большее у него не хватает мозгов. И можете ему это от моего имени передать. И если вы с ним будете разговаривать, скажите, чтобы он не врал, что он маклер. Небось заходит во все пивнушки и треплет, что он бог знает кто! Однажды он выдумал, что он телохранитель губернатора. А в другой раз сказал, что находится на секретной службе. Теперь он уже маклер! Мне надоело, что ему звонят ночью всякие его пьяные друзья…

Она резко повесила трубку.

Один из тех! Куин не хотел иметь дело ни с кем из них. Даже на расстоянии двух миль, по телефону. Он все делал для того, чтобы не иметь дела с ними.

Пока он пришел в себя, прошла целая минута. Надо продолжать. Ему не хотелось продолжать, но надо было.

60-я улица.

На этот раз ответили сразу — должно быть, ждали у телефона. Это был молодой голос, лет этак двадцати, или, может быть, простодушная манера говорить создавала такое впечатление. Ведь бывают голоса, которые никогда не становятся взрослыми. Этот голос таил в себе такое нетерпение!.. Куину показалось, что это было нетерпение, переходящее в страх.

У Куина создалось впечатление, что ждали именно его звонка: ведь в такое время мог быть только такой звонок. И голос не слушал, что говорит Куин, голосу важно было только услышать, что звонит мужчина. И этого было достаточно. Голос заговорил, совершенно не останавливаясь, как будто пунктуации не существовало.

— О, Бикси, я думала, что ты уже никогда не позвонишь! Почему ты так долго! Я уже много часов жду. Я уже все упаковала и сижу на чемоданах. Я пыталась дозвониться до тебя несколько раз, но произошло что-то непонятное. Мне сказали, что такого не знают. Смешно, не правда ли? Бикси, на минуту я так испугалась. — Она засмеялась. — Ведь у тебя все мои деньги и все мои драгоценности! Что бы я делала!.. Я только сейчас подумала об этом. И я ведь уже послала ему телеграмму. Я знаю, ты не велел мне посылать ему телеграмму, но мне показалось, что это будет справедливо. Так что теперь мы уже просто должны сделать то, что решили… — Поток остановился. Голос догадался. Хотя Куин ничего не говорил, но голос догадался.

— Это что, не…

Голос умирал. Может быть, не физически умирал, но как-то весь сжался.

— Простите, может быть, я не туда попал, — мягко сказал Куин. — Мне нужно… Я хочу поговорить с Артуром Холмзом.

Голос уже был мертв. И этот мертвый голос сказал:

— Он в Канаде. На рыбной ловле. Он уехал в прошлый вторник. Вы можете найти его по адресу…

— В прошлый вторник… Простите.

— Повесьте, пожалуйста, трубку. Я жду звонка.

Он повесил трубку.

Следующий на очереди был тот Холмз, который живет на улице с названием.

Телефонистка коммутатора сказала, наконец:

— Там не отвечают.

— Продолжайте звонить, — попросил он.

Она продолжала.

Наконец гудки прекратились. Он подумал, что телефонистка перестала звонить, и только через мгновение он понял. Она не перестала. Просто трубку сняли. Кто-то снял трубку и не говорил ни слова. Кто-то слушал и не говорил ни слова. Тот, кто боится!

Так это началось. Оба молчали. Куин выжидал. Один из них должен сдаться. Сдался Куин.

— Алло, — сказал он тихо.

Другой прочистил горло и сказал тихо:

— Да.

Начиналось хорошо. Начиналось по-настоящему. А он уже боялся надеяться.

Это был мужской голос, очень низкий и очень осторожный. Даже в одном этом слове «да» он был осторожным.

— Это мистер Артур Холмз?

Он должен удержать его. Должен узнать, он ли это, и удержать его. А потом… А потом… Сначала надо начать.

— Кто это?

Он не признался, что он Холмз. И Куин решил принять это как само собой разумеющееся.

— Мистер Холмз, вы меня не знаете…

Голос не попался на эту удочку.

— Кто хочет говорить с мистером Холмзом?

Он попытался снова:

— Вы моего имени не знаете, мистер Холмз.

И снова голос избежал ловушки.

— Я не сказал, что меня зовут Холмз. Я спросил, как зовут вас. Если вы мне не скажете, кто вы, я не могу сказать вам, сможет ли мистер Холмз подойти. Возможно, он и не сможет в такое время. Если вы не скажете, кто вы и зачем вам нужен мистер Холмз…

Вот этого самого «зачем» и ждал Куин. С этого он и мог начать.

— Хорошо, — сказал он с обманчивой покорностью. — Я скажу вам. Зовут меня Куин. Мистер Холмз не знает меня, а я хочу вернуть ему чек, который ему принадлежит.

— Что? — сказал голос быстро. — Что вы сказали?

— Я сказал, что у меня есть чек, который принадлежит мистеру Холмзу. Но мне надо узнать: с тем ли мистером Холмзом я говорю. Это мистер Холмз, мистер Артур Холмз, который работает в маклерской фирме «Уэдерби и Додд»?

— Да, — сказал голос быстро. — Да, именно тот.

Первый раунд выигран. Он пойман. Теперь надо думать только о том, как бы заставить его подойти поближе. Он пойман.

Куин повторил то, что сказал уже дважды: «У меня есть чек, который принадлежит вам». Он забросил этот крючок и ждал, пока тот клюнет.

Голос был очень осторожен.

— Я не понимаю. Если вы говорите, что я вас не знаю, откуда у вас может быть мой чек? — Голос набрал скорость. — Боюсь, что вы ошибаетесь.

— Да нет, он у меня в руке, мистер Холмз!

Голос как бы споткнулся и с трудом произнес:

— На чье имя выписан!

— Одну минутку. — Для большего эффекта Куин помолчал мгновение, а потом сказал — с такой интонацией, будто читал вслух: — Стивен Грейвз.

Он хотел, чтобы у Холмза создалось впечатление, что чек попал к нему случайно, что он ничего не знает. Ведь между ними еще слишком большое расстояние.

Голос задохнулся, как будто не мог выйти из горла. Куин слышал, как он старается вырваться из горла.

«Он! — думал Куин. — Он. Если он так себя ведет на расстоянии, то можно себе представить…»

Комок проглочен. Голос внезапно заговорил:

— Ерунда. Я не выписывал чека на это имя. Послушайте, мой друг, я не знаю, чего вы хотите, но я советую вам не…

Куин старался казаться спокойным.

— Если вы сравните его с корешком вашей чековой книжки, вы увидите, что я говорю правду. В правом углу здесь есть номер двадцать. Значит, это двадцатый чек в вашей книжке. Выписан он на Кейсовский национальный банк. Датирован 24 августа на сумму в двенадцать тыс…

Куину показалось, что человек на другом конце провода рассыпается — что-то стукнуло, звякнуло, будто трубка выпала у него из рук.

Попался. На этот раз попался!

Теперь он уже мог начать выдумывать.

— А каким образом, каким образом к вам попал этот чек?

— Я нашел его, — сказал Куин просто.

— А не скажете ли вы мне, а не скажете ли вы мне, где вы его нашли?

Ага, он нервничает! Он слишком часто дышит и вдруг вообще перестает дышать. А потом он снова начинает быстро дышать. Куин слышал все это так, будто он держал около уха не телефонную трубку, а стетоскоп.

— Я нашел его в такси, на сиденье. Наверное, кто-то в этом такси открыл в темноте бумажник и выронил чек.

Пусть думает, что Грейвз.

— А кто был с вами, когда вы его нашли?

— Никто. Я был один.

Голос попытался быть скептичным, как бы вызывая Куина на признание.

— Ну, рассказывайте! В таких делах две головы всегда лучше, чем одна. Ну, скажите, кто был с вами?

— Да я же вам говорю — не было никого. Вы не знаете, что человек иногда может быть один? Со мной никого не было.

Голосу хотелось услышать именно это. Голосу нравились эти слова. Куин понимал это.

— Кому вы его показали? С кем вы разговаривали с тех пор, как нашли?

— Ни с кем.

— А кто с вами сейчас?

— Никого нет.

— Как это у вас возникла мысль позвонить мне в четыре тридцать утра?

— Я подумал, что, может быть, он вам очень нужен, — сказал Куин с обезоруживающей простотой.

Голос старался создать впечатление, что он обдумывает.

— Предположим, это правда. Теоретически. Но, предположим, я бы сказал, что мне этот чек не нужен, что он не имеет для меня никакой ценности. Что тогда вы с ним сделаете? Выбросите его?

Как будто бы на его вопрос могло быть два ответа!

— Нет, — сказал Куин спокойно, — тогда я постараюсь найти человека, на имя которого он выписан. Стивена Грейвза. Попробую найти его.

Если до сих пор на голос ничего не влияло, то тут он попался. Но, надо прямо сказать, и до этого он тоже уже попался.

Куин почти слышал, как переворачивается его сердце. Как сердце вот-вот упадет в трубку.

Кто-то вмешался в их разговор. Телефонистка сказала: «Ваши пять минут кончились. Опустите еще одну монетку, пожалуйста…» Она имела в виду Куина.

Он взглянул на монетку, которую держал наготове в руке, на тот случай, если этот звонок окажется неудачным. Помедлил мгновение, чтобы испытать того.

Голос закричал дико:

— Одну минуточку! Не разъединяйте нас, ради бога!

Куин опустил монетку. Послышалось щелканье, и они продолжали, как и прежде.

«Я еще боялся потерять его! — подумал Куин. — Это он боится потерять меня».

Голос был сильно напуган. Он решил больше не притворяться.

— Ну, хорошо, мне бы хотелось взглянуть на чек, который у вас, — сдался он. — Чек ни для кого не имеет никакой ценности. Просто произошла ошибка и…

Куин не поддался.

— Чек был возвращен банком, — сказал он резко.

Голос и это проглотил — не метафорически, а буквально.

— Разрешите мне спросить вас… Вы сказали — ваша фамилия Флин?

— Куин. Но это не имеет значения.

— Скажите мне что-нибудь о себе. Кто вы? Что вы делаете?

— А какое это имеет отношение к нашему разговору?

Голос снова начал:

— Вы женаты? У вас есть семья, которую вы содержите?

Куин ответил не сразу. Зачем он это спрашивает? Чтобы решить, сколько ему уплатить за молчание? Нет. Здесь какие-то темные цели. Может быть, он хочет узнать, будет ли меня кто-нибудь разыскивать, если… если что-нибудь случится со мной.

Он почувствовал, как у него на затылке зашевелились волосы.

— Я одинокий, — сказал он. — Я живу один.

— У вас даже нет товарища по квартире? — мурлыкал голос.

— Никого. Как одинокий волк.

Голос, казалось, обнюхивал это. Обнюхивал капкан, подходил ближе и, наконец, потянулся к приманке. И приманкой, почувствовал Куин, был уже не чек. Это была его жизнь.

— Ну, так послушайте, Куин. Мне бы хотелось взглянуть на чек, и, может быть, я могу что-нибудь для вас сделать.

— Ну что ж, это справедливо.

— Где вы сейчас находитесь?

Он подумал, можно ли сказать правду. Решил, что можно.

— Я на пятьдесят девятой улице, знаете — маленькая закусочная… На пятьдесят девятой улице. Я говорю отсюда.

— Я сейчас оденусь… Видите ли, я уже был в постели, когда вы позвонили. Я оденусь и выйду, а вы идите… Дайте-ка мне подумать. — Голос пытался что-то придумать. И не только где им встретиться, а что-то еще. Куин спокойно ждал. — Так, я попрошу — идите к площади Колумбус, знаете, где Бродвей отходит от Центрального парка? Там на углу есть кафетерий, он работает всю ночь. Войдите туда м… У вас есть с собой деньги?

— Нет.

— Ну, все равно, зайдите туда. Вас там не будут тревожить. Скажите, что вы кого-то ждете. Сядьте к окну, к самому окну, выходящему на Бродвей. Через пятнадцать минут я там с вами свяжусь.

Зачем ему нужно, чтобы я пошел в другое место? Почему не встретиться со мной здесь? Наверное, он боится попасть в ловушку. Боится, что здесь со мной кто-нибудь есть. Он не сказал: «Я с вами встречусь». Он сказал: «Я с вами свяжусь». Он хочет сначала посмотреть на меня. Он ведет умную игру, но какой бы умной она ни была, это его не спасет. Чек у меня. И он хочет получить его, даже если это займет всю ночь и ему придется обойти весь Нью-Йорк.

Со своей стороны, Куин разыгрывал ничего не подозревающего простока.

— Хорошо, — сказал он.

— Через пятнадцать минут, — сказал голос.

Беседа окончилась.

Куин отошел от телефона, прошел в мужской туалет. Прислонился к стене и снял башмак. Достал из кармана чек, обернул его кусочком бумаги, положил в башмак и снова надел. Он брал пример с Грейвза.

Он вышел в зал и остановился возле прилавка, где лежали подносы и приборы.

В закусочной, кроме него, никого не было, а официант за стойкой смотрел в другую сторону. Куин взял нож и потрогал лезвие. Тупой. Хотя бы для морального воздействия, если не для физического. Он завернул нож в бумажную салфетку и сунул его во внутренний карман пиджака.

Он прошел через парк к площади Колумбус и пришел к кафетерию примерно через двенадцать минут. Он сел за стол у окна, выходящего на Бродвей, и стал ждать.

Раза два он оглянулся. Посмотрел в дальнее окно, выходящее в парк. Ему показалось, что за окном стоял автомобиль. Постоял, а потом медленно отъехал. А может быть, автомобиль просто остановился на мгновение у светофора.

Прошло пятнадцать минут. Потом восемнадцать. Потом двадцать.

Он начал нервничать. «Может быть, я не понял? Может быть, ему нужно было время, чтобы удрать? Может быть, он больше боится меня, чем хочет получить этот чек? Уверен, что убийца он! Это наверняка он. А теперь я все испортил и потерял его!»

Его лоб покрылся испариной. Он вытирал ее, и лоб снова покрывался испариной.

Внезапно рядом, в будке кассира, зазвонил телефон.

Куин оглянулся, а потом снова стал смотреть в окно.

Кто-то стучал в стекло. Он снова оглянулся и увидел, что кассир зовет его.

Куин подошел, и кассир сказал:

— Кто-то хочет поговорить с человеком, сидящим у окна. Послушайте, сюда нельзя звонить…

Но передал Куину трубку.

Звонил Холмз:

— Алло, Куин!

— Да, что с вами случилось?

— Я жду вас в закусочной Оуэна. Это на пятьдесят первой улице.

— Что это вы выдумываете? Сначала велели мне прийти сюда. Чего вы хотите? Зачем вы заставляете меня бегать?

— Ладно, приходите сюда. Возьмите такси, я заплачу. Когда вы придете?

— А на этот раз вы не шутите?

— Я уже здесь.

— Ну ладно. Сейчас посмотрю, там вы или нет.

ДВАДЦАТЬ СЕМЬ МИНУТ ПЯТОГО

Ресторан был уже закрыт. Ее туда не пустили. Из ресторана один за другим выходили и исчезали в улицах люди. Те, кто зарабатывает там на жизнь. Для служащих ресторана сейчас пять часов дня. У них ведь часы показывали не то время, что у всех людей.

Брикки ходила по тротуару перед входом.

Там, в этом ресторане, рыжеволосая женщина в светло-зеленом платье передала Грейвзу записку. Хорошо. Теперь подумаем. Чтобы написать эту записку, ей нужны были карандаш и бумага. Женщины такого типа, как она, не носят с собой в сумках такие вещи. Обычно они свои сообщения передают глазами или бедрами. Может ли быть, что у этой была бумага или карандаш? Может. Тогда, значит, мне не повезло. Будем исходить из того, что у нее ничего не было. В таком случае она должна была у кого-нибудь их попросить. Вряд ли она подошла к танцующим и сказала: «Одолжите мне бумагу и карандаш». Вряд ли также могла она подойти к какой-нибудь парочке или компании, сидящей за столом, и попросить у них. Кто остается? Официант за ее столом — если она сидела за столом. Бармен — если она стояла у стойки.

Поэтому Брикки ходила взад и вперед перед рестораном.

Даже на улице она могла более или менее точно опознать тех, кто выходил. Эта задорная малышка, которая сейчас вышла, довольно модно одетая, наверно, девушка из гардероба.

Брикки остановила ее.

— Никакая женщина не брала у меня карандаш. По правде говоря, у меня его и нет.

И она пошла вдоль улицы — маленькая птичка на крохотных ножках.

А эта молодая негритянка, наверное, работает в туалете.

— А какой карандаш? — спросила она. — Для бровей?

— Нет, обычный карандаш, которым пишут.

— Нет, туда не заходят для этого, дорогая. Вы ошибаетесь.

— Никто не спросил у вас карандаша в течение всего вечера? — настаивала Брикки.

— Нет. Это единственное, о чем меня не просили. Да у меня и нет там карандашей. Это идея: завтра принесу с собой карандаш. А вдруг кто-нибудь попросит?

Вышел мужчина.

Он остановился и покачал головой.

— Нет, на моем конце стойки никто не спрашивал карандаш. Узнайте у Фрэнка, когда он выйдет. Он работает на другом конце.

Он ушел.

Еще один. Потом еще.

— Да, я Фрэнк.

— У вас одалживала карандаш девушка, высокая девушка с рыжими волосами, в светло-зеленом платье? Вспомните, кто-нибудь у вас брал карандаш?

Он кивнул.

— Да, — сказал он. — Помню. Рыжая. Я помню. Около двенадцати ночи.

— А вы не знаете, как ее зовут?

— Нет, не знаю. По-моему, она работает в ресторане, где-то рядом.

— А вы не знаете, в каком?

— Нет, не знаю. Мне так кажется, потому что кто-то спросил ее: «Что ты здесь делаешь? Ты уже у себя кончила?»

— Но вы не знаете…

— Я не знаю, кто она, где она работает. И вообще я ничего о ней не знаю. Она взяла у меня карандаш и нагнулась над стойкой. Что-то написала, а потом отдала мне карандаш.

Он постоял еще немного. Больше им не о чем было говорить.

— Очень хотелось бы помочь вам…

— Если бы вы могли это сделать!.. — сказала она тусклым голосом.

Он повернулся и пошел прочь. А она стояла на тротуаре совсем потерянная. Наверное, больше она ничего не узнает. Она была так близка к решению задачи — и так далека!

Она подняла голову. Он обернулся. И вдруг подошел к ней.

— Вы, кажется, очень огорчены?

— Очень, — призналась она.

— Может быть, это вам поможет? Я не знаю, работаете ли вы сами в ресторане или нет, но у людей, которые работают в ресторане, смешные привычки. Здесь неподалеку есть аптека, где они все собираются после того, как рестораны закрываются. Я имею в виду всяких певичек. Им там нравится. Они собираются там и едят мороженое или сбитые сливки. Сходите туда, может быть, что-нибудь узнаете. По-моему, имеет смысл попробовать.

Имеет смысл! Она бросилась бегом. Он удивленно посмотрел ей вслед. Она бежала всю дорогу — два коротких квартала.

Они, конечно, не стояли все толпой у стойки, как она думала. Может быть, потому, что было очень поздно и большинство уже ушло домой. Их было трое, у одной была борзая собака. Наверное, она вывела ее погулять перед сном. Они все сгрудились вокруг этой собаки, кормили ее остатками со своих тарелок и забавлялись. Хозяйка собаки была в накинутом на плечи пальто, а под пальто виднелась пижама. Она была без чулок, в домашних туфлях. Рыжей женщины среди них не было.

Внимание посетительниц перешло с борзой на Брикки.

— Она говорит о Джоан, я полагаю, — сказала одна из них. — Вы ведь про Джоан спрашиваете?

Откуда она знала!

Они не знали фамилии этой Джоан.

— Она здесь бывает. Поэтому мы ее и знаем.

— И я ее знаю, — сказала вторая.

— Ее сегодня здесь не было, — сказала третья. — Пойдите к ней в гостиницу, поищите там. Это здесь, неподалеку. Гостиница называется «Конкорд», или «Комптон», или что-то в этом роде. — Потом она добавила: — Я не знаю, живет ли она там сейчас, но дня два назад она там жила. Я как-то шла с ней до гостиницы с моим песиком.

Они снова занялись собакой. Брикки их больше не интересовала.

Гостиница была одним из тех заведений, которые обслуживают «ночных бабочек», карточных шулеров и прочих мошенников. Брикки не боялась таких гостиниц. Она встречалась с их жителями у себя в дансинге каждый вечер.

Она подошла к ночному дежурному со спокойствием человека, который уверен, что его не прогонят. Ночной дежурный — некрасивый человек, с бельмом на глазу, в воротничке, который он не менял уже неделю, и с запахом прокисшего алкоголя изо рта — чуть подался ей навстречу.

Она удобно оперлась локтем о его стол и сказала весело:

— Привет!

Он открыл рот и показал ей просветы между зубами. Наверное, он хотел улыбнуться. Свободной рукой она вертела за ручку свою сумочку.

— В какой комнате живет моя подружка? — спросила она, оглядывая с независимым видом заплесневевший холл. — Мне нужно к ней подняться, кое-что ей рассказать. Знаете — Джоан, в светло-зеленом платье. Я с ней только что рассталась в аптеке, но… — Она улыбнулась ему. — Я не могу ей не рассказать этого сейчас же. — Она хлопнула себя по коленке. — Это так смешно! Она умрет на месте!

— Это кто? Джоан Бристоль? — спросил он, разглядывая ее своими пустыми глазами и немножко хихикая, как бы ожидая, что она поделится с ним шуткой.

— Ага! — сказала она и, хихикнув, ткнула его в бок локтем. — Послушай-ка, тебе, наверно, будет интересно. — Она наклонилась к нему. Он вытянул шею.

Внезапно с переменчивостью, типичной для девицы, роль которой она играла, Брикки передумала:

— Обожди, сначала я ей расскажу, а тебе — потом, когда спущусь. — Она отошла, но прежде похлопала его по плечу. — Ты обожди меня, папочка. Не уходи. — И потом, будто в скобках, будто все еще думая о смешном, она бросила: — Так в каком она номере?

Он попался на удочку. Она очень старательно играла свою роль, и роль ей удалась.

— В четыреста девятом, милочка! — Он даже поправил свой засаленный галстук, как бы утверждая свое существование в той атмосфере, которую она на мгновение создала, — в атмосфере интимности, которая не считалась с тем, в какое время можно посещать друзей, в атмосфере безобидного легкомыслия.

Дежурный встал и шагнул к доске со звонками в номера. Наверное, в этом-то и заключались его обязанности.

— Не надо! — весело крикнула она уже от лифта. — Ей не надо одеваться для меня. И лучше, если я приду к ней без предупреждения.

Он рассмеялся и не стал оповещать Джоан Бристоль о том, что к ней кто-то идет.

Брикки вошла в лифт. И лифт стал медленно подниматься.

Медленно, очень медленно полз лифт. А потом он остановился, и она вышла.

И лифт медленно, медленно стал опускаться.

Она пошла по пахнущему плесенью, тускло освещенному коридору, по ковровой дорожке, существовавшей только из упрямства. Двери — темные, непроницаемые двери — двинулись ей навстречу. На них было страшно смотреть. Как будто бы вся надежда исчезла. Как будто бы нет надежды и у тех, кто входит в эти двери. Еще один ряд ячеек в этих колоссальных сотах — в Нью-Йорке.

Человеческие существа не должны входить в такие двери, не должны жить в таких комнатах. Туда не попадает даже свет луны. Они хуже, чем могила, потому что в могиле ты ничего не чувствуешь. Если могилы для нас всех создал господь бог, то уж, наверное, не он создал эти ряды дверей в третьеразрядных гостиницах…

Коридор казался длинным, но, может быть, это потому, что ее мысли неслись слишком быстро. Мысли неслись с бешеной скоростью, а сама она очень медленно шла по коридору — к близкому разрешению всего.

«Как мне туда попасть? И если я туда попаду, как мне узнать, она ли убила его? А если я и узнаю, как мне заставить ее вернуться туда, на семидесятую улицу? Заставить ее вернуться без шума, без полиции… Я одна, и мне никто не поможет. Ведь если вмешается полиция, нас с Куином посадят в тюрьму — по подозрению — и будут там долго держать…»

Она не знала, она не знала, как это сделать! Она только знала, что она пойдет туда, потому что иного выхода у нее нет. И ей не к кому обратиться за помощью. Только к ее единственному во всем этом городе другу.

«О, часы на башне «Парамоунт», которые не видны отсюда! Ночь кончается, и автобус скоро уйдет. Помогите мне сегодня!»

Номера на дверях окружали ее: шесть с одной стороны, семь — с другой. Еще восемь — за поворотом. А там — тупик. Коридор кончался дверью, самой последней дверью, четыреста девятой. Дверь выглядела так безлично. А ведь за этой дверью — все ее будущее.

«От этой двери, от этого куска старого, темного, поцарапанного дерева зависит, стану ли я снова человеком или на всю жизнь останусь крысой в дансинге. Почему дверь может иметь такое значение в моей судьбе?»

Она посмотрела на свою руку, будто хотела сказать: «Ты это сделала? Какая ты смелая!» Рука сама постучала в дверь — не ожидая, пока ей прикажут.

Дверь открылась, причем у Брикки было еще время подумать, что сказать, когда дверь откроется. И они стояли друг против друга и смотрели друг другу в лицо: эта женщина и она. Жестокое, покрытое маской грима лицо было очень близко от ее лица, так близко, что она видела забитые пудрой поры. Враждебные, настороженные глаза были так близко, что она видела красные паутинки в уголках.

Ей вспомнился коридор в доме Грейвза. И то, как она шла там в темноте с Куином. И она поняла, даже не осознав этого, что опять ощущает запах тех духов.

Глаза уже изменились. Враждебная настороженность превратилась в явный вызов. Низкий, хриплый голос. Голос, который не позволит шутить.

— Ну, в чем дело? Ты что, пришла сюда одолжить чашку сахара или попала не в ту дверь? Тебе здесь что-нибудь нужно?

— Да, — сказала Брикки тихо. — Нужно.

Она, должно быть, затянулась сигаретой перед тем, как открыть дверь: внезапно из ее ноздрей двумя злыми струйками вырвался дым. Она была похожа на сатану. Она подняла руку — закрыть дверь перед Брикки.

Брикки хотелось повернуться и уйти. Повернуться и быстренько уйти. Господи, как ей хотелось повернуться и уйти! Но она не могла себе этого позволить. Она знала, что войдет, даже если это будет означать ее собственную гибель. Дверь должна остаться открытой!

— Убери ногу! — злобно прохрипела женщина.

— Мы друг друга лично не знаем, — сказала Брикки тем грубым голосом, которым часто говорила в дансинге. — Но у нас есть общий друг.

Джоан Бристоль дернула головой.

— Одну минутку! А ты кто? Я тебя раньше никогда в жизни не видела. Какой общий друг?

— Я говорю о мистере Стивене Грейвзе.

Белая вспышка беспокойства промелькнула по лицу женщины. Но она могла точно так же реагировать, если даже только попыталась шантажировать Грейвза, а потом ушла.

До этого момента на стене комнаты, которую видела Брикки, лежала неясная тень, какая-то легкая тень. Теперь тень быстро задвигалась, очень быстро, но бесшумно, и исчезла.

Глаза женщины на мгновение сверкнули в том же направлении, а потом, как будто она получила какой-то сигнал, направленный ей, снова обратились к Брикки. И в ее напряженном голосе сквозила угроза:

— А что, если вы войдете и выскажетесь?

Она распахнула дверь. Не гостеприимно, а повелительным, резким движением, как будто говоря: «Либо вы войдете по собственной воле, либо я вас сюда втащу».

На какое-то мгновение Брикки еще была свободна. Позади нее простирался длинный коридор. Она подумала: «Ну вот, сейчас я войду. Надеюсь, что выйду отсюда живой».

Она вошла.

Она медленно прошла мимо женщины в скверно обставленную, пропахшую табачным дымом комнату. Захлопнулась дверь. Два раза повернулся в замке ключ.

«Дверь заперта. Теперь я должна выиграть, иначе я не смогу выбраться отсюда.» Вот что подумала Брикки.

Битва началась, битва, в которой ее оружием были ее разум, ее нервы и женская интуиция.

Комната была пуста. Дверь в ванную к тому моменту, как она посмотрела на нее, была закрыта. Но ручка еще не окончательно остановилась. Если окажется, что она не очень много знает, дверь останется закрытой. Но если выяснится, что она знает слишком много… Как узнать, что можно знать и что знать — слишком много? Она сможет судить об этом по двери. «Здесь нас трое», — сказало ей движение дверной ручки. Ну, а остальное? Ящики старого комода задвинуты неровно, как будто из них только что вынимали вещи. Около кровати стоит чемодан. Уже наполнен одеждой. На крышке комода — дамская сумочка, пара перчаток, мятый носовой платок. Сумочка раскрыта, как будто в ней что-то искали и слишком торопились — не успели снова закрыть.

Джоан Бристоль вытащила из-за стола стул, поставила его спинкой к двери в ванную и пригласила: «Садитесь». Брикки опустилась на стул, как будто бы он был сбит наспех и в любую минуту мог развалиться. Женщина села напротив.

— Как, вы сказали, вас зовут?

— Я ничего не говорила, но вы можете называть меня Каролиной Миллер.

Женщина недоверчиво улыбнулась, но ничего не сказала по этому поводу.

— Так, значит, вы знаете какого-то человека по имени Грейвз, да? Скажите, а почему вы думаете, что я его знаю? Он говорил вам обо мне?

— Нет, — сказала Брикки. — Он ничего не говорил.

— Тогда почему же вы думаете, что я…

— Но ведь вы его знаете, не правда ли?

Джоан Бристоль облизнула густо намазанные губы:

— Скажите, вы его давно видели?

— Нет, недавно.

— Когда?

Брикки сказала с хитрым равнодушием:

— Я только что оттуда.

Бристоль напряглась. Это было довольно ясно видно. Ее взгляд устремился в какую-то точку за плечом Брикки. Брикки старалась не следить за взглядом женщины. Ведь там ничего, кроме двери, нет.

— Ну и как он?

— Мертвый, — сказала Брикки тихо.

Бристоль неестественно удивилась. Она удивилась, да, но это было какое-то жестокое, угрожающее удивление. Другими словами, ее не сообщение удивило, а источник этого сообщения.

Заговорила она не сразу. Очевидно, она хотела посоветоваться с тенью, которую Брикки видела раньше на стене. Или, может быть, тень сама хотела посоветоваться с ней. Легкий звук воды, текущей из крана, — там, за закрытой дверью. Это, видимо, сигнал.

— Извините меня, минутку, — сказала Бристоль, поднимаясь. — Я забыла закрыть кран.

Она обошла вокруг стратегически поставленного стула, на котором сидела Брикки, и быстро шагнула в ванную комнату, сразу закрыв за собой дверь.

Она дала Брикки возможность. Она сама дала ее — возможность найти что-нибудь, что можно найти в этой комнате. Возможность, которая длилась секунд тридцать — сколько нужно времени, чтобы получить инструкции, как действовать дальше. И такой возможности больше не будет. Не успела ручка двери остановиться, как Брикки уже вскочила. У нее было время осмотреть только одно: открытую сумку на комоде.

Она бросилась к сумке и сунула туда руку. Она знала, что никаких прямых улик не найдет. Но хоть что-нибудь, хоть что-нибудь! А там ничего не было. Губная помада, пудреница, прочая ерунда. Под ее судорожно двигающимися пальцами зашуршала бумага. Она быстро вытащила ее, развернула и пробежала глазами. Все еще ничего. Неоплаченный счет за гостиницу на 17 долларов 89 центов. Счет этой гостиницы. Какую он мог иметь ценность? Он никак не связан с тем, ради чего Брикки пришла сюда. И все же какой-то неясный инстинкт подсказал ей: «Возьми этот счет. Он может пригодиться». Она быстро села на свой стул, сделала что-то со своим чулком, и счет исчез.

Мгновение спустя открылась дверь, и Бристоль, получившая инструкции, вышла. Она села против Брикки.

— Вы были там, у Грейвза, одна или с кем-нибудь?

Брикки посмотрела на нее взглядом человека, уже перешагнувшего рубежи семнадцати лет.

— А вы что думаете — я с собой бабушку вожу?

Ее собеседница получила то, что хотела получить.

— В такое время вы не водите с собой бабушку?

— Ага.

— Ну, и… Кто-нибудь остановил вас у дверей и рассказал вам, что произошло, что там полиция? Уже народ собрался? Как вы узнали, что он мертв?

Брикки отвечала на эти вопросы. Это было похоже на танцы на туго натянутой проволоке, без балансира и без сетки.

— Нет, там никого не было. Никто об этом еще не знает. Я, видимо, первая его нашла. У меня был ключ, он мне сам его дал. Я пошла туда, а там у него не горел свет. Я подумала, что он еще не вернулся домой, и решила его обождать. Пошла наверх и увидела его там, застреленного.

Джоан Бристоль с лихорадочным интересом вслушивалась в ее рассказ.

— И что же вы сделали? Наверное, сразу бросились к телефону и начали орать: «Убийство, убийство!»

Опытная светская дама, сидящая на том стуле, где была Брикки, снова посмотрела на свою собеседницу.

— Вы что думаете, я совсем глупая? Конечно, я оттуда сразу удрала, но на тормозах. Я выключила свет, заперла за собой дверь и ушла, оставив все так, как было. Сестричка, я никому не сказала ни слова! Неужели вы думаете, что я хочу быть замешанной в этом деле? Только этого мне не хватает.

— А когда вы там были?

— Только что.

— Значит, надо думать, еще никто об этом не знает, кроме вас…

— Вас и меня.

Она почувствовала сзади какое-то движение. Может быть, шелохнулся воздух или что-то скрипнуло.

— Вы сюда пришли одна?

— Конечно. Я все делаю одна. А кто у меня есть?

Зеркало, стоящее на комоде, показало, что дверь позади нее медленно открывается.

Она не могла повернуть голову. Она могла только подумать: «Дверь сзади меня открылась. Кто-то сейчас… Значит, это сделали они. Я попала в точку. Значит, мой след был горячий, а Куин пошел по холодному следу».

Теперь она все знает. Но это ей не поможет. Она сама напросилась на неприятности, и сейчас они начнутся.

Бристоль задала еще один вопрос — больше для того, чтобы отвлечь ее внимание еще на мгновение, чем для того, чтобы получить ответ:

— А почему вы меня с этим связываете? Почему вы пришли сюда?

Брикки нечего было беспокоиться об ответе, потому что ответа не ждали. Уже сосчитали, сколько будет дважды два, без ее помощи.

Что-то плотное и прыщавое, с маленькими узелочками, внезапно покрыло ее лицо. Махровое полотенце, видимо. Она вскочила, но одна рука оказалась в железной хватке. Бристоль тоже вскочила и схватила ее за другую руку. И обе руки были сведены сзади, перекрещены и связаны.

Потом грубая рука, тяжелее и больше, чем рука женщины, немного повозилась с полотенцем и опустила его до половины лица, освободив глаза и нос.

Бристоль стояла перед ней и сказала тому, кто стоял за ее спиной:

— Следи за ее ртом, Грифф. Сквозь эти стены слышно все.

Мужской голос проворчал:

— Свяжи ей ноги. Она бьет меня каблуками.

Женщина наклонилась. Брикки почувствовала, что ей стягивают щиколотки. Она превратилась в беспомощный сноп сена, связанный с обоих концов.

Джоан Бристоль снова поднялась.

— Что будем делать теперь? — спросила она.

Мужской голос ответил:

— Как ты думаешь, не следует ли нам…

Он не закончил: Брикки поняла, что он имеет в виду, по тому напряженному выражению, которое появилось на лице женщины. Он сказал об этом так спокойно, как будто говорил, что нужно задернуть занавески или погасить свет. Она похолодела. Женщина была напугана. Не из-за Брикки. Она боялась за себя. Она, должно быть, хорошо знала этого человека. Знала, на что он способен…

— Не в этой комнате, не здесь, Грифф! — сказала она просительно. — Всем известно, что мы были в этой комнате. Мы нарвемся на неприятности.

— Нет, ты меня не поняла, — сказал он просто. Я вовсе не имел в виду… — Он подошел к окну, спокойно открыл его. Блик света на противоположной стене… Он нагнулся и задумчиво посмотрел вниз. Потом повернулся и сказал негромко: — Четвертый этаж. Наверное, достаточно. — И сделал выразительный жест. — Мы втроем стали пить, а потом она захотела открыть окно, немного проветрить комнату. А потом… Ведь часто так бывает.

Брикки казалось, что сердце ее горит, как факел.

— Да, но такие дела всегда расследуются, а это нам не годится, Грифф.

— Так что ж мы сделаем? Оставим ее здесь? — сказал он резко, лающим голосом.

Бристоль пригладила волосы.

— Посмотри, в какую беду ты нас втянул, — ворчливо сказала она. — Зачем тебе нужно было…

— Заткнись! — сказал мужчина жестко.

— Она уже знает. Как, по-твоему, зачем она сюда пришла?

— Какого черта ты не делала все как нужно было! С самого начала, как мы договорились!

— Не могла я с ним справиться! Я открыла тебе дверь, чтобы ты его напугал, заставил заплатить.

Совсем я не думала, что ты его застрелишь.

— А что ты хотела, чтобы я сделал, когда он бросился на эту штуку? Хотела, чтобы я ее отдал? Ты видела, что произошло, — я должен был застрелить его, в порядке самозащиты. Да и вообще, что теперь говорить об этом! Сама все испортила. А беду не исправишь. Теперь еще надо думать об этой юбке. Мне все-таки кажется, что самое умное…

— Нет! Говорю тебе, Грифф, нет! Это будет самое глупое. Пусть болтает, когда мы уйдем. Ведь это только ее слово против нашего слова. Она ведь тоже там была, верно? Она могла это сделать — так же, как и мы. Давай скорей уйдем отсюда.

Он открыл дверцу стенного шкафа и заглянул в него.

— А как насчет этого? Давай сунем ее сюда и потеряем ключ. Шкаф в капитальной стене, так что ее никогда не услышат. Это даст нам порядочно времени. Неизвестно, сколько пройдет, пока откроют шкаф.

Они оттащили ее к шкафу и сунули внутрь, как мешок…

— Надо ее к чему-нибудь привязать, — сказал он. — А то она начнет биться о дверцу. — Он приспособил что-то вроде сбруи из простынь и привязал к крючку в стене. Она теперь не могла пошевелиться.

Женщина сказала:

— А там есть чем дышать? А то вдруг долго не…

— Не знаю, — оборвал он. — Она выяснит это сама, а потом нам расскажет.

Они закрыли дверцу. Темнота. Ключ был вынут. Ключ, который они хотели бросить где-то на улице. Она слышала, как они разговаривают.

— Давай чемодан, Джоан.

— А как насчет того идиота, что сидит в холле? Он, должно быть, видел, как она поднималась сюда.

— Ну, с этим я справлюсь легко. Где бутылка виски, которую я сегодня купил? Я предложу ему выпить на прощание. Он, когда пьет, всегда отходит за почтовые ящики. Ты выскочишь, когда он будет там, и быстро выйдешь на улицу, разговаривая сама с собой, как будто с ней. Пошли. Ты готова?

— Эй, послушай-ка! Нет счета за номер. Надо расплатиться, иначе нас начнут искать. Он, наверно, упал на пол…

— Неважно, некогда сейчас искать! Дежурный выпишет нам новый…

Дверь закрылась. Они ушли.

ОДНА МИНУТА ШЕСТОГО

В такси Куин раздумывал над сложным маневром Холмза. Тот боялся попасть в ловушку и, чтоб избежать ее, заставил Куина уйти из того места, откуда он звонил, в кафетерий. Там он, невидимый, осмотрел его, но так как не был абсолютно уверен, что Куин один, хотя и казалось, что это так, перенес встречу в третье место. Это давало Холмзу возможность приехать туда раньше и удостовериться, что вокруг никого нет. Куину пришлось бы расставлять сообщников на виду у своей богатой жертвы.

Куин доехал до 51-й улицы за пять-шесть минут, не больше. Этот бар походил на старомодный ночной клуб, какие существовали три десятилетия назад. Он помещался в первом этаже каменного дома, а вход был через подвал. Над дверью висела неоновая вывеска, освещающая вход, но официальное время закрытия уже давно прошло, и вывеска не горела. Большинство посетителей уже ушло. Но он выскочил из такси и вошел. Все равно.

В маленьком кабинете лицом ко входу в одиночестве сидел человек. Его волосы серебрились у висков, он носил очки без оправы, что придавало ему довольно солидный вид — слишком солидный, чтоб сидеть с таким видом в одиночестве в баре около пяти часов утра. Он обхватил рукой бокал. Второй стоял на другом краю стола. Когда вошел Куин, он незаметно поднял палец. Куин подошел, остановился и посмотрел на него. Тот сидел, глядя снизу вверх. Минуту они молчали. Человек за столом заговорил первый:

— Вы Куин, надо думать?

— Я Куин. А вы Холмз?

— Сколько вам стоило такси?

— Шестьдесят центов.

— Вот деньги.

Он выкатил монеты из желобка ладони, будто монеты были чем-то жидким. Куин сбегал к такси и сразу вернулся. Холмз жестом указал ему на стул.

— Садитесь.

Куин неуверенно сел, придвинувшись к столу, подальше от стены. Снова они посмотрели друг на друга, парень лет двадцати пяти и мужчина, которому было пятьдесят, а может быть, и больше. Холмз был более опытен. Это проявилось почти тотчас. Он держал ситуацию в руках, даже эту ситуацию, которая была не в его пользу. Даже добродетель не может заменить жизненный опыт.

— Вот, выпейте, — сказал он. — Я должен был заказать заранее, чтобы мне разрешили здесь остаться. Бар закрывали.

Смешно — вдруг он что-нибудь насыпал в бокал? Это было бы похоже на 1910 год.

Холмз, видно, прочел его мысли.

— Возьмите мой, — сказал он, — я еще не пил.

Он взял бокал, который стоял перед Куином, и отпил из него.

— Когда вы выскажетесь? — спросил Холмз насмешливо.

Куин осмотрелся. «Неподходящее место, чтобы его сцапать. Я здесь с ним ничего не сделаю. Нельзя было позволять ему выбирать место».

Снова Холмз, казалось, прочел его мысли:

— Хотите выйти отсюда? Сядем в машину, а?

— Не знал, что у вас есть машина. Почему же вы не посадили меня сразу, а гоняли туда и обратно?

— Хотел сначала узнать кое-что о вас.

«И до сих пор не знаешь», — со злорадством подумал Куин.

Холмз выпил свой бокал до дна, поднялся, снял с крючка светло-серую шляпу и надел ее с такой тщательностью и точностью, будто покидал деловой завтрак, состоявшийся в полдень, а не место вынужденного свидания почти на рассвете. В шляпе он выглядел немного менее солидным, но только немного. Это все еще был с ног до головы достойный, надменный деловой человек. Он направился к выходу, невидимые вожжи всей ситуации все еще были крепко зажаты в его руках. Куин поднялся и шагнул следом, оставя свой бокал нетронутым. Затем оглянулся и посмотрел на бокал. «Это мне может пригодиться, если что-нибудь произойдет, — подумал он. — У меня внутри какое-то ощущение пустоты».

Он вернулся к столу, двумя длинными глотками осушил бокал и направился за Холмзом. Сразу же ему стало лучше, он почувствовал, что справится. Машина стояла недалеко от входа. Холмз уже был возле нее.

— Я не собирался торопить вас, — сказал он светским тоном.

Куин разрешил ему тронуть машину с места, затем спросил строго:

— Куда вы едете?

— Просто покатаемся немного. Я подумал, что мы не можем разговаривать, если машина стоит у тротуара в такое время, — подойдет полицейский и станет совать свой нос.

— Ну и что в этом такого? — отрезал Куин.

Холмз улыбнулся асфальту, простиравшемуся перед их наступающим буфером, будто видел что-то смешное, а там ничего не было — асфальт, как и всякий другой. Машина направилась на запад. Оба молчали. Куин подумал: «Я разрешу ему начать. Почему я должен облегчить ему положение? Он должен будет начать рано или поздно. Это игра. А у меня на руках — карты, несущие тюрьму и казнь, — так, во всяком случае, предполагается».

Что бы там не думал Холмз, на лице его это не отражалось. Он повернул на север, на 60-ю улицу. Они проехали ее, затем наугад повернули на восток. Все экспромтом. Куин мог догадаться об этом по резкому повороту руля в самый последний момент. Они проехали прямо примерно к 5-й авеню, затем повернули на север; наконец он, очевидно, что-то решил и завернул на какую-то улицу, которая упиралась в склон, сбегавший под мост через Ист-ривер, и остановился у самого края, у воды. Здесь не было никакой ограды. Просто своего рода причал, поднимающийся над блестящей темнотой реки. Он остановился только тогда, когда передние шины прижались к низкому каменному бортику пристани. Куин молчал. Он думал: «В твою игру могут играть двое».

Холмз заглушил мотор и выключил фары. С воды исчезла филигранная инкрустация, но вода чувствовалась по запаху, а время от времени она издавала коротенькие хихикающие звуки, как маленький ребенок.

— Вы довольно близко подъехали к краю, не правда ли?

— Тормоза в порядке. Вы не волнуетесь, а?

— Нет, я не волнуюсь, — сказал Куин спокойно. — А что, мне следует волноваться?

Холмз немного наклонил голову.

— Зачем вы смотрите на часы?

— Я пытался сосчитать, сколько времени прошло с тех пор, как мы увиделись в баре.

— Двадцать минут, — сказал Куин, — и все должно было бы уже кончиться.

— Так и будет. У вас есть чек? Сколько вы хотите за него?

«Что-то не так. Я веду себя неправильно, я занимаю не ту позицию. Интересно, как это ему удалось взять верх?» — подумал Куин.

Холмз ущипнул себя за переносицу, нагнулся вперед и зашелестел какой-то бумагой возле самой приборной доски.

— Вот двести долларов, — сказал он. — Давайте чек.

Куин не ответил. Холмз повернулся и посмотрел на него.

— Двести пятьдесят.

Куин не ответил.

— Сколько вы хотите?

Куин заговорил медленно и тихо, теперь был его ход.

— Почему вы думаете, что я хочу за него деньги?

Холмз вопросительно посмотрел на него.

Куин продолжил:

— Вот что я за него хочу: я хочу получить письменное признание, что вы сегодня ночью убили Стивена Грейвза. Если я не получу этого, тогда я и вас и чек — обоих — отвезу в полицию.

Нижняя челюсть Холмза пыталась сомкнуться с верхней и все время отваливалась.

— Нет, обождите, — повторил он два или три раза, — нет, обождите!

— Вы там были сегодня ночью, мистер Холмз?

Внезапно челюсти крепко сомкнулись — так крепко, что ни слова не проходило сквозь них.

— Он там лежит мертвый, и вы тот человек, который это сделал. Ведь вы же не думаете в самом деле, что я нашел этот чек катающимся по городу в такси? Неужели вы так думаете? Где, вы полагаете, я нашел его? Там, где я его нашел, лежал труп Стивена Грейвза.

— Вы лжете! Вы пытаетесь провести меня на том, о чем вы не можете знать никак!

— Я был там.

— Вы там были? Вы лжете!

— Вы и он сидели лицом к лицу в кожаных креслах, в комнате на втором этаже, в кабинете. Он выпил, а вам не предложил. Он закурил сигару, но вам не предложил. Вы сжевали свою собственную в клочья. Я даже могу вам сказать, какой марки была сигара, — «Корона». Я даже скажу вам, как вы были одеты: на вас был коричневый костюм. Когда вы пошли на свидание со мной, вы переоделись в серый, но тогда на вас был коричневый костюм. На левом рукаве нет пуговицы. Не пытайтесь сунуть руку в задний карман! Ну что, лгу? Теперь вы верите, что я там был? Теперь вы верите, что я видел его мертвым и знаю, что вы убили его?

Холмз не отвечал; он снова наклонил голову.

— Бросьте смотреть на часы, ваши часы вас не спасут.

Холмз, наконец, заговорил:

— Нет, мои часы меня спасут. Вы еще ребенок, вот что! Господи, мне почти что жаль тебя, сынок. Не знал я, что ты так молод, когда говорил с тобой по телефону.

Куин мигнул несколько раз.

— У тебя неприятности с глазами, а? Огни на приборной доске окружены кольцами, а? Как большие мыльные пузыри. Вот что…

— Что — «вот что»?

— Видишь, ты слишком много говорил. Ты договорился до могилы. Если бы ты держал язык за зубами, я бы и в самом деле поверил, что ты нашел этот чек в такси. Ты бы заснул здесь, в машине, и через два часа проснулся бы на берегу реки, здесь, без чека, но в остальном невредимый, даже, может быть, с десятидолларовой бумажкой в кармане. Что, голова очень много весит? Слишком тяжела для твоей шеи? Она все время опрокидывается, словно сделана из камня, а?

Куин ткнул себя в подбородок, голова откинулась. Холмз отечески улыбнулся.

— Если бы ты пил из своего бокала, этого бы с тобой не случилось, все было бы в порядке. Ты был подозрителен, но недостаточно подозрителен. Ты взял не свой бокал, а мой. Я шахматист, а ты, очевидно, нет. Играть в шахматы — значит уметь разгадать ход противника еще до того, как он его сделает.

Он замолчал и снова посмотрел на Куина.

— Что, галстук слишком тесен? Правильно, опусти узел. Порви ворот рубашки. Правильно! Хотя это не очень помогает, а? Ничем не могу помочь. Ты заснешь здесь, в машине, а потом отправишься в реку, и от тебя не останется никаких следов. Я заберу у тебя чек прежде, чем это произойдет: не беспокойся, я найду его, он ведь у тебя здесь. Ты не пришел бы, если бы его у тебя не было с собой. Вероятно, ты его засунул в башмак? Это именно то место, которое молодой человек твоего типа посчитал бы очень подходящим тайником.

Куин оторвался от сиденья и стал нащупывать ручку дверцы, но повалился. Холмз ухватил его за пояс и подтащил обратно на сиденье, как мешок.

— Какой смысл пытаться вылезти? Даже если бы тебе удалось это сделать, ты все равно не сможешь больше стоять. Ты упал бы на мостовую, только и всего.

Нога Куина согнулась раза два, пытаясь поднять его. Холмз повернул рычажок и опустил оконное стекло.

