Валерий Красников

Скверная кровь

© Красников В.В., 2022

© Художественное оформление серии, «Центрполиграф», 2022

© «Центрполиграф», 2022

Глава 1. Выжить любой ценой

Когда тебе за пятьдесят и уже нет работы, а в стране кризис, в умах политика, в супермаркетах цены стремятся за растущим долларом, друзей не осталось, потому что есть жена и она снова кричит «Козёл!», то чувствуешь себя если не той гордой тварью с горизонтальным зрачком, потому что рогатый в твоём воображении непременно горный, то настоящим взбешённым животным, готовым надеть супруге на голову кастрюлю и стучать по ней разделочной доской, но вместо этого… Молчу в ответ, натягиваю куртку, обуваюсь и хлопаю дверью.

На улице зябко и ветрено. Жалею, что не надел шапку. Вид яркого солнца за окном обманул. Я хочу работать, а не сидеть дома и ждать прихода любимой жёнушки и снова слышать от неё без повода что-нибудь обидное вроде «диванный аналитик» или «водитель дивана», а всё потому, что она больше не может видеть меня лежащим на нём!

А утро было замечательным. С той минуты, как только я открыл глаза и увидел в окно кусочек голубого неба, почувствовал, что жизнь прекрасна, полна солнечного света, надежд и даже сил изменить свою жизнь. Ведь не всегда я просыпался в таком настроении. Иногда по утрам не бывало солнца, предстоял день уныния, какого-то мрачного застоя души и скуки, неприятного осознания пустоты в жизни. Но даже сегодня, когда я чувствовал себя таким счастливым, хмурое лицо супруги тучей врезалось в ясное небо моего счастья.

Когда это началось? Когда она стала разговаривать со мной отрывисто, язвительно, с упорной неприязнью? Гадать не нужно. Уже через месяц после моего увольнения. Заводик наш производил бытовую химию, а я последние двадцать лет жизни занимал там должность главного инженера. С приходом кризиса учредители сменили на предприятии директора, а назначенный на его место новый приступил к работе, формируя команду под себя. Пришлось написать заявление по соглашению сторон. А может, права моя жена – тряпка я…

Серые дома, трещинки на асфальте и песок у бордюрного камня. Тропинка через газон с жёлтой пожухлой травой – это помню. Открываю глаза и… Ничего не понимаю. Что произошло? – Вижу, что нахожусь в каком-то цеху: сквозь прозрачное стекло наблюдаю под высоченным потолком силовые балки, неподвижный рельсовый кран. Сквозь стекло… Моргаю и понимаю, что пошевелиться не могу, лежу, будто в гробу. Паникую и стучу кулаками по прозрачной крышке. Меня похитили! Теперь разберут на органы! Успокаиваюсь, потому что нервически посмеиваюсь над своим допущением: «Кому я нужен?»

Бесшумно поднимается крышка моего «гроба», и тишина рвёт шаблон: я был готов услышать специфический шум, царящий на любом промышленном предприятии. Сажусь и вижу, что на мне нет одежды. Совсем нет, и труселей тоже! Слышу голос:

– Как вы себя чувствуете?

Верчу головой – и никого рядом не обнаруживаю. Понимаю, что вопрос звучит внутри черепной коробочки, хотя и присутствует иллюзия яснослушания.

– Хорошо чувствую, – отвечаю.

А ведь действительно чувствую себя замечательно! Бежать, лететь, скакать, парить… Легко оказываюсь на ногах. Металлический пол приятно холодит ноги. Смотрю на стройные, мускулистые икры и не вижу варикозных вен! Сразу простил своих похитителей. С той минуты, как только открыл глаза и увидел в окно синее небо, я ведь почувствовал особенность этого дня…

Дзинь-клац, дзинь-клац – стучат металлические ножки паучка размером с собаку. Перебирая лапками, он быстро оказывается рядом и достаёт манипуляторами из своего брюшка чёрный свёрток.

– Наденьте скафандр и следуйте за медицинским киборгом, – получаю от незримого обладателя приятного баритона инструкцию.

Скафандр в развёрнутом виде напоминает мне общевойсковой комплект химической защиты. Ныряю ногами в широкие бахилы, накидываю на плечи мягкую и тёплую против ожидания ткань, удивляюсь, когда, словно шагреневая кожа, покров плотно прилегает к телу. Мне сухо и комфортно.

Киборг заклацал конечностями, бросаю взгляд на пластиковый контейнер, из которого я недавно вылез, и спешу с лёгким волнением за паучком, гоня из головы догадки о засекреченной конторе, которой срочно понадобился инженер вроде меня.

Коридор-труба в диаметре около трёх метров с тусклым жёлтым освещением невидимых ламп оказывается не длинным – всего тридцать шагов до шлюзовой двери, массивной и широкой. Ожидаю, что она вот-вот откроется, допускаю, что нахожусь на борту современной подводной лодки, но мысли угасают, едва появившись, всего лишь от одного вопроса – зачем?

Тихое шипение слева не пугает, скорее интригует, и тут же слышу приятный голос:

– Войдите в вашу каюту.

Вхожу в кубрик и по привычке прикидываю – он около шести квадратных метров. Дверь за мной с шипением закрывается. Тот же голос внутри меня комментирует появление из стены выдвижной кровати и ящика с матрасом, наличие биотуалета, душевой кабинки и окна для подачи пищи.

Кидаю почти невесомый матрас на ложе, обнаруживаю в том же ящике валик под голову. Опустевшее хранилище тут же исчезает в стене. Ложусь, удобно устраиваюсь, повернувшись на бочок, и вздрагиваю от неожиданного появления в голове незримого собеседника. Тем же голосом меня информируют:

– Вам установлена нейросеть Игрок 753459876. Желаете сменить имя?

Перед внутренним взором появляются мигающие оранжевые пятна. Я зажмуриваю ещё сильнее глаза и начинаю различать слова «Да» и «Нет».

– Да! – кричу.

Слышу в ответ:

– Выберите себе новое имя. Внимание! От выбранного игроком имени зависит игровой сюжет…

Нервно посмеиваясь, не веря, что всё это происходит со мной, мысленно по буквам произношу:

– Амадей Амадеус Антон.

Спросите, почему я выбрал именно это имя? Не отвечу, потому что сам не знаю. Его первая часть возникла из пустоты, имя пришло на ум само, а Антоном меня звали последние пятьдесят лет.

– Принимаю. Формирую сюжет…

Лёгкое поначалу головокружение сменилось тошнотой, и перед тем, как сознание померкло, в черноте вокруг меня успел прочесть вспышку странного сообщения: «Выжить невозможно…»

Отвратительный запах тления беспокоит меня сильнее, чем тупая боль в затылке. Я открываю глаза и вижу нависшие надо мной чёрные взлохмаченные тучи. Большое бледное небо переполнено раскатами грома. После каждой вспышки молнии грохот отдаётся в моей голове усилением боли. Я лежу на чём-то мягком, но неудобном. Тело затекло. Пытаюсь приподняться, упираюсь рукой на что-то скользкое и замечаю вокруг обезображенные тлением тела. Затопленные грязью, в зловещих отсветах грозы они похожи на чудовищных утопленников.

Я ползу по разлагающимся телам и не сдерживаю позывов к рвоте: всё одно мой желудок пуст и исторгает только какую-то слизь. Если бы не проливной дождь, смывающий с меня грязь, я не выбрался бы из этого Ада.

Земля! Трава! – Моя радость, безудержный восторг отнимают последние силы, и я отключаюсь. Когда снова открываю глаза, дождь перестал лить, но всё вокруг ещё мокро, влажно, вымыто и затоплено. Красный рассвет освещает илистые отмели и лужи, подбирающиеся ко рву с «утопленниками» и каменным стенам за ним. За стенами ещё спит город. Я вижу башни и шпили, украшенные коваными флюгерами, домики с черепичными крышами.

Пытаюсь подняться. Не выходит: ноги не держат. Правда, голова болит уже не так сильно. Может, привык. Ползу к дороге. На обочине, вытоптанной тысячами ног, замираю, чтобы передохнуть, и снова проваливаюсь в черноту.

Тыкдык-тыкдык, тыкдык-тыкдык! Ухо, прижатое к земле, различает стук копыт. Пробую подняться. Удаётся только, подтянув колени к груди, сесть и обхватить их руками. Взглядом слежу за приближающейся каретой, запряжённой шестёркой ухоженных лошадей. На резных дверях этого архаичного транспортного средства замечаю позолоченный герб – голова медведя на кончике меча. Карета останавливается так, что этот странный герб оказывается прямо передо мной. На увенчанных короной кроваво-красных лентах вокруг герба читаю: «Амадей – Дом славы и чести». Написано не на русском, но читаю витиеватые литеры без труда. Вспомнив, что теперь и я Амадей, горестно улыбаюсь и тут же от боли сжимаю потрескавшиеся губы.

Дверца кареты внезапно открывается настежь, и я вижу ангела – потрясающе красивую девочку лет двенадцати. Брюнетка с голубыми глазами, коралловыми сочными губками, она смотрит на меня с грустью всего несколько секунд и исчезает в глубине кареты. Но я теперь знаю, что уже никогда не забуду её образ. Открытая дверная створка захлопывается, я больше не отслеживаю течение времени. Вздрагиваю от неожиданности, когда распахивается другая половинка двери и жгучий брюнет, одетый в белоснежный камзол, бросает к моим ногам кожаный саквояж.

– Элоиза, я последний раз иду на поводу у твоей прихоти, – говорит он с раздражением. Наверное, той очаровательной девочке.

Парень раскрытой пятернёй отбрасывает длинные волосы назад, и я замечаю отвратительный рваный шрам на его щеке. Юнец прожигает меня полным отвращения взглядом и захлопывает дверцу. Экипаж трогается в направлении города.

Я с трудом подтягиваю к себе подачку, долго вожусь с непривычным замком и, распахнув саквояж, вдруг захлёбываюсь слюной от восхитительного запаха хлеба и пряного мяса. Правда, съесть много не удаётся. Быстро пересыхает во рту, и я чувствую неуёмную жажду.

Сбивая в кровь босые ноги, бреду, будто странным образом знаю, что выйду к полноводной реке. Как дошёл, помню плохо. Запомнился страх встретить кого-нибудь, кто обязательно заберёт у меня саквояж, в который мои благодетели вместе с едой положили какую-то одежду и обувь.

Утолив жажду, я снова перекусил. Потом долго отмокал в воде, оттирая песком грязь и отвратительный трупный запах, до сих пор преследующий меня.

С восходом местного солнца распогодилось. Небо стало прозрачным и голубым, как дома, на Земле. И река пахла свежестью, и земля. Вспоминая ссору с женой, пробуждение на инопланетном корабле и попадание в эту ужасную игру, я машинально достаю из саквояжа потёртые кожаные башмаки с серебряными пряжками, старые, но облагороженные вышивкой штаны, шёлковую рубаху и камзол. Наверное, всё это принадлежало тому высокородному парню. «Как же я смогу этот подростковый наряд надеть?» – горестно улыбаюсь и, мазнув осознанным взглядом по своим рукам, потом ногам, поражаюсь, что раньше не замечал произошедшей со мной метаморфозы. Костюмчик, как и туфли, мне оказался впору. То, что теперь я двенадцатилетний мальчуган, меня не сильно расстроило. После всего, что со мной приключилось, этот факт я воспринял даже с оптимизмом. Вспомнилось, что мысли, как хорошо было бы вернуться в детство, меня в последнее время посещали регулярно.

Одевшись, чувствую себя гораздо лучше, пытаюсь обнаружить в голове какие-нибудь воспоминания. Должна же быть у мальчугана, чьё тело я занял, какая-то история, памятные события наконец. Увы, я просидел на мягкой травке достаточно долго, что даже почувствовал холод от ещё непросохшей земли, но так ничего и не вспомнил.

Встаю и неспешно иду к дороге. Попасть в город для меня важно прежде всего из соображений личной безопасности. Тут, если судить по одежде, эпоха соответствует земному Позднему Возрождению, этак век уже семнадцатый. Останавливаюсь, присаживаюсь на корточки и срываю с башмаков серебряные пряжки. Уж за них кто-нибудь точно меня прибьёт. Бреду и размышляю в основном об угрозах, таящихся за стенами города. Решаю, что в худшем случае местные криминальные элементы отберут у меня одежду, и успокаиваюсь. Мысли сразу направляются в нужное русло: «Я же умею читать! Значит, нужно наняться в какую-нибудь лавку и на первых порах помогать её хозяину чем смогу, чтобы побольше разузнать об этом мире».

Ворот у высокой арки на входе в город не оказывается, а вот стражники службу несут. На поясе у них болтаются узкие мечи, а на голове бликуют солнечными зайчиками железные шлемы. Штаны и куртки у местных защитников порядка пошиты из выкрашенной в рыжий цвет кожи. Оба здоровяка почему-то разглядывают меня, как редкую зверюшку. Я в свою очередь тоже глазею на них, пока не приблизился настолько, что обоняю запах лука и винный перегар. Шарахаюсь в сторону и слышу вопрос, который разит меня наповал и в какой-то мере открывает первый сюжетный квест:

– Полукровка, решил папашу навестить?

Оба охранника регочут, обнажив жёлтые зубы, но пройти не мешают. Я же ускоряюсь, чтобы не нажить на свою голову никаких новых неприятностей. Вопрос, почему они меня обозвали полукровкой, уже не даёт покоя. А спросить, увы, не у кого. Вернуться и поинтересоваться на этот счёт у стражников – идея так себе. Скверное настроение теперь усугубляется ещё и беспокойством: что со мной не так? Предчувствие, что наверняка об этом я скоро узнаю, делает мою походку нервной, я сутулюсь, испытывая от этого жуткий дискомфорт.

Впрочем, вскоре замечаю, что немногочисленные прохожие на меня внимания не обращают, и успокаиваюсь. С любопытством туриста посматриваю на старинные здания, вонзающиеся каменными шпилями в бездонное небо. Пахнущие ещё средневековьем узкие улочки сменяются одна за другой. Запах немытых тел, кислых щей, мочи и трупный время от времени доносится порывами ветра.

Людей вокруг становится всё больше. Пройдя два квартала и обессилев от толкотни и шума, сворачиваю в узенькую, относительно безлюдную улочку и вздыхаю свободно. Тут, у дверей, на вынесенных из дома стульях, непринуждённо восседают пожилые матроны и отцы семейств в довольно затрапезном виде, словно эта улица является частью их дома. Кое-где на мостовой играют дети, облезлые, худые кошки воровато пересекают улицу, гугулькают под ногами и на карнизах голубиные пары…

– Амадеус, что ты тут забыл? – Шкет на голову ниже меня дёргает за рукав и продолжает удивлять: – Тебе повезло, что Маркус сопровождает отца. Кто тебе рассказал об этом? Хочешь поквитаться с его братом?

«Кто такой Маркус? И почему мне нужно поквитаться с его братом?» – мимолётные мысли.

– Э-э… – тяну я. – Ты кто?

– Ларри, Ларри я! Что с тобой?

– Ничего не помню, – жалостливо выдавливаю из себя признание и тру ладошкой затылок, – заблудился…

– Ты? – В глазах малого читаю неверие. Впрочем, он мне поверил. Выражение потешной конопатой мордочки меняется, и парнишка предлагает помощь: – Отвести тебя домой?

В ответ я только киваю, мол, веди.

Молча мы идём из улочки в улочку – они пересекаются, переплетаются одна с другой так, что найти обратный путь мне кажется невозможным. Неожиданно мы оказываемся на просторной квадратной площади, на противоположной её стороне величественно белеет какой-то дворец, устремлённый ввысь десятками, а может, и сотнями башен, башенок и шпилей. С сожалением я покидаю эту площадь, мой проводник ныряет ещё в одну ничем не примечательную улочку и останавливается у дома с вывеской «Лекарь Пипус».

– Ну, бывай, полукровка!

– Спасибо! – кричу в спину убегающему попрошайке.

В том, что мой проводник попрошайка и воришка, я почему-то уверен.

Стучу в высокую с цветочным орнаментом дверь, слышу слабый, дребезжащий голос:

– Иду, иду…

Щёлкает задвижка, и дверь со скрипом открывается. Долговязый старик с длинной седой бородкой, в пенсне на крючковатом носу смотрит на меня как на чудо. В его подслеповатых глазах я наконец читаю узнавание и радость:

– О Единый! Амадеус, ты ли это? Входи скорее!

Старик хватает меня за отворот камзола и втаскивает в дом. Прежде чем запереть дверь, он подозрительно осматривает улицу. От этой конспирации у меня сводит от страха живот. Я отчётливо понимаю, что мои неприятности с обретением крыши над головой не закончились. Они только начинаются!..

Глава 2. Бастард

– Амадеус, всем в прекраснейшем городе Ролоне известно, что скверная кровь, возникшая в результате смешения чистой человеческой крови с кровью эльфов, способствует появлению породы людей, подверженных самым предосудительным порокам. А ещё они крайне тупы, ленивы, беспутны и оканчивают свою мерзкую жизнь воров и попрошаек на плахе.

Так старик Пипус ответил на мой вопрос, почему плохо быть полукровкой.

Впустив в свой дом, он молча проводил меня на кухню и накормил. Только потом уселся напротив и заговорил:

– Амадеус, ты пропал два дня назад. Я уже решил, что твоя злосчастная судьба завершилась. И возблагодарил Единого, что случилось это сейчас, а не в первые годы твоей жизни. И вот я вижу тебя живым и здоровым, в дорогой одежде и не могу найти этому объяснения.

Я не знал, как мне обращаться к этому старику, но раз мальчуган, в чьём теле я оказался, жил тут и не приходился своему благодетелю сыном, значит, лекарь по какой-то причине опекал парня и обучал. Поэтому ответил ему так:

– Учитель, простите меня, если скажу по незнанию что-нибудь не то. Увы, я ничего не помню о своей жизни в этом доме и вас не помню. Сюда вашего покорного слугу привёл мальчик, из тех, кого вы называли ворами и попрошайками, хоть он, конечно, не полукровка. Потому что сам меня так называл.

Я рассказал ему свою историю, как очнулся за городской стеной среди разлагающихся трупов и как кто-то из благородного дома Амадей не позволил мне умереть с голоду и замёрзнуть.

Старик слушал не прерывая. Когда я закончил, Пипус заговорил не сразу.

– Тебе нужно бежать, – выдавил он.

В тот момент я ощупывал свои уши, и мои пальцы не чувствовали никакой остроты кончиков, да и размер казался вполне обычным, среднестатистическим, как выразился бы я, будь на Земле. Старик заметил мои изыскания и закричал:

– Тебе угрожает страшная опасность, а ты зачем-то наминаешь свои уши и не слушаешь меня!

– Проверяю, что мне досталось от эльфов, – пробормотал я, – а тот, кто хочет моей смерти, кем бы он ни был, думает, что уже разделался со мной. Зачем мне бежать?

– Ты мудр, как твой отец. А от эльфийской матери, которая, к слову, была весьма родовита, ты унаследовал свои белоснежные волосы и характер. Тебе, бастард, повезло родиться с голубыми глазами и смуглой кожей. Ведь всем известно, что у эльфов глаза зелёные, как луговая трава, а кожа светла, как и их волосы. Вовремя я закончил работу над новой краской для окрашивания седых волос благородных женщин Калиона. Мы покрасим твои мягкие и белые, как вековая седина, локоны в чёрный цвет, они станут прямыми и жёсткими. – Старик стукнул себя ладонью по лбу. – Как же я раньше не нашёл такого простого решения твоей проблемы?!

– А кто мой отец? – спросил я.

Пипус помрачнел, его лоб изрезали новые складки, он посмотрел на меня поверх своего пенсне и твёрдо сказал:

– Тебе, бастард, об этом лучше не знать.

Старик окрасил мне волосы, и они действительно потяжелели и выпрямились. Несколько дней я не выходил из дома, помогал лекарю заготовить запас этой замечательной краски и запоминал, из чего и как он её создавал, чтобы когда-нибудь, когда возникнет необходимость, приготовить чернила самостоятельно. Рецепт на самом деле был прост: Пипус смешивал кору труха, дерева, похожего на земную ель, и высушенных жучков-точильщиков, обитающих на этих деревьях. И кору, и трупики насекомых ему приносили городские бедняки. Конечно, он платил им за это.

За работой Пипус мне рассказывал о моём детстве. И все эти рассказы начинались со слов: «Вот была бы у меня раньше эта замечательная краска!..»

Если бы у моего учителя была такая краска, мне не пришлось бы терпеть побои и унижения как от людей, так и от эльфов. Ни те ни другие нипочём не хотели играть с господским ублюдком, и я, к огорчению наставника, очень рано усвоил, что у полукровок вроде меня руки и ноги существуют исключительно для того, чтобы защищаться от обидчиков.

Таков был мир, в котором я вырос. Наполовину человек, наполовину эльф, но не принятый ни теми ни другими, я уже с младенчества был проклят. Моё рождение окутывала страшная тайна, которая, если раскроется, потрясёт основы одного из весьма влиятельных и знатных семейств Калиона – обширной территории, завоёванной империей.

Так совпало, что мой первый выход в город человеком, а не полукровкой, ознаменовался казнью воришки. Я воочию увидел, как обращаются с такими, как я, носителями дурной крови. Приговорённый к смерти был тоже полуэльфом. Ростом выше меня, невероятно исхудавший, он горделиво взирал на беснующуюся у эшафота толпу. Его обнажённый торс, перевитый высушенными мышцами, как лозой, был безжалостно исполосован плетьми.

– Кто это? – спросил я у какого-то парня.

– Беглый раб, – пояснил он. – Полукровка, сбежавший с одного из золотых рудников. Подошёл сдуру к работающим в поле крестьянам, показал самородок и попросил еды, а те сдали его местному барону.

– А почему они его бьют?

На такой глупый вопрос парень даже не стал отвечать. Я понял, что с равным успехом мог бы спросить его, почему бьют волов, тянущих плуг. Полукровки и эльфы в Калионе – это и есть тягловый скот. У них нет прав свободных людей. Они целиком принадлежат своим хозяевам. Правда, только те, которые не остались влачить жалкое существование в Великом лесу.

Перед тем как несчастному рабу отрубили голову, он завопил на высоком (эльфийском):

– За самым могучим руфусом ищи подземный ход!

Руфусом местные называли деревья, похожие на земные дубы.

Его срубленная голова полетела в корзину, а я снова и снова повторял услышанное, потрясённый тем, что высокий, язык высших эльфийских домов, я, оказывается, знаю так же хорошо, как и тот, на котором говорил последние дни.

Мне трудно объяснить, почему я решил пробраться к эшафоту и отдать долг вечности погибшему. Я встал у корзины с отрубленной головой и увидел, что на щеке синеет огромное пятно. Присмотревшись, рассмотрел как минимум два клейма. Причём поставлены были в разное время, новое поверх старого или старых…

Вечером я спросил у наставника:

– Пипус, у казнённого сегодня полуэльфа на щеке я разглядел клейма. Почему его клеймили не один раз?

– Владельцы рудников клеймят своих рабов, а когда такого раба перепродают другому хозяину, тот выжигает новое. Наверное, этот парень менял хозяев много раз…

Спустя день я повстречал компанию молодых эльфов. У них в услужении был полукровка. Я наблюдал за ними всего минут десять, но увидел достаточно, чтобы сделать вывод: эльфы относятся к полукровкам даже ещё хуже, чем захватчики-люди, потому что бастарды вроде меня служили им живым напоминанием о власти чужестранцев, захвативших их землю и творящих насилие над их женщинами.

Если несколько дней назад я, окрашивая волосы, всего лишь подчинялся старику, от которого зависел, то с этого дня делал это чаще, чем отрастали корни белоснежных волос.

Пипус продолжал обучать меня премудростям алхимии и лекарскому мастерству. Он делал это, наверное, с таким же упоением, как и раньше, когда учил меня читать и писать. Но при этом старик каждый день твердил, что для полукровок и эльфов обучение в империи запретно. Упаси меня Единый когда-нибудь похвастаться своими знаниями или умениями. Не каждый барон в Калионе мог поставить под договором свою подпись.

Обучая бастарда-полукровку, старик рисковал. Я ведь на самом деле не юнец, у которого только проклюнулись под мышками и между ног белые волосы. И то моего контроля едва хватало, чтобы скрывать свою образованность. А как же это удавалось малышу все эти годы до моего вселения в его тело?..

Прошло около месяца, как я оказался в этом странном мире. Старика позвали осмотреть одного важного человека, и Пипус взял меня с собой. Оказалось, помощь требуется не графу Трибо, а управляющему его имением, который внезапно почувствовал себя плохо после еды. Я вошёл в особняк вельможи в качестве слуги лекаря, неся кожаную сумку, в которой он держал свои медицинские инструменты и склянки с эликсирами на все случаи жизни.

Когда мы пришли, управляющий лежал на диване. Пипус принялся осматривать больного, а тот почему-то уставился на меня. Что-то в моём облике привлекло его внимание, возникло впечатление, будто болезный когда-то раньше видел меня и теперь узнал.

Старик заметил эти взгляды своего пациента и нервным жестом руки дал мне знать, чтобы я вышел из приёмной. Я и сам понимал, что ничего хорошего в сложившейся ситуации ждать не приходится. Минут через двадцать на высокий порог городского особняка вышли граф Трибо и мой благодетель. Они перешёптывались, и, поскольку смотрели на меня, речь явно шла обо мне. На лице Пипуса я читал нешуточный испуг. Я ещё не видел, чтобы его лицо было так искажено от дурных предчувствий.

Граф поманил меня к себе. Оказалось, я на полголовы выше его.

– Посмотри на меня, мальчик, – велел он и, взяв меня рукой за подбородок, принялся поворачивать моё лицо из стороны в сторону, словно выискивая что-то известное ему одному.

– Тот же самый нос и уши, посмотри на его профиль, – сказал он Пипусу.

– Нет, – возразил старик. – Я хорошо знаю того человека, и сходство между ним и этим мальчиком хоть и имеется, но лишь самое поверхностное. Я лекарь, уж я-то в таких вещах разбираюсь, можете мне поверить…

Не желая спорить при мне, граф сказал:

– Мальчик, иди домой.

Я вынужден был уйти, оставив Пипуса продолжать непростой разговор. А когда старик вернулся домой, то ничего рассказывать не стал, и мне пришлось спросить прямо:

– На кого, по мнению графа, я оказался похожим?

– Амадеус, что касается твоего рождения, есть определённые обстоятельства, о которых ты ничего не знаешь и никогда не узнаешь. Ради твоего же блага это лучше хранить в тайне, ибо в противном случае ты снова окажешься сброшенным со стены трупом среди тех несчастных, которых некому предать огню.

Тогда он больше ничего не сказал. А на следующий день, ближе к вечеру, когда я, как обычно, готовил краску для волос, которая, надо признать, весьма неплохо продавалась, в мастерскую ввалился подвыпивший Пипус. Он выглядел очень странно: бледный, осунувшийся, с тёмными мешками под глазами. Мой учитель явно нервничал.

– Собирайся и уходи. Ты покидаешь столицу навсегда.

– Один? – В тот момент я почувствовал себя настоящим мальчишкой. Страх сковал мои ноги.

Старик улыбнулся вымученной улыбкой и ответил:

– Тебе повезло. В Клихе хватает престарелых аристократок. Мы отправимся туда вместе и осчастливим их своей краской.

До этого захудалого городишки мы добирались двое суток. Мне, землянину, жителю двадцать первого века, эти тридцать или сорок километров от столицы, когда на кону стояла жизнь, показались недостаточно длинным расстоянием, чтобы забыть об угрозе разоблачения. Или от чего там на самом деле мы бежали? Но Пипус повеселел, несмотря на то, что некоторое время у нас даже не было крыши над головой. Оказалось, старик забыл извлечь из тайника кошель с деньгами. Мы не могли снять жильё, купить еду и ингредиенты для краски. Ходили от храма к храму Единого и выстаивали огромные очереди на раздаче хлеба. Действительность я воспринимал только через боль намятых от бесконечной ходьбы ног да через урчание вечно пустого желудка.

В прошлой жизни, на Земле, особенно после потери работы я стал злоупотреблять алкоголем. И делал это до тех пор, пока в какой-то момент не заучил истину: алкоголизм – неизлечимое прогрессирующее заболевание. Тогда я и подумать не мог, что всё же это зло по-настоящему когда-нибудь войдёт в мою жизнь. Пипус как бы стал дольщиком местного лекаря, но уже через неделю оказался в запое. Пили они оба, но спился мой наставник. Его коллега меня возненавидел с первого взгляда. Поэтому находиться рядом со стариком я не мог. Спал на грязной соломе рядом с проститутками и пьяницами, терпел нескончаемые оскорбления, ибо снова превратился в полукровку, ведь сделать краску нам так и не удалось.

В последующие три года я действительно стал самым настоящим уличным мальчишкой – это время запомнилось мне в основном проклятиями окружающих и побоями. Ложь и притворство, воровство и попрошайничество – вот лишь далеко не полный список умений и навыков, которые я приобрёл в Клихе. Босой, оборванный, грязный, я проводил целые дни напролёт, совершенствуясь в умении выпросить подачку у какой-нибудь состоятельной дамы, которая смотрела на меня сверху вниз, морщась от презрения.

Однажды мы с наставником перекусывали у городского фонтана. То был редкий день, когда Пипус оставался почти трезвым и заговаривал со мной о возвращении в столицу. Он полагал, что я возмужал, раздался в плечах, и если мои волосы снова выкрасить в чёрный цвет, никто не узнает во мне бастарда-полукровку.

Мимо нас к особняку маркиза ехал верхом на кауром жеребце важный господин. Лет ему было много, но в седле он держался отменно. Прямая спина и шпага, усыпанная драгоценными камнями, свидетельствовали и о здоровье всадника, и о его богатстве. Незнакомец остановил коня, и в тот момент я почувствовал его пристальный взгляд. Внимание ко мне со стороны вельможи не укрылось и от наставника, и это очень ему не понравилось. Он суетливо засеменил к всаднику. Полы его поношенного камзола развевались на ветру, а из-под грубых башмаков при ходьбе поднималась пыль. Пипус осмелился взять коня аристократа под уздцы. Они о чём-то стали спорить и поглядывать в мою сторону.

К счастью, тогда я не смыл, как обычно делал перед едой, свой грим. Его я накладывал на лицо, когда отправлялся попрошайничать. С этим гримом я был похож на заразного нищего, и прохожие, боясь, что я прикоснусь к ним, с легкостью расставались с медяками.

Пипус подозвал меня и, когда я подошёл, стал уверять аристократа, что он ошибся:

– Взгляните, господин, как я вам и говорил, это не он, а всего лишь очередной уличный попрошайка. Вдобавок заразный…

Аристократ наконец разглядел на моём лице безобразные в мокрой сукровице струпья и в ужасе пришпорил коня. Пипус вознёс Единому хвалу и сказал:

– Теперь мы точно возвращаемся домой. А ты запомни, если с тобой когда-нибудь заговорит аристократ, отвечай ему на высоком…

Буквально на следующий день, перед самым нашим отбытием из Клиха, я уже нарушил его рекомендацию. Хвала Единому, я был чист и опрятен: ведь никому при выходе из города не нужны неприятности со стражниками. Я поджидал наставника у храма, как увидел выходящую из него девушку. Голубое, струящееся платье, отделанное белым шёлком, замечательно сидело на ладной фигурке. Меня словно громом поразило: взгляд девушки буквально приковал меня к мостовой. У юной аристократки были голубые застенчивые глаза, нежное личико и длинные чёрные волосы, густые и блестящие. Я сразу узнал её, свою спасительницу и любовь всей моей жизни. Как же она похорошела! Когда путь прелестнице преградила лужа, оставшаяся после прошедшего ранним утром дождя, я снял свой камзол со словами:

– Прекрасная госпожа! Амадей Амадеус, благородный воитель Высокого дома, приветствует тебя!

О благородных воителях из высоких эльфов среди людей ходили легенды. Так бывает, что иногда побеждённых стоит возвысить, чтобы возвыситься самим победителям.

Когда я, устремившись навстречу красавице, широким жестом бросил свой камзол поверх лужи и с поклоном пригласил девушку ступить на него, её глаза расширились. Она замерла на месте как вкопанная, а её щеки залил румянец. Сперва мне показалось, что девушка сейчас прикажет мне убраться с глаз долой, однако потом я понял, что ей с трудом удаётся сдержать улыбку.

Но тут из храма вслед за ней показался знатный юноша, паренёк на год или два моложе меня, но уже такой же рослый и значительно более мускулистый. Похоже, он пребывал в мрачном настроении. Скорее всего, в храм он приехал верхом. Потому что держал в руках хлыст, им он меня с размаху и хлестнул по левой щеке. Наверное, потому он метил туда, что сам имел на своей щеке безобразный шрам.

– Убирайся отсюда, грязный полукровка! – закричал он.

Меня буквально захлестнула волна ярости. Я прекрасно знал, что если сейчас отвечу на удар, меня забьют до смерти или продадут на рудник, но в тот момент мне на это было плевать. Когда наглец замахнулся снова, я сжал кулаки и двинулся ему навстречу.

Но моя прекрасная незнакомка стала между нами и воскликнула, обращаясь к мальчишке:

– Лафет, прекрати! Оставь его в покое!

К моему безмерному удивлению, парень её послушал. Она взяла его под руку, и они направились к фонтану, где слуги держали на поводу лошадей. Девушка вдруг обернулась и улыбнулась мне. Эта улыбка юной красавицы впоследствии ещё не раз вернётся, чтобы преследовать меня повсюду, в этом я уверен точно…

Глава 3. Художник-бретёр

Мы возвращались в столицу, примкнув к большому обозу с провиантом для герцогского войска. Ноги не били: мой наставник вовремя оказал врачебную помощь укушенному змеёй погонщику скота и в благодарность глава обоза разрешил нам путешествовать на возу, нагруженном кочанами капусты.

Я привык к изматывающей тряске, но всё равно время от времени прогуливался на своих двоих рядом с возом и думал, думал… Размышлял о своём жалком существовании, что по прихоти хозяев корабля, где мне установили чёртов симулятор реальности, уже три года влачу жалкое, не достойное цивилизованного человека существование; выживаю, вместо того, чтобы жить. Я же инженер наконец! Горестно улыбаюсь, понимая, что тут моим знаниям грош цена: никто из власть имущих не станет слушать меня, полукровку, чтобы воскликнуть: «Гениально!» – и выдать денег на постройку какого-нибудь заводика. Стоит мне только заговорить о благах прогресса, которые я вполне мог бы подарить этому миру, как тут же окажусь на костре местной инквизиции. Да-да, и тут вовсю орудуют святоши, отправляя на костёр ведьм, колдунов и просто неугодных влиятельным правителям вельмож.

Мой наставник внушал мне, что аристократы ошибаются, ставя во главу угла чистоту крови. Мол, кровь ни в коем случае не определяет ценность человека. При равных условиях иной полукровка может не только сравниться с чистокровным аристократом, но и превзойти его. Я, по его мнению, был тому живым подтверждением. И конечно, подтверждением, полностью согласным по этому вопросу с Пипусом, только имей он глупость сказать это при свидетелях, тотчас же оказался бы вначале на дыбе, где ловцы Единого проверяли грешников на предмет следов одержимости Тёмным, а потом, в любом случае, на очищающем от грехов костре, ведь ловцы не могут ошибаться.

Кстати, о колдунах и ведьмах: сдаётся мне, что в этом мире они реальны, они существуют! Вчера мы ночевали у деревушки, где проживает около сотни семей эльфов. Эта община пригласила в свой круг Вестника, так эльфы называли своих друидов. Ни один полукровка или человек, дорожащий своей жизнью, не отважился бы подслушать его проповедь. Ни один урождённый в этом мире. А я подслушал. Костлявый, угловатый, с копной белоснежных волос и длинной, спускающейся ниже пояса бородой, обладавший необычным низким голосом старик верил в бесчисленных богов и богинь, бессчётные небеса, тысячи адов и уверял жителей той деревни, что все проходят через бесконечность миров, неисчислимое количество раз перерождаясь и перевоплощаясь, но вновь и вновь возвращаются из загробного бытия к земной жизни. В какой-то момент он замолчал и указал кривым перстом на тот куст, за которым прятался ваш покорный слуга, и пробасил:

– Он среди нас!