— Пытаешься выбить стекло? У тебя нет сил для этого!

Внезапно он обернулся и схватил Куина за руку.

— Что это? Столовый нож? Что ты можешь им сделать?

Он выбросил нож в окно.

— Слышал плеск? Там перед нами вода — вот эта прямая черная полоска, которую ты видишь как раз над радиатором.

Он откинулся к стенке с видом терпеливого ожидания.

— Теперь ты уже совсем не можешь двигаться, да? Вот и правильно. Водишь рукой так лениво, будто отмахиваешься от комаров. Вот почти и все, что ты еще можешь сделать.

«Все-таки я успел узнать, — подумал Куин, — что я был на правильном пути… но я узнал слишком поздно».

— Вам не удастся это сделать, мистер! — пробормотал он сквозь сон, в то время как его голова опустилась в последний раз. — Брикки все знает. Нас двое, я не один… теперь…

ДВАДЦАТЬ ОДНА МИНУТА ШЕСТОГО

Брикки стояла в темноте стенного шкафа, связанная, беспомощная. Теперь уж они наверняка не успеют на автобус. Бедный Куин! Будет ждать ее там, в доме Грейвза, в обществе мертвеца, пока не наступит день, пока кто-нибудь не заглянет туда. И начнется суматоха, и его арестуют… И все кончится. Ему никогда не удастся победить город. В конце концов, ни эта женщина, ни ее партнер не оставили ничего такого, что могло бы их уличить. Ничего похожего на взломанный сейф — след, который оставил Куин. Она может потом обвинять их сколько угодно, если, конечно, она останется в живых. Но это ничему не поможет. Ее слово ничего не стоит.

Уходили драгоценные минуты, минуты, которые можно сравнить с каплями крови из сердца. Должно быть, сейчас уже половина шестого. Через десять минут она и Куин должны были отправиться на автобусную станцию… Теперь уже этого не произойдет. Ей следовало догадаться, что город их все равно перехитрит. Городу всегда это удавалось. Они ведь просто парень и девушка из маленького городка. Как могли они бороться против такого врага?! Куина казнят на электрическом стуле, а она навсегда останется грубой, злой наемной партнершей в дансинге — в заведении, больше похожем на конвейер, чем на место для развлечения. Навсегда. Без надежд, без мечтаний…

Проходили драгоценные минуты, которые нельзя было остановить и нельзя было выкинуть.

Внезапно дверь в комнату отворилась, и кто-то вошел. На мгновение дикая надежда мелькнула у нее в голове. Ага, счастливый конец, как в рассказах, как в кинофильмах! Кто-то пришел сюда, чтобы освободить ее в последнюю минуту. Пьяница-дежурный решил посмотреть, что произошло — он заподозрил их, потому что она не вышла с ними. Или даже, может быть, сам Куин, которого привело сюда какое-то чудесное шестое чувство…

Потом раздался голос, голос, хрипящий от бешенства. И все надежды исчезли. Это был Грифф, сообщник Бристоль. Они вернулись, чтобы прикончить ее тут же, на месте!..

— Почему ты об этом не подумала раньше, дура?! Башка у тебя не работает?!

— Сейчас я из нее все вытрясу, — пригрозил решительный голос Бристоль. — Я бы и тогда у нее узнала, да ты вышел из ванной слишком рано. Ведь что-то подсказало ей — как могла она узнать мой адрес?..

Дверца шкафа открылась, и ослепляющий свет заставил ее на минуту закрыть глаза. Она почувствовала, что ее освобождают от петли, которая держала ее у стены. Ее вытащили, сорвали повязку, чтобы она могла говорить.

— Попробуй только крикни, и я тебя быстро… — угрожающе сказала Бристоль и подняла руки.

Брикки не могла кричать, даже если бы захотела.

Бристоль схватила ее за волосы и оттянула голову назад.

— Ну, только не увиливай! Я вот что хочу знать: откуда ты узнала обо мне? И откуда ты узнала, где я живу? Я буду рвать твои волосы, пока ты мне не скажешь всю правду!

Брикки ответила сдавленным, но решительным голосом:

— Ты уронила там счет за гостиницу. Я его нашла в комнате, там, где он лежал.

Удар. Она услышала звук, как будто бумажный пакет, наполненный водой, упал с третьего этажа. Но это не ее, это он Джоан ударил.

— Ах, ты… — хрипел он. — Я так и знал, что ты что-нибудь в этом роде выкинешь! Могла бы оставить свою визитную карточку у него в кармане. Одно и то же.

— Она врет! — взвизгнула Джоан Бристоль. Одна сторона ее лица медленно краснела, словно покрывалась экземой. — Я готова поклясться, что видела счет у себя в сумке, когда вернулась сюда.

— Ты вынимала счет из сумки, показывала ему? Вынимала?

— Да, вынимала! Ты сам знаешь: мы решили, что я покажу ему, как мне нужны деньги. Но я положила его назад, Грифф! Я принесла его сюда!

Брикки покачала головой.

— Он, видимо, выпал. Счет на семнадцать долларов восемьдесят девять центов. На нем написано «просрочен» фиолетовыми чернилами. На нем был даже номер твоей комнаты.

Грифф рванул Брикки за волосы.

— Ты его принесла сюда? Что ты с ним сделала? Где он?

— Я его оставила там, где он был. Я боялась до чего-нибудь дотрагиваться. Я все оставила как было.

Подошла Бристоль.

— Не верь ей. Она могла взять его с собой. Обыщи ее.

— Обыщи ты. Ты знаешь, где вы, женщины, прячете.

Ее руки быстро и тщательно стали обшаривать каждый дюйм. Ноги Брикки были стянуты вместе. Счет лежал в чулке, с внутренней стороны ноги. Бристоль проверила чулки с наружной стороны.

— Счета у нее нет.

— Тогда придется пойти туда и достать его. Его нельзя там оставлять. Это нас выдаст. Ах ты, идиотка!

— Обожди минутку, Грифф! — сказала Бристоль быстрым, тихим шепотом, но Брикки слышала. — Мы ее возьмем с собой и оставим ее там, с ним. Устроим так, чтобы выглядело будто она сама… — Она мотнула головой в сторону Брикки и сказала еще тише, но Брикки все равно слышала — так напряженно было все в ней. — Ты можешь сделать то, что хотел с самого начала, но сделай это там. Пускай-ка они распутают эту историю! Тогда все не будет иметь к нам никакого отношения.

На мгновение он задумался. Глаза его горели.

— Это единственный выход для нас, Грифф! Они подумают, это сделала она, а потом покончила с собой.

Он кивнул.

— Хорошо. Нам нужно провести ее мимо стола ночного дежурного, как будто она пьяная, понимаешь! И ее приходится поддерживать. Я его все-таки заставлю отойти от стола, как я тебе раньше говорил. Мы просто провожаем ее домой, вот и все. Не трогай руки, пусть будет так, как есть, а ноги развяжи, чтобы она могла идти.

Бристоль взяла свое пальто и набросила его на плечи Брикки, закрыв связанные руки.

— Сними полотенце с шеи, — сказал мужчина. — Вот, возьми это. — Он передал Джоан Бристоль что-то черное, поблескивающее. Наверное, из этого револьвера он застрелил Грейвза.

Револьвер — под пальто, и левая рука Бристоль прижала его к спине Брикки, будто хотела вдавить его в тело — тупоносый черный револьвер.

— Теперь обожди здесь. Я пойду вниз, выведу машину из гаража и избавлюсь от этого дежурного. Дай мне десять минут. Потом пойдешь вниз.

Дверь за ним закрылась, и женщины остались одни.

Они не разговаривали. Они не сказали друг другу ни слова. Они стояли рядом — молча, напряженно; пальто приподнялось сзади маленьким шалашиком — там, где левая рука Бристоль прижимала к спине Брикки револьвер.

Интересно, будет ли она стрелять, если я вдруг сделаю шаг в сторону, чтобы оторваться от этого револьвера?

Однако Брикки такой попытки не сделала, и не только потому, что боялась. Они собирались отвезти ее туда, куда она с самого начала хотела повести их, — на место преступления. Так почему же не обождать? Правда, может быть, ей никогда не представится возможность убежать. А здесь эта возможность как будто бы есть. Но все-таки почему не обождать? Ведь туда придет и Куин.

Бристоль, наконец, заговорила:

— Ну, достаточно. Теперь пойдем. Но я хочу тебя предупредить: если ты хоть пискнешь на лестнице, или когда мы будем проходить через холл, или на улице, когда мы будем ждать машину, я выстрелю. И не думай, что я шучу. Я никогда не шутила. И вообще я родилась без чувства юмора.

Брикки не ответила. Она подумала, что это, наверное, правда. Это ужасно — быть всегда злой, злой на весь мир.

Они вышли из комнаты и пошли по вонючему коридору.

За одной из дверей зазвонил звонок будильника. И обеим показалось, что электрический ток прошел между ними, а револьвер был проводником. Она почувствовала, как Бристоль тяжело задышала за ее спиной. Она поняла. Ей не надо было говорить, какая случайность спасла ее от того, что Бристоль не выстрелила, вздрогнув от этого звонка…

Они свернули на боковую лестницу. Они уже слышали голос Гриффа — где-то там, внизу. Гулкий, пустой голос.

— Ну, выпей еще! Не ломайся.

— Стой! — прошептала Бристоль, когда они дошли до последних ступенек. Стола дежурного отсюда не было видно.

Кто-то поперхнулся, закашлялся. И снова прозвучал голос Гриффа: «Легче, легче, не выпей всю бутылку!»

— Ну, — прошептала Бристоль и толкнула ее револьвером, как будто это была ручка, управляющая движениями Брикки.

Грифф был там один; он навалился на стол, положив голову на руки.

Странное существо: двухголовое, четырехногое, со странным горбом — вот что представляли собой эти две женщины. Эти две женщины и револьвер. Грифф даже не обернулся.

Они были уже в машине, когда он присоединился к ним. Машина стояла недалеко от выхода. Бристоль велела ей сесть сзади, а сама села рядом.

Грифф сел на переднее сиденье, и они все еще не сказали друг другу ни слова. Бристоль передвинула револьвер, и теперь он упирался в бок Брикки. Брикки сидела тихо, совершенно не сопротивляясь.

Ночь вокруг раскололась на кусочки. Появились какие-то щелки и полоски света. Их становилось все больше и больше.

Они доехали быстро. Когда они завернули на 70-ю улицу, Бристоль сказала:

— Смотри не останавливайся, если ты не уверен.

Они проехали мимо дома, как будто ехали не сюда, а куда-то еще.

Дом хорошо хранил свою тайну. Он был таким же, каким был вчера утром, в этот же самый час. Утром. До того, как это случилось.

Все трое повернулись к дому, когда машина проезжала мимо.

«Куин уже, должно быть, вернулся. Он уже там. О, боже! — Только теперь, вот теперь начинала она чувствовать страх. — А вдруг еще нет?»

Когда миновали дом, Грифф развернулся и поехал назад. Наконец он затормозил. Они снова посмотрели из окон автомобиля.

Ничего.

— Мы можем туда подняться, — прошептал он, не разжимая губ. — Пошли.

Ее сердце было как испуганный зверек, когда ее вытащили на тротуар, зажали с двух сторон, как сандвич, и быстро повели к дому. Они поднялись на крыльцо и вошли в тамбур, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что никто не смотрит на них. Никто не смотрел.

— Все в порядке, — с облегчением сказала Джоан Бристоль.

— Где ключ, который был у нее? Быстрее!

Они втолкнули ее внутрь и снова закрыли за собой дверь. Она сделала все, что ей говорили. Но теперь конец. Теперь, когда они закрыли эту дверь, в счет пойдет каждая секунда. Даже если он вернется через пять минут, он все равно опоздает. Он ее найдет здесь, как нашел Грейвза. Даже если он вернется сейчас же, и это не поможет. Просто здесь будут еще два трупа. Эти люди вооружены, а у нас ничего нет.

Может быть, может быть, он совсем не вернется? Может быть, что-нибудь такое случилось и с ним?

Темнота в доме была такой же непроницаемой, как и прежде. Бристоль сказала Гриффу, как и она сказала Куину, когда они пришли сюда в первый раз: «Не зажигай свет, пока мы не подымемся наверх». Ей казалось, что это было много лет назад. Но тогда здесь не было убийц. Здесь были только двое молодых людей, которые пытались начать жизнь сначала.

Грифф зажег спичку, прикрыл ее руками и повел их за собой. Брикки шла вслед за ним — в накинутом пальто, с револьвером, припаянным к спине.

А что, если он ждет там, наверху, в темноте? А что, если он сейчас выйдет и скажет: «Брикки, это ты?» Тогда она будет виновницей его смерти. Она принесет ему смерть. А если его там нет, тогда она принесет смерть себе. Но из двух этих возможностей она предпочитала последнюю. Да и вообще — какая разница? Все равно уже слишком поздно — они опоздали на автобус. Город оказался победителем. Как всегда.

Вход в комнату, где лежал убитый, казался мрачной черной ямой в слабых лучах его спички. Потом он зажег свет в комнате, и ее втолкнули туда. К мертвому человеку. В пустоту, где не было Куина, чтобы помочь ей.

Грифф сказал:

— Теперь быстро ищи счет, и смотаемся отсюда.

Бристоль посмотрела на пол и с угрожающим видом повернулась к Брикки.

— Ну, где он?

Она все еще держала револьвер в руке, хотя он теперь уже и не упирался в спину Брикки.

— Там, около него, как я и сказала, — ответила Брикки безжизненным голосом. И, помолчав, добавила: — И ты мне поверила.

— Так ты, значит, не… — взвизгнула женщина. Она повернулась к своему сообщнику. — Видишь, я тебе говорила!

Кулак мелькнул в воздухе.

— Где счет? У тебя? — проревел Грифф.

Брикки покачнулась от удара, потом мрачно улыбнулась.

— А уж эту проблему решать придется вам.

Его голос внезапно стал совершенно спокойным. Спокойный голос убийцы.

— Дай-ка его, — сказал он Бристоль, — я сам.

Револьвер перешел к нему.

— Отойди от нее.

И вот она оказалась одна — совсем одна, загнанная в угол.

Он подходил к ней все ближе. Он, наверное, хотел стрелять в упор, чтобы было похоже на самоубийство.

Ему потребовалось только одна или две секунды, чтобы подойти к ней, но ей они казались часами. Сейчас она умрет. Может быть, это к лучшему. Все равно теперь уже поздно. Автобус ушел. Автобус домой. На часах уже…

БЕЗ ЧЕТВЕРТИ ШЕСТЬ

Это последнее, что она видела. Она закрыла глаза и ждала, ждала.

Звук выстрела заставил ее раскрыть глаза. Ей казалось, что громче она никогда ничего не слышала. Непонятно, почему ей не больно. Всегда смерть бывает такой — каким-то онемением и ощущением глухоты?

Грифф странно покачивался перед ней. Это он покачивается или она? У него слишком много рук, слишком много ног. Его слишком много… Револьвер, все еще дымящийся, дрожал в его поднятой руке. А другая рука держала его руку. Еще какой-то рукой он был схвачен за горло. Его лицо — искаженное, красное… А за ним — другое лицо, тоже искаженное, но не настолько, чтобы его нельзя было узнать.

Мальчишка из соседнего дома дрался за нее. Дрался за нее так, как и должен драться мальчишка из соседнего дома. Внезапно задрожал пол. Что-то рухнуло. Уже не было Гриффа. Не было рук и ног и голов перед ней. Ничего не было. Два тела извивались на полу.

Мимо нее пронеслась Джоан Бристоль с кочергой в руке, которую она схватила у камина и держала высоко над головой.

У Брикки были связаны руки. Но если мальчишка из соседнего дома мог броситься на револьвер с голыми руками, то она может броситься на кочергу вообще без рук.

Она вытянула ногу.

Джоан Бристоль упала вперед, а кочерга отлетела в сторону и ударилась где-то о стенку.

Она бросилась на Бристоль и прижала ее коленями к полу.

Она не могла разглядеть, что происходит с мужчинами. Она слышала звуки ударов. Один, второй, третий. Внезапно тела разделились. Один из них поднялся, а другой остался лежать. Тот, кто поднялся, держал в руке револьвер.

— Сейчас я тебе помогу, Брикки, — сказал он, задыхаясь.

Тогда она увидела: на полу лежит Грифф. Он немного вздрагивал. Поднял руку и прикоснулся к голове, но все еще лежал. Куин наблюдал за ним. Это у него был револьвер.

— Я могу ее удержать, — сказала Брикки.

Он подошел к письменному столу Грейвза, что-то там взял, потом подошел к ней и разрезал полоски, связывающие ее руки. Они оба еще так задыхались, что не могли разговаривать.

Затем он взял эти полоски, снова связал их и стянул руки Джоан Бристоль за спиной.

— И ему, — задыхаясь, сказала Брикки.

— Еще бы! — Он пошел в спальню, вернулся с простыней, которую сдернул с кровати Грейвза, разорвал ее и принялся за дело.

— Я увидел из окна, как они шли с тобой по улице. Ты шла так напряженно, что я понял: они угрожают тебе револьвером. Я спрятался в ванной…

— Это они, Куин. На этот раз мы поймали кого нужно.

— Я знаю, что Холмз ни при чем. Но я попал там в тяжелое положение… — Он поднялся и оглядел свою работу. — Ну, это их удержит некоторое время. Нет смысла завязывать им рты. Пускай кричат сколько хотят. Да это, собственно говоря, нам и нужно. Мы даже им поможем в этом.

— Куин, какой теперь смысл? Вот они здесь. Но какая разница? Посмотри, уже две минуты седьмого…

— Давай попробуем, поедем туда. Может быть, если не этим автобусом, каким-нибудь другим…

— Бесполезно, Куин. Я тебе говорила. Видишь, город уже просыпается.

— Полиция тоже просыпается. Мы здесь попадемся, если будем терять время. Пошли, Брикки. Давай попробуем. — Он схватил ее за руку и потянул за собой вниз, по ступенькам.

— Возьми свой чемодан, открой дверь и стой там, в дверях. Я сейчас позвоню по телефону. Это займет не больше минуты.

Он поднял трубку.

— Ты готова?

— Она стояла в тамбуре, держа чемодан в руке, готовая броситься бежать.

— Приготовиться! Внимание! Начал!

Он сказал в трубку:

— Дайте полицию! — Потом он сказал ей: — Держи дверь широко открытой, чтобы и я успел. — Она оттолкнула дверь и подставила ногу.

— Алло, полиция? Произошло убийство. Дом номер… — Он назвал номер дома. — Ист-Сайд, семидесятая улица. Вы найдете Стивена Грейвза мертвым, на втором этаже. В той же самой комнате вы найдете двух людей, которые это сделали. Они связаны, и вы застанете их, если не будете мешкать. В письменном столе в той же комнате вы найдете письмо и из этого письма узнаете почему. Да, и еще одно! Револьвер, которым они это сделали, лежит в тамбуре, под ковриком. А? Нет, это не шутка. Хотел бы я, чтобы это было шуткой. Я? Я нет. Я просто прохожий.

Он бросил трубку мимо рычага, крикнул ей: «Беги»! — и бросился вслед.

На миг он остановился, сунул револьвер под коврик и побежал за ней.

— Их машина! — крикнула она через плечо. — Он оставил в ней ключ!

Он прыгнул за ней, захлопнул дверцу, и машина рванулась. Не успели они завернуть за угол, как услышали звук приближающейся сирены.

— Быстро они работают, — сказал он. — Если бы мы не сели в машину, они бы нас сцапали.

С бешеной скоростью они неслись вдоль Мэдиссон-авеню, еще пустынной. Дважды Куин проскакивал под красным огоньком светофора.

— Мы все равно не успеем, Куин, — сказала Брикки.

— Попытаемся, по крайней мере!

Становилось все светлее. На востоке начинался еще один день. Еще один день в Нью-Йорке.

Ты выиграл. Ты рад? Тебе приятно знать, что ты нас поймал, что ты нас разбил? Парня и девушку из маленького города. У нас были равные шансы, не правда ли? Как всегда. Ты страшный, дробящий кости город!.. Равные шансы! Еще бы! Ты, гнилой город!.. Ты, ты, Нью-Йорк!

Слеза намочила ей висок, поползла почти до уха — на такой скорости был сильный ветер.

Его рука на миг оторвалась от руля и крепко стиснула ее руку.

— Не плачь, Брикки, — сказал он, смотря вперед, с трудом проглатывая комок в горле.

— Я не плачу, — сказала она. — Этого удовольствия я ему не доставлю. Пусть делает что хочет, а я ему не покажу, что мне плохо.

Здания впереди становились все выше. С каждым кварталом они, казалось, вырастают. От восьми-десятиэтажных до пятнадцатиэтажных, от пятнадцатиэтажных — все выше и выше. Все время выше, захватывая небо, пока им не показалось, что они находятся в сточной яме с неприкрытой крышкой. Там, наверху, было ярко-голубое небо, а внизу — тусклая серость, вечная серость и лабиринты из бетона, лабиринты, из которых нет выхода…

Они мчались уже по 7-й авеню, по направлению к 30-й улице. Справа на них надвигался Бродвей. Потом внезапно, около 40-й улицы, Бродвей образовал двойной треугольник, который все называют Таймс-сквером.

Здание газеты «Нью-Йорк таймс» выросло перед ними. А справа — странный брус, неизвестно зачем поставленный на фоне светло-голубого утреннего неба.

Она схватила его за руку так внезапно, так резко, что руль повернулся, и они чуть не въехали на тротуар.

Она стояла на коленях и смотрела в заднее окно и трясла его за плечо.

— Куин, посмотри! О, Куин, посмотри! Часы на башне «Парамоунт» показывают без пяти шесть! Сейчас только без пяти шесть! Часы в комнате, должно быть, спешили…

— А может быть, эти отстают? Ты сейчас вывалишься из машины!

Она посылала часам воздушные поцелуи. Она была в каком-то экстазе благодарности.

— Нет, эти часы правильные. Эти часы правильные! Это мой единственный друг в этом городе! Я знала, что он мне поможет! Значит, мы можем успеть. У нас еще есть шанс…

Она больше никогда не увидит небоскреба газеты «Нью-Йорк таймс»!.. Она больше никогда сюда не приедет!

— Сядь, сейчас поворот!

Острый, как бритва, поворот поднял два колеса машины, и они уже на 34-й улице. А там, впереди, в двух кварталах от них, между 8-й и 9-й авеню, там, впереди, уже выехал большой междугородный автобус… Он только что выехал из ворот автобусной станции, развернулся и начал набирать скорость — на запад, к реке, к тоннелю, в сторону Джерси… К дому.

Такой близкий и такой далекий. На минуту раньше они бы успели. У нее вырвался какой-то крик, маленький и жалкий. Она его подавила. Она не спросила его, что им делать. И он ее не спросил. Он просто рванул машину вперед.

Он не хотел сдаваться. Усилием воли бросил он вперед легкий, маневренный автомобиль за автобусом. Они настигали его. Они поравнялись с ним. Автобус замедлил ход, чтобы свернуть в тоннель, и он остановил машину около автобуса. Им помог дружелюбный красный огонек светофора; он остановил и тяжелый автобус и легкий автомобиль.

Они выскочили из машины и стояли перед автобусом, умоляюще стуча в дверь.

— Откройте, пустите нас! Пожалуйста, пустите нас! Не оставляйте нас здесь… Куин, покажи ему деньги!

Шофер покачал головой и нахмурился. По выражению лица и жестам они поняли, что он ругается. А красный свет все держался и держался. И он не мог уехать. Он должен был сидеть и смотреть в их страдающие лица! Любой человек, у которого есть сердце, должен был сдаться. И у него, разумеется, было сердце. Он посмотрел на них в последний раз, хмуро оглянулся, не видит ли кто, а потом дернул за ручку, и дверь с шипением открылась.

— Почему вы не садитесь где полагается? — стал кричать он. — Вы что, думаете, это городской трамвай, который останавливается на каждом углу? — И прочие слова, которые люди обычно говорят, когда боятся, что их сочтут добрыми.

Она пошла пошатываясь по проходу и нашла два свободных места. Через мгновение Куин сел рядом с ней, а брошенная машина осталась стоять у тротуара. В руках у Куина были автобусные билетики; он крепко сжимал их в руке. Билетики до самого конца. Билеты домой.

Автобус тронулся.

Они ехали по полям Джерси. Позади был тоннель. Позади был Нью-Йорк. И только теперь она смогла говорить.

— Куин, — сказала она вполголоса, чтобы их никто не услышал, — интересно, посчитает их полиция виновными, не смогут ли они отговориться как-нибудь? Ведь, в конце концов, нас там не будет, чтобы рассказать, что произошло.

— Нам не надо там быть. Там будут другие, которые смогут это сделать так хорошо, что они никогда не выпутаются.

— Другие? Ты хочешь сказать — свидетели?

— Нет, свидетелей убийства нет. Никто этого не видел. Но есть один человек в семье Грейвзов, чьих показаний будет достаточно, чтобы осудить их.

— Откуда ты знаешь?

— Там, в письменном столе Грейвза, есть письмо от его младшего брата Роджера, который учится где-то в колледже. Помнишь, я тебе говорил? Грейвз, должно быть, получил это письмо вчера. Я нашел его, когда ждал тебя. Парень пишет Грейвзу, что если к нему обратится женщина по имени Бристоль и будет его шантажировать, чтобы он не поддавался.

— Откуда он знал?

— Он был женат на ней.

Мгновение она не могла закрыть рот.

— Теперь понятно, почему в ее записке написано: «Вы не знаете меня, но я считаю себя членом вашей семьи».

— Вот именно. Знаешь, бывают такие браки под винными парами. Только это даже был не настоящий брак, все было подстроено. У нее где-то есть муж, и она боялась, что ее обвинят в двоемужестве. Поэтому она устроила фальшивое бракосочетание. Ничего подобного я в жизни своей не слышал!

— А как он вообще связался с такими подонками?

— Она выступала в небольшом кафе — неподалеку от его колледжа. И он там бывал в субботние вечера со своими товарищами. Там он с ней и познакомился. Он же мальчишка. Влюбился в нее и сделал ей предложение. Она и ее сообщник узнали, что он из видной семьи и что у Грейвзов есть деньги. И вот они подстроили это бракосочетание, разыграли его.

— Такие вещи делались в прошлом веке!

— Именно такие старые шутки иногда проходят прекрасно. Вот ты послушай. Ее любовник раньше играл в водевиле, изображал сельского мирового судью. Ему пришлось только повторить роль. А парнишка поверил, что он в самом деле женился. Наверное, не на последнем месте было и виски.

— И ты хочешь сказать, что он не догадался…

— В своем письме он пишет, что он догадался месяца через два. Они держали свой брак в тайне. Парнишка продолжал учиться, а она продолжала выступать в кабаре.

— Какие гнусные люди есть на свете!

— Они виделись только по субботам и воскресеньям. Эти двое выжали его совершенно, как лимон.

— Да, примерно так и произошло. Конечно, с самого начала все деньги шли от Стивена Грейвза. А об остальном можешь догадаться сама.

— Да, в общем могу.

— Мальчишка как-то случайно увидел около ее уборной этого типа, узнал его и, наконец, догадался обо всем. Но они немедленно удрали.

— Еще бы!

— Только они на этом не успокоились. У них уже закружилась голова, наверное. Они решили, что могут попытаться еще разок получить деньги, прежде чем Роджер сообщит своему старшему брату и предупредит его. И вот тут-то все и произошло. Письмо от парнишки обогнало их часа на два, и Грейвз был готов к встрече с ними.

— Остальное я понимаю, — сказала Брикки. — Я слышала, когда они разговаривали. Вместо того чтобы поддаться на шантаж, он им пригрозил. Женщина пришла туда первая, оставила мужчину ждать на улице. Грейвз послал ее к черту и сказал, что он обратится в полицию. Она потеряла голову, бросилась к двери и впустила своего сообщника. Он вытащил револьвер. Грейвз пытался отнять его. И поплатился жизнью.

— И я чуть было не поплатился своей жизнью, и ты чуть было не поплатилась своей.

— Ты имеешь в виду, когда дрался там с ним?

— Нет. До этого. Я имею в виду Холмза.

— Почему? Что случилось?

— Холмз!.. Он был ни при чем, конечно, но он так испугался из-за чека, что когда узнал о смерти Грейвза и понял, что его могут обвинить в убийстве, он чуть было сам не стал убийцей.

— Он пытался?..

— Больше чем пытался. Он почти что прикончил меня. Что-то подсыпал в мой бокал и собрался бросить меня в реку. Кажется, он уже вытащил меня из машины, не знаю. Я уже почти потерял сознание к этому времени. Меня спасло твое имя. Я пробормотал, что ты знаешь про него и, хоть он меня и убьет, это не спасет его. Ну, все изменилось тогда. Конечно, его страх удвоился. Но вместо того чтобы толкнуть меня в реку, он четверть часа обливал мне голову холодной водой и заставлял ходить вокруг машины. Все ходить и ходить, чтобы снотворное перестало действовать. А потом он довез меня быстренько к себе домой и там накачал меня черным кофе… Потом… Я не знаю… Мы вроде стали доверять друг другу. Не спрашивай меня, почему. Наверное, мы оба слишком устали от подозрений. Я поверил, что не он убил Грейвза, а он поверил, что я не пытался шантажировать его. Он просто попал в тяжелое положение. У него не было денег, и, чтобы как-нибудь скрыть это, он дал Грейвзу негодный чек. Но вчера он уже достал денег и пошел к Грейвзу, чтобы вернуть их ему. А там узнал, что не может сделать этого, потому что Грейвз не может найти чек. Он перерыл весь стол, но не нашел. Грейвз, видно, очень нервничал — ждал прихода Бристоль. Он, наверное, хотел, чтобы Холмз как можно скорее ушел. С Холмзом-то все было ясно. А Холмз, конечно, беспокоился. Он очень беспокоился. Но он понял, что Грейвз — джентльмен и не заставит его заплатить лишнее за этот чек и не пойдет в полицию. Грейвз отнесся к нему очень холодно после того, что произошло, но они не ссорились, и он ушел от Грейвза, договорившись, что тот не будет его преследовать и что он придет еще раз, а Грейвз поищет чек. Грейвз в это время ждал Бристоль, а Холмз пришел незадолго до нее.

В общем, я ему отдал чек. Иначе Холмза бы впутали в это дело. А я был твердо убежден, что Холмз в убийстве не виновен. Он при мне выписал новый чек, пометил его тем же числом, что и негодный, и отправил почтой Грейвзу.

Куин вытащил что-то из кармана и показал Брикки. Она побледнела, увидев столько денег. На мгновение она подумала…

— Нет, не пугайся, — сказал он. — На этот раз это честные деньги. Мне их дал Холмз. Он настаивал, чтобы я их взял, после того как узнал нашу историю, твою и мою. А он чувствовал такое облегчение, что выпутался из этой истории, что дал мне деньги. Двести долларов. Он сказал, что если я захочу, я могу понемногу возвращать эти деньги ему. Во всяком случае, их достаточно, чтобы начать. На двести долларов в нашем городке можно сделать кое-что. Мы могли бы внести первый взнос за…

Она не слышала его. Она больше не слышала его. Ее голова упала к нему на плечо и ритмично покачивалась в такт движению автобуса. Ее глаза были закрыты.

«Мы едем домой, — думала она сквозь сон, — я и мальчишка из соседнего дома. Наконец мы едем домой…»

Далеко, на башне «Парамоунт», часы пробили четверть седьмого.

Уотт БЛЕССИНГЕЙМ

ЧЕРНЫЕ ЦВЕТЫ ФРЭНСИСА

— Срочное письмо, — сообщил почтальон.

Хэрлен Миллер поблагодарил его и взял письмо. Он еще не совсем проснулся и взглянул на конверт, лишь когда дошел до дверей спальни. Увидев, что адрес написан рукой Клэр, Хэрлен остановился и распечатал письмо.

«Дорогой! — писала Клэр. — Я уезжаю. Когда ты получишь это письмо, я уже буду дома. Самолет на Флориду вылетает через час. Сегодня вечером Фрэнсис встретит меня в Тампе. Я поступаю так потому, что не могу выйти за тебя замуж, дорогой. Не могу. Я люблю тебя и не могу допустить и мысли о том, чтобы заставить тебя страдать. Я понимаю, что и этим письмом причиню тебе боль, но не могу даже ничего объяснить тебе…

Однажды я пыталась это сделать. Вспомни, я говорила тебе, что порой чувствую себя больной… Ты тогда только посмеялся над этим. Но ведь ни одному нормальному человеку не могло бы прийти в голову то, что приходит в голову мне. И если это не результат душевной болезни, если то, что мне кажется, реально, тогда это еще хуже.

Дорогой, постарайся забыть меня. Я любила тебя, Хэрлен, по-настоящему любила. Я и теперь люблю тебя. Но я также любила и Роджера, и он умер через месяц после того, как мы поженились, Клэр».

Миллер прочел письмо дважды. Затем подошел к телефону. Ему не надо было заглядывать в телефонную книжку — этот номер он набирал часто.

— Миссис Гринвуд уехала вчера после полудня, — ответила девушка приятным и безразличным голосом. — Она освободила номер около четырех часов дня. Нет, она ничего нам не объяснила. Просто сказала, что уезжает из Нью-Йорка.

— Благодарю вас, — сказал Хэрлен.

Он зашагал взад и вперед по комнате, стараясь отогнать мрачные мысли. Вчера между часом и двумя они завтракали с Клэр. И он не заметил ничего особенного. Однако спустя полтора часа она написала ему это письмо. Единственное, что Хэрлен понял из письма, — трижды повторенную фразу: «Я люблю тебя».

Он позвонил в газету, в которой работал, и сообщил, что оставляет службу. Затем побрился, оделся и уложил чемодан.

Письмо было вручено ему в семь часов тридцать минут утра. В восемь часов двадцать минут он уже сидел в машине и ехал к Югу…

Только на другой день к вечеру Хэрлен достиг места своего назначения. На указателе была надпись: «Темные Сады — частное владение», под ней более мелкими буквами — имя владельца: Фрэнсис Делякруа.

За указателем дорога переходила в узкую, усыпанную гравием аллею, в сгущающихся сумерках в тени гигантских, покрытых мхом дубов и магнолий, она излучала слабый свет. Вдруг аллея сделала поворот, и Хэрлен увидел воду, черную, гладкую. На дальнем берегу залива, там, где виднелись последние лучи заходящего солнца, росли азалии. Казалось, они стремительно рвутся вверх не только из земли, но и из воды.

Теперь уже кусты азалии росли по обе стороны дороги сплошной стеной. В сумерках их темно-красный цвет казался почти черным.

На протяжении нескольких сот метров дорога вилась в туннеле из цветов кроваво-красного оттенка. Затем туннель кончился, и Хэрлен очутился в маленьком лесу из магнолий. Здесь росли и азалии, но они были белые и невысокие. Сквозь кустарник и листву деревьев виднелись с одной стороны река, с другой — темный залив. Между ними возвышался дом.

Хэрлен остановил автомобиль и вышел. Он знал, что дом, в котором живет Клэр, расположен в саду, но не ожидал увидеть подобное.

«Дедушка стал разводить сад совершенно случайно, — сказала однажды Клэр. — У него там стоял небольшой домик для рыбной ловли, и он посадил несколько азалий. Азалии хорошо принялись, и он посадил еще. Впоследствии отец, а потом и Фрэнсис добавляли к ним все новые и новые кусты. Дом построил отец перед тем, как они с матерью поженились. В нем я родилась».

Хэрлену было известно, что Клэр сирота и что у нее есть брат, который продолжает ухаживать за садом, посаженным их дедом. Сейчас он стоял и смотрел на огромный белоколонный дом, который, словно вырастая из темной земли, как бы вонзался в небо. С трех сторон он был окружен водой.

«Странно, — подумал Хэрлен, — что Клэр так мало рассказывала мне об этом великолепном поместье». Впрочем, они были знакомы всего лишь два месяца, и у них всегда было много тем для разговоров.

Хэрлен сделал несколько движений, чтобы размяться. Было без пяти шесть. Он ехал тридцать три часа, лишь один раз сделав небольшую остановку, чтобы поспать. На заправочной станции в Тампе он побрился и переменил рубашку.

Хэрлен пошел по вымощенной плитками дорожке и поднялся по широким ступенькам лестницы. В доме кто-то играл на рояле вальс Брамса. Играл тихо и очень музыкально. Хэрлен постучал. Музыка звучала некоторое время, затем прекратилась. Хэрлен ждал. Наружная дверь оказалась открытой, но в холле было темно. Человек, казалось, возник из мрака. Он был примерно того же возраста, что и Хэрлен, темноволосый и стройный. Это все, что Хэрлен смог разобрать при таком слабом свете.

— Я хотел бы поговорить с Клэр… с миссис Гринвуд, — произнес он.

— Ее нет.

Хэрлен почувствовал какую-то пустоту.

— Где я могу ее найти?

Человек сделал шаг вперед. Слабый сумеречный свет коснулся его лица. Это было тонкое, довольно красивое лицо.

— Клэр должна вернуться примерно через час, — сказал он. — Она поехала на байдарке навестить доктора Казаньеца. Я ее брат — Фрэнсис Делякруа. Входите, пожалуйста, и подождите ее.

— Благодарю вас, — ответил Хэрлен.

Но он не мог сидеть и вести светский разговор с братом Клэр.

— А где живет доктор? Может быть, я застану ее там?

— Это всего в четверти мили вверх по реке. Но мне кажется, вам проще поехать по шоссе. — Делякруа улыбнулся. — Я уверен, что она скоро вернется, но если вам не терпится, выезжайте на большую дорогу и поверните налево. Проехав полмили, снова поверните налево на такую же аллею, как та, по которой вы приехали.

Найти дорогу оказалось совсем нетрудно. Фары выхватили из темноты стоящий у обочины указатель: «С. Казаньец. Доктор медицины». За указателем начиналась аллея, усаженная австралийскими соснами. В конце аллеи виднелся дом, в котором светилось только одно окно.

Хэрлен оставил зажженными фары, поднялся по ступенькам и постучал. Никто не отозвался. Он снова постучал. В царившей вокруг тишине его стук прозвучал особенно громко.

Где-то справа от него раздался всплеск воды. «Там, должно быть, река», — подумал Хэрлен.

Он постучал еще раз. Не дождавшись ответа, не спеша, спустился с лестницы и направился к машине, но не сел в нее, а стоял, прислушиваясь, не зная, что делать.

«Поеду обратно, к ней домой», — подумал Хэрлен.

Он вынул из кармана сигарету, щелкнул зажигалкой и поднес огонь к лицу. Раздался женский крик, полный отчаяния:

— Хэрлен! Хэрлен!

И он увидел Клэр, бегущую к нему сквозь свет автомобильных фар.

— Клэр, — сказал Хэрлен, — дорогая…

Она прижалась к нему.

— Что ты здесь делаешь? Когда приехал?

— Только что. Твой брат сказал мне, что ты здесь. Я не хотел ждать.

— О, Хэрлен…

— Почему ты сбежала от меня, Клэр?

Она опустила голову.

— Я написала тебе.

— Знаю. Но я не могу принять этого объяснения. Ты должна сказать настоящую причину.

Она не отвечала. Тогда он продолжал:

— Доктор Казаньец — твой постоянный врач?

— Да.

— Что он говорит?

— Я еще не виделась с ним. — Она отняла руки. — Я собиралась поговорить с ним сегодня вечером. Он просил меня приехать. Но его нет дома.

Хэрлен смотрел на Клэр, и ему казалось, что все должно быть хорошо. Он снова с нею — и это главное.

— Поехали. Я отвезу тебя домой. С доктором ты сможешь повидаться и завтра. Ты можешь поговорить с дюжиной докторов, если захочешь. И все они скажут, что ты здорова и не должна убегать и оставлять меня одного.

— Сейчас, когда ты здесь, я почти верю в это. — Она улыбнулась. — Может быть, я и убежала только для того, чтобы проверить, последуешь ли ты за мной.

— Ты знала, что я это сделаю.

— Ты думаешь? — спросила она. — Если я поеду с тобой в машине, нам придется привязать байдарку, иначе она уплывет.

Дорожка спускалась вниз направо. По бокам ее росли кусты азалии, а за ними виднелась маленькая пристань. Слабое отражение луны двигалось по воде, подобно светящейся медузе. На воде качались две байдарки и гребная лодка.

— Которая байдарка твоя?

— Вот эта, ближе к кустам.

Но Клэр не стала ждать его помощи. Схватив лежащий на пристани канат от байдарки, она подтащила ее к краю причала и начала обматывать веревку вокруг ветки одного из кустов азалии.

— Здесь, собственно, нет никакого течения, но если поднимется ветер, он может угнать… — Клэр не закончила фразы. Она склонилась через перила и посмотрела вниз. На мгновение замерла, затем пронзительно закричала.

Хэрлен подскочил к Клэр и оттащил ее от воды.

— Что такое? Что случилось?

Она ничего не ответила — не могла ответить. Тогда он обошел ее и заглянул через край причала. В первый момент увидел только темную воду с отблесками лунного света. Затем он отодвинул ветку азалии, к которой Клэр привязала байдарку. Из воды высовывалась человеческая рука. Запястье запуталось в свисающей ветке. Пальцы были полусогнуты, но ни за что не держались. Рука лежала на поверхности, подобно уродливой лилии.

Вытащить тело на пристань оказалось совсем несложно. Это было тело маленького старого человека. Хэрлен услышал голос Клэр:

— Доктор Казаньец?

Затем сдержанным шепотом слова:

— У него было больное сердце. Должно быть, случился приступ.

— Нет, — ответил Хэрлен.

Его пальцы коснулись разбитого черепа. Но он должен был удостовериться. Вынув из кармана зажигалку, он посветил.

— Это не сердечный приступ, — сказал Хэрлен. — Это убийство. Доктор Казаньец получил несколько ударов по голове.

Клэр тяжело и прерывисто задышала, затем покачнулась и упала…

Большая, высокая комната — кабинет доктора; старинное бюро с вращающимся креслом, на котором сейчас сидел шериф; камин, в котором догорали дрова; шесть человек, сидящих против шерифа, — все это казалось Хэрлену сценой из какого-то спектакля.

На лице шерифа нельзя было прочесть ничего, кроме спокойного, вежливого внимания.

«Он неглуп, — подумал Хэрлен. — Я бы не хотел быть одним из тех, за кем он охотится».

Клэр с братом сидели на старом, обтянутом коричневой кожей диване. Она была потрясена случившимся. Брат, обнимая ее, сидел в полоборота, как бы прикрывая собой Клэр от шерифа.

Хэрлен перевел взгляд на остальных присутствующих — двух мужчин и женщину — и стал наблюдать за ними.

У женщины — миссис Хэйзел Прайс — сейчас было серьезное, почти трагическое выражение лица. Но морщинки вокруг рта и глаз говорили о ее привычке часто улыбаться. Это была блондинка лет под сорок. «Ей, может быть, и больше, — подумал Хэрлен, — так как в прошлом она была миссис Казаньец».

— Я была тогда совсем ребенком, — сказала она шерифу. — Чарли был слишком стар для меня. Но мы всегда оставались друзьями, даже после развода.

Да, она знала, что он включил ее в завещание, но не имела представления, какую именно сумму он оставил ей.

Очевидно, это была солидная сумма. Поверенный доктора, Эрик Букер, дал понять это, не называя точной цифры. Букер — высокий мужчина с седыми волосами и темными угрюмыми глазами был, как заметил Хэрлен, чем-то рассержен.

Другой мужчина — Тэйлор Эдемс — был молод и красив какой-то театральной красотой. По-видимому, он сопровождал миссис Прайс.

— Конечно, я знал доктора, — заявил он шерифу. — Полагаю, что все старинные семьи в округе знали его или о нем. — Его манера растягивать слова производила впечатление нарочитой. — Но когда Хэйзел… миссис Прайс… и я пришли сюда сегодня — это был мой первый визит в этот дом с того времени, как доктор поселился здесь.

— Не уловили ли вы в словах доктора какой-нибудь намек на то, что он подозревает о грозящей ему опасности?

— Конечно, нет.

Шериф перевел вежливый взгляд на миссис Прайс.

— Вы сказали, что посетили доктора сегодня после полудня, потому что…

Слабая улыбка на лице миссис Прайс почему-то усилила впечатление Хэрлена, что все происходящее вокруг какое-то нереальное, фальшивое.

— Я нанесла ему визит просто из дружеских чувств. Мне всегда было немножко жаль старика Чарли, жившего абсолютно одиноко. Единственный человек, который за ним ухаживал, это негр Мэк Хэррис.

— И вы уехали отсюда около пяти — половины шестого?

Она заколебалась.

— Да, приблизительно в это время, — сказал Тэйлор.

— Больше никого здесь не было?

— Никого, — добавил Тэйлор.

— Понятно, — сказал шериф. — И отсюда вы вернулись на квартиру миссис Прайс в Тонекке и были там вдвоем до тех пор, пока я не позвонил?

Наступило молчание, миссис Прайс начала говорить и остановилась.

Тогда ответил Тэйлор:

— Не совсем так. Отсюда я отвез Хэйзел домой и пошел пешком к себе. Я живу примерно в пяти кварталах от нее. Перед тем как вернуться к Хейзел обедать, я принял ванну и переоделся.

— Таким образом, вы разлучались примерно минут на сорок пять? — спросил шериф.

— Приблизительно так.

«Достаточно, чтобы вернуться сюда», — подумал Хэрлен.

Шериф заглянул в блокнот. Затем спросил:

— За то время, что вы были здесь, никто из вас не видел негра — Мэка Хэрриса?

Клэр подалась вперед:

— Совершенно бессмысленно подозревать, что дядя Мэк мог… мог причинить вред доктору Чарли! Никогда в жизни он бы…

Фрэнсис прикоснулся пальцами к губам Клэр и заставил ее замолчать. Потом повернулся к шерифу:

— Мне казалось, господин шериф, что я высказался в отношении дяди Мэка предельно ясно: он и его жена работали на нашу семью еще до того, как мы с Клэр появились на свет. Когда доктор Чарли примерно с год назад снова вернулся на Юг, Мэк начал приходить сюда ежедневно, чтобы обслуживать доктора. Я бы скорее заподозрил в убийстве Клэр или себя, чем дядю Мэка.

— Прекрасно, — сказал шериф. — Я не хотел…

— Кроме того, — добавил Фрэнсис, — от четырех почти до шести он был со мной — помогал делать прививки камелиям. А из ваших слов следует предположить, что доктор Чарли был убит именно в это время.

— Очевидно, — согласился шериф. — Само собой разумеется, мы произведем облаву на всех бродяг в округе…

Эрик Букер — поверенный — медленно встал со стула. Лицо его было серого цвета.

— Кража — я имею в виду мелкую кражу — не являлась целью убийства. Деньги, которые были у доктора в кармане, и те, которые он держал в бюро, и сейчас находятся там. Вам придется искать причину поглубже, господин шериф. — Шериф вежливо выжидал, и Букер вдруг добавил:

— Вам не мешало бы спросить у мистера Эдемса, собирается ли он жениться на миссис Прайс теперь, когда она получит наследство. Это будет не первая попытка с его стороны жениться ради денег.

Эти слова на мгновение привели всех в замешательство. Затем Хэйзел Прайс воскликнула:

— Эрик! Что вы?..

Эдемс вскочил и направился к адвокату. Но шериф встал между ними.

— Садитесь, — предложил он Эдемсу.

— Что именно вы имели в виду, мистер Букер? — спросил он у поверенного.

— Я уже сказал вам, что имущество доктора Казаньеца должно быть поделено в равных долях между местной больницей и его бывшей женой. Имущество довольно значительное. Совершенно невероятно, чтобы кто-нибудь, имеющий отношение к больнице, предпринял шаги, чтобы скорее овладеть этим имуществом. — Букер повысил голос: — Доктор Казаньец — мой близкий друг — был добрым, мягким человеком, не причинившим никому вреда. И все же кто-то убил его. У этого лица должны были быть причины для убийства. Какие еще причины могли у него быть?

— Давайте не будем преждевременно устраивать суда, — сказал шериф. Он вернулся к бюро, взял блокнот и закрыл его. — Для всех вас это было большим ударом. Простите, что я так долго продержал вас.

Все поднялись. Кладя записную книжку в карман, шериф спросил:

— Зачем, собственно, вы приезжали к доктору Казаньецу, миссис Гринвуд?

Хэрлен посмотрел на Клэр. На мгновение он увидел в ее глазах выражение явного испуга. Затем оно исчезло, и Клэр ответила:

— Последнее время я неважно себя чувствовала — головные боли и общее недомогание. И хотя доктор Чарли удалился на покой, он оставался нашим семейным врачом. Моим и Фрэнсиса.

— Понятно, — сказал шериф. — Когда вы попали сюда, в комнате горел свет, но доктор не отвечал на ваш звонок? И вы уже собирались уходить, когда приехал ваш друг, мистер Миллер?

— Да.

Шериф посмотрел на Хэрлена:

— Вы уверены, что никого не встретили по дороге сюда?

— Я… — произнес Хэрлен и остановился. Он вдруг понял, что Клэр говорит неправду. Прошло по крайней мере пять минут с момента, как он приехал, и когда он уже собирался уезжать, Клэр окликнула его. Все время, пока он стучал в дверь и прислушивался, она должна была находиться где-то поблизости.

Сейчас значение случившегося полностью изменилось для него. Хэрлен понял, что Клэр каким-то образом тесно связана с происходящим.

Он услышал свой голос:

— Может быть, я и проехал мимо какой-нибудь машины. Мне трудно сказать с уверенностью. Мои мысли были заняты предстоящей встречей с миссис Гринвуд. Я мог и не заметить.

— Раньше вы высказали абсолютную уверенность, что никого не встретили, — спокойно заметил шериф.

— Верно. Но сейчас, подумав, я не могу поручиться…

Яркий свет заливал площадку перед домом доктора. Тело убрали с причала, там действовал помощник шерифа. Несколько мгновений Хэрлен наблюдал за ним, затем пошел прочь.

Клэр уже сидела в машине брата.

— Поезжайте за нами, — обратился Фрэнсис к Хэрлену. — Я сказал шерифу, что вы остановитесь у нас.

Дом, в котором жили брат и сестра Делякруа, представлял из себя большой типичный южноамериканский особняк: широкие коридоры тянулись от фасада до задней части дома; огромные комнаты с высокими, покрытыми фресками потолками; массивная мебель из красного и розового дерева. Но на всем этом великолепии лежала печать заброшенности. Дом производил впечатление нежилого. Что вызывало такое ощущение, Хэрлен никак не мог определить.

— Пойдемте в кабинет, — сказал Делякруа. — Всем нам не мешает чего-нибудь выпить. Я позову Мэри.

Но негритянка уже ждала их. Это была старая женщина — худая и величавая.

— Что там случилось, миссис Клэр? Что им нужно было от Мэка? — спросила Мэри.

— Не волнуйтесь, Мэри, все в порядке, — успокоила ее Клэр.

— Что им нужно было от него?

— Кто-то убил доктора Чарли, — ответил Делякруа. — Но шериф знает, что это сделал не Мэк. Я сказал ему, что Мэк был со мной всю вторую половину дня.

— Что такое?.. — Негритянка перевела взгляд с Клэр на Фрэнсиса. — Когда это?..

— Между четырьмя и шестью часами сегодня днем, — ответил Делякруа. — Это случилось примерно в то время, когда Мэк помогал мне делать прививки камелиям. Вам нечего беспокоиться, Мэри, Мэку ничто не угрожает.

— Да, сэр. — Она не двинулась с места и снова перевела взгляд на Клэр. — Кто это сделал, миссис Клэр?

— Никто не знает, — ответила Клэр. — Его… — она умолкла, как бы подыскивая нужные слова. — Его ударили по голове и бросили в воду.

Мэри протяжно вздохнула.

— Может быть, это несчастный случай?

— Нет, — сказал Делякруа, — это убийство… Принеси нам немного льда в кабинет, Мэри. И чего-нибудь поесть…

Позднее, лежа в постели, несмотря на усталость, Хэрлен долго не мог уснуть.

Он думал о кабинете, где они сидели, о его современной обстановке, представляющей разительный контраст с тем, что он видел в остальных комнатах. Он вспоминал слова Клэр:

— Я обставила эту комнату для Фрэнсиса, а, возможно, и для себя. Но он не очень часто пользуется ею.

— Я считаю, что здесь все красиво так, как есть, — возразил Фрэнсис. — Не вижу необходимости заменять по-настоящему красивое на то, что отвечает проходящей моде. — В улыбке Фрэнсиса было что-то застенчивое. — Мы недостаточно уважаем старину, привычки, семейные традиции, — добавил он.

— Пожалуй, вы правы, — согласился Хэрлен. — Не могу сказать, чтобы я относился с большим уважением к привычкам и традициям своей семьи.

Хэрлен вспомнил своего отца. Он был армейским офицером. После смерти жены выполнение отцовских обязанностей сводилось к тому, что он возил сына с собой с одного места службы на другое; учил его сидеть смирно за столом, ложиться и вставать по часам, быть застегнутым на все пуговицы независимо от погоды. Он не проявлял никаких чувств к мальчику и не требовал их от него. Позднее Хэрлен прошел войну, окончил колледж. В двадцать восемь лет он был опытным журналистом.

Как-то Хэрлен с фотографом пошел в школу макетов, чтобы написать репортаж. Там он встретил Клэр. Закончив работу, они вместе спустились в лифте и пошли по Пятой Авеню.

— Какие макеты вы собираетесь делать? — спросил он.

— Скорее всего, я никогда не буду работать в этой области. Некоторые девушки приезжают сюда, просто чтобы уехать из дому.

Хэрлен посмотрел на Клэр. Ее черные прямые волосы подчеркивали мягкие линии лица. В темно-голубых глазах была какая-то настороженность. Хэрлен, обычно не отличавшийся особой проницательностью, подумал тогда: «Она чем-то напугана».

— А почему вам хотелось уехать из дому? — спросил он.

— Не знаю. Во всяком случае… — На мгновение по ее лицу пробежала тень. Потом она улыбнулась, и Хэрлену тоже захотелось улыбнуться. — Скорее всего, просто потянуло в большой город.

— Куда вы сейчас идете? — спросил Хэрлен.

— Домой. То есть в отель, где я живу.

— Вы торопитесь?

Клэр улыбнулась:

— Не очень…

И сейчас Хэрлен снова пережил чувство, которое испытал в первый день встречи. Он никогда ни к кому не испытывал такой нежности. Мысли Хэрлена снова переменили направление. Он вспомнил слова Делякруа, сказанные полчаса назад:

— Я должен был узнать вас сегодня, Миллер. Клэр много говорила о вас после возвращения. И я, конечно, не подозревал, что посылая вас за ней к доктору Чарли, впутываю в дело об убийстве.

— Давно вы были знакомы с доктором? — спросил Хэрлен.

— Как вам сказать… Доктор давно был знаком с нами. — Едва заметная улыбка коснулась губ Фрэнсиса. — Доктор Чарли принимал Клэр. Я родился в Европе, когда наши родители путешествовали. Вскоре после рождения Клэр доктор уехал на Север. Вернулся он год или два назад. После того, как погиб муж Клэр.

— Погиб? — переспросил Хэрлен.

— Несчастный случай, — ответил Делякруа. — Роджер любил прыгать в воду. В то время у нас над рекой была вышка и трамплин для прыжков в воду. Роджера обычно подбрасывало высоко в воздух, и затем он летел вниз, не задевая края трамплина, в нескольких миллиметрах от него — как все хорошие ныряльщики. Но только в этот раз он не пролетел мимо. Никого поблизости в тот момент не было. Очевидно, от удара он потерял сознание… Он утонул прежде, чем мы нашли его.

Фрэнсис посмотрел на Хэрлена, на Клэр, затем снова на Хэрлена.

— Клэр никогда не говорила вам об этом?

— Говорила, но без подробностей, — ответил Хэрлен, наблюдая за Клэр. Ему никак не удавалось поговорить с нею наедине. Ему хотелось прижать ее к себе, спросить, почему она убежала от него, почему солгала шерифу… и сказать ей, прежде чем она успеет ответить, что это не имеет никакого значения, что ничто не имеет никакого значения, лишь бы они снова были вместе.

Но Клэр не смотрела на Хэрлена.

— Вы, должно быть, очень устали, проведя целый день за рулем, — сказал Фрэнсис, вставая. — Завтра я покажу вам Сады. — Он сделал паузу. — Не знаю, что рассказывала вам Клэр о них, но это неважно. Никто не в состоянии рассказать о Темных Садах — их надо видеть.

— Жду этого с нетерпением, — ответил Хэрлен.

Он подумал о том, что увидел мельком — массу азалий и дом, омываемый с обеих сторон водой. Он подумал о Клэр — ее трагическом лице и испуганных глазах…

Проснулся он поздно.

— Вы пока присядьте, — сказала ему негритянка. — Миссис Клэр сию минуту придет.

— Благодарю вас.

— Я принесу вам кофе.

Но она не уходила. Она стояла в нескольких шагах от кухонной двери, уставившись на Хэрлена.

— Вы были знакомы с миссис Клэр в Нью-Йорке? — через минуту спросила Мэри.

— Да.

— И вы приехали сюда, чтобы повидать ее?

— Верно.

— Я знаю миссис Клэр с тех пор, когда она была еще ребенком… — Она остановилась. И Хэрлену показалось, что негритянка чего-то ждет от него. Пока он обдумывал, что сказать, она повернулась и ушла на кухню.

Столовая, в которой Хэрлен ждал Клэр, была большая, залитая солнцем комната. На южной стороне французские окна выходили на веранду. За верандой, подобно покрову, тянулись кусты белых азалий, позади которых возвышались горы темно-красных цветов. А еще дальше виднелась вода залива, гладкая и сверкающая под солнечными лучами. Вдруг на заливе показалась маленькая моторная лодка. Она двигалась медленно, и Хэрлен подумал, что кто-то занимается рыбной ловлей. Когда лодка пошла вверх по заливу к дому доктора Казаньеца, Хэрлен узнал сидевшего в ней человека. Это был шериф.

— Доброе утро, — раздался за спиной Хэрлена голос Клэр. Она была в белом платье, которое так шло ей. Хэрлен снова почувствовал всю силу своей любви к ней.

— Какое прекрасное утро, — произнесла Клэр. — Я собирала цветы. — В ее руках были гардении, от которых шел сильный сладкий запах.

— Тебе следовало позвать меня с собой. Я бы помог тебе, — сказал он, наклоняясь, чтобы поцеловать Клэр.

В это время вошел Фрэнсис и, улыбаясь, посмотрел на Хэрлена:

— Доброе утро, Миллер.

Поколебавшись, Хэрлен все-таки коснулся губами щеки Клэр.

— Очевидно, я встал самым последним, — сказал он, обращаясь к Делякруа.

— Фермер обязан вставать рано, — ответил Фрэнсис. — Как и представитель закона. Шериф уже дважды проехал вверх и вниз по заливу.

— По заливу? — спросила Клэр. — А… зачем?

— Он мне не доложил, — ответил Фрэнсис. — Давайте завтракать. А после завтрака я покажу Миллеру наши Сады.

— Я не хочу мешать вашей работе, — возразил Хэрлен. — Клэр может проводить меня.

— Клэр не отличит одного дерева от другого. Я даже сомневаюсь… — Он остановился, и застенчивая улыбка осветила его смуглое лицо. — Вы хотите сказать, что приехали сюда повидать Клэр, а не Сады. Не так ли?

Хэрлен рассмеялся:

— Даже брат должен понимать это.

После завтрака Хэрлен последовал за Клэр по вымощенной дорожке к тому месту берега залива, где белые азалии переходили в красные.

— Это достижение Фрэнсиса, — сказала она Хэрлену. — Он годами скрещивал и делал прививки, чтобы вывести этот цвет.

— Они очень красивы. Я никогда не видел таких темных цветов.

— Они слишком темные. — Клэр повернула в сторону, и тропинка вывела их в густую рощу гигантского бамбука, закрывавшего солнечный свет. — Он пытается вывести такой темно-красный цвет, который будет казаться почти черным.

— Черная азалия? — удивился Хэрлен. Но он не думал о цветах. Он любовался Клэр, которая шла впереди него с опущенной головой. — Клэр, — произнес он.

Она остановилась, быстро обернулась.

— Тот поцелуй в столовой не считается. А этот — чтобы сказать тебе «доброе утро» и «я люблю тебя»… А теперь скажи, почему ты удрала от меня?

Она положила голову ему на грудь.

— Я объяснила тебе.

— Нет, — возразил он, — ты мне ничего толком не объяснила. Расскажи сейчас.

— Я не совсем здорова, Хэрлен. Психически.

— Откуда ты знаешь? Ты когда-нибудь была у психиатра?

— Нет.

— Что же тебя беспокоит?

— Я… я не знаю. Может быть, и ничего. Может быть, это просто… то, о чем я думаю… — Она отвернулась и снова пошла вперед. — Я не хочу говорить об этом.

Хэрлен почувствовал замешательство, похожее на раздражение. И одновременно — большую нежность. И где-то глубоко внутри — зарождение страха.

— Обратись к доктору, Клэр. Если ты больна, хороший доктор тебя вылечит.

Они вышли из бамбуковой рощи. Здесь росли гардении. Воздух был насыщен их ароматом. Клэр повернула от залива, шагая быстрее прежнего. Хэрлен не отставал от нее.

— Послушай, — сказал он, — я бросил работу в Нью-Йорке и приехал сюда, потому что люблю тебя. Я хочу жениться на тебе. Я не собираюсь так легко отступать.

Клэр не отвечала. Голова ее была опущена. Она беззвучно плакала.

— Ладно, — продолжал Хэрлен, — я сам все выясню. — Он набрал воздух. — Почему ты солгала шерифу вчера вечером?

Она быстро подняла голову и уставилась на Хэрлена.

— Солгала? Я… Я не понимаю, что ты хочешь сказать.

— Ты сказала ему, что только подошла к дому доктора, обнаружила, что его нет, и уже собиралась уходить, когда подоспел я.

— Так оно и было.

— Но до того, как ты меня окликнула, я уже был там некоторое время. А где была ты?

— Я стояла у причала. Я ждала, отчасти надеясь, отчасти не надеясь, что доктор вернется. Я стояла там, держа веревку от байдарки, когда увидела твою машину. Не зная, кто приехал, я… просто наблюдала.

— Клэр, ты знаешь, кто убил доктора?

— Нет.

— Может быть, ты подозреваешь кого-нибудь?

— Нет! — В голосе ее прозвучали нотки отчаяния. — Конечно, нет! Никто не мог хотеть убить доктора Чарли!

— Но кто-то убил его, — спокойно возразил Хэрлен. Через минуту он продолжал. — Ты вчера сказала, что он просил приехать. Зачем?

— Накануне он был у нас. Очевидно, я была заметно расстроена. Я только что вернулась из Нью-Йорка, и Хэйзел не переставая спрашивала, почему я приехала. Само собой разумеется, я не могла ответить ей на этот вопрос. И… — Подняв обе руки, Клэр сделала беспомощное движение, — доктор Чарли пригласил меня к себе, сказав, что должен кое-что сообщить мне.

— О чем?

— Не знаю. Наверное, о чем-то, касающемся меня.

— Ему-таки не удалось этого сделать?

— Нет.

Они вошли в кизиловую рощу — сплошной розовый и белый цвет.

— Кто-нибудь слышал слова доктора о том, что он должен кое-что тебе сообщить?

— Никто.

— Ты же сказала, что там была Хэйзел.

— Хэйзел Прайс. Ты видел ее вчера вечером. Она была у нас с Тэйлором Эдемсом. Был и Фрэнсис. Но доктор Чарли перед уходом вызвал меня на веранду.

— И никто не слышал его слов?

— Нет… Но, полагаю, что любой из них смог бы услышать, если бы захотел. Но почему ты спрашиваешь?

— Не знаю.

Она уставилась на него.

— Ты предполагаешь, что кто-то убил доктора Чарли, чтобы помешать ему… Но это бессмысленно…

— Я тоже так думаю, — сказал Хэрлен.

Впереди показалась гладь воды. Кизил снова уступил место азалиям, а за ними была река с маленькой пристанью.

— Здесь, в конце причала, была вышка с трамплином. Фрэнсис велел снести ее после того, как Роджер убился… или убил себя… — добавила она неуверенно.

— Что такое? — спросил Хэрлен. — Зачем ему было убивать себя?

— Предположим, что ему было известно то же, что знал обо мне доктор Чарли?.. Роджер не признавал развода… — Она нервно засмеялась. — Или такое предположение может возникнуть только у ненормального человека?..

В этот день после полудня у Клэр была запланирована поездка в Тампу в косметический кабинет. Хэрлен отвез ее туда. Как только Темные Сады остались позади, Клэр, казалось, забыла о событиях прошлой ночи, о своей болезни и начала говорить о Нью-Йорке, о людях, с которыми она там встречалась, и о всякой всячине. При этом она беззаботно смеялась.

— Я буду занята около часа, — сказала она, когда они подъехали.

— Не торопись. Я займусь осмотром города.

Но как только она ушла, Хэрлен направился прямо в юридическую контору Эрика Букера.

Адвокат сидел за большим письменным столом, слегка откинувшись. Его темное мрачное лицо немного вытянулось.

— Довольно странный вопрос, мистер Миллер. Почему вы обратились с ним ко мне?

— Клэр сказала мне, что вы давно знаете ее семью. И все их семейные дела.

— Семейные материальные дела, — пояснил Букер. — Джолиан Делякруа, отец Клэр, и я — ровесники, но никогда не были близкими друзьями. Мой отец управлял имением еще при жизни Филиппа Делякруа. Таким образом, полагаю, что знаю эту семью дольше, чем кто-либо. Насколько мне известно, в семье Делякруа никто никогда не страдал душевными болезнями. Некоторыми странностями — возможно. Я считаю, что такая неистовая увлеченность всей мужской половины этой семьи садоводством — безусловно, странность. И Фрэнсис, и Джолиан, и Филипп — все были одержимы этой страстью. Сколько денег они всадили в эти Сады! Но вряд ли это можно назвать безумием. — Его тонкие аристократические руки легли на письменный стол. — Я, конечно, рассуждаю, как профан.

— Понятно, — произнес Хэрлен. — Как вы думаете, мог доктор представлять собой угрозу этим Садам?

На щеке адвоката дрогнул мускул.

— Финансовую угрозу? Вы это имеете в виду, мистер Миллер?.. Вас интересует финансовое положение семьи Делякруа?

— Меня интересует здоровье Клэр, — ответил Хэрлен с внезапно вспыхнувшим гневом. — Меня интересует это убийство только с точки зрения того, как оно отразится на Клэр. Мне наплевать на ее деньги!

— Роджер Гринвуд очень интересовался финансовыми делами Делякруа… перед тем, как умереть. — Если в словах адвоката и было предостережение, худое суровое лицо ничем не выдавало этого. — Доктор Казаньец не представлял собой угрозы Садам. Какой бы то ни было угрозы.

— Благодарю вас, — сказал Хэрлен. — Я хочу задать вам еще один вопрос: были ли какие-нибудь разговоры о самоубийстве после гибели Роджера Гринвуда?

— Вы хотите сказать, что он подпрыгнул в воздух и специально ударился затылком о трамплин, чтобы убиться?

— Он ударился о трамплин затылком?

— Так я понял. Я не видел тела.

— Я немного занимался прыжками в воду, — сказал Хэрлен. Если только вы не делаете сальто-мортале, что обычно уводит вас от трамплина, вы поднимаете голову, а не опускаете ее. Более вероятным является удар о трамплин лбом или лицом, а не затылком.

— В свое время было довольно тщательное расследование этого дела, — ответил адвокат и вдруг холодным, бесстрастным голосом произнес. — Я говорил с вами, мистер Миллер, как с женихом Клэр. Если вы задаете вопросы как репортер…

— Я сейчас не работаю в газете, — ответил Хэрлен. — Я уже сказал вам: во всем этом деле меня интересует только Клэр. — Он поднялся. — Доктор Казаньец хотел что-то сообщить Клэр. Полагаю, что это касалось ее здоровья. Не знаете ли вы случайно, о чем он хотел говорить с ней?

— Чарли Казаньец был человеком, который не стал бы обсуждать своих пациентов, мистер Миллер. Даже со мной.

— Но, я полагаю, он вел истории болезней, к которым сейчас будет иметь доступ другой врач?

— Это зависит от шерифа…

— У Тэйлора естественный интерес к тому, что происходит там, — сообщила Хэйзел Прайс на следующий день, приехав в Темные Сады. — Он слышал, что шериф нанял профессионального водолаза для поисков… орудия убийства. Тэйлору хочется наблюдать за работой водолаза. А кто-нибудь может подумать, что он убийца, которого тянет к месту преступления…

— Почтенный мистер Букер так, очевидно, и считает, — сказал Эдемс, — если судить по его вчерашней реплике.

— О… Эрик… — возразила миссис Прайс. — Он всегда плохо думает о людях. — Повернувшись к Клэр, она сказала: — Мы решили заехать за вами и взять вас с собой туда. Мне хотелось воспользоваться случаем и встретиться с вашим другом при более благоприятных обстоятельствах, чем вчера вечером.

— Не думаю, что мне захочется когда-либо снова вернуться туда, — ответила Клэр.

— Это может принести тебе пользу, — возразил Хэрлен.

После минутного раздумья Клэр сказала:

— Хорошо. Я поеду.

Шериф, его помощник, водолаз со своим помощником — все собрались на пристани.

— Водолаз занимается поисками со вчерашнего дня, — сказал шериф. — Я начинаю сомневаться в том, что убийца выбросил оружие в воду.

— Какое это могло быть оружие? — спросил Хэрлен.

— Не знаю, — ответил шериф. — Это было что-то тяжелое. Граненое, но не острое.

Хэрлен почувствовал, как опиравшаяся на его локоть рука Клэр задрожала.

— Я не хочу здесь больше оставаться, — сказала она. — Прошу тебя, уйдем.

Они пошли по вымощенной аллее, которая сейчас была залита солнцем.

— Я больше не в состоянии там оставаться. Я все время вижу руку, вылезающую из воды. Она тянется ко мне, а я не могу помочь…

— Понимаю. — Несколько мгновений Хэрлен молчал. — Чем занимается Тэйлор?

— О, всем, что не унижает достоинства южноамериканского джентльмена — продает акции и прочее.

— И женится на богатых американках средних лет.

Клэр повернулась к Хэрлену пораженная. Затем рассмеялась.

— Возможно. Возможно, Тэйлор женится на женщине, обладающей достаточным количеством денег. Только я не думаю, что у Хэйзел осталось много денег.

— Но теперь у нее будут деньги.

— Это верно. Но если она выйдет замуж за Тэйлора, не следует уж очень жалеть ее. Она охотилась за ним больше, чем он за ней.

— Теперь она получит и его… и деньги.

Хэрлен произнес эти слова небрежным тоном, но лицо Клэр стало серьезным.

— Если ты хочешь этим сказать, что Хэйзел могла убить…

— Я ничего не хотел этим сказать, — возразил Хэрлен. — Я просто пошутил.

— Ты ее не знаешь, — сказала Клэр. — Все вокруг сплетничают о Хэйзел. Она была несколько раз замужем, но не думаю, чтобы она кому-нибудь причинила зло.

— Возможно, — согласился Хэрлен. — Я думал не столько о ней, сколько о ее друге…

Клэр попыталась улыбнуться, но выражение глаз выдавало ее волнение:

— Тэйлор порой немного действует на нервы. Но он неплохой человек. Он не способен на…

— Убийство, — закончил Хэрлен. — А мистер Букер, по-видимому, считает, что способен.

— Букер подозревает всех на свете. — Клэр улыбнулась. — Кроме того, он ревнует ее к Тэйлору.

— Ревнует?

— Легче было бы все понять, если бы Эрик ненавидел Хэйзел, но вот уже много лет он преследует ее и хочет на ней жениться.

Миссис Прайс, улыбающаяся, красивая, нестареющая, пересекла лужайку и направлялась к ним.

— Они не нашли оружия, — подходя, сказал Эдемс. — Я предсказал шерифу, что они и не найдут его.

— Бедный Чарли, — произнесла миссис Прайс. — Но не будем больше думать об этом. Поедем в город завтракать. Вы и Клэр едете с нами, — обратилась она к Хэрлену.

Из города вернулись под вечер. Хэрлен стоял у машины, в которой миссис Прайс поджидала Тэйлора. Миссис Прайс спросила:

— Вы любите Клэр, правда?

— Да, — ответил Хэрлен.

Она похлопала его по руке.

— Клэр замечательна. Она плохо себя чувствует здесь, в Темных Садах. Не думаю, чтобы она когда-либо была здесь по-настоящему счастлива. А кто, собственно, смог бы быть здесь счастливым? — Она сделала широкий жест, охватывая огромные, покрытые мохом деревья, цветы, темный залив и реку. — Такое количество цветов вы можете увидеть только на похоронах. Меня от них бросает в дрожь!

— А я нахожу их красивыми.

— Мужчинам они нравятся. Не странно ли? Но женщинам… Мать Клэр ненавидела это поместье. Но у нее, понятно, были для этого причины.

— Причины? — спросил Хэрлен.

— Джолиан Делякруа был помешан на Темных Садах. Он построил этот дом как свадебный подарок Рейчел… Затем в течение пяти лет у них не было детей. Их несчастье граничило с отчаянием. — Увидев вопрос в глазах Хэрлена, Хэйзел улыбнулась. — Так иногда бывает в жизни… Они поехали года на два за границу, и вот… — Она сделала паузу. — Я тоже была в Европе. Я еще была тогда замужем за Чарли… Фрэнсис родился в Италии. Четыре года спустя здесь, дома, родилась Клэр. Таким образом, у Джолиана появились и сын, и дочь, чтобы унаследовать его Сады… которые, как мне показалось, он любил больше, чем жену. Рейчел не любила Садов, но она очень любила Джолиана. — Хэйзел снова похлопала Хэрлена по руке. — Клэр ужасно похожа на свою мать. Когда вы женитесь на ней, Хэрлен, увезите ее обратно в Нью-Йорк. Там она будет счастлива.

— Я увезу ее куда она захочет.

— Вы очень милый. — Она посмотрела на Хэрлена, одобрительно качнув головой. — Да, вы будете для Клэр хорошим мужем. Вот Тэйлору нужна жена, терпимая к его поведению и слабостям. — Она засмеялась. — Такая, как я, — добавила она. — Мне кажется, что я одна из немногих женщин, которая в состоянии терпеть Тэйлора долгое время.

— А что он из себя представляет? — неожиданно спросил Хэрлен.

Она посмотрела на него широко открытыми глазами.

— Это очень красивый, обаятельный молодой человек, который будет мне верен ровно столько, сколько найдет нужным. — И добавила с горечью: — О, я его прекрасно понимаю. Кого я не понимаю, так это себя… Что происходит со мной? Очевидно, это сознание, что я старею, сознание, что, если я потеряю его…

В это время из дома вышел Эдемс.

— Клэр не смогла найти книгу, — сказал он, легко скользнув на переднее сиденье под руль.

Когда они уехали, Хэрлен остался ждать, пока выйдет Клэр. Но она не выходила.

Хэрлен повернулся спиной к заливу и увидел перед собой реку с пристанью, на которой раньше стоял трамплин. Он вспомнил о Гринвуде и его роковом прыжке, вспомнил слова Букера: Роджер Гринвуд очень интересовался финансовым положением семьи Делякруа… перед смертью.

«Интересно, что узнал Роджер, и была ли какая-нибудь связь между тем, что он узнал, и его смертью?» — подумал Хэрлен.

Постояв немного, он пошел прочь от пристани. И повернул к дому. Приняв ванну и переодевшись, он спустился вниз, откуда доносились звуки рояля.

Фрэнсис был один в огромной, с высоким потолком музыкальной комнате.

Когда Хэрлен вошел в комнату, Делякруа продолжал еще несколько минут играть. Затем пальцы его замерли на клавишах, и он повернулся.

— Продолжайте, — сказал Хэрлен. — Вы очень хорошо играете.

— Благодарю вас. Я всегда любил этот старый рояль.

— А Клэр играет на рояле? — «Как мало я знаю о ней», — подумал Хэрлен.

Делякруа улыбнулся.

— Она занималась музыкой, когда была ребенком. Отец настаивал. Но Клэр никогда не учила больше того, что ей задавали. Ей не нравилось это занятие. — Он нахмурился, затем сухо добавил: — Клэр не спустится к обеду. Она не совсем хорошо себя чувствует.

— Что с ней? Весь день она себя чувствовала прекрасно.

— Знаю. — Он помолчал. — Полагаю, что сказалось напряжение последних лет. Ведь она была очень привязана к доктору Чарли и… когда полчаса назад я вернулся домой, она плакала в своей комнате. Она не хотела объяснить причину своих слез. Просто сказала, что ей не хочется есть, и попросила меня извиниться перед вами.

— Ей не нужно извиняться. Но она казалась такой веселой…

Делякруа кивнул.

— У Клэр постоянно меняется настроение. К утру у нее все пройдет.

Они обедали вдвоем в большой комнате за столом красного дерева, за которым свободно могли бы разместиться человек двенадцать. Их молча обслуживала Мэри. Делякруа поддерживал непринужденный разговор на общие темы, но во всем окружающем явно чувствовалось напряжение. После обеда Хэрлен извинился и ушел в свою комнату.

Он попытался читать, но слова не доходили до его сознания. Отложив книгу, он выключил свет и подошел к креслу у окна. Сидя в темноте, он думал:

«Что я здесь делаю? Какая сила привела меня в этот дом? Любовь? А можно ли любить человека, так мало зная о нем?»

Хэрлен никогда не верил в судьбу. Но он твердо знал, что в ту первую встречу с Клэр, когда он шел с ней по улице, что-то в нем изменилось, и с тех пор, когда она была вдали от него, ему всегда ее не хватало.

Раздался стук в дверь. Осторожно и бесшумно повернулась ручка.

— Мистер Хэрлен? — тихо произнес мужской голос.

— Да, — ответил Хэрлен.

Зажегся свет, и он увидел негра — маленького, немного сутулого, старого.

— Мэри хочет, чтобы вы пришли к ней поговорить, мистер Хэрлен. Относительно миссис Клэр. Я муж Мэри — Мэк Херрис.

— О! — произнес Хэрлен. — Вы обслуживали доктора Казаньеца?

— Да, сэр.

— И ваша жена хочет поговорить со мной?

— Да, сэр.

— Хорошо. Я пойду.

Хэрлен встал. Пройдя темным коридором, они спустились по лестнице, погруженной в абсолютный мрак, и вышли из дома с задней стороны. Миновав длинный ряд парников, они подошли к домику, густо обсаженному со всех сторон апельсиновыми деревьями.

— Здесь мы с Мэри живем.

Мэк открыл дверь и отступил, пропуская Хэрлена в дом.

У горящего камина сидела негритянка.

— Садитесь, пожалуйста.

— Благодарю вас. — Хэрлен заметил, что старик не последовал за ним в комнату.

Старая женщина слегка повернулась на стуле, не спуская глаз с Хэрлена.

— Вы любите миссис Клэр? — спросила она через мгновение.

— Да, — ответил он.

— Возвращайтесь в дом, заберите ее и уезжайте с ней отсюда. Увезите ее обратно на Север — туда, где вы с ней встретились. Сегодня же ночью, — сказала она. — Вы сможете пожениться, когда вернетесь на Север.

— Она не поедет… таким образом.

— Разве вы не мужчина? Увезите ее силой.

— Ее брату это может не понравиться. И шерифу тоже.

— Ни один шериф в Тонекке не посмеет побеспокоить миссис Клэр, — возразила Мэри. — Если бы мистер Роджер увез ее отсюда, он остался бы в живых.

Хэрлен насторожился:

— Что вы хотите этим сказать?

Мэри, видимо, не расслышав его вопроса, продолжала свою мысль:

— Я знаю миссис Клэр с рождения. Она для меня как родная дочь. Послушайтесь меня. Увезите ее туда, где она сможет быть счастлива.

— Потому что здесь?..

Она не ответила.

Тогда Хэрлен тихо спросил:

— Кто убил доктора Казаньеца, Мэри?

— Я ничего об этом не знаю.

— Кто убил Роджера Гринвуда? Ведь он был убит?

— Я не знаю. Но он уже мертв, а вы живы. — Веки ее медленно опустились. — Есть вещи намного хуже, чем убийство. Увезите миссис Клэр отсюда.

Больше она ничего не сказала. Вошел Мэк Хэррис:

— Я провожу вас обратно, мистер Хэрлен.

— Спасибо. Я найду дорогу сам. — Помолчав, он спросил: — Мэк, миссис Клэр болела чем-нибудь? Чем-нибудь серьезным?

— В детстве у нее была малярия.

— Нет, я имею в виду…

— Думаю, что более тяжелого заболевания у нее не было…

Хэрлен шел сквозь туннель цветов. Подойдя к маленькой пристани, он взошел на нее. Здесь когда-то стояла вышка, с которой Роджер Гринвуд прыгнул навстречу смерти.

Идя от пристани, Хэрлен увидел в доме ярко освещенное окно. Но в следующее мгновение деревья скрыли его. Примерно в пятидесяти шагах от дома он снова увидел это окно.

Это была комната Клэр. Клэр стояла в нескольких шагах от окна в халате. Свет настольной лампы освещал ее лицо снизу. Она стояла неподвижно и смотрела куда-то вдаль.

Хэрлен остановился. Вот Клэр подняла руки к темным волосам, расстегнула халат и отошла от окна.

Хэрлен перевел дыхание и продолжал свой путь. Но не пройдя и трех шагов, снова остановился. Впереди, в тени деревьев, стоял какой-то человек.

Хэрлен начал двигаться медленно и бесшумно. Сердце тяжело билось. Человек не трогался с места. На расстоянии десяти шагов Хэрлен остановился на мгновение, затем сделал большой шаг вперед.

— Хелло, — сказал он.

Человек вздрогнул от неожиданности и вышел из тени на освещенное луной место. Это был Фрэнсис.

— Кто?.. О! Хэрлен! — произнес он. — Вы напугали меня. Я полагал, что вы давно в постели крепко спите.

— Я не могу заснуть. И… я, очевидно, беспокоился о Клэр.

Посмотрев поверх головы Делякруа, он увидел, что свет в окне Клэр погас.

— Да… — произнес Делякруа. Он тоже посмотрел на дом, затем пошел по дорожке, ведущей к заливу. — Клэр говорила мне, что вы собирались пожениться в Нью-Йорке.

— Но она неожиданно уехала!..

— Знаю.

Они вышли из гущи деревьев к заливу. Фрэнсис опустился на скамью, локтями упершись в колени, сложил длинные руки как бы для молитвы.

— Клэр и я выросли здесь, в Темных Садах, — сказал он. — Вокруг было очень мало детей, с которыми мы могли бы играть. Недолгое время — Тэйлор, а потом и вовсе никого. Мне кажется, что мы с ней были ближе друг другу, чем большинство братьев и сестер. А с тех пор как умерли мать и отец, я пытался заменить ей родителей. Во всяком случае, ближе меня у нее нет никого. Поэтому я полагаю, что именно мне следует поговорить с вами.

Но прошло несколько минут, прежде чем он продолжал:

— Клэр никогда не походила на других девочек. Она более чувствительная, более… интуитивна, мне кажется… больше боится…

— Боится? Чего?

— Не знаю. Может быть, жизни. Может быть, образов, которые ей мерещатся. — Он повернул к Хэрлену искаженное страданием лицо. — Только что я следил за домом, так как опасался, что Клэр может убежать, как убежала от вас из Нью-Йорка. Как это сделала и раньше. Как уехала в свое время в Нью-Йорк, сказав, что больше не вернется. Ей никогда здесь не нравилось, — продолжал он. — Не знаю почему. Но всю жизнь у нее была склонность исчезать… Убегать. Не знаю от чего. Думаю, что здесь дело не только в Садах — ведь она убежала и из Нью-Йорка. Я считаю, что… — он остановился. — Необдуманные поступки она совершает все чаще.

— Она когда-нибудь обращалась к доктору?

— К психиатру? Нет. Она не хочет. Хотя, полагаю, что доктор Казаньец собирался поговорить с ней об этом. Хотел выяснить. А может быть, он уже знал…

— Когда Клэр выходила замуж за Роджера Гринвуда, доктор Казаньец был здесь?

— Нет. Он не знал Роджера. Никогда не видел его.

— Клэр предполагает, что Гринвуд совершил самоубийство.

Делякруа вскинул худое лицо и уставился на Хэрлена.

— Не могу этому поверить. Не было никакого повода. Да и он был не такой человек…

— А могло ли здесь быть что-либо, кроме несчастного случая?

— Вы имеете в виду убийство? — спросил Фрэнсис. — Никто в то время не думал об этом. Но теперь… — Делякруа покачал головой. — И сейчас, собственно, нет причин предполагать это, если не принимать во внимание убийство доктора Чарли… Сходство…

— Расскажите мне о Роджере.

— Ничего особенного. Мне кажется, что мы по-настоящему и не узнали его, даже Клэр. Она познакомилась с ним в Мобайле, когда гостила у своих друзей. Клэр в то время повсюду бывала с Тэйлором, а Тэйлор и Роджер служили в одном морском соединении. Тэйлор поехал в Мобайл повидаться с Клэр и взял с собой Роджера. Потом события развивались с ураганной быстротой. Через несколько месяцев Роджер оставил службу на флоте, вернулся сюда, и они поженились. Очевидно, так он поступал всегда. Торопился получить то, что ему хотелось, готовый преодолеть любую преграду на своем пути.

— Он был богат?

— Не очень. Но всегда производил впечатление, что имеет больше, чем имел на самом деле. Клэр унаследовала все, что от него осталось.

— Кто управлял его имуществом?

— Мистер Букер. Он всегда занимался нашими финансами.

Фрэнсис, улыбаясь, встал.

— Если вы собираетесь войти в нашу семью, мне кажется, вам не мешает знать следующее: мы с Клэр унаследовали это имение совместно. Отец не оставил завещания. Они с матерью погибли во время железнодорожной катастрофы. Это было в 1941 году. Я только поступил на военную службу, а Клэр была еще ребенком. Мы оставили все, как было. Полагаю, Букер — единственный человек, который действительно в курсе всех наших финансовых дел. — Фрэнсис повернулся. — Пойдемте в дом и выпьем чего-нибудь.

Идя по дорожке следом за Фрэнсисом, Хэрлен спросил:

— Клэр встречалась с Тэйлором, не так ли?

— С этим дураком! — ответил Фрэнсис. Но через минуту рассмеялся. — Пусть это вас не беспокоит. В этом никогда не было ничего серьезного. Хотя, полагаю, Тэйлор смотрел на это иначе. Он всегда считал себя любимцем женщин, и я сомневаюсь, оправился ли он от удара, нанесенного ему Клэр, когда она предпочла ему другого. Он, вероятно, уверен, что и сейчас может жениться на ней, если приложит необходимые усилия. Такое, по крайней мере, было впечатление, когда Клэр вернулась из Нью-Йорка.

— Что вы имеете в виду?

— Как только Тэйлор услышал, что Клэр вернулась, он сразу же примчался сюда. Хэйзел, конечно, за ним… Можно было подумать, что он помолвлен с Клэр, пока она не сказала нам… о вас.

— И тогда?

— Тэйлор заявил, что Клэр никогда не выйдет за вас замуж. Он начал болтать всякий вздор относительно того, что люди, выросшие в этих местах, знают, как избавиться от пришельцев. Он хотел этим сказать, что он лично вырос здесь, что Темные Сады принадлежали когда-то его семье…

— А как отнеслась ко всему этому Хэйзел?

В голосе Фрэнсиса прозвучали нотки искреннего сочувствия.

— Бедная старушка Хэйзел. Теперь он наверняка ей достанется. После получения наследства доктора Чарли ему уже никуда от нее не деться…

Сидя за огромным письменным столом, Букер выглядел — по мнению Хэрлена — киногероем, изображающим преуспевающего адвоката средних лет. Адвоката, чьи темные махинации никогда не выходят за рамки законности и единственное стремление которого — накопление богатства. По его лицу трудно было предположить, что он может интересоваться такой женщиной, как Хэйзел Прайс. Сейчас казалось просто невероятным, что он мог обвинить Тэйлора в убийстве доктора. Было ли это обвинение подсказано чувством ревности или его надо рассматривать как обычный судебный трюк, проделанный с какой-то определенной целью?

— Итак, вы считаете, что в тот вечер, когда его убили, Казаньец собирался сообщить Клэр кое-что о ее здоровье? Что-то очень важное? И вы полагаете, что в этом кроется причина его убийства? — спросил адвокат.

— Я этого не сказал. Мне это неизвестно. Но Клэр нездорова. И если какой-нибудь другой врач получил бы доступ к истории болезни, которую вел доктор, это могло бы, возможно, помочь ей, — ответил Хэрлен.

— Да, но… — Букер сделал паузу. — А не приходило ли вам в голову, мистер Миллер, что доктор Чарли хотел рассказать Клэр не о ней, а о ком-то другом?

— Что вы имеете в виду?

— Он мог предполагать, что, убежав от вас, она намерена выйти замуж за… ну, скажем, Тэйлора Эдемса. Чарли издавна знал семью Эдемса. Может быть, он собирался открыть ей кое-что о нем? Или о ком-нибудь другом?

Эта мысль не приходила в голову Хэрлена. Но, возможно, за ней скрывается кое-что кроме совершенно очевидной ненависти Букера к Эдемсу. Подумав, он сказал:

— Клэр полагает, что речь должна была идти о ней, о ее здоровье.

— Возможно. Тогда почему же вы не идете к шерифу за историей болезни?

— Здоровье Клэр — интимная область. Область врачей, а не шерифов.

— Да. Но все дело в целом — область шерифа. И мы еще не знаем, какую роль играет в этом деле Клэр.

Хэрлен не ответил. Они с минуту смотрели друг другу в глаза, затем Букер продолжал:

— Нам лучше быть откровенными, мистер Миллер. Я — поверенный Клэр. Уже очень давно я занимаюсь ее делами, делами ее семьи.

— Не знаю, какую роль играет Клэр в этом деле, — произнес Хэрлен. — Думаю, никакую.

— Возможно. То, что Чарли был убит в то время, когда она должна была навестить его, очевидно, простое совпадение. Беда в том, что Чарли не вел никаких историй болезни. Вскоре после вашего первого визита шериф пригласил меня просмотреть вместе с ним бумаги покойного. Никаких историй болезни мы не обнаружили.

— Но это невероятно! Я никогда не слышал, чтобы доктор не вел историй болезни своих больных.

— Вспомните, что он не практиковал во Флориде более двадцати лет.

— Но как же с теми больными, которых он лечил здесь?

— Доктор Казаньец не собирался больше работать. Если он и лечил Клэр и Фрэнсиса или еще кого-либо из своих друзей, то хранил все данные о них в своей голове.

— Благодарю вас, — ответил Хэрлен.

Клэр не появилась и за завтраком. По словам Мэри, у нее болела голова.

«Я должен узнать правду», — решил Хэрлен.

Погруженный в свои мысли, он не заметил, как выехал на аллею, ведущую к дому Казаньеца. У подъезда стояла машина шерифа. Хэрлен въехал во двор, затормозил и вышел из машины.

— Мистер Миллер, — не удивился шериф, — искали меня?

— Не совсем. Приехал просто из любопытства. Захотелось понаблюдать за работой водолаза.

— Вчера мы прекратили эту работу. — Шериф поднялся и пожал руку Хэрлена. — Вы пишете отчет для своей газеты?

— Нет.

— Мне говорили, что вы хороший репортер.

— Да? Кто это говорил вам?

— Эти сведения я получил из вашей газеты. И от некоторых нью-йоркских полицейских, которые вас знают. — Он сел на ступеньки. — Само собою разумеется, я наводил справки.

— Обо мне?

— Обо всех. Убийство такого человека, как доктор Казаньец, не может пройти незамеченным.

— У вас есть какие-либо подозрения?

— Слишком много. Но ни одно из них не подкрепляется достаточно обоснованными фактами.

— Всегда можно найти кого-нибудь и подтасовать факты, — шутливо произнес Хэрлен.

Выражение лица шерифа не изменилось.

— Я думал об этом. Но только я на это не пойду. Я буду искать, пока не найду настоящего убийцу — кто бы он ни был.

— Знаете, — медленно произнес Хэрлен, — мне кажется, что вам это удастся.

— Да. И, по всей вероятности, я потеряю из-за этого работу. И зачем вы так поспешно приехали сюда, мистер Миллер?

— Я был помолвлен с миссис Гринвуд. Когда она уехала из Нью-Йорка, я последовал за нею.

— Она, должно быть, уехала неожиданно? Почему?

Хэрлен попытался отшутиться:

— Размолвка влюбленных.

— Имеющая отношение к болезни миссис Гринвуд?

Вопрос застал его врасплох.

— Нет, — поспешно ответил Хэрлен.

— Я понял, что вы хотите получить историю болезни миссис Гринвуд?

— Для того, чтобы передать ее другому врачу. Она ведь вам сказала, что чувствует себя неважно. Вот почему она пошла к доктору в тот вечер, когда он был убит.

— Надеюсь, что это не серьезно, — сказал шериф. — Она прелестна. — В его голосе прозвучало вежливое участие. — Я бы с радостью передал вам медицинские документы, если бы они были. Но мы ничего не обнаружили. Либо доктор не вел записей, либо они украдены.

— Украдены?

— Некоторые бумаги доктора были в полном беспорядке. Возможно, кто-то рылся в них в спешке.

— Мистер Букер сказал мне, что вы ничего не нашли, но не упомянул о возможной краже документов.

— Должно быть, он ничего не заметил. — Шериф встал. — Все бумаги доктора отосланы в город. Но вещи в доме остались на месте. На правой руке доктора, немного выше запястья, обнаружен синяк, — продолжал шериф. — Очевидно, убийца хотел ударить его сзади, но доктор, должно быть, обернулся и поднял руку. Таким образом, первый удар пришелся по руке. А потом убийцу охватила паника и он начал бить в исступлении…

Хэрлен вспомнил, как выглядела голова убитого при свете зажигалки.

— Это мог сделать только мужчина, причем сильный мужчина.

— Смотря каким орудием, — возразил шериф. — Если пользоваться зазубренным молотком, то с ним может справиться и женщина. — Его голос оставался бесстрастным. — Если бы человека, убившего Казаньеца, не охватила паника после первого удара, следствию пришлось бы труднее: у доктора больное сердце, и можно было бы предположить, что он упал на пристани, ушиб голову, а затем свалился в воду. Почти так же, как случилось с Гринвудом…

— Гринвуд был убит? — вырвалось у Хэрлена.

— Не знаю. Мог быть и несчастный случай.

— А когда это случилось, Эдемс был там?

— С миссис Прайс. Он как раз начал с ней встречаться после замужества Клэр Делякруа…

— Насколько я понимаю, Эдемс до этого встречался с Клэр? — спросил Хэрлен.

— Я лично мало знаю этих людей, — ответил шериф. — Одни говорят, что он по-настоящему любил ее. Другие — что его прельщали деньги Делякруа. А денег там много.

— Я начинаю это понимать.

— Миссис Гринвуд, — продолжал шериф, — миссис Прайс, Букер, Эдемс — этот сорт людей предпочитает не выносить сора из избы. Для них убийство менее страшно, чем скандал. Но я должен найти убийцу и в конце концов добьюсь своего. Мне нужна ваша помощь.

— Конечно! — с готовностью ответил Хэрлен.

Все собрались в гостиной дома Делякруа. Фрэнсис сидел рядом с Клэр, крепко держа ее за руку, как бы защищая, Эдемс рядом с миссис Прайс, несколько в стороне — Эрик Букер и шериф.

— Надеюсь, я не очень затруднил вас, попросив встретиться со мною здесь, — произнес шериф. — Но все вы, должно быть, хотите поскорее уладить это дело. И вот мне пришло в голову, что если вы, близкие доктору люди, поговорите между собой, то, может быть, вспомните какие-нибудь детали, которые наведут меня на след преступника.

Хэрлен с удовлетворением следил за тем, как шериф искусно восстанавливал события того предвечернего часа, когда был убит доктор Казаньец:

— Миссис Прайс и Эдемс уехали от доктора, когда только начало смеркаться. Верно? Доктор тогда был еще жив. Миссис Гринвуд приехала на байдарке через сорок пять минут, а может быть, и через час после этого. Вскоре подъехал на машине со стороны Темных Садов мистер Миллер. Мистер Делякруа работал в это время над своими азалиями.

Шериф вовсе не намекал на то, что кто-либо из них мог быть виновным в убийстве. Но все они были поблизости — все, кроме мистера Букера, который в это время находился в своей конторе, в городе, на расстоянии двадцати миль от места происшествия. И поэтому всем им, может быть, кое-что известно.

В комнату тихо вошла старая негритянка Мэри.

— Вас просят к телефону, мистер Хэрлен.

Когда Хэрлен вернулся, шериф все еще продолжал задавать короткие вежливые вопросы. И Хэрлену показалось, что на лицах присутствующих, когда они смотрели друг на друга, появилось выражение ужаса.

— В этот примерно часовой интервал, — продолжал шериф, — какой-то человек, ненавидевший доктора или случайный вор…

Хэйзел Прайс не спускала глаз с шерифа. Ее лицо почти окаменело от напряжения. Букер наблюдал за Тэйлором, он был единственным человеком, который чувствовал себя абсолютно непринужденно. Он проявлял заинтересованность, но не ощущал ни капли страха.

Шериф повторил просьбу: вспомнить малейшие детали, которые смогли бы помочь ему напасть на след преступника, и собрался уходить. Делякруа проводил его до дверей. Остальные по-прежнему сидели в креслах.

— Выскочка! — произнес Тэйлор. В его голосе было больше юмора, чем злости. — Он фактически обвинил одного из нас в убийстве.

— Но никто из нас не мог этого сделать, — возразила миссис Прайс. — Вы и я были в городе. Эрик тоже. Фрэнсис работал в саду с Мэком. А Клэр… — она остановилась.

Фрэнсис вернулся. Он обнял Клэр, но она высвободилась и направилась к Хэрлену. В ее глазах было выражение загнанности.

— Кто тебе звонил? — спросила она. — Я не знала, что у тебя здесь есть знакомые.

— Звонил какой-то шутник, — ответил Хэрлен.

Это было частью программы, запланированной им с шерифом, которую надо было выполнить безукоризненно. Но сейчас Хэрлену стало страшно. А вдруг это Клэр? А вдруг…

— Шутник? Что ты хочешь этим сказать?

Все прислушивались к их разговору.

— Какой-то человек говорил не совсем вразумительные вещи, — ответил Хэрлен. — Он сказал, что если сегодня в час ночи я приду в дом доктора Казаньеца, то он — или она, я не совсем уверен — расскажет мне, что именно доктор собирался открыть тебе в тот вечер, когда его убили. Сказал, что для меня эти сведения будут чрезвычайно ценны.

— И вы собираетесь пойти? — спросил Букер.

— Возможно, — медленно ответил Хэрлен. — Я еще не знаю…

«Это безумная затея, — думал Хэрлен в полночь, переодеваясь в своей комнате. — Но, как сказал шериф, они ничего не теряют. А шанс на выигрыш — большой. Ведь если убийство Казаньеца связано с тем, что он знал кое-что о Клэр, а теперь кто-то, обладающий теми же сведениями, собирается открыть их, убийца будет пытаться убрать и этого человека!»

Хэрлен посмотрел на револьвер, который ему дал шериф, думая, придется ли ему воспользоваться им. Засунув его за пояс, он натянул поверх него свитер и обернулся. На пороге комнаты стояла Клэр. Ее лицо было искажено страхом.

— Не ходи туда, Хэрлен. Не ходи туда, — проговорила она.

Он ничего не ответил. Тогда она подошла ближе.

— Неважно, что он хотел сказать мне, Хэрлен. Теперь это не имеет никакого значения.

— Это очень важно. Это может помочь тебе.

— Мне не нужно помощи. Я чувствую себя хорошо. Правда.

Она положила руки ему на плечи и прижалась к нему.

— Увези меня, Хэрлен, отсюда, и все будет хорошо.

Хэрлен обнял ее.

Клэр отстранилась.

— Прошу тебя, Хэрлен. Что хорошего может дать это свидание тебе или мне? Ты считаешь, что там, где есть сомнения, тайна, там не может быть любви? Тогда вырви любовь из своего сердца, Хэрлен. Сделай это для меня…

Он ничего не смог ей ответить, и она повернулась и ушла.