Я сбежал, не дослушав его проповедь, но дело не в том, что он каким-то непостижимым образом узнал, что его подслушивают. Улепётывая сломя голову, я вдруг увидел тот же системный лог: «Выжить невозможно…», а потом услышал басок того друида в своей голове, и он сказал:

– Выжить невозможно!

А ночью Вестник пришёл ко мне во сне. Притронулся рукой к моему лбу, после чего страх сковал моё тело, и я услышал:

– Самый лучший способ выжить в столь великом хаосе, лжи и боли – это скрывать своё истинное «Я» за маской. Справедливости в этом мире нет. Есть Тёмный игрок, бросающий игральные кости наших душ, судьбы которых в бесчисленных вариациях определяются случаем. Жизнь и смерть, даже сам Тёмный игрок и даже вера – не более чем иллюзия…

Я проснулся и долго не мог унять рвущееся из груди сердце. Не знаю, как этот эльфийский друид забрался в мою голову, но слова его тронули меня куда сильнее, чем страшилки Пипуса и бесконечные наставления о необходимости скрывать свои знания и наличие благородного отца. Мысли о возможной скорой смерти меня не так ужасали, как фантазии о способах ухода из жизни в этом жестоком мире. Поэтому, когда у входа в Ролон толпа расступилась, чтобы пропустить многочисленную процессию из служителей Единого и ловцов, я поглубже натянул на голову шляпу, купленную у возницы, и постарался стать незаметным, слиться с крестьянами и работягами.

Большинство священников и ловцов носили грубые мешковатые рясы из козьей шерсти. Поясами им служили верёвки, на шеях висели чётки с деревянными бусинками, голову покрывали капюшоны. В руках служители Единого несли деревянные диски с изображением глаза, а их обувь, преимущественно пеньковые сандалии, поднимала пыль при ходьбе. Казалось, священники и ловцы состязаются в том, чьё облачение самое поношенное – рясы были потёртыми, многократно чиненными, просто заплата на заплате, пропотевшими и запылёнными. Такими же грязными были и их лица.

– Обычно эти паршивцы расхаживают в шелках, – заметил Пипус.

Как выяснилось позже, вся эта братия вышла встречать какого-то высокого чина из центра империи, прибывающего в Ролон с инспекцией.

В тот же день, ближе к вечеру, с Пипусом мы отправились на площадь, где готовилось грандиозное празднество для горожан в честь прибытия высокого гостя. Мои выкрашенные волосы были черны как вороново крыло, и одет я был в неброский наряд, подходящий сословию ремесленников: башмаки, серые чулки и короткие штаны на манер земных аппа-стокс, но рубашку я надел шёлковую, чтобы не подхватить от городской черни вшей. Куртку вроде земного дублета или камзол надевать не стал. Уж очень жаркой стояла погода.

Посреди площади на помосте, где обычно казнили преступников, комедианты готовили представление. На лавках перед этой импровизированной сценой расселись аристократы и богатые горожане – элита Ролона. Я пробирался поближе к ним и заорал, когда какой-то незнакомец схватил меня за волосы и потащил за собой. Когда я заглянул в синие глаза незнакомца, то увидел в них только мрачную усмешку. Многое в его облике указывало на благородное происхождение. Одет он был вызывающе броско. На его голове красовалась белая широкополая шляпа с большим плюмажем из красных перьев, его мощный торс облегала ярко-алая безрукавка, надетая поверх рубахи из тончайшего шёлка, чёрные бархатные штаны были заправлены в такие же чёрные, высотой до бедра сапоги для верховой езды. А вот оружие этот человек носил не парадное, а боевое – грозного вида рапиру, которую, судя по вмятинам на гарде, нередко пускал в ход.

Весь он, с головы до пят, буквально лучился самодовольством. Надменное лицо украшали угрожающего размера топорщащиеся чёрные усы и короткая заострённая бородка. Мужчина явно желал с первого взгляда дать понять окружающим, что перед ними человек, одинаково опытный и искусный как в делах любовных, так и в смертельно опасных поединках.

Хотя я и не имел опыта общения с такими людьми, но в тот момент понял сразу – он не богач и не младший отпрыск знатного рода, послуживший в местной армии. Нет, этот грозный человек скорее походил на наёмника, предлагавшего свой меч тому, кто больше заплатит. «Что ему от меня надо?» Едва этот вопрос оформился в моей голове, как незнакомец выпустил мои волосы. Между пальцами другой руки он теребил две серебряные монеты.

– Подмастерье, у меня есть для тебя работёнка, – сказал он.

– Какая? – спросил я, не сводя глаз с монет не потому, что нуждался в деньгах, а следуя наставлениям эльфийского друида – никогда не снимать маску со своего истинного «Я».

Авантюрист кивком указал на ряд лавок, где расселась городская знать, вручил мне написанную масляными красками на деревянной доске миниатюру с портретом женщины и запечатанное письмо.

– Отнесёшь это баронессе. Той, что изображена на портрете. И постарайся сделать это незаметно.

Я заколебался: «А что, если не узнаю её?»

Мазнув взглядом по портрету, признал, что писал его настоящий мастер.

– Согласен? – спросил наёмник, приятно улыбнувшись.

– Как вас звать, вдруг баронесса спросит?

– Рикус.

Он вручил мне монеты, потом наклонился так, что меня обдало ароматом приятного парфюма, и, не переставая улыбаться, шепнул:

– А если убежишь с деньгами или сболтнёшь кому хоть слово, я тебя проткну своей Малышкой.

Я ему сразу поверил и поспешил заверить:

– Не убегу!..

Получательницу послания я узнал сразу. Неизвестный художник написал весьма реалистичный портрет. И сидела она почти на краю одной из лавок. На самом краю сидел её муж. Так я решил, потому что толстяк время от времени похлопывал пухлой ладошкой по её руке, лежащей на колене.

Передать письмо незаметно на первый взгляд не представлялось возможным. Думаю, никто, родившийся в этом мире, не посмел бы сделать то, на что решился я. Показав толстяку портрет, предложил ему купить его. Толстяк схватил обеими руками доску, а я, рекламируя товар, приобнял его правой рукой, в которой держал между пальцами послание, не умолкая ни на мгновение, коснулся плеча баронессы. Едва она гневно сверкнула глазами, я взглядом указал на письмо и выпустил его из пальцев. Конвертик упал ей на колени и был тут же накрыт ладошкой. Толстяк оттолкнул меня, пробурчал что-то себе под нос и кинул мне под ноги золотую монетку. Это богатство уже я поспешил накрыть ладошкой. Подняв его, я пошарил глазами в поисках своего работодателя и не мог обнаружить его, пока не увидел, куда смотрит юная баронесса. А смотрела она на своего воздыхателя. Авантюрист, в свою очередь, тоже не сводил с неё глаз. Я же, вполне довольный свалившимся на меня богатством, решил уйти с площади и провести вечер в хорошей харчевне.

Первым делом отправился к краю площади, где выстроились продавцы вина и крепких настоек. Надо сказать, отбоя от покупателей у них не было. Люди, порой с трудом наскребавшие денег на пирог для своих детей, в праздник не скупились на выпивку. Там я рассчитывал найти Пипуса и позвать старика с собой. Я бродил в толпе местных выпивох, однако наставника, как ни искал, среди них так и не обнаружил.

Сходил я к пылающим кострам, где искусные мастера стряпни похвалялись друг перед другом вкусными сардельками, приготовленными на огне, и жареным мясом. Разносчики торговали насаженными на деревянные палочки сардельками и кусочками мяса, снуя туда-сюда среди гостей с большими деревянными подносами в руках.

Неподалёку приличная часть площади пустовала. Стражники не пускали туда людей, а носильщики устанавливали деревянные конструкции, похожие на мольберт-треногу. Я немного постоял, наблюдая, и даже не удивился, когда на эти мольберты носильщики стали устанавливать картины. Потом услышал реплику одного из работников:

– Смотри не урони, иначе сеньор Алон Рикус проткнёт твоё брюхо.

– Кто проткнёт? – поинтересовался здоровяк у своего товарища.

– Наш великий мастер Алон Рикус, легендарный художник-бретёр, бесстрашный фехтовальщик, восславленный всюду перед ликом Единого и короны, представит завтра на суд жителей Ролона свои лучшие творения.

«Надо же, оказывается, этот тип – выдающийся художник! Интересно, а не удастся ли мне и завтра что-нибудь заработать, если приду поглазеть на его работы?» От своих мыслей я улыбнулся во весь рот. Конечно, я не собирался иметь с бретёром никаких дел.

Темнело, поиски наставника теряли смысл, и я решил вернуться домой. С балконов особняков, стоящих на краю площади, глазели на праздник аристократы, выпивая и общаясь. Я случайно, сам не желая того, поднял голову и встретился взглядом с тем стариком, что обратил на меня внимание у фонтана в Клихе. Узнал он меня или нет, я проверять не стал, спрятал голову в плечи и побежал, надеясь, что сверху я виделся ему лишь копной чёрных волос среди бескрайнего моря точно таких же.

Не в силах отделаться от страшных подозрений, я решил не идти домой напрямую, а принялся петлять по боковым улочкам, держась в тени. Вместе со страхом меня одолевала злость. Что я ему сделал? Скорее всего, ему как-то насолил парень, в тело которого меня впихнули…

Вернувшись наконец домой, я услышал внутри голоса и, войдя в комнату, обнаружил Пипуса в компании семейной пары. Женщина лежала на столе, её левая нога распухла и почернела. Муж накачивал её фруктовой настойкой в расчёте, что она напьётся и перестанет чувствовать боль.

– Несколько недель назад бедняга порезала ногу, и теперь началось заражение, – пояснил наставник. – Выбор простой: или ногу отрежем, или она умрёт.

Мне стало не по себе. Теперь, когда упившаяся до беспамятства женщина храпела, лёжа на спине, появилась возможность произвести операцию. В качестве хирургических инструментов Пипус располагал пилой и большим железным ножом. Рядом, в горшке на жаровне, кипело масло, необходимое, чтобы после операции прижечь культю.

Бесчувственную женщину привязали к столу, наставник всунул ей между зубов деревяшку и закрепил её за края верёвкой на затылке. Мужчина, наблюдая за этими приготовлениями, аж посерел, его била дрожь. Когда же хлынула кровь и больная, несмотря на лошадиную дозу спирта в крови, истошно завопила, он пустился наутёк.

– Трудно его за это винить, – пробормотал мой наставник и посмотрел на меня.

А мне тоже было не по себе: руки тряслись, по лицу струился пот, и мне очень хотелось побежать за мужиком. Но Пипус налил мне для храбрости в чашку спиртовой настойки и доверительно сказал:

– Амадеус, тебе придётся помочь мне, иначе эта женщина умрёт.

Вообще-то помогать наставнику во время различных медицинских процедур мне случалось и раньше, но вот на ампутации я присутствовал впервые и ужаса натерпелся изрядно. Поэтому в тот вечер так и не рассказал Пипусу о старике, который мог увидеть меня с балкона.

Глава 4. Смертельная опасность

Пипус вынес из дома корзину с обрубком ноги и не вернулся. Скорее всего, отправился в таверну, чтобы напиться и забыться.

Сон не шёл, в соседней комнате стонала в беспамятстве бедная женщина. Проворочавшись более часа, я вдруг услышал, что в дом вошли люди. Оказалось, это муж вернулся за своей жёнушкой. Явился с другом, и вскоре в доме я остался один.

Под утро меня разбудил скрип половой доски. Кто-то снова появился в доме. Вообще-то в этом вроде ничего подозрительного не было, но меня насторожило, что людей было несколько и они старались не шуметь. Тех двоих, что вошли первыми, выдал скрип досок под ногами, когда появился третий, тихо звякнули шпоры.

К тому моменту, как они вошли, мне потребовалось лишь несколько мгновений, чтобы спрятаться под кроватью. Я был уверен, что этих убийц послал тот высокородный старикан.

– Здесь никого нет, – прозвучал властный холодный голос человека, привыкшего отдавать приказы.

Я узнал этот голос. Он принадлежал тому самому управляющему графа Трибо, который узнал меня, после чего мы вынуждены были бежать из столицы.

– В других комнатах тоже пусто – ни лекаря, ни щенка, господин Корин.

– Должно быть, они на гуляниях вместе со всеми, – проворчал управляющий. – Ладно, здесь мне торчать не с руки. Вернёмся сюда утром.

Когда шаги незваных гостей стихли, я ещё долго сидел в своём укрытии и не скоро решился, выбравшись из-под кровати, потихоньку подойти к занавеске и робко выглянуть в затемнённую приёмную. Там вроде никого не было, но, опасаясь, что кто-то всё же остался, чтобы проследить за мной или Пипусом, я решил не выходить наружу через дверь. Мне было по-настоящему страшно. Я вспоминал ту ночь, когда пришёл в сознание во рву среди разлагающихся трупов. Оказаться там снова я абсолютно не собирался. Поэтому распахнул деревянные ставни, прикрывавшие окошко в спаленке, и выбрался в переулок.

Крадучись, отошёл от дома лекаря на два десятка метров, после чего выбрал местечко, откуда мог тайком наблюдать за улицей, ведущей к нашему жилищу. Я справедливо полагал, что Пипус может вернуться домой только этим путём. По прошествии некоторого времени со стороны площади потоком хлынули люди, по большей части основательно выпившие. Среди них, увы, лекаря не было. Он появился ближе к рассвету. Как я обрадовался, увидев наставника! Он брёл, едва держась на ногах. Выскочив из укрытия, я отвёл его в сторону.

– Амадеус, отпусти меня! Что случилось? Ты что, увидел этой прекрасной ночью какой-нибудь ужас из баек менестрелей-сказателей?

– Наставник, у меня, похоже, неприятности. Смертельные, – заявил я и сбивчиво поведал ему о чёртовом старикане и человеке по имени Корин, шарившем в нашем доме.

– Мы пропали. – Старик сел прямо на мостовую, тут же протрезвев, а я испугался ещё больше.

– Но что всё-таки случилось? Кто эти люди, зачем я им нужен? С чего бы какому-то незнакомому человеку желать мне зла?

– Корин – это не человек, это отродье волка, дракона, какого-нибудь кровожадного чудовища, алчущего человеческой крови. О таких монстрах в человеческом обличье хорошо известно твоим предкам по линии матери. – Пипус схватил меня за плечо, и голос его задрожал: – Амадеус, ты должен немедленно бежать из города!

– Но я… Куда же я пойду? У меня нет знакомых в других местах.

Наставник увлёк меня во мрак узкого переулка.

– Я знал, что однажды они явятся. Понимал, что тайна не может остаться нераскрытой вечно, но никак не думал, что тебя найдут так быстро.

– Что я сделал?

– Это не имеет значения. Единственное, что сейчас важно, – надо немедленно бежать. Ты должен покинуть город по другой дороге. На этот раз ты направишься в Ильму. Там скоро ярмарка, отовсюду стекается народ, и в толпе ты сможешь легко затеряться.

Я пришёл в ужас. Отправиться в Ильму одному? Но туда несколько дней пути! Впрочем, как-нибудь доберусь, но…

– Ладно, допустим, доберусь я туда, и что мне там делать?

– Ждать меня. Теперь я соберусь куда осмотрительнее, чем в прошлый раз. Прихвачу денег и запасусь материалом для краски. Ещё подумаю, как доставить в Ильму тот груз, что уже готов для продажи.

– Может, я помогу…

– Не перебивай! – Пипус снова схватил меня за плечо. – Другого пути нет. Если они найдут тебя, то убьют.

– Почему?

– Я не могу ответить тебе, Амадеус. Если что-то и может тебя спасти, то лишь полное неведение. С этого момента не говори на общем, только на высоком. Сейчас я смою краску с твоих волос и дам тебе капли, чтобы изменить цвет твоих глаз. Теперь ты эльф! Запомни это! Они будут искать полукровку. Никогда не признавайся в том, что ты полуэльф. Ты эльф! Называйся эльфийским именем, а не имперским. Как там тебя?.. Э-э…

– Но…

– Никаких но, пошевеливайся.

Я покинул столицу с первыми лучами солнца. Шёл быстрым шагом, стараясь не бросаться в глаза. Несмотря на ранний час, по дороге уже брели путники и тянулись ослы, телеги, запряжённые лошадьми и волами. Впереди меня ждала неизвестность.

В столице я уже знал каждый закоулок, но теперь покидал город в страхе, усугублявшемся полнейшей неопределённостью, ибо я понятия не имел ни о том, от чего мне приходится бежать, ни о том, с чем придётся вскоре столкнуться. Дорога сперва пролегала через лес, не тот, что принято называть Великим, просто хвойный лес, затем вела через болота и небольшие озёра, а потом поднималась по склону горной гряды.

Городок Ильма находился среди гор. На его месте раньше доставали до неба дубы Великого эльфийского леса. Но имперцы вырубили их, и сейчас Ильма главным образом служила перевалочным пунктом на пути к многочисленным рудникам, где рабы добывали золотосодержащую руду.

Никто не смог бы проделать путь из Ролона до Ильмы в карете или на телеге. Даже самых больших любителей удобств подвозили, сколько возможно, к предгорью, а дальше начинались горные тропы, непреодолимые для колёсных экипажей. Поэтому приходилось путешествовать верхом на лошадях, ослах или на своих двоих. Ну а если дело касалось очень состоятельных людей, то они передвигались в паланкинах.

В преддверии ярмарки по дороге тянулись длинные караваны животных, на спинах которых громоздились тюки с товарами. Выбравшись из Ролона, я пристроился позади вереницы осликов в надежде сойти за одного из погонщиков. Мне это удалось, и я тащился за обозом всё утро.

В полдень обоз остановился у озера: животным надо было отдохнуть и подкрепиться, да и людям не мешало перекусить. Караваны, шедшие впереди нас, уже стали там на привал. В путь я отправился не с пустыми руками: помимо денег, которые получил от художника-бретёра, имел несколько серебряных монет от Пипуса и две серебряные же пряжки с башмаков, доставшихся мне в первый день моего попадания в этот мир. Они служили мне вроде талисмана на удачу, и расстаться с ними я был готов только в случае крайней нужды.

У озера кривился десяток глинобитных хижин и навесов, крытых соломой. Несколько женщин-эльфиек готовили на открытом огне еду и разливали из больших кувшинов воду и вино. Я купил у них три лепёшки с мясом и набрал во флягу чистой воды. Чтобы не привлекать к себе внимание, убрался в небольшую рощицу, но, даже лёжа под деревом и уминая вкусняшку, я, хоть и не сомкнул глаз прошлой ночью, не находил покоя. Перед глазами у меня стояло насмерть перепуганное лицо Пипуса. В конце концов я вскочил и вернулся на дорогу, чтобы продолжить путь.

Страх заставлял меня без конца оглядываться. В этих местах карете по дороге было бы уже не проехать, но кто знает, на какие ухищрения способен этот зловещий старикан? Я был готов поверить, что он мог пуститься за мной в погоню призраком и схватить костлявыми пальцами в любой момент.

Мне стало немного спокойнее, когда я снова пристроился в хвосте очередного вьючного обоза, прикидываясь погонщиком и стараясь не вляпаться в навоз. Солнце уже скользнуло за гору, на дорогу ложились тени, и ясно было, что мне, как и всем прочим, вскоре придётся подумать о безопасном ночлеге. В городах-то и деревнях имперцы крепко удерживали население в узде, но на дорогах свирепствовали разбойники, и чаще всего мои сородичи – полукровки.

«Дурная кровь», – скажет о полукровке любой имперец и будет утверждать, что люди смешанной крови якобы наследуют худшие черты обеих рас, к которым принадлежали их родители, а потому уже изначально порочны. Собственно говоря, имперцев можно понять: они видели, что в городах полукровки промышляют большей частью воровством и нищенством, а на дорогах – разбоем.

Правда, мой наставник эту теорию отвергал, заявляя, что преступником человека делает не происхождение, а обстоятельства. Как человек, проживший пятьдесят лет в цивилизованном обществе, я с ним был полностью согласен. Но годы, проведённые в этом мире, когда чуть ли не каждый день слышал, что такие, как я, сплошь выродки, наложили свой отпечаток, и отделаться от этой мысли было уже не так просто. С помощью капель лекаря я скрывал цвет своих глаз и старался отвечать на вопросы других погонщиков только на высоком, но моя шляпа всегда была надвинута на глаза.

Вскоре обозы остановились на обочинах, путники стали разжигать костры. Близилось время, когда активными становились дикие звери и ещё более дикие люди, если эльфов тоже можно так называть…

Я устроился под облюбованным хвойным деревом, привалившись к стволу, и прикончил припасённую лепёшку.

Неподалёку остановился на привал владелец обоза, сопровождаемый тремя охранниками и эльфом-рабом. Последний, как я заметил в свете лагерного костра, был сильно избит: мало того что по его лицу прошлись кулаками, так ещё, судя по рваной окровавленной одежде, беднягу изрядно отходили плетью. Ничего необычного в этом зрелище не было, я не раз видел жестоко избитых эльфов, полукровок и даже людей. Насилие и страх – это именно то, что позволяет меньшинству держать в подчинении большинство.

Прикрыв глаза, я прислушивался к рассказу рабовладельца, хозяина обоза, который беседовал с одним из охранников. Речь как раз шла об этом рабе.

– Это сущий зверь, – говорил хозяин. – Нам потребовалось три дня, чтобы его изловить. Ему уже досталось, но это только цветочки. Настоящую кару он понесёт в Ильме, на глазах у всех: после этого урока всем беловолосым будет неповадно даже помышлять о побеге.

– Хорошо бы ещё заодно изловить остальных разбойников-эльфов, от которых на дорогах житья нет, – заметил его собеседник, – по всей округе грабят и насилуют. А имперцев убивают без пощады.

И тут я понял, что видел этого хозяина раньше: он заходил иногда в храм Единого в Ролоне. Этот человек всем был известен как грубый и беспощадный рабовладелец. Он оскоплял своих рабов и насиловал рабынь, а уж порол без различия пола и возраста всех невольников, попадавшихся ему на глаза. Даже его соотечественники имперцы были о нём дурного мнения. Как раз когда я с наставником зашёл в храм, этот злодей появился там вместе с рабом, юношей примерно моих лет в этом теле, которого жестоко избил за какой-то проступок. Он привёл мальчика в храм обнажённым, причём даже не привёл, а приволок на собачьем поводке. Мой наставник тогда прошептал:

– В душах некоторых людей кипит чёрная злоба, которая выплёскивается наружу в виде жестокости. Этот человек ненавидит эльфов. Он заводит рабов, чтобы издеваться над ними.

И теперь я вспоминал слова Пипуса, прислушиваясь к громкой похвальбе этого человека, взахлёб рассказывавшего и об охоте на беглеца, и о своих утехах с эльфийскими женщинами. Каково это – быть рабом сумасшедшего, человека, который может бить тебя, когда ему вздумается, и насиловать твою жену из прихоти? Принадлежать безумцу, который способен убить тебя просто так, под настроение?

– Этот зверёныш утверждает, будто в своём Великом лесу он принц, – рассмеялся рабовладелец и запустил в связанного раба подобранным с земли камнем. – Сожри это на ужин, принц Одулин. – И снова расхохотался.

– А негодяй довольно крепкий, – заметил другой имперец.

– Это пока я им не занялся.

И тут я понял, что эти изверги собрались кастрировать беднягу!

Я бросил взгляд на раба, и наши глаза встретились. Эльф уже знал свою судьбу, но если сначала его глаза показались мне пустыми, то затем я увидел в них боль. Не просто физические страдания от побоев, а боль унижения и отчаяния. В моей голове снова засветилась ярко-красная надпись: «Чтобы выжить, освободи раба!»

Схватившись за голову, я встал и перебрался под другое дерево. Этот приказ моего мучителя, заточившего мой разум в этом безумном мире, казался мне бредовым. Как я смогу это сделать, когда вокруг столько людей?!

Вопреки потрясению, я крепко уснул, а когда проснулся, стояла тёмная ночь. Небо затягивали тучи, и плывущая по нему призрачная луна то пропадала из виду, то ненадолго появлялась снова. Когда она скрывалась за облаками, воцарялась и вовсе непроглядная тьма. Ночь была наполнена криками ночных птиц, шорохом кустов, когда в лесу двигалось что-то крупное, и шумами, издаваемыми обозниками, – храпом, стонами во сне, фырканьем ослов.

Уж не знаю, что стало тому причиной – то ли приказ, вспыхнувший накануне в моей голове, то ли моё человеколюбие, но я всё же совершил самый безумный поступок за все годы, прожитые в этом мире.

Удостоверившись, что всё вокруг тихо и неподвижно, я поднялся с земли, достал нож и, пригибаясь, двинулся подальше от стоянки, к зарослям ельника. Если бы в тот момент меня кто-то увидел, то решил бы, что мне приспичило отлучиться в кусты по нужде.

Описав круг, я подкрался к тому месту, где был привязан спиной к древесному стволу раб Одулин, и, как змея, подполз к самому дереву. Одулин изогнулся, пытаясь определить, чем вызван шум, и я, застыв, приложил ладонь к его рту, призывая его молчать.

В этот момент хозяин раба закашлялся, и я замер. Видеть рабовладельца в темноте я не мог, однако, судя по всему, он просто перевернулся во сне. Спустя мгновение имперец снова захрапел, и я перерезал верёвки Одулина.

Едва успев добраться до своего лежбища, я услышал торопливые шаги – эльф проскользнул мимо и скрылся в тех же зарослях, откуда я начал свою операцию «Освобождение Одулина».

Увы, ему не удалось ускользнуть бесшумно, чем как раз славятся эльфы: спустя мгновение рабовладелец уже был на ногах, орал и размахивал шпагой, поблёскивавшей всякий раз, когда из-за облаков выглядывала луна. Вокруг поднялась суматоха: все вскакивали и хватались за оружие, не понимая, что происходит. Многие спросонья решили, что на лагерь напали разбойники.

Я же колебался, не зная, что лучше – остаться под деревом или под шумок улизнуть. Смыться бы, конечно, неплохо, но тогда многие догадаются, кто разрезал путы раба. Паника, царившая в моей душе, подбивала меня бежать сломя голову, но инстинкт выживания приказывал оставаться на месте. Понятно ведь, что рабовладелец осмотрит место побега и по разрезанным верёвкам поймёт, что у беглеца был сообщник. Сбежать сейчас – это всё равно что подписать признание.

Тут из зарослей донёсся шум, и сердце у меня упало. Похоже, преследователи настигли бедного Одулина, а я, вместо того чтобы помочь, лишь отяготил его участь. Теперь из кустов отчётливо слышались стоны и болезненные всхлипывания, но темнота не позволяла разглядеть хоть что-то, кроме множества движущихся фигур.

Люди вокруг стали зажигать факелы и устремились на звук, и я присоединился к ним, предпочитая не выделяться. Зеваки обступили кого-то, валявшегося на земле и скулившего от боли.

– Единый, да его оскопили! – выкрикнул кто-то.

Тут мне стало совсем не по себе. Помог, называется, человеку! Я протолкался вперёд и воззрился на раненого, корчившегося на земле, зажав окровавленный пах.

Но это оказался вовсе не Одулин.

То был его хозяин.

Глава 5. Встреча с наставником. Ильма

Прячась в кустах, я дождался отправления обоза, а когда последний ишак, поднимая пыль, двинулся в сторону Ильмы, пошёл в другую сторону, к озеру, где решил дождаться наставника. Там я всегда смогу найти еду, а если наблюдать за дорогой, не высовываясь из укрытия, то можно углядеть и того головореза, Корина, вздумай он гнаться по моему следу.

Всю дорогу я ужасно нервничал. Сколько ни уверял себя, что Пипус непременно явится, здравый смысл неизменно подсказывал, что ему могут помешать непреодолимые обстоятельства. И в таком случае я окажусь предоставленным самому себе. Чем же я стану питаться, когда закончатся деньги? Где буду ночевать? Такие мысли донимали меня во время пути и не оставили по прибытии к озеру.

Оказавшись на месте, я подошёл к женщине-эльфийке и купил ещё три лепешки. Повариха была молода, чуть старше меня в этом теле, однако суровая жизнь – работа под палящим солнцем, вечные заботы по дому и рождение одного, а то и двух детей ежегодно – состарила её прежде времени. К двадцати пяти годам бедняга превратилась чуть ли не в старуху, и даже во взгляде её зелёных печальных глаз не было намёка на молодой блеск. Протягивая лепёшки, она одарила меня грустной улыбкой, а от предложенных денег взяла только половину.

– Мы должны заботиться друг о друге, – сказала она, и я впервые за время, прожитое в этом мире, пожалел, что местные эльфы, в отличие от земных, сказочных, не живут по тысяче лет.

Заморив червячка, я снова предался мыслям о будущем, но уже с должным прагматизмом. Вспоминал, как в Клихе наблюдал за обучением детей попрошайничать. Там это занятие считалось профессией. Их учили изображать волчий голод, когда в качестве подаяния предлагали снедь, разучивали с ними убедительные интонации, разъясняли, что на «работу» нельзя надевать новую одежду, только лохмотья, голову ни в коем случае не покрывать шляпой, только намотанной тряпицей. Подаяние следует собирать не в карман, и уж точно не в кошель, а исключительно в миску или плошку.

Я уже представлял себя лучшим попрошайкой на улицах Ильмы, когда на дороге показался Пипус. Он шёл, держа на поводу ослика. Я радостно устремился навстречу, но умерил свой пыл, встретив предостерегающий взгляд наставника. Должно быть, он опасался слежки. Поэтому я подождал, пока он пройдёт мимо, и пошёл за ним, отставая на несколько шагов.

Наша встреча произошла на половине расстояния к Ильме, причём по долине. Дальнейший путь должен был занять больше времени. Тропа, неуклонно поднимавшаяся по склону, становилась всё круче.

По пути мы почти не разговаривали. Вопросов у меня накопилось хоть отбавляй, но я благоразумно держал их при себе. По угрюмому виду лекаря я понял, что дела в столице совсем не хороши.

С каждым часом подъёма в гору воздух становился всё свежее, и дорога сделалась почти приятной. По прохладе мы незаметно добрались до очередной стоянки караванов, такой же, как и та, возле которой я уже останавливался. Во дворе эльфийской хижины находился вместительный сосуд с водой и большой каменный очаг для выпечки лепёшек, а на лежавшие под деревьями брёвна можно было присесть, чтобы выпить и перекусить в тени. Всё обещало приятный отдых, но на беду к нам подошли местные инквизиторы-ловцы и затеяли с Пипусом разговор.

– Ты идёшь в Ильму из столицы? – спросил один из них.

– Да, хочу поторговать на ярмарке, – ответил наставник.

– А как насчёт грешников? Говорят, брат Илюм, наш добрый поводырь из почтенного судилища, выявил в Ролоне святотатца, вера которого будет испытана огнём.

Услышав имя наводившего страх на всю столицу ловца, Пипус вздрогнул, а я и вовсе даже дышать перестал.

– Хвала Единому, – ответил наставник и тут же спросил ловца: – Какое дело вас привело на эту дорогу?

– Нам предстоит в Ильме расследование в отношении нескольких обращённых из Сармы. Говорят, эти многоверцы тайно совершают обряды своей извращённой религии и практикуют чёрную магию.

Сарма была захвачена и покорена имперскими войсками чуть раньше Калиона. И если из Калиона имперцы уводили в рабство тысячи эльфов, то в цивилизованной Сарме ловцы устраивали охоту за ростовщиками, которых неизменно обвиняли в многоверии и приверженности к чёрной магии.

Я удивился ловкости наставника. Ведь ему удалось не ответить на вопрос ловца, хотя я и не понял, почему он не стал этого делать. Но от следующего вопроса Пипуса мой лоб покрылся бисеринками пота, а сердце заколотилось, будто я не сидел, а быстро бежал.

– И есть доказательства? – заинтересовался лекарь.

К счастью, ничего страшного не произошло. Ловец, улыбаясь, ответил:

– Самые серьёзные, добытые под пыткой и вполне достаточные, чтобы отправить проклятых ростовщиков к их покровителям. – При упоминании неназываемых богов глаза ловца злобно сузились. – Калион кишит обращёнными, – дрожащим голосом заявил местный инквизитор. – Они лжецы! Ложные обращённые, которые выдают себя за последователей Единого, а сами предают нас. Они почитают неназываемых и древнее золото, похищают людей и совершают омерзительные ритуалы, используя кровь рабов Единого.

Мой страх сменился неприязнью к ловцу, который приносил обет любви и бедности, а сам вёл себя как злобный тиран. В голове мигал красный светофор, но я так разволновался, что не смог сконцентрироваться, чтобы прочесть послание. Но руку на всякий случай держал под рубашкой, где прятал нож.

Мой наставник держался спокойно, и, глядя на него, можно было решить, что он разговаривает с товарищем, а не с «псом Единого», как ещё называли ловцов. Наверное, именно выдержка Пипуса избавила нас от общества инквизитора, который знаком круга благословил наставника, презрительно очертил нечто у моего лба и направился к поварихам.

Пипус тут же объявил, что мы должны продолжить свой путь.

Какое-то время мы шли молча. Я размышлял о ловцах и обращённых, но всё не мог найти ответ: зачем преследовать тех, кто принял веру в Единого?

– Пипус, какой смысл преследовать тех, кто сменил веру?

Наставник посмотрел на меня, как на неуча, вздохнул и начал рассказывать:

– Когда наш славный король Арус захватил последние крепости в Сарме, страна была густо населена многобожцами, угрожавшими самим основам нашей религии и общественного устройства. Чтобы противостоять этой угрозе, его величество Арус соблаговолил учредить лигу ловцов, охотников за душами, «псов Единого». Всем сармийцам было предписано принять веру в Единого или покинуть страну. Калион был завоёван позже, но и тут сармийцев оказалось видимо-невидимо. И они были богаты. Очень богаты. А значит, когда-то они не приняли Единого и покинули Сарму! Однажды глава лиги брат Илюм посчитал, что наилучшим способом приобщения к милосердной религии Единого будут пытки и конфискация имущества. Как следствие этого решения – десятки тысяч обращённых лишились всего в пользу лиги и короны, независимо от того, приняли они Единого или нет. С того времени в нашей империи возникла новая угроза со стороны ложных единоверцев. Я имею в виду сармийцев, притворно принявших нашу веру. Чтобы помешать этим нечестивцам распространять свои пагубные идеи отправлять древние ритуалы, лига повелела ловцам выявлять отступников…

– С помощью пытки! – воскликнул я, вспомнив средневековую инквизицию на Земле.

– …и карать их, публично сжигая на кострах, чтобы другим неповадно было, – подытожил Пипус.

Мы продолжили путь в молчании, каждый погрузившись в собственные размышления. «Каково это, – думал я, – когда человека сжигают заживо?» Но представить весь ужас аутодафе я не успел, наставник снова заговорил. Он стал рассказывать другую историю о ловцах.

– Жил некогда молодой служитель Единого, которому, несмотря на годы, сулили блестящую карьеру в церкви. Однако, обладая пытливым умом, он задавал слишком много противоречивых вопросов и читал слишком много трудов противоречивых авторов. Однажды молодого служителя ловцы заключили в камеру, несколько дней продержали без воды и пищи. Потом начались допросы и обвинения. Затем последовали пытки. – Пипус некоторое время помолчал, после чего угрюмо добавил: – Он вышел оттуда с незначительными физическими повреждениями. Юноша дёшево отделался: ему сделали суровое внушение и сослали из центра империи в окраинный Калион. Но он ничего не забыл. И не простил.

Выслушав наставника, я понял, что тем молодым служителем был сам Пипус. Понимал, что любой человек, обладающий знаниями, убеждениями и сострадающий ближним, ненавистен этим чудовищам в сутанах. А значит, является их вероятной жертвой.

Оставшиеся два дня пути прошли без происшествий. По крайней мере, мне они ничем не запомнились.

Когда мы добрались до Ильмы, солнце уже садилось, а ярмарка была в разгаре. Вся широкая рыночная площадь была завалена товарами, громоздившимися где под деревянными навесами, а где и просто под открытым небом. Артисты всех направлений – от акробатов до фокусников – соперничали друг с другом, надеясь заработать лишнюю монетку. Художники предлагали купить свои работы, а ремесленники расхваливали как готовые изделия, так и инструменты своего ремесла. Торговцы семенами и орудиями земледелия спорили о ценах с оптовыми покупателями. Продавцы нарядов из тонкого шёлка и изысканных кружев утверждали, что все короли и королевы империи носят только их фасоны. Лакомства и сласти, лекарства, травы и приворотные зелья соседствовали с великим множеством предметов для отправления религиозного культа – кругами, ладанками, свечами, иконами, статуэтками Единого, чётками.

Но ясное дело, столь многолюдное торжище не могло обойтись без самого пристального внимания со стороны ловцов. «Псы» ходили по лавкам, придирчиво всматривались в полотна, выставленные на продажу, а также проверяли подлинность предметов религиозного культа. Бок о бок с монахами в серых облачениях толкались одетые в чёрное королевские мытари, собиравшие подати в казну. Деньги постоянно переходили из рук в руки, причём часть их прилипала к рукам чиновников. Тут, как и на Земле, всё решалось с помощью взятки, без которой здесь невозможно было вести какие-либо дела. Государство торговало должностями, жалованье же чиновникам платило ничтожное, открыто подталкивая к вымогательству и взяточничеству. Причём это относилось практически ко всем государственным служащим. Тюремщик, купивший свою должность, сдавал в наём заключённого на лесоповал, лесопилки и на золотые рудники, где трудились каторжники, а полученные монеты делил со стражником, который арестовал преступника, и с судьёй, который вынес ему приговор.

В тот вечер, оказавшись в Ильме, я настолько очаровался всем вокруг, что даже на время забыл о загадочном старике и злокозненном Корине. Впрочем, Пипус тут же напомнил мне, что, хотя Корину и старому аристократу, скорее всего, некоторое время будет не до нас, я должен постоянно держаться настороже и принимать капли, меняющие цвет глаз. Я снова спросил его:

– Наставник, да что же такого я им сделал?!

– Меньше знаешь – крепче спишь. Неведение, Амадеус, твой единственный союзник, а лишние знания могут довести до гибели.

С этими словами он стал раскладывать наш товар на арендованный стол, сколоченный совсем недавно и ещё пахнущий хвоей. Ещё было светло, и я решил прогуляться по ярмарке. Пипус не возражал, и, толкаясь в толпе, где смешались ловцы, мытари и шлюхи, щёголи и оборванцы, имперцы, эльфы и полукровки, я забрёл в уголок, который облюбовали для себя друиды.

Моё внимание привлёк страшный длинноносый и длинноволосый эльф в алой мантии, смотревшийся довольно кощунственно. Его и без того покрытую шрамами угрюмую физиономию украшали также похожие на молнии зигзаги, нанесённые кроваво-красной краской. Сидя на земле, друид встряхивал мелкие костяшки в человеческом черепе, а потом выбрасывал их на землю перед собой. По тому, как эти костяшки лягут, он делал предсказания. Подобных предсказателей хватало и на Земле. Я всегда считал их лжецами и шарлатанами.

Какой-то эльф попросил друида предсказать дальнейшую судьбу его отца, с которым произошёл несчастный случай.

– По пути сюда мой отец поскользнулся на горной тропке и упал. Теперь он не встаёт, лежит и стонет от боли, отказывается от еды.

Друид с непроницаемым лицом осведомился о его имени, а потом взял полученную от просителя монету, потряс костяшки в черепе, а когда они легли на землю неровным кругом, заявил, что это очертания могилы, а стало быть, больной вскоре умрёт.

Не удержавшись, я скептически фыркнул, и старый урод мгновенно вперил в меня злобный взгляд. Простой эльфийский мальчишка съёжился бы от суеверного страха, но я не имел местных предрассудков. Возможно, мне было бы лучше уйти, не искушая судьбу и не тревожа тёмные силы, но меня уже понесло.

– Невозможно узнать будущее, бросая старые кости, – самоуверенно заявил я. – Это никакая не магия, а суеверие, рассчитанное на невежественных эльфов и крестьян.

Едва я закончил говорить, как снова в голове вспыхнуло яркое полотнище с уже знакомой надписью: «Выжить невозможно».

На лице старика появилась злобная гримаса, он потряс пригоршней костей перед моим лицом и пробормотал какое-то заклинание на одном из древних языков, который я не знал. Решив уйти потихоньку, я стал пятиться.

– Полукровка! Твоё сердце будет вырвано из груди на жертвенном камне, когда восстанут рейнджеры леса!

Эти слова, произнесённые едва слышным шёпотом, были сказаны на высоком. О некогда непобедимых рейнджерах Великого леса я, конечно, слышал. Обычные воины… Хотя у меня не было никакого повода, кроме странного сообщения в голове, переживать о случившемся, но обращение ко мне, выглядевшему как чистокровный эльф, напугало и разозлило, испортив ещё недавно такое приподнятое настроение.

Я проталкивался в толпе, досадуя на себя: мало того что влез как дурак со своими замечаниями, так ещё и не нашёлся с ответом. На Земле бытовало суеверие, что наговор вполне может сбыться, если не ответить шаману с остроумием, развеяв его злобное пророчество.

Разыскав Пипуса, я до ночи помогал ему в торговле. И после, помалкивая о происшедшем, отужинал и, к счастью, сразу уснул в арендованном для нас наставником номере постоялого двора.

Глава 6. Зигзаги судьбы

Уже на второй день в Ильме мы распродали всю краску, и Пипус предался пьянству. Я, в свою очередь, получил немного свободы, привыкнув к бесконечному балагану вокруг, но по-прежнему наслаждаясь ярмаркой. Мне нравилась живопись ещё в прошлой жизни на Земле. Да-да, наше свадебное путешествие в Милан я запомнил на всю жизнь! Нам достался угловой номер на пятом этаже. Из его окон был виден и беломраморный готический собор, гордость Милана, и здание Ла Скала за ним – тоже гордость! – и ещё дальше замок Сфорца с круглыми угловыми и центральной остроконечной башнями.

Пока жена плескалась в ванной, я сидел на подоконнике и молча созерцал нагромождения каменных и бетонных зданий, ущелья улиц, забитые толпами машин и людей. «Я в Италии! На родине Микеланджело и Рафаэля, Леонардо и Тициана, Боттичелли и Караваджо!.. Интересно, с каким грузом буду я покидать эту художественную Мекку, что приобрету тут и увезу с собой?» – думал я.

Последующие дни в Милане оказались настолько перегруженными, что нам некогда было ни серьёзно разговаривать, ни предаваться размышлениям. Мы носились по всяческим пьяцца и виа, из галереи в галерею, из музея в музей, из одной пинакотеки в другую. Галерея Брера и Галерея нового искусства, замок Сфорца и Амброзиана, церковь Санта-Мария-делле-Грацие с «Тайной вечерей» да Винчи. Шедевры, шедевры, шедевры! «Обручение Марии» Рафаэля, «Христос в Эммаусе» Караваджо, «Оплакивание Христа» Боттичелли и жёлтый ноздреватый мрамор «Пьета Ронданини», истерзанный гениальным резцом Микеланджело, творения Беллини и Мантеньи, Пьеро делла Франчески и Модильяни!

Глаза уставали от вакханалии красок, но перед каждым полотном хотелось постоять, хотелось, чтобы эта красота навеки отчеканилась в сердце, чтобы отсвет её никогда не угасал в душе.

К вечеру мы до того уставали, что с трудом добирались до постели и засыпали каменным, без сновидений сном.

Наверное, поэтому сейчас, получив относительную свободу, я направился к рядам с мольбертами и поставленными прямо на землю рамами с натянутыми на них полотнами.

Вдруг мне на глаза попался тот самый художник-бретёр Рикус. Он что-то показывал какому-то простаку. При виде меня он схватился было за кинжал, но я поспешил низко поклониться и подался назад, но всё ещё оставался в пределах слышимости.

– Это не простой рисунок, – сказал Рикус, продолжая прерванный моим появлением разговор, – это настоящая классика из столичной жизни, томные женщины и возбуждённые мужчины! Убедись сам, ведь ты уже хочешь пойти и найти себе горяченькую подружку?

Наверное, тот рисунок понравился обывателю. Он вручил бретёру серебро и суетливо спрятал картинку за отворот камзола.

Я собрался исчезнуть, раствориться в толпе, но проклятый художник тихонько меня окликнул:

– Эй, парнишка!

Я попытался улизнуть, но его рука схватила меня за горло со скоростью наносящей удар змеи. Рикус рывком развернул меня к себе, и его кинжал оказался у моего кадыка.

– Я прирежу тебя как барана, ты, грязный, нищий полукровка!

Остриё его кинжала прокололо тонкую кожу, и по груди побежала горячая струйка крови. Глаза у бретёра сделались совершенно безумными, как у дикого зверя, я же так перепугался, что даже не мог просить о пощаде.

Имперец пихнул меня, и я упал на землю.

– Если я не перерезал тебе глотку, то лишь потому, что не хочу пачкать руки твоей грязной кровью. Не суй свой длинный нос в мои дела. Иначе я не просто снесу голову с твоих плеч, а начну сдирать твою шкуру по чуть-чуть и буду натирать голую плоть солью.

С этими словами мой мучитель скрылся в толпе, оставив меня в испуге, недоумении и растерянности. Да что я ему сделал, чтобы этак беситься? Согласен, стал свидетелем его грязных делишек, но…

Я поднялся с земли, отряхнулся и пошёл обратно на ярмарку, уже с меньшим воодушевлением, чем раньше.

И тут я встретил Вестника. Того самого! Костлявого, угловатого, с копной белоснежных волос и длинной, спускающейся ниже пояса бородой. Он однажды приходил ко мне во сне… В первый раз я увидел его у небольшой эльфийской деревушки. А сейчас он стоял на каменной плите, возвышаясь на несколько метров над слушателями, и творил свою магию перед лицом толпы. Он не был стар в том смысле, какой мы обычно вкладываем в это слово. Казалось, мимо него протекли не дни или годы, а эпохи и тысячелетия.

Я не знал, когда и где этот человек родился и какой народ породил его, но для меня Вестник воплощал всё, относящееся к эльфам. По его речи ничего понять было нельзя: подобно земному попугаю, он говорил с каждым на его языке, отвечал на все вопросы, пользуясь тем наречием, на котором они были заданы. Вскоре я заподозрил, что он умеет также говорить на языке птиц и змей, камней и деревьев, гор и звёзд.

Предсказатель, которого я повстречал недавно, несомненно, являлся шарлатаном, но Вестнику фокусы не требовались. Он только что на моих глазах излечил женщину от постоянной мучительной головной боли. Касаясь губами уха одержимой, беззвучно он проговаривал свои священные слова. И неожиданно его глаза выпучились, он резко отпрянул. Женщина взвизгнула и конвульсивно дёрнулась: в зубах Вестника извивалась вытащенная из её головы ядовитая змея. Над толпой пронеслось изумлённое «ах!». Я же приписал это ловкости рук – старик наверняка пустил змейку вверх по своему рукаву, а потом спрятал её у себя во рту. Ну разве мог я считать иначе? А в силу полученного образования и жизненного опыта – нет.

Естественно, у меня возникло желание разоблачить и этого мошенника. Однако что-то заставило промолчать. Что именно, не знаю. Но Вестник, похоже, прочёл мои мысли: его глаза выхватили меня из огромной толпы.

– Подойди сюда, мальчик, – сказал он.

Все уставились на меня. Сам не пойму как, я очутился на каменной плите рядом с Вестником.

– Ты, смотрю, не веришь, что я извлёк змею из головы этой женщины?

Я прекрасно понимал, что говорить правду – лучший способ нажить врага, а умение притворяться – высший смысл выживания. Не хватало ещё лезть в чужие дела. Однако на этот раз я почему-то не сдержался. Раз уж старик сам этого хочет, так тому и быть.

– Ты спрятал змейку у себя во рту или в руке, – невозмутимо заявил я.

Мои слова подорвали веру толпы в чудо – послышался свист. Однако старец не опечалился.

– Я вижу, в твоих жилах течёт эльфийская кровь, – прошептал мне на ухо старый мудрец, – но ты предпочитаешь своих имперских предков.

– Я предпочитаю знание невежеству, – немедленно заявил я.

– Вопрос в том, – улыбнулся старик, – сколько знания может вынести мальчик?

Тихонько бормоча нараспев что-то на высоком, он стал совершать пассы перед моими глазами. Я закачался, лицо моё запылало, словно в лихорадке, на глазах выступили слёзы, дыхание перехватило. От моего недавнего скепсиса не осталось и следа.

Я чувствовал, что буквально проваливаюсь в его глаза: изумрудные, бездонные колодцы, наполненные мировой усталостью и молчаливым пониманием. Они сжимали меня как тиски, и, пока я беспомощно трепыхался в этой железной хватке, из меня вытягивали всё, все знания…

Потом Вестник потянулся к моему паху, словно хотел ухватить меня за причинное место, и извлёк из моих штанов длинную чёрную змею, извивавшуюся и злобно шипевшую. Зеваки разразились смехом.

И всё же я остался с этим странным стариком. А после того, как толпа рассеялась, я сидел тише воды ниже травы. Старик угостил меня жареным мясом и терпким вином.

– Никогда не отрекайся от своей эльфийской крови, – поучал он. – Имперцы полагают, что покорили нашу плоть плетью и мечом, с помощью страха и своей религии, но под нашими ногами, над нашей головой и в наших душах до сих пор существует другой, особый мир. До появления в Калионе имперцев, до того, как эльфы ступали по земле, до того, как сама твердь была извергнута из пустоты и обрела вещественность, властвовали духи. Их священные тени облачали нас, насыщали наши души и созидали нас… Возьми, – протянул мне Вестник странный блестящий камень.

В моей голове по-прежнему было туманно. Я испытал невероятное чувство потрясения и упал на колени.

– Это твой талисман, жребий, судьба. Храни его! – сказал старик.

– Но я не достоин.

– Разве? Ты даже не спросил, что должен отдать мне взамен.

– Всё, что у меня есть, – прошептал я и отдал ему все деньги, все свои сбережения.

Его ладонь прошла над моей, не коснувшись её, и деньги исчезли так, будто их никогда и не было.

– Этот дар не имеет цены. Он благословляет тебя, и твоё сердце с ним приютило богов…

Я даже не заметил, когда и как он ушёл. Смотрел на камень и млел.

Пипуса я нашёл в нашем временном прибежище – съёмной комнате. Я подробно поведал ему о своей встрече с целителем-магом, упомянув о змейке, скрывавшейся и в голове женщины, и в моем паху. Как ни странно, особого впечатления на наставника это не произвело, более того, после рассказа о сковавшем меня вдруг мороке, Пипус рассмеялся:

– Ха! Выходит, голова у тебя закружилась, и ты чуть не потерял равновесие, глаза слезились, нос чесался, но при этом чувствовал ты себя замечательно.

– Да! Так всё и было!

– Полагаю, старик применил порошок, который эльфийские друиды использовали для умиротворения тех, кто предназначался в жертву богам. У твоего так называемого целителя в кармане наверняка было немного этого порошка. Распевая свои заклинания, он махал руками у тебя перед носом, распыляя дурман.

– Нет, я ничего такого не заметил, – прошептал я, ужасаясь полученной информации о человеческих жертвоприношениях эльфийскими друидами.

– Само собой! Нужна лишь крохотная щепотка порошка. Тебя ведь не собирались приносить в жертву. Старику требовалось лишь слегка ослабить твоё сознание, чтобы ты поверил всему, что он тебе говорил.

– Но он дал мне дар!

Пипус внимательно рассмотрел полученный от друида талисман, улыбнулся и спросил:

– А что взял у тебя взамен старый мошенник?

Чувствуя себя полным лохом, на этот вопрос наставника я решил не отвечать…

– Ничего, – солгал я.

Спустя полчаса, когда Пипус ушёл, я побежал к плите, где встретил целителя. Там, естественно, его не было.

Сокрушаясь о потерянных деньгах и проклиная себя за глупость, я снова забрёл на майданчик художников. Там зазывала приглашал всех желающих полюбоваться восхитительными работами непревзойдённого мастера Алона Рикуса. Самого бретёра я нигде не видел, поэтому решил взглянуть на его работы. И что я увидел? Мазню в духе провинциального декора родной планеты с русалками и котами!

Эти рисунки были бледным подобием того шедевра, который я отдал пассии художника. «Как же так? – спрашивал я себя. – Поверить не могу, что такой мастер пишет непотреб!»

У картин я задержался до вечера. Рассматривал большие и маленькие полотна, вспоминая Землю и работы наших мастеров живописи. Ушёл, когда уже наступала ночь, однако к Пипусу пошёл не сразу, а сперва снова отправился на поиски целителя, рассчитывая вернуть свои деньги. Вокруг ярмарки горели сотни костров, но я не прекращал поиски и бродил между ними, пока наконец не углядел его ослика, собаку и приметное эльфийское одеяло, выкрашенное в изумрудный цвет. Небо было безоблачным, звёзды и луна давали достаточно света, так что я был уверен, что ничего не напутал. Правда, самого Вестника поблизости видно не было.

Вообще-то в качестве возмещения я считал себя вправе прибрать к рукам одеяло, да и вообще всё, что смогу найти на стоянке, но злобный взгляд кудлатой собаки отбил у меня даже малейшее желание действовать таким образом. Этот мохнатый пёс выглядел чистым чёртом, исчадием Ада.

Я возобновил поиски старика и обнаружил его на некотором расстоянии от его бивуака, стоящим ко мне спиной, а лицом к огромному, утопающему в сгущавшемся мраке дереву. Различимы были лишь тёмные очертания его фигуры. И в тот момент, когда я направился к нему, целитель воздел руки к звёздам и возгласил что-то на незнакомом мне языке. То был не высокий, и вообще не походил ни на одно из эльфийских наречий, какие я когда-либо слышал.

Неожиданно с гор, леденя мою кровь, налетел пронизывающий ветер. Содрогнувшись, я посмотрел на Вестника и увидел, как прямо над его головой, ярко перечеркнув небо, устремилась к земле звезда.

Падающие звёзды я, понятное дело, видел и раньше, но что-то не мог припомнить, чтобы они падали отвесно, да ещё и по команде смертного. Я повернулся, и ноги сами собой понесли меня прямиком к таверне, где Пипус арендовал для нас комнатку.

Я посмеивался над собой, убеждая самого себя, что падение звезды именно в тот момент, когда старик вершил свои заклятия, было всего лишь простым совпадением. Но моё тело пронизывала странная дрожь, и я испытывал иррациональный страх, от чего и вовсе побежал. Как бы то ни было, а искушать судьбу меня не тянуло. Я и так уже нажил достаточно врагов и не имел ни малейшего желания добавлять к их числу ещё и потусторонние силы.

Не знаю, как это произошло, кто той ночью дёргал за нити моей судьбы, но я вылетел прямиком к костру, у которого, стоя за мольбертом, творил великий мастер Алон Рикус.

Я встал как вкопанный и уставился на него и полотно с портретом какой-то прекрасной девушки. Наверное, очередной пассии бретёра.

– И что ты можешь понимать в живописи, щенок? – пьяным голосом пробормотал Рикус.

– Ну, может, знатоком местной живописи меня и не назовёшь, – заносчиво заявил я, – но мне доводилось видеть настоящие шедевры!

– Ну и какие же?

Бретёр положил на полочку кисть и приложился к меху с вином. Сделав несколько больших глотков, он с вызовом уставился на меня. Поначалу его вопрос испугал меня, но я решил просто поговорить с ним, как с обычным человеком, рассчитывая, если что-то пойдёт не так, банально сбежать.

– Ты вряд ли видел эти работы и наверняка не слышал имён тех мастеров. Ответь мне, как мог такой большой мастер-портретист написать то, что продают сейчас на ярмарочной площади?

Рикус глянул на меня с новым, хотя и пьяным интересом.

– Я уважаю тебя за твой решительный отказ потворствовать этой толпе неотёсанных торговцев и прочих мужланов, которые не понимают настоящее искусство! Но, видишь ли, маленький уличный щенок, окрашивающий свои волосы и меняющий цвет глаз, как рептилия с островов Маги меняет цвет своей кожи, если бы я не писал то, что понятно простолюдинам, то они не покупали бы мои работы. Ты или потворствуешь сброду, или умираешь с голоду!

– Если бы ты свято верил в своё искусство, то предпочёл бы умереть с голоду! – неосмотрительно заявил я, вспомнив земных мастеров-импрессионистов начала двадцатого века, отдававших свои работы за чашку кофе.

И какие работы! Спустя полвека аукционы «Кристис» и «Сотбис» выручали за них десятки миллионов долларов…

– Ты или глупец, или лжец, или и то и другое вместе, – рассмеялся он. – Как зовут тебя, полукровка?

Забыв о необходимости хранить тайну, я ответил:

– Амадей Амадеус… бастард.

– Тогда я буду звать тебя просто бастардом. Достойное наименование, по крайней мере, среди воров и шлюх. Я пью за тебя и за твою любовь к искусству!

Рикус опустошил мех до дна, отбросил его в сторону и растянулся на спине, полуприкрыв веки.

Вечерняя прохлада заставила меня податься ближе к огню. Согревая у костра руки, я ждал, когда бретёр снова заговорит. Почему-то я испытывал к этому человеку беспричинную симпатию. Поэтому расстроился, услышав похрапывание. Имперца сморил пьяный сон. Со стоном разочарования я поднялся. Обернувшись, заметил человека, который шёл в мою сторону. Незнакомец останавливался у каждого костра, внимательно присматриваясь к расположившимся возле него людям. Я замер на месте. Ужас сковал меня, напрочь лишив дыхания, ведь я решил, что этот соглядатай ищет меня! Не медля, поспешил скрыться во тьме. Всю дорогу до таверны колени мои дрожали, а сердце трепетало от страха.

Глава 7. Как я стал бастардом-убийцей

На следующее утро, собрав в узелки наши пожитки, к моему огромному облегчению, Пипус сообщил, что мы покидаем ярмарку. А стало быть, и Ильму с соглядатаем старика. Я не преувеличивал опасность. Ещё вечером рассказал наставнику о странном незнакомце, и Пипус сказал мне:

– Тебе следует соблюдать осторожность. Не исключено, что этот незнакомец на ярмарке искал именно тебя. Если преследователи увидят меня, то поймут, что ты где-то рядом, поэтому нельзя, чтобы нас видели вместе. Используй капли, не забывай о цвете своих глаз!

По его плану, я уходил из Ильмы первым и должен был идти по дороге на равнину до первой развилки, где мы условились с наставником встретиться. Напившись из ручья воды, я тайком сорвал несколько фруктов, похожих на яблоки, и, жуя сочный плод, отправился на ярмарку. Она ещё не закончилась, и если некоторые купцы, уже распродав товары, покидали её, то их быстро сменяли другие, подъезжавшие из других городов Калиона.

Я не хотел уходить, не встретившись с целителем. Не то чтобы Пипус полностью разуверил меня в том, что этот человек и впрямь обладал магией, но вопрос о моих деньгах оставался открытым. Что ни говори, а старик всучил мне безделушку за все мои сбережения! Кроме того, при свете дня всё казалось уже не таким пугающим, как в сумраке, и я решительно направился на дальний конец ярмарочного поля, туда, где предлагали свои услуги кудесники и всякие шарлатаны.

Пересекая торговую площадку, я вдруг приметил, что Пипус разговаривает с каким-то всадником. Я видел Корина лишь мельком, когда он обыскивал наше пристанище, но узнал его сразу. Судя по одежде – кожаным сапогам, штанам и рубашке из очень дорогой, но потёртой ткани, широкополой шляпе, украшенной плюмажем, я понял, что этот имперец и есть Корин, ведущий какие-то дела со старым аристократом. И я ни на секунду не сомневался – он ищет именно меня.

Корина сопровождал ещё один всадник, и в нём я признал того самого соглядатая, рыскавшего вечером по лагерю пришедших на ярмарку людей.

Народу вокруг было так много, что мне ничего не стоило слиться с толпой. У меня всё ещё оставалась возможность протолкаться к колдунам и кудесникам, найти среди них Вестника и стрясти с него моё серебро. Но при виде Корина у меня буквально мороз по коже пробежал, и не читаемая надпись на красном фоне запрыгала перед глазами, наверное сообщая, что выжить снова невозможно. Приняв решение бежать, совершил первую ошибку: я оглянулся. Бросив взгляд через плечо, встретился глазами с Корином. После чего сделал вторую ошибку: я побежал.

На мне была шляпа, и я находился от имперца в сотне шагов, так что он вряд ли мог рассмотреть моё лицо. А вот мои подозрительные действия немедленно привлекли его внимание.

Он развернул лошадь в моём направлении. Наставник попытался удержать её за узду, но Корин ударил его по голове тяжёлой рукояткой хлыста. Лошадь рванулась в мою сторону, Пипус же рухнул как подкошенный, будто его не ударили, а подстрелили.

Словно преследуемый злобными псами, я устремился в густые заросли колючего местного терновника и на четвереньках пополз вверх по склону. Исцарапался я изрядно, но зато, когда взобрался на гребень и оглянулся, оказалось, что конь имперца заартачился, не желая идти в колючие заросли. Другой всадник сумел-таки погнать свою лошадь вверх по склону, но взобрался недалеко – животное охромело.

Правда, и я, оказавшись на вершине, обнаружил, что дальше мне бежать некуда – путь преграждало речное ущелье, слишком крутое, чтобы спуститься, и слишком высокое, чтобы спрыгнуть.

А тем временем внизу остановивший свою лошадь Корин, видимо разглядев на вершине мой силуэт, что-то крикнул своему помощнику. Его я не видел, но слышал, как он, спешившись, проламывается сквозь кусты. Впереди меня метров на двадцать возвышался последний выступ, и я, не имея другого выхода, устремился туда. Правда, вместо того, чтобы подняться, на бегу сорвался вниз, покатился по склону и остановился, лишь когда застрял в кустах. Боли я при этом не ощущал вовсе – слишком силён был страх.

Не поднимая головы над кустами, я снова пополз наверх, но на этот раз на гребень, где был виден как на ладони, уже влезать не стал.

Треск кустов, через которые проламывался помощник Корина, погнал меня дальше. У меня имелось оружие – нож размера, дозволявшегося эльфам, но иллюзий относительно возможного исхода схватки я не питал. Имперец был гораздо крупнее и сильнее тощего пятнадцатилетнего парнишки, в теле которого я оказался, да и с ножом против шпаги много не навоюешь.

Снизу донёсся голос Корина, требовавшего поскорее найти меня, и это придавало мне прыти, однако, когда склон сделался почти отвесным, я замешкался, сорвался и, шлёпнувшись с высоты около двух метров, так приложился спиной, что из меня буквально вышибло весь воздух. Некоторое время я лежал без движения, а когда треск в кустах, совсем поблизости, заставил меня кое-как подняться на ноги, было уже поздно.

На прогалину вывалился из зарослей вчерашний соглядатай: рослый краснорожий малый с коротко стриженными чёрными волосами и бородкой. Он вспотел и весь запыхался, но при виде меня по-волчьи оскалился.

– Сейчас я вырежу твоё сердце, полукровка, – пообещал он, указывая на меня обнажённым клинком.

Я в ужасе попятился, слыша в кустах за его спиной шаги и понимая, что сейчас здесь появится ещё и Корин. Его помощник тоже услышал эти шаги и обернулся. Но мы оба увидели вовсе не Корина. Художник-бретёр Рикус шагнул навстречу соглядатаю с клинком в руках.

Тот моментально присел, выставив вперёд оружие, но клинок Рикуса сверкнул так стремительно, что я не заметил движения, а мой враг не успел отразить удар. Долю мгновения он стоял неподвижно, как статуя, а потом его голова отделилась от тела и, упав наземь, подскочила, словно мячик. Тело обмякшей кучей осело рядом.

Я не мог пошевелиться. Так и застыл, в изумлении и ужасе разинув рот.

Рикус жестом указал на обрывистый берег позади меня.

– Беги к реке!

Не говоря ни слова, я повернулся, бросился в указанном направлении и, хотя до воды было метров десять, а может и больше, не колеблясь, сиганул вниз, с силой ударился о воду, погрузился чуть не до самого дна, основательно нахлебавшись, но вынырнул. Пенящийся поток понёс меня вниз по течению, а сверху, перекрывая плеск воды, разносился голос Корина, призывающего своего пособника.

Я выбрался из реки едва живой, перемёрзший в ледяной воде горной речки, очумевший от ударов о валуны. Едва очутившись на галечном пляже, лишился сил и только тогда почувствовал боль от множественных ссадин и ушибов.

Согревшись на раскалённых солнцем камнях, усилием воли поднялся и побрёл в сторону дороги из Ильмы. Поскольку мне всё равно некуда идти, я последовал указаниям Пипуса и, добравшись без приключений к развилке дороги, стал его там ждать.

Наконец он появился верхом на ослике. Вьючные корзины пустовали, а на лице наставника застыл испуг.

– Амадеус! Ты убил человека, отсёк ему голову!

– Я не убивал его.

И рассказал Пипусу, что произошло.

– Это не имеет значения. Они обвинят тебя. Залезай.

Он слез с ослика и помог мне взобраться на животное.

– Куда мы поедем? – спросил я, покачиваясь на спине у осла.

– Обратно в столицу.

– Но ты же сам говорил…

– Имперец мёртв, и обвиняют в этом тебя. У меня нет ни одного друга, который предложит убежище полукровке, разыскиваемому за убийство черноволосого. Тебя найдут и прикончат на месте. Ради полуэльфа никто и суда не станет устраивать.

– И что же мне делать?

– Нам придётся вернуться в Ролон. Единственная моя надежда – найти господина, пока он ещё не уехал из города, и попытаться убедить его, что ты никому не причинишь вреда. Пока я этим занимаюсь, тебе придётся скрываться у своих друзей – городских нищих. Если ничего не получится, я посажу тебя на одну из лодок, которые перевозят товары к самому краю обжитых имперцами территорий, в тамошних лесах тебя не найдут, даже если пошлют на поиски солдат. Я дам тебе денег, сколько смогу. Но вернуться, Амадеус, ты уже не сможешь. Убийство имперца – это преступление, за которое для таких, как ты, прощения нет.

Разумеется, всё, что Пипус говорил, представлялось мне полнейшим бредом. Какой лес, какие эльфы, я не представлял, как буду жить среди них. Сунься я туда, вопрос будет лишь в том, кто сожрёт меня раньше: какой-нибудь хищник или друид-людоед. В большом городе я мог бы, по крайней мере, воровать еду. В Великом лесу я сам стану едой. Так я ему и сказал.

– Тогда отправляйся подальше в захолустье, где живут мирные эльфы. Ты ведь знаешь их язык. Эльфийских деревень сотни, укройся в одной из них.

Я промолчал, не желая усугублять страхи наставника собственным испугом, хотя понимал, что это тоже не выход. Я не чистокровный эльф, и ни в одной деревне меня не примут. Пипус какое-то время тоже молчал. А когда он внезапно остановил ослика и приблизил свой рот к моему уху, я почувствовал, как по телу пробежала дрожь.

– Мне вообще не следовало воспитывать тебя. Мне не следовало пытаться помочь твоей матери. Это стоило мне карьеры, а теперь, возможно, будет стоить и жизни.

И снова я задал наставнику вопрос о своей матери, точнее, о матери Амадеуса. И почему старик-аристократ меня преследует? Но получил обычный, уже поднадоевший ответ:

– Неведение – твоя единственная надежда. И моя тоже. Нужно, чтобы ты мог честно заявить, что ничего не знаешь.

Однако мне казалось, что неведение – не такая уж надёжная защита. Скажем, сегодня меня защитило вовсе не незнание, а клинок бретёра – не вмешайся Рикус, я так и умер бы, пребывая в «спасительном» неведении.

Почти весь путь до столицы Пипус молчал. Он ничего не сказал, даже когда мы останавливались на ночлег, расположившись в кустах подальше от дороги. В часе ходьбы от Ролона наставник остановился.

– Дальше тебе можно двигаться только ночью, – заявил он. – В Ролон войдёшь с наступлением темноты и старайся не высовываться. И не вздумай пока сунуться к нищим, ни в коем случае. Если всё утрясется, я тебе сообщу.

– А как ты меня найдёшь?

Он щёлкнул костяшками пальцев меня по голове и прошипел:

– Ночью ты незаметно проберёшься в наш дом.

Когда я повернулся, чтобы уйти, Пипус внезапно крепко сжал меня в объятиях.

– Ты не сделал ничего, чтобы заслужить всё это, Амадеус. Ты виноват разве в том, что родился. – Потом он оттолкнул меня и попытался ладонями скрыть слёзы. И когда я направился в заросли кустарника, вдогонку мне полетели слова, которым суждено было преследовать меня до конца моих дней: – Будь осторожен, Амадеус! Запомни: если они тебя найдут, тебя уже ничего не спасёт!

Знал бы кто, как я устал прятаться, шарахаться от незнакомцев и чувствовать себя приговорённым из-за тайны, о которой мне ничего не было известно.

За предыдущую ночь мне удалось поспать всего пару часов, и поэтому, как только я лёг и моя голова коснулась земли, меня сморил сон.

Пробудился я в темноте от пения ночных птиц и шороха, производимого мелкими грызунами. И тут же моментально вспомнил о старике и его подручном. Походило на то, что в Ролоне ни тот, ни другой не живут, иначе я их знал бы. Очевидно, оба прибыли туда на чествование высокого чина из центра империи. А постоянно они проживают в каком-нибудь другом месте, например, в Клихе, где я в первый раз и встретился со стариком.

Я немного приободрился: ведь праздник закончился, а значит, старик, скорее всего, уже уехал из Ролона! Мне захотелось поскорее добраться в нашу с Пипусом берлогу. Надоело шастать невесть где, да и есть очень хотелось.

Дорога была безлюдной – по ночам в путь никто не трогался, а на ночлег в такой близости от города путники не останавливались. Лунный свет был достаточно ярок, и я побежал.

К тому времени, когда я добрался до Ролона, меня уже изгрыз волчий голод, а тут вдобавок ещё и резко похолодало. Поднявшийся сильный ветер трепал волосы, шляпу я потерял в реке, а теперь мог потерять и плащ. Придерживая его полы руками, я брёл по пустынным улицам.

Когда добрался к дому наставника, тучи заслонили луну, сделав ночь непроглядно чёрной. Порывы ветра буквально рвали мою одежду, вздымая больно кусавший лицо и руки песок.

– Пипус! – выкрикнул я, вбежав в помещение.

На столе горела одна-единственная свеча, большая часть комнаты тонула в сумраке, и я не сразу увидел, что, кроме моего воспитателя, там находятся Корин с парой подручных. Бедный Пипус сидел на табурете, руки его были связаны за спиной толстой пеньковой верёвкой. Кляп, сделанный из узла той же верёвки, затыкал лекарю рот; один из подручных крепко держал наставника, а сам Корин бил его тяжёлой свинцовой рукоятью своей плети. Мертвенно-бледное лицо Пипуса было залито кровью и искажено болью. Третий негодяй, очевидно, следил за дверью, потому что, как только я вошёл, захлопнул её и схватил меня.

Корин оставил наставника и направился ко мне, на ходу вынимая из ножен меч.

– Я закончу то, что начал в тот день, когда ты родился, – сказал он.