Когда опешивший Хэрлен несколько пришел в себя и спустился вниз, Фрэнсис сидел за роялем. Он взглянул на Хэрлена, продолжая слегка касаться пальцами клавиш.

— Вы идете?

— Да.

— Я был уверен, что вы пойдете.

Он встал и продолжал уже стоя:

— Я иду с вами.

— Нет, — возразил Хэрлен. — Полагаю, что я жертва розыгрыша. Но если это серьезно, то я хочу сделать все так, как мне было указано, чтобы не спугнуть этого человека.

— Поскольку вопрос касается Клэр, — категорическим тоном заявил Фрэнсис, — я иду с вами. Я — ее брат.

— А я — человек, который хочет жениться на ней, — возразил Хэрлен. — Полагаю, что у нас больше шансов на успех, если я буду один.

Они в упор посмотрели друг на друга. На лице Фрэнсиса начал подергиваться нерв.

— Хорошо, — наконец произнес он. — Но если вы совершите какой-нибудь шаг, который сможет повредить Клэр…

Хэрлен сел в машину и повел ее вниз по извилистой дорожке, окаймленной с двух сторон кустами азалий. Подъехав к дому Казаньеца, он поставил машину у подъезда и вышел. Было двадцать минут первого. Они условились, что в час ночи шериф в наемном автомобиле подъедет к наружному крыльцу, где Хэрлен в полной темноте встретит его. Через несколько минут после этого они узнают, удался ли их план…

Сперва Хэрлен увидел узкие полосы света, затем услышал звук шин.

«Рано еще», — подумал он. Часы показывали тридцать две минуты первого. Он встал, прошел через полумрак соседней комнаты и открыл входную дверь. Сбоку на дорожке стояла машина. Сейчас ее фары были выключены. Из машины вышла Хэйзел Прайс, прошла сквозь призрачный свет луны, падающий на дорожку, и остановилась у лестницы.

— Хэрлен?

— Да.

Она поднялась по ступеням и последовала за ним в кабинет.

— Может быть, это глупо, Хэрлен, но… — она остановилась. — Кто-нибудь уже приходил и говорил с вами о Чарли?

— Нет еще.

— Возможно, я знаю, в чем дело. А может быть, это не имеет ничего общего… — Нервничая, она подошла к письменному столу и села на стул. — Чарли должен был знать… Он принимал Клэр, так что он должен был знать…

— Что знать? — насторожился Хэрлен.

Хэйзел посмотрела ему в глаза.

— Я рассказывала вам, что была в Европе в то время, когда родился Фрэнсис.

— Да.

— Джолиан и Рейчел писали, что ждут ребенка. Все в Тонекке знали об этом и радовались за них. Ведь уже ходили слухи о предполагавшемся разводе из-за того, что Рейчел не может иметь ребенка, а Джолиан во что бы то ни стало хотел иметь наследника. Поэтому все радовались этой новости. Рейчел писала, что в Париже у нее есть врач, которому она доверяет. Но… когда я приехала в Париж и захотела их повидать… я не смогла найти их… Через неделю я случайно набрела на них в Италии. Это был один из сюрпризов судьбы. Я встретила их на пляже, на маленьком уединенном пляже… И Рейчел не была в положении.

— Что такое?

— Все считали, что она уже на восьмом месяце беременности. Но это была неправда. На ней был купальный костюм, так что я не могла ошибиться. Им пришлось посвятить меня в свою тайну. Они договорились с одним итальянским врачом, что тот найдет им здорового ребенка и выдаст поддельные документы, подтверждающие, что ребенок принадлежит Рейчел и Джолиану. Они не хотели усыновлять, чтобы никто никогда не узнал, что это не их ребенок.

Хэйзел сидела, положив обе руки на сумочку.

— В течение многих лет я никому не говорила об этом, даже Чарли. Это была не моя тайна…

Хэрлен слышал свое собственное дыхание.

— Но Клэр?.. Она родилась здесь?

— Да. Это часто случается. Женщина не имеет ребенка, берет приемного, и это рушит какую-то психическую преграду, и у нее появляются свои собственные дети.

— Значит… Фрэнсис не брат Клэр… — выдохнул Хэрлен.

— Нет, — ответила Хэйзел. — Чарли как врач, принимавший Клэр, должен был знать, что это первый ребенок у Рейчел. Узнал и Роджер Гринвуд… От меня…

— А сам Фрэнсис знает? — спросил Хэрлен и в тот же момент увидел дуло ружья, на которое падал свет лампы, а затем уже услышал мрачный голос Фрэнсиса:

— Да, я знаю. Я давно знаю об этом. Еще когда я был ребенком, отец… — его губы скривились, — …оставил однажды открытым сейф в своем кабинете. Там я нашел старое письмо от итальянского доктора… — Фрэнсис сделал еще шаг в глубь комнаты. — Только мне кажется, что я знал об этом еще раньше. Возможно, что я когда-то слышал разговор родителей, но был еще слишком мал, чтобы понять его смысл до конца. Мне кажется, что я знал об этом всегда. — Помолчав, он добавил: — И Сады принадлежат мне!.. И я ни с кем не хочу их делить!.. Потому что я люблю их больше, чем кто-либо… Я люблю их больше всего на свете…

Фрэнсис замолчал. Дуло его ружья начало подниматься вверх.

— Повернитесь спиной. Оба!

— Нет! — воскликнул Хэрлен.

— Повернитесь!

В это мгновение за спиной Фрэнсиса появился Эдемс с молотком в руке. Слабый шорох, инстинкт, а может быть, выражение лица Хэрлена предупредило Фрэнсиса о возникшей опасности. Он повернулся лицом к Эдемсу. Хэйзел пронзительно закричала. Хэрлен бросился к ногам Фрэнсиса. Падая, Хэрлен и Фрэнсис увлекли с собой и Эдемса. Ружье упало на пол, и Хэрлен, перевернувшись, пополз за ним. Когда он, наконец, схватил ружье и поднялся на ноги, Фрэнсиса в комнате уже не было. Хэрлен услышал стук закрывшейся двери и побежал вслед за Фрэнсисом. Во дворе не видно было ни зги. Вдруг до Хэрлена донесся всплеск воды в заливе…

Подоспевший шериф обнаружил тело Фрэнсиса в воде. Он был мертв. В кармане у него нашли тяжелые ножницы для стрижки кустов. В падении он напоролся на эти ножницы. Если бы не Эдемс, выскочивший из машины Хэйзел Прайс при виде Фрэнсиса с ружьем в руках, неизвестно, какая участь постигла бы Хэйзел и Хэрлена…

— Бедный Фрэнсис, — сказала Хэйзел Прайс. — Он так любил Темные Сады…

Уотт БЛЕССИНГЕЙМ

ЦИВИЛИЗОВАННЫЕ ДЖУНГЛИ

Была жаркая ночь, но я чувствовал себя прекрасно. После нескольких кружек пива и встречи с очаровательной девушкой — Пэгги Томпсон — я был в полном согласии со всем миром.

Итак, в эту жаркую июньскую ночь я стоял на углу Университетской улицы раздумывая, что мне предпринять дальше.

Вдруг на другой стороне улицы, как бы возникнув из мрака, появился доктор Нолан Беннинг. Мне показалось, что, с тех пор как я видел его в последний раз, он несколько прибавил в весе. Несмотря на жару, на докторе Беннинге было надето какое-то пестрое пальто, галстук и панама с пером. Вам может показаться странным, что я заметил все эти подробности при свете уличного фонаря, но если бы вы сами увидели наряд Беннинга, то перестали бы удивляться — дальтоник, и тот бы почувствовал головокружение и попросил темные очки.

— Хелло, Нолан! — крикнул я.

Он взглянул на меня, сделал приветственный жест рукой, но продолжал идти дальше. Я постоял еще несколько минут, затем решил, что лучше мне пойти домой спать, чем пить еще пиво. Дело в том, что я недавно бросил пить.

Спустившись вдоль темного туннеля, я направился к своему дому. Здесь мне следовало бы сделать философское отступление на тему, как иногда незначительное и случайное событие может повлиять на человеческую жизнь.

Проходя мимо зарослей кустарника, я на минуту остановился, чтобы поправить развязавшийся шнурок ботинка. Этот кустарник находился в нескольких шагах от бокового входа в здание университета. Здание было погружено во мрак. Там шел ремонт, и сейчас, во время летних каникул, туда заходили только те профессора, у которых там были свои кабинеты. В эту минуту боковая дверь открылась и из нее вышел человек. Он остановился, посмотрел вокруг и что-то сказал в темноту позади себя. Показалась женщина, и они вместе пошли по тропинке, ведущей к моим кустам.

Я тихонько прошмыгнул в чащу кустарника. Пара прошла на расстоянии двух шагов от меня, и, хотя они меня не видели, я их рассмотрел очень хорошо.

Это был профессор Вильям Джеймс с незнакомой мне девушкой — вероятно, какой-нибудь школьной учительницей, приехавшей на лето для повышения квалификации. Билл Джеймс был незаменим в этой области. Женщины действовали на него, как алкоголь и наркотики на других мужчин. Но что приводило меня в бешенство, так это тот факт, что он всегда выходил сухим из воды. Ему удавалось проворачивать такие дела, о которых я мог только мечтать. И в то время как я умудрился попасть в беду, он стал помощником декана английского факультета.

Билл Джеймс всегда бывал на тех чаепитиях, на которых следовало бывать, и жены ректора и всех деканов считали его очаровательным, неотразимым и выдающимся молодым человеком.

Когда Джеймс был еще преподавателем и делал слабые попытки сочетать свои дорогостоящие вкусы со скромным жалованьем, он женился на богатой местной девушке. С точки зрения начальства, у него была идеальная семейная жизнь. Может быть, это и соответствовало действительности, но Джеймс находил время заниматься с дюжиной студенток в каждом семестре. Книги его стали пользоваться успехом. Он был очень красив, и женщины влюблялись в него, как в героя экрана. Но даже намек на официальный скандал никогда не коснулся имени профессора Вильяма Джеймса.

Вы, очевидно, догадались, что я не был высокого мнения о Джеймсе. Он платил мне тем же.

Через четыре дня после описанной выше ночной встречи меня пригласил к себе декан. Войдя в приемную, я увидел девушку, которую встретил с профессором Джеймсом. Даже тогда, ночью, она показалась мне хорошенькой. Сейчас я убедился в том, что эта блондинка с большими голубыми глазами похожа на рафаэлевского херувима. Этой девушкой я мог бы любоваться, потихоньку вздыхать о ней, но не ухаживать. Я бы считал ее недосягаемой, пока какой-нибудь тип, вроде Билла Джеймса, не доказал бы, что она такая же женщина, как и все другие.

— Ваша фамилия? — спросила девушка. На ней были белая юбка и блузка. В этом скромном туалете она казалась чистой и целомудренной.

— Эд Фернандец. Я — преподаватель испанского языка.

— Декан ждет вас, — сказала девушка. — Входите.

Декан Фэрруэл сидел за большим письменным столом. Он предложил мне стул и стал разглядывать меня сквозь очки без оправы.

— Когда вы работали здесь перед войной, мистер Фернандец, у вас была не очень хорошая репутация, не правда ли?

— Мне кажется, я неплохо справлялся со своими обязанностями, — ответил я.

— Ваша преподавательская работа была вполне удовлетворительна. Но вы… хм… сильно выпивали. Мы с вами имели не один разговор на эту тему.

— Да, сэр, — ответил я.

— Вы были очень молоды. Я надеялся, что война, годы исправят вас.

— Полагаю, что вы были правы — я перестал пить.

— К несчастью, — продолжал декан, — у меня имеются другие сведения.

Я уставился на него. Для меня было чрезвычайно важно сейчас сохранить эту работу, тем более что я не совершил ничего предосудительного.

— С тех пор как я вернулся, я ни разу не выпил больше нескольких кружек пива подряд.

— Возможно, что ваше мнение о том, что из себя представляют несколько кружек пива, расходится с мнением других людей.

— Я знаю, что ни разу не был пьян в последнее время.

— Моя информация относительно этого…

Я пришел в бешенство.

— Ваша информация! Откуда вы ее получили?

— Я не нахожу нужным обсуждать этот вопрос. Я считаю эту информацию заслуживающей доверия.

— Неправда. Кто-то оклеветал меня перед вами, и я бы хотел знать, кто это сделал.

— Я слышал об этом из нескольких источников.

Уголком глаза он взглянул на папку, лежащую перед ним. Я тоже бросил взгляд в том же направлении и прочитал: профессор В. Джеймс.

— Ах, этот местный Казанова!.. — воскликнул я. — Он…

— Мистер Фернандец! — произнес декан. А когда он говорил таким тоном, вы сразу успокаивались. — Я не знаю, кого вы имеете в виду, но, как я уже сказал вам, моя информация исходит из нескольких источников. А теперь, мистер Фернандец…

И он начал говорить о том, что я был взят обратно на факультет только благодаря службе в армии. И что стоит мне еще один раз споткнуться, и я должен буду искать применения своему испанскому языку где-нибудь в другом месте. После того как он довел это до моего сведения, он добавил, что больше ему не о чем со мной говорить, и пожелал мне доброго здоровья.

Я вышел из кабинета слишком озлобленный, чтобы спокойно рассуждать. В приемной, отгороженная своей вазой с цветами, сидела голубоглазая блондинка — ни дать ни взять — светлый ангел… Я подошел к ней и положил обе руки на ее письменный стол.

— Я хочу просить вас передать от моего имени Биллу Джеймсу, мисс…

— Простите?!

— Я не знаю вашего имени…

На ее лице отражалось одновременно и возмущение и растерянность.

— Мое имя миссис Тэррелл. Миссис Сэм Тэррелл.

Я раскрыл рот от удивления.

— Вы хотите сказать, что вы жена того самого Тэррелла, который преподает педагогику?

— Да.

Это был серьезный, спокойный, невзрачный парень. Как он смог заполучить такую жену, трудно было себе представить.

— Ладно, миссис Тэррелл, — сказал я. — Вы, очевидно, дружны с Биллом, поэтому прошу вас передать ему следующее: если он не заткнет свою глотку относительно меня, то я заткну ее сам.

Она смотрела на меня своими огромными голубыми испуганными глазами.

— Но я едва знакома с мистером Джеймсом.

— Неужели? Ну так вспомните боковую дверь университета и ночь с субботы на воскресенье, — сказал я и удалился.

Пэгги ждала меня в кафе и ела мороженое. Я изложил ей содержание своего разговора с деканом. Лицо ее приняло озабоченное выражение.

— Я боялась, что речь пойдет об этом.

— Да?

— Последние два-три дня я слышала разговоры о том, что вы снова начали сильно выпивать.

— Но это неправда, и вы это знаете.

— Я это знаю. Поэтому я и волновалась. Я не могла понять, почему люди говорят подобные вещи.

— А кто это говорил?

— Девушки в университете. А когда я спросила, с чего они это взяли, они ответили, что все об этом говорят. Но кому может быть выгодно, чтобы вас уволили?

— Никому. Вот этого я и не могу понять.

При мысли об этом меня снова охватило бешенство.

— Я не допущу, чтобы меня выгнали, — сказал я. — Я вернулся сюда, чтобы добиться успеха. В армии у меня было достаточно времени, чтобы продумать все это. И теперь я знаю, чего хочу. Если же меня выгонят отсюда за пьянство, мне никогда не найти другую работу. Поэтому я не собираюсь терять эту.

Между рядами столиков к нам пробирался Нолан Беннинг. В пиджаке в синюю, серую и коричневую клетку, в брюках цвета горчицы и в двухцветных ботинках он был великолепен.

— Хэлло, Эдвард, старина! — произнес он тенорком. — Я слышал, у вас была беседа с деканом.

— При таком молниеносном распространении сплетен в нашем колледже мы можем перестать пользоваться радио и газетами, — сказал я. — Откуда ваши сведения?

— Я вошел к декану, после того как вы вышли от него. Декан был в премерзком настроении.

— В таком же настроении нахожусь и я.

Он протянул великолепно отманикюренную руку и похлопал меня по плечу.

— Почему вы не подаете заявления об уходе, Эдвард? Вы могли бы еще получить работу на осенний семестр где-нибудь в другом месте. Вы же знаете, какое отношение к вам у декана и у заведующего кафедрой вашего факультета. У этих старомодных чудаков такая изумительная память! Они не в состоянии забыть некоторые ваши прежние прегрешения. Вы же знаете, что в то время вас спасла армия.

Пэгги спросила у Беннинга, слышал ли тот сам циркулирующие обо мне сплетни. Беннинг поколебался немного, затем ответил:

— Да так, обычные разговоры в факультетском клубе. Если я не ошибаюсь, болтали Билл Джеймс и Сэм Тэррелл. Кажется, Сэм видел вас или кого-то, кто видел вас.

— Черт побери! Ведь мы с Тэрреллом всегда ладили, — я начал терять самообладание. — Я поговорю с Сэмом!

Пэгги и Беннинг стали меня удерживать.

— Нет, нет! — воскликнула Пэгги, — вы только наживете еще больше неприятностей.

Несмотря на свое возбужденное состояние, я понимал, что она права. Выбивание зубов коллеге не является лучшим доказательством того, что ты собираешься начать примерный образ жизни. И, кроме того, Тэррелл вряд ли является источником сплетен.

В течение нескольких дней я вел себя как кандидат в президенты общества трезвенников. Я никуда не ходил, кроме университета. Это продолжалось до тех пор, пока я не услыхал случайно, как один студент говорил другому, что я больше не появляюсь в публичных местах потому, что напиваюсь дома.

Я почувствовал себя так, будто меня высекли.

Встретив через несколько дней Сэма Тэррелла, я рассказал ему то, что услышал от Беннинга.

— Мы с Биллом Джеймсом действительно говорили о вас, — подтвердил Сэм, — но никто из нас не видел вас пьяным. Так что, если это неправда, я очень рад.

— Благодарю. Но мне хотелось бы знать, кто распускает эти сплетни.

— Не имею представления.

Сэм выглядел усталым. На его лице появились глубокие складки. Его светло-карие глаза так глубоко запали, что казались черными.

— Я слышал, что вы женились во время моего отсутствия, — сказал я.

Его лицо внезапно осветилось.

— Два года назад, — ответил он. — На девушке из моего родного города.

Затем лицо его снова погасло, и он добавил без всякого энтузиазма, чтобы я как-нибудь зашел к ним. Я поблагодарил за приглашение.

Примерно дня через два после этого разговора, в воскресенье утром, раздался телефонный звонок.

— Мистер Фернандец? — спросил женский голос.

— Да.

— Говорит Сильвия Тэррелл.

— Кто?

— Сильвия Тэррелл. Миссис Сэм Тэррелл. Я должна с вами встретиться сегодня. Это очень важно.

— Пожалуйста. В котором часу?

— В половине седьмого.

— Я буду дома.

— Нет, я не могу прийти к вам. Нам придется встретиться в другом месте.

Наступила пауза, во время которой я подумал «ого!» и, вспомнив, какой от нее веяло чистотой, очень удивился.

— Вы знаете место, где у негров происходит церемония крещения на возвышенности у Бычьего Ручья? — спросила она.

— Да.

— Так вот, сегодня перед заходом солнца там будет происходить крещение. Вероятно, кое-кто из белых приедет посмотреть на эту церемонию.

— Вероятно, — подтвердил я. — Я и сам несколько раз ездил туда. Я люблю послушать, как они поют.

— Так вот, примерно в полумиле от этого места, вверх по ручью, стоит заброшенная молельня. Вы ее знаете? — спросила она.

Я знал ее. Упоминание об этой молельне вызвало в моей памяти нежные воспоминания юности.

— Но, миссис Тэррелл, не считаете ли вы… — я подумал о Сэме. Видит бог, он всегда был скучным парнем, но он был очень порядочным человеком.

— Дело в том, что кто-то снова сообщил декану, что видел вас пьяным, и декан собирается вызвать вас завтра. Я знаю, кто распространяет эти слухи. Вы можете встретиться со мной, но так, чтобы об этом никто не знал? — спросила миссис Тэррелл.

— Хорошо, — ответил я.

Но, повесив трубку, я задумался об этой истории, о таинственности, которой миссис Тэррелл окутала ее, и о месте, которое она выбрала для нашего свидения. Жаль, что я не подумал обо всем этом более основательно.

Крещение подходило уже к концу, когда я проезжал мимо на машине, взятой напрокат. Если вы никогда не видели церемонию крещения негров, вам следует посмотреть на это зрелище. На братьях и сестрах, которых должны окрестить, и на помощниках священников надеты белые одежды. Все выстраиваются вдоль берега реки и вместе с прихожанами, собравшимися вокруг, поют псалмы. Время от времени вновь посвященные, один за другим, входят в воду. Кое-кто доводит себя до обморока. Так что пение перемешивается с взвизгиванием, выкриками и всплесками воды. Но пение заслуживает того, чтобы его послушать.

Когда я проезжал, они пели. Я услыхал тонкий, нежный, как бы парящий в небе женский голос, и где-то внизу, под ним — глубокие, мягкие, чувственные звуки остальных голосов. Я немного притормозил машину, чтобы послушать и посмотреть. В стороне я заметил нескольких белых, но среди них я не увидел ни одного знакомого лица. Я только узнал одну машину — роскошный, последней модели автомобиль с откидным верхом, принадлежащий Биллу Джеймсу.

Узкая грунтовая дорожка вилась сквозь дубовый лесок. Вокруг не видно было ни одной другой машины, но я на всякий случай принял меры предосторожности — спрятал машину среди деревьев.

Солнце уже почти зашло. В тени деревьев было темно и полно москитов. От гладкой темной поверхности ручья исходило мерцание, а с той стороны, где происходило крещение, доносились звуки пения. Просто удивительно, как далеко может быть слышен высокий женский голос.

Заброшенная молельня выглядела еще хуже, чем тогда, когда я видел ее в последний раз. Часть крыши осела. Ступеньки прогнили. Густо разрослись кусты бленды и сассафраи.

Я осторожно поднялся по ступенькам и заглянул во внутрь. Заходящее солнце, казалось, остановилось у разбитых окон — внутри был серый мрак. Едва различались голые стены и пустой сгнивший пол. Ничего, кроме москитов, я там не обнаружил. Москитов было несметное количество.

Я повернулся, чтобы выйти, и увидел у дверей Сильвию Тэррелл. Так как она заслоняла спиной свет, черты ее лица не были отчетливо видны. Под моей ногой заскрипела половица. У Сильвии вырвался приглушенный крик. Она отпрянула назад и чуть не свалилась со ступенек.

— Будьте осторожны, — сказал я, подходя к двери. — Эти ступеньки совершенно прогнили.

— О!.. Это вы, мистер Фернандец?

— Да.

Я продолжал стоять в дверях, так как не знал, где она предпочитает разговаривать — внутри или снаружи молельни. Она так таинственно уславливалась со мной о встрече, что я ни в чем не мог быть уверен. Сильвия долго и пристально смотрела на меня, и я подумал, что, если Сэм Тэррелл попадет когда-нибудь на небо, он будет знать, как обращаться с ангелами, так как имел практику на земле. Затем Сильвия медленно поднялась по ступенькам и вошла в помещение.

— Я пришла, — произнесла она.

Это было настолько очевидно, что я решил ответить ей в тон:

— Ну, что ж, я тоже здесь.

После небольшой паузы она добавила:

— Я никому не сказала, что должна встретиться с вами.

— Я тоже никому не сказал об этом.

— Но мне пришлось проехать мимо того места, где происходило крещение. Я не уверена, что меня никто не увидел.

— Я тоже, — ответил я.

Мне показалось, что наш разговор зашел в тупик, поэтому я решил приступить прямо к делу.

— Кто это распространяет слухи о том, что я снова начал пить?

Она посмотрела на меня своими голубыми большими глазами.

— Я не знаю.

— Как это вы не знаете?

— Откуда я могу знать?

— Я не знаю, — откуда вы можете знать, но мне интересно, кто этим занимается.

Ее нижняя губа задрожала.

— Мистер Фернандец, я не понимаю, о чем вы говорите. Я не понимаю, зачем вы настаивали на моем приходе сюда.

— Черт возьми… — воскликнул я и остановился. — Я вовсе не настаивал на вашем приходе, это вы позвонили мне и просили встретиться с вами. Помните?

Она покачала головой.

— Я вам не звонила. Вы позвонили ко мне и сказали, что если я не встречусь с вами, вы… — она остановилась. — Вы уверены, что не звонили мне?

— Конечно, уверен.

— Вы уверены, мистер Фернандец?

— Да.

— Кто-то позвонил мне, назвался мистером Фернандецом и сказал, что если я не встречусь с ним здесь, он… — она снова остановилась.

— Что он?

— Это не имеет значения. Он просто настаивал, чтобы я с ним встретилась.

Мы стояли и смотрели друг на друга. Так мы простояли некоторое время, когда ее взгляд вдруг переметнулся с моего лица на что-то, находящееся за моей спиной. Ее глаза округлились, и она произнесла:

— Кто?..

Это было все, что она успела сказать. Раздался отчетливый и резкий звук выстрела. Сильвия приложила руку к левой стороне груди и упала на спину. В тот же миг я повернулся в сторону окна. Там я увидел слабое очертание человеческой фигуры и в ту же секунду — вспышку огня. Все вокруг меня осветилось, как от взрыва, пол начал ускользать из-под моих ног, и я упал в темноту…

Я пришел в себя, сел и снова лег на спину. Разрозненные мысли, жужжание москитов — все смешалось. Мне казалось, что я попал в ад — больше нигде нельзя было чувствовать себя так плохо. Очевидно, я в своей жизни согрешил больше, чем предполагал раньше, — слишком уж тяжела была расплата. Оказывается, в аду нет забастовок — все черти работают сверхурочно.

С большим трудом мне снова удалось сесть. Мне почудилось, что я ослеп, и я притронулся к глазам, чтобы проверить это. Когда я вытер с глаз немного крови, зрение вернулось ко мне.

Я все еще находился в старой молельне, и в окна проникала смесь лунного света с сумерками — последнего признака дня и первого признака ночи. Сильвия Тэррелл лежала на спине подле меня, и ее белое платье почернело на груди. Между нею и мною лежал револьвер, и я уставился на него, как может уставиться на слона маленький ребенок. Просто вид револьвера не вызвал в моем мозгу никаких ассоциаций. Я сидел и смотрел на него, потому что больше ничего не мог делать.

Через некоторое время — может быть, через две-три секунды, а может быть, и через несколько часов — я начал размышлять. Вернее, в моем мозгу зародилась одна мысль: человек, убивший Сильвию Тэррелл, уверен, что убил и меня. И он хотел, чтобы это выглядело как убийство и самоубийство. И, следовательно, если меня здесь найдут, то обвинят в убийстве. Обстоятельства, в которые я попал, говорили о том, что моя оценка их правильна. Пойди я прямо в полицейский участок, я попал бы в тюрьму по обвинению в убийстве. В данном случае мною руководила не любовь к логическому мышлению — для этого у меня слишком болела голова, — а инстинкт самосохранения и страх.

Вдруг я услышал снаружи голоса.

— Как ты думаешь, эта мамаша вправду пошла за полицией? — сказал один.

— Она сказала, что они оба мертвые и что мы можем сами поглазеть на это, — сказал другой.

Я слышал весь этот разговор, но до моего сознания дошло только одно слово — «полиция». Сюда придут представители закона — значит, мне надо убираться. Когда я поднялся, кровь, стекавшая со лба, снова ослепила меня. Наскоро вытерев ее, я вышел за дверь, в лунную ночь. Один из негров при виде меня побежал по направлению к ручью. По-моему, он от страха и не видел, куда бежит, пока его ноги не оказались в воде. Я не заметил, в какую сторону побежал второй негр, но он тоже исчез.

Рана была не тяжелая. Когда в моей ванной комнате я ее промыл, то обнаружил, что пуля прошила кожу на полтора дюйма. Но убийца, увидев хлынувшую из раны кровь, должно быть, решил, что по меньшей мере сорвал всю верхнюю часть моей головы.

Я перевязал рану, достал из кладовки нераспечатанную бутылку виски и открыл ее. Высыпав в рот содержимое пакета с аспирином, я запил его несколькими глотками виски и улегся умирать. Но, как ни странно, вскоре я почувствовал, что, очевидно, буду жить. Несколько вполне связных мыслей стали оформляться в моей разбитой голове.

Кто-то пытался вышвырнуть меня из университета, а теперь сделал попытку убить меня. Но как только он или она обнаружит, что его или ее попытка не удалась, это лицо может предпринять новое покушение. Я же не могу никак обезопасить себя, так как не имею представления, кого должен остерегаться.

Я подумал, не вернуться ли мне в армию. На войне ты, по крайней мере, знаешь, кто твой враг.

Чтобы уменьшить боль в голове, я выпил еще немного виски и начал анализировать все, что со мной произошло: какая-то женщина, назвавшая себя Сильвией Тэррелл, позвонила мне по телефону. С Сильвией Тэррелл я обменялся за всю жизнь не более чем десятком слов. Поэтому ничего удивительного, что не узнал ее голоса. По той же причине она могла поверить, что это я звонил ей. Вдруг я вспомнил слова одного из негров: «Как ты думаешь, эта мамаша вправду пошла за полицией?» и ответ второго: «Она сказала, что они оба мертвые». Это значило, что какая-то женщина заглянула в молельню, увидела Сильвию и меня после стрельбы. А, может быть, именно она и стреляла. Но кто она? Я не мог вспомнить ни одной женщины, которая могла бы хотеть моей смерти. Во всяком случае в настоящее время. С момента моего возвращения из армии единственной женщиной, с которой я общался, была Пэгги Томпсон, и я надеялся, что между нами зарождается нежная дружба.

Затем мне пришла в голову другая мысль — узнала или не узнала меня та женщина, которая собиралась сообщить в полицию об обнаруженных ею трупах? Сообщила ли она полицейским, что один из трупов — Эд Фернандец?! Если сообщила, то через некоторое время у меня будут визитеры. А я не хотел встречи с визитерами. Во всяком случае — в полицейской форме.

Вы могли бы сказать, что самым разумным для меня было бы пойти самому прямо в полицию, но, к счастью, мой мозг все еще не был в состоянии логически мыслить. Поэтому, схватив в охапку недопитую бутылку и шляпу, я быстро вышел из дому. Впрочем, как только я сел в машину, то понял, что не знаю, куда ехать. Я подумал о Сэме Тэррелле, но потом отверг эту мысль. Нельзя приехать к человеку и сказать ему: «Послушай, старина, во время моего тайного свидания в лесу с твоей женой кто-то убил ее». Он может неправильно истолковать всю эту историю и неправильно отреагировать на нее, а у меня было достаточно неприятностей и без этого.

Куда-то надо было мне деваться — и я поехал к Пэгги.

Увидев меня с забинтованной головой и с бутылкой в руке, она поразилась.

— Вы решили сделать из сплетника честного человека, не так ли? — иронично спросила она.

— Рассматривайте эту бутылку виски как лекарство.

Я закрыл за собой дверь и запер ее на замок. Подойдя к окну, я задернул шторы, затем повернулся и посмотрел на Пэгги. Ее волосы не были такими светлыми, как у Сильвии Тэррелл, и она не была так хороша, но мне она казалась самой прекрасной женщиной на свете. С ней я чувствовал себя в безопасности.

Я рассказал Пэгги обо всем случившемся. Слушая меня, она побледнела, и глаза ее расширились от ужаса.

— Но это какой-то бред! — воскликнула она, — в этом нет никакого смысла!

— Смысла, может быть, и нет, но головная боль есть.

— Не считаете ли вы, что вам следует пойти в полицию и рассказать все, что произошло. Они все равно рано или поздно найдут вас, и тогда это будет выглядеть так, будто вы пытались скрыться от них.

— Так оно и есть — я от них скрываюсь.

— Но почему? Ведь вы ни в чем не повинны.

— До сегодняшнего вечера я был неповинен и в злоупотреблении алкоголем, а что хорошего мне это принесло? Убийца миссис Тэррелл организовал все так, чтобы убийцей выглядел я. Вы должны помочь мне, Пэгги.

— Каким образом?

— Пойдите в редакцию газеты и скажите, что вы студентка-журналистка, что вам нужно завтра написать контрольную работу и вы просите снабдить вас свежим материалом о каком-нибудь убийстве, если таковое имело место. Постарайтесь вытянуть из них все, что они знают. Затем пойдите с той же просьбой в полицейский участок.

Пэгги поднялась и надела шляпу.

— Держите голову выше, Эдди! — сказала она и вышла из комнаты.

Я снова запер дверь. Мне надо было спокойно все обдумать, но выпитое виски, шок и головная боль затрудняли этот процесс. Мысли вертелись у меня в голове, цепляясь одна за другую, не приводя ни к каким выводам. Они все время возвращались к неизвестной женщине, которая пошла в полицию сообщить об этих трупах. Я недолго был в бессознательном состоянии, и если она видела меня в это время, значит, она была где-то поблизости, когда прозвучали выстрелы.

Я все еще размышлял об этом, когда раздался стук в дверь.

— Пэгги? — спросил я, подойдя к двери.

— Да.

Я открыл дверь, и Пэгги вошла, снимая шляпу.

— Ну что? — спросил я.

Она положила шляпу на стол. Посмотрев на мою забинтованную голову, сказала:

— Не ударили ли вы голову, упав с лестницы, Эдди?

— Возможно, — ответил я. — Ну так что же вы узнали?

— Полиции ничего неизвестно. Никто сегодня не был убит, и ни в кого не стреляли.

Я уставился на Пэгги. После небольшой паузы она продолжала.

— Вы уверены, что миссис Тэррелл была мертва?

— Когда я уходил, она все еще лежала там. И она не двигалась.

— Давайте проверим.

Пэгги нашла в телефонной книжке номер телефона Сэма Тэррелла и набрала его. Никто не ответил.

— Это ни о чем не говорит, — сказала Пэгги, повесив трубку.

— Значит, эта женщина, о которой говорили негры, не сообщила в полицию, — произнес я. — Хотел бы я знать, почему она этого не сделала. Хотел бы я знать, кто она!

— Если бы нам найти этих двух негров, которых вы напугали, они, вероятно, могли бы кое-что рассказать.

— Найти их нелегко. Вы же знаете, как это бывает: когда белый человек приходит в негритянские кварталы, его принимают либо за полицейского, либо за сборщика налогов. И тогда вам скажут, что никто ничего не слыхал и никто ничего не знает, — возразил я.

— В этом доме живет одна негритянская девушка. Мы с ней дружны, — сказала Пэгги. — Если я ей открою немного из того, что произошло, она, безусловно, поможет найти этих людей. Не может быть сомнения в том, что они кое-что рассказали своим друзьям.

Я сделал еще глоток виски и сказал Пэгги, что она умница. Выпитое виски и мысль, что полицейские еще не разыскивают меня, подняли мой дух.

— Пока вы будете беседовать со своей подругой, я тоже нанесу один визит, — сказал я.

— Вам не следует разгуливать, Эдди, вы потеряли слишком много крови.

— Это будет короткий визит.

— К кому?

— Я хочу повидать мистера Вильяма Джеймса.

Она удивленно посмотрела на меня.

— Его автомобиль сегодня перед заходом солнца стоял у того места, где происходило крещение негров. Кроме того, мне кажется, что он с миссис Тэррелл был в более дружеских отношениях, чем это могло бы быть приятно Сэму, — пояснил я.

— О… — произнесла Пэгги, и лицо ее нахмурилось. — Билл не может оставить в покое хорошенькую женщину…

— Сильвия была похожа на ангела, — сказал я, — и, очевидно, Биллу интересно было проверить, можно ли оборвать ей крылышки.

Джеймс жил в дорогом, современного стиля доме, расположенном в одном из тех псевдодеревенских уголков, где селились почти все профессора. Окаймленная большими сосновыми деревьями поднимающаяся в гору дорога с маленьким деревянным мостиком, перекинутым через небольшой ручеек, вела прямо к дому.

Я не предупредил по телефону о своем приходе, так как хотел увидеть выражение лица Джеймса, когда я предстану перед ним. Я, собственно, не думал, что он попытается убить меня. Я надеялся, что не подвергаюсь никакой опасности. Но уверенности, конечно, быть не могло. Я весь дрожал, как в приступе малярии, но старался внушить себе, что это — следствие слабости от потери крови. «Если бы я действительно боялся, — говорил я сам себе, — то не был бы здесь». При этом я неискренне рассмеялся.

В доме еще горели огни. Звонок мягко прозвучал где-то внутри дома. Вскоре дверь передо мной открылась. Я отступил немного в тень, желая увидеть Джеймса прежде, чем он увидит меня. Но дверь открыл не Билл, а его жена Дженнет. Открыв дверь, она начала всматриваться в темноту. Тогда я вышел вперед на освещенное возле двери пространство.

— Хелло! — произнес я. — А что Билл..?

Дженнет отскочила назад с раскрытым ртом и растерянными глазами. Но выражение страха быстро исчезло с ее лица.

— Хелло, Эдди, — сказала она, — вы напугали меня. Вначале я никого не увидела. А когда вы подошли, то первое, что бросилось мне в глаза, — повязка на вашей голове. Я подумала, что передо мной привидение.

— Да. Кое для кого я действительно буду привидением.

— Вы так и выглядите, — подтвердила Дженнет. — Что случилось?

— Я ударился об дверь. Билл дома?

— Нет.

Дженнет была миниатюрной темноволосой хорошенькой женщиной — все женщины, с которыми имел дело Билл, были хорошенькими, — но с несколько напряженным и угрюмым выражением лица. Я ее знал до того, как она вышла замуж за Билла.

— Он работает над книгой в своем кабинете, в университете. И часто просиживает там допоздна.

Я сказал, что поеду повидать Билла в университет.

— Не уходите, — сказала Дженнет, — с тех пор как вы вернулись из армии, я почти не вижу вас. Сейчас приготовлю вам коктейль.

Дженнет заметно нервничала. Подав коктейль, она начала светскую беседу. Разговаривая, теребила носовой платок, лежавший на ее коленях.

Я спросил ее, дошли ли до нее слухи о моем пьянстве.

— Билл рассказывал, что кое-кто болтает об этом. Но он говорил, что никто, собственно, не видел вас пьяным. Он не верит этим слухам.

Я сказал, что рад это слышать.

— Вы из-за этого хотите видеть Билла? — спросила она.

— Почти.

— Я поеду с вами к нему.

Билл Джеймс и я никогда не были друзьями, но к Дженнет я всегда хорошо относился. И я знал, что когда она выходила замуж за Билла, она была влюблена в него. Поэтому мне вовсе не хотелось спрашивать Билла о другой женщине в присутствии Дженнет.

— У меня вопрос сугубо личного порядка, — возразил я.

— Я все понимаю. Пока вы будете разговаривать, я подожду в машине, а потом поеду домой с Биллом.

Она стала торопливо собираться, но, выйдя надеть шляпку, пропадала добрых пять минут.

Луна уже спускалась с небосклона. Ночь была темной, безветреной. Жара давила, как если бы на плече у вас сидела кошка. Я спросил Дженнет, были ли они с Биллом дома сегодня после полудня.

— Нет, — ответила она. — Билл уехал работать около трех часов дня. Он сейчас очень много работает.

Я оставил Дженнет в машине напротив университета. Несколько окон в здании были освещены. В университетских коридорах — известка, вдоль стен стоят лестницы, козлы.

Увидев свет в одной из аудиторий, я вошел в нее. Огромная комната была пуста. Свыше трех лет я не был в этом помещении. В прошлом стены были выкрашены в темно-коричневый цвет, и на них висели тяжелые и очень дорогие картины, которые являлись гордостью университета. Но на эти картины свет падал таким образом, что никто не мог насладиться ими. Сейчас картин не было — стены начали красить в белый цвет. Вдоль невыкрашенных еще стен стояли лестницы и прочие атрибуты ремонтных работ. Кресла были покрыты пестрым материалом.

Услышав позади себя какой-то шум, я обернулся и увидел Нолана Беннинга во всей его красе: в белом костюме, оранжевом галстуке, с оранжевым носовым платком, торчащим из верхнего кармана пиджака.

— Что вы здесь делаете, Эдвард? — спросил он у меня. — И что за ужасная штука у вас на голове?

— Повязка, — ответил я. — Сегодня, занимаясь боксом, я не успел наклонить вовремя голову.

— Эдвард! Вы выпили!

— Только для того, чтобы излечиться!

— Вы должны немедленно уйти отсюда, пока никто вас не увидел. Здесь сегодня полно начальства.

— Правда? Почему?

— Случилось нечто ужасное. Ужасное! Я не могу вам ничего рассказать. Это пока еще секрет. По этому поводу было собрание ректора, деканов и всех руководителей кафедр.

Я понял, что об убийстве Сильвии Тэррелл уже стало известно, хотя Беннинг ничем не выдал, что знает о той роли, которую играл в этом деле я. Мне хотелось поговорить с Беннингом. Я знал, что он слишком болтлив, чтобы долго держать язык за зубами. Но я хотел сначала встретиться с Биллом Джеймсом.

— На улице стоит моя машина, — сказал я, — в ней ждет Дженнет Джеймс…

— О, Эдвард!..

— Вы ошибаетесь, Нолан, у нас старая дружба, — возразил я. — Пойдите поговорите с ней, а я через несколько минут выйду и отвезу вас домой.

— У меня своя машина. Вы же знаете, что терпеть не могу ходить пешком.

— Ладно. Я скоро буду у вас дома.

Я направился к кабинету Джеймса. Сквозь матовое стекло его двери виден был свет и слышен стук пишущей машинки. Осторожно повернув дверную ручку, я бесшумно открыл дверь и вошел в комнату.

Джеймс, вероятно, видел, как открывалась дверь. Он поднял взгляд от пишущей машинки и, увидев меня, ничем не выдал своих эмоций.

— Хелло, Фернандец, — произнес он. — Вы всегда так тихо ходите?

— Только в роли привидения.

— Вы и выглядите, как приведение. Что случилось с вашей головой?

— Кто-то стрелял в меня и слегка промахнулся.

Очевидно, Джеймс подумал, что я сказал это в шутку.

— Кажется, вы действительно полуживы, — заметил он.

— Вы, вероятно, уже слышали, что случилось? — спросил я.

Он спокойно закурил сигарету.

— Нет. А что случилось?

— Ректор, все деканы и руководители кафедр собирались по этому поводу.

— Я не являюсь руководителем кафедры.

— И я тоже. Мне рассказывал Нолан Беннинг, что у них было собрание.

— По какому поводу?

— Он не хотел мне говорить.

Почувствовав, что у меня ничего не получается, я решил попробовать с другого конца.

— У вас очень уютный кабинет. Вероятно, единственный во всем университете, в котором стоит такой большой диван.

— Я всегда пишу здесь свои книги и люблю время от времени прилечь отдохнуть.

— Диван выглядит очень удобным. — Я пересек комнату и сел на диван. — Давно видели Сильвию Тэррелл?

Джеймс слегка изменился в лице. Но так незначительно, что мне трудно было определить, в чем выразилось это изменение.

— Давно не видел.

— Она была очень хороша.

— Да, она красивая женщина.

— Вы здесь проводили с ней дополнительные занятия?

Он посмотрел на меня сквозь дым своей сигареты.

— Что вы хотите этим сказать?

Я сам не знал, зачем сказал это. Мне нужно было что-нибудь выудить из него. И, кроме того, я был основательно пьян.

— Сэм уверен, что вы с Сильвией неплохо проводите здесь время, — сказал я.

— Сэм сошел с ума! — Но, подняв руку с сигаретой, он чуть не пронес ее мимо рта. — Откуда вам известно, что он так думает?

— Так мне кажется. — Я поднялся с дивана. — Между прочим, как вам понравилось крещение? Я видел там вашу машину сегодня.

— Машина была у Дженнет.

Когда я вышел из кабинета, мне послышались чьи-то шаги в коридоре. Но я никого не увидел. Лишь у дверей кабинета на полу у стены лежал носовой платок. Это был дамский платочек, похожий на тот, который я видел в руках Дженнет. Я поднял его и вышел на улицу. Дженнет в машине не было. Тогда я сел в машину и поехал к дому Беннинга.

Нолан жил один в доме, таком же ярком и красочном, как и его одежда. Возле дома был раскинут сад (в котором он сам не работал, находя это слишком утомительным), и запахи цветов лежали дополнительным грузом на этой душной ночной тиши. В гостиной стояла огромная ваза с розами. Стены были увешаны картинками, нарисованными самим хозяином. Здесь же стоял кабинетный рояль.

— Надеюсь, у нас все прошло благополучно? — спросил Беннинг.

Я ответил, что не видел никого, кроме Джеймса.

— Очень рад этому, потому что выглядите вы безобразно.

— Я и чувствую себя соответственно. Не дадите ли чего-нибудь выпить?

— А вы не считаете, что с вас довольно?

— Виски с водой, пожалуйста, — сказал я, зная, что иначе он состряпает какую-нибудь смесь, на приготовление которой потратит по крайней мере полчаса.

Нолан мне всегда нравился. Он был одним из самых талантливых людей в университете и одним из самых одиноких. В этом учебном заведении, где пределом мечтаний каждого студента было стать футболистом, а каждой студентки — заполучить футболиста, Беннинг вызывал больше насмешек, чем восхищения.

Он принес мне виски.

— Вам это понадобится, чтобы подбодрить себя, — сказал Нолан, — когда вы услышите, что случилось. Случилось нечто ужасное!

Я выпил большой глоток виски. Почувствовав, как горячая струя пробежала по моему пищеводу, небрежно сказал:

— Вы имеете в виду убийство Сильвии Тэррелл?

Беннинг чуть не уронил свой стакан.

— Что вы говорите, Эдвард?! Что это значит?

— Разве вы не об этом хотели мне сообщить?

— Конечно, нет! Я ничего не слыхал об этом. Расскажите.

— Но это собрание… Ректор и прочие?..

— Все это вызвано тем, что из университета была украдена одна из картин — картина Рейнолдса, стоимостью по меньшей мере 50 000 долларов. Но я ничего не знаю относительно Сильвии.

В моей голове все перемешалось.

— Может быть, она не убита, — сказал я, — может быть, мне все это приснилось? — я потрогал повязку на голове. — Может быть, меня стукнуло привидение?

— Я ничего не понимаю, Эдвард.

— Я тоже ничего не понимаю. Где ваш телефон?

Он показал мне, где телефон, и я набрал номер Сэма Тэррелла. Я долго держал трубку, прислушиваясь к звонкам, но никто не отвечал.

И я рассказал Нолану все, что со мной случилось, полагая, что не причиню этим никому никакого вреда. Мне, правда, не ясно было, какую это может принести пользу, но я смутно надеялся, что у Нолана появится какая-нибудь спасительная мысль. Она у него действительно появилась.

— Мы должны удостовериться, что миссис Тэррелл мертва, — сказал Нолан.

— Удостовериться? — переспросил я. — А как мы можем это сделать?

— Вернуться к тому месту, о котором вы рассказываете, к этой старой молельне, и проверить.

— Когда?

— Сейчас.

— Вы что, с ума сошли?

— Но вам же надо знать, что произошло. А может, все это было неудачной шуткой, и вас вовсе не собирались убивать?

— Возможно, — ответил я. — Но я уже один раз был сегодня в этой молельне. С меня хватит.

— Я пойду с вами. Это будет захватывающее приключение!

Я уставился на него, размышляя, как плохо знаем мы, чего можно ожидать от того или иного человека. Нолан Беннинг со своим тенорком и «кричащими» костюмами никогда не производил на меня впечатления храброго человека. Но вот, пожалуйста, он готов отправиться со мной среди ночи, чтобы обследовать место только что происшедшего убийства!

— Вы, возможно, найдете там, на месте, что-нибудь такое, что прояснит всю эту историю, — добавил Беннинг.

— Да, я могу найти там человека, который стрелял в меня. И на этот раз он, возможно, не промахнется.

— Глупости. Вы же понимаете, что убийца не станет так долго околачиваться возле этого места. Зачем ему это нужно?

Я сделал еще глоток. Сейчас, сквозь призму алкоголя, идея вернуться к месту преступления уже не показалась мне такой абсурдной, как прежде. Вся эта затея начала выглядеть вполне благоразумной.

Так случилось, что, еще до того как бутылка была пуста, я уже ясно понимал, что единственная возможность выяснения случившегося — поездка на место преступления. Нолан достал фонарь и пару перчаток.

— Мы не должны запутать картину преступления своими отпечатками пальцев, — пояснил он. — Я все это вычитал в одном детективном романе.

Мы отправились на моей машине.

— Полиция только мешает в таких делах, — разглагольствовал Беннинг, — надо самим раскрыть преступление. В книге было именно так. Вот почему не могут найти и пропавшую картину — ректор заявил об этом в полицию.

— А как давно обнаружили пропажу?

— Пару недель тому назад. Вы же знаете, какое было освещение в этом зале. Никто, кроме совы, не мог разглядеть эти картины. Кроме того, оригинал был заменен копией — поразительно хорошей копией.

В это время мы подъехали к месту нашего назначения.

— Боже мой, как темно, — проговорил Нолан.

Это замечание не совсем соответствовало действительности. Было темно до такой степени, что я почувствовал себя слепым.

— С таким же успехом мы можем вернуться сюда завтра, — заметил я.

— У меня с собой фонарь, — сказал Нолан.

— И бутылка. Где она?

— Она у меня.

Я нашел фонарь, мы оба приложились к бутылке и вылезли из машины. Очевидно, москиты были экипированы, как ночные истребители, — они немедленно атаковали нас.

— Я не думал, что у меня осталось еще достаточно крови, чтобы заинтересовать москита, — сказал я.

— Они почуяли алкоголь и тоже хотят напиться, — ответил мне Нолан.

Мы медленно продвигались вперед. Деревья и кусты, выхваченные из мрака лучом фонаря, неожиданно возникали перед нами. Я нес фонарь и порой не был уверен — двигался ли свет или те предметы, которые освещались фонарем. Время от времени луч света падал на гладкую темную поверхность ручья.

Не знаю почему, но мы перестали разговаривать.

Наконец, добрались до старой молельни. Она возникла перед нами, выхваченная из мрака лучом фонаря. Мы смотрели на нее, и нам казалось, что она движется — ползет на нас. Я попытался стать за спину Беннинга, но он уже стоял за моей спиной.