В этот миг Пипус вскочил, вывернулся из хватки держащего его человека и боднул того, словно разъярённый бык. Оба они упали на пол. Корин кинулся на меня, выставив клинок, но я увернулся, и он, проскочив мимо, споткнулся о своего товарища, отпустившего меня, едва имперец обнажил оружие. Они грохнулись вместе, и когда Корин поднялся, то обрушил свою ярость на первую подвернувшуюся мишень – совершенно беспомощного, со связанными за спиной руками и кляпом во рту Пипуса. Обеими руками подняв меч высоко над головой, имперец вогнал в живот лекаря острый клинок и громко воскликнул:

– Всё из-за тебя, тварь!

Предсмертный хрип прорвался сквозь верёвочный кляп. Пипус перекатился на спину, отчаянно ловивший воздух рот наполнился кровью, а глаза закатились так, что видны остались только белки. Всё это время Корин налегал на рукоять меча, проворачивая клинок в ране.

Я вырвался за дверь, слыша за своей спиной крики, но они ничего для меня не значили – не было ничего, кроме ярости приближавшегося ненастья и необходимости оторваться от преследователей. Красной тряпкой трепыхалось перед глазами полотнище с сообщением о неизбежности моей смерти. Но вскоре крики умолкли, и я остался один на один с чернотой ночи и завываниями ветра.

Мне пришлось укрыться в ночлежке столичных нищих, где я проспал до полудня. А когда выбрался из вороха старых одеял и вышел к большому столу, то увидел широко распахнутые глаза Клариссы, местной шлюхи.

– Вот ты где! – воскликнула она. – А ведь о твоих злодеяниях уже говорит весь город. Ты убил бедного лекаря Пипуса. А до этого на ярмарке в Ильме прикончил ещё какого-то человека.

– Кларисса, я никого не убивал.

– А чем ты можешь это доказать? У тебя есть свидетели?

– Я полукровка. Пипус всегда был моим наставником. Об этом знают все! А настоящими убийцами в обоих случаях были имперцы, и убивали они не маленьким ножиком, а своими мечами!

Что стоит слово полуэльфа? Даже сочувствующая мне шлюха усомнилась в моём рассказе. Я понял это по её глазам. Ведь ей с рождения твердили, что все имперцы – честны и благородны, а полукровки изначально вероломны.

– Говорят, ты убил мэтра Пипуса после того, как он поймал тебя на краже денег, наторгованных им в Ильме. За твою голову назначена награда.

Я попытался объяснить, что произошло на самом деле, но это звучало настолько неубедительно, что я, пожалуй, и сам вряд ли поверил бы такому рассказу. По глазам Клариссы я видел, что она тоже сильно сомневается. А уж если не поверила она, то не поверит никто!

Несправедливое обвинение в убийстве самого лучшего, самого близкого и дорогого мне в этом мире человека ранило куда больнее, чем я мог себе представить. Мне не хотелось никуда идти и никого видеть. Тем более для меня это сейчас было небезопасно.

Я нервно мерил шагами комнату от стола к стене с лежаками, пока перед глазами снова не загорелась надпись-предупреждение о скорой и неизбежной смерти. Я подскочил к открытому окну и увидел Клариссу, что-то шепчущую на ухо какому-то парню. Тот нехорошо усмехнулся и умчался по улице так, будто на нём горели штаны.

Шлюха повернулась и уставилась на окно. Я помахал ей рукой, и на её лице отобразилась смесь вины и смущения, страха и ярости, которая подтвердила мои худшие опасения. Она донесла на меня.

Я высунулся из окна и чуть выше по улице увидел того паренька-бегунка, разговаривавшего с тремя всадниками. Хуже и быть не могло – их предводителем оказался Корин.

Глава 8. Новая встреча с Элоизой

Выбежав из дома через чёрный ход, я припустил по переулку, слыша позади разъярённые крики. Злоба моих преследователей была понятна: во-первых, ловили они меня не один день, а во-вторых, я от них удирал, и люди, готовые продать за серебряную монету родную мать, рисковали лишиться награды.

Безумный побег, инстинкт выживания увлёк меня по направлению к центру города, к главной площади, где жили самые состоятельные горожане. Вообще-то мне следовало убраться из столицы, и чем быстрее, тем лучше, но я ума не мог приложить, как это сделать. До окраины было далеко, а здесь меня могли обнаружить в любой момент.

Мне требовалось убежище, и когда я увидел впереди карету, дожидавшуюся кого-то перед особняком, то долго не размышлял и, воспользовавшись тем, что кучер отвернулся и тряс вместе со слугой в кубке монеты, быстро перебежал улицу и спрятался под дном экипажа.

Но тут голоса преследователей зазвучали совсем близко, меня охватила паника, и я, почти не соображая, что делаю, открыл дверцу и скользнул внутрь.

На два длинных, как скамьи, внутренних сиденья кареты были накинуты длинные, до пола, меховые покрывала. Под обеими лавками имелось пространство для багажа, в тот момент абсолютно пустое. Я бросился на пол, пролез под покрывалом и забился под лавку, свернувшись калачиком за меховой завесой.

Когда голоса снаружи стихли, я ощутил под собой что-то твёрдое, и оказалось, что это доска, которую некоторые местные художники использовали для росписи вроде наших иконописцев с Земли. Я приподнял меховую занавеску достаточно, чтобы получить немного света, и пробежался взглядом по рисунку. Сказать, что сюжет меня удивил, значит ничего не сказать! Обычно на таких досках и в этом мире писали религиозные сюжеты. На этой же неизвестный художник написал сцену страстного поцелуя. Мастер, кем бы он ни был, по праву мог так называться – Мастер. Конечно, я видел молодые прекрасные лица на доске, но прежде обратил внимание на сочные губы целующихся любовников.

Такие сюжеты в Ролон контрабандой привозили из империи. И эти контрабандисты очень рисковали попасться в лапы ловцов. Само по себе хранение фривольных картинок уже являлось серьёзным, наказуемым поступком, но использование для такого творчества доски попахивало куда более страшным обвинением – богохульством!

Тут кто-то окликнул занятых игрой кучера со слугой, велев им забрать из дома и погрузить в карету сундуки. Их шаги удалились по направлению к особняку, я же задумался о том, как быть дальше.

«Выскочить из кареты и убежать? Но куда?» – спрашивал я себя. Однако выбор был сделан за меня. Дверца кареты открылась, и кто-то забрался в неё. Я забился как можно глубже, скрючившись так, что мне трудно было дышать.

Поскольку при посадке седока карета едва качнулась, я понял, что это, скорее всего, не взрослый мужчина, а увидев в щёлочку под меховым пологом оторочку платья и туфельки, убедился, что имею дело с особой женского пола. Неожиданно тонкая белоснежная ручка полезла под мех, стала там шарить, несомненно, в поисках доски с рисунком, но вместо неё наткнулась на моё лицо.

– Не кричи! – взмолился я.

Незнакомка потрясённо охнула, но не настолько громко, чтобы поднять тревогу.

Я отодвинул покрывало и высунул голову.

– Пожалуйста, не кричи. Я попал в беду.

На меня воззрилась та самая девушка, которая встала когда-то между мной и шрамованным щёголем с плетью. Я даже имя его запомнил. Красавица Элоиза тогда обратилась к высокородному наглецу – Лафет.

– Что ты там делаешь? – ошеломлённо пролепетала она.

Я устремил взгляд на её голубые глаза, роскошные локоны и высокие тонкие скулы. Несмотря на опасность, её красота лишила меня дара речи.

– Я принц, – наконец промолвил я, – переодетый нищим.

– Ты полукровка! Я позову слуг…

Я давно не капал в глаза капли Пипуса, и, должно быть, они снова стали голубыми, как у Элоизы.

Когда девушка схватилась за дверную ручку, я показал ей обнаруженную мной доску.

– Это то, что ты искала под сиденьем? Непристойный рисунок, запрещённый ловцами?

Её глаза расширились от смущения и страха.

– Ах, ты ведь такая красивая девушка, совсем ещё юная! Вот будет жаль, если попадёшь в лапы «псов».

На её лице отразилась борьба гнева и испуга.

– Между прочим, тех, у кого обнаруживают такие рисунки, сжигают на костре.

К сожалению, она не поддалась на мой блеф.

– Да ты никак собрался шантажировать меня?! А почему бы мне не сказать, что этот рисунок твой и ты пытался мне его продать? Вот сейчас закричу и позову слуг, и тогда тебя сперва высекут, как вора, а потом отправят в горы на рудники умирать.

– Дело обстоит гораздо хуже, – сказал я. – Снаружи находится толпа преследователей, которые охотятся за мной за то, чего я не совершал. Поскольку я полуэльф, у меня нет никаких прав. Если ты сейчас позовёшь на помощь, меня повесят. Вспомни, что написано на дверях этой кареты!

К счастью, я не забыл, что прочёл в нашу первую с ней встречу – «Амадей – Дом славы и чести».

Должно быть, она действительно восприняла мои слова серьёзно, потому что её гнев мгновенно улетучился. Красавица прищурилась.

– А откуда ты знаешь, что там написано? Полукровки не умеют читать.

– Я читал Вергилия и Гомера. Я умею петь песню, которую Лорелея пела обречённым морякам, я знаю наизусть песню сирен, которую слышал Одиссей, привязанный к мачте.

Конечно, обо всём этом Элоиза никогда не слышала, хоть я и правда читал и знал всё, о чём сказал. Её глаза снова расширились, но потом недоверчиво вспыхнули.

– Ты лжёшь. Все полукровки невежественны и неграмотны.

– Я на самом деле незаконнорожденный принц, бастард. А зовут меня Амадей Амадеус Антон!

Почему бы и нет? Ведь чёртовым кукловодам я назвался именно так.

– Ты определённо не в своём уме. Конечно, то, что ты слышал эти истории, уже само по себе удивительно, но ведь не может же быть, чтобы полукровка был грамотен, как ловец или маэстро.

Зная, что все женщины, особенно местные благородные дамы, склонны к состраданию так же, как и падки на лесть, я процитировал монолог Ламара, нищего паренька, к концу театрального представления обретающего богатого и влиятельного отца.

Едва я умолк, девушка продолжила декламировать эту популярную в Ролоне пьесу.

К моему несчастью, она знала не только стихи, но и воровской нрав полукровок.

– Как ты оказался в этой карете? – поинтересовалась она.

– Я скрываюсь.

– Какое же преступление ты совершил?

– Убийство.

Элоиза снова ахнула. Её рука потянулась к двери.

– Но я невиновен.

– Полукровка не может быть невиновен.

– Верно, госпожа, я и впрямь повинен во многих кражах – еды и знаний, и мои методы выпрашивать подаяние, мягко говоря, небезгрешны, но я никогда никого не убивал.

– Тогда почему тебя обвиняют в убийстве?

– Видишь ли, обоих этих людей убил имперец, а что значит моё слово против слова имперца?

– Ты можешь обратиться к властям…

– Ты и впрямь думаешь, что это возможно?

Даже несмотря на юность и наивность, Элоиза не питала иллюзий на этот счёт.

– Они говорят, что я убил лекаря Пипуса…

– Мастера Пипуса! – Девушка побледнела.

– Мало того, этот человек любил меня, как родной отец. Он воспитал меня, когда родители бросили меня на произвол судьбы, и научил всему, что знал сам. Клянусь, я никогда не причинил бы наставнику зла, я любил его…

Тут вновь послышались шаги и голоса, и слова замерли у меня на устах.

– Словом, моя жизнь в твоих руках.

Я убрал голову обратно за покрывало.

Сундуки взгромоздили на крышу кареты, и она закачалась, когда в неё стали садиться другие пассажиры, как я понял по обуви и голосам, мужчина, женщина и парнишка. Судя по сапогам, брючинам и звуку голоса юнца, я решил, что ему лет тринадцать, а затем сообразил, что это тот самый паренёк, который хотел ударить меня. Юноша хотел было что-то засунуть под сиденье, где я прятался, но девушка остановила его:

– Нет, Лафет, я уже заполнила это место. Положи свёрток под другое сиденье.

Мне повезло, парнишка её послушался. Он сел рядом с Элоизой, и карета двинулась в путь по улицам, мощённым камнем.

Под громыхание колёс мужчина завёл с Элоизой разговор о каких-то замечаниях, сделанных ранее. Его голос звучал властно, как у настоящего господина.

Вскоре я понял, что Элоиза не состоит в родстве с другими пассажирами. Как было принято среди благородных имперских фамилий, брак между Элоизой и Лафетом, несмотря на их юный возраст, был уже делом решённым. Видимо, всей родне и обществу казалось, что эти двое как нельзя лучше подходят друг другу, хотя лично я думал иначе. А мужчину, который оказался дедом Лафета, хотя он и считал Элоизу хорошей партией для внука, явно раздражали некоторые взгляды и высказывания девушки.

– Вчера за ужином нам стало за тебя неловко, – сказал мужчина. – Ну как тебе пришло в голову заявить, что, сделавшись взрослой, ты переоденешься в мужское платье, поступишь в университет и получишь учёную степень?

Ну ничего себе! Вот так заявление! В Калионе и в центре империи принимать женщин в университет запрещалось, да и вообще считалось, что образование им ни к чему. Даже девушки из хороших семей частенько оставались неграмотными.

– Мужчины не единственные, кто умеет думать, – сказала Элоиза. – Женщины тоже должны изучать мир вокруг себя.

– Единственное призвание женщины – это муж, дети и ведение домашнего хозяйства, – строго возразил пожилой мужчина. – Образование ей ни к чему, ибо способно только забить голову нелепыми умствованиями, не имеющими никакого практического применения.

– И это всё, что нам положено? – спросила Элоиза. – Единственное, для чего мы годимся, – это вынашивать детей и печь хлеб? А разве королева эльфов не сражалась рядом со своими подданными?..

Раздался резкий звонкий звук пощёчины, и Элоиза вскрикнула, то ли от боли, то ли от неожиданности.

– Ты нахальная девчонка! Будь уверена, обо всех твоих неуместных высказываниях будет сообщено господину Дуло. Напрасно считаешь себя самой умной! Существует установленный Единым порядок вещей, и если твой дядюшка ещё не наставил тебя на путь истинный, тем хуже для тебя. Но не беда, скоро ты выйдешь замуж, и муж живо тебя обуздает.

– Ни один мужчина никогда не обуздает меня! – с вызовом заявила Элоиза и снова получила пощечину. Но на этот раз не вскрикнула.

Ну и дела! Эх, вот сейчас оказаться бы на сиденье рядом с Элоизой – ох и врезал бы я этому старому пердуну!

– Но, отец, она всего лишь глупая девчонка с дурацкими идеями, – заступилась за Элоизу до этого молчавшая женщина.

– Значит, ей пора повзрослеть и усвоить своё место как женщины. Какой женой она станет для нашего мальчика, если голова у неё забита этими безумными идеями?

– Я выйду замуж за того, за кого сама захочу.

Последовала очередная пощечина. А я кипел от ярости, думая, что у неё есть настоящие сердце и воля.

– Ты должна помалкивать до тех пор, пока я не обращусь непосредственно к тебе. Ясно? И чтобы мы больше не слышали от тебя ни слова.

В этот момент парнишка издал гадкий смешок – похоже, наскоки на будущую жену его забавляли.

– Мастер Корин объяснил мне, как надо управляться с женщинами, – заявил этот щенок, – и поверь мне, Элоиза, моя рука будет твёрдой.

Я при этом аж дёрнулся, так что чуть не выдал себя. Надо же, и тут Корин!

– Он сказал мне, что женщины – всё равно как лошади, – не унимался Лафет. – Кобылки поначалу бывают строптивыми, и, чтобы хорошенько их объездить, нельзя забывать о плети.

Его мать рассмеялась, и её грубый смех перешёл в резкий хриплый кашель. Слышал я такой на улицах, его называли смертным хрипом. Рано или поздно эта женщина начнёт задыхаться и умрёт. Вздумай тот друид на ярмарке погадать на её душу, у него наверняка выпал бы знак смерти.

Но реакцией Элоизы на все их насмешки было холодящее кровь молчание. Что за выдержка у девушки! Если парнишка вообразил, будто способен объездить эту строптивую лошадку, его постигнет горькое разочарование.

– От твоей замужней кузины я слышал, будто ты рисуешь картинки, – не унимался старик. – Это не занятие для девушки из приличной семьи. Вот вернём тебя господину Дуло и обязательно обсудим с ним этот вопрос – и этот, и некоторые другие. Судя по твоим высказываниям, Элоиза, тебе присущи странные интересы, какие возникают только от праздности и по наущению Неназываемого. Единому неугодно, чтобы девицы предавались подобным помыслам, и я, если потребуется, собственноручно выбью из тебя плетью тёмные наваждения.

Со своего наблюдательного пункта я видел, как Элоиза нетерпеливо и раздражённо постукивает ногой. Чувствовалось, что она, хоть и сдерживала себя, внутри вся кипела. Однако запугать её старику уж точно не удалось.

Голенище сапога парнишки украшала серебряная нашлёпка в форме выгравированного фамильного герба – вьюнок, скользящий по стальному рыцарскому ботинку. И почему-то в этом гербе мне почудилось нечто знакомое, хотя похожими эмблемами пользовались многие родовитые имперцы.

Вдруг кучер крикнул хозяевам, что карету останавливают солдаты. И несколько мгновений спустя послышался мужской голос:

– Прошу прощения, господин, но мы проверяем всех, кто покидает город. Произошло страшное преступление: гнусный вор и полукровка хладнокровно убил любимого всеми в Ролоне доброго лекаря. Негодяй распорол ему живот и, судя по всему, провернул клинок в ране. Очевидно, маэстро поймал его на воровстве.

Мать парнишки ахнула. Я почувствовал, как напряглись ноги Элоизы, и едва не потерял сознание от вдруг замигавшей в голове, ставшей привычной надписи-сообщения о неминуемой смерти. Ещё там появился голос Пипуса: «Если они тебя поймают, тебя уже ничто не спасёт».

– А вы уверены, что это сделал он? – спросила Элоиза.

От волнения она даже забыла, что старик строго-настрого велел ей молчать.

– Ещё как уверены, госпожа! Это не первое убийство, которое он совершил!

– А если злодея поймают, он предстанет перед судом? – осведомилась девушка.

Солдат рассмеялся:

– Ну, какой суд, госпожа? Он же полукровка. Если офицер проявит милосердие, мерзавца не будут подвергать слишком суровым пыткам, а просто казнят.

– А каков он с виду? – заинтересовалась Элоиза.

– Сущее порождение Тьмы. Ростом выше меня, рожа страшная, глаза настоящего убийцы. С первого взгляда ясно, что это закоренелый злодей.

– Но он всего лишь юноша! – воскликнула Элоиза.

– Ну ладно, – отмахнулся солдат, – можете ехать дальше.

Когда карета двинулась с места, старик не преминул обратиться к Элоизе:

– А откуда ты знаешь, что он юноша?

Я похолодел от страха, услышав этот вопрос.

– Откуда… ну… я… я слышала, как люди обсуждали это происшествие рядом с каретой, когда выходила.

– Почему ты задаёшь так много вопросов?

– Я… Мне просто любопытно. Пока я вас дожидалась, какой-то юный полукровка просил у меня милостыню. Я его и не вспомнила бы, но после этого рассказа… кто знает?

– Надеюсь, ты не дала ему денег, – сказал старик. – Подкармливать это отродье – всё равно что кормить крыс, которые воруют наше зерно.

Но тут вновь карету остановили, и к ней приблизились всадники. Надпись в моей голове уже не мерцала, она горела ярким ослепляющим светом, и мне ничего не оставалось, как вспомнить нашего Бога и обратиться к нему с молитвой. Сколько раз я думал о том, чтобы наконец умереть. Был уверен, что тут же окажусь на том проклятом космическом корабле. И всё же что-то внутри меня хотело выжить в этом, пусть и иллюзорном на самом деле мире.

– Добрый день, господин!

– Корин! – воскликнул Лафет.

– Приветствую тебя, – откликнулся старик.

Кровь застыла у меня в жилах. Я чуть было не выскочил из-под сиденья с криком ужаса. Здесь был убийца Пипуса! На этой планете наверняка живёт не одна тысяча Коринов, но именно этот, порой сам того не зная, следовал за мной неотступно, как тень, куда бы я ни направился.

– Как продвигается твоя охота? – спросил старик. – Поймал негодяя?

Откуда он знает, что Корин выслеживает меня? И тут мне всё стало ясно. Мне не было нужды высовывать голову из-под сиденья, чтобы выяснить, кому принадлежит мужской голос. Это тот самый старик-аристократ, который узнал меня однажды в Клихе и решил убить. Теперь я вспомнил, где видел герб, красующийся на сапогах Лафета, – на лацкане камзола этого зловещего старикана. Это ж надо было бежать и угодить прямо в руки моих преследователей!

– Из города мерзавцу не выбраться, – заверил его Корин. – Я предложил сотню серебряных имперских за его поимку. К закату он будет мёртв.

– Мёртв? А как же суд? – спросила Элоиза.

Я снова услышал звук пощёчины. И снова Элоиза не вскрикнула.

– Я, кажется, приказал тебе молчать, дерзкая девчонка. Помалкивай, пока к тебе не обратились. Но если уж так хочешь знать, по закону у полукровок нет никаких прав. Корин, пошли сообщение на виллу, как только что-нибудь узнаешь. Мы пробудем там несколько дней перед отъездом из Калиона. Приезжай сам, и надеюсь, привезёшь хорошие новости.

– Да, господин.

«Хорошие новости» – это известие о моей смерти.

Карета продолжила путь. Оставшийся позади убийца шарил по всему Ролону, тщетно выискивая мои следы. И хотя в столице меня уже не было, но я направлялся на какую-то виллу, куда этот злодей вскоре заявится.

Глава 9. Обретение нового наставника

Карета, громыхая, ехала на протяжении двух часов. Из разговора пассажиров я сделал вывод, что мы движемся по дороге на Ильму. Окошки кареты, чтобы предохраниться от болотных миазмов, закрыли ставнями, воздух внутри освежался букетиками цветов.

Старик, наверное, уснул, а мать паренька постоянно надрывалась судорожным кашлем.

Элоиза и Лафет почти не разговаривали. Парень с явным презрением относился к знаниям. Его в этой жизни явно интересовали исключительно лошади, охота и поединки – то, что, по его понятию, достойно мужчины.

– В университете тебя не научат ничему из того, что нам действительно стоит знать, – снисходительно заявил Лафет. – У всех этих умников-заумников душа в пятки уходит при виде горячего скакуна или настоящего рыцаря с мечом.

– Твой отец получил блестящее образование, – заметила Элоиза.

– Да, он горд этим, как ты сказала, образованием. Вот почему образцом для меня служит не он, а Корин и твой дядя.

– Не умаляй достоинства своего отца, – мягко укорила Лафета мать, – родителей надобно уважать.

– Я буду уважать его, когда он поменяет заострённое гусиное перо на хорошо отточенную шпагу.

Когда карета остановилась и из разговоров я понял, что это последняя остановка перед прибытием на виллу, то сразу после того, как все вышли, выскользнул из-под сиденья. Пассажиры намеревались перекусить, отдохнуть, и дальше женщины планировали путешествовать в паланкинах, а мужчины верхом.

Я осторожно выглянул в окно. Увидев, что Элоиза со своими спутниками стоит в тени навеса возле открытой кухни, покинул карету через дверцу с противоположной стороны и помчался к кустам, находившимся шагах в ста от неё. Бежал не оглядываясь, но, добежав, обернулся и увидел Элоизу. Остальные уже зашли в огороженный внутренний дворик – патио для важных гостей этого постоялого двора, она же задержалась.

Я поднял руку, чтобы помахать девушке, но тут Лафет вышел обратно и заметил меня.

Больше не озираясь, я нырнул в кусты, выскочил на дорогу и помчался что было мочи по ней.

С дороги, ведущей на Ильму, мне следовало поскорее убраться, ведь с этим ярмарочным сезоном она, несомненно, стала самой оживлённой дорогой Калиона, хотя сейчас на ней никого не было.

Если этот Лафет, мальчишка с чёрным сердцем, заподозрил во мне пресловутого полукровку-убийцу, за мной уже, возможно, снарядили погоню. Однако сейчас я мог лишь ускорить бег. Свернуть с дороги, как только доберусь до одной из отходивших от неё троп, которые, петляя у подножий холмов, вели к окрестным поселениям, было нельзя. Я помнил, как местные сдали солдатам беглого раба, предложившего им золото за еду. Мне же и предложить им, кроме оставшихся у меня серебряных пряжек, было нечего. Правда, наверняка любой решит, что я их украл. Соваться в лес, совершенно не зная местности, не имело смысла, я там просто заблудился бы.

Разумеется, в тот момент над всеми моими чувствами преобладал страх – страх перед возможной поимкой, пытками и смертью. О последнем я думал как об избавлении от кошмарного сна, в котором я оказался, а вот пыток я боялся до дрожи в коленях.

Эта игра каким-то странным образом влияла на мои мысли и чувства. Я стал переживать, что если сейчас умру, то зло останется безнаказанным. Понимая, что жизнь в этом мире сурова, что для эльфов и полукровок справедливости просто не существует, представлял эту несправедливость как круги, расходящиеся по воде от брошенного камня. Но стоявшая перед моими глазами картина – Корин, вонзающий кинжал в живот бедного Пипуса и поворачивающий клинок в ране, – неизменно приводила меня в ярость. Моё сознание изменилось настолько, что мне представлялось: если я погибну, не отомстив за своего наставника, то не обрету покоя уже никогда!

Стук копыт заставил меня нырнуть в придорожные кусты. Мимо проехали четверо всадников, все незнакомые. С равным успехом это могли быть как пастухи, едущие в Ильму на ярмарку, так и охотники за беглым попрошайкой, за голову которого обещано серебро. За меня обещали целое состояние! Те же конные пастухи не получали таких денег за год работы.

Когда на дороге воцарилась тишина, я вышел обратно и заторопился дальше.

Во всём Калионе я толком знал лишь местность, прилегавшую к Ролону и Клиху. Наставник рассказывал мне, что большая часть Калиона – это либо леса, либо горы, либо глубокие долины. На всём этом пространстве более-менее крупные города попадались крайне редко, небольшие же поселения в основном были эльфийскими деревушками, приписанными или не приписанными к каким-нибудь виллам, вроде той, куда направлялся злобный старик с мерзким внуком.

Как-то показывая мне карту Калиона, Пипус заметил, что, хотя вся эта земля находится под властью имперской короны, имперцы составляют большинство лишь в нескольких городах и ближних к ним усадьбах, тогда как обитатели сотен эльфийских деревень если когда и видели имперца, то только служителя культа Единого. Характер же местности во всех направлениях, пока не доберёшься до суровых северных пустынь, таков, что прокладывать там дороги трудно и накладно, поэтому люди до сих пор обходятся пешеходными и вьючными тропами.

Спустя час пути я увидел эльфов, которые сворачивали с главной дороги на маленькую тропку, обозначенную столбом с надписью: «Руфия». Название мне слышать случалось, но я даже не помнил, деревня это или город, не знал, далеко ли до него, и уж точно не ведал, что буду там делать, если туда доберусь. По пути на ярмарку я, помнится, уже видел этот указатель и даже спросил Пипуса, чем эта Руфия славна, но он ничего не знал и лишь предположил, что это эльфийская деревня.

– Между Ролоном и горами Калиона существует великое множество отходящих от дороги троп, и по большей части они ведут именно к эльфийским деревенькам, – сказал он тогда.

Вот по такой, пригодной только для пешехода или вьючного животного, тропке я и тащился, одолеваемый страхом и сомнениями. Не напала ли на мой след погоня? Если даже и нет, то чем я буду кормиться, не имея денег? Невозможно выпрашивать еду у людей, которые настолько бедны, что горстка проса или ячменя для них – настоящая трапеза. Как долго мне удастся воровать, пока я не получу копьё или стрелу в спину? Уход в местность, населённую свободными эльфами, пугал меня ещё больше, нежели необходимость скрываться в большом городе. Как я говорил наставнику, в лесу я сам стану едой. Но в больших городах для меня места не было, так что с главной дороги пришлось сойти. И только отсутствие в голове угрожающей надписи в какой-то мере ободряло меня.

Мои познания в высоком языке эльфов достались с этим телом, а усовершенствовались благодаря общению с ними на улицах Ролона и Клиха, на многочисленных ярмарках. Я надеялся, моя речь не должна навлекать особые подозрения, если мне удастся изменить цвет глаз. В городах и на дорогах полукровки встречаются часто, но вот в эльфийской деревне полуэльф стразу обратит на себя внимание.

Размышляя о своей наружности, в то время как грязные ноги несли меня по тропе, я пришёл к выводу, что ещё меня могут выдать походка, манера говорить, а также осанка и жесты. Ибо полукровке, выросшему на городских улицах, не свойственна та стоическая невозмутимость, которая характерна для чистокровных эльфов. Мы быстрее и громче говорим, чаще жестикулируем. Эльфы – побеждённый народ, покорённый мечом, много страдавший от принесённых людьми невзгод, постоянно принуждаемый к тяжёлому труду: в рудниках и на полях, с унизительными клеймами, в оковах и под ударами бича. Эльфы привычны к любым невзгодам. И мне нужно бы перенять у них это стоическое безразличие ко всему. Необходимо держаться спокойно, избегая любого проявления чувств.

Думая об всём этом, я торопливо двигался по тропе с намерением поскорее уйти подальше, но толком даже не представляя, куда именно. Как мне стало ясно ещё на главной дороге, мои убогие городские умения никак не могли прокормить меня в сельской местности, и дальнейшее лишь подтверждало этот невесёлый вывод.

Путь мой пролегал мимо полей, засаженных кукурузой. Пусть местное название было другим и её початки меньше тех, которые я видел на Земле, а стебли выше, но мой желудок предательски урчал.

На этих полях работали эльфы. И они взирали на меня хмуро. И их можно было понять, не стоило принимать их сдержанность за тупость. Подобно ревнивому мужу, сразу замечающему тех, кто посмотрит на его жену с вожделением, эти работники мигом уразумели, что за чувства пробуждал у меня вид высоких кукурузных стеблей и округлых початков.

В Ролоне пересказывали множество леденящих душу историй об угнездившихся в густых лесах непокорённых эльфах, сохранивших веру и обычаи своих диких предков, – будто они по-прежнему совершают человеческие жертвоприношения, а мясо жертв поедают. В столице это воспринималось просто как занимательные истории, но здесь, в глуши, среди эльфов воспоминания о подобных рассказах будили совсем другие чувства, и я, сглатывая слюну, ускорил шаг.

Вскоре заморосил дождь. Он быстро прошёл, но у меня не было огнива, чтобы развести костёр и высушить одежду. Да и сухого валежника близ тропы не наблюдалось. По небу гуляли свинцовые тучи, и задул холодный пронизывающий ветер. Не прошло и часа, как дождь возобновился. Сначала он чуть моросил, а потом хлынул настоящий ливень. Оно бы и ладно, пусть отобьёт у имперцев охоту за мной гоняться, но самому мне тоже не помещало бы где-нибудь укрыться.

Проходя через маленькую, не больше десятка хижин, деревеньку, я не увидел никого, кроме глазевшего на меня из дверного проёма ребёнка, но вот на себе чужие взгляды почувствовал. В этой крохотной эльфийской деревушке места для меня не было, и я продолжил путь, не задерживаясь. Приди мне в голову просто попросить несчастную горстку овса или кукурузных зёрен – в этом краю на обширных лесных полянах возделывали именно кукурузу, – меня запомнили бы. Я же хотел, чтобы меня принимали за одного из многих путников, возвращающихся с ярмарки.

Дождь всё лил, и я прошлёпал по грязи и через другую деревню. Меня облаяли собаки, а одна даже гналась за мной, пока я не швырнул в неё камнем.

Моя одежда промокла насквозь. Она годилась для тёплого равнинного климата, но здесь я дрожал и ёжился под холодным дождём, обрушившимся на меня, как плохое предзнаменование.

Кукурузные поля и крытые соломой амбары искушали до крайности. Есть хотелось неимоверно, в животе урчало, надо было на что-то решаться, и, поравнявшись с очередным кукурузным полем, я протиснулся между высоких стеблей. Двигался, как змея, стараясь не ломать растения. Пробравшись так метров двадцать, я связал верхушки стеблей и, укрывшись под ними, как под зонтом, свернулся в клубочек и задумался о том, как мало, по существу, знаю о жизни своих эльфийских предков, тех, кто был связан с этой землёй с незапамятных времён. Я жевал твёрдые зёрна кукурузы и чувствовал себя чужаком, на которого удалившиеся в леса и горы эльфийские боги взирали с презрением.

Задремал. Сны посетили мрачные – какие-то бесформенные тени, вызывавшие страх, и по пробуждении остались дурные предчувствия.

Времени было около полуночи, стояла тьма. Дождь прекратился. Потеплело, а чернота ночи наполнилась туманом. Я пытался отгонять остатки ночного кошмара, но тут совсем рядом что-то зашевелилось, и страх охватил меня с ещё большей силой.

Я замер, затаил дыхание и напряг слух. Звук донёсся снова. Рядом определённо что-то двигалось, а поскольку это накладывалось на последствия страшного сна, неудивительно, что мысли мои обратились к самому ужасному: я представлял кабана-секача или охотника за головами, каким-то образом выследившего меня.

Я лежал, застыв от страха, пока пугающий звук не стих в отдалении, хотя даже последовавшая за этим тишина казалась мне таинственной и грозной. Мне доводилось слышать истории о существах, способных переломать все кости в твоём теле, и смертоносных пауках величиной с человеческую голову. Причём и те и другие подкрадывались к жертве бесшумно. Я убеждал себя, что по ночам в зарослях всегда слышатся странные шумы, а если ночные птицы и сверчки сейчас и молчат, то лишь из-за того, что после дождя вокруг слишком сыро. Может, так оно и было, но страх нашёптывал, что они затаились из опасения обнаружить себя перед кем-то очень опасным, кто вышел на ночную охоту.

Однако страх страхом, а сон снова взял своё. И опять мне снился кошмар, но на этот раз вполне конкретный – будто я вместо ноги той женщины отпилил голову лекарю Пипусу.

С первым намёком на рассвет я покинул заросли кукурузы и вернулся на тропу. Моя одежда оставалась мокрой, и, чтобы согреться, пришлось прибавить шагу. С восходом солнца над влажной растительностью начал подниматься туман, так что я видел перед собой лишь на пару метров. По мере того как шёл, дорога поднималась всё выше и выше, и вскоре она вывела меня на солнечный свет, под голубое небо.

Я брёл весь день, мучаясь от голода и утоляя жажду в оборудованных местными жителями колодцах. Ближе к вечеру, ослабевший от голода, я вышел на поляну, где множество разных путников – я насчитал двенадцать групп – устраивались на ночлег. Все они были мелкими торговцами-эльфами, в большинстве своём таскавшими товары на своих плечах, и лишь у некоторых имелись ослы.

Как ни хотелось мне есть, приближаться к ним было страшно, тем более бродячие торговцы, в отличие от крестьян, странствуя между поселениями, могли располагать определёнными сведениями, в том числе и на мой счёт. Нет уж, безопаснее снова попробовать стащить на следующем поле пару початков кукурузы, пусть опять придётся грызть сырые зёрна.

Но надо же! Уже направившись в кусты, подальше от стоянки торговцев, я увидел знакомую фигуру: тот самый целитель, Вестник, друид, извлекавший змей из ртов и штанов, раскладывал на земле постельные принадлежности и снимал припасы со своего осла. Когда я в последний раз видел этого эльфа, он продал мне за все мои деньги никчёмный кусок застывшей вулканической лавы.

Я поспешил помочь старику разгрузиться, обратившись к нему на высоком. Ни моё появление, ни готовность помочь ничуть его не удивили.

– Рад видеть тебя снова, – промолвил я. – Ты помнишь меня? Мы встречались на ярмарке…

– Помню, помню. Я ожидал тебя.

– Ожидал меня? Откуда ты знал, что я приду?

Стайка пролетавших мимо птиц защебетала над нами.

Старик указал на них и издал горловой звук, родственный хриплому смешку, а затем жестом велел мне продолжить разгрузку. Когда я снял поклажу с осла, целитель опустился на колени и начал разводить костёр для приготовления ужина.

От одного вида костра мой желудок забурчал с удвоенной силой. Все мысли о возвращении денег улетучились, едва я стал помогать друиду готовить ужин. «Почему бы эльфийскому чародею не обзавестись помощником?» – думал я.

Вскоре я набил желудок кашей из кукурузы и сушёного мяса, а утолив голод, примостился рядом с угасающим костром, в то время как целитель попивал что-то из деревянной фляги. То была явно не вода.

Как я понял, старик относился к тем кудесникам, в арсенале которых множество различных типов магии. Он, конечно, был чародеем, извлекающим из тела предметы, которые вызывали недуг. Такие, как он, шарлатаны практиковали и на Земле. Вспомнились филиппинские хилеры, с помощью ловких пальцев извлекающие из тела горсти всякого окровавленного шмурдяка. Но среди эльфов ходили слухи и о чародеях, умеющих понимать тайный язык птиц, и которые могли по их щебету предсказать судьбу человека. Этих друидов считали чрезвычайно одарёнными от природы, и они брали с эльфов высокую плату.

– Я убежал от своего господина-имперца, – принялся заливать я с притворной искренностью истинного полукровки.

Старик внимательно меня слушал, потягивая из своей фляги. Мне подумалось, что эта жидкость может сказать ему, что я лгу, но целитель ни в чём меня не уличал, только время от времени хмыкал. Вскоре я почувствовал, как выдумки буквально застревают у меня в горле. Наконец он поднялся и вручил мне одеяло, достав его из снятой с осла торбы.

– Мы выступаем завтра рано утром, – сказал он.

Его лицо не отразило ничего, но голос звучал успокаивающе. Я немедленно свернулся клубочком под одеялом с чувством глубочайшего облегчения. Мне удалось не только набить желудок, но и найти проводника в этой глуши.

Глава 10. Я становлюсь на путь своих эльфийских предков

На следующее утро, едва услышав стук копыт, я удалился в кусты под предлогом необходимости облегчиться. Караван торговцев, впереди которого ехал верхом имперец, проследовал мимо, я же вылез из кустов, только когда скрылся последний ослик. А встретившись взглядом со старым эльфом, пристыженно отвёл глаза.

Остальные путники, ночевавшие на поляне, снялись с лагеря и продолжили путь, но старый друид остался у костра и даже подбросил туда какую-то травку, давшую столб едкого, но ароматного дыма. Я уже было решил, что он, наверное, передумал брать меня с собой и сейчас мне это скажет. Очень испугался, когда целитель, демонстрируя недюжинную силу, схватил меня за шею и сунул голову в столб сизого дыма. Он держал меня, пока мои глаза не стали слезиться, а тело не зашлось в спазмах от кашля.

Потом он поманил меня за собой, приказав не тереть слезящиеся глаза. Мы проблудили по местным джунглям около получаса. Старик показал мне несколько одинаковых деревьев, и мы снимали с них кору. Ещё собрали каких-то чёрных ягод. Друид настоял, чтобы я хорошо запомнил, как они выглядят. Когда мы вернулись, эльф присел на корточки рядом с плоским камнем и стал растирать ягоды и древесную кору в тёмную кашицу. Жестом подозвав меня, указал на сохнущую пасту и достал из сумки маленькое зеркальце.

– Посмотри на себя внимательно.

Сделав это, я сразу заметил, что мои голубые глаза стали изумрудно-зелёными, как у чистокровных эльфов.

– Мои глаза изменили цвет, – поспешил тут же поделиться я с целителем своим наблюдением.

Хотя Пипус уже менял цвет моих глаз с помощью капель, радость снова превратиться из полукровки в эльфа была искренней.

Старик кивнул.

– Женщины для большей привлекательности используют это средство, чтобы их глаза сияли насыщенным цветом, – пояснил друид. – Со временем, конечно, твои глаза снова изменят цвет, но это произойдёт не скоро. Ты снова сможешь изменить их цвет с помощью этого средства.

Всё ещё пристыженный оттого, что пытался его обмануть, или, по крайней мере, оттого, что был уличён, я пробормотал слова благодарности.

Но он ещё не закончил: достал из мешочка щепотку порошка и велел мне понюхать. Я снова расчихался, глаза заслезились. Целитель рассмеялся и сказал, что совсем не обязательно нюхать дым, достаточно просто вдохнуть носом немного этого порошка с утра один раз на четвёртый день. Он заставил меня повторить это, после чего кивнул и извлёк из торбы одежду из грубых волокон, которую я надел взамен своей. Моё преображение в эльфа завершила старая грязная соломенная шляпа.

Мы пошли по тропе, и старый друид завёл разговор об эльфийских богах. Я быстро заскучал, но насторожился, когда старик сказал:

– Твоя кровь, мальчик, подсолена имперской. Эльфийские боги в ней спят, но ты можешь разбудить их и подсластить таким образом свою кровь. Но чтобы пробудить их, ты должен пройти по пути своих эльфийских предков.

– Ты сможешь меня научить – как?

– Научить этому невозможно. Можно лишь указать направление, а привести к истине тебя должно собственное сердце. Да, мальчик, направление я, разумеется, укажу, но путешествовать тебе придётся самому. И это путешествие не будет лёгким. Боги подвергнут тебя суровым испытаниям, – он поёжился и передёрнул плечами, – возможно, они даже вырвут из груди твоё сердце и бросят тело на растерзание диким животным, воющим по ночам в лесу. Зато если ты выдержишь, то познаешь магию посильнее огня, которым имперцы покоряют другие народы.

Мне стало интересно. Я почувствовал себя на пороге раскрытия какой-то тайны происходящего со мной. И вскоре это чувство усилилось. Я попытался расспросить старика: откуда он родом, есть ли у него семья?

– Я явился со звёзд – таков был его ответ.

Следующие несколько часов мы шли молча. Я, поражённый его ответом, готов был поверить, что этот друид такой же попаданец, как и я. Тешил себя надеждой, что с его помощью раскрою тайну этой своей жизни и того, что меня ожидает по её окончании. Даже хотел ему признаться, что и я тоже пришелец со звёзд, но пока решил не откровенничать.

К полудню мы пришли в маленькую деревушку, где целителя радушно встретил местный князёк. Жители по большей части работали в полях. Но мы с князем и несколькими старейшинами сели в круг у крытой соломой хижины вождя, и целитель угостил собравшихся эльфов вином.

Белоголовые не спеша пили янтарную жидкость и вели разговор о погоде, о видах на урожай и о делах в соседних селениях. Если мы и явились в деревню с какой-то целью, то не торопились о ней заявлять, а местные не спешили нас расспрашивать. Они вообще, похоже, не имели обыкновения спешить. Жизнь здешних стариков текла медленно, и только смерть приносилась к ним, как порыв ветра.

Обо мне целитель ничего не говорил, и я сам помалкивал, прислушиваясь к разговору. Понимал не всё, мой современный высокий отличался от здешнего говора, однако, к счастью, этот язык давался мне легко, и, даже просто слушая, как беседуют старцы, я пополнял свой словарь.

Прошло больше часа, прежде чем они перешли к делу, и князёк рассказал целителю о женщине, которая нуждалась в его помощи.

– Она страдает от злого болотного духа, – промолвил глава этого посёлка, причём голос его при этом упал до шёпота.

Позже я уяснил, что эльфы называли подобную одержимость так из-за суеверного страха, который вдруг начинал преследовать эльфа. И это никак не было связано с каким-то привычным пугающим событием вроде смерти любимого близкого человека, а именно чем-то сверхъестественным, например, явлением призрака или духа. Говорили, что злой дух овладевает разумом. Одержимые этим страхом нередко теряли способность принимать пищу, чахли и умирали.

Одержимой оказалась молодая эльфийка. Я дал бы ей не больше двадцати пяти лет. Невысокая, стройная с большими изумрудными глазами. Она недавно овдовела. Её покойный супруг отличался в постели неукротимостью. Он отдавал свою кровь какой-то богине и получал от неё свою мужскую силу.

– Муж умер в прошлом году, и несколько месяцев я жила спокойно. Но теперь он вернулся, – рассказала больная.

До этого момента я от скуки чертил в пыли бессмысленные узоры, но тут навострил уши.

– Он приходит ко мне посреди ночи, сдёргивает одеяло и раздевает меня догола. А затем снимает свою одежду и ложится в постель рядом со мной. Я пытаюсь отстраниться, но он силой раздвигает мои ноги.

Она показала целителю и старикам, как призрак мужа раздвигает ей ноги, очень впечатляюще раздвинув их руками, напрягая бёдра, словно в попытке сопротивления. Все присутствующие при этом следили за происходящим весьма внимательно, особенно когда ноги женщины раздвинулись настолько, что стало видно, куда покойник норовит проникнуть каждую ночь.

– Он является ко мне не один раз за ночь, но никак не меньше трёх-четырёх раз!

Эльфы изумлённо ахнули, да и я не удержался. Три или четыре раза за ночь! Постоянная ночная борьба, которую приходилось вести этой женщине, давалась ей нелегко – под глазами у бедняжки были тёмные круги.

– Я не могу есть, и моё тело чахнет! – простонала она.

Старики взволнованно подтвердили, что да, она действительно чахнет.

– Она не так давно была в два раза упитаннее, – заверил целителя князёк.

Мой новый наставник стал задавать больной вопросы о призраке, который насиловал её по ночам, выспрашивая всё очень подробно: и как он выглядел, и какое у него было выражение лица, и что на нём было надето, и каково его тело на ощупь.

– Как жаба: такой же мокрый и холодный, – сказала женщина, – когда он входит в меня, такое чувство, будто у меня там змея.

Бедняжка вся передёрнулась, возможно, снова ощутила внутри себя холодную змею, и мы все вздрогнули вместе с ней.

Закончив расспросы, целитель встал и направился к росшим вдоль кромки просяного поля деревьям. Над ним вились птицы, и ветерок доносил до нас их щебет.

Пока друид прогуливался, мы все оставались сидеть на корточках рядом с женщиной, изо всех сил напрягая слух, норовя догадаться, что именно рассчитывает узнать целитель от пернатых. Я тоже прислушивался к песенкам и щебетанию птиц, но, ясное дело, не мог уловить никакой связи между их пением и затруднениями этой эльфийки.

Наконец целитель вернулся, чтобы поделиться с нами тем, что ему открылось.

– Тот, кто посещает тебя по ночам, вовсе не твой покойный муж, – заявил он женщине, и не только она, но и все мы слушали его с живым интересом. – Это тень, призрак, сотворённый Масаши – богиней, которой твой муж жертвовал свою кровь. – Целитель поднял руку, чтобы сразу отмести возражения насчёт того, что эта тень была плотной на ощупь и вполне осязаемой. – Эта тень есть отражение твоего мужа. Призрак похож на него и с виду, и по ощущениям, но это зеркальный образ, созданный болотным зеркалом, с которым, как известно, не расстается богиня Масаши.

Друид вытащил собственное зеркальце, заставив и женщину, и стариков в испуге отпрянуть.

– Чтобы избавиться от призрака, можно сжечь её хижину, – предложил князёк. – Должно быть, он прячется в тёмном углу и выходит по ночам, чтобы насладиться её телом?

Целитель поцокал языком.

– Нет, от этого не будет никакого толку, разве что сжечь хижину вместе с больной. Ибо призрачный муж гнездится внутри её!

Все заахали. Да уж, произвести впечатление этот друид умел.

– Масаши спрятала эту тень в тебе, – пояснил он вдове. – Нам нужно выманить её оттуда, чтобы она не могла вернуться и мучить тебя.

Целитель велел князьку развести костёр, потом завёл женщину в хижину. Я последовал за ним внутрь, из местных жителей он не пустил никого, кроме главы селения.

– Ложись на кровать, – велел целитель.

Когда вдова легла на спину, он опустился на колени рядом с ней и начал что-то напевать больной на ухо, всё громче и громче. Его рот приближался всё ближе к её уху, и вот уже губы стали задевать ухо эльфийки. Глаза у неё были широко открыты, и бедняжка застыла в страхе, будто ожидала, что и целитель взгромоздится сейчас на неё, как это делал призрак её мужа.

И тут старик медленно отодвинулся от её уха, всего на пару сантиметров, но достаточно, чтобы мы с князьком увидели, как он достает змею из уха больной и кладёт её себе в рот.

Целитель подошёл к очагу и постоял там некоторое время, хриплым шёпотом произнося заклинание на незнакомом мне языке. Это совершенно точно был не эльфийский. Затем старик выплюнул змейку в огонь, и пламя окрасилось в зелёный цвет. Пока друид распевал над огнём свои непонятные заклинания, я думал о том, показалось мне или нет, что перед этой самой зелёной вспышкой он незаметно кинул в огонь щепотку какого-то порошка. Наконец, вспотевший и дрожащий от возбуждения, он повернулся к страдалице и заявил:

– Женщина, я покончил с призраком, насиловавшим тебя каждую ночь, сжёг его в огне. Он уже не сможет вернуться, Масаши больше не имеет власти над твоей жизнью. Сегодня ночью ты будешь спать спокойно, и никогда больше тебе не придётся опасаться призрака.

Получив плату, мешочек проса, целитель повёл нас обратно к дому князька, где все снова достали пиалки и пустили по кругу кувшин с вином.

Вдруг я почувствовал слабость, и перед глазами замерцал и тут же погас сигнал тревоги. Это произошло так быстро, что я не успел прочесть сообщение о своей очередной неминуемой смерти. И сразу в деревню въехали всадники. Заслышав конский топот, я чуть было не пустился бежать, но взгляд целителя приковал меня к месту. Он, конечно, был прав: лошадь мне всё равно не перегнать.

Всадников оказалось трое: имперец, ехавший на коне и одетый приблизительно так же, как давешний гнавшийся за мной надсмотрщик, и двое его слуг, одетых гораздо проще – в холщовые штаны и рубахи и обутые в сандалии. Сомнений в том, что эта троица охотится за мной, не было. Вместо того чтобы просто проехать через деревню, они внимательно осматривали всё вокруг.

Когда всадники остановились рядом с нами, князёк встал, чтобы поприветствовать их. Один из бедно одетых имперцев ответил на его приветствие и обратился ко всем нам на ломаном упрощённом эльфийском:

– Видел кто-нибудь из вас мальчика-полукровку лет пятнадцати – шестнадцати? Он должен был проходить здесь вчера или позавчера.

Я буквально заставил себя слегка поднять голову и посмотреть на говорившего. Охваченный страхом, я слушал, как старики вспоминали и перечисляли всех, кто проходил через их деревню за последние два дня. Наконец князёк сказал:

– Нет, ни один полукровка этим путём не проходил.

Старики дружно подтвердили его слова.

– За его голову объявлена награда, – заявил надсмотрщик. – Если поймаете его, получите десять серебряных.

Я не мог в душе не возмутиться. Это ж надо, а?! Награда за мою голову составляла не десять, а сто монет! Целый золотой! Которого наверняка присутствующие тут никогда в своей жизни в руках не держали. Эти охотники за людьми были ещё и наглыми мошенниками, готовыми обдурить невежественных эльфов и присвоить большую часть вознаграждения.

Вечером, когда мы лежали на одеялах, я поблагодарил старика за помощь, имея в виду свою маскировку:

– Тебе удалось ввести в заблуждение не только имперцев, но даже князя деревеньки и старейшин, которые провели со мной не один час.

– Ты заблуждаешься. Первый и его совет прекрасно поняли, что ты полукровка.

– А почему же они меня не выдали? – изумился я.

– Потому что твои враги – это и их враги, – ответил целитель. – Сына князя этой деревни заставили работать в дыре, которую имперцы выкопали в земле, чтобы воровать оттуда серебро. Эти дыры, множество которых вырыто на севере, ведут в Тумаш, обитель тьмы. А серебро, находящееся в горах, принадлежит Шеесе, богине света. Она оставляет его там в дар хозяину подземного мира богу Туму. Когда люди проковыривают в горах дыры и похищают его богатство, Тум гневается и устраивает в этих дырах обвалы. Многие эльфы погибают там: кого засыпает, кто умирает от голода и побоев. Сын князя, работавший в одной из таких дыр, не вынес своей печальной участи и раньше времени ушёл в обитель тьмы.

– Но ведь имперец обещал за мою голову награду, – возразил я. – Вряд ли даже сам князь, не говоря уж о ком-то ещё в этой деревне, когда-нибудь держал в руках золотой.

– Видишь ли, своё золото имперцы похитили у Тишеесе, супруга богини света, тоже даровавшего его Туму. Жители деревни нуждаются не в золоте, которое только навлекает немилость мстительных богов, а лишь в том, чтобы их оставили в покое, а их детям ничто не угрожало.

Не то чтобы я не понял друида. Конечно, мне такое мировоззрение и позиция эльфов были понятны. Что же может быть непонятного, когда люди живут по своим древним канонам и честь для них пока ещё дороже золота. Но среди них уже появились и другие, к примеру, любой эльф в Ролоне продал бы меня за золотой имперцам с потрохами. Меня взволновал другой важный вопрос:

– А как князь узнал, что я не эльф? По цвету моей кожи? По чертам лица?

– По твоему запаху…

– По запаху?! – Я так возмутился, что даже привстал. Утром я вымылся водой из ручья. А ближе к вечеру мы с целителем воспользовались хижиной-парной. Имперцы действительно мылись значительно реже эльфов, но я любил чистоту и мылся при каждой возможности. – Как мог князь определить это по запаху? Разве не все люди пахнут одинаково?

В ответ целитель лишь издал очередной птичий смешок.

– Мне нужно понять, что следует делать, чтобы пахнуть, как эльф, – не унимался я. – Не могу же я париться каждый день!

Старик стукнул себя по груди.

– Никакая парилка не удалит то, что заключено в твоём сердце. Вот когда ты завершишь путь предков, тогда и станешь настоящим эльфом…

Глава 11. НЛП[1] целителя, моя рефлексия и учёба

Прежде чем мы покинули деревню, к целителю обратились за помощью ещё несколько человек. Мой новый наставник, как и Пипус, был лекарем-практиком, хотя его методы Пипус, наверное, не одобрил бы.

Одна эльфийка принесла маленького ребёнка, маявшегося животиком. Целитель подержал его над корытом с водой, изучая отражение, слегка почирикал и предписал поить уксусом, сильно разбавленным водой.

Мужчину, которого изводил сильный кашель, старик осмотрел с помощью своего зеркала и, выслушав жалобы на боли в груди и спине, велел принимать похожему на скелет больному молодые шишки с мёдом.

Когда приём закончился, я принялся расспрашивать целителя, почему он сегодня не извлекал из больных никаких змей. Если болезни порождаются злыми духами, принимающими при изгнании форму змей, то в чём же сегодня заключалось лечение?

Я знал, что на самом деле друид умело обманывал всех вокруг. В его поклаже я обнаружил мешочек со змеями. Но мне было любопытно, как он выкрутится на этот раз.

– Не всех болезнетворных духов можно извлечь. Женщина, которую принуждал по ночам к сожительству мёртвый муж, понимает, что страдает от притязаний призрака. Поэтому, когда видит извлечённую из своего тела змею, то осознаёт, что освободилась от злого духа, и успокаивается. Другое дело – тот тощий малый; его изводят многие проникшие в его тело вредоносные духи воздуха. Эти змейки слишком малы и их слишком много, чтобы их можно было извлечь. Они пронизывают тело больного. Он скоро умрёт.

Это поразило меня.

– Ребёнок тоже умрёт?

– Нет-нет, у ребёнка просто вздутие живота. Было бы впустую переводить змею на младенца, который всё равно не поймёт, что зло было из него извлечено.

Как я уже упомянул, мне было прекрасно известно, что змеи эти – никакие не злые духи и пребывают они не в телах больных, а в корзинке, навьюченной на нашего осла. По-видимому, таким образом целитель хотел мне сказать, что убирает из людских голов дурные мысли, которые зачастую и составляют суть всех недугов. Вот если бы он забалтывал больного, я этому способу дал бы название из своей прошлой жизни – нейролингвистическое программирование, а так немного выпал из этой реальности, пытаясь вспомнить подходящее определение подобным практикам из земной психологии.

И как ни странно, вернула меня в реальность та самая эльфийка, страдавшая от домогательств покойника. Она принесла нам на завтрак – просяные лепёшки и мёд. Ещё она сказала целителю, что впервые за многие месяцы славно выспалась.

Я представил, что, обратись она со своей жалобой к доктору-землянину, что её могло бы ожидать, и не смог сдержать смех. А когда подумал, что такая жалоба на призрака доктору-имперцу вполне могла бы привести её на костёр ловцов, приуныл, вспомнив о своих проблемах. Ну и чей метод более действенный? Я начал понимать, что имел в виду целитель, заявляя, что имперцы покорили плоть эльфов, но не дух.

Как-то проснувшись поутру, я не увидел рядом друида, а подойдя к ручью умыться, обнаружил его на маленькой полянке между деревьев. Целителя окружали птицы, одна сидела у него на плече и ела с ладони.

Позднее, когда мы направлялись к следующей деревне, он сообщил, что ему открылось обо мне сокровенное знание.

– Ты уже умер однажды, – заявил друид, – и умрёшь снова, прежде чем узнаешь своё настоящее имя.

К сожалению, разъяснять что-либо старик отказался, и это пророчество так и осталось для меня невнятным, вряд ли он имел в виду смерть моего земного тела. Скорее всего, он что-то узнал о тайне рождения моего тела в этом мире. Я решил, что моя первая смерть случилась, когда меня, отлучив от матери, отдали на воспитание Пипусу. Только сколько я ни фантазировал, так и не придумал, как смогу умереть второй раз, чтобы раскрыть тайну своего рождения и узнать имя отца.

Странствуя от деревни к деревне, целитель начал наставлять меня в познании пути моих эльфийских предков.

Исконно эльфийский образ жизни заключался в том, чтобы почитать семью, клан, род и богов. С самого рождения детей учили и воспитывали, прививая им чёткие представления, как положено себя вести, как относиться к другим, как вообще следует правильно жить.

Пуповину младенца мужского пола отдавали воину, который зарывал её на поле боя, что должно было помочь мальчику вырасти сильным и смелым. Пуповину девочки, которой предстояло вести хозяйство, зарывали дома под полом.

Многое из того, что я услышал от него, вроде дней благоприятных и неблагоприятных, зловещих предзнаменований и, напротив, хороших знаков, в моей голове не уложилось. Где-то в глубине себя я по-прежнему считал своего нового наставника пройдохой. И сам потихоньку таким становился.

Однажды мы встали на ночлег в очередной эльфийской деревушке, и целитель скрылся в лесу на добрых два часа. А по возвращении мы вместе съели всё, что я приготовил на костре, пока его не было. Надо сказать, за время этого его отсутствия мне, как уже признанному ученику чародея, довелось предсказать судьбу какой-то беременной эльфийской женщине, у которой были две дочери, и ей очень хотелось сына. Осмотрев пепел в её очаге, я для пущей важности прокричал что-то на тарабарском языке пролетавшей мимо птичьей стайке, после чего с уверенностью заявил, что она может ждать мальчика. На радостях женщина вручила мне утку, которую я и поджарил на ужин. Правда, сказать целителю, что мне заплатили за предсказание, я не решился и скромно слушал его поучения, вдохновенно поедая птицу.

– Судьба каждого из нас предопределена богами, – торжественно вещал он. – Некоторым явлены светлые знаки доброй удачи, в то время как удел других – боль и страдания. – Старик покачал головой. – Что касается тебя, то ты относишься к людям с затаённой судьбой, то есть к тем, чья участь не определена до конца.

Подобные разговоры он вёл постоянно, и я уже давно перестал относиться к ним серьёзно.

– До прихода имперцев Вестники, так мы называли наших эльфийских владык, имели не только огромные зверинцы со множеством животных и птиц, но и обширные сады, в которых выращивались тысячи растений, использовавшихся целителями. Учёные лекари изучали целительную силу растительных снадобий, испытывая их на животных, а также на преступниках и пленниках, предназначавшихся для жертвоприношений. Увы, великие лекарственные сады и лечебные книги удостоились той же печальной судьбы, что и большая часть остальной эльфийской культуры. Их уничтожили явившиеся следом за имперскими воинами ловцы. Они уничтожали всё, чего боялись. А боялись они всего, чего не понимали.

По пути через лес друид показывал мне травы, деревья и кустарники, которые использовались в искусстве исцеления ран и язв, для лечения волдырей и ожогов, для уменьшения опухолей, применялись против кожных заболеваний и для улучшения зрения, для врачевания лихорадки, для успокоения желудка, для усмирения чрезмерного сердцебиения и, напротив, для усиления сердцебиения ослабленного, ибо, как он утверждал, леса и горы, животные и люди, их населявшие, составляли единое целое.

В такие моменты моё отношение к нему менялось совершенно. Я как прилежный студент внимал и млел. Однажды я спросил целителя о снадобьях, которые лишают человека рассудка. Выражение его лица всегда оставалось невозмутимым, но когда старика что-то забавляло, в его глазах появлялся блеск, и он издавал тихий, какой-то птичий смешок. Так было и в тот раз, когда друид рассказал мне о порошке, делавшем человека настолько счастливым, что он, распевая и пританцовывая, добровольно шёл к жертвенному дубу, у подножия которого ему собирались вырезать сердце.

– Травники – это настоящие кудесники, которые приводят наше сознание в контакт с богами, – заявил целитель.

Всё мое очарование им вновь развеялось, когда я услышал историю о некой божественной мази, о которой он сам говорил с придыханием.

– В семена некоторых растений добавляют пепел сожжённых пауков, скорпионов, многоножек и прочих вредных насекомых, траву, чтобы избавить от физической боли, и траву для возвышения духа. Говорят, если намазать этим составом кожу, человек становится неуязвимым, словно перед ним держат невидимый щит…

После нескольких месяцев движения от деревни к деревне мой страх постепенно испарился: ведь никаких рыщущих в поисках меня всадников мы не встретили. Я по-прежнему вдыхал порошок, но только для того, чтобы эльфы принимали меня за ученика друида.

Пока я учился думать и вести себя как настоящий эльф, мы избегали больших дорог и крупных городов.

Оказалось, что эльфы ещё более суеверны, чем имперцы со своей верой в Единого. По их представлениям, некие высшие силы причастны решительно ко всему – от сотворения Земли и Небес до похода на рынок, чтобы продать мешочек каких-нибудь зёрен. Недуги происходили главным образом от злых духов воздуха, которых человек вдыхал, а лечили знахари больных с помощью магии, подкреплённой действием целебных трав.

Ловчие и служители Единого боролись с суевериями эльфов, пытаясь заменить их своими обрядами. Лично я большую часть эльфийских обычаев находил вполне безобидными, а их знахарские приёмы – полезными, хотя один раз испытал настоящее потрясение.

Во время своих странствий по местам, редко посещаемым чужаками, мы забрели в деревню, где как раз накануне нашего прихода насмерть забили камнями одну старуху. Когда мы, ведя на поводу ослика, вошли в селение, её окровавленное тело ещё лежало на земле. Я спросил целителя, что за страшное преступление могла совершить эта старая женщина?

– Она умерла не за свои ошибки, а искупая вину всех жителей деревни. Каждый год в деревне выбирают самую старую женщину, чтобы она выслушала признания всех остальных в их недостойных деяниях и помыслах. Потом старуху забивают камнями до смерти, и таким образом её гибель искупает вину перед богами всех жителей деревни.

– Ну и ну! – воскликнул я, едва сдерживая возмущение столь диким обрядом.

Наряду с изучением эльфийского образа жизни я мало-помалу перенимал у целителя приёмы его работы, причём не только по части применения тех или иных снадобий, но и, что порой оказывалось даже важнее, технику извлечения олицетворяющей зло змеи из головы человека. Правда, пока я ещё не мог заставить себя засунуть одну из змей целителя себе в рот и учился исполнять этот фокус, практикуясь на прутике. Так или иначе, определённые «колдовские» методы я усвоил и в скором времени нашёл им своеобразное приятное применение.

Как-то раз, когда целитель отправился медитировать с птицами, а я, оставшись один в хижине, которую предоставил нам деревенский князь, маялся дурью от безделья, то надел церемониальную накидку друида и его чародейский головной убор, закрывавший большую часть лица. В таком виде я попытался совершенствовать свои навыки в фокусах со змеёй, и тут в хижину вдруг заявился местный князёк собственной персоной.

– Великий чародей, – промолвил он, – я очень ждал твоего прихода. У меня возникли трудности, связанные с моей новой женой. Она очень молода, и мне, старику, нелегко иметь с ней дело.

В своей прошлой жизни я никогда моралистом не был, а тут слова старого вождя будто пробудили во мне дьявола: он разжёг во мне любопытство, какие же там у деда затруднения с молодой женой?

– Не мог бы ты сейчас пойти в мою хижину и осмотреть её? Какой-то дух вошёл в лоно моей жены, и теперь я не могу проникнуть в неё. Её бутон слишком мал, и вход в цветок слишком тесен. Мне никак не удаётся пропихнуть туда свой жезл. Но он твёрдый, – старик выпятил грудь, – так что беда не в этом. Однако и её лоно не сказать чтобы слишком тесное. Я засовываю туда три пальца, но стоит сунуть туда моего друга, отверстие оказывается недостаточно велико.

Дом вождя был самым большим в деревне, но куда больше меня заинтересовала его жена. Молодая привлекательная девушка, чуть постарше меня, но вполне созревшая для плотских утех.

– Это всё речной дух, – сказала мне молодая эльфийка. – Я стирала одежду на речном берегу и слишком глубоко вошла в воду. Теперь, когда мой муж пытается войти в меня, то ничего не получается, потому что дух закрывает вход.

Я отреагировал на это невнятным бормотанием. Уже был не рад, что ввязался в эту дикую историю. Сам я в тот момент полагал, что старый князь – импотент.

Молодая женщина говорила совершенно бесстрастно, но глаза у неё были весьма живыми, и эти яркие глаза внимательно рассматривали то немногое, чего не скрывал на моём лице затейливый головной убор целителя. Похоже, в отличие от своего подслеповатого мужа, она углядела признаки моего возраста.

Жестом руки я попросил князька удалиться, а когда старик ушёл, спросил эльфийку:

– Слушай, почему ты отказываешь своему мужу в близости? И не морочь мне голову злыми духами.

– А ты что за знахарь такой выискался? – фыркнула красавица. – Чародеи все сплошь старики.

– О, я необычный целитель: разбираюсь и в эльфийской медицине, и в имперской. Так что меня не проведёшь, выкладывай правду.

Женщина усмехнулась.

– Да пожалуйста. Мой муж самый богатый человек в деревне, и, когда я за него выходила, мне обещали богатую жизнь и много щедрых подарков. Но как бы не так – этот скупердяй ничего мне не дарит! Велит ощипать и приготовить цыплёнка, сам же съест и считает это подарком.

Ну что ж, какой именно тут «злой дух» замешан, я выяснил без труда. И изгнать его не трудно, достаточно лишь задобрить женщину подарками. Однако целитель приучил эльфов к фокусам, и все они ждали сейчас извлечения змеи. Собственно, маленькая скользкая змейка находилась у меня в кармане. Но как решиться засунуть эту гадость в рот? Ещё меня смущал сам ритуал, и я решил ешё потренироваться, прежде чем приглашу в дом князя и старейшин.

– Я улажу твою проблему, – сказал я эльфийке и предложил ей прилечь на циновку и снять юбку.

Под юбкой у неё ничего не было. Я попросил её раздвинуть ноги, всё ещё размышляя, насколько низко мне нужно склониться над её влагалищем, чтобы извлечение змеи из него выглядело правдоподобным. Опираясь одной рукой о пол, второй я прикоснулся к холмику чёрных волос красавицы, всё ещё пребывая в раздумьях, но тут её ноги раздвинулись, и я моментально возбудился.

– Я хочу тебя, – прошептала жена князька.

Её глаза были полны вожделения, как и её горячая влажная роза, не раскрывавшаяся, похоже, только для жадного старика.

Мой опыт с женщинами в этом мире был невелик, и я опасался закончить наслаждаться процессом слишком быстро. Пока все эти мысли мелькали в моей голове, женщина освободила меня от верёвки, поддерживающей штаны, повалила меня на спину и уверенно села на вибрировавший от напряжения член.

Я продержался чуть больше времени, чем ожидал. И похоже, эльфийка осталась довольна. Она сама позвала князька и старейшин, а когда старики расселись у стены, я сказал:

– Сейчас я избавлю твою жену от злого духа, однако останется одно затруднение. Злому духу удалось проникнуть в неё из-за того, что она ослабела от нехватки радости. Когда она довольна, демон не может войти в неё. Поэтому каждый раз, когда ты захочешь стать ей мужем в постели, ты должен ей будешь давать серебряную монету. Поступай так, и злой дух не вернётся.

Князёк схватился за сердце, а его юная супруга вознаградила меня широкой улыбкой.

По моему знаку она снова легла на пол, и я снова вблизи увидел прекрасный бутон между её ног. Это зрелище позволило мне взять змейку в рот без содрогания и повторить всё, чему учил меня целитель.

Закончив ритуал, я поспешил к хижине, где мы остановились, чтобы успеть снять колдовской наряд целителя, пока тот не вернулся.

Успел. Мой наставник о проведённом ритуале так ничего и не узнал. Но я в тот день испытал приступ грусти. Вспомнил прекрасную, отважную, гордую и умную голубоглазую девчонку, в которую влюбился с первого взгляда.

Глава 12. «Змеиная ловушка». Тёмная сторона эльфийских друидов

Мой шестнадцатый день рождения в этом мире пришёл, ушёл, и уже близился следующий: я путешествовал в компании целителя по эльфийским землям уже более года, говорил на высоком как чистокровный эльф, усвоил множество местных говоров и диалектов, познакомился с традициями и обычаями сельских жителей и полагал себя познавшим путь своих эльфийских предков. Но когда я говорил об этом друиду, тот лишь цокал языком и качал головой.

От целителя я узнал не только об обычаях, образе жизни и легендах эльфов. Помимо практических сведений о растениях и животных Великого леса, которые могли пригодиться, случись мне выживать в одиночку в дикой местности, я также вынес из наблюдений за его мудрыми и вкрадчивыми манерами много полезного. Старик умел общаться с людьми. Пипус всегда действовал прямолинейно, шёл напролом, увлекался и готов был поспорить. Целитель же был человеком умным и проницательным, обычно действовал не в лоб, а исподволь. Мне запомнилась одна весьма поучительная история, как он изобличил вора с помощью так называемой «змеиной ловушки». Это дало мне представление, что жадность может завести преступника в западню, и впоследствии я сам не раз прибегал к подобной уловке.

В одной из деревень, в которой мы остановились, чтобы лечить местных жителей, кто-то украл у целителя редкостную трубку. Друид раскуривал её в особых случаях, чтобы завладеть вниманием целой группы эльфов, наблюдающих за его работой. Наставник обзавёлся ею задолго до рождения моего нынешнего тела, и хотя старик старался не выдать огорчения, но я догадался, что он очень расстроен. Мне он сказал, что поймает вора с помощью «змеиной ловушки».

– Что это такое? – спросил я.

– Обычная змеиная ловушка состоит из двух птичьих яиц и узкого кольца. Кольцо прикрепляется вертикально к куску дерева. Неподалёку от змеиной норы, по обе стороны от кольца, кладутся яйца. Когда змея видит яйцо, она глотает первое. Змеи жадные, словно люди, и, вместо того, чтобы ограничиться одним яйцом, как только оно слегка проходит по её телу, она проскальзывает сквозь кольцо и глотает второе яйцо. И в результате оказывается в ловушке, потому что не может двинуться ни вперёд, ни назад, ведь яйца, пока они не переварятся, не дадут ей проскользнуть сквозь кольцо.

– Но ты не можешь заставить человека проскользнуть в кольцо ради яйца.

Старик развеселился.

– Ради яйца – нет, но, может, вора соблазнят мои магические смеси, чтобы набить ими украденную трубку?!

Кисет с порошком целитель специально положил на виду, на том самом месте, откуда была украдена трубка. А вместо галлюциногенов он сыпанул в него измельчённый красный перец.