— Идите вперед, — прошептал он.

— Идите вы вперед, а я вам посвечу фонарем, — шепнул я.

— Мне лучше видно, когда свет впереди меня.

Мы поднялись по ступенькам. Прогнившие доски заскрипели под нашими ногами.

— Идите вперед, — прошептал Беннинг.

Я переступил порог и поднял фонарь. Круглый белый островок света скользнул по голому полу. Затем край светлого островка коснулся чего-то, — я отпрянул, и свет тоже. Я снова медленно вернул свет на прежнее место. Край луча нащупал предмет и осветил его. Внутри этого светящегося круга лежало женское тело. Золото сбившихся под головой волос мерцало в луче фонаря. Белое платье над грудью выглядело черным.

Возле тела Сильвии, за пределами светлого круга, что-то зашевелилось. Казалось — шевелится темнота. Фонарь в моей руке сам помимо моей воли — мне не хотелось видеть, что там такое, — передвинулся, и я увидел Сэма Тэррелла, стоящего, как собака, на руках и коленях с безумным выражением лица и горящими глазами.

— Вы все же вернулись, — сказал он. Он поднял руку. В руке был револьвер.

С того момента, как я перешагнул порог молельни, я чувствовал себя бомбой замедленного действия. И вот теперь я взорвался. Человек не знает, как быстро может он передвигаться, пока обстоятельства не вынуждают его к этому. В одно и то же время я пятился назад и вертелся вокруг собственной оси. Мой фонарь осветил фигуру Беннинга, и я увидел в его руке револьвер. Позади меня револьвер Сэма производил шум, равный залпу нескольких бортовых орудий. Затем я побежал. Пробегая мимо Нолана, крикнул:

— Чего вы стоите, идиот, бежим!..

Мы понеслись с быстротою молнии. Сэм все еще продолжал стрелять, как будто подготавливал побережье к высадке десанта. Но, после того как он промахнулся в первый раз, у него уже не было шансов попасть в меня.

Мы достигли машины за полторы-две секунды. И в первые несколько минут нам казалось, что автомобиль — слишком медленный способ передвижения. Но, в конце концов, осознав, что Сэм Тэррелл остался позади и не может застрелить меня, я вздохнул свободнее.

Впервые за все время Нолан заговорил. От страха его голос звучал на высоких тонких нотах.

— Что… Что произошло?.. Кто в нас стрелял?

— Вы не видели его?

— Я же был позади вас.

Возможно, его выдал голос. А может, у меня просто появилось время подумать, вспомнить, как выглядел Беннинг, когда я вертелся, как белка в колесе, чтобы избежать пули Сэма. Вспомнить, что Нолан держал револьвер. Он не сказал мне, что берет с собой оружие, — и целый поток всевозможных мыслей внезапно нахлынул на меня.

— Нолан, когда была украдена картина? — спросил я.

Он взглянул на меня. Я увидел его глаза.

— Почему вы спрашиваете, Эдвард?

— Знает ли кто-нибудь точно, в какой день она была украдена?

— Да.

Теперь он сидел спокойно и внимательно смотрел на меня. Я повел машину очень медленно — больше смотрел на Беннинга, чем на дорогу. Вскоре рот его начал дергаться, в глазах появилось какое-то странное выражение; он протянул руку, выключил мотор и откинулся на сиденье. Я думал, что его револьвер потерян, но когда он вынул его из кармана, почувствовал, как все у меня внутри перевернулось.

— Мне очень жаль, Эдвард, мне безумно жаль… — произнес Беннинг.

— Понимаю, — ответил я.

— Мисс Четерли — декан художественного факультета — наблюдала за снятием картин. Я этого не знал. И она уверена, что со стены сняли оригинал.

— А может быть, она не совсем уверена? Может быть…

— Она абсолютно уверена. Это было ровно две недели назад. Картины оставались в аудитории всего одну ночь, а на другое утро были перенесены в подвал. До вчерашнего дня подвал не открывался. Вчера его открыли, чтобы показать картины одному приезжему критику. Она заметила, что картина Рейнолдса не оригинал, а копия.

— Значит… — произнес я, судорожно глотая воздух.

— Значит, картина была украдена ровно две недели назад. Это было в первый понедельник после открытия летней сессии, — сказал Беннинг.

— Это было в тот день, когда я встретил Пэгги, — заметил я.

— Да?

— Да, — ответил я. — И знаете, это произвело на меня такое впечатление, что я забыл обо всем, что произошло после этой встречи.

— Хотел бы поверить этому. Знаете, Эдвард, ведь вы всегда мне очень нравились.

— Вы мой лучший друг, — сказал я. — Мой самый лучший друг.

Мне сейчас очень не хотелось вспоминать, но я вспомнил все: первый понедельник летней сессии, день, когда я встретил Пэгги; в тот вечер, возвращаясь домой…

— Нолан, я абсолютно ничего не помню, — сказал я.

Первый понедельник летней сессии — в ту ночь я увидел Билла Джеймса и миссис Тэррелл, выходящими из боковой двери университета. Но до того, как я увидел их…

— Я никогда не говорил вам, Нолан, что во время войны был контужен в голову?.. Я совсем потерял память… Иногда я ничего не помню. Вроде той ночи, когда я встретил Пэгги…

Но я помнил, что видел Нолана до того, как встретил Джеймса и миссис Тэррелл. И он тоже выходил из университета. И, несмотря на жару, на нем было надето пальто. И я вспомнил, что подумал тогда, что Нолан поправился, что он раздался в груди и в талии. Теперь мне понятно, что картина, вынутая из рамы и обмотанная вокруг тела — под прикрытием пальто — могла придать ему эту полноту. И Нолан не остановился поболтать со мной, как обычно, а быстро удалился. И он шел пешком, хотя всем известно, что он терпеть не может ходить пешком. Но человек, ворующий картину, не рискнет поставить свою машину напротив здания, где совершает кражу.

На коленях у Беннинга лежал револьвер, и его пальцы обвились вокруг курка.

— Я был уверен, что вы вспомните, Эдвард, — сказал он. — Но мне не хотелось причинять вам зло. Поэтому я и пытался заставить вас уехать отсюда, распространяя слухи о вашем пьянстве. Но когда обнаружилась пропажа картины, было уже слишком поздно… Поэтому…

— Не торопитесь, Нолан, — произнес я, и мои слова прозвучали, как кваканье лягушки. — Прошу вас! — Я сложил в мольбе руки.

Мое лицо было повернуто к нему, а левый локоть касался руля.

— У меня нет выбора, — ответил Нолан.

Левым локтем я нажал рожок сигнала. К раздавшемуся резкому гудку примешался звук выстрела. Пуля пролетела над моим левым плечом. Затем я схватил револьвер левой рукой и начал колотить Беннинга правой. В машине было тесно и трудно двигаться, но я вложил в эту работу все свое умение.

— Милый, доктор сказал, что вы должны лежать совершенно спокойно, — сказала Пэгги. Но женщина все же взяла в ней верх. — Я все-таки ничего не понимаю…

— Все очень просто, — ответил я. — Нолан Беннинг был неплохим художником. Он сделал копию Рейнолдса и выжидал случая, чтобы подменить ею оригинал. Если бы ему повезло, то прошло бы много месяцев, прежде чем замена была бы обнаружена. Но ему не повезло. Благодаря стечению ряда обстоятельств легко установили точную дату преступления.

— И он знал, что вы видели его в ту ночь, когда он совершил кражу?

— Да. Желая застраховать себя, он пытался вышвырнуть меня из университета прежде, чем я узнаю, что случилось. Он, собственно, не хотел вредить мне.

— Но он пытался убить вас, — возразила Пэгги.

— Это было уже после того, как пропажа обнаружилась, и через день-два новость стала бы всеобщим достоянием.

— А миссис Тэррелл?

— Об этом мне рассказал сам Нолан. Оказывается, Сильвия тоже видела его в ту ночь. Кроме того, будучи секретарем декана, она одной из первых узнала о том, что подмена обнаружена. Сильвия позвонила Нолану и пыталась шантажировать его.

— Как наружность может быть обманчива — она выглядела таким ангелочком!

— Таким образом, Нолану надо было избавиться от двух свидетелей, и он решил сделать это одним ударом. Соответственно изменяя голос, он позвонил мне и Сильвии. Он рассчитывал, что вся эта история будет выглядеть, как убийство и самоубийство.

Затем Нолан послал Сэму Тэрреллу записку, напечатанную на машинке, с подделанной подписью Сильвии. В ней Сильвия якобы сообщала мужу, что у нее со мной интимные отношения, но что я хочу дать ей отставку. Там было сказано, что она должна встретиться со мной в старой молельне, и мы либо вместе уедем, либо… Такой галиматьи я еще никогда не читал. Нолан хотел, чтобы. Сэм обнаружил трупы и сообщил о них в полицию. Но человек предполагает, а… Я не был убит. А бедный Сэм, который был без ума от своей жены, оказался возле ее тела с оружием в руках. Когда я появился, он начал в меня стрелять.

— Но зачем Беннинг уговаривал вас вернуться туда?

— Так как первая его попытка убить меня не удалась, он рассчитывал исправить свою ошибку.

— Он не предполагал, что застанет там Сэма?

— Очевидно, нет. Он уже вынул револьвер и приготовился выстрелить в меня. Беннинг испугался Сэма не меньше, чем я.

— Моей подруге удалось найти негра, которого вы напугали. Он принял вас за приведение. Я разговаривала с ним. Женщина, сообщившая им о трупах в молельне, была негритянкой — одной из тех, кто участвовал в крещении. На ней были белые одежды.

— Это был Нолан Беннинг, — сказал я. — В таком одеянии и гриме он не мог околачиваться там целый день, не вызывая подозрений. Его, конечно, могут отправить на электрический стул за всю эту историю, но он, несомненно, извлек из нее максимум удовольствия. Ему удалось проявить почти все свои способности, — нарисовать картину, подражать женскому голосу по телефону, загримироваться и сыграть роль негритянки.

— Он все прекрасно разыграл, одно только подвело его — вы воскресли из мертвых, — заключила Пэгги.

Уотт БЛЕССИНГЕЙМ

АКТЕРЫ-ЛЮБИТЕЛИ

Миссис Шиа открыла мне дверь.

— Что-то вы очень рано сегодня, — сказала она.

— Знаю, — ответил я, — но сегодня мне просто не терпится быть поскорее убитым. Скажите Пэгги, чтоб она поторопилась.

— Зайдите в комнату и подождите. Скоро кто-нибудь действительно убьет вас.

Этот коттедж на побережье морского залива во Флориде, как и многие ему подобные, был выстроен для сдачи внаем. В комнате, служившей столовой и гостиной, стояли диван, удобное кресло и два торшера. Картины, висевшие на стене, заказывались одновременно с мебелью. Мне все это было хорошо известно, так как я являлся агентом по продаже этого домика и доброй дюжины других. Но только этот коттедж сейчас выглядел по-иному. Он приобрел свою индивидуальность — стал домом. Две куклы и мишка, валявшиеся на полу, придавали комнате не неряшливый, а уютный вид. Барвинки — дикие цветы, которые местные жители считают сорной травой, — в вазе на столике выглядели очень эффектно. На обеденном столе стояли розы. На мой вкус, их было слишком много — что-то около четырех дюжин.

— Не правда ли, хороши? — спросила миссис Шиа, ухмыляясь. — Их прислал Кит.

— В это время года они очень дешевы, — заметил я.

Я сел на диван. Из дверей спальни вышла четырехлетняя Кейти. Это была большеглазая, чем-то постоянно занятая девчушка, весело открывавшая для себя мир. Она открывала его, как завернутый пакет: а что там, внутри?!

— Кто это собирается тебя убить? — обратилась она ко мне.

— О чем ты? — ошеломленно спросил я.

— Почему ты не можешь ждать?

— О!.. Это Кит… Мистер Эдмунд…

— Я его знаю.

— Да, знаешь… И совершенно напрасно, по-моему.

— Почему? — она повторила свой первоначальный вопрос. — Почему он собирается убить тебя?

— На самом деле он не собирается, — ответил я. — По крайней мере, я надеюсь, что не собирается. Это понарошку. В спектакле. Ты ведь знаешь, что твоя мама и я играем в любительском спектакле в Маленьком театре.

— О! Это там, где он стреляет в тебя?

Пьеса репетировалась уже пять недель, и Кейти почти все вечера просиживала в театре и знала ее содержание. Сейчас, убедившись, что я шучу в обычной глупой манере всех взрослых, она повернулась ко мне спиной. Подняв с пола своего мишку, Кейти взобралась на другой конец дивана и начала разговаривать с медвежонком по секрету.

Я поднял глаза и увидел Пэгги, стоявшую в дверях спальни и наблюдавшую за нами. Сегодня была генеральная репетиция, и Пэгги надела форму официантки, роль которой играла, — белое платье с голубым воротником. У Пэгги были темные волосы и, как у дочери, широко расставленные голубые серьезные глаза.

— Готовы? — спросил я.

Ничего не отвечая, она продолжала стоять и наблюдать за нами. Затем, как бы откладывая на время проблему, которую в данный момент не могла разрешить, она подошла к нам. Поцеловав дочь, Пэгги сказала миссис Шиа, что вернется сразу после репетиции. Мы вышли на улицу, к моей машине.

Проехав два квартала, я, вместо того чтобы повернуть направо, повернул налево и остановил машину. Поблизости не было ни одного дома. Перед нами высились три кокосовые пальмы, выглядевшие, как на почтовой открытке. За ними виднелся залив — светящийся и гладкий. Лунный свет скользил по его поверхности.

Пэгги посмотрела на залив, затем на меня.

— Мы опоздаем на репетицию, — сказала она.

— Они никогда не начинают вовремя.

Итак, мы наблюдали за луной. Она величаво выплывала из воды и поднималась к небу. Отблеск луны, касаясь листьев пальмы, производил впечатление дождевых капель.

— Как красиво! — произнесла Пэгги.

— Я организовал все это специально для вас, — ответил я. — Хотел создать эмоциональную обстановку, а затем сделать одно предложение.

Улыбнувшись, она посмотрела на меня.

— Неужели вам еще не надоело?

— Я продолжаю интересоваться сделкой, — ответил я, — но увеличиваю цену. Само собою разумеется, что и от вас потребуется нечто большее.

Ее улыбка медленно угасала.

— Что вы имеете в виду, Поль?

— Я хочу, чтобы вы вышли за меня замуж, — мои слова прозвучали отрывисто и резко, совсем не так, как я того хотел. Но Пэгги даже не посмотрела на меня. Она молча смотрела на воду.

— Вашей дочери я нравлюсь.

— Да, вы ей очень нравитесь.

— У меня довольно приличное общественное положение. Я зарабатываю на жизнь, хотя для вас это, вероятно, не имеет значения.

Ни движением, ни звуком Пэгги не реагировала на мои слова.

— Я здоров, считаюсь интересным собеседником.

Я избрал этот легкий небрежный тон, но он мне не помогал.

— С моей точки зрения, — продолжал я, — это идеальный брак. Вы обладаете не только красотой, но и деньгами. Даже потеряв что-нибудь одно, у вас останется другое — я смогу продолжать любить вас.

Тогда Пэгги посмотрела на меня и тихо спросила:

— А вы любите меня, Поль?

Я был поражен.

— Конечно.

Она ничего не сказала, но по тому, как у нее на глазах заблестели лунные блики, я понял, что она плачет.

— Пэгги!

Слезы блестели у нее на щеках, но она не сделала ни одного движения, чтобы вытереть их. Казалось, прошла вечность, пока она заговорила.

— Иногда я думаю, что люблю вас, Поль. Но бывают моменты, когда я не уверена, что вы мне нравитесь. Вы, правда, нравитесь Кейти, но я бы не хотела, чтобы вы оказывали влияние на ее воспитание.

Я почувствовал, как что-то начало сжимать мое горло — смесь гнева и обиды, причем гнев делал отчаянную попытку заглушить обиду.

— Продолжайте, — произнес я. — Постарайтесь быть более конкретной.

— Мне это вряд ли удастся. Дело в том, что…

— Вы имеете в виду мои сделки с Грантом и Каннингхэмом?

— Частично.

— В этих сделках не было ничего незаконного, — возразил я. — Иначе Гай Каннингхэм засадил бы меня. Он обращался к двум адвокатам.

— Я знаю, что все было законно, — сказала Пэгги.

Я продал Гаю Каннингхэму домик на берегу залива. Подмывающие его волны разрушали дом со скоростью десяти футов в месяц. Если бы Гай посоветовался с кем-нибудь из старожилов, если бы он хотя бы воспользовался своими собственными глазами, то обнаружил это без труда. Но Каннингхэм — это один из тех умников, которые знают обо всем лучше всех энциклопедий, вместе взятых. В то время, когда я продал Гаю эту собственность, я его почти не знал. Но чем ближе я узнавал его, тем меньше меня мучила совесть по поводу этой сделки.

Сделка с Грантом, который являлся руководителем нашего Маленького театра, была аналогичной. Я продал ему дом, наполовину съеденный жучком. О жучке я знал. И если бы он спросил у меня, я бы ему сказал. Но он не спросил, и я не упомянул об этом.

— Я полагаю, что соблюдения только одной законности — недостаточно, Поль, — продолжала свою мысль Пэгги. — Есть нечто, стоящее выше законности. Имя этому — честность. И я бы хотела, чтобы Кейти, подрастая, знала и верила в это.

— Я честный человек, — возразил я.

— Юридически — да. Я имею в виду другого рода честность. Ту, о которой вы, очевидно, не имеете даже представления.

— Вы хотите сказать, что я жулик?

— Называйте это как хотите.

— Послушайте, — возразил я. — Я занимаюсь недвижимостью с начала войны. И за это время я ни разу не солгал относительно собственности, которую продавал.

Это была правда. И я гордился этим. Но Пэгги даже не посмотрела в мою сторону.

— Я не хочу ссориться, Поль. Уже поздно. Давайте лучше поедем на репетицию.

— Хорошо.

И тогда, зная, что это звучит по-мальчишески, я огрызнулся:

— Кит, вероятно, обладает этой сверхчестностью, или как там еще называется качество, которое вы ищете в человеке?

— Возможно. Не знаю.

— О'кэй!

Я рванул машину с места. Сначала дал задний ход, затем резко перевел на вторую скорость и оставил залив позади.

Группа любителей Маленького театра не имела собственного помещения, а пользовалась залом муниципалитета совместно с некоторыми другими общественными организациями. Я затормозил напротив здания. Когда мы выходили из машины, Пэгги сказала:

— Простите, Поль. Я…

— Забудем об этом, — ответил я резко.

Внутри царила обычная предрепетиционная суматоха. Мистер Грант — наш руководитель — бегал взад и вперед по сцене, не уменьшая, а только увеличивая беспорядок. Миссис Грант, как и каждый вечер, совершенно безмятежно сидела и вязала посреди этого хаоса. Сцена представляла собой обыкновенный помост, приподнятый всего на полтора фута над уровнем пола, а декорации — буфет, столы и стулья — были очень просты, но эффектны. На переднем плане в данный момент прогуливался с важным видом доктор Каннингхэм — тот самый, которому я продал подмываемый заливом дом. Маленького роста, с двойным подбородком и наполеоновским комплексом, он в свое время был профессором педагогики в одном из западных колледжей. Он настаивал на обращении «доктор», предпочтительно с глубоким поклоном, и чувствовал себя счастливым лишь тогда, когда давал кому-нибудь руководящие указания. В настоящий момент он просил Фрэнка Лесли — нашего режиссера — переставить столы.

— Не надо трогать столы, — сказала Пэгги, — это собьет с толку всех исполнителей.

Режиссер также делал слабые попытки протестовать по тем же мотивам, но Каннингхэм просто игнорировал эти попытки, разговаривая с Фрэнком, как со слаборазвитым студентом.

— Поставьте стол сюда, Фрэнк, это все, что от вас требуется.

— Да, конечно, — добродушно возразил Фрэнк, — это все, что от меня требуется. Туда и обратно. Туда и обратно.

Он остановился, придав своему круглому лицу выражение сосредоточенности, и сказал:

— Давайте поставим стол обратно и сыграем в бридж — у нас появился четвертый партнер.

Это была типичная для Лесли шутка — плоская, но доброжелательная. Но Каннингхэм даже не удостоил его улыбки.

— Поставьте стол сюда — и все тут.

— Хорошо, сэр, — ответил Фрэнк.

Лесли был маленький, пухлый, с лицом херувима толстяк. Трудно было представить себе его в романтической ситуации. Сейчас, передвигая второй стол, он нарочито пыхтел и тяжело дышал.

— Поль, остановите его, а то… — сказала Пэгги.

Но Дорис Болтон — кричаще одетая блондинка, играющая в нашем спектакле роль бездушной кокетки, — опередила меня:

— Фрэнк, — сказала она, — поставьте стулья туда, где вы их взяли!

Повернувшись к Каннингхэму, она продолжала:

— Когда мы захотим, чтобы вы были нашим директором, мы вас выберем. А пока сосредоточьтесь на своей роли дедушки и постарайтесь не запороть ее.

Доктор Каннингхэм изогнул дугою брови.

— Я играю свою роль так, а не иначе, чтобы сбалансировать вашу интерпретацию — этакой коварной змеи-искусительницы, хотя должен признать, что играете вы свою роль с полным знанием дела.

Он снова повернулся к Фрэнку Лесли.

— Если вы поставите эти стулья…

— Обратно туда, где они стояли! — воскликнула Дорис.

Мистер Грант, наш руководитель, вскочил на подмостки.

— Что здесь происходит? Что?..

Но Фрэнк повернулся спиной ко всем троим. Изображая отчаяние, он стукнул себя обеими руками по лысой голове и направился к столу, на котором лежали кобура и револьвер Кита, играющего роль гангстера… Фрэнк выхватил револьвер из кобуры.

С другого конца сцены раздался резкий громкий смех миссис Каннингхэм:

— Валяйте, Фрэнк! Застрелите их обоих!

Фрэнк повернулся, размахивая револьвером.

— Вот я вас сейчас! — воскликнул он, становясь в нелепую позу.

— Сначала вас. — Он направил дуло револьвера на Дорис. Она пронзительно закричала. Ее испуг был неподдельным.

— Не надо, пожалуйста!

Раздался выстрел.

— Не расстреливайте холостые патроны! — завопил Грант. — У нас достаточно хлопот и без…

Но Фрэнк переметнулся на доктора Каннингхэма, который, войдя в роль, широко распахнул пиджак.

— …Я обнажаю свою грудь… — начал он.

— …Целься прямо в сердце!.. — закричал я.

Я повторил слова Гранта, который на каждой репетиции останавливал Кита перед тем, как тот стрелял в меня:

— В таком маленьком театре, как наш, публика видит, куда вы целитесь. Так что цельтесь прямо в сердце. Как будто вы на самом деле хотите его убить.

Фрэнк выстрелил во второй раз. Этот выстрел прозвучал несколько громче первого.

Схватившись рукой за сердце, Каннингхэм зашатался и опрокинул стул.

— Очередной спектакль «Выстрел в пустыне», — произнес Фрэнк, и кто-то засмеялся. Тогда Дорис снова пронзительно закричала. Она уставилась на Каннингхэма, все еще прижимавшего обе руки к сердцу.

«Ну и бездарь! — подумал я. — Разыгрывает свои паршивые штуки». Затем Каннингхэм упал вперед, сильно ударившись лицом об пол, после чего перекатился на бок. Он очутился очень близко от меня — так близко, что я увидел в его сорочке дырку, из которой просачивалось что-то темное и красное.

Следующие несколько минут вспоминаются в каком-то тумане. С полдюжины людей кинулись к Каннингхэму, затем отпрянули назад. Я пытался заткнуть дырку в его груди своим носовым платком, а Гарри Болтон, муж Дорис, став рядом со мной на колени, спросил:

— Чем я могу помочь?

— Ничем, — ответил я. — Он мертв.

Раздался ужасный приглушенный звук. Я поднял голову и увидел Фрэнка. Он стоял возле нас. Выражение его круглого кукольного лица было настолько бессмысленным, будто кто-то смыл все его черты мокрой тряпкой. Маленькие капли пота блестели при свете электричества.

— Что такое?.. — произнес он. — Боже, что случилось?!

Никто не ответил. Он попятился назад, продолжая смотреть на труп, все еще держа в руке револьвер. Затем он опустился на первый попавшийся стул.

В эту минуту я впервые за весь вечер увидел Кита Эдмунда. Он подошел к Фрэнку, не говоря ни слова вынул из кармана носовой платок и взял им револьвер у Фрэнка. Тщательно завернув его в носовой платок, он положил револьвер в боковой карман пиджака.

— Надо позвонить в полицию, — сказал он.

— Надо сначала позвать доктора, — возразил Гарри Болтон. Посмотрев вокруг, он увидел сына, сидящего неподвижно в первом ряду кресел. — Вызови доктора Хаса, — сказал Гарри. — Только быстро!

По дороге к двери мальчик должен был пройти мимо меня. Это был двенадцатилетний парень, полный, с прыщеватым лицом, в роговых очках. Он постоянно приходил на репетиции и тихо просиживал все вечера, никогда не выбегая на улицу поиграть с другими ребятами. Проходя мимо, он тронул меня за руку и проговорил шепотом:

— Первая пуля была холостая. А вторая — настоящая.

— Очевидно.

— Если бы это случилось во время репетиции, убили бы вас.

Он вышел, а я остался стоять и смотреть ему вслед. Ведь, несмотря на возбуждение последних нескольких минут, та же самая мысль скреблась где-то на задворках моего сознания: в спектакле Кит стреляет дважды. Первый выстрел предназначается другому действующему лицу. Второй — направлен прямо в мою грудь. И именно вторая пуля в револьвере была настоящая…

И все же я продолжал считать происшедшее несчастным случаем. Настоящая пуля попала в револьвер по какой-то роковой ошибке. Я не думал, не мог думать, что кто-то сознательно хотел убить меня.

Шериф — крупный, ленивого вида мужчина — обладал, по-видимому, неистощимым терпением. Большинство присутствующих здесь людей не были уроженцами этих мест, не были избирателями в данном округе; но они представляли собой капитал. Это была туристская местность, и большинство избирателей существовало на доходы от туризма. Шерифу следовало обращаться с этими людьми с осторожностью. Однако к полуночи терпение шерифа начало истощаться.

— Я не могу держать вас здесь всю ночь, — сказал он все еще вежливо, — но если эта пуля попала в револьвер по ошибке, то кто-то должен иметь представление, как это случилось?!

Он подождал, но никто ему ничего не ответил. Мы все сидели на стульях, предназначенных для публики во время спектакля; шериф стоял между нами и сценой. Тело доктора Каннингхэма унесли, официально объявив его мертвым, но кобура от револьвера все еще лежала на столе на сцене. Рядом, на носовом платке Кита, но не завернутый, лежал и револьвер. А в первом ряду кресел сидел Фрэнк Лесли. Голова его выдвинулась вперед, лицо было ошеломленное и какое-то голое — хотелось, чтобы он прикрыл его руками.

Шериф вздохнул и, наверное, уже в двадцатый раз посмотрел на список имен, лежавший перед ним.

— Все из присутствующих находились в зале, когда произошел несчастный случай?

— Насколько мы можем об этом судить, — да, — ответил Грант.

Наш директор был подвижным человеком. Он не ходил, а подпрыгивал, как будто внутри у него была пружина. Какое он имел отношение к профессиональному театру — оставалось неясным, но он проявил себя исключительно способным руководителем, и под его руководством мы поставили — во всяком случае так казалось нам — несколько хороших спектаклей. В данный момент ему было довольно трудно усидеть на месте в полном бездействии и неподвижности.

— Само собою разумеется — люди входили и выходили, — добавил Грант. — Если бы у нас был свой собственный театр… а так, кто угодно мог…

— Понятно, — сказал шериф. Все это ему уже объясняли раньше. — Но никто из вас не помнит, что видел кого-либо кроме тех, кто присутствует здесь?

Снова молчание.

— Ладно, — произнес шериф. — Мы еще раз все проверим, и я отпущу вас. Итак: револьвер принадлежит мистеру Киту Эдмунду?

— Точно. Это подарок фронтового друга.

Шериф кивнул головой.

— А кобуру вы заняли в моей канцелярии для этого спектакля?.. — заключил он несколько растерянно.

Жена Гая Каннингхэма выполняла в нашем театре крайне неблагодарную роль — занималась реквизитом. Сама природа как бы создала Лилиан Каннингхэм для этой работы. Средних лет, бесформенная, похожая на мышь, хотя и не маленького роста, с постоянно растрепанными волосами и плохо сидящими на ней платьями. По-видимому, она была идеальной женой для доктора Каннингхэма — никто другой не смог бы с ним ужиться. А он, как и все остальные, казалось, едва замечал ее существование. За последние три часа к ней проявили больше внимания, чем за предыдущие две зимы, проведенные ею на острове. Ей без конца подносили всякие успокоительные капли; человек шесть предложили отвезти ее домой — но она захотела остаться со всеми.

— Насколько я понял, мистер Эдмунд после каждой репетиции забирал револьвер и кобуру к себе домой? — спросил шериф.

— Точно, — ответил Кит.

Ему поручили эту роль потому, что он был смуглым, стройным и красивым. Не представляло большого труда придать ему еще и несколько демонических черт.

— Когда я принес кобуру и револьвер сегодня вечером, то положил их на стул за кулисами, — заявил Кит.

Под словами «за кулисами» мы подразумевали те части комнаты направо и налево от сцены, которые были отделены портьерами от остальной территории комнаты.

— Вы уверены, что револьвер в тот момент не был заряжен?

— Я постоянно проверяю револьвер — он не был заряжен, — ответил Кит.

Шериф посмотрел на миссис Каннингхэм и спросил вежливо и несколько смущенно:

— Вы зарядили револьвер холостыми патронами, не так ли?

— Да, — ответ ее прозвучал тихо, но без тени колебания. — Мы держим холостые патроны в шкафу в запертом ящике. Я вынула оттуда две штуки и вложила в револьвер. Перед самым началом репетиции я положила револьвер и кобуру на стол, стоящий на сцене.

— А много времени прошло между тем как вы зарядили револьвер и положили его на стол?

— Минут десять, может быть, пятнадцать.

— И вы уверены, что патроны, которые вы положили, были холостыми?

— Я узнала бы настоящую пулю. Да у нас в ящике и не было настоящих.

— И сейчас в ящике только холостые патроны, — подтвердил шериф. Он посмотрел на Гранта. — Ваши актеры, как правило, не разгуливали по сцене и не стреляли из револьвера, а?

Грант вскочил на ноги.

— Ничего подобного! На первых репетициях было несколько случаев баловства с оружием, но поступили жалобы на шум. Тогда я сказал миссис Каннингхэм, чтобы она заперла патроны на ключ и вынимала по две штуки на репетицию. Я настаивал пользоваться на репетициях заряженным револьвером, желая приучить актеров к звуку выстрела. Но сегодня, впервые за месяц, выстрел раздался не во время репетиции.

Фрэнк поднял голову. В нем не осталось ничего от завзятого шутника. Он еле слышно проговорил:

— Я просто хотел пошутить. Все это было шуткой.

— Если бы вы не выстрелили, — спросил шериф, — то эта пуля во время репетиции попала бы в мистера Данкена?

— Кхм… — Издал неопределенный звук Грант. Он посмотрел на меня. Никто ничего не сказал, но в этом не было необходимости. Я знал, о чем они думают.

— Ладно, — сказал шериф. — На сегодня достаточно. Можете расходиться по домам. Мне придется взять мистера Лесли с собой в город и задержать его. А вас, мистер Данкен, я попрошу остаться на минутку.

— Меня? — все начали подниматься с мест и уходить. — Простите, — возразил я, — но мне нужно проводить домой миссис Шервин…

— Я провожу Пэгги, — заявил Кит.

Она вышла вместе с ним, и мне ничего больше не оставалось, как посмотреть им вслед…

Шериф неторопливо раскуривал трубку. Погасив спичку, он сказал:

— Насколько я понял, по ходу действия из этого револьвера стреляют в вас?

— «Прямо в сердце», — ответил я, и на сей раз мне не понравилось, как прозвучала эта цитата.

— Вам повезло, — произнес шериф. — По крайней мере, сегодня. — Он выпустил небольшую затяжку дыма. — Кто-нибудь в этой компании хотел бы видеть вас мертвым?

— Что такое? — воскликнул я.

— Кто-то зарядил револьвер настоящей пулей. Возможно, это был просто несчастный случай; возможно, среди холостых патронов по ошибке оказался настоящий, и миссис Каннингхэм не разобралась в этом. Но такое предположение несколько нереально.

Я все еще не спускал глаз с шерифа. Он продолжал:

— Револьвер лежал на стуле за кулисами в течение десяти — пятнадцати минут. Никто не мог предположить, что из него будут стрелять до начала репетиции. Заменить пулю мог кто угодно!

— Но для чего?

— Чтобы убить вас, — ответил шериф.

Я отправился домой, лег в постель, но сон не шел ко мне. Комната была окутана призрачным лунным светом, а за окном слышался слабый сухой стук пальмовых листьев. Я лежал без сна и пытался разгадать, почему кто-то хотел убить меня.

Проще и легче всего было предположить, что Лесли убил Каннингхэма преднамеренно. Я, правда, не знал, какие у него для этого были мотивы. Но, вероятно, были. Что касается меня — старого доброго Поля — у кого могло появиться желание убить меня? И все же надо было признать, что у кого-то оно появилось. Каннингхэм исключался. Иначе он не стоял бы с открытой грудью в ожидании выстрела. Тогда кто же? Я старался проанализировать каждого, кто имел возможность заменить пулю в револьвере, и у кого мог быть малейший повод желать моей смерти. Я старался вспомнить все свои проступки, из-за которых мог нажить врага в этой компании. Я старался быть предельно честным с самим собой и должен сказать, что копание в собственной душе — вещь нелегкая и малоприятная.

Я вспомнил дело Гранта. Исправление недостатков, которые он обнаружил после покупки дома, обошлось ему в полторы тысячи долларов. Но, говорил я сам себе, из-за этого никто не пойдет на убийство. А может быть, пойдет? Ведь каждый, кто замышляет холодное преднамеренное убийство, — не совсем нормальный человек.

План убийства может возникнуть и созреть только в каких-то темных тайных извилинах человеческого мозга. А что мне известно в этом отношении о Гранте или о ком-либо другом из нашего любительского кружка?

Часть из них живет здесь круглый год, и я знаю о них то, что мы обычно знаем о людях, живущих вокруг нас.

Но большинство — это туристы, проводящие кто первую, кто вторую, а кто и третью зиму на острове. Они приезжают, арендуют дом и говорят, что приехали из Огайо, Висконсина или Айдахо. Они говорят, что были банкирами, бакалейщиками, адвокатами; они говорят, что женщины, приехавшие с ними, — их жены. Но что в действительности я знаю о них или они друг о друге?

Я знаю, что Грант прошлой зимой заплатил за свой дом тысячу четыреста долларов чеком на Чикагский банк, и чек был оплачен. Он смутно упоминал о том, что в прошлом владел летним театром, был помощником режиссера в Голливуде, писал сценарии для кино. Он был хрупкого сложения, свои седые волосы подстригал, как студент-второкурсник, в общем производил впечатление славного парня. Первое время он немного сердился на меня из-за жучков, которых я ему продал, но вскоре, казалось, забыл об этом. Ничто из того, что мне было о нем известно, не указывало на него как на потенциального убийцу.

Из всех, кто в тот вечер находился в зале муниципалитета, наиболее способным на убийство казался мне Кит Эдмунд. И все же, пытаясь сохранить объективность, я вынужден был признать, что мое мнение о Ките не свободно от предвзятости — оно основано на инстинктивном, очевидно, химическом чувстве неприязни, которое люди порой испытывают друг к другу… Он приехал на остров три года назад, женатый на женщине, о которой говорили, что она богата. Затем неожиданно она уехала. В местной газете появилось объявление о разводе, и Кит остался жить на острове один. Он обладал красивой внешностью и обаянием — по крайней мере, в глазах женщин. Послушать его, так он всегда был накануне каких-то крупных дел. В действительности же он зарабатывал на жизнь страхованием, а чаще всего занимал деньги у кого только мог. Две недели назад Гай Каннингхэм, который любил такого рода спектакли, спросил Кита публично, когда он собирается вернуть взятые у него деньги.

Но почему у Кита могло возникнуть желание убить меня? Пытаясь быть объективным, я суммировал все: инстинктивную взаимную неприязнь, которую мы скрывали под условной маской вежливости, и различные деловые каллизии, из которых он не всегда выходил с честью. И, конечно, — Пэгги.

Пэгги приехала на остров прошлой зимой с матерью, отцом и Кейти. Муж ее был убит за год до этого в Корее. Отец Пэгги владел мыловаренным заводом в Огайо и был, очевидно, богатым человеком. В этом году он не вернулся на остров — пошатнулось здоровье. А Пэгги была единственным ребенком… Кит знал об этом так же, как и я. И если я не сидел у Пэгги на крыльце — сидел Кит.

Итак, если кто-либо хотел избавиться от меня, это мог быть Кит. И если бы он сделал это во время репетиции, очень сомнительно, чтобы его осудили за убийство.

Но предположим, что это был и не Кит, и не Грант. Однако сколько я ни напрягал свою память и ни пытался увидеть свои поступки глазами других людей — больше ни на кого подозрение не падало. Внезапно я вспомнил Хьюберта Болтона — маленького тучного мальчика. Прищурившись, он смотрел на меня сквозь стекла очков и говорил: «Если бы это было во время репетиции, убили бы вас». Затем в моем мозгу возникла другая картина: мальчик, стоящий в темном дверном проеме, с отчаянием и злостью бросающий слова: «Мама, мама, ты же обещала!»

Я начал неторопливо восстанавливать в памяти все события того вечера. Зайдя в бар, я увидел Дорис Болтон, сидевшую в одиночестве с высоким стаканом виски с содовой в руке. Дорис была красивой женщиной с холодными изысканными чертами лица — в ту минуту они выражали скуку и одиночество. Услышав шаги, она повернула голову, и в глазах ее отразились нетерпение и надежда.

— Это вы? — спросила она. — Садитесь, Поль, и поговорите со мной. Я умираю от скуки.

Я спросил, где Гарри.

— Ему надо было срочно вылететь на Север, — она выпила виски с таким видом, будто сердилась именно на данную жидкость. — А что прикажете делать мне, когда он уезжает?! Если бы я еще жила в Миами или в каком-нибудь другом городе, где хоть что-нибудь происходит! Так нет же! Гарри должен был притащить меня в это богом забытое место!

— Осторожно — тут наши вкусы не сходятся.

Дорис рассмеялась, и смех изменил выражение ее лица, стерев с него скуку и холодность.

— Вы любите этот городок, да, Поль?

Я ответил, что люблю.

— Почему? Ведь здесь нечего делать.

— Здесь можно заработать на жизнь.

Лицо Дорис снова сделалось угрюмым.

— Зарабатывать деньги! Неужели это все, о чем вы мечтаете?

— Не все. Но это очень важно.

— Нет, — возразила она. — Важно иметь деньги, важно иметь возможность покупать на эти деньги то, что тебе нужно. Но только не сам процесс делания денег — это все, что интересует Гарри.

Я посмотрел на нее, слегка приподняв брови. Юбка и свитер на Дорис — это было ясно даже для мужчины — стоили очень дорого и вполне соответствовали всему ее туалету. Лицо ее было очаровательно, как картинка, и так же холодно. Волосы — мягкие и блестящие. Она была, по меньшей мере, на пятнадцать лет моложе своего мужа, и мне хотелось бы знать, не являлась ли Дорис одной из тех безделушек, которые Гарри приобрел за свои деньги, и не очень ли он прогадал на этой сделке.

Я угостил Дорис одним бокалом виски, затем еще одним… Около полуночи она сказала:

— У меня слишком кружится голова, чтобы сесть за руль. Не отвезете ли вы меня домой, Поль?

Выражение скуки сошло с ее лица, но у нее по-прежнему был вид человека, страдающего от одиночества и снедаемого каким-то голодом. Я отвез Дорис домой. Подошел с ней к двери. Она пригласила меня выпить еще стаканчик на ночь и слегка пошатнулась. Я поддержал ее за талию, и минуту мы стояли тесно прижавшись, смотря друг другу в глаза.

— Ну? — сказала она. Это был вопрос, не требовавший словесного ответа. Я поцеловал ее. И именно в эту минуту открылась дверь и на ее пороге появился Хьюберт. В темноте его фигура в пижаме и очках едва различалась.

— Мама, войди в дом.

Дорис выпрямилась, но не повернула головы.

— Иди обратно в постель.

— Пока ты не войдешь в дом — не пойду, — голос его сломался и перешел в слабый вопль: — Ты обещала, что вернешься два часа назад. Ты обещала!

— Спокойной ночи, Дорис, — сказал я и быстро ушел. И даже сейчас, лежа в постели и наблюдая за лунными бликами, ползающими по стене, меня охватило чувство стыда. Интересно, рассказал ли ребенок отцу? Но если и рассказал, то Гарри Болтон ничем этого не выдал. Он оставался таким же вежливым, флегматичным и скучным, каким был всегда.

И даже если ребенок рассказал ему, вероятно, это был не первый случай. Трудно поверить, что Гарри станет покушаться на жизнь каждого мужчины, который поцеловал его жену. Но, с другой стороны, бывает последняя капля, переполняющая чашу!..

Я не мог заснуть. Поднявшись с постели, я пошел через полутемную комнату в кухню и вынул из холодильника бутылку минеральной воды. Из открытого, освещенного внутри холодильника свет просачивался в комнату, оставляя тени на стене. Я продолжал убеждать себя в том, что происшествие в зале муниципалитета — один из тех несчастных случаев, которые иногда происходят в жизни. Хоть я и не святой, но никто не мог желать моей смерти.

На улице послышался шум огибающей угол машины, и отблески фар зашевелили тени на стене. «Кто бы это мог так поздно разъезжать на машине?» Я прошел мимо открытого холодильника к буфету, чтобы взять стакан. Свист пули, ударившейся в стену позади меня, звон осколков оконного стекла, разбившийся вдребезги стакан — слились в один звук. Отдельно я услышал выстрел. Из кухни я пополз на четвереньках в темную комнату. Но автомобиль успел исчезнуть до того, как добрался до окна. Я стоял и смотрел на пустынную улицу, и меня начал бить озноб.

Сейчас все сомнения исчезли — кто-то пытался убить меня.

На следующее утро я сидел в своей конторе и чувствовал, себя как с похмелья. Мне не хотелось быть одному и в тоже время не хотелось быть в чьем-либо обществе — откуда у меня могла быть уверенность, что человек, сидящий напротив, не собирается убить меня?! Вдруг у дверей остановился автомобиль, и в комнату вошел Фрэнк.

— Вы не возражаете, если я войду, Поль?

— Садитесь, — ответил я, чрезвычайно довольный. Я был уверен, что Фрэнк не покушался на мою жизнь. Ведь он спас меня, сам того не подозревая. Кроме того, я никогда не только не продал, но даже не сдал ему внаем никакой недвижимости. И я никогда не ухаживал за его женой — у него не было жены. Несмотря на то, что я не очень хорошо знал Фрэнка, он мне нравился, вернее, я немного жалел его — если можно испытать жалость к человеку, обладающему таким количеством денег, как Фрэнк Лесли. Он говорил, что получил их в наследство от матери.

— Рад видеть вас, — сказал я. — Вы прямо из полицейского участка?

— Да.

Фрэнк был пожилым человеком, пытающимся с какой-то отчаянной застенчивостью казаться «своим парнем». Сейчас его пухленькое лицо все еще выглядело озадаченным и испуганным.

— Шериф отпустил меня вчера ночью, — сказал Фрэнк, — и я ночевал в городе, в отеле, так как мне снова надо было явиться в полицию сегодня утром. Шериф был очень вежлив со мной.

— Это естественно, он не может считать вас виновным.

— Конечно, нет… — он потер рукой лицо. Для такого полного тела рука была поразительно тонкой и нежной. — Я никогда до этого не убивал человека, Поль. Это ужасно. Я не имею в виду… наказание, годы тюрьмы, но сознание, что я…

— Перестаньте думать об этом. Вам не придется сидеть в тюрьме, и вы не должны винить себя в том, что случилось.

— Но я виню себя, — его лицо перекосилось, как от внезапной боли. — Мне не следовало брать в руки этот револьвер! Я всегда боялся револьверов. Но мне захотелось сыграть клоуна, попаясничать — и у меня это здорово получилось! Идиот проклятый!

— Если бы вы не взяли в руки револьвер, то вместо Каннингхэма был бы убит я. При данных обстоятельствах я не могу жалеть о том, что вы сделали.

— Да, конечно… — несколько успокоившись, он спросил: — Как все-таки эта пуля могла попасть в револьвер, Поль?

— Если бы я знал!

Еще одна машина остановилась у дверей конторы, и Фрэнк поднялся.

— К вам клиент, Поль, — он выдавил на своем лице слабую ухмылку. — Я ухожу, чтобы вы могли спокойно обобрать его, — произнес он и вышел.

Клиент — некто Вильямс — хотел купить дом, принадлежащий старинной фамилии. Дом ему очень нравился, и я это знал. Все, что мне оставалось — это сидеть спокойно и протянуть ему вечное перо, когда он его попросит.

— Это очаровательное старинное поместье, — сказал мистер Вильямс. — По своей конструкции лучше многих современных построек.

Вдруг я вспомнил слова Пэгги: «Я имею в виду ту честность, о которой вы, Поль, очевидно, даже не подозреваете».

— Достаточно далеко от берега, — продолжал Вильямс, — это тоже большой плюс…

Моя совесть вдруг подняла крик: «Грант ничего не знал относительно жучков. Он доверял тебе…»

— Жучка там нет? — спросил Вильямс.

— Жучка нет, — ответил я и сразу, не предполагая, что сделаю это, добавил: — Но там могут возникнуть недоразумения по поводу права собственности — есть несколько наследников.

Я хотел откусить себе язык. Я знал по меньшей мере троих адвокатов, которые бы санкционировали сделку, и на девяносто девять процентов можно было ручаться, что никто никогда не станет ее оспаривать. И все же я слышал как бы со стороны, как мой заикающийся голос продолжал это идиотское выступление…

— Я воздержусь от покупки, — заявил Вильямс, — пока вопрос о праве собственности не будет отрегулирован.

«Видишь, — сказал я голосу своей совести, — стоило тебе открыть рот — и тысяча двести долларов вылетели в трубу!»

Через несколько минут мистера Вильямса и след простыл. Я изо всех сил хлопнул дверью, сел в машину и поехал к Пэгги. Пэгги и Кит сидели на крыльце, а Кейти играла на берегу. На Ките был очень дорогой спортивный костюм — вероятно, купленный в кредит. На Пэгги — белые шорты с широким поясом и белая блузка. Для успокоения нервов мне достаточно было просто смотреть на нее — если бы не присутствие Кита.

— Доброе утро, — сказал я и сел рядом с Пэгги.

— У вас усталый вид, Поль, — заметила она.

— Может быть, он всю ночь не спал и перебирал в памяти своих врагов? — пошутил Кит.

Пэгги взглянула на него.

— После того, что случилось вчера, не думаю, что это очень удачная шутка.

— Неужели вы серьезно предполагаете, что кто-либо пытался убить его? Произошел несчастный случай, — возразил Кит.

— Несомненно! А то, что в три часа утра кто-то стрелял в меня — просто детская шалость!

Оба уставились на меня, и я рассказал им, что произошло ночью.

Пэгги положила свою руку на мою.

— Поль, — спросила она. — Почему?.. Кто же мог?..

— На этот вопрос я тщательно пытаюсь себе ответить.

— Вам удалось увидеть автомобиль, из которого в вас стреляли? — спросил Кит.

— Только задние фары, — ответил я. Затем, так как на карту была поставлена моя жизнь, я не мог удержаться от вопроса: — А где были вы в три часа утра?

— Поль! — воскликнула Пэгги.

Кит поднялся. Его смуглое лицо побелело.

— На что вы намекаете, Данкен?

— Я спрашиваю, а не намекаю.

Кит несколько снисходительно рассмеялся.

— Полагаю, вы имеете право задать этот вопрос. Я был дома, в постели.

Пэгги переводила взгляд с одного из нас на другого.

— Вы уверены, что в вас стреляли из машины? — спросила она.

— Как раз во время выстрела мимо дома прошла машина.

— Я бы не промахнулся даже из машины. В университете я руководил пистолетной командой, — заявил Кит со своей ослепительной улыбкой.

После нескольких подобных шуток, едва прикрывавших его неприязнь ко мне, Кит ушел. Пэгги и я продолжали сидеть на ступеньках. Солнце припекало. Залив выглядел безмятежно спокойным. Кейти копалась в песке.

— Поль, — сказала Пэгги, — не подозреваете ли вы Гарри Болтона?

Быстро взглянув на нее, я отвел взгляд.

— Почему Гарри? Что он может иметь против меня?

Пэгги отняла руку.

— Не надо разыгрывать из себя такую невинность, Поль. Мы не женаты, — затем, после небольшой паузы: — Гай Каннингхэм, кажется, видел, как вы целовали Дорис однажды ночью, когда Гарри не было в городе. Очевидно, я узнала об этом последней.

— Это Кит сообщил вам?

— Не важно, кто мне сообщил.

— Конечно, Кит.

Я чуть было не рассказал Пэгги, что несколько раз встречал самого Кита с Дорис; правда, ничего плохого я не видел, но если хотеть делать из всего выводы… Затем подумал, что вряд ли сейчас подходящий момент бросать в кого-нибудь грязью, и просто добавил:

— Конечно, Гай постарался, чтобы Гарри стала известна эта история?

— Не знаю. Возможно.

— Да…

Внизу, на пляже, кто-то кормил чаек. Они кружились и пронзительно кричали, хватая на лету пищу, которую им бросали в воздух. Кейти перестала копать песок и наблюдала.

— Пэгги, — сказал я. — Я поцеловал Дорис один единственный раз у ее парадной двери. Я даже не входил к ней в дом.

— Почему?

Это был типично женский вопрос. Но мне не хотелось на него отвечать.

— Она не пригласила меня, — ответил я.

Пэгги подняла удивленно брови. Но через мгновение она опустила их. Ее лицо было очень серьезным.