– Вор уже просунул голову в кольцо: он сделал это, когда тайком прошмыгнул в наш лагерь, чтобы стянуть трубку. Теперь посмотрим, не польститься ли он и на курительную смесь, вместо того чтобы выбраться из кольца.

Мы покинули лагерь и отправились в хижину вождя, где собрались те, кто нуждался в услугах целителя. Спустя час я вернулся к лагерю под предлогом, что мне понадобилась какая-то вещь. Кисет исчез. Я побежал к наставнику и рассказал ему об этом.

Спустя несколько мгновений князёк приказал всем жителям деревни выйти на улицу и поднять руки. У одного человека на ладонях оказался красный порошок. Мы нашли трубку под соломенной подстилкой в его хижине.

Друид не стал наказывать вора сам. Это, кстати, стало для меня ещё одним уроком, очередным шагом по пути предков.

– Наш народ считает, что преступник должен понести наказание с помощью того орудия преступления, которым он воспользовался, – пояснил наставник. – Если один человек убивает другого стрелой, то преступника следует проткнуть стрелой, желательно той же самой. Таким образом, зло, которое было вложено в орудие убийства, возвращается к самому убийце.

Это изощрённое наказание тем не менее мне было понятно, но как накажут вора трубки и кисета с перцем, я представить не мог. Мы остались в деревне, чтобы увидеть наказание вора.

Старейшины и князь устроили совещание. Собравшись в кружок, они распили кувшин с вином. Наконец решение было принято. Вора привязали к дереву и надели ему на голову матерчатый мешок. В мешке была проделана маленькая дырка, и все жители деревни один за другим стали подходить к вору и через дырку вдувать дым от костра или порцию молотого перца. Делали они это с помощью полых трубок уруха, растения похожего на земной бамбук.

Поначалу было слышно, как привязанный человек кашляет. Затем кашель перешёл в натужный хрип. Когда он стал походить на хрип умирающего, я ушёл и вернулся в наш лагерь.

Мне предстояло узнать, что в магии эльфов есть и тёмная сторона, столь же смертоносная и кровавая, как и деятельность ловцов во имя добра и процветания в вере в Единого.

Пипус, бывало, обвинял меня, что я всюду умею находить неприятности, как пчела пыльцу. Должно быть, малец-полукровка до моего вселения в его тело появился на этот свет с тяжёлой судьбой. Я за полтора года странствий с целителем хоть и отвык от постоянной угрозы своей жизни, но всё ещё просыпался от кошмаров во сне и вздрагивал от стука конских копыт.

И вот, я снова вижу перед внутренним взором красное полотнище и надпись «Выжить невозможно!».

Мы пришли в маленький городок, где имперцы ещё не составляли большинство жителей. Поэтому там праздновали старинный эльфийский праздник поминания ушедших к богам. В тот день эльфы поминают своих покойных родственников едой и питьём. В отличие от поминок, которые устраивают люди, у эльфов на них царит веселье.

После того как мы сняли поклажу с ослика и устроили стоянку, я отправился бродить по городу, наблюдая за празднеством. Главная площадь была набита народом, вокруг играла музыка. Городок этот был гораздо меньше тех, в которых я уже бывал, чуть больше крупной деревни, но на праздник в него собрались жители со всей округи. Повсюду бегали ребятишки со сластями, палками и травяными мячами. Уличные торговцы продавали еду, вино и пиво.

В центре площади эльфы устроили представление – сражались друг с другом деревянными мечами. Исполнителями являлись мужчины, одетые как древние эльфийские воители, рейнджеры леса, – в традиционные зелёные плащи, кожаную броню и шлемы. Для маскировки они использовали широкие листья папоротника, которыми эта броня была прикрыта почти полностью. В руках держали длинные луки, а на поясах у рейнджеров болтались короткие мечи. В число благородных воителей этого сообщества у эльфов исконно зачислялись лучшие бойцы, прославившиеся отвагой, ловкостью и подвигами на поле боя.

Наблюдая за потешным сражением, я заметил эльфа, с которым у меня вышел спор на ярмарке в Ильме. Он, помнится, предсказывал судьбу, метая кости. И сейчас это злобного вида существо стояло среди зрителей, наблюдавших за поединком. Его белые волосы свисали почти до самого пояса, они блестели от жира и пота и были такими грязными, что воняло от них хуже, чем от навозной кучи.

По мере того как продолжалось сражение, я заметил любопытное явление. Воины бились до тех пор, пока не показывалась кровь. Обычно маленький порез на руке, лице или ногах, обнажённых ниже колена. Как только замечали кровь, оба воина незамедлительно покидали поле битвы. Но самое интересное заключалось в том, что всякий раз, когда это случалось, победитель вопросительно поглядывал на друида-предсказателя и в ответ получал одобрительный кивок.

«Полукровка! Твоё сердце будет вырвано из груди на жертвенном камне, когда восстанут рейнджеры леса!» – эта угроза вспомнилась мне, когда я наблюдал за грязным чародеем, молчаливо благословлявшим победителей. В отличие от целителя, от которого исходила аура мудрости и знаний тайных путей, этот друид буквально излучал недоброжелательство и злобу.

Я уставился на него, изумлённо вытаращив глаза, и тут он вдруг заметил меня. Я отпрянул назад и отвёл глаза в сторону: ощущение было такое, будто мне довелось встретиться взглядом со змеёй. Через несколько мгновений я решился вновь украдкой на него взглянуть и понял, что он по-прежнему смотрит на меня в упор.

У этого эльфа был дурной глаз, способный прожигать камень. Я не понял, вспомнил ли он о нашей стычке на ярмарке или же просто заметил презрение на лице юноши, нахально разглядывавшего его. Конечно, уже прошло более двух лет, та наша встреча была мимолётной, а я с той поры сильно изменился. И тут снова перед глазами затрепетала надпись-предупреждение.

Я попытался скрыться в толпе, чтобы убраться подальше. И в тот самый момент на площади показались ловцы и отряд имперских солдат. Один из ловцов вёл под уздцы коня, волочившего что-то на верёвке по земле. Добравшись до места, где разыгрывалось потешное сражение, они въехали в самую его средину, заставив рейнджеров расступиться. И только тогда я увидел, что волочил конь. Мёртвое тело.

Ловец остановил коня и громко обратился к толпе.

– Этот эльф, – указал он на тело, – умер вчера и не был погребён в соответствии с обрядом, предписанным нам всем Единым. Он был отдан птицам на съедение!

Надо сказать, эльфы раньше привязывали покойников к верхушкам самых высоких деревьев, чтобы птицы поскорее склевали тело и помогли духу усопших достичь обители эльфийских богов.

Ловец выдержал паузу, чтобы до собравшихся дошли его слова.

И тут я снова увидел злобного друида. Он смотрел на ловца взглядом, исполненным неприкрытой ненавистью и злобой. Надпись перед моими глазами всё ещё мерцала, и я всё же поспешил убраться подальше, надеясь больше не увидеть чёрного прорицателя.

Близилась ночь. Я бродил по деревне, то и дело оглядываясь и шаря взглядом, опасаясь новой встречи с друидом. Вокруг меня эльфы выпивали и веселились, смеялись и болтали. Любуясь чужим весельем, я потихоньку успокаивался. Люди вокруг в основном были хорошо выпившие и довольные. Я с интересом наблюдал за тем, как молодая эльфийка спорила со своим здорово набравшимся мужем. Он был такой пьяный, что почти не мог стоять на ногах, и мне вспомнились объяснения Пипуса насчёт разницы, как пьют имперцы и эльфы: имперец пьёт, чтобы развеселиться, эльф – чтобы забыться, и поэтому часто напивается до потери чувств. Эта молодая эльфийка обозвала мужа глупым ослом за то, что он так сильно набрался, и ударила его. От этого удара бедняга упал на землю. Окружающие развеселились и зааплодировали женщине. Она решительно зашагала прочь, чуть не сбив меня с ног. При этом из-за пояса выскользнула её шаль, было жарко, и многие эльфийки носили в тот вечер свои платки на поясах, заправив уголок под верёвку. Я схватил мягкую ткань и последовал за разгневанной девушкой. Но она так спешила, что я нагнал её и отдал платок уже за территорией городка.

– Твой муж здорово напился.

– То, как он нализался, меня не волнует. Беда в том, что он просадил все деньги, которые я заработала стиркой!

– Имея такую красивую жену, я не стал бы напиваться и оставлять её без защиты. Есть мужчины, которые наверняка захотят воспользоваться его глупостью.

Зачем я сказал это, сам не знаю. Говорят, в минуты смертельной опасности людьми овладевает неукротимое сексуальное желание. Это ложь. Я не собирался вступать с этой эльфийкой в связь, говорил с ней, чтобы не остаться одному, и любовался её красивым лицом и фигурой.

Она отвела волосы со лба и улыбнулась.

– Я никогда тебя раньше не видела…

Пожав плечами, я ответил:

– Я странствующий чародей. Сегодня здесь, а завтра в другом месте.

– И какая же, интересно, магия тебе известна?

В её голосе появилась сексуальная хрипотца, она облизнула губы, и я почувствовал, что уже хочу её больше всего на свете.

– Любовная. У меня есть одно приворотное зелье. Я держу его здесь, – коснулся я переда штанов и спросил: – Хочешь посмотреть?

Ох, и откуда только у меня взялась смелость сказать такое? В этом мире мне исполнилось всего семнадцать, а в своей прошлой жизни, общаясь с женщинами, я никогда себе подобной развязности не позволял.

Её рука тут же полезла в мои в штаны. Мне показалось, мой член увеличился до чудовищных размеров, что, похоже, крайне изумило и порадовало женщину, крепко зажавшую его в кулак.

Целуя меня жадным ртом, она принялась стаскивать с меня штаны.

Я всегда был уверен, что насилие – это всё-таки дело мужчины, а не женщины. Я попытался вернуть инициативу в свои руки, пока не разрядился раньше времени.

– Я хочу…

Но она заткнула мне рот страстным поцелуем, и мы свалились в душистую траву. Стянув с меня штаны, она задрала юбку и оседлала меня. Потом стащила через голову всю свою одежду и направила набухшие от возбуждения соски к моему рту. Во мне вскипело всё вожделение юного тела, мои бёдра заходили ходуном вверх-вниз, как у коня, который никогда не знал седла.

Её движения и стоны стали более судорожными. В какой-то момент эльфийка наклонилась вперёд, изогнув спину, как натянутый лук, и насаживаясь на меня. Огни вспыхнули в моих глазах, раскат грома прогремел в ушах, и земля сотряслась, как вулкан. Всё моё существо вырвалось на свободу, разлетелось на части, увлекая меня в страну вечного наслаждения, о существовании которой я не мог даже помыслить.

У меня, разумеется, на Земле были женщины, причём немало – учитывая, что я прожил там достаточно долго, но эта у меня была первой такой… В тот момент она завладела моим телом и душой. Моя душа вырвалась на волю с её помощью, и за одно это я всегда буду благодарен незнакомке. Одному Богу ведомо, что принесёт следующий день. Но в каком-то смысле меня это сейчас не волновало. А зря!

После полуночи я возвращался к нашей с целителем стоянке и заметил свет костра на холме, где рос огромный дуб, считавшийся эльфами Священным деревом. Там я разглядел фигуры, двигающиеся в лунном свете, как тени. Меня обуяло любопытство: кого это, интересно, могло занести посреди ночи пусть в заброшенное, но языческое капище, когда в городишке полно ловцов и имперских солдат?

Я спустился с холма и поднялся на другой, стараясь не производить шума, чтобы не спугнуть тех, кто находился у дерева. Приблизившись к вершине холма, я остановился и прислушался. Звучали слова, похожие на эльфийские, но непонятные. А вот манера, в которой их произносили, была мне хорошо знакома: я сотни раз слышал, как целитель точно так же, нараспев, читает заклинания. Подкравшись поближе, я увидел сам дуб и большой камень у его подножия. Вокруг него собрались люди. Я разглядел семь или восемь человек. Рядом горел небольшой костёр, но люди заслоняли его, и мне был виден лишь мерцающий огонёк.

Мне показалось, на камне кто-то лежит, услышав же истерический смех и голос человека, явно пребывающего в состоянии опьянения, вспомнил слова наставника о смеси, которую давали жертве перед кровавым ритуалом. В тот момент я увидел, что человек на плите попытался сесть.

Четверо мужчин схватили его: двое за ноги, двое за руки. Они некоторое время держали его распростёртым над плитой, а когда положили, я увидел словно вышедшую из ствола дерева тёмную фигуру. Человек стоял лицом ко мне, но я находился слишком далеко и не мог разглядеть черты его лица. Правда, фигура его мне была знакома. Я узнал длинные волосы, спускавшиеся почти до пояса, и не сомневался, что при свете разглядел бы, насколько они грязны и засалены.

Снова перед глазами замерцала надпись о неминуемой смерти. Страх и мрачные предчувствия охватили меня. Уже догадавшись, что там сейчас должно произойти, я попытался убедить себя, будто это лишь представление, вроде потешной схватки рейнджеров леса на городской площади. Но сердце моё сжимал холодный кулак страха.

Друид воздел руки над головой, тёмный блеск ножа, который он держал обеими руками, отражался в свете костра. Чародей вонзил длинное лезвие в грудь лежавшего на камне человека. Тот ахнул. Его тело забилось, как у змеи, которой отсекли голову. Предсказатель рассёк своей жертве грудь, запустил руку в рану, а потом, отпрянув, воздел зажатое в кулаке трепещущее сердце. У людей вокруг него одновременно вырвался благоговейный вздох.

Мои руки и ноги обратились в резину, и я, споткнувшись, упал. Неловко вскочив, подвернул ногу и вскрикнул от боли. Тут же припустил напролом через кусты к нашему становищу с не меньшей прытью, чем в тот раз, когда удирал от имперца с мечом. Я бежал так, словно за мной гналась свора питбулей. И ведь, действительно, кто-то за мной гнался. И то был не человек, бегущий на двух ногах.

Понимая, что меня догоняют, я схватился за нож и даже успел пустить его в ход, но был сбит наземь стремительным, неуловимым для взгляда броском. При падении из меня буквально вышибло дыхание, в грудь впились острые когти, и я инстинктивно поднял руки, чтобы защитить горло. Всё внутри меня обледенело, что-то оборвалось и покатилось из груди к ногам. Я хотел закричать, позвать на помощь, но смог издать лишь какой-то мышиный писк. А потом услышал настоящий крик. Рядом со мной появился целитель. Тварь, набросившаяся на меня, исчезла так же быстро, как и появилась.

Наставник помог мне подняться с земли и повёл меня, громко всхлипывавшего, к нашему становищу. Моё объяснение того, что произошло, вылилось в бессвязный поток речи.

– На меня напала дикая кошка, – заявил я, придя более или менее в себя и рассказав своему наставнику, что стал свидетелем человеческого жертвоприношения. – Сначала я увидел, как вырывают сердце, а потом на меня напала пума или леопард.

Хорошо, что, обеспокоенный моим долгим отсутствием, целитель отправился меня искать.

Мы собрали свои пожитки, навьючили их на осла и двинулись в городок. Будь на дворе день, я с радостью продолжил бы путь в другой город и ещё дальше.

Когда мы расположились на ночлег, я ещё раз, уже более спокойно и внятно, поведал обо всём случившемся, обстоятельно отвечая на все возникавшие у наставника по ходу моего рассказа вопросы.

– Уверен, это был тёмный маг, предсказывавший будущее по костям, которого я видел на ярмарке, – сказал я. – И вот я снова его увидел на площади в этом городе…

Целитель был странно спокоен. Я ожидал, что он будет распространяться об этих событиях, объясняя их на основе своего огромного запаса знаний и жизненной мудрости. Но он молчал, и это усилило мою тревогу.

Спалось мне в ту ночь плохо. Перед глазами проносились попеременно видения то страшного лика чёрного мага, то вырванное из груди трепещущее кровавое сердце.

Мы поднялись с первыми лучами солнца, чтобы присоединиться к вьючному обозу. Прежде чем пуститься в путь, я снова завёл беседу о вчерашних событиях.

– Ну что за невезение: удирал от людей, а наткнулся на дикого зверя, – сетовал я.

– Невезение тут ни при чём, – возразил целитель.

– Это был не человек, это был настоящий зверь!

– Это был зверь, да, но вот был ли он настоящим?..

– Он убегал на четырёх лапах! Посмотри на мою грудь. Да разве мог человек нанести такие раны?

– Мы, несомненно, видели зверя, но не все ночные звери с рождения носят шкуру.

– Что ты этим хочешь сказать?

– Человек, который на ярмарке предсказывал судьбу по костям, действительно является чёрным магом. Он оборотень…

– Что это значит? Как это?..

– Тёмный маг – не целитель, а человек, который вызывает тёмную сторону леса, наделяющую чародеев силой. Говорят, они пугают людей и по ночам пьют кровь детей. Они могут наводить тучи, побивать градом посевы, они способны обратить палку в змею, а камень – в скорпиона. Но самым страшным и опасным из всех их многочисленных умений является способность изменять облик.

– Что-то мне трудно в это поверить, – заявил я.

– Прошлой ночью ты успел полоснуть кота ножом по морде. И сегодня у этого оборотня на лице порез. Не хочешь спросить, откуда он у него взялся?

Старик жестом указал в сторону. Злой маг шёл по улице, по обе стороны от него шагали два рослых крепких эльфа, которых я узнал – они участвовали во вчерашнем потешном сражении в костюмах рейнджеров леса. На лице чародея и впрямь красовался безобразный порез.

Маг не сказал ни слова, проходя мимо. Ни он, ни его молодчики даже не посмотрели в нашу сторону. Но я почувствовал на себе исходившую от него злую враждебность такой силы, что с перепугу закачался, словно новорождённый оленёнок, впервые вставший на тонкие ножки.

Пока мы шли по дороге, целитель битый час что-то чирикал себе под нос. Никогда прежде я не видел его таким взволнованным. Несмотря на глубокую неприязнь к оборотню, он, по-видимому, питал профессиональное уважение к магии этого человека.

Наконец после долгого молчания старик сказал:

– Сегодня ночью тебе придётся одарить богов дополнительной порцией крови, – печально покачал он головой. – И не вздумай впредь смеяться над эльфийскими богами.

Глава 13. Судьба снова сводит меня с художником-бретёром

Во время наших странствий, когда мы выбирались из лесов поближе к цивилизации, мне ещё пару раз доводилось слышать истории о поисках неблагодарного полукровки, который злодейски убил уважаемого лекаря из Ролона. Но теперь эта история обросла мифическими подробностями.

Полукровка не только лишил жизни множество народа, но и был настоящим разбойником с большой дороги и совратителем женщин. Теперь, когда со времени трагедии прошло три года и страх, что меня найдут, поубавился, я находил истории о страшных проделках злокозненного бандита бастарда Амадеуса почти забавными. С другой стороны, за этими рассказами крылась подлинная история убийства единственного в этом мире человека, любившего меня, как родного сына. Я не забывал о своём желании отомстить и, подобно эльфам, которые использовали в качестве мести те же орудия, какими совершали преступления злоумышленники, намеривался однажды вонзить нож в кишки убийце Пипуса и провернуть клинок в ране.

Тем не менее, чем крупнее была очередная деревня или чем ближе мы находились к богатым усадьбам имперских землевладельцев, тем больше стараний я прилагал, изображая из себя эльфа. Чтобы моя смуглая кожа не сильно бросалась в глаза, я усердно мазал лицо и руки сажей.

В тот день, когда мне исполнилось восемнадцать лет, я сопровождал целителя на очередную ярмарку, которая, как всегда, была устроена для прибывших товаров из центра империи, но на сей раз она была поменьше, да и товары были с окраин Калиона, а может, и из Сармы. Сармийские купцы вопреки гонению слуг Единого всё ещё оставались баснословно богатыми. Многие из них нынче почитают Единого, но имперцы презрительно называют их обращёнными. Ловцы регулярно уличают сармийцев в связях с тёмными богами. Время от времени кого-нибудь из богатеев судят, казнят и конфискуют его собственность.

События в Ролоне не только имели место несколько лет назад, но и к тому же произошли далеко отсюда, так что вроде у меня не было оснований чего-либо опасаться. Да и, признаться, на ярмарку меня тянуло, ибо, будучи на протяжении трёх лет погружённым в эльфийский мир, я продолжал оставаться наполовину имперцем, а своей второй сущностью – человеком с Земли двадцать первого века.

За прошедшее время я вырос на полтора десятка сантиметров и прибавил в весе килограмм десять – только во время странствий с целителем стал наконец хорошо питаться. С Пипусом мы часто жили впроголодь, а в странствиях с друидом мы по-настоящему пировали. Частенько нас приглашали на деревенские праздники, где потчевали курятиной, свининой и утятиной, а также разнообразными кашами и орехами.

Необычными зрелищами и запахами сармийских приправ я мог наслаждаться, лишь улучив свободную минутку. Целитель прибыл сюда, чтобы продемонстрировать свои искусство, умения врачевателя и магию, я же выступал в качестве его помощника. Если дела шли ни шатко ни валко и толпу привлечь не удавалось, я порой изображал больного и громко жаловался на боль и шум в голове. Когда собиралось достаточно народу, целитель бормотал заклинания и вытаскивал у меня из уха змею. Стоило людям увидеть чудесное исцеление, как обычно в толпе находились те, кто был готов заплатить и за своё лечение.

Однако целитель не брался врачевать всех подряд. Он имел дело лишь с теми больными, которым действительно мог помочь. И никогда не требовал платы, если пациенту нечем было заплатить. Это было очень благородно, но, увы, оно не пополняло наши карманы.

На свободном от строений холме росла высоченная сосна. Когда я предлагал прохожим спор, обещая за плату забраться на верхушку дерева, многие соглашались. Высокий длинноногий парень, каким я стал, по их мнению, не смог бы ловко вскарабкаться по голому стволу к далёкой, теряющейся в небе кроне. Однажды, взобравшись на вершину и глянув вниз, я заметил, что на меня уставился какой-то имперец. Причём, судя по одежде, не простой торговец или управляющий имением. Правда, наряд его был не из тех, в каких аристократы щеголяют по улицам, а более суровый, пригодный для странствий и походов. Физиономия у него была под стать наряду, черты лица злобные и резкие, жёсткий прищур, ухмылка видавшего виды человека. Пока он смотрел на меня, к нему подошёл другой имперец и остановился рядом. Я чуть с дерева не свалился, когда узнал его. То был Рикус, аристократ, художник-бретёр, однажды спасший меня от неминуемой смерти.

Злобного вида имперец заговорил с Рикусом, и они оба с вопросительным выражением подняли на меня глаза. Похоже, бретёр меня узнал. Со времени нашей последней встречи прошло три года, немалый срок для тощего парнишки-полуэльфа, которому в ту пору было пятнадцать лет. Я не имел ни малейшего представления, чего ожидать от Рикуса. В последний раз, когда я его видел, он отсёк голову человеку, защищая меня. Но может, сейчас ему приспичит забавы ради отсечь мою собственную голову!..

Когда я слез с дерева, то сразу попытался сбежать. Спустившись с противоположной стороны холма, я нырнул под тюки с шерстью и пополз, пока не добрался до конца, а потом побежал, пригнувшись, вдоль очередного ряда товаров. Украдкой поднявшись и осмотревшись, я увидел, что Рикус оглядывается по сторонам, пытаясь меня найти. Спутника его не было видно.

Я решил, что мне представилась неплохая возможность улизнуть в окружавший ярмарочное поле густой кустарник, но едва выпрямился, чтобы рвануть из своего укрытия, как чья-то крепкая рука ухватила меня за шкирку и резко развернула.

Имперец рывком поставил меня перед собой, лицом к лицу. От него воняло потом и чесноком. Глаза у него были бесцветными и холодными, как у рыбы. Он приставил нож к моему горлу и надавил с такой силой, что мне пришлось подняться на цыпочки. Я смотрел на него, широко открыв глаза, но видел только красную надпись с очередной констатацией: «Выжить невозможно!»

Когда имперец отпустил мою шею и улыбнулся, я был уже ни жив ни мёртв. Не убирая ножа, который теперь он нацелил мне в подбородок, свободной рукой незнакомец достал из кармана большую серебряную монету и повертел её.

– Что ты хочешь: чтобы я перерезал тебе горло или дал десятинник?

Поскольку рта мне было не открыть, я указал глазами на монету. Имперец убрал нож от моего горла и вручил мне серебро.

Я уставился на увесистый кругляк – целое состояние. Я редко держал в руке сармийский десятинник. Эти большие монеты были равны десятку местных серебряных империалов. Эльфам приходилось работать месяц и за меньшую сумму. Да что там работать, бывало, и людей убивали за одну серебрушку…

– Я Фарид Сабаха из Сармы, – представился он, – твой новый друг.

Этот Фарид никому не был другом, в этом сомневаться не приходилось. Не высокий, но плотный мужчина, в его глазах ни намёка на жалость или сострадание, вообще лицо этого типа напрочь лишено милосердия. Рикус, хоть и был задирой и дуэлянтом, зато имел манеры настоящего аристократа. Фарид же аристократом точно не был, да и не пытался им прикидываться. Он явно принадлежал к отпетым головорезам, из тех, кто, выпив с тобой вина, без раздумий после тебя же и прирежет на закуску.

Тут подоспел Рикус. Ни в глазах, ни в выражении его лица не было и тени узнавания, будто он в своё время не убил ради меня человека. Впрочем, выгодно ли ему об этом вспоминать? Может, Рикус пожалел о своём поступке и опасался, что я изобличу его как настоящего убийцу. Может, он решил убить меня. Впрочем, не исключено, что для него, как и для большинства имперцев, эльфы и полукровки все на одно лицо…

– Чего ты от меня хочешь? – спросил я Фарида подобострастным тоном: так эльфы говорят с господином, тяжёлым на руку.

Сармиец обнял меня за плечи и повёл куда-то в одном ему лишь известном направлении. Рикус шёл с другой стороны. Мой нос находился близко от подмышки Фарида, и от неё воняло хуже, чем от горы трупов за стеной Ролона, на которой я очутился, попав в этот мир. Неужели этот человек никогда не мылся? Никогда не стирал свою одежду?

– Приятель, тебе очень повезло. Мне нужна совсем небольшая услуга. Ты бедный жалкий эльф без будущего. Ну что тебя ждёт? Разве что надорвёшь спину ради черноволосого хозяина и умрёшь молодым. А за эту маленькую услугу ты получишь столько денег, что тебе уже не придётся работать вообще. Не нужно будет воровать, а твоим матери и сестре не придётся торговать собой. У тебя будут деньги и женщины, а пить ты станешь не только пиво, но и лучшие имперские вина.

Мне этот человек представился настоящим воплощением зла: тёмный бог и злобный оборотень в одном флаконе. Его голос был нежнее имперского шёлка, а улыбка была точь-в-точь как у змеи. Его искренность была такой подлинной, как страсть шлюхи, которая, не мучаясь сомнениями, сдала меня Корину и его подручным в Ролоне.

– Ты нам нужен для одного дельца, его только и способен выполнить такой ловкий юнец, который запросто может взобраться на самое высокое дерево. Работёнка, правда, ждёт тебя не здесь, нам придётся потратить на дорогу несколько дней, но зато меньше чем за неделю ты станешь самым богатым эльфом в Калионе. Что скажешь на это, приятель?

Все эти щедрые посулы и трепещущая перед глазами надпись-предупреждение о моей скорой смерти наводили на мысль, что мне предстоит заживо поджариваться над огнём и страдать. Однако в моём положении разумным было проявлять смирение, что я и делал, даже возвысив сомнительного аристократа Фарида до звания «благородный господин».

– Благородный господин, я бедный эльф. Когда вы говорите о большом богатстве, я благодарю Единого и его помощников, что столь уважаемый воин выбрал именно меня, чтобы ему послужить.

– Слушай, что-то мне не нравится вид этого парня, – заявил вдруг Рикус. – По-моему, он весьма подозрительный тип. Посмотри-ка на его глаза – похоже, он не такой дурень, каким прикидывается.

Фарид остановился и как следует вгляделся, видно высматривая в моих глазах признаки смекалки, после чего махнул рукой.

– Пусть он сто раз себе на уме, зато это самый ловкий малый, которого мы видели.

Он придвинулся ближе, так что меня замутило, схватил меня за горло, приставил нож к моему паху и спросил:

– Старик со змеями – это твой отец?

– Да, господин.

– Ты молод и быстро бегаешь, дурашка, чего об отце твоём никак не скажешь. Всякий раз, когда ты станешь раздражать меня или огорчать, я буду отрезать один из его пальцев. Ну а если ты сбежишь, я отрежу ему голову…

– Нам придётся ехать на юг, к долине предков, – сказал я целителю, когда меня отпустили. – Имперцы наняли меня для одного поручения. Они обещали хорошо заплатить.

Я объяснил старику, мол, Фарид хочет, чтобы я достал ему одну вещь, которую он там потерял. Рассказать наставнику, в чём конкретно заключается моя задача, я не мог, потому что и сам этого не знал. Друид, по своему обыкновению, не задал ни одного вопроса. В таких случаях у меня возникало ощущение, что он не спрашивает не из-за отсутствия любопытства, а потому, что и так точно знает, что происходит: не иначе как птичка подслушала наши разговоры и обо всём ему доложила.

До закрытия ярмарки на ночь оставалось несколько часов, и я провёл это время, бродя вдоль рядов, разглядывая многочисленные диковины и пытаясь придумать выход из создавшегося положения, которое, прямо скажем, было мне сильно не по душе. Я размышлял о Рикусе и его картинах. На этой ярмарке он почему-то не выставил свои работы. Более того, он выглядел мрачным и постаревшим. Его одежда сейчас была не такая яркая и ухоженная, чем когда я видел его несколько лет назад. Похоже, в последнее время дела его складывались не слишком удачно. Но я не забыл, что обязан этому человеку жизнью.

Я бродил по ярмарке и вдруг заметил, что в одном месте возникла какая-то суматоха и собралась толпа. Оказывается, во время состязания по стрельбе из лука в какого-то эльфа случайно угодила стрела. Люди окружили его, разглядывали, и я тоже протиснулся поближе, чтобы посмотреть. Товарищ пострадавшего опустился на колени рядом с ним и попытался извлечь стрелу. Но другой человек остановил его:

– Если ты будешь вытаскивать стрелу таким образом, то порвёшь ему мышцы, и тогда он истечёт кровью и умрёт.

Говоривший, имперец лет сорока и, судя по одежде, богатый купец, встал на колени и осмотрел рану. Когда он кликнул людей, чтобы помочь перенести раненого, я услышал, как кто-то назвал его господином Фирузом. И я решил, что он тоже сармиец.

– Перенесите его вон туда. А вы все отойдите, – велел он любопытствующим.

Поскольку в этой жизни я с медициной был связан прочными узами, то с готовностью помог господину Фирузу и ещё двоим перенести раненого подальше от торговых палаток, где не толпился народ и было посвободнее.

Сармиец снова опустился на колени и внимательно осмотрел рану.

– В каком положении ты находился, когда в тебя попала стрела?

– Я стоял.

– Ты стоял прямо? Вытянувшись во весь рост? Или слегка нагнувшись?

Раненый застонал, потом пробормотал:

– Ну, пожалуй, малость нагнувшись.

– Распрямите ему ноги, – велел господин Фируз.

Мы распрямили ноги раненого, а затем пришлось сделать то же самое с торсом. Когда раненый оказался в положении, максимально близком к тому, в котором находился в момент ранения, сармиец тщательно осмотрел его и прощупал место, где стрела вонзилась в плоть. Друг эльфа стал паниковать и кричать, чтобы стрелу скорее вытаскивали.

Я возразил ему:

– Доктор должен извлечь стрелу тем же путём, каким она вошла, чтобы оставить после неё как можно меньшую рану.

Для меня это было очевидным, а вот господин Фируз бросил на меня заинтересованный взгляд. Забывшись, я заговорил не как простой эльф, а на хорошем имперском, безупречно, как говорят аристократы.

Он кинул мне серебрушку:

– Сбегай к торговцу тканями. Принеси мне кусок чистого белого холста.

Я быстро вернулся с куском ткани. Сдачу, несколько медных монет, я ему отдавать не стал.

После извлечения стрелы господин Фируз наложил на открытую рану повязку и предупредил его друга, что больному лучше не двигаться.

Когда зеваки вокруг раненого начали расходиться, я услышал, как один человек, посмотрев в сторону уходящего сармийца, презрительным шёпотом произнёс:

– Сын тьмы.

Так ловцы называли тех обращённых, кто втайне поклонялся своим старым богам. Их имперцы всё равно считали людьми второго сорта, как и полукровок, что лишь усугубило мою симпатию к этому человеку.

Покинув ярмарку, я обошёл холм с высокой сосной и, укрывшись в кустах, некоторое время сидел, погрузившись в глубокие раздумья относительно того затруднительного положения, в котором оказался по милости Фарида и Рикуса.

Признаться, меня больше беспокоила собственная судьба, чем то, чем это может грозить целителю. С другой стороны, меня мучила совесть: ведь один мой наставник уже погиб по моей вине…

Относительно будущей награды я не питал ни малейших иллюзий: едва лишь задание будет выполнено, как нас тут же прикончат – и меня, и целителя. Один я, скорее всего, смогу удрать, но старик ходит медленно.

В тот вечер я решил, что при случае воткну нож в брюхо Фарида, а потом буду умолять Рикуса пощадить старика.

Следующим утром мы отправились на юг, двигаясь по оживлённой, но частенько трудной для проезда дороге. Нас уже обогнали многие из купцов, приезжавших на ярмарку со своими вьючными обозами.

Кроме Рикуса и Фарида в нашу компанию входили два полуэльфа самого отталкивающего вида – уличная шваль. Эта парочка не встретила бы радушного приёма даже в самых гнусных притонах Ролона. Фарид и эти полукровки, несомненно, представляли собой самую настоящую разбойничью шайку.

И я снова озаботился двумя вопросами: как могло случиться, что художник-бретёр связался с эти отрепьем, и что мне теперь делать, ведь расправиться с троими мне вряд ли удастся?

Глава 14. Как я стал чёрным археологом

Рикус и Фарид были верхом на лошадях, а полукровки ехали на мулах. Мы с целителем шли позади пешком, ведя ослика и рыжую собаку. Пёс как-то приблудился к друиду и с тех пор не отходил от него ни на шаг.

Местность порой была такова, что верховым приходилось слезать со своих животных и вести их на поводу. Постепенно Рикус начал отставать и пошёл рядом со мной и целителем. Не знаю уж, просто за компанию или ради слежки, но сдавалось мне, он и сам не мог долго выносить общество Фарида.

– Ты хорошо говоришь на имперском, – заметил мимоходом Рикус.

Похоже, он сказал это просто для поддержания разговора, а не желая выяснить, кто и где меня учил языку. Бретёр по-прежнему не давал никаких оснований подозревать, что знает, кто я на самом деле. Правда, как я ни старался сойти за малограмотного, мой имперский был лучше, чем у большинства эльфов. И я старался показать Рикусу, что мой имперский не так уж и хорош, намеренно делал ошибки, собираясь и впредь ломать комедию.

В дороге меня всё время мучили сомнения, знает ли Рикус, кто я такой, и не собирается ли он меня опять защитить? Хотя это вряд ли. Скорее всего, именно он отрубит мне голову после того, как я исполню для них таинственное задание. Я собственными глазами видел, как быстро его меч может отделить голову от тела. Но бретёр по-прежнему не давал никаких оснований подозревать, что знает, кто я на самом деле.

Вскоре мы выяснили, какие два занятия больше всего по душе Рикусу, не считая любовных утех и поединков, – выпивка и болтовня. В дороге он частенько прикладывался к фляге и рассказывал множество историй. Рикус оказался замечательным рассказчиком и пережил столько приключений, что даже меня по-настоящему увлекли его похождения. Скажу, что он первый разумный в этом мире, кто смог удивить и заинтересовать меня своими рассказами.