— Вчера ночью мне пришлось подняться к Кейти. Я не знаю, в котором часу, но было поздно. Гарри Болтон прогуливался по пляжу, — Пэгги остановилась в нерешительности. — Разумеется, это вовсе ни о чем не говорит…

Да, это ни о чем не говорит, но есть хоть за что зацепиться. До сих пор не было ничего, кроме подозрений и страха.

— Позвоню шерифу, — сказал я.

Я так торопился, что даже не рассказал Пэгги о мистере Вильямсе и о несостоявшейся сделке. Выйдя от нее, я сел в машину и отправился в контору. И вот тут-то я обнаружил, что кто-то едет за мной следом. Я вспомнил, что эту самую машину уже видел сегодня у своей конторы и только что недалеко от домика Пэгги. Машина следовала за мной по дороге вдоль берега. Я остановился перед своей конторой. Вторая машина проехала мимо и остановилась в полуквартале от моей.

Я вошел в контору и позвонил шерифу.

— Послушайте, — сказал я, — кто-то преследует меня.

— Это должен быть мой помощник Фернандец.

— О!.. — сознание, что меня охраняют, было утешительно, но тот факт, что я нуждаюсь в этом, приводил в отчаяние.

— Вы думали о создавшейся ситуации? — спросил шериф.

— Только об этом и думаю.

— Сейчас приеду.

Я повесил трубку. Посмотрел через окно на полицейскую машину, освещенную ярким нежарким февральским солнцем. Машина стояла перед гастрономическим магазином, и публика входила и выходила из него. Вот вышел Грант с пакетом. Задержав на мгновение взгляд на полицейском, он сел в свою машину и уехал. Вот вышел маленький Хьюберт Болтон, грызя шоколадку. Несколько минут он стоял на тротуаре, переводя взгляд с моей конторы на полицейскую машину и обратно. Когда он поворачивал голову, солнечные блики вспыхивали на стеклах его очков. Покончив с шоколадкой, он перешел улицу и завел беседу с помощником шерифа.

Поджидая шерифа, я сидел в кресле и старался собраться с мыслями. Одновременно я продолжал наблюдать за идущей по улице публикой, стараясь ответить себе на вопрос: чем я их обидел и кто из них покушается на мою жизнь. Я боролся с желанием вскочить, запереть контору, удрать с острова и переждать где-нибудь, пока все не уляжется. Но я не мог этого сделать — гордость не позволяла мне бежать. А нервозность не давала мне усидеть спокойно на одном месте. Я встал, вышел на улицу и подошел к тому месту, где Хьюберт разговаривал с полицейским.

— Хелло! — сказал я. — Разве ты не должен быть в школе?

Из-за стекол смотрели на меня близорукие, тусклые, недружелюбные глаза Хьюберта. На секунду они встретились с моими, затем он отвел взгляд в сторону.

— У меня болела голова.

— Но теперь головная боль уже, вероятно, прошла, — сказал полицейский.

Мальчик ничего не ответил, а я, желая показать свое дружеское расположение, спросил:

— Часто у тебя болит голова?

Я думал, что он и мне ничего не ответит, но он сказал:

— Иногда голова болит так, что я почти ничего не вижу. И врачи не знают, отчего это.

— Это плохо, — сказал я.

— Это хороший повод, чтобы не ходить в школу, — заметил полицейский.

Хьюберт посмотрел на него.

— У меня очень высокие оценки, и мне вовсе не надо ходить каждый день в школу, чтобы не отстать от других.

После этих слов Хьюберт повернулся и ушел.

Мне пришлось, однако, еще раз повидать его в это утро. Пришел шериф, и я поделился с ним результатами своих размышлений о Ките, Гранте, Гарри Болтоне. Я пытался быть объективным, излагать только факты и все время чувствовал, что все это вместе взятое не стоит выеденного яйца. Смешно предполагать, что из-за этой чепухи можно покушаться на человеческую жизнь. Когда я закончил, шериф покачал головой.

— Это все?

— Это все, о чем я мог вспомнить.

— Не много, — он закурил трубку. — Эта миссис Шервин… она уверена, что видела именно Болтона вчера на берегу?

— Да.

— Что ж, поговорим с ним.

Гарри был дома и одет так, будто находился в конторе — только без пиджака. У Гарри была привычка, разговаривая, держать в руках очки, открывать и закрывать дужки. Шериф держался степенно и вежливо. Ему хотелось знать все, что произошло вчера до и после репетиции, и он надеялся, что мистер Болтон поймет его и поможет. Мистер Болтон ответил, что сделает все от него зависящее.

— Вам известно, что кто-то стрелял в мистера Данкена этой ночью, около трех часов? — спросил шериф.

Руки, державшие очки, замерли.

— Я слышал об этом.

— Вы случайно не были в это время где-нибудь поблизости? Может быть, вы что-нибудь слышали или видели?

Болтон надел очки.

— Около часа ночи я вышел прогуляться по берегу, а это довольно далеко от дома, где живет Поль. Кроме того, незадолго до трех я уже лежал в постели.

— Вы не видели чего-нибудь такого, что могло бы навести нас на след?

Болтон задумался. Он видел фары машины, идущей с южной стороны острова, кто-то, очевидно, возвращался из города с последнего сеанса в кино. И несколько машин, идущих в обратном направлении после закрытия бара. Это все, что он видел.

— Что ж, благодарю вас, — сказал шериф.

Мы поднялись — и тут я увидел, что дверь в спальню слегка шевельнулась. Во время нашего разговора я обратил внимание, что она была чуть приоткрыта, а сейчас в узкой щели между дверью и рамой блеснули стекла очков.

Как долго мальчик стоял за дверью и слушал?

Премьера нашего спектакля была запланирована на сегодня. По традиции профессионального театра спектакль должен состояться. Несмотря ни на что. Наш любительский театр не считал себя обязанным следовать этой традиции. Решительно все, за исключением Гранта, высказались за отмену премьеры.

Вы хотите, чтобы я провел весь спектакль в ожидании, когда Кит приставит дуло револьвера к моей груди и спустит курок? — спросил я. — И терялся в догадках, какая на этот раз в нем пуля — холостая или настоящая?

— Мы можем заблаговременно убедиться в том, что она холостая, — возразил Грант.

— Послушайте, неужели вы думаете, что я или кто-нибудь другой запомним хоть слово из своей роли? Мы покажем такой спектакль, что навсегда отобьем у публики охоту ходить в наш театр.

Грант понимал, что я прав.

— Ладно, — согласился он, — отменим.

Но он сразу сник. Через минуту он снова воспрянул духом.

— Если бы я мог раздобыть для Дорис роль, где бы ей надо было так пронзительно кричать, как в тот момент, когда Фрэнк нацелил в нее револьвер! Она вложила в этот крик настоящее чувство.

— Интересно, как это ей удалось?

— Она забыла, что играет, — ответил Грант. — Она была по-настоящему испугана.

— Но почему?

Грант пожал плечами.

— Не спрашивайте меня, лучше дайте мне пьесу, где бы мы могли использовать этот крик.

Эта мысль, казалось, всецело поглотила его, и он быстрыми шагами направился к машине.

Несколько минут я просидел в одиночестве, прислушиваясь к своим мыслям, и, когда мне стало невмоготу, вышел на улицу, сел в машину и поехал к Пэгги.

Кит был уже там.

— Меня сегодня вызывал шериф, — сообщил он. — Оказывается, я в некотором роде под подозрением.

— Bы? — удивился я. — Каким образом?

— Поль, — произнесла Пэгги, — неужели вы действительно, считаете, что кто-то?..

— Если кто-то действительно хотел убить его, — заметил Кит, — и, весьма возможно, попытается сделать это снова, то Полю следовало бы хорошенько подумать, прежде чем ехать сюда и подвергать опасности вас и Кейти.

Я хотел что-нибудь ответить ему, но ответить было нечего. Во рту у меня пересохло. Я был так поглощен своими страхами и заботами, что мне как-то не пришло в голову, что я могу представлять опасность для окружающих.

— Простите. Я не подумал об этом… Я буду изредка звонить вам, Пэгги, — протянув руку, чтобы попрощаться, я тут же отдернул ее — не стоило подходить так близко — и вышел.

На следующий день я отправился в свою контору, но пребывал там в полном одиночестве — очевидно, присутствие полицейского у входа внушало мысль, что мое общество небезопасно. Так или иначе, но люди переходили на другую сторону улицы. Когда попозже днем я зашел в бар чего-нибудь выпить, буфетчик подвинул мой стакан на другой конец стойки.

Я вернулся домой и приготовил себе обед, предварительно убедившись в том, что шторы плотно закрыты. Взяв книгу, я сел в кресло и попытался читать. Около половины десятого раздался телефонный звонок.

— Хелло, — произнес я.

— Мистер Данкен? — спросил голос.

— Да.

— Вам лучше уехать, — сказал голос. — Уехать с острова. Если вы не уедете, вас убьют.

Сначала мне показалось, что говорит женщина, затем я понял, что ошибся. Голос был приглушенный. Говорящий, по-видимому, использовал старый трюк — прикрыл рот носовым платком.

— Кто говорит? — спросил я.

— Неважно, кто говорит, — ответил голос. — Но только я… Я хочу, чтобы… — внезапно голос сломался, стал совсем тонким. Я понял, что со мной говорит мальчик — Хьюберт Болтон. — Я хочу, чтобы кто-нибудь убил вас!

— Не ты ли пытался это сделать?

— Неважно, кто пытался. Вы должны покинуть остров и не возвращаться сюда больше. Вы должны немедленно уехать!

— Тебе известно, кто пытался убить меня? — никакого ответа не последовало, и я продолжал: — Я не уеду, пока не узнаю, кто это был.

— А я говорю вам… — послышался испуганный шепот, — вам лучше уехать… — щелкнула трубка.

Я тоже повесил трубку и остался стоять в темноте, думая о Хьюберте и его отце. Предположим, мальчик знает, что его отец пытался убить меня и собирается сделать это снова. Он не хочет, чтобы отец стал убийцей. Тогда этот детский трюк, с помощью которого он надеялся убрать меня с дороги отца, вполне понятен.

Но тут я вспомнил исступленные нотки его ломающегося голоса: «Я хочу, чтобы кто-нибудь убил вас», вспомнил фигурку в темном дверном проеме… На память стали приходить газетные заметки о детях, убивающих возлюбленных отца или матери…

Я решил позвонить шерифу. Но не успел добраться до телефона, как он снова зазвонил.

На этот раз звонила Дорис Болтон.

— Поль, не можете ли вы встретиться со мной где-нибудь? Мне необходимо вас видеть. Одного. А ко мне прийти нельзя.

— Понятно, — ответил я.

У меня не было никакого желания разгуливать по берегу, зная, что кто-то хочет пристрелить меня. Поэтому я ничего больше не сказал. Дорис продолжала:

— Если я приду к вам, полицейский у вашей двери обязательно увидит меня?

— Да.

— А я не могу проскользнуть черным ходом?

Я хотел бы поговорить с Дорис, но только не с глазу на глаз, а в присутствии шерифа. И в то время как я думал об этом, она сказала:

— Вы еще не успели позвонить шерифу?

— Я как раз собирался.

— Не звоните, прошу вас, до нашей встречи.

— Дорис, я не могу…

— Подождите! Вы же не захотите нанести вред невинному человеку, Поль? Я сейчас же буду у вас, — сказала она, и, прежде чем я успел возразить, в трубке щелкнуло — связь была прервана.

Я сидел и думал, что делать. Минуты через две постучали в дверь. «Все-таки она решила пройти через парадную», — подумал я. Но, идя открывать дверь, я понял, что это не Дорис — слишком уж быстро.

Это был Грант. Он стоял, как всегда, на кончиках пальцев, как бы готовый впорхнуть в комнату. Но с минуты на минуту могла прийти Дорис, и он мне вовсе не нужен был здесь сейчас. Я остался стоять на пороге, загораживая вход.

— Послушайте, Поль… Я думал о вас и… хм… разговаривал кое с кем… Вы здесь подвергаетесь опасности, Поль… Не считаете ли вы, что лучше было бы вам уехать с острова?

— А куда я поеду? И я не знаю, от кого и от чего удираю.

— Это все верно. Никто не знает, что может случиться. Кроме того, некоторые участники нашего любительского кружка считают…

— Так вот в чем дело, — сказал я. — Вы не хотите, чтобы я приходил на репетиции. Это будет нервировать участников… О'кэй! Я не буду приходить.

— Мы все к вам очень хорошо относимся, поверьте!..

— Благодарю вас.

Он нервно переминался с ноги на ногу.

— Для вашего собственного блага, Поль, не считаете ли вы?..

— Я никуда не поеду.

— Дело не в храбрости, Поль, — никто не подумает, что вы струсили, — дело в простом здравом смысле.

Я ничего не ответил.

— Ну, что ж, спокойной ночи, Поль, — и Грант направился к своей машине.

Я запер дверь и вернулся в комнату. Сколько людей, оказывается, по той или иной причине жаждет моего отъезда! Взглянув на часы, я увидел, что уже без пяти десять. Минут через пять раздался стук в кухонную дверь.

В кухне было темно. Через стекло виднелась верхняя часть туловища Дорис, плотно прижатая к дверной раме. Слышно было ее прерывистое дыхание — очевидно, она бежала всю дорогу. Я открыл дверь, и Дорис быстро вошла. В темноте мы едва различали друг друга.

— Пойдемте в комнату, — сказал я.

— Я не хочу, чтобы кто-нибудь увидел меня — и так уже достаточно было разговоров, — ответила Дорис.

— Шторы затянуты.

Но Дорис не двигалась с места.

— Вы знаете, зачем я пришла, Поль?

Я не совсем был уверен, поэтому выжидал. Она продолжала:

— Перед тем как я вам дозвонилась, ваш телефон был занят. С кем вы разговаривали?

— С кем-то, кто не назвал себя.

— Но вы узнали голос?

Я не видел надобности лгать.

— Это был Хьюберт.

Что-то погасло в ней — очевидно, надежда. Она вздохнула.

— Маленький идиот, — произнесла она, — он был так уверен, что вы его не узнаете.

— Зачем он звонил?

Я слышал ее все еще затрудненное дыхание. Ничего не ответив, Дорис прошла мимо меня в освещенную комнату. Я последовал за нею. Она стала против камина, вытянув руки, как бы для того, чтобы их согреть, хотя в камине не было огня.

— Хьюберт думает, что это Гарри покушался на вашу жизнь… и что он сделает еще попытку… Хьюберт был бы счастлив, если бы вас застрелил кто-нибудь другой. Но он не хочет, чтобы это сделал его отец, — Дорис перевела дыхание. — Хьюберт не считает своего отца достаточно ловким, чтобы безнаказанно совершить убийство.

— И это соответствует действительности?

По выражению ее красивого и решительного лица ни один человек не смог бы судить, говорит она правду или лжет.

— Гарри не стрелял в вас. Он был дома.

— Тогда почему же Хьюберт подозревает его?

Она отвернулась, села в кресло, вытянув вперед голову.

— Гай видел, как вы меня поцеловали в ту ночь. Он позаботился о том, чтобы Гарри это стало известно. Гарри не в первый раз слышал о подобном. Но в прошлом он никогда не говорил об этом со мной — полагаю, его это мало трогало. На этот раз он устроил мне сцену. Сказал, что я должна была, по крайней мере, щадить чувства ребенка. А Хьюберт случайно услышал этот разговор.

— Воображаю, что это была за сцена, если мальчик сделал вывод, что отец собирается убить меня.

— Тогда он этого не подумал. Но после генеральной репетиции, когда убили Гая, у нас была еще одна ссора, после которой Гарри ушел из дома рассерженный. Он гулял на берегу, но вернулся и лег в постель до того, как в вас стреляли. Но только Хьюберт уже спал, когда он вернулся. Когда же Хьюберт услышал, что кто-то стрелял в вас, и когда вы с шерифом вчера явились к нам, он решил, что стрелял в вас его отец. Хьюберт всегда был странным ребенком — слишком много времени проводил в одиночестве, много читал и сочинял всякие фантастические истории о себе и о своей семье.

Она подняла лицо. Оно смягчилось, было печальным.

— Может быть, он хотел верить, что его отец настолько дорожит семьей… мною, чтобы ради нас пойти на убийство.

Все это было вполне возможным и в равной степени — сомнительным. Мы посмотрели друг на друга, и она продолжала:

— Я случайно услышала, как Хьюберт разговаривал с вами по телефону. Я понимала, что вы узнаете его голос и подумаете, что он пытается защитить своего отца. Он действительно хотел это сделать. Но только стрелял в вас не его отец.

Дорис встала и подошла к окну.

— Вероятно, в моих устах это звучит глупо — я знаю, какой была женой и матерью, но у меня для этого есть оправдание. У себя дома, на Севере, я служила секретаршей у Гарри и была помолвлена с одним из его служащих. Но так как я была хороша собой, Гарри захотел на мне жениться. Он купил меня, как купил бы автомобиль. Он никогда не любил меня. Просто ему захотелось сделать новое приобретение. И я полагаю, что он получил по деньгам — товар. Но ребенок… Пусть хоть он не расплачивается… — она повернулась ко мне. — Я понимаю, что после звонка Хьюберта вы сообщите шерифу и тот явится к нам… — после небольшой паузы она продолжала: — Я не хочу, чтобы они страдали, Поль. Гарри по-своему неплохо относился ко мне. А ребенок… — она подошла совсем близко. — Я не хочу, чтобы вы сообщали шерифу об этом телефонном разговоре. Вы сделаете это для меня, Поль?

— Дорис, когда Гарри вернулся с прогулки в ту ночь, — вместо ответа спросил я, — вы уверены, что Хьюберт был дома, в постели? Вы заходили к нему в комнату?

В ее глазах появился страх. Рот полуоткрылся. В эту минуту зазвонил телефон. Дорис схватила меня за руку.

— Если это шериф, умоляю, ничего не говорите о звонке Хьюберта.

Я стоял и смотрел на нее, а телефон звонил. Я хотел разрешить эту загадку, но как? Я не сыщик. И — даже не герой. Надо все рассказать шерифу и ждать, пока он поймает преступника. Но телефон продолжал звонить, и я снял трубку, все еще не зная, что сказать.

Раздался голос шерифа:

— У вас все в порядке, Данкен?

— Абсолютно.

— Будьте осторожны. Только что кто-то пытался застрелить Фрэнка Лесли. Стреляли из автомобиля — так же, как и в вас.

Я замер у телефона.

— У вас есть какие-нибудь подозрения?

— Во всяком случае, это не ваш друг Гарри Болтон. Он находился в доме у Лесли, когда это произошло. Пуля чуть не попала в него самого…

Обе пули — и та, которой стреляли в меня, и та, которой стреляли в Лесли, — были выпущены из одного револьвера. Шериф к утру все это выяснил.

— Итак, за вами обоими охотится одно и то же лицо, — сказал он.

Мы вчетвером — шериф, Гарри, Фрэнк и я — сидели в гостиной у Фрэнка. Это была красивая комната с большим окном, выходящим на залив, и меньшими окнами — на улицу. На стенах висели картины — большей частью французских импрессионистов — все подлинники. Одна стена была сплошь уставлена книгами. Кроме того, комнату заполняло огромное количество фарфоровых безделушек — изящных и хрупких. Казалось, они могли принадлежать только старой деве. Красивая комната, но из-за того, что в ней недавно произошло, она была наполнена призраками.

Специально для меня шериф попросил Фрэнка пересказать все, что случилось накануне. Фрэнк и Гарри обычно подбирали репертуар для нашего театра. По просьбе Гранта они собрались для выбора очередной пьесы. Примерно в половине десятого вечера Гарри пришел к Фрэнку, они сидели и разговаривали — Фрэнк лицом к боковым окнам, Гарри — спиной к ним. Вдруг Фрэнк увидел на улице свет автомобильных фар. Он не придал этому никакого значения, наклонился вперед, чтобы предложить Гарри сигареты, и в этот момент в окно влетела пуля. Она прошла на волосок от головы Гарри и ударилась в спинку кресла, в котором сидел Фрэнк.

— Если бы я как раз в это мгновение не наклонился вперед, пуля попала бы мне в сердце, — сказал Фрэнк. В нем не осталось ничего от завзятого шутника — страх высосал из него все его каламбуры. Однако Фрэнк не знал ни одного человека, который мог бы желать его смерти.

Мне было известно, что прошедшей зимой Фрэнк дважды приглашал Дорис на концерты в Тампу и один раз на балет в Сарасоту. Поездки происходили с ведома и согласия Гарри. Кроме того, ни одному мужчине не пришло бы в голову ревновать к Фрэнку Лесли. Но другое дело — ребенок…

— Фрэнк, не можете ли вы предельно точно установить, в котором часу вчера в вас стреляли? — спросил я.

— Около десяти. Возможно, без четверти.

— Это было без четырех минут десять, — заявил Гарри. — Я посмотрел на часы.

Грант ушел от меня без десяти десять. Дорис пришла около десяти. Дорис шла ко мне пешком. Гарри пришел к Фрэнку тоже пешком. Их машина оставалась дома в распоряжении Хьюберта…

Попросив извинения у Гарри, которого мне в эту минуту было по-настоящему жаль, я рассказал шерифу о звонке Хьюберта и визите Дорис. Я рассказывал как можно подробнее и объективнее.

— Дорис считает, что мальчик старался защитить своего отца, — сказал я. — Возможно, так оно и есть. А что если у него создалось впечатление, что я хочу… разрушить его семью? А что если он превратно понял мотивы, по которым Фрэнк приглашал его мать на концерты?

Все уставились на меня. Затем Гарри отвел взгляд в сторону. Он снял очки, начал открывать и закрывать дужки, наконец, надел очки обратно.

— Это возможно, — произнес он. Голос его дрожал. Затем он снова стал твердым. — Ребенок мог чего-либо не понять, но он ни в кого из вас не мог стрелять. У него нет револьвера, и он не умеет водить машину.

— Многие ребята постигают эту премудрость, наблюдая за действиями взрослых, — заметил шериф.

— Нет, — заявил Гарри, — Хьюберт не умеет водить машину.

— Давайте спросим у него, — предложил шериф.

— Я говорю вам, — настаивал Гарри, — что мой сын не умеет…

Через боковое окно я увидел подъехавшую машину. Это был новый роскошный автомобиль, купленный Гаем Каннингхэмом недели две назад. Дверца открылась, из машины выпрыгнул Грант. Обойдя машину, он распахнул другую дверцу для миссис Каннингхэм. Вместе с Грантом она подошла к двери, которую Фрэнк отворил прежде, чем они успели позвонить. Поклонившись всем, миссис Каннингхэм обратилась к шерифу:

— Не думаю, что это имеет большое значение, но все же перед отъездом я решила поставить вас в известность о том, что произошло.

— Слушаю вас, — сказал шериф.

Мы знали, что она сегодня уезжает на Север и увозит тело мужа.

— Сегодня утром я поехала к себе домой, — начала миссис Каннингхэм, — впервые после… после несчастного случая. Все эти дни я находилась у Грантов. Кто-то проник в квартиру через кухонное окно. Человек этот, по-видимому, знал, что Гай держал деньги в письменном столе — все ящики были выдвинуты, и деньги исчезли.

— Сколько денег? — спросил шериф.

— Не знаю. Я никогда не знала, сколько у мужа денег дома. Но, полагаю, что больших сумм он не держал. В пределах ста долларов, может быть, несколько больше.

— Понятно, — сказал шериф. — Что-нибудь еще украдено?

— Трудно сказать. Но все бумаги были разбросаны.

— Кто, по-вашему, мог знать, что ваш муж держит деньги дома?

Миссис Каннингхэм улыбнулась.

— Любой из тех, кто знал нас. Каждый, кто бывал у нас в доме.

Она дала шерифу связку ключей на случай, если ему понадобится заглянуть в дом, и ушла, оставив после себя слабый запах духов.

Шериф наблюдал за ней и за Грантом, пока они не исчезли из виду.

— Эта леди исключительно стойко держится после смерти мужа, — заметил он.

— Учитывая характер ее покойного мужа, — сказал я, — удивительно, что она не настаивала на вручении Фрэнку медали… — вдруг, вспомнив вечер генеральной репетиции и как миссис Каннингхэм закричала: «Валяйте, Фрэнк! Застрелите их обоих!», я добавил: — По существу, это она подала мысль Фрэнку.

— Действительно? — спросил шериф. Он задумчиво посмотрел на меня, будто я сказал нечто более важное, чем сам предполагал. — Насколько я понимаю, все были не очень высокого мнения о докторе Каннингхэме, не так ли? — он потер рукой подбородок. — Ну что ж! Пожалуй, мне не мешает пойти туда и самому все посмотреть. После разговора с молодым Болтоном, конечно.

Вдруг его рука отвалилась от подбородка, а глаза расширились от удивления.

— А где же?..

Гарри Болтона не было в комнате. Никто из нас не заметил, как он ушел. Он исчез, и с ним исчезла его машина, стоявшая у дверей дома.

Шериф выбежал из комнаты. Я остался еще ненадолго поболтать с Фрэнком, но не мог усидеть на месте. Мысли в моей голове сменяли одна другую. В сопровождении полицейского я проехал мимо дома Болтонов. Ни машины шерифа, ни машины Болтона у подъезда не было. Я проехал мимо своей конторы. Никого не было и там. Я проехал мимо домика Пэгги. Она сидела на ступеньках. Рядом сидел Кит. Я помахал рукой и проехал не останавливаясь, проклиная Кита, себя, все, что случилось и что держало меня вдали от Пэгги. После этого я поехал к дому Каннингхэма. Увидев машину шерифа, я остановился и вошел в дом. Плотник чинил окно. Шериф в кабинете Гая сидел за большим письменным столом и просматривал пачку бумаг. Он выглядел раздосадованным.

— Что нового? — спросил я.

— Когда я догнал вашего друга Болтона, он учил своего сына водить машину. Как вам это понравится?

— Может быть, он не учил его, а выяснял для себя, умеет ли Хьюберт водить машину?

Шериф задумался.

— Никому не хочется подозревать двенадцатилетнего ребенка в преднамеренном убийстве, — сказал он. — И я не собираюсь передавать в суд подобное полусырое дело. Впрочем, полицейский Фернандец рассказывал мне, что мальчишка хвастал выигранными призами на соревнованиях по стрельбе в цель. Но мы даже не знаем, мог ли он раздобыть револьвер. Разве что… — Шериф вынул из пачки на столе одну бумажку. — У доктора Каннингхэма было разрешение на револьвер калибра 38. Но никакого револьвера я не обнаружил.

— А-а-а… — произнес я. Пули, которыми стреляли в меня и Фрэнка, были выпущены из револьвера калибра 38. Конечно, на свете существовала уйма таких револьверов. Но все же…

— Миссис Каннингхэм могла взять револьвер с собой, — предположил шериф.

Или он мог быть украден сразу после убийства Гая до того, как стреляли в меня. Может быть, Хьюберт или кто-то другой проник сюда не за деньгами, а за револьвером. А может быть… Тут у меня стало зарождаться новое подозрение, настолько смутное, что я не мог его до конца сформулировать. Я спросил:

— Не нашли ли вы среди бумаг долговую расписку или какой-нибудь другой документ о том, что Кит должен был Гаю деньги?

— Нет, — ответил шериф. — А он занимал у Каннингхэма деньги?

Я хотел было ответить утвердительно и с соответствующими выводами, ухватившись за возможность перенести подозрение с ребенка на Кита Эдмунда. Но все это были одни подозрения и никаких доказательств. Кроме того, я чувствовал какую-то настоятельную потребность проявить к Киту элементарную справедливость. Поэтому я ответил:

— Кажется, да. По крайней мере, с неделю назад Гай спросил у Кита, когда тот собирается вернуть ему долг.

— А какую сумму он был должен?

— Не знаю. У меня было впечатление, что большую, — но, желая быть объективным, добавил: — Но не всегда можно было верить Гаю, вы же знаете, что это был за тип.

— Я начинаю это понимать, — ответил шериф, поднимаясь. — Давайте спросим у мистера Эдмунда относительно этой расписки…

Кит все еще был у Пэгги. Разговаривал с ним шериф, но Кит все время смотрел на меня с не очень приятной усмешкой.

— Не слишком ли вы суете нос в мои личные дела, Поль? — спросил он.

— Возможно, — ответил я. — И если выяснится, что они меня не касаются, я принесу свои извинения. Но кто-то сделал две попытки убить меня, а мне еще хочется пожить.

— Вы выбрали не совсем удачный путь к достижению этой цели, — затем, повернувшись к шерифу: — Я должен был Гаю сто долларов и вернул их ему утром того дня, когда он был убит. Никаких расписок не было — Гай поверил мне на слово.

— Прекрасно, — сказал шериф. — Извините за беспокойство… Еще один вопрос — известно ли вам, что у Каннингхэма был револьвер и где он сейчас?

— Я не знал, что у него был револьвер…

— Благодарю вас, — у шерифа был несколько смущенный вид. — Мне придется все это проверить.

— Это ваша обязанность, — ответил Кит.

Пэгги не произнесла ни слова. Она только переводила взгляд с меня на Кита и обратно. Шериф вернулся к своей машине, а я поплелся за ним.

Целую неделю положение вещей оставалось неизменным. Подходила к концу уже вторая неделя, в течение которой также ничего не произошло, если не считать того, что Кит чаще, чем когда-либо, появлялся с Пэгги в общественных местах. Прошла и третья неделя, и шериф сказал Фрэнку и мне, что у него мало людей и он больше не может держать двух полицейских для нашей охраны. Нам оставили одного на двоих… Одним из событий последующих дней было возвращение миссис Каннингхэм на остров. Она собиралась отныне жить в своем доме. Еще через некоторое время шериф заявил, что предполагаемый убийца, очевидно, переменил свое первоначальное намерение, и так как полицейский требовался в другом месте — его у нас отобрали.

В тот вечер я обедал один. Пил брэнди один. Вымыв посуду, я подумал, что слишком долго нахожусь в одиночестве, и сказал себе, что если мне больше ничего не угрожает, то я имею право повидать Пэгги хотя бы минутку — посмотреть на нее, поговорить с нею, убедиться, что она существует на свете. Ночь была темная. Между редкими звездами нависли тучи. Луна еще не вышла. Ветер дул с залива, и шум прибоя напоминал доносящуюся издалека артиллерийскую канонаду. Я постучал в дверь, и мне открыла миссис Шиа.

— О!.. — произнес я. — Пэгги нет дома.

— Войдите! — крикнула Пэгги из комнаты.

Она находилась в гостиной и была одета для выхода. На столе стояла ваза с кроваво-красными розами на длинных стеблях. «Кит буквально засыпает ее розами», — подумал я.

— Вы уходите? — спросил я у Пэгги.

— Кит пригласил меня в кино.

Из спальни вышла Кейти в пижаме. В одной руке она держала мишку, в другой — маленькую коробочку.

— Посмотри, какая красивая, — сказала Кейти.

Она протянула мне маленькую ювелирную коробочку, в которой лежала рубиновая брошь в платиновой оправе. Я посмотрел на брошь, потом на Пэгги. Ее щеки были такого же цвета, как брошь.

— Я собираюсь вернуть ее Киту сегодня. Это слишком дорогой подарок. Я не могу принять его.

— У него, по-видимому, завелись деньги, — сказал я.

— Да, — Пэгги нахмурилась, — он сказал, что ему удалось застраховать на крупную сумму жизнь и имущество одного человека.

— Ну что ж… — больше, казалось, не о чем было говорить. — Спокойной ночи.

— Поль… — промолвила Пэгги.

— Я позвоню вам завтра.

Миссис Шиа, ухмыляясь, открыла мне дверь, и я вышел в ночь.

Я был взбешен. Я был оскорблен. И мне было очень жаль себя. Приехав домой, я угрюмо бродил по комнате, задавая себе вопрос, что за жизнь я веду. Кто-то хотел меня убить, и я не только не смог узнать, кто это, но почти перестал интересоваться этим. Я позволил парню, которого никогда не любил, увести у меня девушку. Мои дела пошли ко всем чертям. А что я предпринял? Ничего. А Кит, который никогда не интересовался работой, в состоянии дарить Пэгги…

На этом моя мысль оборвалась. Я почувствовал себя человеком, наткнувшимся в темноте на стену. Я сделал попытку обойти стену… Я вспомнил о брошке, которую Кит подарил Пэгги. Я вспомнил о новом большом автомобиле Гая… Я вспомнил о своих рассуждениях в ночь убийства Гая, что если бы Кит убил меня во время репетиции, его бы не осудили… Но все это были предположения без доказательств.

Я подошел к телефону и позвонил шерифу:

— Послушайте, — сказал я, — можно ли получить ордер на обыск и произвести его без ведома хозяина квартиры?

— А что вы хотите найти?

— Я еще и сам точно не знаю.

— В таком случае, нельзя получить ордер.

— Ладно. Кража со взломом не такое уж большое преступление, а мне, пожалуй, при всех обстоятельствах сейчас лучше будет в тюрьме!

Я надел темные брюки и кожаную куртку. Взял ключ от дома Кита, имевшийся в моем распоряжении, как у агента по продаже домов, и фонарь. У меня не было револьвера, но даже если бы он у меня был, я не взял бы его с собой. Выключив свет, я вышел.

Луна поднималась из воды. Тучи время от времени закрывали ее полностью. Кит занимал однокомнатный домик с гаражом у залива недалеко от мыса. Я подошел к дому с черного хода. Не видно было ни единого огонька — ни внутри, ни снаружи. Со стороны залива дул очень сильный ветер, наполненный шумом прибоя. Я поднялся по ступенькам, попробовал открыть дверь, но она была заперта. Открыв ее своим ключом, я вошел в дом. Вместе со мной в комнату ворвался ветер и носился в темноте, подобно зверю, пока я не запер за собою дверь.

Мгновение я не двигался с места, прерывисто дыша. Не в первый раз я входил в чужую квартиру в отсутствии хозяев — это была моя работа. И в этой квартире я был, вероятно, не менее пятидесяти раз. Но впервые я попал в нее нелегально. Руки мои стали холодными и влажными.

Заперев дверь и положив ключ в карман, я зажег фонарь. Не было необходимости закрывать шторы — они уже были плотно затянуты. Прикрыв рукой фонарь, я подошел к окну, осторожно отодвинул штору и выглянул — надо было удостовериться, что никто за мной не следил. То, что я увидел, сначала не дошло до моего сознания. На улице стояла машина — машина Кита. Кит должен был быть с Пэгги. Конечно, он мог пойти к ней и пешком, но Кит был не из тех, кто любил пешие прогулки. Я опустил штору и обернулся, чтобы осмотреть комнату. Вытянул вперед руку с фонарем…

На неприбранной постели, опираясь на стенку, сидел Кит. Он смотрел на меня чуть усмехаясь. На нем были спортивные брюки и спортивные ботинки, а на кровати возле него лежала новая, наполовину развернутая спортивная рубашка. Он не носил нижней сорочки — грудь его и плечи были коричневые от загара. На фоне загара маленькая дырочка в его груди была еле заметна. Тоненькая струйка крови, вытекающая из нее, казалась черного цвета.

— Кит, — сказал я.

Но он ничего не ответил. Он уже никогда ничего не сможет ответить. Моя рука, державшая фонарь, задрожала. Я подошел к выключателю и повернул его — теперь уже не было необходимости соблюдать осторожность.

Кит никогда не был особенно аккуратным. Неубранная постель, разбросанные повсюду вещи, грязная посуда на кухне — все это я заставал каждый раз, когда приходил за квартирной платой. Но беспорядок, царивший сейчас, был несколько необычен. На полу стояли два чемодана. Вокруг — разбросанные вещи, как будто их только что распаковывали. Ящик письменного стола вынут, и содержимое вывалено на пол. Все, что лежало на верхней полке шкафа, тоже выброшено на пол.

В доме не было телефона. Я повернулся, чтобы выйти и позвонить шерифу, — теперь он может сделать обыск без ордера, но вместо этого сел на пол и стал просматривать разбросанные бумаги. Это было ошибкой, и я не знаю, почему совершил ее. Вероятно, потому, что я так долго жил в состоянии страха, что чувства мои притупились, и еще, вероятно, потому, что любопытство взяло верх над благоразумием. Я даже не отдавал себе отчета — что надеялся найти. Вероятно, я искал в этих бумагах разгадку источника денег Кита и причины его смерти.

Но среди разбросанных бумаг я не нашел этой разгадки. Либо ее там не было, либо кто-то нашел ее до меня. Я встал, собираясь выйти звонить шерифу, и снова остановился.

В этой комнате когда-то были книжные полки. Предыдущий съемщик не имел книг, и он заделал полки раздвигающимися панелями. Чтобы раздвинуть панели, надо было знать секрет. Я показал его Киту, когда тот снимал квартиру. Сейчас я отодвинул пару панелей. На полках стояла наполовину пустая бутылка брэнди, начатая пачка сигарет и связка писем от бывшей жены Кита и от ее адвоката — очевидно, до того как согласиться на развод, Кит хотел получить наличные деньги. Но никакого указания на то, что он их получил, не было. Вдруг я увидел в уголочке большой конверт. Это был личный конверт Гая Каннингхэма с его фамилией, отпечатанной большими буквами наверху. В конверте лежала вырезанная из какой-то газеты фотография мужчины с густыми черными волосами. Лицо смутно кого-то напоминало. В заметке речь шла о каком-то Горации Уинтерсе, который до 1948 года служил в калифорнийском банке кассиром. Украв сто тысяч долларов банковских денег, он скрылся. Исчезновение Уинтерса привело в изумление не только сотрудников банка, но и всех его знакомых. Уинтерс был человеком скромным, не играл в азартные игры и не встречался с женщинами легкого поведения. За его поимку была обещана награда в тысячу долларов.

Я положил вырезку в конверт, а конверт в карман. В третий раз я собрался выйти — и остановился. Позади меня зашевелилась дверь ванной комнаты. Кажется, я почувствовал это еще до того, как повернул голову, и увидел на приоткрытой двери длинные тонкие пальцы.

— Итак, вам удалось найти этот конверт, — произнес Фрэнк Лесли. Он стоял на пороге с револьвером в правой руке. Яркий электрический свет падал на его лысую голову и глаза, выражавшие отчаяние. — Сначала я предполагал, что Кит хранит его в сейфе, затем я увидел, что у него нет сейфа. Но вы пришли прежде, чем я успел найти этот конверт.

Я не двигался с места и тяжело дышал.

— Обещанная награда в тысячу долларов их не устраивала. Они хотели выкачать из меня все. В конечном счете, мне пришлось бы расстаться со своими картинами, фарфором, книгами — с тем, что давало мне больше радости, чем общение с людьми… — сделав паузу, он продолжал: — Мне очень жаль, Поль, но…

— Нет, подождите! — закричал я. — Подождите!

Но револьвер поднимался — медленно, как-бы с сожалением, а взор тусклых глаз был прикован к моему лицу. Я снова закричал:

— Подождите! Подождите!

Вдруг рука с револьвером замерла — кто-то стучался в дверь. Послышался голос шерифа:

— Откройте дверь!

Я завопил:

— Скажите, чтобы он не стрелял! У него револьвер) — наступила пауза, во время которой взгляд Фрэнка метался от меня к двери и обратно. Затем снова голос шерифа:

— Со мною двое полицейских. Откройте дверь или мы ее взломаем!

— Ну что ж, — произнес Фрэнк обреченно. Он провел языком по пересохшим губам. Веки его опустились и снова поднялись. — Откройте им дверь, Поль.

Прежде чем я успел тронуться с места, он уже исчез за дверью ванной комнаты. Шум ветра и прибоя заглушил звук выстрела… Я открыл наружную дверь, и в комнату ворвался шериф. Пробежав мимо меня, он раскрыл дверь в ванную и остался неподвижным на пороге. Затем он повернулся и прокричал кому-то снаружи:

— Немедленно вызовите карету. Он еще жив.

На следующее утро я сидел около Пэгги на крыльце ее домика. Кейти играла на берегу. Ветер стих, но залив все еще бурлил и выглядел грязным.

— Это был простой шантаж, — рассказывал я. — Каким-то образом Гаю в руки попалась газета с этой историей. Он узнал во Фрэнке Лесли исчезнувшего кассира Уинтерса и начал его шантажировать. Не знаю, сколько Гаю удалось выкачать из Фрэнка, но, вероятно, достаточно, чтобы купить автомобиль. И было очевидно, что Гай на этом не остановится. Поэтому Фрэнк убил его.

— Вы хотите сказать, — перебила меня Пэгги, — Фрэнк знал, что револьвер заряжен настоящей пулей?

— Он сам вложил ее туда… Зная, что умирает, Фрэнк все нам рассказал. Он должен был убить Гая, и убийство во время репетиции было самым безопасным для Фрэнка. Отпечатки его пальцев не были нигде зарегистрированы, так что ему не угрожала опасность привлечения по делу об ограблении банка. Он мог убить Гая у нас на глазах и в худшем случае получить условный приговор.

— Но… — спросила Пэгги, — кто же стрелял в вас и Фрэнка?

— Это длинная история, — ответил я. — Фрэнк говорит, что украл деньги для того, чтобы жить как ему хочется. После кражи он бежал в Мексику, где заболел нарушением обмена веществ. В результате болезни он прибавил в весе свыше десяти кило. Решив, что полнота, небольшая пластическая операция и бритая голова совершенно изменили его облик, он вернулся в Штаты. Он выбрал Флориду, так как сюда не часто приезжают калифорнийцы. Но Гай, по-видимому, обладал способностью видеть то, что люди тщательно скрывают.

— Как молодые люди целуют чужих жен, например, — вставила Пэгги. — Но я все же не понимаю…

— А вы не перебивайте. Так вот, когда шериф отвез Фрэнка-Уинтерса в город в ночь убийства Гая, он задержал его, а потом отпустил ночевать в гостиницу. Фрэнк немедленно выскользнул черным ходом и отправился на остров. Вспомните слова Гарри Болтона о том, что он, гуляя по берегу, видел машину, идущую из города. Фрэнк знал, где Гай держит вырезку из газеты. Он знал также, что Лилиан Каннингхэм не ночует дома — он видел, как ее увезли Гранты. Он даже запасся ключом от дома Гая — все было продуманно до мельчайших деталей.

— Кто же в таком случае взломал окно?

— Ваш друг Кит. Он должен был Гаю деньги и дал на них расписку. Кит решил уничтожить расписку. Зная, что Лилиан не ночует дома, он взломал окно и вошел. В поисках расписки он нашел две другие вещи — револьвер Гая и вырезку из газеты с фотографией Фрэнка. Когда Фрэнк проник в комнату, он застал там Кита с газетой и револьвером в руках. Фрэнк убил одного шантажиста, чтобы очутиться в лапах другого.

Овладев тайной Фрэнка, Кит сделал все возможное, чтобы Фрэнк остался на свободе — за тюремной решеткой из него не выкачаешь денег. Поэтому они договорились инсценировать вторичное покушение на меня. Проехав на машине мимо моего дома, Кит выстрелил в мое окно, использовав револьвер Гая. Через несколько дней, с целью отвести возможные подозрения от Фрэнка, Кит инсценировал покушение на самого Фрэнка, воспользовавшись Болтоном в качестве свидетеля. В обоих случаях Кит действительно показал высокий класс стрельбы.

Шериф, оказывается, давно начал подозревать Фрэнка — тот очень нервничал на допросах. Чтобы установить за ним слежку, шериф просто заменил тех полицейских, которых мы знали, теми, кого мы не знали. Пока за Фрэнком ходил по пятам полицейский, ему ничего другого не оставалось, как откупаться от Кита. Но как только шериф снял официальную охрану, Фрэнк решил не терять времени даром. Проникнув к нему в дом, он хладнокровно убил Кита. Полицейский, незаметно следовавший за Фрэнком, не расслышал выстрела из-за шума ветра и прибоя. Шериф же после моего звонка к нему немедленно с двумя полицейскими направился к дому Эдмунда.

— Что из всего этого вы знали, когда отправлялись к Киту?

— Я ничего не знал, но о многом догадывался. Я размышлял о том, что профессора в отставке редко покупают дорогие автомобили. Узнав, что Кит покупает дорогие брошки, я подумал, не взяты ли деньги для обеих покупок из одного и того же источника.

В это время на берегу появились три фигуры — Дорис, Гарри и Хьюберта Болтонов. Дорис и Гарри шли под руку, Хьюберт за ними.

— За последний месяц я вижу их вместе чаще, чем за всю зиму, — заметила Пэгги, — и у меня такое впечатление, что Дорис по-настоящему влюблена в Гарри.

— Мне кажется, что вы правы. Хотя Дорис, вероятно, была крайне удивлена, обнаружив это. Как ни странно, я тоже узнал много нового о себе за это время. И иногда, в лунную ночь, мне хочется поговорить об этом с вами.

Шарлотта АРМСТРОНГ

УТРОМ, В ДЕНЬ СВЯТОГО ПАТРИКА

Бережно, почти благоговейно он собрал и сложил страницы рукописи. Один экземпляр запечатал в конверт и надписал адрес, а копии убрал в пустой чемодан. Позвонив в агентство авиакомпании, он убедился, что ему повезло: место на завтрашний утренний рейс в Нью-Йорк нашлось. На утро дня св. Патрика.

Последнее время он жил затворником. И вот теперь можно потянуться, вздохнуть полной грудью, протереть глаза и вернуться к так называемой действительности.

Итак, он, Митчел Браун, драматург (если повезет), только что закончил переработку своей пьесы, ради чего и приехал сюда, домой, в Лос-Анджелес. Закончил… Просто не верится!

Часы уже показывали четверть второго ночи; наступило, выходит, семнадцатое марта. Он был один в своей квартире на первом этаже — прокуренной, замусоренной, неубранной… Да ладно, главное сделано! Ныла спина, слезились глаза, в голове ни единой мысли. Нужно было прибрать, поесть, соснуть, искупаться, побриться, одеться, уложиться. Но все это потом.

Он пришлепнул полоску марок на конверт и вышел из дому. Улица была темной и безлюдной. У обочин тротуаров стояло несколько машин. Он услышал, как пакет стукнулся о дно металлического ящика — теперь пьеса в верных руках почтового ведомства. Все в порядке, даже если сам погибнет вместе с самолетом и остальными экземплярами. При этой мысли Митч чуть не рассмеялся, но, свернув за угол, вдруг почувствовал себя усталым и одиноким.

«Бар-закусочная «Длиннохвостый попугай» еще открыт», — с облегчением вспомнил Митч. Миновав один квартал, он толкнул дверь бара. Узкая комната была слабо освещена и казалась пустой. Вдоль одной стены тянулась стойка, вдоль другой разместилась закусочная — девять открытых кабин. Митч нащупал стул и сел.

— Привет, Тоби. Неважно идут дела, а?

— Привет, мистер Браун. — Появление Митча, видимо, обрадовало бармена. — В будни, да еще так поздно у меня не бывает тесно.

— Кухня уже закрыта? — поинтересовался Митч.

— Увы, мистер Браун! Придется вам поискать еще где-нибудь, если проголодались.

— Обойдусь хорошей рюмкой, — вздохнул Митч. — Дома снова яичницу сделаю.

Тоби поколдовал над бутылками и, подавая Брауну рюмку его излюбленного коктейля, пожаловался:

— Мне давно пора закрывать, да вот ума не приложу, что делать…

— То есть?

— А вы посмотрите. — Тоби указал взглядом куда-то за спину Брауна.

Митч оглянулся и от неожиданности вздрогнул: в одной из кабин сидела женщина. Точнее говоря, она лежала, уронив светловолосую голову без шляпки на красную клетчатую скатерть.

— Осоловела молниеносно, — хриплым шепотом объяснил Тоби. — Вы понимаете, звать фараонов мне не резон — подальше от такой рекламы! А у меня болен ребенок, жена вконец измучилась. Мне надо домой.

— Черный кофе давал ей? — спросил Митч.

— Давал.

— Как она ухитрилась наклюкаться?

— Понятия не имею, — поспешно сказал Тоби. — Только не у меня. Даю слово, здесь она выпила всего рюмку-другую. А главное, она совсем не уличная. Это-то сразу видно. Как быть, не придумаю.

— Как быть? Посади ее в такси и отправь домой, — весело посоветовал Митч. — А почему бы нет? Поищи, нет ли у нее каких-нибудь бумаг, и узнай, кто она и откуда.

— Рыться в ее сумочке? — испугался Тоби.

— Ну ладно… Давай посмотрим вместе.

Митч встал. Спиртное уже подействовало. Он снова чувствовал себя бодро и готов был дружески обнять весь мир. Право же, он человек утонченный и прекрасно понимает, что рожден для того, чтобы понимать всех и каждого.

Они подошли к женщине и приподняли ее голову.

Лицо женщины расплылось в пьяном сне и все же не казалось безобразным. Оно не было ни юным, ни старым. Женщина была хорошо одета и совсем не походила на бездомную.

Она открыла глаза и вежливо сказала:

— Прошу прощения.

Она еще не пришла в себя, но, как видно, была близка к этому. Браун и Тоби помогли ей подняться. Держась за них, она могла стоять. Митч подхватил изящную и, видимо, дорогую сумку женщины. Вдвоем они повели ее к двери.

— Может быть, на воздухе ей станет лучше? — с надеждой спросил Тоби.

— Может быть. Стоянка такси возле кинотеатра. Пока мы туда дотащимся…

— Мне нужно закрыть заведение, — недовольно пробурчал бармен. — Не могу же я бросить его так!

— Тогда ступай, — ответил Митчел, чувствуя, как незнакомка тяжело повисла на его руке. — Я ее держу.

Браун двинулся дальше по тротуару и услышал, как позади него щелкнул замок запираемой двери. Женщина послушно переставляла то одну, то другую ногу. Размышляя над тем, каким странным и неожиданным оказалось для него возвращение к этой самой «действительности», Митч протащился со своей спутницей полквартала и только тогда понял, что бармен слишком буквально истолковал его слова и уже не придет ему на помощь.

Деловая часть города уже обезлюдела, они двигались в каком-то совершенно пустом мире. Кое-как Митч добрался до угла улицы и тут обнаружил, что на стоянке нет ни одного такси. В этот поздний час здание кинотеатра, как и следовало ожидать, было погружено в темноту. И опять Митч подумал, что, видимо, не сразу вновь привыкнет к обыденности жизни. Нет, он не может передать женщину первому подвернувшемуся шоферу такси или полицейскому — не может хотя бы потому, что их нет поблизости. Впрочем, Митч и не решился бы остановить машину: водитель в такой час мог заподозрить неладное, а то и просто испугался бы. И он поступил так, как только мог поступить: двинулся дальше.

Женщина все так же машинально переставляла ноги. Митч решил, что на воздухе она придет в себя, и тогда можно будет спросить, чего же она хочет и что он должен для нее сделать. Тогда все стало бы на свои места. Например, он отвез бы ее на своей машине…

Но свежий воздух не помог его спутнице. Она все чаще спотыкалась, все тяжелее повисала на его руке, и вскоре ему пришлось почти тащить ее. Митч уже поддерживал ее обеими руками, не давая ей упасть, и тут вдруг заметил, что стоит перед своим домом. Ну что ж, теперь не остается ничего другого, как отвести ее к себе; он узнает, кто она такая, и по телефону вызовет такси.

За время его отсутствия в квартире не стало чище. Митч отпустил женщину, и она бессильно повалилась на кушетку. Он подумал, что надо, пожалуй, помочь ей принять более удобную позу, и положил ее ноги на кушетку. Красивая туфля из тонкой зеленой кожи с маленькой медной пряжкой и каблуком-шпилькой соскользнула с ноги незнакомки. Вторую Митч снял сам. Предаваясь возвышенным размышлениям о женщинах и женских каблучках, он поставил обе туфли на письменный стол и рядом положил сумку — она была из такой же зеленой кожи. Он понимал, что не совсем удобно рыться в вещах постороннего человека, но иного выхода не было.

Книжечка шоферских прав открыла ему имя женщины: ее звали Натали Максуэлл. Проживала она в Санта-Барбара. Митч присвистнул. Теперь уж нечего и думать об отправке домой на такси — Санта-Барбара за сто миль отсюда. Он нашел еще письмо, адресованное миссис Максуэлл, и снова присвистнул. Значит, она замужем.

Более того, из письма он увидел, что она замужем за человеком, чье имя показалось Митчу знакомым. Джулиус Максуэлл! Митчу пришло на память только одно: это имя овеяно ароматом больших денег. Словом, его спутница не из нищенок. Митч заглянул в ее бумажник — в нем оказалось несколько банкнот, в общем, не так уж много. Но, перелистав ее чековую книжку, он вынужден был присвистнуть в третий раз. Ну нет, бездомной ее никак не назовешь!

Митч провел рукой по волосам и стал размышлять. Он приютил у себя богатую даму из Санта-Барбара, да еще напившуюся до потери сознания. Что же делать дальше?

В сумке не оказалось ничего, что помогло бы узнать, где она остановилась в Лос-Анджелесе.

Как же все-таки быть?

Можно бы позвонить в полицию и сдать даму, но он с трудом представлял, как это у него получится. Можно было бы позвонить в Санта-Барбара Джулиусу Максуэллу и спросить, как быть. Ну, а если мужа нет дома, тогда узнать у того, кто подойдет к телефону, где миссис Максуэлл останавливается в Лос-Анджелесе, и переправить ее туда. Одна за другой возникали эти мысли в голове Митча, и он тут же их отвергал.

Зачем, собственно, унижать человека? Зачем причинять ему неприятности? Митч не сомневался, что женщина не больна. Просто выпила лишнее, и все. Рано или поздно она придет в себя. Бог свидетель, он не питает никаких дурных намерений. Кроме того, он, Митчел Браун, — драматург, жрец искусства, апостол человеколюбия, а не какой-нибудь мещанин, который трепещет за свою репутацию и смертельно боится сделать что-нибудь такое, чего делать «не принято». Может ли он поступиться своими убеждениями и допустить, чтобы у этого человеческого существа возникли неприятности с блюстителями закона или хотя бы с мужем? Нет, это исключено.

Ну, хорошо. Допустим, что под влиянием минутного настроения и из-за вероломного дезертирства бармена Тоби он, Митч Браун, был вынужден взять на себя роль самаритянина. Почему же в таком случае не быть добрым самаритянином? Почему не помочь женщине выкарабкаться из создавшегося положения?

Мысль ему понравилась. Он даже готов был назвать ее счастливой. Правильно, надо помочь человеку выпутаться.

Митч написал записку: «Уважаемая миссис Максуэлл! Мой телефон в вашем распоряжении. Можете оставаться моей гостьей сколько вам захочется». Подписав записку, он прошел в спальню, взял легкое одеяло и прикрыл спящую. Несколько минут он постоял, всматриваясь в ее лицо, потом положил записку под туфли так, чтобы она сразу увидела, как только проснется, вернулся в спальню и, закрыв за собой дверь, лег спать.

Первое, что почувствовал Митч Браун, проснувшись утром в день св. Патрика, был волчий голод. Ну, конечно, он так и не удосужился поесть накануне. Позвольте, позвольте… Ему же нужно лететь в Нью-Йорк, а он даже не уложил чемодан!

Он направился было в кухню, но на пороге вспомнил о гостье, вернулся и надел халат.

Впрочем, он мог не беспокоиться: гостья упорхнула вместе с туфлями, сумкой и его запиской. Исчезла бесследно.

Митч даже не стал терзать себя вопросом, уж не во сне ли все это привиделось ему. Просто женщина пришла в себя и сбежала. Гм… Даже не сказала спасибо. Наверно, перепугалась до смерти. Что ж, таковы люди! — пожал он плечами. Но сейчас ему некогда было размышлять над человеческими слабостями: предстояло сделать множество дел, а времени почти не оставалось.

Митч принялся лихорадочно прибирать квартиру. На самолет в Нью-Йорк он поспел в самый последний момент.

Едва заняв свое кресло, Митч начал страдать. Он мысленно перечитал рукопись, и им овладели сомнения. Он долго не мог уснуть, потом незаметно для самого себя забылся и проснулся уже в Нью-Йорке.

Спустя шесть недель из самолета, приземлившегося в Лос-Анджелесе, вышел Митчел, драматург. Да, да, его пьеса идет в одном из театров Бродвея; впрочем, общее мнение о ней — «так себе». Критики, сплетни, денежные дела… Нет, лично он больше не мог переносить все это. Правда, пьеса пока еще не провалилась, но Митч понимал, что кончится этим, и надо немедленно вернуться домой и начать работать над новой вещью, чем скорее, тем лучше.

Все эти полтора месяца Митч, конечно, был снова оторван от мира сего, ибо что значат всякие там землетрясения, перевороты, войны, когда репетируют твою пьесу?

К себе Митч попал в пять часов вечера и у порога споткнулся о груду газет. В квартире пахло затхлостью, комнаты отнюдь не блистали чистотой, но он решил, что все это пустяки. Митч раскрыл окна, налил бокал виски с водой и, выдернув из кипы последнюю газету, присел, чтобы узнать, чем жил город в его отсутствие.

Последнее убийство… Гм… Газетчики в Лос-Анджелесе каждое убийство подают как самое сенсационное — с треском и шумом. А что сенсационного в этом? Обычная драка. Дня через два забудется.

Митч пробежал глазами вторую страницу, где сообщалось о ранее совершенных преступлениях. О двух или трех он ничего не знал. Какую-то женщину зарезал ее бывший муж. Кто-то застрелил мужчину в прихожей его собственного дома. Обычная дребедень. Митч зевнул. Вывести, что ли, из гаража машину и отправиться куда-нибудь пообедать? Каторгу можно начать отбывать с завтрашнего дня.

В половине седьмого Митч входил в зал давно облюбованного ресторана. Заказав рюмку виски, он углубился в изучение меню.

Минут через десять в зале появилась какая-то женщина и заняла соседний столик. Внимание Митча сначала привлекли ее туфли. Он где-то видел точно такие же. Не только видел, но и как будто держал в руках.

Митч поднял глаза и увидел миссис Максуэлл (Натали, припомнил он ее имя). Да, это была она, миссис Максуэлл, собственной персоной, одетая точно так же, как и при их первой встрече: без шляпки, в том же зеленом костюме, в той же белой блузке. Настоящая светская дама — холеная, цветущая, красивая, уравновешенная и пока совершенно трезвая.

Склонив голову набок, Митч не спускал с нее глаз, надеясь, что она почувствует это. Она и в самом деле посмотрела на него, но взгляд ее оставался холодным и не выразил ничего.

«Понятно, — подумал он. — Она же не видела меня». Чувствуя, что это начинает его забавлять, он отвел глаза, затем снова быстро взглянул на женщину. Натали Максуэлл сделала официанту заказ и с непринужденным видом откинулась на спинку стула, глядя куда-то в сторону. Все же она заметила, что к ней проявляют интерес, еще раз рассеянно оглядела Митча и тут же равнодушно отвернулась.

Митч невольно почувствовал, что он не заслуживает такого пренебрежительного отношения. Он встал и подошел к ней.

— Здравствуйте, миссис Максуэлл, — дружески улыбнулся он. — Я рад, что вижу вас в полном здравии.

— Прошу прощения? — проговорила она. Митч вспомнил, что уже слышал от нее те же самые слова.

— Я Митчел Браун, — по-прежнему улыбаясь, сказал он.

— Что-то не припоминаю, — прошептала она с искренним недоумением. У нее был прямой красивый нос, и хотя она сидела, а он стоял, ему показалось, что она смотрит на него свысока.

— Нет, нет, вы должны помнить мою фамилию, — настойчиво продолжал Митч. — Это было шестнадцатого марта. Точнее, утром в день святого Патрика.

— Я не совсем…

«Неужели она так глупа?» — подумал Митч и уже не без ехидства спросил:

— Похмелье было тяжелым?

— Простите, но право же… — раздражаясь, бросила женщина. — Я совершенно вас не понимаю.

— Будет вам, Натали! — Митч тоже начинал сердиться. — Это была моя квартира.

— Что?!

— Вы потеряли сознание и уснули в моей квартире. Здесь, в Лос-Анджелесе.

— Вы, несомненно, ошибаетесь, — холодно ответила женщина.

Но Митч подумал иначе.

— Вы миссис Максуэлл?

— Да, это я.

— Из Санта-Барбара?

— Да, — чуть хмурясь, кивнула она.

— В таком случае квартира, в которой вы проснулись утром в день святого Патрика, была моей квартирой, — сказал Митч, сердясь все больше. — И я не понимаю, почему вам вдруг изменила память.

— Что тут происходит? — раздался мужской голос.

Митч повернул голову и сразу решил, что перед ним стоит мистер Джулиус Максуэлл. Это был среднего роста, плотный мужчина, с густыми, тронутыми проседью волосами и черными глазами, властно смотревшими из-под мохнатых бровей. Казалось, все в этом человеке кричит о богатстве и наглости, о привычке приказывать и повторять «я» и «мое».

— Джулиус, — заговорила женщина, — этот человек знает мое имя. Он все твердит о каком-то утре в день святого Патрика.

— Вот как!

— Он утверждает, что я была у него на квартире, здесь, в Лос-Анджелесе.

У Брауна вдруг мелькнула мысль, что все, кажется, проясняется. Очевидно, муж Натали так и не узнал, где она провела ту ночь. Поэтому-то Натали и делала вид, будто не знает Митча, тем более что Джулиус Максуэлл должен был вот-вот явиться сюда. Но что-то в поведении миссис Максуэлл опровергало такое предположение. Она не выглядела слишком обеспокоенной, ее замешательство казалось даже наигранным.

Ну что ж, придется оставаться галантным.

— Я, видимо, ошибся, — проговорил он. — Но какое поразительное сходство! Возможно, у вас есть двойник, мэм?

Митч считал, что он поступает благородно, давая даме выход из тяжелого положения.

— Двойник? — вызывающе повторил Максуэлл. — Двойник, который пользуется именем моей жены?

Митч решил, что перед ним — дошлый человек и что версия «двойника» может оказаться несостоятельной.

— В таком случае, извините, — с непринужденным видом сказал он.

— Садитесь и рассказывайте, — почти приказал Максуэлл. — Мистер…

— Браун, — коротко ответил Митч.

Он уже решил было повернуться и уйти, но взглянул на Натали. Она открыла сумочку и достала пудреницу. Этот жест взволновал его: что это — притворное равнодушие или какая-то трогательная доверчивость? Или еще что-то? В Митче заговорило любопытство, и он сел.

— Понимаете, — начал он небрежно, словно рассказывал самую заурядную историю. — Я случайно зашел в бар и увидел даму, хлебнувшую… ну, через край, что ли. Решил отправить ее в такси домой, но ни одной машины поблизости не оказалось. Кончилось тем, что дама уснула на моей кушетке, а утром ее и след простыл. Вот, собственно, и все.

— Это произошло в день святого Патрика? — уточнил внимательно слушавший Максуэлл.

— Да. Поздно вечером, по существу, уже утром.

— В таком случае, моя жена тут ни при чем. В тот вечер мы вместе с женой сидели у себя дома, в Санта-Барбара.

— Вместе? — осторожно переспросил Митч.

— Вот именно. — В голосе Максуэлла снова прозвучал вызов.

Митч удивлялся все больше и больше. Женщина пудрила нос с таким видом, словно все происходящее ее не касалось.

— Но, может, вы были вместе в одном доме, а не в одной комнате? — поинтересовался Митч.

— Не только в одном доме, но совсем рядом, мы разговаривали, и, если угодно, она прикасалась ко мне. — Джулиус Максуэлл с нескрываемой враждебностью смотрел на Митча.

«Ого, друг милый, да ты, оказывается, тоже лжешь», — подумал Митч.

— Возможно, я обознался, — спокойно ответил Митч. — Но странно, на этой даме сейчас тот же самый костюм, что и в день святого Патрика. («Посмотрим, что ты скажешь на это!» — мысленно потер Митч руки.)

— Послушайте, вы знаете, кто я? — угрожающе осведомился Максуэлл.

— Слышал ваше имя.

— Вам известно, что я человек влиятельный?

— О да, — любезно согласился Митч. — Даже на расстоянии от вас пахнет деньгами.

— Сколько вам нужно, чтобы забыть, что вы видели мою жену в ту ночь в Лос-Анджелесе?

Митч изумленно поднял брови.

— А сколько это может стоить? — поинтересовался Митч, начиная горячиться.

Их взгляды встретились.

«Какая чушь!» — мелькнуло у Митча; ему стало казаться, что он случайно забрел в кинотеатр и смотрит какой-то нелепый фильм…

Максуэлл встал из-за стола, сухо извинился и презрительно поглядел на Митча, словно на пса, которому говорят «тубо», приказывая оставаться на месте. Потом он решительно вышел из зала.

Оставшись наедине с женщиной, Митч быстро спросил:

— Что я могу сделать для вас?

Ее рука с длинными пальцами и покрытыми розовым лаком ногтями безвольно лежала на столе, и Митч не спускал с нее глаз. Пальцы не шевельнулись, рука не дрогнула.

— Не понимаю, о чем вы говорите, — равнодушно отозвалась миссис Максуэлл.

— В конце концов, это ваше дело, — негодующе сказал Митч. — Я приехал сюда пообедать и не вижу смысла продолжать нашу беседу. Извините.

Он встал, уселся за свой столик и заказал обед.

Через несколько минут вернулся Джулиус Максуэлл: он остановился рядом с женой и торжествующе посмотрел на Митча. Нельзя терять чувства собственного достоинства, решил Митч; нужно спокойно пообедать и сделать вид, что эти двое вообще для него не существуют.

Ему уже принесли бифштекс, когда в зал вошел какой-то человек и направился к столику Максуэлла. Некоторое время они о чем-то говорили, потом Максуэлл поднялся, и оба подошли к Митчу.

— Вот этот тип, лейтенант, — произнес Максуэлл.

Они уселись по обе стороны от Митча, и он с трудом подавил ощущение, что попал в ловушку. Вытирая салфеткой губы, Митч спокойно спросил:

— Как это понять?

— Моя фамилия Принс, — ответил незнакомец. — Я из городской полиции. По словам мистера Максуэлла, вы утверждаете, будто миссис Максуэлл была в нашем городе вечером шестнадцатого марта и утром семнадцатого?

Митч, настороженный и готовый к отпору, отпивал воду маленькими глотками.

— Этот тип пытается меня шантажировать, — заявил Максуэлл.

— Что?! — Митч чуть не задохнулся от возмущения.

У лейтенанта полиции или того, кто выдавал себя за него, было длинное, худое, слегка искривленное книзу лицо.

— Ваша история разрушает ее алиби — вы это понимаете? — спросил он.

— Алиби? Какое алиби? — удивился Митч.

— Да перестаньте, Браун или как вас там! — сердито бросил Максуэлл. — Вы узнали мою жену по фотографиям в газетах.

— Я не читал здешних газет целых шесть недель, — огрызнулся Митч, лихорадочно пытаясь понять, о чем идет речь.

— Дешевая уловка! — усмехнулся Максуэлл, иронически поблескивая глазами.

— Уловка? — Голос Митча прозвучал довольно мягко.

Он понял, что тога апостола человеколюбия с него быстро сползает.

— Какое алиби? — настойчиво переспросил Митч, не спуская взгляда с полицейского.

— Вы хотите услышать это от меня? — вздохнул полицейский. — Ну что ж… Шестнадцатого марта, поздно вечером, некий Джозеф Карлайл был найден убитым в прихожей своего дома. (Навостривший уши Митч тут же вспомнил, что сегодня ему попалась на глаза заметка об этом убийстве.) Карлайл жил в уединенном месте каньона Голливуд-Хиллс. Видимо, он открыл дверь на чей-то звонок и разговаривал с посетителем в прихожей. Карлайл был убит выстрелом из своего же револьвера, который он хранил в столе. Убийца захлопнул дверь с автоматическим замком, забросил револьвер в кусты и скрылся, не замеченный никем.

— Но при чем здесь миссис Максуэлл? — спросил Митч.

— Миссис Максуэлл в свое время была замужем за Карлайлом. Но она установила свое алиби, и вопрос об ее причастности к убийству отпал.

— Понимаю, — отозвался Митчел.

— Миссис Максуэлл тот вечер и ту ночь провела дома, в Санта-Барбара, со мной, — процедил сквозь зубы Джулиус Максуэлл.

Митчел видел, что Максуэлл либо лжет, пытаясь отвести от жены подозрения, либо… Конечно, жалость к женщине — похвальное чувство, но если это ставит под удар человека, питавшего наилучшие намерения… Совершив убийство и находясь в состоянии крайнего нервного возбуждения, можно, конечно, опьянеть и от двух рюмок. Митч не сомневался, что Максуэлл лжет, пытаясь доказать алиби жены. Что бы он ни говорил, женщина, сидящая напротив, — та самая особа, которую он, Митч Браун, из добрых побуждений привел к себе домой…

Но никто не собирался помочь Митчу Брауну выпутаться. «Этот тип пытается меня шантажировать…» Каково!

— А что, если я расскажу вам, как все было в действительности? — предложил он лейтенанту и, получив согласие, коротко и вразумительно передал события памятной ночи.

— И вы верите его басням? — рассмеялся Максуэлл, обращаясь к полицейскому. — Вы можете поверить, что он привел пьяную женщину к себе домой и, оставив ее одну, ушел из комнаты?

Митч Браун почувствовал, что его неприязнь к Максуэллу перерастает в ненависть.

— Нет, нет, — продолжал Максуэлл, — дело обстоит куда проще. Он впервые увидел мою жену здесь, в ресторане. Конечно, он читал газеты — можно ли брать всерьез его россказни насчет шести недель? Он знал, что в прошлом она была женой Джо Карлайла. И вот он решил, что тут можно кое-что сорвать, и попытался ее шантажировать. Вы только послушайте: когда я поинтересовался, какую сумму он хотел бы получить за свое молчание, он спросил: «А сколько это может стоить?»

— Вы слишком примитивно понимаете разговорную речь, — возразил Митч, покусывая губы. — Я вкладывал в свой вопрос совсем другой смысл.

— Да ну? — ехидно улыбнулся Максуэлл.

Лейтенант сидел молча, с безучастным лицом.

— А еще кто-нибудь подтверждает алиби миссис Максуэлл? — обратился к нему Митч.

— Слуги, — равнодушно сказал лейтенант.

— Слуги? — оживился Митч.

— Ну да, что тут удивительного? — совсем уж безучастно произнес полицейский.

— Здорово! — заметил Митч Браун. — Вы не находите ничего удивительного в том, что слуги якобы видели собственными глазами мужа и жену, когда те оставались вдвоем поздно вечером и утром. Но вы не считаете возможным, чтобы человек устроил у себя дома на ночлег опьяневшую женщину… ну хотя бы из желания по-человечески ей помочь.

Лейтенант хотел что-то сказать, но Митч опередил его:

— Вам нужны факты? Хорошо. Нам достаточно переговорить с барменом, чтобы получить их.

— Видимо, так, — отозвался Максуэлл. — Подождите, мы с женой пойдем вместе с вами.

Он поднялся и подошел к жене. Митч остался с полицейским.

— Были ли найдены отпечатки пальцев? — шепотом спросил он.

Лейтенант отрицательно покачал головой.

— У нее есть машина? Она ее брала в ту ночь?

Полицейский снова сделал отрицательный жест.

— Кто же мог застрелить Карлайла? У него были враги?

— У кого их нет? Пожалуй, действительно, лучше всего опросить бармена.

На машине лейтенанта все четверо приехали в бар «Длиннохвостый попугай». Тоби был на месте.

— Здравствуйте, мистер Браун! — улыбнулся он. — Давненько не заглядывали.

— Уезжал в Нью-Йорк… Тоби, скажи этому человеку, что произошло здесь примерно в половине второго ночи семнадцатого марта.

— Что, что? — Лицо Тоби посерело, в глазах появилось какое-то бессмысленное выражение. Митч сразу понял, что произойдет дальше.

— Вы видели здесь этого человека или эту даму между часом и двумя в ночь на семнадцатое марта? — спросил полицейский и добавил: — Я лейтенант Принс из городской полиции Лос-Анджелеса.

— Нет, сэр. Мистера Брауна я, конечно, знаю. Он живет где-то неподалеку и заходит иногда сюда. Он писатель. А что касается дамы… Нет, даму я вижу первый раз.

— Ну, а Браун? Он-то был здесь в ту ночь или в то утро?

— По-моему, нет. Постойте! Я припоминаю, что в ту ночь болел мой ребенок, и я закрыл заведение раньше обычного. Можете справиться у жены. — Взгляд Тоби был неестественно пристальным, как всегда бывает у человека, говорящего заведомо неправду.

Лейтенант Принс повернулся к Митчелу Брауну.

— Ну нет! — ухмыляясь, заговорил Митч. — Давайте не будем разыгрывать в лицах популярные анекдоты. — Он облокотился на стойку бара и беззвучно рассмеялся.

— О чем вы говорите? — проворчал полицейский. — Лучше бы вы дали мне какое-нибудь подтверждение вашего рассказа. Кто может подтвердить эту историю? Кто-нибудь видел вас и даму в ту ночь?

— Никто, — добродушно развел руками Митч. — На улицах не было ни души. И здесь, в баре, никого не было. Нет, вы только подумайте!

Лейтенант раздраженно фыркнул.

— Писатель… — заметил Джулиус Максуэлл таким тоном, словно этим было сказано все.

— Почему бы нам не присесть? — все так же жизнерадостно предложил Митч. — Мы бы еще что-нибудь порассказали друг другу.

Предложение Брауна было принято. В кабину первой вошла светловолосая Натали Максуэлл — изящная, богатая, уверенная в себе, но… словно онемевшая. («Может, ее напичкали каким-нибудь одурманивающим снадобьем?» — спросил себя Митч.) Джулиус Максуэлл уселся рядом с ней, полицейский и Митч — напротив.

Браун вовсе не был в таком веселом настроении, как могло казаться. Но он не показывал виду, не терял самообладания. Он принялся мысленно изучать своего противника. Джулиус Максуэлл, преуспевающий делец пиратского типа, жестокий и наглый, орудующий деньгами, как дубиной. Он собирается по меньшей мере поставить его, Митча Брауна, в глупое положение… Да, но как же с убийством?

Митч почувствовал, что вновь становится самим собой.

— Не желаете ли заказать что-нибудь? — мягко спросил он у женщины. — Может быть, виски?

— Я не пью, — надменно ответила Натали, опуская ресницы и проводя кончиком языка по губам.

Задумчиво глядя на нее, Митч Браун машинально проделал то же самое.

— Нам сейчас не до виски, — вмешался Максуэлл, которому явно было тесно в кабине. — Вернемся к делу. Этот молодой человек, кто бы он ни был, встретил мою жену в ресторане и узнал в ней ту женщину, о которой писали газеты в связи с убийством Карлайла. Зная, что я человек состоятельный, он решил прибегнуть к шантажу, рассчитывая, что во избежание неприятностей я что-нибудь ему заплачу. Решил воспользоваться случаем! — добавил он с гнусной ухмылкой. — Я его понимаю.

— Сомневаюсь, — спокойно ответил Митч.

— Послушайте, лейтенант Принс! — крикнул Максуэлл. — Я могу привлечь этого типа к ответственности?

— У вас нет доказательств, что он занимался вымогательством, — мрачно пробормотал полицейский. — Вот если бы вы дали ему деньги при свидетелях…

— Он не смог бы этого сделать, — сказал Митч, — по той простой причине, что я и не помышлял ни о каких деньгах.

Полицейский устало закрыл глаза, а когда снова открыл их, стало ясно, что он пока никому и ничему здесь не верит.

— Давайте-ка разберемся еще раз, — сказал он наконец. — Мистер Максуэлл, вы говорите…

— Я говорю, что в тот вечер и в ту ночь жена была дома — это подтверждают мои слуги, это известно полиции. Следовательно, этот человек — лжец. Из каких побуждений — вопрос другой. Во всяком случае, никто и ничто не подтверждает тех побасенок, которыми он нас кормит. Бармен уже уличил его. Чего стоит одно утверждение этого человека, будто он шесть недель не брал в руки газет! Можете судить, чего стоят его фантазии…

Лейтенант молча выслушал Максуэлла и повернулся к Митчу.

— А вы говорите…

— А я говорю, что семнадцатого марта улетел в Нью-Йорк, где присутствовал на репетициях моей пьесы и на ее премьере.

— Писателишка! — презрительно пробурчал Максуэлл.

— Драматург, — поправил Митч. — Вам, наверно, даже невдомек, что такое драматург. Прежде всего это человек, пытающийся постичь душу других людей. Как ни странно, даже таких, как вы. — Митч перегнулся через стол. — Вы наглый пират. Вы награбили состояние и возомнили, что за деньги можно купить все… Хотите, я изложу вам свою версию убийства Карлайла?

По лицу Джулиуса Максуэлла промелькнула издевательская усмешка, но Натали — Митч сразу заметил это — явно насторожилась.

— Ваша жена приехала в Лос-Анджелес и застрелила своего бывшего мужа, — жестоко отчеканил он. У Натали даже ресницы не дрогнули, но это только подхлестнуло нетренированное долгой работой воображение драматурга. — Так вот. Возможно, от пережитых волнений Натали стало плохо, а возможно, ее уже мучило раскаяние, — как бы то ни было, она решила найти успокоение в вине. (Теперь Натали не спускала глаз с Митча.) Ну, а потом она проснулась у меня, бросилась к своей машине — она у нее, конечно, была — и прикатила домой… Что еще ей оставалось делать? — как бы размышляя вслух, продолжал Митч. — Она совершила преступление, и кто-то должен был помочь ей выпутаться. (Ага! Натали затаила дыхание?) Кто же мог ей помочь? — в упор спросил Митч. — Вы, Максуэлл! Почему? Объясню и это. Вы не тот человек, который позволит, чтобы его жена была осуждена за убийство. По вашему мнению, она совершила всего лишь непростительную глупость. Возможно, вы даже пожурили ее, но тут же утешили, заявив, что беспокоиться нечего, потому что она ваша жена и вы все уладите. Деньги! За деньги можно купить все. А ей остается только поступить так, как скажете вы, а потом все забыть… — Помолчав, Митч тихо спросил: — Неужели вы думали, что она сможет забыть это?

Никто не пошевелился. Митч продолжал:

— Затем вы развернули бурную деятельность, подкупили своих слуг, подкупили бармена Тоби. Но тут выяснилось, что есть еще один человек, который может разрушить алиби вашей жены. И этот человек к тому же драматург. Да, вы интересовались моей особой. Вы прекрасно знали, где я и что я делаю, и выяснили даже, в какой день и час я возвращаюсь в Лос-Анджелес.

— Чушь! — вмешался лейтенант Принс. — Вы говорите, что он подкупил всех. Почему же он не подкупил вас?

Митч сумрачно посмотрел на полицейского.

— Да потому, что я действительно не читал газет и ничего не знал об убийстве. Как же он мог подкупить меня? Он просто решил, что я ненормальный. Кто же в здравом уме по полтора месяца не читает газет? Взвесив все это, он тут же придумал вариант с шантажом. Кто-то из ваших людей вел за мной наблюдение, а вы с Натали тем временем торчали где-нибудь поблизости, — продолжал Митч, обращаясь к Максуэллу, и, заметив, что полицейский пожал плечами, быстро добавил: — Иначе как могло получиться, что в день возвращения в Лос-Анджелес я наталкиваюсь на Натали, одетую, кстати, совершенно так же, как в тот вечер? В ресторан, — заявил Митч, — она вошла одна…

— Я задержался, чтобы позвонить по телефону, — снова перебил его Максуэлл.

— Одна, — настойчиво повторил Митч, не обращая внимания на замечание Максуэлла. — А почему? Потому, что ей нужно было привлечь мое внимание, подтолкнуть на разговор с ней. Тот же самый костюм потребовался, чтобы я узнал ее. Потом она делает вид, что будто совершенно не знает меня, и в игру включается Максуэлл. Подкупив нескольких человек, вы, Максуэлл, решили, что ваша позиция неуязвима, и попытались представить меня шантажистом. «Браун — писатель, — рассуждали вы, — стало быть, сумасшедший». Чтобы дискредитировать меня, вы и разыграли сцену в ресторане и заранее обеспечили свидетеля — вот этого полицейского.

— Но зачем? — глухо пробурчал лейтенант.

— Что «зачем»? — удивился Митч.

— Зачем нужно было все это придумывать да еще и меня приплетать?

— Очень просто. Что, если бы я все-таки прочитал газеты и узнал по фотоснимкам его жену? Что, если бы я пришел к вам в полицию и заявил обо всем, что знаю? Кем бы я тогда был? Порядочным гражданином, выполнившим свой долг. Не так ли? А теперь, после инсценировки, которую устроил Максуэлл в ресторане, все выглядит так, будто я пришел к ним, чтобы воспользоваться удобным моментом. А он, Максуэлл, как порядочный гражданин, обратился к вам.

Лейтенант с шумом выдохнул воздух, но лицо его по-прежнему ничего не выражало.

— Хитроумная затея, ничего не скажешь! — воскликнул Митч. («Настолько хитроумная, — добавил он про себя, — что никто в нее не поверит».) — Плохо же вы знаете людей, Максуэлл.

— Да, буйная у вас фантазия, ничего не скажешь! — криво улыбнулся Максуэлл, сидевший до этого с невозмутимым видом. — Только это даже не фантазия, а бред.

— Одну минуту, Браун, — к удивлению обоих, вдруг заговорил полицейский. — По вашим словам, Максуэлл знает, что его жена — убийца, и он, стало быть, действует как укрыватель преступника? Вы это хотели сказать?

Митч заколебался.

— Он еще не придумал конца своей сказки, — вставил Максуэлл. — Послушайте, лейтенант, а все-таки он мастерски разыграл роль безвинной жертвы! Хорошо, согласен: вы ловкий малый, Браун, и доказали, что умеете сочинять дешевые детективные романы. Могу засвидетельствовать: попытка ваша оказалась удачной…

Митч сообразил, что ему предлагают путь для почетного отступления.

— А может, — Максуэлл добродушно улыбнулся, — может, он просто решил завести интрижку с хорошенькой женщиной?

Да, да, подумал Митч, ему действительно подсказывают способ спасти свою репутацию. Больше того, если он пойдет навстречу Максуэллу, ему обеспечены деньги и все, что вытекает из обладания ими.

— Максуэлл — лжец, — медленно, отчетливо произнес он. — И укрыватель убийцы. Именно это я и хотел сказать, лейтенант.

— Докажите! — крикнул Максуэлл, и лицо его потемнело. — Если вы не докажете это фактами, я подам в суд и сотру вас в порошок. Я не позволю называть себя лжецом.

— А вы думали, я позволю? — ответил Митч и с любопытством взглянул на Максуэлла, словно впервые его видел.

— Послушайте, вы! — Лейтенант внезапно вспылил. — Дайте мне доказательства. Мне нужны факты.

— Ничего он дать не может, — пренебрежительно скривился Максуэлл. — Все это вздор!

Митч лихорадочно пытался припомнить какую-нибудь деталь, за которую мог бы ухватиться.

— Я как-то не подумал о машине… — пробормотал он. — Даже по туфлям миссис Максуэлл можно было догадаться, что она не пешком добиралась до Лос-Анджелеса. Да и вообще, с тех пор как она стала женой этого мешка с деньгами, вряд ли ее устраивает пеший способ передвижения.

Митч видел, что Максуэлл с трудом сдерживает ярость, то ли искреннюю, то ли наигранную, а Натали вся превратилась в слух. Он решил, что в ней все же еще оставалось что-то человеческое.

— Почему вы ушли от Карлайла? — обратился он к миссис Максуэлл. — Что это был за человек? Вы поссорились? Вы ненавидели его? Он вас мучил?

Полуоткрыв от изумления рот, женщина не сводила с Митча заблестевших глаз. Ее муж порывался вскочить, пустить в ход кулаки, и Митч знал, против кого.

— Сидите, Максуэлл! — остановил его полицейский. — А вы попридержите-ка язык, — повернулся он к Брауну. — Бросьте заниматься тут всякой психологией и приписывать людям черт знает что. Миссис Максуэлл доказала свое алиби. И если уж вам хочется его опровергнуть, то закон требует надлежащих доказательств.

— Но с чего бы я стал лгать? — спросил Митч. — В расчете на деньги? Смешно!.. — Он умолк и удивленно уставился на Натали; она вдруг открыла сумочку, достала губную помаду и спокойно принялась подкрашивать губы. Убийство… Тюрьма… А она красит губы. Клевета… Шантаж. А она губы…

— Приведите доказательства, — сердито настаивал полицейский.

— Одну минуту, — ответил Митч, откидываясь на спинку стула. — Продолжим разговор о деньгах. Видимо, у Натали есть все, что можно купить на деньги. Все ее расходы оплачиваются, но у нее есть свой текущий счет.

— Уйдем отсюда, — встал Максуэлл. — Этого типа снова прорвало.

Полицейский тоже собирался уходить из кабины и подталкивал Митча к выходу.

— А знаете, что я могу доказать? — сказал вдруг Митч.

— Ну? — нетерпеливо буркнул Принс.

Протянув руку, Браун вдруг схватил сумочку Натали — ту самую, зеленую, под цвет ее туфель.

— Позвольте, позвольте! — Максуэлл попытался помешать ему, но опоздал.

— Посмотрите, тут ли чековая книжка, — сказал Митч, передавая сумку полицейскому. — Толстая чековая книжка. На первой странице проставлена фамилия Натали и все остальное. Вряд ли она часто выписывает чеки. Так что книжка — та же самая.

Принс с недоумевающим видом держал сумку в руках.

— Найдите чековую книжку. Это улика, — потребовал Митч.

— Собственно, имеете ли вы право… — начал было Максуэлл, но под взглядом полицейского осекся и замолчал.

— Да, она здесь, — сказал Принс и достал из сумки чековую книжку. — Начата двадцать первого февраля. И что же?

Митч Браун откинулся на обитую красной искусственной кожей спинку кабины и поднял глаза к потолку.

— Никто на свете не знает… разумеется, кроме Натали, если она не страдает потерей памяти, в чем я сомневаюсь… какая сумма остатка указана в чековой книжке наутро дня святого Патрика. Никто. А я знаю.

Почему? Потому, что я заглянул в чековую книжку миссис Максуэлл, когда она спала на моей кушетке: я ведь пытался узнать, кто она, чем ей можно помочь и нуждается ли она в деньгах.

Лейтенант Принс перелистывал корешки чеков.

— Ну, ну?

— Назвать вам сумму? С точностью до одного цента? — На лбу Митча выступил пот. — Четыре тысячи шестьсот четырнадцать долларов и шестьдесят один цент! — медленно и внятно произнес он.

— Правильно! — удивился полицейский и холодно взглянул на Джулиуса Максуэлла.

Но Митч Браун не испытывал торжества. Он словно забыл о присутствии лейтенанта.

— Натали, — сказал он. — Жаль, что так получилось. Но я думал, что у вас какая-нибудь мелкая неприятность, и хотел вам помочь. Почему вы ничего мне не рассказали там, в ресторане?

У женщины задрожали подкрашенные губы.

— Конечно, вам так или иначе пришлось бы отвечать перед законом: мне ведь не оставалось бы ничего другого, как обратиться в полицию. Но я бы хоть выслушал вас.

Натали бессильно опустила голову на красную клетчатую скатерть.

— Я не хотела. Я не хотела! — проговорила она сквозь рыдания. — Но Джо все оскорблял и оскорблял меня, и я перестала владеть собой.

— Замолчи! — крикнул Максуэлл; до него, очевидно, только теперь дошло, какой удар неожиданно нанес Митч.

Полицейский поднялся и направился к телефону.

Митч молча сидел около рыдающей женщины.

— Натали, если… — холодно и сурово заговорил Максуэлл, но вдруг отодвинулся от жены, как от прокаженной. Было ясно, что теперь он с пеной у рта станет доказывать свою непричастность.

— Нет, это ты замолчи! Да, замолчи! — истерически выкрикнула женщина. — Сколько раз говорила я тебе, а ты не хотел даже понять меня. Ты посоветовал дать Джо тысячу долларов, ты уверял, что он отстанет от меня, что только деньги ему и нужны. Ты даже не пытался почувствовать, как я мучилась… А Джо все твердил… все твердил о нашем ребенке… Он сказал, что ребенок умер от голода, потому что у него не стало матери… Мой ребенок! — крикнула она. — А ты запретил мне взять его к себе!..

Она обхватила голову руками, ее пальцы с розовыми ногтями запутались в волосах.

— Как я раскаиваюсь! Я не знала, что револьвер заряжен… Я больше не могла переносить… Он терзал меня… Он сводил меня с ума… И никакие деньги не могли его остановить…

Сердце Митча сжималось от жалости к этой женщине.

— Что же, по-вашему, главное в жизни? — гневно крикнул он Максуэллу. — Меха, бриллианты и прочее?

— Ребенок умер естественной смертью, — огрызнулся Максуэлл.

— Да, да! Он всегда думал, что главное — деньги! — простонала Натали. — Для него больше ничего не существует. Теперь-то я поняла… Он сказал, что все уладит… Но он никогда не заставит меня забыть…

Она снова опустила голову на стол и застыла.

В кабину вернулся полицейский, и лицо Джулиуса Максуэлла посерело.

— Придется подождать здесь, — сказал лейтенант; было видно, что его что-то тревожит.

— Скажите, Браун, — обратился он к Митчу, — как вы смогли целых полтора месяца сохранять в памяти шестизначное число? Уж не математический ли вы гений? Или, может, у вас… как это говорят… фотографическая память?

Митч несколько мгновений не мог собраться с мыслями. Потом он сказал:

— Цифры врезались мне в память… Они повторяются: 4—6—1, 4—6—1… Не так уж трудно запомнить. Да и сумма внушительная — для меня по крайней мере.

— И для меня тоже, — сказал полицейский. — Надеюсь, все слышали, что говорила здесь эта женщина?

— Разумеется, все, — подтвердил Митч. — Она созналась и уличила Максуэлла как укрывателя. Взгляните-ка на Тоби. Уж он-то все слышал! В общем, недостатка в уликах и свидетелях у вас не будет.

Принс взглянул на чету Максуэллов.

— Вот и я так думаю, — сухо произнес он.

В тот же вечер, попозже, Митч Браун сидел в одном из лос-анджелесских баров и разговаривал с барменом.

— Скажи-ка, тебе известно, что семнадцатое марта — вовсе не день рождения святого Патрика, а день его смерти?

— Да что вы говорите! — из вежливости удивился бармен.

— Вот именно. Я писатель, понимаешь? Мне приходится много читать, и кое-что застревает в памяти. Обычно-то я не очень хорошо запоминаю цифры, а вот на этот раз… Ты знаешь, в каком году умер святой Патрик? В 461-м!

— Так. И что же?

— Напиши число «461» два раза и отдели запятой последние две цифры. Получится 4614,61. Совпадение почти невероятное, но как видишь, оно произошло в утро дня святого Патрика. И знаешь, что я тебе еще скажу? — Митч постучал кулаком по стойке бара. — Не все можно купить за деньги!

ДЕСЯТЬ НИТЕЙ

Известный писатель Эмос Полкингорн, чьи книги о похождениях знаменитого детектива Дэниеля Дина можно было найти в каждой библиотеке страны, однажды утром вышел из своего пригородного дома, собираясь встретить почтальона. Но улица была пустынна, и Полкингорн не спеша пошел обратно. Вот тут-то, к своему величайшему удивлению, он обнаружил, что из окна соседнего дома, отогнув край занавески, кто-то смотрит на улицу.

Это обстоятельство удивило писателя, потому что обитавшая в доме семья несколько дней назад уехала и дом пустовал.

Несомненно, Дэниель Дин, главный герой романа Полкингорна, не повел бы и бровью, сделав такое открытие. А вот у самого писателя мгновенно пересохло во рту, ноги его стали подгибаться. Пошатываясь, он с трудом поднялся к себе и лишь через несколько минут собрался с силами, чтобы позвонить в полицию.

В ожидании полицейских Полкингорн тщетно ломал голову, пытаясь найти какой-нибудь ход, который помог бы ему разгадать внезапно возникшую загадку. Как раз в эту минуту на улице появился почтальон. Полкингорн не стал его предупреждать, что заходить к Арнольдам опасно. Он внимательно наблюдал за человеком с кожаной сумкой, не забывая соблюдать осторожность, чтобы самого его не заметили из соседнего дома.

Почтальон подошел к двери, опустил письма в почтовый ящик, потом — живой и невредимый — вернулся на тротуар и зашагал дальше. У Полкингорна отлегло от сердца.

К тому времени, когда пришли два детектива в штатском, Полкингорн полностью овладел своими нервами, испытывая теперь лишь острейшее любопытство, что, несомненно, больше подходило человеку его профессии. Он обратил внимание, что детективы без предосторожностей и ухищрений обошли вокруг дома Арнольдов, установили, что дверь не заперта, и вошли. Надо ли говорить, что Полкингорн поспешил присоединиться к ним? В доме они никого не нашли, но на столе в кухне обнаружили нечто такое, что могло послужить важной нитью для дальнейшего расследования и придавало обстановке определенную остроту.

Оба полицейских — Коннерс и Ферли — знали, что Полкингорн — писатель, работающий в детективном жанре, и потому, осматривая дом Арнольдов, охотно делились с ним своими наблюдениями.

Полкингорн сидел у стола на кухне и слушал, как детективы обмениваются догадками и предположениями.

— Понимаете, сэр, — говорил Коннерс, — такие кепки из грубого материала шьют для себя заключенные в тюрьме нашего штата. Это факт. Дней десять назад из заключения бежали трое арестантов, и до сих пор ни одного из них не удалось поймать. Правда, судьба двоих нам известна. Недалеко отсюда на побережье есть сарай, где хранятся лодки. Так вот, дней семь назад они проникли в него, но наткнулись на человека, который возился со своей шлюпкой. Он не успел их рассмотреть, однако по нескольким оброненным ими фразам понял, что перед ним беглые арестанты. А в следующую минуту они оглушили его, захватили шлюпку и вышли в море, но были застигнуты штормом. Очевидцы рассказывают, что перевернувшуюся шлюпку вскоре выбросило на берег, а бандиты утонули. Значит, двоих беглецов надо скинуть со счетов. Судя по этой кепке, третий целую неделю скрывался здесь, в доме. Но вот вопрос: кто именно из троих?

— Это так важно? — поинтересовался Полкингорн, с глубокомысленным видом уставился в потолок, потом закивал головой: — Ах, да, да!

Детектив помоложе, Ферли, слегка улыбнулся.

— Разумеется. Надо знать приметы того, кто разыскивается.

— Золотые слова! — ответил Полкингорн, поджимая губы.

— Вы видели его, — заговорил Коннерс, — точнее, его пальцы, каких-нибудь сорок минут назад. Следовательно, далеко уйти он не мог. Возможно, преступника задержат. — Детектив давал понять, что в действие приведена вся огромная полицейская машина. — Но возможно, и не задержат. Наша задача была бы облегчена, если бы мы знали точно, кого именно искать.

— Применяя дедуктивный метод, — задумчиво заметил Полкингорн, — это, пожалуй, нетрудно установить. — Оба полицейских почтительно молчали. — Как он осмелился сюда проникнуть? Каким образом он узнал, что в доме никого нет и не будет еще некоторое время? — начал вслух размышлять Полкингорн. Его мысли уже работали в привычном направлении.

— Да очень просто, — простодушно отозвался Коннерс. — Миссис Арнольд приколола к двери записку молочнику. Вот она: «Молоко в течение десяти дней нам не оставляйте. Вернемся во вторник десятого».

— То есть завтра, — добавил Ферли. — Читать-то он умеет!

— Мы связались по телефону с Арнольдами и попросили их ускорить свое возвращение. Часа через два они будут здесь и определят, что у них тут взято.

— Да, но за это время мы сами, возможно, что-нибудь найдем. — Полкингорн не замечал, что и тоном и манерами подражает своему Дэниелю Дину. — Разумеется, для этого вы должны рассказать мне все, что вам известно о беглецах.

— Что нам известно? — переспросил Коннерс. — Пожалуйста.

Полкингорн вынул бумагу и карандаш. Он ощущал необыкновенный подъем и удовлетворение и уже представлял себе огромные заголовки в газетах:

«ЗНАМЕНИТЫЙ АВТОР ДЕТЕКТИВНЫХ РОМАНОВ ПРЕПОДАЕТ ПОЛИЦИИ УРОК ПРОНИЦАТЕЛЬНОСТИ». Он уже видел, как, отвечая на вопросы знакомых, снисходительно улыбнется и воскликнет: «Но это же оказалось сущим пустяком!»

— Так вот, — продолжал Коннерс. — Одного из них зовут Марио Коссетти; ему 29 лет, рост — пять футов и пять дюймов, вес — 155 фунтов, смуглый, волосы и глаза черные, на правой ноге протез (он бывший военный моряк, потерявший ногу на войне), осужден за бандитизм… Вас это интересует?

— Вот именно! — обрадованно подтвердил Полкингорн, быстро делая пометки. — Что еще можно сказать об его прошлом?

— Уроженец Нью-Йорка, проживал в Ист-Сайде, учился в средней школе, но не окончил ее.

— Прекрасно.

— Следующий — Гленуэй Сперроу, — воодушевляясь, продолжал Коннерс, — 42 года, рост — пять футов и одиннадцать дюймов, вес — 125 фунтов; серые глаза, седые волосы. От военной службы был освобожден по состоянию здоровья; в прошлом издательский работник; образование высшее; осужден за попытку шантажа — он профессиональный шантажист. Говорят, — доверительно добавил Коннерс, — Сперроу очень рассердился на судью. Человек он, по отзывам, умный, но большой эгоист; очень беспокоится о своем здоровье.

Полкингорн аккуратно, колонками, записывал все эти сведения.

— Третий — Мэтью Хууз. 24 года, рост — шесть футов и один дюйм, вес — 195 фунтов; рыжие волосы, голубые глаза. Отслужил два года в армии и демобилизован с удовлетворительной характеристикой; осужден за убийство во время драки. Он, по-моему, один из тех, кого называют неудачником.

— Ну, так что вы скажете, мистер Полкингорн? — ухмыльнулся Ферли. — Или, может, мне лучше спросить, что сказал бы Дэниель Дин?

Полкингорн встал. Он чувствовал себя в своей стихии.

— Дэниель Дин еще раз осмотрел бы дом, — объявил он. — Если не возражаете, это сделаю я.

Мистер Арнольд вместе с женой, сынишкой Бобом и дочерью Джинни выехал на морское побережье, намереваясь провести там большую часть своего двухнедельного отпуска. Обыкновенная, ничем не примечательная семья. Уж много лет Арнольды проживали по соседству с Полкингорном и все это время оставались для него лишь очень милыми соседями, не больше. Они не принадлежали к числу друзей Полкингорна, поскольку не были ни интеллектуалами, ни поклонниками Дэниеля Дина. В том скромном образе жизни, который вели его соседи, Полкингорн не видел ничего такого, что мог бы использовать как писатель. До этого случая Полкингорн ни разу не заглядывал к ним.

И вот теперь он проходил по дому, тщательно осматривал каждую комнату и думал, думал. Ветхий, как-то несуразно построенный дом был загроможден всякой всячиной, и на его обход понадобилось немало времени.

Наконец Полкингорн вернулся на кухню и разложил на столе сделанные заметки. Его уже поджидал позевывавший Ферли. Здесь же уселся Коннерс; он молча и солидно сопровождал писателя во время осмотра дома, и, одобряемый его присутствием, Полкингорн часто и многозначительно поджимал губы и закатывал глаза. Детективам все равно предстояло дожидаться семью Арнольдов, и потому они проявили полную готовность выслушать Полкингорна, когда тот закончил просматривать заметки и взглянул на них.

— Так вот, — объявил он. — Мы столкнулись с небольшой загадкой… Небольшой, но сложной…

— Вы что-нибудь обнаружили? — сонно поинтересовался Ферли.

— Что вы скажете, например, вот об этом? — многозначительно спросил Полкингорн, осторожно разворачивая небольшой клочок грязной бумаги; на нем были видны написанные бледным карандашом полуистершиеся слова: ПОМ… МАЙ… КАП… КАР… МА… СПА… ME… ДЛ… САН…

Ферли взял клочок и громко прочел ничего не говорящий текст.

— Где вы это нашли?

— Под стулом. Как им удалось бежать из тюрьмы? — в свою очередь спросил Полкингорн отрывисто и резко, как всегда делал Дэниель Дин. — С помощью извне?

Коннерс удивленно уставился на него.