– Этот парень всё равно что певчая пташка, – заметил целитель, когда мы остались наедине, – наслаждается музыкой собственных слов.

Рикус, оказывается, когда-то был студентом Императорской академии, а потом состоял в качестве офицера на службе у венценосной особы.

– Я дрался в Сарме и в Калионе, с ролонскими бунтовщиками и восставшими на северных рудниках рабами. Богохульные обращённые, тёмноверцы и многоверцы – все отведали моего клинка. Я дрался верхом, на земле и взбираясь по стене замка. Я убил сотню человек и любил тысячи женщин.

Он рассказал миллион историй. Мне было очень любопытно, почему этот блестящий аристократ, замечательный художник кончил тем, что связался с Фаридом, самым заурядным головорезом, но задать этот вопрос не решался.

Они были странной парочкой. Из личного опыта я знал, что Рикус смертельно опасен. Что до Фарида, то убийца в нём угадывался с первого раза. Однако разница между ними была как между изысканным клинком из сармийской стали и простым топором. Рикус был благороден, порода струилась из всех щелей его многогранной души, что не мешало ему также быть хвастуном и авантюристом. В Фариде ни на образование, ни на благородство не было и намёка. Это был грубый, жестокий, грязный душой и телом наглец и задира.

К вечеру мы достигли вершины горы, на которую так долго взбирались. Перед взором открылась долина, заросшая реликтовым лесом, словно прячущаяся от любопытных глаз за лысыми холмами.

– Боги не довольны, – проворчал целитель. – Ничего хорошего из нашей затеи не выйдет. Эти люди явились сюда не для того, чтобы воздавать нашим предкам хвалу, а чтобы оскорбить их…

С утра мы стали спускаться, и иногда мне казалось, что делать это труднее, чем подниматься. Я утвердился в своих выводах, когда на узкой тропе мы повстречали плачущего купца. Его ослик не удержался на тропе, сорвался в пропасть и разбился вместе с товарами.

Этот изнурительный спуск отнял у нас один день. Мы с друидом расположились в стороне от остальных. На склоне холма наша компания была не единственной. Рядом устроил становище купец, возвращавшийся с ярмарки с необычным товаром – четырьмя проститутками. Он взял их внаём на время ярмарки и теперь возвращался в Солу, небольшой городок на юге Калиона. Я слышал, как Фарид сказал ему, что воспользуется одной из девиц.

Стоя на коленях рядом с костром, где готовился обед, я увидел, как Фарид и Рикус направились в Священную рощу, где веками на верхушках деревьев эльфы «хоронили» своих усопших. Я посмотрел на целителя, который спокойно сидел, прислонившись к дереву, и попивал из своей фляги. Его глаза были полузакрыты, а лицо невозмутимо, точно гладь пруда в безветренный день. Я всё ещё не знал, что за задание мне предстоит выполнить, но невозмутимость друида меня немного успокоила.

Из сумерек выплыли две фигуры. Рикус жестом велел мне подойти. Я подбежал к ним. Фарид схватил меня за плечи и зашептал в ухо:

– На том дереве, – махнул он рукой в сторону рощи, – когда-то нашёл своё последнее пристанище король эльфов. Мясо с его костей давно обглодали птицы, да и сами кости теперь валяются у могучих корней, а вот где-то там наверху осталась его корона. Штуковина из чистого золота, инкрустирована жемчугом, сапфирами и другими драгоценными камнями. – Он выдержал паузу, чтобы до меня дошло.

Я уже догадался, что он чёрный археолог, расхититель гробниц, Лара Крофт в мужском обличье!..

– А как вы узнали, на какое дерево мне нужно взобраться?

– Видно, ты не слишком сообразительный малый, раз задаёшь такие вопросы. – Фарид обнял меня за плечи и так прижал к себе, отчего я едва не задохнулся. – Это тайна. Тайна, за которую уплачено кровью, – зловеще произнёс он.

Я ничего не ответил, от страха мои ноги подкосились, и только то, что Фарид держал меня за плечи, позволило удержаться на ногах. Я подумал, что как только принесу эту чёртову корону, меня и целителя этот неприятный человек сразу убьёт.

Фарид словно прочёл мои мысли.

– Нет, малыш, не переживай из-за суеверий. Золота хватит на всех. Когда ты получишь свою долю, то сможешь купить собственное имение.

Я не верил ему, и в тот момент, овладев собой, уже не боялся потерять свою жизнь.

– Я согласен залезть на ваше дерево и принести сокровище только при одном условии: мой отец уйдёт немедленно.

Фарид схватил меня за горло и рывком привлёк к себе, приставив нож мне к животу.

– Не будет никаких условий. Я размажу твои кишки по земле прямо сейчас, если ты попытаешься меня рассердить!

– Ну давай, зарежь меня, – поддразнил я его, делая вид, что нисколько не испугался, – и сокровища тебе не видать.

– Оставь его в покое, Фарид, – спокойно промолвил Рикус.

Но такое спокойствие он обычно обнаруживал, только когда был убийственно серьезён.

Я почувствовал, как Фарид напрягся от ярости: кончик его ножа упирался мне в бок.

– Нам нужен он сам, а не его отец. Старик только путается под ногами. К тому же у парнишки есть смелость, и он не глуп. Он не верит, что ты вознаградишь его за старания.

Фарид отпустил меня. Я отступил назад, а сармиец поднял голову к небесам, словно призывая их засвидетельствовать его честность и искренность:

– Клянусь могилой моей благочестивой матушки и памятью моего мученика отца, что награжу тебя, если ты принесёшь мне королевскую корону.

Конечно, я ему не поверил, но снова заговорил Рикус:

– Ты получишь то, чего заслуживаешь, поверь мне. А старикан пусть убирается на все четыре стороны.

Обернувшись, я увидел, что друид по-прежнему безмятежен. Он продолжал смотреть прямо перед собой и попивать вино. Я подошёл к костру и опустился на колени рядом с наставником.

– Ты должен уйти, – заявил я старику. – Прямо сейчас.

Мне хотелось, чтобы он ушёл, пока головорезы не передумали.

– А почему бы нам не пойти вместе?

– Потому что мне нужно кое-что сделать здесь для них, – указал я пальцем на Рикуса и Фарида.

Друид покачал головой.

– Мы отправимся вместе. Ты мой помощник. Мои старые глаза нуждаются в тебе, ты должен показывать путь. Я подожду тебя здесь, пока ты закончишь свою работу. Только не доверяй этому сармийцу, тому, что с рыбьими глазами…

– Ты был мне отцом, и я люблю тебя, как отца. Прошу тебя исполнить мою просьбу. Немедленно отправляйся в Солу и жди меня там. Если ты этого не сделаешь, то моя жизнь окажется под угрозой.

Он не ушёл бы ради того, чтобы спасти себя, но старик хотел защитить меня. Я проводил его вместе с осликом и собакой до дороги в Солу и вернулся в лагерь после того, как целитель скрылся из виду. Мысли о собственном побеге я упорно гнал, ибо слишком хорошо понимал, что, если я убегу, Фарид тут же отправится в погоню за наставником.

Вернувшись, я увидел, что Фарид, Рикус и полукровки собрались вместе и что-то обсуждают.

– Подожди нас вон там, – велел Фарид.

Сидя на корточках, я издали наблюдал за ними, делая вид, будто чрезвычайно увлечён рисованием палкой на земле эльфийских знаков. Пока Фарид говорил, Рикус как бы ненароком бросил взгляд в сторону рощи. Я услышал, как Фарид сказал, что не важно, днём это произойдёт или ночью, а Рикус добавил, что ночью мальчишка не сможет ничего рассмотреть.

– Тогда я пока позабавлюсь с одной из шлюх того торгаша, – заявил Фарид.

На этом их совещание закончилось, и сармиец подозвал меня к себе.

– Твои услуги потребуются нам утром, малыш. Могу я быть уверен, что сегодня ночью ты не сбежишь?

– Господин, вы можете доверять мне не в меньшей степени, нежели своей благочестивой матери, – заверил я его, твёрдо вознамерившись сбежать, пока этот глупец будет спать.

Однако на меня тут же набросили верёвочную петлю и рывком её затянули. Конец верёвки держал один из полукровок. Фарид покачал головой с притворной печалью:

– Малыш, моя матушка была ведьмой да ещё вдобавок мошенницей – и это самое лучшее, что о ней можно сказать.

Сармиец связал меня по рукам и ногам. Его полукровки внесли меня в палатку и положили на землю. Так я лежал пару часов, пытаясь высвободиться. Но Фарид знал своё дело и связал меня надёжно.

Он вернулся в палатку на рассвете. Меня развязали, один из слуг сармийца растёр мои занемевшие руки и ноги, а потом я уже сам размялся, постанывая от боли во всём теле.

После лёгкого завтрака все мы направились в рощу.

В Ролоне я слышал немало историй об охотниках за древними эльфийскими сокровищами. Практически у каждого в столице обязательно находился знакомый, который лично знал человека, обладавшего зашифрованной картой с местом и указанием на погребальное дерево эльфийского короля или принца. А ещё ходила история, что одному удачливому охотнику за сокровищами удалось завладеть несметным богатством. Он снял его с погребального дерева, но не смог унести, поскольку охранявшие дерево призраки превратили его в камень.

Всякому было известно, что осквернять места упокоения владык прошлого небезопасно. Это вызывало гнев богов, а также имперских властей. И кто-нибудь – или духи, или власти – частенько карал святотатцев. И если истории о призраках я только слышал, то вот двух воров, пойманных в одной из Священных эльфийских рощ, вздёрнули у меня на глазах. Вздрагивая от хруста под ногами человеческих костей, я со страхом озирался. Не потому, что боялся призраков. Просто вдруг со всей ясностью осознал, что, если нас схватят власти, меня повесят или, хуже того, отправят на северные рудники. Если я найду сокровище, мне перережут горло. Если не найду, тоже вряд ли останусь в живых.

Тяжёлая рука Фарида легла мне на шею.

– Вот оно, перед тобой. Лезь и не разочаруй меня, малыш, – сказал он, указывая на огромный Малорн.

Священное дерево эльфов было похожим на земную осину и дерево бонсай. Гладкий прямой и толстый ствол уходил в небо, и там, в вышине, толстые ветви формировали широкую, как шляпка гриба, крону.

– Задача у тебя простая. Ты взберёшься по стволу до веток, на которых эльфы укладывали своих усопших королей. Осмотришься и всё золото, что попадётся тебе на глаза, сбросишь вниз.

Я слушал Фарида и понимал, что единственный шанс уцелеть – это не слазить с дерева, пока он не уберётся со своим золотом прочь.

Фарид подвёл меня к стволу.

– Когда взберёшься, можешь набить карманы золотом и драгоценными камнями. Я разрешаю тебе оставить всё, что ты найдёшь. Но всё, что не влезет в твои карманы, должен снять с веток и бросить нам. Понял?!

– Да, господин, – ответил я и полез на дерево.

Я был ловок и силён, но в какой-то момент мне показалось, что добраться до веток кроны мне не удастся. Пальцы сводила судорога, ладони стёрлись в кровь и ужасно болели, как и мои сбитые колени и щиколотки. С каким невыразимым наслаждением я улёгся на широкую ветку прямо с пожелтевшим костяком, усыпанным золотыми бляшками, которые когда-то украшали истлевшую одежду!

Отдохнув, я принялся рассовывать по карманам золото. Увы, мои карманы оказались слишком мелкими и большую часть украшений я не смог забрать. Наполнив ладонь бляшками, я бросил их вниз.

– Да, малыш!

Где-то внизу заревел Фарид:

– Ищи корону!

Наверное, она там была. Но до меня донеслись конское ржание и стук копыт. Потом началась стрельба, и мне стало не до поисков. Я лежал на ветке ни жив ни мёртв, представляя себя схваченным властями и приговорённым к смерти.

– Мальчик, немедленно спускайся! – услышал я голос Рикуса. – Ничего не бойся!

Не то чтобы я доверял имперцу, но помня, что именно он спас мне жизнь, я приступил к спуску, который, надо заметить, истощил мои силы не меньше, чем подъём.

Внизу я увидел Фируза – доктора, который на ярмарке извлекал стрелу из эльфа. Рядом с ним стоял Рикус. В тот момент, когда я собрался подойти к ним, прискакал всадник – имперский солдат. Он прокричал:

– Господин Фируз, мы не догнали его. Этому пройдохе удалось скрыться.

– В погоню за ним! – приказал Фируз солдатам в мундирах.

Потом он обратил свой взор на меня и спросил:

– Где корона?

– Я не знаю, господин.

– Ты вор, осквернивший эльфийский некрополь. Наказание за это полагается весьма суровое. Если тебе повезёт, тебя просто повесят, после чего твоя голова будет выставлена на столбе в назидание другим.

– Он заставил меня это сделать! – указал я на Рикуса.

– Вздор, – заявил господин Фируз, – господин Рувин – агент короля Калиона, так же как и я. Он присоединился к Фариду, чтобы заманить его в ловушку. Мы хотели взять негодяя с поличным.

По указке господина Фируза Рикус набросил мне на шею особого рода петлю: вместо узла там было специальное деревянное устройство.

– Если ты попытаешься сбежать, верёвка затянется на шее и удушит тебя, – пояснил он. – Этому трюку я научился, находясь в плену у твоих собратьев-эльфов.

– Зачем ты спасаешь мне жизнь, если меня всё равно отправят на виселицу? Скажи господину Фирузу правду. Я невиновен!

– Да неужели?

Мне нечего было ответить. К тому же в тот момент я страшно переживал, что действие снадобья закончится, мои глаза снова станут голубыми и кто-нибудь вспомнит историю о полукровке, убившем своего наставника. И мысль эта меня пугала больше, чем обвинение в ограблении мёртвых. Ведь господин Фируз понял, что я имею представление о медицине, и связать два этих факта – полукровка и лекарские знания – ему не составит труда…

Ночь я провёл привязанным к дереву, меня лишь прикрыли одеялом, чтобы я не замёрз. Из-за беспокойства и неопределённости положения я не сомкнул глаз: ночь прошла в тревоге и терзаниях. При всей опасности, исходившей от Фарида, с подобными типами я привык иметь дело, а вот этот таинственный предводитель солдат представлял собой сплошную загадку, что пугало меня гораздо больше.

Утром господин Фируз и Рикус присели под тем же деревом, к которому я был привязан. Господин Фируз сказал:

– Сними с парня верёвку. Если он попытается убежать, убьёшь его.

Спустя пару минут я ел жареную баранину и горячие лепёшки и, слушая господина Фируза, понимал, что на ярмарке я всё же прокололся по полной.

– Как твоё настоящее имя? – спросил он.

– Амадеус…

– А фамилия?

– У меня её нет.

– Где ты родился?

Я придумал название деревни, заявив, что это недалеко от Ильмы.

Фируз продолжал расспрашивать меня о родителях и о том, какое я получил образование.

Мне пришлось соврать, что родители умерли, когда я был совсем маленьким и меня воспитал дядя. Что он был очень учёным человеком. Дядя меня научил читать и писать, но вскоре тоже умер. И я остался один на всём белом свете.

– А как же твой шарлатан, так называемый целитель? Ты сказал Рувину и Фариду, что он твой отец.

Я чуть было не застонал. Это я совершенно упустил из виду.

– Он другой мой дядя. Я называю этого человека отцом, но на самом деле он мне не родной отец.

– А что ты знаешь о рейнджерах леса?

От этого вопроса у меня почему-то пересохло во рту, и я, подавившись лепёшкой, закашлялся.

Глава 15. На службе у его величества

– Так что ты знаешь об этих тёмных воинах?

Прежде чем я ответил, господин Фируз приказал Рикусу:

– Достань меч. Если он солжёт, отрубишь ему кисть руки.

«Ну вот, ещё один человек, который подозревает меня во лжи и хочет поизмываться надо мной. Ох уж этот сюжет! Когда же меня наконец изрубят на кусочки?» – думалось мне, пока я давился кашлем.

Господин Фируз в третий раз повторил вопрос, и мне пришлось рассказать всё, что я знал и видел:

– Я обидел одного эльфийского друида, который предсказывает судьбу, бросая кости. Я посмеялся над ним при всех, заявив, что он обманщик. Когда я уходил, он сказал мне, что меня убьют, когда восстанут рейнджеры леса.

– И это всё, что тебе известно?

Я заколебался, и Рикус тут же обнажил меч. Пришлось поспешить с ответом, потому что мне слишком хорошо было известно, как искусно владеет мечом этот человек.

– Мне довелось стать свидетелем ужасного зрелища…

Я рассказал им о той ночи, когда случайно увидел церемонию жертвоприношения. Ещё осмелился озвучить своё предположение, что жертвой оказался тот самый ловец, который прервал праздник и потешное сражение рейнджеров.

– Интересно, – обронил господин Фируз, с трудом скрывая возбуждение. – Похоже, Рувин, – так он по-прежнему называл Рикуса, – этот парнишка наткнулся на гнездо фанатиков, которых мы разыскиваем.

– Должно быть, этот колдун здорово его напугал, если бедняга поверил, будто на него напал зверь-оборотень.

Рикус спрятал меч в ножны, а господин Фируз задал мне ещё десяток вопросов, на которые я отвечал охотно и подробно.

Когда я выложил ему всё, что знал, господин Фируз улыбнулся мне и сказал:

– У тебя поразительная память, Амадеус. Несомненно, это объясняет твою способность к языкам и другим наукам, хотя ты никогда не ходил в школу. Ты, конечно, полукровка, а не чистокровный эльф.

Я бросил взгляд на Рикуса, но по выражению его лица, как обычно, было трудно что-либо прочесть.

– Ты полуэльф, но умеешь подражать манерам и речи эльфов, – господин Фируз погладил свою бородку, – и имперцев. Будь ты, когда мы беседовали при первой встрече, одет в имперское платье, я не усомнился бы, что ты родился за пределами Калиона, в сердце империи. Но ты неисправимый лгун и вор. Даже когда тебе грозила петля, ты осмелился солгать мне, заявив, что якобы не сумел добыть сокровища. Ты будешь отрицать это?

– Господин Фируз, – жалобно промямлил я и стал выворачивать карманы с золотыми бляшками. – Это всё, что я смог забрать…

– Я думаю, этот маленький негодник должен получить сто ударов плетью, – сказал Рикус. – Это научит его уважать королевский закон.

– А сколько плетей научат уважать закон тебя? – спросил господин Фируз.

Рикус сделал вид, будто увлечённо рассматривает свой сапог.

– Теперь вы оба поработаете на корону, – вдруг заявил Фируз. – Эти древние эльфийские воители, как они себя называют, хорошо известны королю Калиона. Они представляют собой небольшую, но способную к решительным действиям группу эльфов, которые вознамерились перебить всех имперцев и захватить власть в стране.

– Дайте мне сотню людей, и я принесу головы всей этой своры, – заявил Рикус.

– Ты не справился бы, даже имея тысячу солдат. По той простой причине, что никогда их не найдёшь. Рейнджеры леса тщательно маскируются. Днём это обычные эльфы – крестьяне или работники в усадьбах. А по ночам они совершают тёмные обряды и убивают людей – имперцев и эльфов, которые не выступают против королевской власти.

– Они убивали имперцев? – удивился Рикус.

– Как минимум десять человек, а может, и больше.

– Я никогда ни о чём подобном не слышал.

– Король намеренно скрывает эту информацию, чтобы не возбудить среди людей панику и не распространить славу культа…

– Тогда давайте будем поджаривать пятки этому чёрном магу, пока он не назовёт имена своих сообщников, – предложил Рикус.

– Он ничего тебе не расскажет. К тому же его ещё надо найти. Правды ты от него не добьёшься, но если поймаешь негодяя за его чёрными делами, мы сможем его повесить.

– Я всё понял, господин. Но ведь будучи имперским аристократом, я не знаю языка этих людей и не разбираюсь в их обычаях. На поиски мага лучше послать этого молодого человека. Ну а когда он найдёт оборотня, то пришлёт мне весточку… – Рикус осёкся, увидев, что господин Фируз покачал головой:

– Сдаётся мне, лучше, если ты будешь поблизости, когда паренёк обнаружит убежище рейнджеров. Только таким образом ты сможешь защитить его.

Рикус улыбнулся мне, но его глаза оставались сердитыми. В тот момент я понял, что ему прекрасно известно, что я тот самый парнишка, ради которого он отрубил голову человеку.

В тот же вечер, собравшись вокруг костра, на котором готовился ужин, мы получили от господина Фируза дальнейшие инструкции:

– Вам надлежит отправиться в тот эльфийский городок, где ты, Амадеус, наблюдал за жертвоприношениями. Там выясните, где обитает этот оборотень. Кроме того, сгодятся любые слухи. Мы хотим знать о рейнджерах леса всё, нам важна каждая крупица информации, которую вы сможете раздобыть. При этом вы никоим образом не должны в разговорах упоминать о древних воителях. Если вы обмолвитесь о них в присутствии не тех людей, вам перережут глотку. Вместо того чтобы лезть к людям с вызывающими подозрение расспросами, просто слушайте. Ты ещё мальчишка, – сказал мне господин Фируз, – и эльфы будут говорить при тебе свободно, чего не стали бы делать в присутствии взрослого человека, даже своего соплеменника. Держи ухо востро, рот на замке, а ноги наготове, чтобы в любой момент быстренько бежать подальше.

Пока он говорил, Рикус тренькал на гитаре и попивал вино из кожаной баклаги.

– Рувин, тебе тоже потребуется прикрытие, толковое объяснение, почему ты таскаешься по всем этим городкам и селениям. – Господин Фируз ненадолго задумался. – Ага, знаю! Гитары. Ты будешь продавцом гитар. Я дам вам несколько ослов и определю в помощники одного своего слугу, эльфа. Сейчас пошлю за ним немедленно. Когда я вам понадоблюсь, он отправится ко мне, где бы я ни находился.

Рикус извлёк из гитары серию раздражённых аккордов.

– Я меченосец и художник, а не торговец.

– Ты выполняешь поручение короля в обмен на то, что тебя не сослали на край мира. Если мне потребуется, чтобы ты обрядился в женское платье и изображал проститутку, ты сделаешь это.

Наверное, Рикус об этом и так знал. Как ни в чём не бывало, он снова приложился к баклаге и забренчал на гитаре.

Я понимал, что и на этот раз чудом избежал смерти. Вначале от ножа Фарида, позже от королевского правосудия, но я лишился богатства и наставника. Кто будет поить и кормить меня, оплачивать ночлег? Я посмотрел на Рикуса и решил, что он точно не станет этого делать.

Господин Фируз уже потянулся за своей свёрнутой постелью, но я остановил его, задав вопрос:

– А как насчёт моего жалованья?

– О каком жалованье ты говоришь! Тебе сохранили жизнь, избавив от виселицы.

– Я лишился денег из-за Фарида. Мне потребуются деньги на расходы. Чтобы покупать сведения на рынках, например.

Господин Фируз покачал головой.

– Если при тебе будет приличная сумма, это неизбежно возбудит подозрения. Тебе лучше оставаться бедным. И имей в виду: предлагать деньги на рыночной площади за сведения о древних рейнджерах леса смертельно опасно, – сказал он, вознамерившись вновь уйти спать. – Хотя, наверное, это не намного опаснее, чем грабить усопших. Спору нет, рискнуть тебе придётся, но в случае успеха ты можешь рассчитывать на некоторое вознаграждение. Разумеется, столько, сколько стоит отданное тобой золото, тебе никто не заплатит. Радуйся, парень, что тебя не повесят за ограбление Священной рощи.

Господин Фируз ушёл, а я лёг на землю и стал слушать, как Рикус играет на гитаре, и наблюдать, как он пьёт вино. Усталость и стресс сделали своё дело – я быстро уснул.

А утром мы с Рикусом отправились в путь. Эльф Полудин, погонщик скота в усадьбе господина Фируза, пользовавшийся его доверием, присоединился к нам в роли слуги Рикуса. Именно ему надлежало в случае чего отправиться к господину с любыми известиями о колдуне и древних воителях, которые мы раздобудем.

Рикус ехал на лошади, а Полудин на муле. Меня тоже хотели посадить на мула, но я отказался. Дело в том, что мой наставник никуда не ушёл, он встретил нас на дороге. Старик не задал ни одного вопроса насчёт того, с чего это нам вдруг приспичило вернуться в тот городок. Старый друид не особо нуждался в моих объяснениях. Он шёл в том направлении, куда указывали его ноги, для него все дороги были одинаковы.

– На дорогах опасно, и поэтому на всякий случай, для защиты, мы пойдём вместе с ними, – указал я на Рикуса и Полудина.

Старик промолчал. За свою долгую жизнь он многократно путешествовал по этим опасным дорогам и прекрасно понял, что моё объяснение надуманное. Для него любой способ передвижения, кроме как пешком, был неприемлем, он привык ходить, держа поводья осла в руке, и чтобы его собака бежала рядом. А я не хотел ехать, если старик идёт пешком.

Рикус не видел в такой компании ничего зазорного и полагал, что она не вызовет подозрений – на дорогах небезопасно, и самые разные люди предпочитают держаться вместе.

Дорога на север заняла на день дольше, наверное, потому, что нам пришлось подниматься в горы. Мы расположились лагерем у Рока, оказывается, так назывался эльфийский городок, где несколько дней назад судьба снова столкнула меня с художником-бретёром и агентом его величества короля Калиона Рикусом-Рувином, а теперь ещё и моим начальником.

Ни в городке, ни в его окрестностях мы так и не встретили тёмного мага, а потолкавшись среди тех эльфийских торговцев, которые постоянно жили в этом поселении, я выяснил, что неделей раньше его видели на дороге, ведущей на юг в сторону города Солу.

Один из торговцев, услышав вопрос о чёрном маге, уставился на меня с подозрением, и я пояснил, что мне надоело служить целителю, и я не прочь подыскать себе нового хозяина.

В Роке нас больше ничего не держало, и мы снова направились на юг. По пути во всех деревнях наводили справки о чёрном прорицателе, но впервые услышали, что он бывал в этой местности, только на четвёртый день. Причём все наши с Рикусом расспросы эльфов, полукровок и имперцев ничего не дали, и лишь целитель, побеседовав с одним князьком, сумел раздобыть сведения. Я тогда пошёл вместе с целителем на встречу с главой деревни. Мы сидели в его хижине, и нас угощали утиным мясом и просяной кашей. Князёк болтал без умолку, и я понял, что наконец мы нашли тот кончик нитки, который при должной сноровке приведёт к логову сектантов.

Позже я доложил Рикусу:

– Моему дяде сказали, что тёмный маг находится в этой местности. Он действует главным образом здесь, обходит маленькие города и деревни и отлучается только на праздники и большие ярмарки.

– А старик узнал что-нибудь о воителях-рейнджерах?

– Князёк сказал, что древние воители, рейнджеры леса, поднимутся и изгонят имперцев с эльфийской земли. Но, кроме этой похвальбы, он не сообщил ничего, стоящего внимания.

Рикус решил, что мы остановимся в деревне побольше, на оживлённой дороге, устроим там наблюдательный пункт и развернём охоту на тёмного мага и его сообщников.

Уже на следующий день его задумка принесла результаты. В деревенском трактире Рикус разговорился с тремя имперскими торговцами.

– Всё чаще поговаривают, что пропадают люди, – сказал один из них.

Трактир представлял собой всего лишь навес над столами и лавками. Я сидел на земле, прислонившись к невысокой плетёной ограде и, услышав слова купца, навострил уши.

– Недавно один владелец поместья поехал посмотреть на поля и не вернулся. Его лошадь прискакала обратно без всадника, но поиски тела ничего не дали. Но что самое подозрительное: после исчезновения хозяина сбежали несколько его эльфов. Управляющий сказал, что они были сильно напуганы и верили, будто хозяин был убит колдуном, который умел обращаться в зверя.

– Причём подозрительных смертей в последнее время всё больше и больше, – вздохнул другой торговец. – Я тоже слышал подобную историю о купце, который бесследно исчез. Его слуги разбежались, прихватив товары. Одного выследили солдаты короля и подвергли пыткам. И этот малый до самого своего смертного часа утверждал, что его хозяина будто утащил в лес зверь-оборотень. И ведь жертвами оказываемся только мы, имперцы. Мои собственные слуги страшно боятся передвигаться в одиночку, мы теперь путешествуем только большими обозами и с другими купцами. Они рассказывают, что якобы эльфов и полукровок, которые работают на имперцев, выслеживают и убивают восставшие древние эльфийские воины – рейнджеры леса. А как известно, каждый из них служит тёмной стороне и знаком с оборотничеством.

Рикус поинтересовался:

– А не рассказывали тебе слуги, кто обучил этих воителей?

Все сошлись на том, что никаких имён не слышали.

– Этой проблемой следует заняться королю Калиона, – заявил второй купец. – Если он не сможет её решить, мы отправим жалобу в Совет по делам провинций.

Третий торговец усмехнулся:

– Я езжу по большим и малым дорогам Калиона и Сармы половину своей жизни. Ничего нового в этих историях нет. Среди эльфов всегда ходили разговоры, что нас изгонят с их земли. И всегда говорили, что это произойдёт с помощью какой-то магии. Однако фантастические существа вроде оборотней-рейнджеров существуют только в воображении этих невежественных людей.

– Это не выдумки! Я полагаю, что это правда! – выкрикнул монах из ордена ловцов Единого, до этого скромно сидевший в стороне. – До чего же отвратительно иметь дело с этими дикарями. Они практикуют чёрную магию тёмных богов, обращаются в зверей и пьют человеческую кровь…

Никто не стал с ним спорить.

А на следующий день мы узнали, что тёмного колдуна видели в соседней деревне. Мы отправились туда всей компанией: я и целитель, чтобы демонстрировать змеиную магию, а Рикус с Полудином, чтобы продавать гитары имперцам, проживавшим в этой местности.

Эта деревня напоминала скорее небольшой городок и даже имела название – Вола. Эльфийское название – что-то вроде Святая или Богоугодная.

Целитель на улице познакомился с местным толкователем снов, от которого помимо новости, что тёмный маг находится в этой местности, мы узнали ещё один интересный факт: из другой деревни исчез карлик. И толкователь прямо обвинил в этом предсказателя-оборотня. Мой наставник со знакомцем уединились в его хижине, а я остался ждать снаружи.

Прогуливаясь вокруг хижины в ожидании целителя, я приметил миловидную девушку примерно моих лет. Она улыбнулась мне, отчего у меня подпрыгнуло сердце. Я улыбнулся в ответ и неспешно двинулся в сторону красотки, но в этот самый момент из хижины, откуда она вышла, появились двое мужчин. Увидев, что я смотрю на девушку, они смерили меня столь недружелюбными взглядами, что я повернул в другую сторону.

– Заходи в дом, – велел девушке эльф постарше.

Наверное, эта парочка были отцом девушки и её братом.

Немного послонявшись по округе, я снова увидел этих мужчин, а чуть позже и тёмного колдуна, к которому они присоединились, и все вместе отправились в лес.

Я затаился у ограды, лихорадочно соображая, что мне делать. Походило на то, что колдун отправился с этими людьми в лес, чтобы совершить обряд жертвоприношения. А зачем же ещё? Вероятно, это они схватили карлика и теперь собирались вырвать у него сердце на жертвенном камне.

Глава 16. Происки тёмного мага

Я знал, что Рикус и Полудин мне не смогут помочь: они, чтобы не выпадать из образа торговца и его слуги, поехали торговать по окрестным поместьям имперцев.

Кляня своё невезение, я почувствовал, как ноги сами понесли меня к тому месту, где эльфы скрылись в лесу. Я продвинулся всего на сотню метров в лесную чащобу, когда столкнулся лицом к лицу с одним из эльфов, который мгновенно выхватил нож. Я попятился. Услышав, как пробираются сквозь кусты остальные, повернулся и со всех ног припустил туда, где оставались целитель с толкователем снов.

Рикус вернулся в деревню только на следующее утро и злой – не продал ни одной гитары, а успех нужен был этому человеку во всём, за что он брался.

Пока он, потягивая вино, заползал в постель, я рассказал ему о своих подозрениях относительно карлика.

– Карлика, скорее всего, принесли в жертву прошлой ночью, – заявил я.

– С чего ты это взял? Только потому, что человек пропал? Но разве из этого следует, что его принесли в жертву?

– Я далеко не такой опытный путешественник и бывалый солдат, как вы, – сказал я, желая польстить своему начальнику, – но мне тоже довелось столкнуться со многими необычными вещами. Совсем недавно я был свидетелем, как совершалось жертвоприношение, я же рассказывал, и уверен, что прошлой ночью случилось то же самое.

– Ну так отправляйся на поиски тела. – И он накрылся с головой, положив этим конец дальнейшей дискуссии.

Пугающая меня до онемения ног надпись перед глазами уже давно не появлялась, но это не значило, что я готов был заняться поручением Рикуса в одиночку. Вот если бы пойти в лес с отрядом солдат…

С этими мыслями я плёлся по земляной тропке, пиная камешки, когда вдруг снова увидел впереди тёмного колдуна. Он вместе с каким-то другим эльфом устроил бивуак в нескольких минутах ходьбы от нашего лагеря. Я забрался в кусты и нашёл местечко, откуда мог наблюдать за ними.

После того как эти двое поднялись и направились к деревне, я выбрался из укрытия и медленно двинулся за ними. Подойдя к их оставленной стоянке, я заметил перевязанный верёвками сверток, лежавший на земле. Свёрток шевелился!

Я продолжал идти, глядя прямо перед собой, но ноги не желали нести меня дальше. Ясно, что в этом свёртке карлик! Набравшись смелости, я развернулся, выхватил нож и поспешил обратно. От волнения не удержался и перешёл на бег. Опустившись на колени рядом со свёртком, начал суетливо разрезать верёвку.

– Сейчас я освобожу тебя! – пробормотал я связанному карлику сначала на имперском, а потом повторил то же самое на высоком эльфийском.

Бедняга начал отчаянно ворочаться, желая освободиться раньше, чем я разрезал верёвку.

Когда верёвка была разрезана, покрывало развернулось, и я обнаружил там вместо карлика повизгивающую свинью!

Я уставился на неё, разинув рот, а она вскочила и побежала. Мне стыдно вспоминать, как я мчался за ней, хватал её обеими руками, чтобы не дать ей вырваться и убежать. Свинья издавала истошные вопли, которые способны были поднять всех мёртвых в Священной роще. Выскользнув из моих рук, свинья припустила в лес. Я собрался бежать за ней, но это было бесполезно. Свинья исчезла.

Шум привлёк нежелательное внимание. Колдун возвращался, и не один, а в сопровождении нескольких человек.

Я бегом устремился в наш лагерь. Эльфы пошли за мной. Чтобы избавить меня от ареста за кражу свиньи, Рикусу пришлось раскошелиться. Это погрузило его в такое мрачное настроение, что я целый день провёл подальше от лагеря, чтобы имперец не сорвал на мне свой гнев, наградив хорошим пинком.

Через несколько дней Рикус пришёл к убеждению, что чёртов колдун вряд ли возглавляет эльфийских рейнджеров леса.

– Мы следим за ним уже неделю, – заявил он. – Если бы этот мошенник что-то затевал, мы бы непременно заметили.

Меня его слова не убедили. По моему разумению, Рикус был настроен прекратить слежку за оборотнем, потому что устал и ему наскучила жизнь в захолустье. Между делом мне удалось также вызнать, из-за чего он оказался в неладах с законом. Рикус признался, что, хотя дуэли в Калионе были запрещены, он сразился с молодым аристократом из-за женщины. Обычно этот запрет игнорировался, но в данном случае дело замять не удалось – погибший был племянником верховного королевского судьи. По словам Рикуса, сунься он в Ролон, то запросто угодил бы на виселицу. Пришлось завербоваться в тайные агенты его королевского величества.

Что касается колдуна-оборотня, то я, честно говоря, испытывал к этому эльфу сильную неприязнь. Сперва он меня чуть не убил, а в другой раз выставил на посмешище, в истории со свиньёй. Кроме того, мне не хотелось оплошать с этим заданием, поскольку было неизвестно, как к этому отнесётся господин Фируз: отправит меня на северные рудники, сошлёт в Дикие земли или просто прикажет повесить либо отрубить голову?