— Это зашифрованная записка, — пояснил Полкингорн, — и она, безусловно, была написана с определенной целью. — Оба детектива сидели затаив дыхание и не спуская с него глаз. — Полагаю, она предназначалась для Сперроу. Почему? Да потому, что он представлял собой, так сказать, «мозговой трест» группы. Если в тюрьму была послана зашифрованная записка, она, несомненно, предназначалась для Сперроу, только для него. Однако, — продолжал он, направляя внимание слушателей по ложному следу, точно так же, как поступил бы он во второй главе своего романа, — однако на книжной полке в гостиной оказался недорогой носок. Вероятно, вы тоже его заметили. Новый, чистый, ни разу не использованный носок. Но почему один? Одним носком мог обходиться только Коссетти — человек с протезом.

— Да, да, теперь я понимаю, что вы хотите сказать! — не очень уверенно заметил Коннерс.

— Разумеется, сама по себе записка мало что значит, — продолжал Полкингорн, — но я нашел еще два небольших доказательства, указывающих на Коссетти.

— А сколько вы вообще нашли доказательств? — добродушно осведомился Коннерс.

— Десять. Три указывают на Коссетти, одно, возможно, на Мэтью Хууза, хотя другое, возможно, исключает его, и пять свидетельствуют или, скажем осторожнее, могут свидетельствовать против Сперроу.

— Следовательно, вы считаете, что тут скрывался Сперроу?

Полкингорн терпеть не мог, когда кто-то чересчур поспешно делал окончательный вывод. К тому же ему нравилось слушать самого себя.

— Ну дайте же мне закончить! — недовольно воскликнул он.

Детективы промолчали, и Полкингорн заговорил снова:

— Итак, продолжим нашу цепь рассуждений о Коссетти. По-видимому, вы тоже заметили здесь, на кухне, семь банок из-под консервов. Почему они хранятся здесь, а не выброшены в мусор? Скорее всего потому, что человек не рискнул выходить из своего временного убежища. — Оба детектива согласно кивнули. — Прошу заметить: все семь банок — из-под спагетти.

— Обычная еда итальянцев! — благоговейно воскликнул Ферли. — Следовательно, здесь скрывался Коссетти.

— Совершенно верно… Но пойдем дальше. В гостиной под столом лежит нечто вроде веревки, связанной из галстуков. Вы, вероятно, тоже обратили на нее внимание, поскольку ее положение может иметь определенное значение.

— Я видел эту штуку, — подтвердил Коннерс. — Для чего она?

Полкингорн и представить себе не мог, для чего предназначалась «веревка», если только беглец не помышлял о самоубийстве. Но как мог он повеситься под столом?

— Оставим пока в стороне этот вопрос и обратим внимание на следующее: при тщательном осмотре узлов легко убедиться, что все они в равной мере сложны и в то же время среди них нет двух совершенно одинаковых. Узлы завязывал настоящий мастер своего дела. Кажется, вы говорили, что Коссетти служил в военно-морском флоте?

Лица детективов ничего не выражали. Полагая, что им просто нечего сказать, настолько они ошеломлены его проницательностью, Полкингорн откашлялся и продолжал:

— Но давайте на минуту оставим Коссетти в покое и займемся Хуузом. Вы заметили пустую бутылку из-под вина? Пустой оказалась лишь одна бутылка, хотя в шкафу мистера Арнольда стоят еще несколько бутылок с различными винами. Из-под чего эта бутылка? Из-под кукурузного виски!

— Которое делают главным образом в Кентукки! — воскликнул Ферли. — А знаете, мне это определенно начинает нравиться. Как называется ваш метод? Дедуктивным?

Полкингорну показалось, что его собеседники подмигнули друг другу, и потому решил не нагнетать таинственности вокруг Хууза.

— Вернемся к Сперроу, — несколько высокомерно заявил он. — Вы, не сомневаюсь, заметили, что ни на одной из кроватей в отсутствие хозяев никто не спал. Для меня яснее ясного, что человек, который знает, что его разыскивают, предпочитает спать, пусть даже урывками, внизу, на диване, откуда легче бежать, если кто-нибудь появится в доме. Вы обратили внимание на два пустых флакона из-под аспирина в гостиной, на столике рядом с длинным зеленым диваном? Разве это не факт, что из троих бежавших только у Сперроу неважное здоровье? Он очень худ, освобожден по болезни от военной службы, умный, нервный и вспыльчивый. Из всех троих только он и мог принимать аспирин. — Полкингорн чувствовал, как растет в нем уверенность. — В поле вашего зрения, наверно, попала пачка старых журналов на полу и брошенные рядом ножницы? Вы заметили, что из журналов сделаны вырезки? По вашим словам, Сперроу очень рассердился на какого-то судью. Разве нельзя представить, что Он сочинял анонимку с угрозами? Кому не известно, что к такому способу составления писем охотно прибегают, например, шантажисты?

По выражению лиц детективов Полкингорн понял, что его последнее предположение не кажется им вполне убедительным, и поспешил оговориться:

— Да, да, возможно, я несколько фантазирую, но ведь в конце концов человек, скрываясь от погони несколько дней, прожил здесь в одиночестве. Чем он, по-вашему, занимался?

— Ел спагетти, — тихо ответил Ферли.

— А вот я скажу, чем он занимался в дневное время. Он читал. А что именно, как по-вашему? Он прочел несколько очень сложных для простого человека книг, таких, как «Закулисная история американской революции», толстая книга Вильяма Джеймса, полное собрание сочинений Вильяма Шекспира.

— Как вы узнали?

— Шесть этих книг лежат на столе в гостиной, а на полке как раз шести книг не хватает.

В этом месте Полкингорн почувствовал укол совести — правда, еле ощутимый: он не только не знал, но и мысли не допускал, что у его соседей есть библиотека с подобными книгами. Впрочем, он тут же заставил себя забыть об этом упреке и продолжал развивать свои соображения.

— Предпоследнее, о чем я хочу сказать, подтверждает мои доводы, если применить метод исключения. Я имею в виду одежду мистера Арнольда. Мистер Арнольд — высокий и полный человек. В доме нам не удалось найти ни одного предмета тюремной одежды, не считая кепки. Естественным было бы предположить, что заключенный сменил тюремную одежду на костюм Арнольда. Однако этого не произошло.

— Почему вы так думаете?

— Где же в таком случае одежда бежавшего заключенного? — с торжествующими нотками ехидно поинтересовался Полкингорн. — Давайте вспомним приметы бежавших. Как вы помните, Коссетти — человек низкорослый. Костюмы Арнольда для него слишком велики. То же самое можно сказать и про Сперроу. Вот Хуузу, вероятно, костюмы оказались бы впору, но и он не воспользовался ни одним из них. Следовательно…

Слово «следовательно», особенно в конце длинной цепи логических умозаключений, постоянно употреблял Дэниель Дин, и потому Полкингорн повторил его несколько громче.

— Да, но что же все это нам дает? — перебил его Коннерс.

— Резюмируя наши рассуждения о десяти нитях, ведущих к разгадке тайны, — не спеша ответил писатель, взглянув на лежавший перед ним лист бумаги, — мы должны констатировать: носок, банки из-под спагетти, связанная морскими узлами веревка из галстуков, казалось бы, свидетельствуют о том, что тут скрывался Коссетти, который, как моряк, стал вожаком группы после того, как бежавшие украли шлюпку. Это обстоятельство, безусловно, находится в известном противоречии с приведенными выше доводами.

— Послушайте, — заметил Ферли; он, видимо, чувствовал себя не совсем удобно. — Послушайте, но ведь на шлюпке-то они недалеко уплыли. Да и потом Коссетти-то служил на линкоре, а это нечто совсем другое.

— Теперь о виски, — как ни в чем не бывало продолжал Полкингорн. — Казалось бы, поскольку мы исключили Коссетти, обстоятельства в какой-то мере указывают на Хууза, но отсутствие брошенной тюремной одежды вынуждает нас отказаться от такого предположения и сделать вывод, что тут скрывался не он. Одновременно, — Полкингорн с силой постучал карандашом по столу, — зашифрованная записка, выбор книг, доступных по содержанию только интеллигентному человеку, журналы с вырезками, пустые флаконы из-под аспирина — все указывает на Сперроу, а вот это, — с деланно небрежным видом добавил он, — окончательно подтверждает мой вывод и делает его бесспорным.

— Что это такое, сэр?

— Седой волос, найденный мною на зеленом диване в гостиной. У Хууза рыжые волосы, у Коссетти черные, а у Сперроу седые. Следовательно, тут скрывался Сперроу!

На детективов его вывод особого впечатления не произвел. Ферли был настроен явно скептически, а Коннерс не мог скрыть смущения.

— По-моему, — сообщил он, — к дому подошла машина. Вероятно, Арнольды приехали.

Полкингорн сидел на кухне, сунув в рот карандаш и время от времени перекатывая его в зубах. «Ну что ж, — думал он, — я говорил. Теперь я всегда могу сказать: «Я же вам говорил!» По совести, он приятно провел время. К тому же можно кое-что заработать, если написать небольшую статейку о происшествии, — так называемые документальные вещи нынче в моде.

Размышления Полкингорна нарушил Ферли, вернувшийся на кухню вместе с улыбающимся Арнольдом.

— Привет, сосед! — воскликнул Арнольд. — Говорят, вам тут пришлось поломать голову?

— Мы хотели бы знать, сэр… — заговорил Ферли.

— Меня ни о чем не спрашивайте, — добродушно перебил Арнольд. — Лучше меня ответит Китти, она сейчас носится по всем комнатам. — Действительно, с верхнего этажа доносились звуки быстрых шагов. — А меня спрашивать бесполезно.

— Что вы скажете о кукурузном виски? — непринужденно улыбаясь, осведомился Полкингорн.

— Терпеть не могу.

— Значит, не вы опорожнили бутылку?

— Что? Ах, вы об этом… Я забыл ее выбросить. Вечером накануне нашего отъезда ко мне зашел мой коллега по службе — ему предстояло заменять меня во время моего отпуска. Он совсем не против этого вина и один выпил всю бутылку. А почему вы спрашиваете?

Полкингорн вычеркнул одну из записей под фамилией Хууза.

— Что это там у вас? — поинтересовался Арнольд.

В эту минуту в кухню влетела миссис Арнольд — низенькая, полная женщина с пышной копной плохо причесанных каштановых волос. В руке она держала пачку писем.

— Ну и почта, доложу я тебе! — с гримасой досады сообщила она мужу. — Счета, счета, счета!.. О, мистер Полкингорн, здравствуйте! — Она взглянула на своего чопорного и замкнутого соседа так, как обычно смотрят на экспонаты в музее. — По-моему, в доме ничего не тронуто, только еда, — заявила она детективам. — Так вы говорите, здесь скрывался преступник? Сейчас-то, надеюсь, его нет тут? Вы смотрели в подвале?

— Да, мэм, — кивнул Ферли.

— А из одежды вашего супруга что-нибудь исчезло? — деловито осведомился Полкингорн, заглянув предварительно в свои записи.

— Не думаю. Его синий костюм все еще в чистке, и я просила пока не доставлять его сюда, он ходит в нем только на службу. Но что…

Слегка улыбнувшись, Полкингорн без колебаний вычеркнул фамилию Хууза.

— Прошу присесть, мэм, — предложил Ферли. — Есть необходимость немножно побеседовать.

— Правильно, — подтвердил Коннерс, появившийся на кухне вслед за миссис Арнольд.

— Пожалуйста. Я оставила Бобби наверху, но он все равно будет подслушивать. — Она бросила письма на стол и села. — Так что вы хотели бы знать?

— Мы хотели бы знать, кто именно из бежавших заключенных скрывался в вашем доме, — сказал Ферли. — Мистер Полкингорн высказал свои соображения и…

— Он помогает полиции и делает доброе дело для соседа, правда? — живо заметил Арнольд и гулко расхохотался.

— Во-первых, я попросил бы объяснить, если можно, назначение веревки, связанной из галстуков, — сурово сдвигая брови, спросил Полкингорн.

— Что еще за веревка? — удивился Арнольд.

— Та, что лежит под стулом в гостиной.

— Погода была дождливой, дети шалили, и Бобби привязывал Джинни к «столбу».

— Да, но при чем тут галстуки?

— Джим, но ты же сам не раз говорил, что было бы хорошо, если бы кто-нибудь помог тебе справиться с твоей слабостью. Ты постоянно носишь одни и те же любимые галстуки, хотя они уже так залоснились, что даже химчистка не может ничего с ними сделать. Ты сам говорил, что…

— Ты отдала мои любимые галстуки Бобу?

— У меня под руками не оказалось веревки, а ему надо было попрактиковаться в завязывании узлов, он готовился сдавать очередной экзамен в дружине бойскаутов…

— Он у вас скаут? — вежливо переспросил Ферли. — Понятно.

— Может, и в самом деле хорошо, что я наконец избавился от этих галстуков, — примирительно заметил Арнольд и, обращаясь к Полкингорну, спросил: — А почему, собственно, вас это заинтересовало?

Полкингорн вычеркнул что-то в своих записях — на этот раз из колонки под фамилией Коссетти.

— Ну, а новый носок в гостиной? — спросил он.

— Так это же был четвертый носок! — воскликнула миссис Арнольд.

— Четвертый носок? — удивился Полкингорн, в воображении которого сразу же промелькнул образ человека с четырьмя ногами.

— Я сделала тряпичную куклу для Джинни из трех носков, а четвертый оказался лишним, — пояснила миссис Арнольд и широко улыбнулась.

Полкингорн вычеркнул и пункт о носке. Он понимал, что улики против Коссетти быстро тают, и, скажем прямо, это вполне его устраивало.

— Для полной ясности, — сказал он, — давайте выясним вопрос о банках из-под спагетти.

— Правильно, — согласился Арнольд. — Ну-ка, Китти, рассказывай.

Лицо Китти Арнольд залил густой румянец.

— Понимаете, семь банок, и все из-под спагетти. Думаю, у вас тоже не вызывает сомнения, что их опустошил тот, кто скрывался в доме?

— Что вы! Так и быть, сейчас все открою. Видите ли, наш священник устроил ужин с благотворительной целью, и каждая прихожанка должна была принести на него лучшее свое блюдо. Мы собирались уезжать, у меня не оставалось времени на готовку. Я немножко схитрила — взяла спагетти из банок, добавила специй и сказала, что приготовила сама. Мне поверили…

— Да, моя дорогая Китти горазда на всякие выдумки! — ласково подтвердил Арнольд. — Не постеснялась соврать даже в церкви, хотя, правда, ужин-то устраивали не в самой церкви, а в подвале.

— Конечно, я сглупила, что сразу не выбросила пустые банки. — Миссис Арнольд стала совсем пунцовой. — Но… но я чувствовала себя виноватой и боялась, что кто-нибудь заметит…

Арнольд расхохотался, Полкингорн же поспешно вычеркнул третий и последний пункт из колонки, озаглавленной «Коссетти», а потом и саму фамилию. «Ну какой логик мог бы сделать подобный вывод относительно этих банок из-под спагетти!» — огорченно подумал он.

— А чем же тогда мог питаться преступник, миссис Арнольд? — спросил Ферли.

— Мясом и, должно быть, хлебом. Помню, я оставила в холодильнике несколько батонов и мясной фарш, а сейчас там нет ни того, ни другого.

— Если бы вы только знали, сколько в этой семейке поедается фарша! — добавил Арнольд.

— Что-то не все ладно получается с выводами мистера Полкингорна, — заметил Коннерс, покосившись на писателя. — Миссис Арнольд, а что вы могли бы сообщить о человеке, который жил тут у вас?

— А вот что. Спал он на постели Бобби и прочитал все его книжки с картинками.

— Почему вы так думаете?

— Да потому, что постель аккуратно застлана, а кончики пододеяльника и одеяла подогнуты, как в больнице. Я-то никогда так не делаю, времени нет. И книги тоже сложены такой аккуратной стопочкой, а у Бобби Арнольда на это не хватает терпения.

Полкингорн слегка покачал головой.

— Если позволите, я хотел бы задать еще несколько вопросов, — сказал он самым вкрадчивым голосом, на какой был способен Дэниель Дин. — Скажите, пожалуйста, почему изрезаны журналы?

— Опять же Бобби! Мальчишка прямо-таки помешался на рекламных объявлениях.

— Весь в маму — верит всякой рекламе! — вставил мистер Арнольд.

Полкингорн почувствовал, что у него начинает кружиться голова, но тут же взял себя в руки и, вычеркнув из своего списка пункт о вырезках, снова обратился к женщине:

— Ну, а что вы скажете о пустых флаконах из-под таблеток аспирина в гостиной? Кто их там оставил?

— Боже милосердный! — совсем расстроилась женщина. — Теперь вы окончательно будете считать меня никудышной хозяйкой, мистер Полкингорн!

— Вы сами их там оставили? — встревоженно спросил Полкингорн.

— Да нет, муж. Недели две назад он болел гриппом, и я никак не могла уговорить его полежать в кровати. Целые дни торчал в гостиной, валялся на диване да смотрел телевизор. Я так и не собралась выбросить флаконы. Но почему они вас заинтересовали?

Все промолчали. Полкингорн вычеркнул пункт о флаконах, а потом, подумав, и пункт о седом волосе. У его соседа, Джима Арнольда, была седая голова… Полкингорн растерянно взглянул на заметки под фамилией Сперроу. Оставалось только два пункта, только две нити… Присутствующие словно воды в рот набрали. Может, детективам стыдно за него? Полкингорн высокомерно вздернул голову и решил нанести решающий удар.

— Ну хорошо, — сказал он, пожалуй, даже с издевкой в голосе. — Если наш «друг» штудировал тут детские книжки с картинками, кто же тогда брал и читал книги с полки, те самые, что лежат сейчас на столе в гостиной?

Миссис Арнольд захихикала, но спохватилась и, чуть улыбнувшись, ответила:

— Никто, мистер Полкингорн. Во всяком случае, в последнее время. Вы понимаете… — Она, очевидно, догадалась, какое огорчение испытывает Полкингорн, и заговорила так, будто хотела его утешить. — Если бы вы получше знали нашу семью и наши порядки… У нас есть маленький проектор для просмотра диапозитивов. Джим хотел что-то показать своему коллеге по службе, но стол оказался неподходящим по высоте, и ему пришлось подложить под аппарат шесть толстых книг…

— Вон как! — воскликнул Полкингорн, пытаясь скрыть свое раздражение. — Ну, а что вы скажете вот об этом? — с ожесточением спросил он. — Может, и это вам понятно?! — И он бросил на стол наиболее серьезную улику — зашифрованную записку.

— Откуда у вас эта бумажка? — удивилась миссис Арнольд.

— Нашел под стулом, — мрачно ответил Полкингорн.

— Это очень старый…

— Что «старый», миссис Арнольд? — тихо спросил Ферли.

— Старый заказ в продуктовый магазин. — И миссис Арнольд быстро, без запинки, прочла: — Помидоры, майонез, капуста, картофель, масло, спаржа, мешочки для сандвичей… Джим, когда у нас был печеный картофель со спаржей?

— Теперь это уже несущественно, — поспешно заметил Полкингорн, складывая листок со своими заметками. Он не решался выбросить его здесь же, опасаясь, что миссис Арнольд захихикает, а мистер Арнольд опять расхохочется. Пытаясь успокоиться, он подумал, что все столь блестяще найденные им нити разгадки, безусловно, что-нибудь бы значили, если бы эта семья жила не так уж банально, чересчур по-человечески…

— Итак, — задумчиво заметил Ферли, — получается, что мы ничего не знаем о типе, который здесь скрывался. Знаем только, что он любитель детских книжек со смешными картинками.

— Тоже мне примета! — сердито пробурчал Полкингорн. — Кто их у нас не читает?

Миссис Арнольд, понимая, что разговор принимает неприятный оборот (ей нельзя было отказать в тактичности), склонилась над столом и стала просматривать лежащие на нем письма.

— Джим! — воскликнула она вдруг. — Телефонная станция опять хочет содрать с нас лишние деньги! У нас нет ни родных, ни знакомых в штате Кентукки. Зачем бы мы стали звонить туда по междугородному телефону?

— Что, что?! — внезапно оживился Ферли.

— Прошу прощения, мне надо спешить домой, — заявил Полкингорн со смущенной улыбкой. Он вышел из дома через кухню, пробрался через живую изгородь и вернулся в свой аккуратный домик, где все было так ясно, понятно и чинно…

На следующий день к Полкингорну зашел Ферли.

— Я думаю, вам будет интересно узнать о результатах расследования, — добродушно усмехаясь, сказал он. — Это был Мэтью Хууз. Сообразительным парнем его никак не назовешь. Он и не помышлял о побеге, но не отказался бежать, когда представилась возможность. Потом он поссорился с Коссетти и Сперроу, и они разошлись. Проходя мимо дома Арнольда, Хууз прочитал оставленную для молочника записку. В ночь на тридцать первое он проник в дом, сейчас же позвонил по телефону матери в Кентукки и попросил срочно выслать ему денег. По его словам, он же не какой-то там вор и даже здесь, у Арнольдов, взял только хлеб и мясо. Мать выслала деньги по почте, и Хууз, сидя дома, все время высматривал почтальона. Он знал, что на следующий день должны вернуться хозяева дома, и начал беспокоиться. Полиция задержала Хууза на вокзале, он и не подумал сопротивляться. Парень, говорю, туповатый. Если чему и научился в армии, так только одному: аккуратно заправлять постель.

— Спасибо, что зашли, — снисходительно заметил Полкингорн. — Очень вам признателен.

— Вот и я хотел сказать: не надо усложнять жизнь — она значительно проще, чем в романах некоторых писателей.

И Ферли снова улыбнулся.

«ШУТКА»

— А вот и Пегги! — воскликнула высокая темноволосая девушка.

Джордж Маккаррен — он сидел рядом с ней — оглянулся.

Ресторан был переполнен, и худенькая блондинка, то и дело извиняясь, пробиралась к ним между тесно поставленными столиками и опустилась на свободный стул.

— Здравствуй, — обратился к ней Ал. — Знакомься, мой друг Джордж Маккаррен. Джордж, это та самая очаровательная блондиночка, я уже рассказывал о ней… Ну, что скажешь?

— Тебе нельзя отказать в хорошем вкусе, — вежливо улыбнулся Джордж.

Не поднимая головы, блондинка искоса и, как показалось Джорджу, с каким-то странным выражением взглянула сначала на Ала, потом на него. Уже тогда у Джорджа мелькнула мысль, что она что-то замышляет.

— Привет, Рита, здравствуйте, Джордж, — наконец ответила она. — Надеюсь, выпить что-нибудь найдется?

— Возьмите мой стакан, — предложил Джордж.

Пегги жадно, обеими руками схватила стакан, выпила его до дна и, опуская на стол, впервые остановила взгляд на Джордже.

— Ого! — удивился Ал. — Видать, у тебя и вправду горит все внутри. Что-нибудь стряслось?

— Я немножко расстроена, — тихо ответила девушка. — Только что видела на улице неприятную сцену. Не будем говорить об этом. — Она закрыла лицо дрожащими пальцами.

— Конечно, конечно! — поддержала Рита. — Ну вот, все в сборе. Что же мы сделаем для прекрасной незнакомки, почтившей нас своим присутствием?

Джордж подумал, что Рита казалась довольно интересной, пока не улыбалась. Улыбка обнажала ее некрасивые зубы, углубляла бесчисленные морщинки у глаз и рта.

— Не знаю, — ответил Ал. — А что вы можете предложить, дети мои? Потанцуем или сперва поедим?

Идти в кабаре или на какое-нибудь эстрадное представление было уже поздно. Джордж знал от Ала, что обе девушки работали в вечерних сменах — Рита в маленьком ночном магазинчике, а Пегги билетершей в кино.

Джордж признался, что не танцует, поэтому приняли решение поужинать. Ал и Рита углубились в изучение меню и с видом знатоков обсуждали различные блюда. Джордж решил, что Рита все же, видимо, славная девушка, а вот Пегги по-прежнему казалась ему чуточку странной.

Он пытался догадаться, о чем она сейчас думает. Пегги никто бы не назвал хорошенькой: маленькое печальное личико почти без подбородка, небольшой рот с узкими, плотно сжатыми губами; ее лицо с тонкой, гладкой кожей ни минуты не оставалось неподвижным, и время от времени к ямочке на подбородке добавлялись ямочки на щеках. Девушка упорно избегала смотреть на Джорджа.

Конечно, Ал пригласил Пегги для себя.

Рита отложила меню и теперь усиленно пыталась привлечь внимание Джорджа.

Компания только что приступила к еде, когда за столик у стены недалеко от них сел мужчина в сером. Случайно обернувшись в эту минуту, Пегги увидела его, и голова у нее судорожно дернулась. Казалось, она едва сдержала себя, чтобы не вскрикнуть.

Джордж вопросительно взглянул на Пегги, Ал же, к его удивлению, испустил тяжелый вздох.

— Не двигайтесь и не оглядывайтесь, — шепнула Пегги. — Минуту спустя незаметно взгляните на человека, который сидит у стены, слева от меня… Видите?

— Ну и что? — пожал плечами Ал.

— По-моему, он хочет убить меня!

Тот, о ком говорила девушка, сидел боком к ним и просматривал меню. Очень худой, болезненного вида человек, заостренное, угловатое лицо, мешки под глазами, испещренные черными точками… Казалось, его никто и ничто не интересует в переполненном ресторане.

Словно против собственной воли, Пегги начала медленно поворачиваться к нему. Видимо, под влиянием ее пристального взгляда человек в сером поднял голову, равнодушно посмотрел на девушку, слегка кивнул ей и вновь занялся меню.

— За что? — тихо спросил Джордж.

— Вот именно, — с напускной шутливостью подхватил Ал. — За что он хочет убить тебя?

Пегги быстро замигала, потом лицо ее исказила жалобная гримаса.

— Ал, прошу тебя…

— Закажите кофе, и давайте кончать, — глухим от злости голосом проговорила Рита.

Джордж положил руку на хрупкую, дрожащую ручку Пегги, и ему показалось, что под ладонью у него трепещет до смерти перепуганная птичка.

— В самом деле, Пегги, почему бы вам не рассказать? — заметил он.

Рука Пегги задрожала еще сильнее, и она поспешно отдернула ее.

— Вы ешьте, ешьте, как будто ничего не произошло… Пожалуйста…

— Я ем, — холодно отозвался Ал.

— Расскажите же! — продолжал настаивать Джордж.

— Я только что вышла из своего кинотеатра через боковую дверь в переулок, — приглушенно, едва шевеля губами, заговорила девушка, взглядом умоляя их не показывать, что она сообщает нечто очень важное. Она ни на кого не смотрела, но Джордж понял, что ее рассказ предназначен прежде всего для него. — И тут я увидела такое, что мне вовсе не следовало видеть.

— Что же вы увидели? — спросил Джордж, разламывая булочку и чувствуя, как растет у него интерес к рассказу Пегги, а вместе с тем и желание помочь ей.

— Какую-то схватку… Кто-то упал… Не было ни крика, ни шума… Тот, кто остался стоять, нагнулся и еще раз ударил лежащего. — Пегги широко раскрыла глаза. — Потом он быстро пошел по переулку, и я увидела его лицо.

— Лицо вот этого человека?

— Да. И он увидел меня.

Джордж сразу все понял. Да, девушка попала в трудное положение. Как ни странно, ощущение опасности, внезапно возникшее в этой обыденной обстановке дешевого ресторана, показалось ему даже приятным. Но тут он услышал насмешливый голос Ала:

— И теперь ему нужно убрать свидетеля, то есть тебя, не так ли, крошка? Неоригинально! Раньше ты придумывала что-нибудь похитрее…

— Минутку, минутку! — удивленно и несколько сердито прервал его Джордж.

— Пегги — большая мастерица на всякого рода выдумки, — заметила Рита с презрительной усмешкой и вытерла губы. — Не обращайте внимания. Пусть позабавится.

— Но это же правда! — торопливо и сбивчиво заговорила Пегги. — Пожалуйста… верьте мне… Честное слово… Я видела его, видела, как он…

— Мы не дадим тебя в обиду, — проворчал Ал. — Успокойся, крошка. Ну, так что, закажем кофе?

— Мне не следовало видеть, как он расправляется с тем человеком, — плаксиво прошептала Пегги. — Да и здесь я напрасно смотрела по сторонам — теперь он не сомневается, что я его узнала.

— Вы думаете, он следил за вами, когда вы шли сюда? — спросил Джордж. Он долго смотрел на девушку, и на этот раз она отвечала ему тем же.

— Конечно, — ответила наконец она.

— Вот, вот! — с прежней усмешкой заметил Ал. — Вечно за нашей Пегги следят всякие подозрительные типы… в ее воображении.

— Ну, знаешь, Ал! — воскликнул Джордж.

— Я-то знаю, а вот ты не знаешь, — отозвался Ал. — Неприятно говорить, но она отчаянная лгунья, постоянно что-нибудь придумывает… — Он махнул рукой. — Такой уж у нее характер… Помнишь, Пегги, сколько хлопот ты мне придумала, когда заявила, будто по ошибке проглотила яд? Она продолжала лгать, пока дело не дошло до принудительного промывания желудка. Только тогда она забила отбой, и ничего с ней, разумеется, не произошло. Уж и не знаю, как все это назвать.

— Видите ли, Джордж, — вкрадчиво заговорила Рита, — нам прекрасно известны все ее штучки — не раз испытали на себе. Вы бы тоже не стали беспокоиться, если бы знали ее так, как знаем мы. — Рита натянуто рассмеялась. — Не забудьте, она работает в кино и постоянно смотрит фильмы.

Джордж заколебался. Он внимательно посмотрел на Ала и Риту, потом перевел взгляд на Пегги.

— Скажите по совести, вы придумали все это? — тихо спросил он.

На лице девушки отразились страх и отчаяние, но она постаралась взять себя в руки.

— Но я же видела его! Он меня знает! — Она покачала головой. — Да, да, я понимаю, вам трудно поверить…

— Тут и понимать нечего, — начиная сердиться, прервал ее Ал. — Пегги, я уже говорил тебе и теперь повторяю: меня ты больше не проведешь своими выдумками. Поищи других дураков!

— Хорошо, хорошо! — покорно согласилась девушка. — Возможно, я ошибаюсь.

Джордж заметил, что Пегги с трудом сделала глоток, и в то же мгновение вспомнил: «Но ведь человек-то в сером кивнул ей!»

С напускным оживлением Рита попыталась заговорить о чем-то другом, однако расшевелить компанию ей не удалось. Джордж сидел, погруженный в размышления. Он не знал, что и думать, и не сводил глаз с лица Пегги.

— Знаешь что, Джордж, — обратился к нему Ал, — я вижу, у тебя из головы не выходит спектакль, который тут разыграла Пегги. Понимаю, тебе трудно сразу разобраться, поэтому я расскажу тебе еще кое-что о театральных талантах нашей Пегги. — Ал уже не сердился, но говорил резко и холодно: — Однажды она в течение двух дней не появилась на работе, а потом объяснила хозяину, будто потеряла память и пришла в себя далеко от Нью-Йорка, в Белвью. Это была самая настоящая выдумка, потому что все это время мы с Пегги гостили у моей сестры в Бостоне. Ну хорошо, ты можешь сказать, что она не решилась открыть хозяину настоящую причину своего отсутствия и должна была что-то придумать. Правильно. Но зачем же придумывать такую нелепую историю. Как хочешь, но это уж чересчур!

Пегги молчала, но по частому дыханию было видно, что она начинала волноваться, когда бледный человек в сером машинально останавливал на ней взгляд.

— А в другой раз, — продолжал Ал, — она ухитрилась оказаться украденной или, во всяком случае, нашла нужным рассказать нам, будто ее похитили. Часов через шесть, видите ли, она «сбежала» от своих похитителей. Я не поленился провести маленькую проверку и обнаружил, что по меньшей мере часа четыре из этих шести Пегги провела в «Салоне красоты». А в общем, все ее истории — сплошная выдумка, она лжет без удержу и стеснения. Я не знаю, как это назвать…

— Может, просто ребячеством? — ядовито улыбнулась Рита. — Она, наверно, воображает, что приятели и знакомые прямо в диком восторге от ее шуток.

На месте Пегги, подумал Джордж, он не оставил бы без ответа подобную насмешку, но девушка не обиделась. Помолчав немного, она тихо сказала:

— Извините. Я сожалею, что раньше не раз подшучивала над друзьями. Но сейчас… Сейчас все правда.

— Значит, иногда вы все же… сочиняли? — спросил Джордж.

— Получается так, — с жалким видом подтвердила девушка.

— Ее таинственный злодей покидает нас, — объявил Ал. — Ему требовался лишь стакан молока, и теперь он уходит. Похоже, Пегги его уже не интересует, если вообще когда-нибудь интересовала.

Все четверо молчали, пока человек в сером вставал из-за стола и направлялся к двери, даже не посмотрев на них.

— Ну, теперь все в порядке? — спросил Ал, похлопывая Пегги по плечу. Он снова был добр и снисходителен. — Всему свой черед, и на сегодня хватит. Договорились?

Он наклонился к Пегги и поцеловал ее в висок.

— Извините меня, — попросила девушка, чуть растерявшись от ласки Ала.

Но все это не успокоило Джорджа. Он не сомневался, что под непринужденной болтовней Риты скрывается ревность, а оживление и веселье Ала напускное. Однако особенно ясно он понимал, что Пегги смертельно напугана, хотя и отделывается успокаивающими ответами. Он видел, как дрожат у нее губы, когда она подносила ко рту чашку с кофе, как трясется ее рука с сигаретой, как быстро тает ее улыбка, когда девушка думает, что никто на нее не смотрит.

После шутливого препирательства Ал настоял на том, что счет за ужин оплатит он. Перед выходом из ресторана девушки отправились попудриться, предварительно договорившись с молодыми людьми, что те будут ждать их в баре у дверей.

— Выпьем по одной? — предложил Ал, когда они направились к бару. Джордж не возражал.

— Ты не придаешь никакого значения рассказу Пегги? — спросил Джордж.

— Чепуха. Я же тебе говорил. Выбрось из головы.

— Но зачем ей это?

— Не знаю. Во всяком случае, на меня ее трюки больше не действуют, и она, наверно, поняла это. Возможно, — он улыбнулся, — возможно, она разыграла комедию ради тебя. Парень ты довольно интересный, хорошо одет, кажешься обеспеченным.

— Что-то до меня не доходит, — медленно проговорил Джордж. — Похоже, она действительно чем-то напугана.

— Сама доводит себя до такого состояния. Придумывает что-нибудь и начинает украшать свою выдумку разными «подробностями» — одна другой убедительнее. Ты представить не можешь, какая она мастерица на подобные штуки. Иногда мне даже кажется, — уныло добавил Ал, — что ее надо направить к психиатру или невропатологу. И при всем том она очень милая девочка. Ума не приложу, зачем она так лжет! И знаешь, когда все кончается, она хохочет, словно сумасшедшая, думает, наверно, что людям нравится, когда их дурачат…

— И тем не менее… Вот возьми ее сегодняшний рассказ…

— Подожди, подожди! Сейчас я объясню тебе, почему не может быть никаких «тем не менее» и почему ее сегодняшний рассказ — тоже очередная выдумка. Пораскинь-ка мозгами. Почему, например, она не обратилась в полицию? Ты задумывался над этим? По ее словам, она была свидетельницей убийства или чего-то там еще. Если так, то на месте происшествия должен быть труп или избитый человек. Верно? Тогда почему бы ей не броситься к первому же полицейскому? Ну, хотя бы на тот случай, чтобы оказать пострадавшему помощь. Так поступил бы каждый из нас. А она? Как ни в чем не бывало идет на свидание! Ты думаешь, почему она так поступает? — уже сердито продолжал Ал. — Да потому, что вообще ничего не произошло. Осточертели все эти выходки! Пошутить можно, но всему есть предел.

И только сейчас, впервые за весь вечер, Джордж должен был согласиться с Алом.

— Странные у нее шутки, — заметил он.

— Вот именно.

Подошли улыбающиеся девушки с подкрашенными заново губами, напудренные, и молодые люди быстро допили вино.

Сразу же, как только они вышли из ресторана, возник вопрос, что делать дальше. Рита с натянутой улыбкой заметила, что уже поздно, и предложила разойтись по домам.

Все согласились, и Джордж попытался остановить такси.

— Рита, Пегги, где вы живете?

Оказалось, что Рита живет в северной части города, а Пегги на Восточной 39-й улице. Номер ее дома ему назвал Ал.

— Послушайте, а почему бы нам не пройтись пешком, хотя бы до дома Пегги? — внезапно предложил Ал. — Как, девушки?

Джордж решил про себя, что Ал прав. Жаль, но история с Пегги испортила всем настроение, а вместе с тем и встречу. Может, прогулка и болтовня помогут хоть немного скрасить вечер, суливший так много приятного.

Девушки ответили согласием, Джордж отослал подъехавшее было такси, и все четверо — Джордж под руку с Ритой, Ал с Пегги — отправились к дому последней. В этой части города, обычно хорошо освещенной, ночи никогда не казались слишком темными.

Они медленно шагали мимо закрытых витрин магазинов и дверных проемов, заполненных таинственным полумраком. Высокая пара — Джордж и Рита — шла позади: Джордж, сознавая, что до сих пор был недостаточно внимателен к девушке, теперь вовсю любезничал с ней, хотя это получалось у него не совсем естественно. «Рита неплохая девушка, — думал он, — но подружиться мы не сможем».

Тут он чуть не натолкнулся на Ала. Маленький и сердитый, Ал, подбоченившись, стоял на углу, оглядывался по сторонам и спрашивал:

— Ну где, ну где? Покажи!

— Не нужно, Ал, не нужно… — жалобно шептала Пегги, уцепившись за его плечо. — Не обращай внимания…

— Где, спрашиваю, этот тип, что следит за нами? Джордж, ты его видишь? Рита, ты его видишь? Того типа из ресторана?

Во всем квартале позади них в это позднее время виднелось всего несколько прохожих. Однако все они шли своей дорогой, никто из них не обращал внимания на две парочки, ярко освещенные светом уличного фонаря.

— Вы бы только видели, как он посмотрел на меня! — всхлипывала Пегги. — Вы ничего не хотите знать. Вы мне не верите. А он мне этого не простит! Ни за что не простит! Он обязательно что-нибудь со мной сделает.

— Он — не знаю, а вот я обязательно что-нибудь с тобой сделаю, — пригрозил Ал.

Пегги с мольбой посмотрела на Джорджа.

— Вы видели, что в драке пострадал человек, — с подчеркнутой суровостью заметил тот. — Почему же вы не попытались хотя бы вызвать «скорую помощь»?

Пегги скривила рот в беззвучном «О!», словно наконец-то поняла причину его холодности.

— Да потому, что это было бесполезно.

— Он был мертв? — взволнованно спросил Джордж.

Пегги кивнула.

— Следовательно, наша малышка безбоязненно вернулась одна-одинешенька в темную улочку, чтобы пощупать у него пульс, так? — с отвращением спросил Ал. — Когда ты наконец перестанешь лгать? Вот что. Сейчас же, сию же минуту мы обратимся к полицейскому. Я дал себе слово, что больше не позволю вовлекать себя в эти номера, но сейчас все-таки придется обратиться в полицию. Мы скажем полицейскому, что произошло убийство. Обязательно! Кто-нибудь видит полицейского?

— А полицейский сможет меня спасти? — как во сне спросила Пегги.

— Разумеется. Он спасет тебя от всей этой чертовщины. Хотя бы потому, что на той улочке нет и не было никаких трупов. Пошли.

Пегги вздрогнула. Она стояла лицом к нам, но смотрела куда-то мимо.

— Я пошутила, — почти спокойно заговорила она, но голос у нее сорвался. — Мне не о чем разговаривать с полицейским! — истерически закричала она. — Не нужен мне полицейский! Я просто понервничала, вот и все. Ничего не произошло. Ничего, ничего!.. Я хочу домой, хочу отдохнуть и успокоиться.

Джордж молча наблюдал за этой сценой. Он был расстроен и озадачен.

— С очередной выдумкой, надеюсь, покончено, — невозмутимо заметила Рита, и, обращаясь к Джорджу, спросила:

— Может, мы возьмем такси и отправимся по домам?

— Нет, лучше пойти с ними.

Пегги жила в высоком доме, вплотную примыкавшем к соседним и, видимо, перестроенном из какого-то склада. Она и Ал стояли на тротуаре у крыльца. Пегги успокоилась и покорно выслушивала нотацию Ала.

— Вы живете одна? — поинтересовался Джордж, как только подошел к ним вместе с Ритой.

— Нет, с девушкой, но ее, наверно, нет, она поздно возвращается с работы.

Пегги оглянулась и посмотрела на ступеньки крутого крыльца.

— Может, нам подняться вместе и убедиться, что у вас в комнате все в порядке? — деловито спросил Джордж.

— Вот, вот! Пусть она посмеется еще и над тобой, — буркнул Ал.

— Не надо, спасибо, — ответила Пегги. — Ничего со мной не стрясется. Кажется, — нерешительно добавила она, — я-таки взяла себя в руки.

— В таком случае до свидания и прощай, — сухо сказал Ал. — Извини, если я был резок с тобой, но так дальше продолжаться не может.

— Понимаю. Извини и ты.

— Вы подвезете меня? — спросил расстроенный и обиженный Ал, оглядываясь по сторонам в поисках такси.

— Спокойной ночи, Пегги, — холодно попрощалась Рита.

Джордж не удержался:

— Но вы уверены, что вам ничего не…

— Спасибо. Очень мило, что вы проводили меня, — ответила Пегги, глядя ему в глаза.

Джордж прикоснулся к ее руке, и снова ему показалось, что он дотрагивается до перепуганной птички. Теплая рука девушки чуть сжала его пальцы.

— Надеюсь, мы еще увидимся, — сказала Пегги и, поднявшись по крутым ступенькам крыльца, ключом открыла дверь. Ее фигурка расплылась за стеклом двери и потерялась во мраке прихожей. Где-то в глубине дома мелькнул свет, и все затихло.

Алу удалось остановить проезжавшее такси, и все трое сели в машину.

— Подвезите меня до угла Лексингтон-авеню и 49-й улицы, — попросил он. — Джордж, извини, пожалуйста, что я заставил тебя провести такой вечер, но, поверь, мне и самому неприятно. Теперь у нас с Пегги все кончено.

— Жаль.

— Ничего не поделаешь. Больше я с ней не встречаюсь. Вконец изолгалась.

— Ну, не скажи. — Рита с трудом сдерживала злость. — По-моему, ей просто хочется быть в центре внимания, а каким путем — не столь уж важно. — Чуть помягче она добавила: — И вы ничем не сможете ей помочь.

Джорджа не беспокоила злость Риты, он не слушал шуток Ала, пытавшегося рассмешить компанию. Он сидел и думал, а когда Ал вышел из такси и они остались в машине вдвоем с Ритой, почти не разговаривал с ней, что немало сердило девушку.

Вполне возможно, размышлял Джордж, что Пегги психопатка. Ну, а если нет? В таком случае она действительно напугана, вполне могла подумать, что человек в сером следил за ней, а потом, в ресторане, специально подсел поближе, чтобы узнать, о чем они толкуют. Может, Пегги говорила нарочито громко, чтобы дать понять неизвестному, что ему не надо ее опасаться, что она никому ничего не сказала и не скажет, что она не представляет для него угрозы и ее нет смысла убивать.

Все это очень странно. Правда, к концу вечера Пегги держалась спокойнее, даже сказала, что теперь «все в порядке».

Чем дальше рассуждал Джордж, тем больше признавался себе, что ровным счетом ничего не понимает, что рассказ Пегги в равной мере мог быть и правдой и выдумкой.

Он велел таксисту подождать, а сам пошел проводить Риту до дверей. Они вежливо распрощались и, хотя сказали друг другу о желательности новых встреч, оба понимали, что никогда больше не увидятся.

— Обратно, на 39-ю, — сказал он таксисту, усаживаясь в машину.

И снова его стали одолевать сомнения. Лжет Пегги или нет? Иногда ему казалось, что лжет, и он начинал даже подсмеиваться над собой. Пегги отделалась от Ала — не этого ли она и добивалась? А как тепло она благодарила Джорджа! По сути дела, она дала понять, что не прочь встречаться и дальше. Возможно, она устроила это представление специально для него. Да, но ведь она не знала, что он придет. Могла ли она так быстро придумать и разыграть сцену с убийством? К тому же она появилась в ресторане уже чем-то взволнованная, сильно нервничала. Достаточно было видеть, с какой жадностью она выпила вино.

Нет, так лгать невозможно, решил Джордж, и его охватил стыд. Как он не понял, что все дело в ревности Риты, а может, и в ревности Ала, связь которого с Пегги явно шла к концу. Потом к стыду добавился страх, он понял, что не успокоится, пока не удостоверится, все ли в порядке с Пегги.

Отпустив такси и оставшись в одиночестве перед домом, погруженным в темноту, Джордж не сразу заставил себя решиться. Он поднялся было на крыльцо, но тут же сошел на тротуар. Однако надо было убедиться, что с Пегги ничего не произошло. Существовала лишь одна возможность сделать это: нажать звонок квартиры 3С, расположенной, судя по номеру, на самом верхнем этаже.

Приняв наконец решение, Джордж уже хотел подняться на крыльцо и позвонить, когда на стекле по ту сторону двери зашевелилась тень. Кто-то прошел через прихожую, открыл наружную дверь и вышел на крыльцо. Джордж почувствовал, как заколотилось у него сердце. Это был тот самый болезненного вида незнакомец, которого они видели в ресторане.

И вышел он из дома Пегги!

В одно мгновение Джорджу все стало ясно. Как только они четверо покинули ресторан, он спросил у Пегги ее адрес, и она довольно громко назвала его. После этого незнакомцу незачем было идти за ними по пятам. Ему ничего не стоило опередить их, проникнуть в дом, подняться наверх и спокойно дождаться прихода Пегги. Он сделал то, за чем пришел, и теперь уходил…

В несколько прыжков Джордж поднялся на крыльцо и схватил человека за лацканы пиджака. Незнакомец не ожидал нападения и, повернув к Джорджу болезненное, искаженное ужасом лицо, лишь безвольно шевелил губами.

— Что ты с ней сделал? — крикнул Джордж. Поставив ногу на порог и не — позволяя двери закрыться, он приподнял незнакомца, с силой тряхнул его и оттолкнул. Человек покатился по ступенькам крыльца. Заметив проезжавшее мимо такси, Джордж крикнул водителю:

— Вызовите полицию и врача!

В следующую минуту он забыл о человеке в сером, неподвижно лежавшем у крыльца. Сейчас он думал только о маленькой, беззащитной девушке, которая часто пугалась пустяков и совсем недавно одна-одинешенька прошла через все эти двери.

Он быстро поднялся по первому пролету лестницы, пробежал длинную площадку, снова поднялся по лестнице и из-под двери квартиры 3С на последней лестничной площадке увидел полоску света. Дверь была заперта на замок, и Джордж с силой надавил на нее плечом, пытаясь открыть.

— Кто там? — послышался из-за двери встревоженный женский голос.

— Джордж Маккаррен. Откройте! Что с Пегги? Где она?

Дверь открылась. Перед ним стояла Пегги — в пижаме, с кремом на лице и с бигуди на голове. Она крутила пальцами выбившуюся прядь волос и, кокетливо улыбаясь, смотрела на Джорджа.

— Хелло, — наконец проговорила она.

Джордж готов был убить девушку — так сильно ненавидел он ее в это мгновение. Задыхаясь от ярости, он спросил:

— Человек в сером, тот, что был в ресторане… Вы его знаете?

На лице Пегги появилась гримаса.

— Он только что был здесь! — крикнул Джордж.

— Нет, не был. — Пегги быстро сообразила, что именно Джордж имел в виду.

— Нет, был! — продолжал настаивать Джордж, хотя понимал, что это бесполезно, если уж девушка такая лгунья.

— Да он живет в этом же доме, на первом этаже, — с ехидством ответила Пегги, всем своим видом изображая презрение. — Поэтому он и кивнул мне в ресторане.

Джордж не сомневался, что теперь девушка вдоволь посмеется над ним. Казалось, он уже видел, как блестят у нее глаза, когда она рассказывает, как ловко его надула.

Ему предстояло извиниться перед взбешенным незнакомцем. (Да, но что он ему скажет?) Возможно, он вовсе не «незнакомец», а второе действующее лицо этой «шутки» и теперь тоже хохочет над ним.

Через стекло он увидел, что на тротуаре и на крыльце собралось несколько человек. Он медленно открыл дверь. На крыльце стоял полицейский.

Джордж решил сделать вид, что ничего не произошло, что все это шутка, от которой никто не пострадал, а точнее, пострадал он один. Он будет вежливым, постарается сдержать свои чувства, принесет извинения незнакомцу.

— Вот он! — крикнул кто-то.

Вдалеке послышалось завывание сирены. Взглянув вниз, Джордж увидел, что у подножия крыльца по-прежнему лежит нечто серое.

— Этот человек мертв. Что вы можете сказать? — грубо спросил полицейский…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Кирпичик (англ.).

Content

Срок истекает на рассвете

Уильям АЙРИШ СРОК ИСТЕКАЕТ НА РАССВЕТЕ

БЕЗ ДЕСЯТИ ЧАС

ЧЕТВЕРТЬ ВТОРОГО

БЕЗ ДВАДЦАТИ ДВА

ДВА ЧАСА

ДВАДЦАТЬ МИНУТ ТРЕТЬЕГО

ТРИ ЧАСА

ДВАДЦАТЬ МИНУТ ПЯТОГО

ДВАДЦАТЬ СЕМЬ МИНУТ ПЯТОГО

ОДНА МИНУТА ШЕСТОГО

ДВАДЦАТЬ ОДНА МИНУТА ШЕСТОГО

БЕЗ ЧЕТВЕРТИ ШЕСТЬ

Уотт БЛЕССИНГЕЙМ ЧЕРНЫЕ ЦВЕТЫ ФРЭНСИСА

Уотт БЛЕССИНГЕЙМ ЦИВИЛИЗОВАННЫЕ ДЖУНГЛИ

Уотт БЛЕССИНГЕЙМ АКТЕРЫ-ЛЮБИТЕЛИ

Шарлотта АРМСТРОНГ УТРОМ, В ДЕНЬ СВЯТОГО ПАТРИКА

ДЕСЯТЬ НИТЕЙ

«ШУТКА»

Примечания