Размышляя об этих нежелательных, но, к сожалению, вполне вероятных поворотах судьбы, я прогуливался у нашего лагеря и чуть не столкнулся с девушкой, той самой, которую видел накануне с двумя мужчинами, удалившимися потом в лес вслед за колдуном. Она сидела на корточках, собирая ягоды.

– Прошу прощения, – извинился я.

Девушка не ответила, но встала с корзинкой ягод и не спеша направилась в чащу леса. Уходя в заросли, она оглянулась, словно приглашая меня последовать за ней. На каменистом берегу реки эльфийские женщины стирали одежду, а двое мужчин распивали кувшин с вином и играли в кости рядом с хижиной. Никто, похоже, не обращал на меня никакого внимания. Сделав вид, что прогуливаюсь, я шмыгнул в кусты. Минут десять девушка шла по берегу реки. Когда я наконец догнал её, она сидела на большом камне, опустив ноги в воду. Я уселся на соседний камень, сбросил сандалии и тоже опустил ноги в реку.

– Меня зовут Амадеус.

– А меня Сария.

Девушка была года на два моложе меня, лет пятнадцати – шестнадцати. Мне показалась, она слегка расстроена.

– У тебя нерадостный вид, красавица, – промолвил я.

– Через несколько дней я выхожу замуж, – сказала она.

– Ну, так тут радоваться надо. Или тебе не нравится твой будущий муж?

Сария пожала плечами:

– По мне, так он ни хороший ни плохой. Обещал обеспечить меня. Меня огорчает вовсе не это. Дело в том, что мой брат и мой дядя оба на редкость безобразны. Мне не повезло так, как некоторым другим девушкам в деревне, у которых в семье есть красивые молодые мужчины…

У меня глаза полезли на лоб.

– А при чём тут твой дядя и брат? Ты же не за них выходишь замуж.

– Конечно нет. Но мой отец умер, и мне придётся лишиться девственности с ними.

Я чуть было не свалился с камня.

– Что? Ты будешь заниматься этим с родными дядей и братом?!

– Да. У нас в деревне следуют обычаям древних.

– Что-то я не знаю никаких эльфийских обычаев, которые поощряют кровосмешение, – горячо возразил я. – Древние эльфы сочли бы это святотатством.

– Но мы не относимся к Высокому дому. Наша ветвь более древняя, чем те, кого ты имел в виду. И здесь, в нашей деревне, старейшины практикуют старинные обычаи.

– Неужели существует такой обычай, по которому ты должна спать со своим дядей и братом?

– Я не буду спать с ними обоими. Но поскольку у меня нет отца, это действие первым должен произвести мой ближайший родственник. Старейшины примут решение, кто проделает это со мной перед свадебной церемонией, мой дядя или брат.

– Значит, накануне свадьбы ты ляжешь в постель со своим дядей или братом? А когда же дойдёт очередь до мужа?

– Только на следующую ночь. У твоего народа нет такого обычая?

– Конечно нет! И вообще я о таком слышу первый раз. Если об этом узнают ловцы, мужчин твоей деревни сурово накажут. Ты когда-нибудь слышала об ордене ловцов?

Сария покачала головой.

– У нас нет и никогда не было никаких ловцов…

– А какова, интересно, цель этого обычая, сохранившегося со старых времён?

– Сделать так, чтобы наш брак не оскорбил богов. Боги благоволят к девственницам, которые в их Священной роще ухаживают за единорогами. Если мой муж лишит меня девственности, то они могут начать ему мстить.

Из прошлой жизни я что-то такое о подобной практике в африканских племенах припоминал. Жителям маленькой изолированной от цивилизации деревушки, уверенным, что многочисленные духи и боги живут рядом с ними, мысль о необходимости лишить девушку невинности прежде, чем она возляжет в постель с мужем, представлялась вполне логичной.

– Судя по выражению твоего лица, наш обычай тебе не нравится? – спросила Сария.

– Ну а кого ты сама предпочитаешь – дядю или брата? – с нескрываемым сарказмом задал я встречный вопрос.

– Они оба на редкость безобразны. В нашей деревне есть другие мужчины, с которыми я не прочь совершить это, но только не с этими двумя. – Она поплескала в воде ногами. – Я была бы не прочь совершить это с тобой…

Вау! Ведь именно за этим я и шёл! И против этого у меня никаких возражений не имелось.

Мы нашли мягкое местечко на траве и сняли одежду. Наши тела были молодыми и гибкими, и мы, словно змеи, стали обнимать друг друга, пока я не почувствовал, что она хорошо увлажнена и желает приступить к основному блюду. Сказать, что я удивился, – это ничего не сказать: мой совсем не маленький орган проскользнул в её влагалище так легко… в общем – слишком легко.

После того как мы удовлетворили свои желания, я стал расспрашивать эльфийку о других старых традициях, практикуемых в деревне. Мне было известно, что родственники девушки общаются с тёмным колдуном, но, чтобы не спугнуть её, я довольно долго ходил вокруг да около, пока наконец не подвёл её к теме жертвоприношений.

– Тут у нас есть руфус, – сказала Сария, и я навострил уши. Ведь именно у дуба тёмный маг вырезал сердце ловца. – Когда приходит друид, мужчины нашей деревни отправляются туда и жертвуют кровь, по старому обычаю.

– А как именно они жертвуют кровь? – поинтересовался я как бы невзначай.

– Делают надрезы на руках, ногах, иногда тут. – Она снова схватила меня за член, и на какое-то время наша беседа прервалась.

– Так что там с жертвой? – спросил я, когда мы, усталые, разлеглись на траве.

– Раз в год им требуется принести в жертву живого человека. В нынешнем году это был карлик.

Постаравшись не выдать волнения, я спросил:

– А когда они принесли его в жертву?

– Прошлой ночью.

Выходит, я был прав!

Уговаривать Сарию показать дерево и алтарь мне не пришлось. Она повела меня в лес. Чем дальше мы шли, тем гуще становилась растительность. Примерно через полчаса пути она остановилась и показала.

– Вон там, совсем недалеко. Я дальше не пойду.

Она побежала обратно тем же путём, каким мы пришли, и я её не винил. Время шло к вечеру, уже смеркалось, небо потемнело от тяжёлых чёрных туч. Скоро пойдёт дождь и совсем стемнеет. У меня самого не было ни малейшего желания находиться в лесу после наступления ночи.

Держась настороже, я стал медленно подкрадываться к дубу. По правде сказать, когда я остался один в сумерках леса, храбрости и прыти у меня сильно поубавилось. Приходилось убеждать себя, что не каждый же день здесь вершат кровавые обряды, и раз жертвоприношение состоялось вчера, то сегодня, скорее всего, тут никого нет. Во всяком случае, мне хотелось так думать.

Когда я разглядел жертвенный камень, то остановился и прислушался, но ничего не услышал, кроме освежающего ветра да шелеста листвы. Но в моей душе уже прочно поселился страх: в шорохе каждого листа чудилась мягкая поступь оборотня.

Пока я подбирался к дубу и камню у его могучих корней, начал накрапывать дождик. В момент, когда сверкнула молния, я увидел, что камень весь залит кровью, которая стекала с него на землю так, будто жертвоприношение совершили только что!

Я повернулся и вихрем полетел по тропе к реке. Я мчался так, будто оборотень хватал меня за икры. Мелкий дождь превратился в настоящий ливень. То и дело над головой молнией освещалось небо и громыхал гром.

Чёрная, как глаза колдуна, ночь спустилась на землю к тому времени, когда я, промокший и грязный, вернулся в наш лагерь. И никого там не нашёл. Рикус и Полудин наверняка снова отправились поторговать, ну а целителю птички нашептали мысль заночевать в хижине толкователя снов.

Поскольку костёр не горел и согреться я не мог, пришлось примоститься под деревом, завернувшись в отсыревшие одеяла. Так я и сидел, дрожа, зажимая в руке нож, готовый поразить кого угодно, кто на меня кинется, или что угодно. И тут я понял, что именно так тревожит меня. Надо сказать, что уже несколько недель стояла засуха, а после жертвоприношения разразился ливень! Значит, какой-то бог таки принял дар тёмного мага…

Дождь продолжал идти и на следующее утро, когда я повёл Рикуса и Полудина к старому дубу. Эта парочка, завидев жертвенный камень, смело направилась к нему. Я же, находясь за их спиной, поинтересовался:

– Жутко, наверное? Они вырвали у бедняги сердце, да?!

Рикус кивнул.

– Да, они вырвали сердце, а бездыханный труп оставили. – Он наклонился и потом выпрямился. – Вот! Посмотри сам, – и что-то швырнул мне.

Это что-то плюхнулось у моих ног. Это было тело мёртвого поросёнка.

Разгневанный, Рикус погрозил мне пальцем:

– Если ты ещё раз явишься ко мне со своими глупыми россказнями о карлике, я отрежу тебе нос.

Весь день я предавался грустным мыслям, что сделает со мной господин Фируз. Несомненно, его задание я провалил, и Рикус мне больше не станет помогать. Меня терзала тревога: ведь все эти истории могли быть подстроены колдуном! Но доказать это было невозможно, увы. Пожалуй, мне пора сматывать удочки. Было жаль оставлять целителя, но я всем своим существом чувствовал нависающую надо мной, словно низкие тучи, беду.

Я всё ещё размышлял о своих безрадостных перспективах, когда из хижины вышла Сария. Она бросила на меня выразительный взгляд и нырнула в кусты. Я последовал за ней, но на этот раз, будучи заинтересован не только в сексе. У меня возникла мысль отвести эльфийку к Рикусу, чтобы она сама рассказала ему о жертвоприношениях, в которых её дядя и брат участвовали вместе с колдуном-оборотнем.

Я прошёл не более ста шагов, когда вдруг услышал неподалёку шорох. Дядя Сарии выскочил из-за дерева и преградил мне путь. В его руке был зажат огромный нож. Я хотел бежать, но позади меня оказались другие эльфы. Меня схватили и повалили на землю. Пока трое удерживали меня, четвёртый занёс надо мной дубину. И обрушил её мне на голову.

Эльфы привязали мои руки и ноги к длинному шесту и потащили меня в лес. Я был связан, как та пресловутая свинья колдуна-оборотня. Даже рот мне заткнули кляпом, так что я не мог позвать на помощь. Поначалу я лишь смутно понимал, что меня куда-то несут, но сознание вернулось довольно быстро. Удар предназначался для того, чтобы оглушить меня, а не для того, чтобы раскроить мне череп. Мой труп эльфам не требовался: по их замыслу, мне следовало сознавать, что меня ожидает.

Шест опустили на землю у подножия камня, и надо мной встал тёмный колдун. На нём была маска из человеческой кожи, лицо какой-то предыдущей жертвы: с бедняги сняли кожу, чтобы её мог напялить этот тёмный эльф. Черты лица маска скрывала, но жестокие, дьявольские глаза и презрительно-насмешливые губы, грязные длинные волосы, несомненно, принадлежали моему старому знакомому, который мастерски подстроил мне ловушку.

Глава 17. Жертвоприношение и настоящая магия

Эльфы, окружавшие меня, были одеты в свои потешные костюмы рейнджеров леса. Только на этот раз их лица скрывали маски чудовищ. Я попытался крикнуть им, что они трусы, потому что прячутся за масками, творя свои гнусные дела, но сквозь кляп мои слова слышались только мычанием. Да и попытка моя была не искренней. Я всего лишь силился хоть каким-нибудь действием унять безудержный, леденящий сердце страх.

Колдун опустился рядом со мной на корточки, открыл маленький мешочек и вынул оттуда щепотку какого-то вещества. Один из эльфов присел позади меня и обхватил мою голову своими ляжками, в то время как оборотень вложил вещество из мешочка мне в ноздрю. Я чихнул, а когда вынужденно сделал вдох, он побрызгал чем-то у меня перед носом. Огонь пробежал через меня и вспыхнул в голове. Ощущение было такое, что сейчас я воспарю в небо. Потом этот жар унялся, меня наполнило тёплое приятное ощущение благости и любви ко всему окружающему миру.

Верёвки были разрезаны. Мне помогли подняться на ноги, и я встал со смехом. Всё вокруг меня – наряды эльфов, древний дуб и даже алтарь между его корней – сверкало ослепительно-яркими красками. Я обхватил руками колдуна и крепко обнял его: мой дружелюбный настрой распространялся на всех.

Эльфы окружили меня со всех сторон: безликие фигуры в плащах и масках. Увидев блеснувший у одного из них стальной клинок вроде тех, которыми вооружались имперцы, я весело потянулся к нему, но рейнджер отбил в сторону мою руку. Они взяли меня под локти и повели к алтарю. Я пошёл охотно, бодро, довольный тем, что со мной друзья. Мои ноги, казалось, двигались по собственной воле, я не имел над ними власти и, пытаясь шагать, спотыкался и падал, но меня с обеих сторон поддерживали под руки. Моя воля была порабощена колдовским порошком, но рассудком, несмотря на дурманную весёлость, я понимал, что на алтаре меня ожидает что-то страшное.

Я вспомнил историю, прочитанную как-то на Земле, о девушке, которую, так же как и меня, собирались принести в жертву, чтобы боги послали долгожданный дождь. Она оказалась умнее остальных, которые не роптали и смиренно шли на смерть, а та девушка сказала, что если она будет принесена в жертву, то скажет богу дождя, чтобы он им дождя не даровал. Суеверный народ отпустил её. Я громко расхохотался при мысли, как проделаю то же самое.

У алтаря я высвободился из хватки эльфов и огляделся по сторонам, озирая величественный лесной пейзаж. Буйство живой природы привело меня в неописуемый восторг. Разнообразные оттенки зелёного и коричневого, и всё это буквально светилось изнутри. Совсем рядом пролетела пёстрая певчая пташка и чирикнула мне, несомненно, что-то очень важное, но почему-то непонятное. Этим трюком, понимать птиц, видно, владел только мой наставник.

Эльфы снова попытались взять меня за руки. Я оттолкнул их и пустился в пляс, смеясь над их попытками остановить меня. Четверо из них схватили меня и уложили на выпуклый камень жертвенника таким образом, что моя голова и ноги оказались ниже, чем грудь. Я стал вырываться из их цепких рук, но теперь вывернуться было уже практически невозможно.

Колдун навис надо мной, произнося нараспев заклинания и рассекая воздух ритуальным ножом. Он сделал небольшой надрез на моей рубашке, а потом разорвал её, обнажив мою грудь. Тут уж я стал дёргаться не на шутку, но мои руки и ноги были словно в капкане. Перед моим мысленным взором возникла картина жертвоприношения: грудь человека вскрывается острым как бритва клинком, эльфийский друид наклоняется, запускает руку в рану и выдёргивает её, зажимая в кулаке кровоточащее, ещё бьющееся сердце.

Заклинания колдуна становились всё громче, пока не зазвучали как пронзительный рёв мартовского кота. Я хотел рассмеяться от удачного уничижающего этого мелкого вонючку сравнения, но моё тело внезапно сковал страх. Я буквально физически ощутил кровожадное вожделение обступивших меня со всех сторон эльфов. Взяв ритуальный нож обеими руками, колдун занёс его надо мной. В тот момент я искренне верил в чудо: ведь надпись перед глазами, гласящая о моей неминуемой смерти, до сих пор не появилась!

И тут один из рейнджеров, державший мою руку, неожиданно отпустил её. Я увидел, как блеснул меч. Колдун, шатаясь, попятился назад, когда воитель вдруг замахнулся на него. Клинок не настиг мага, но поразил эльфа, который держал мою ногу. У жертвенного дуба воцарился хаос, и руки, державшие меня, разжались.

Раздались аркебузные выстрелы и крики.

Я скатился с жертвенного камня на тёплую, пахнущую терпкой травой землю. Когда с сильно кружившейся головой поднялся на ноги, то увидел, как рейнджеры леса бегут, спасаясь от воина со стальной шпагой. Меченосец повернулся лицом ко мне и отсалютовал клинком.

– Право же, бастард, ты, как никто, умеешь впутаться в передрягу. – Сняв маску, Рикус весело ухмыльнулся.

Я ухмыльнулся ему в ответ и увидел господина Фируза, появившегося из чащи и приближающегося к нам.

– Ну, как себя чувствует молодой человек?

– Оборотень опоил его какой-то дрянью, но в остальном, судя по дурацкой ухмылке, он в полном порядке.

– Колдун сбежал, – сказал господин Фируз. – Мои люди преследуют его.

По возвращении в лагерь Рикус, господин Фируз и прочие принялись пить, отмечая моё счастливое избавление. Жертвенный агнец – вот какую роль, как я вскоре выяснил, они мне предназначили.

– Мы знали, что ты вызвал сильное недовольство оборотня, – пояснил господин Фируз, – ты обнаружил свои подозрения, когда выпустил ту свинью, решив, что это пропавший карлик. Колдун, вне всяких сомнений, принёс карлика в жертву. В этом мы убедимся, когда допросим его приспешников, которых нам удалось захватить.

– Эй, малыш, тебе повезло, что я великий актёр. Я сбил с ног одного из этих ряженых и забрал его наряд. В этих зверских облачениях мы все выглядели одинаково, поэтому я неопознанным оставался среди них, чтобы помочь вырвать тебе сердце.

– Значит, – стал размышлять я вслух, – вы знали, что колдун собирается захватить меня?

– Это был лишь вопрос времени, – сказал Рикус. – Паренёк-полукровка стал совать нос в его тайные делишки. Эльфы ненавидят полукровок не меньше, чем нас, имперцев. Не приходилось сомневаться, что, принеся тебя в жертву, колдун не только исполнил бы обряд, но и получил бы особое удовольствие.

Я улыбнулся господину Фирузу и Рикусу. Но внутри меня всё клокотало от гнева и обиды – как и когда я смог выдать себя? Понимают ли эти двое, что едва не довели меня до погибели?! Хотя давать волю этим чувствам не имело смысла. Правда, я не мог удержаться от того, чтобы не съязвить:

– Боюсь, вы поторопились. Надо было подождать ещё, пока колдун вырвет моё сердце, и тогда, глядишь, вам удалось бы его сцапать.

– Пожалуй, ты прав, – кивнул господин Фируз. – Возьми это на заметку, Рикус, в следующий раз, когда вы с парнишкой сойдётесь с этим друидом. Пока этот тёмный будет вырывать у Амадеуса сердце, ты успеешь отрубить колдуну голову.

Господин Фируз говорил всё это с невозмутимым выражением лица, и было непонятно, шутит он или нет. Но одно не вызывало сомнений: мы не успокоимся, пока не захватим колдуна в плен или не убьём злодея.

Похоже, до Рикуса это тоже дошло, и он воскликнул:

– Господин Фируз, только не говорите мне, что я должен оставаться в этом захолустье до тех пор, пока не объявится это грязное отродье эльфийской шлюхи, проклятый колдун! Позвольте мне отправиться в большой город, где живут люди одного со мной положения! Там есть музыка, женщины…

– И неприятности, – дополнил господин Фируз, – разве не их ты вечно находишь в больших городах? Тебе поручено это дело, потому что большую часть своей жизни ты провёл в тёмных логовищах порока, где азартные игры, мошенничество и распутные женщины возбуждают жар в твоей крови. Это задание пойдёт тебе на пользу. Ну подумай сам, Рикус: свежий воздух, здоровая деревенская еда…

– Да какой там свежий воздух! – выкрикнул бретёр и покинул нас, направившись к лесу широким шагом.

Он рассматривал это приключение как ссылку в нижний мир, что-то сродни земному представлению об Аде, и чувствовал себя, похоже, не намного лучше, чем я в тот момент, когда узнал, что представлял собой наживку для колдуна.

Однако господин Фируз нас не бросил. Он установил посты на всех главных дорогах, ведущих из этой местности, и послал в лес специальные отряды – искать колдуна. Рикус оказался в составе одного из таких конных патрулей, однако сам считал это пустой тратой времени.

– Этот тёмный знает здесь каждый куст, и у него повсюду пособники. Нам нипочём его не изловить, – сказал он как-то мне.

Господин Фируз, однако, склонялся к мысли, что оборотень ни за что не покинет здешние края, пока не поквитается за своё поражение. А местью, по его мнению, должно стать убийство – имперца, полукровки или эльфа, сотрудничающего с имперскими властями. Из этого следовало, что нам придётся торчать в этом эльфийском захолустье неведомо сколько времени.

Мой наставник большую часть времени проводил, сидя в нашем лагере, покуривая трубку и глядя в небо. Наверное, это что-то значило, ведь курил он трубку только в особых случаях. Когда я спрашивал его об этом, отвечал, что мне это знать не обязательно, и шёл туда, где находил птичью стайку и о чём-то с ними чирикал.

Однажды я задремал у костра и проснулся оттого, что рядом со мной упал и отскочил от земли камень. Мигом встрепенувшись, я увидел, что его бросила та самая девица, которая заманила меня в ловушку. Она стояла на склоне холма чуть выше меня, но стоило мне взглянуть на неё, мигом отвернулась, так быстро, что я успел лишь мельком разглядеть её черты, и пошла прочь.

– Сария! Нам нужно поговорить! – крикнул я.

После исчезновения колдуна мы искали девушку, но не нашли её. Я направился к ней, твёрдо решив, что уж на этот раз в ловушку не попадусь. Если она скроется в кустах, я вернусь в лагерь и позову Рикуса. Если, конечно, застану его на месте.

Я сделал не более ста шагов, когда девушка остановилась, по-прежнему стоя ко мне спиной. Я ещё чуть-чуть прошёл вперёд, Сария обернулась – и я увидел не юную девушку, а настоящее чудовище! Оборотень снял кожу с её лица, использовав в качестве маски, и вдобавок нацепил одежду несчастной!

С диким, злобным криком он устремился ко мне, высоко воздев красный от крови убитой девушки ритуальный нож.

Я выхватил свой клинок, хотя и понимал, что шансов у меня маловато. Мой нож был гораздо короче, не говоря уж о том, что мне предстояла схватка с закоренелым убийцей, да вдобавок ещё и охваченным яростью. Я пятился, размахивая перед собой ножом и стараясь не подпустить врага. Моими преимуществами были высокий рост и более длинные руки, но колдуном двигали ярость и безумие. Он рвался напролом, не обращая внимания на взмахи моего ножа, и в конце концов отточенный клинок полоснул по моему предплечью. Я пошатнулся, отпрянул, под пятку мне подвернулся камень, и я, споткнувшись, кубарем покатился в расщелину, разодрав спину о шероховатые склоны и приложившись головой о скалу.

Это падение спасло мне жизнь, потому что я оказался вне досягаемости колдуна. Он остановился на краю расщелины и, издав душераздирающий крик, высоко поднял нож, с очевидным намерением спрыгнуть ко мне.

Краешком глаза я заметил какое-то движение. Колдун тоже его увидел и развернулся, взмахнув ножом.

Целитель двигался на чёрного колдуна, потрясая тонкой крючковатой палкой с примотанными к ней перьями птичек.

Я в ужасе заорал, чтобы старик – куда ему было с какой-то клюкой против ножа – немедленно бежал прочь, а сам стал отчаянно карабкаться наверх. Но тщетно: подтянувшись на метр, я соскальзывал, а между тем оба мага, один с ножом, а второй с клюкой, сошлись вплотную. Целитель взмахнул палкой, оборотень вонзил ему в живот нож по самую рукоять.

На какой-то момент оба старика застыли совершенно неподвижно: целитель с палкой в поднятой руке, оборотень – держа рукоять ножа. Затем они медленно разошлись в стороны, и целитель опустился на колени, а колдун двинулся прочь от него.

Я наконец выкарабкался наверх и помчался было за злодеем, но остановился и уставился на него в изумлении. Вместо того чтобы пригнуться и встретить меня в боевой стойке, он, пританцовывая и смеясь, сорвал с себя маску девушки, поднял нож высоко над головой и вонзил его себе в сердце.

Теперь я понял, почему целитель примотал к палке перья и размахивал ею перед лицом своего врага. На перьях у него был тот порошок, которым совсем недавно одурманили меня!

Мой наставник лежал на земле навзничь. Его одежда была в крови. С тяжёлым сердцем я опустился рядом с ним на колени.

– Сейчас сбегаю за помощью, – сказал я, хотя знал, что это бесполезно.

– Не надо, сынок, лучше побудь со мной. Слишком поздно. Сегодня утром я услышал зов птицы смерти.

– Нет!..

– Теперь путь мой лежит в то место, куда ушли мои предки. Я стар и очень устал, а дорога мне предстоит долгая.

Целитель медленно угасал, дыхание оставляло его. Я крепко обнял старика и заплакал. Жалел ли я его? Скорее себя, заброшенного в этот жестокий, переполненный насилием мир. С другой стороны, как и Пипус, старик стал мне настоящим отцом. И теперь мне, как его сыну, надлежало подготовить его к последнему путешествию.

Мне пришлось оставить наставника, чтобы заручиться помощью кого-нибудь и перенести его тело в подходящее место для подготовки к погребению. Когда я вернулся в лагерь, то увидел там не только Рикуса, но и господина Фируза. Он сказал:

– Пару дней назад ко мне прибыл некий эльф, посланный целителем, и сообщил, что колдун умер, пытаясь напасть на тебя. Я приехал сюда и выяснил, что Рикус ничего об этом не знает…

– Откуда ему знать, если это случилось только что, – отозвался я и поведал о схватке магов.

– Откуда старик мог знать об этой схватке до того, как она произошла? – удивился Рикус.

Я пожал плечами и печально улыбнулся:

– Ему рассказали птицы…

Имперцы позволили мне похоронить старика.

С помощью толкователя снов я подготовил целителя, облачив в его лучшие одежды. Мы затащили тело старика на самое высокое дерево, и я уложил его на широкую ветку. Рядом с покойником я положил запас проса, бобов и кукурузы, свои серебряные пряжки я вложил ему в ладони, чтобы ему хватило на путешествие в обитель эльфийских богов. У подножия дерева жалобно завыла собака мага. Потом она захрапела и затихла. Это толкователь снов дал ей какой-то эльфийский яд. Пришлось поднимать и её тело. Собаку я положил у ног целителя, чтобы она сопровождала его.

Оба имперца прибыли в лагерь утром. Рикус вёл лошадь, на которую господин Фируз велел мне сесть.

– Ты поедешь с нами, – сказал он. – Ты был вором и лжецом, юным мошенником и убийцей, разыскиваемым в Калионе. Теперь для тебя настала пора начать другую жизнь, жизнь благородного человека. Садись на лошадь, Амадеус. Тебе предстоит обучиться манерам и образу жизни настоящего имперского аристократа. Ты научишься ездить верхом, фехтовать, стрелять из пистолей, есть с помощью вилки и ножа и танцевать с дамами. Может, попутно и ты меня чему-нибудь научишь. Надеюсь, эта затея не закончится тем, что голову твою выставят на городских воротах…

Глава 18. Меняя образ

Как вы думаете, кто стал моим новым наставником? Рикус, конечно, не пришёл в восторг от этого нового поручения, тем более что мы оба стали настоящими узниками в поместье господина Фируза. Именно там начался следующий этап моей жизни – полировка шершавой души уличного мальчишки-полукровки для превращения его в благородного имперца.

Я больше не изменял цвет глаз, а с помощью рецепта, оставшегося мне в наследство от лекаря Пипуса, регулярно окрашивал свои белоснежные волосы в чёрный цвет. Мой рост и смуглая кожа позволяли с лёгкостью выдавать себя за имперца. Мне было куда сложнее мимикрировать в образе чистокровного эльфа.

Появляться в крупных городах Калиона, а тем более в столице нам было запрещено. Честно говоря, мы оба не вполне понимали, какими соображениями руководствовался господин Фируз. Допустим, он не пускал Рикуса в Ролон потому, что для него было по-прежнему небезопасно показываться в столице – судья, который хотел его повесить, всё еще находился при должности. Но с какой стати господин Фируз отправил меня в усадьбу и поселил там под видом своего племянника?!

– Ты ему нравишься, – сказал Рикус. – Господин Фируз, как обращённый, сам претерпел немало несправедливостей. Он сочувствует угнетённым и, в отличие от меня, видит в тебе нечто большее, нежели просто лживого вороватого полукровку.

Мы оба подозревали, что, помимо желания вознаградить нас за нанесение смертельного удара культу рейнджеров леса, у господина Фируза имелись какие-то иные мотивы, и порой задавались вопросом, уж не задумался ли он дать нам новое, ещё более опасное поручение, для которого требовались проверенные люди? Поручение настолько рискованное, что никто другой, кроме нас, за него просто не взялся бы.

Господин Фируз владел поместьем, удалённым от Ролона километров на пятьдесят, и большим домом в столице. Впоследствии я узнал, что, когда он не путешествовал, большую часть времени проводил здесь, тогда как его жена предпочитала жить в столице.

Согласно первоначальным эдиктам, эльфы должны были платить дань. Их таке часто заставляли работать на хозяина и клеймили, как рабов. Но постепенно стала складываться система поместий, земельных владений, дарованных имперским аристократам королём Калиона. Так некоторые владения включали в себя целые деревни и даже небольшие города. Их владельцы носили титулы графа или маркиза. И эти аристократы предпочитали жить в столице, существуя за счёт крестьян, работавших на их земле.

Имел ли какой-нибудь титул господин Фируз, мы не знали. Скорее, да. Также мы не знали причины размолвки нашего хозяина со своей супругой. Почему они живут уже долгое время порознь? В конце концов я выяснил, почему учёный сеньор предпочитал держаться подальше от этой особы с непростым нравом.

Что касалось меня самого, то я так и не забыл ту девушку в карете, которая спасла мне жизнь. Интересно, какой стала Элоиза?..

Земля вокруг усадьбы господина Фируза была не слишком плодородной, но зато по её территории протекала река, близ которой выращивали пшеницу, горох и овёс. На ещё менее плодородных почвах выпасался скот. Его содержали главным образом ради выработки кожи, потому что перевозка мяса, даже засоленного, на большие расстояния не окупалась. Кур и свиней разводили для обеденного котла. Разнообразить меню позволяла охота на оленей и зайцев.

Большой господский дом находился на вершине холма. У его подножия, по берегу реки тянулась эльфийская деревушка, хижин пятьдесят. Никаких рабов во владениях господина Фируза не было.

– Рабство – это мерзость, – заявил господин Фируз, когда я однажды спросил его, почему он не использует рабский труд? – Мне стыдно признаться, что мои соотечественники занимаются принуждением разумных к насильственному труду. И мне стыдно признать, что многие имперцы – жестокие и злобные люди, которые получают удовольствие от власти над другим человеческим существом. Они и рабов-то покупают не столько ради выгоды, сколько чтобы потешить своё властолюбие, а зачастую и похоть. Многие из этих людей сожительствуют не только со своими рабынями, а даже с собственными внебрачными дочерьми, ничуть не задумываясь, что Единый ввергнет их за насилие и кровосмешение в чертоги вечной муки. А что ещё мне не нравится, так это безразличие ко всему этому ордена ловцов…

Я хорошо знал, как обращаются с рабами, и прекрасно помнил, как однажды освободил раба Одулина, называвшего себя принцем, которого хозяин собирался оскопить.

Раз в месяц в имение приезжал, чтобы провести обряд очищения, служитель Единого. После каждой встречи с ним Рикус плевался. Что же до меня, то ко мне этот монашек сразу отнёсся как к обращённому, решив, что раз я племянник господина Фируза, то у меня должны быть сармийские корни и та же вера в прошлом. Я изо всех сил старался не выглядеть в его глазах безбожником. Регулярно упражнялся в придумывании нескольких мелких грешков, чтобы служителю местного бога было что отпустить мне. Господин Фируз неоднократно настаивал, чтобы мы с Рикусом регулярно общались с серым, ему не нужны в поместье безбожники…

Господин Фируз решил обучать меня различным наукам, в частности медицине и инженерному делу. И если его самого отличал подход учёного профессора – спокойные дискуссии и список книг, которые следовало прочесть, будто я учился в университете, то другим моим преподавателем был сущий безумец.

Рикус сделался моим наставником во всём, что касалось подготовки настоящего аристократа: он учил меня верховой езде, владению шпагой и кинжалом, стрельбе из пистолей, танцам, любовным ухаживаниям и даже тому, как правильно вести себя за столом и обращаться с ножом и вилкой. Последнее, по известным причинам, вызывало у меня смех.

Бесспорно, Рикус обладал всеми внешними признаками благородного господина, но ему явно недоставало выдержки и терпения господина Фируза. Поэтому за допущенные оплошности мой наставник частенько вознаграждал меня ударами по голове, спине и месту, где она теряет своё интеллигентное название…

Впервые я увидел госпожу Линию, супругу Фируза, спустя два года. Надо отдать должное, эта женщина была очень красива и отличалась изысканными манерами. При этом она была человеком недобрым и крайне тщеславным. Так что я в конце концов понял: это настоящая горгона со змеями вместо волос, безжалостно обращавшая всех вокруг себя в камень.

У господина Фируза не было детей, но другие родственники у него имелись: сестра Агнет, на пару лет старше его, и её дочь Брилла. Когда я впервые увидел Агнет, она напомнила мне маленькую пугливую птичку, которая клюёт по зёрнышку то там, то здесь и вечно тревожно оглядывается, нет ли врагов. Она никогда не улыбалась и всегда одевалась в чёрное.

Брилла была на четыре года старше меня и отличалась от матери живостью, острым умом и весёлым нравом. Жаль, что боги этого мира не одарили её так же телесно. Девушка была плоской, как доска, и чрезвычайно хрупкого телосложения. Она несколько раз ломала конечности, которые так толком и не срослись, поэтому Брилла ходила, опираясь на две трости. Несмотря на инвалидность, она сохраняла удивительно светлое отношение к жизни и обладала умом, который я находил феноменальным. Как и её дядя, она разбиралась в медицине и даже физике, что изумило меня: я полагал, подобная дисциплина в этом средневековом, по земным меркам, мире не существует. Ещё, как бы дико это ни прозвучало, учитывая невыразительную внешность Бриллы, она напоминала мне юную девушку, разрешившую спрятаться в своей карете, которая смело заявляла о готовности переодеться мужчиной, лишь бы только получить образование.

Наверное, она стала такой потому, что у господина Фируза не было собственных детей. Ведь сам он был человеком разносторонним. Хорошо рисовал, изучал растения и животных Калиона, прекрасно для своего времени разбирался в медицине, чертил карты, причём не только гор и долин, но и звёзд и планет! А ещё он был инженером.

Высоко ценя его познания в инженерном деле, король Калиона поручил господину Фирузу спроектировать большой туннель, чтобы отвести от Ролона воду и защитить столицу от наводнений. Помню, я очень гордился господином Фирузом, чувствуя к тому времени себя членом его небольшой семьи. Кто же мог знать, что в итоге это обернётся для нас трагедией.

Мне нужно было постоянно следить за своим внешним видом, чтобы выдавать себя за имперца. К счастью, у меня начала расти борода, и она сделалась густой и пышной, тогда как у эльфов растительность на лице отсутствовала. Рикус пытался убедить меня сбрить бороду, уверяя, что юные дамы предпочитают гладко выбритые лица, о которые можно потереться щёчкой. Но я решил, что раз уж меня превращают из эльфа в имперца, то борода не повредит – отрастил себе окладистую, скрывающую лицо. К тому же мне казалось, так я выгляжу старше и солиднее.

Брилла постоянно подшучивала над моей бородой, спрашивая, от возмездия за какое преступление я скрываюсь или от какой женщины прячусь?

Господин Фируз относительно моей бороды не высказывался. Он так же помалкивал насчёт парнишки-полукровки, которого разыскивали за ужасные преступления. Он и Рикус продолжали обходить эту тему, как и прежде, полнейшим молчанием.

Я всегда подозревал, что наш хозяин знает больше, чем показывает. Однажды, зайдя в библиотеку, чтобы поговорить с ним, я застал господина Фируза стоящим у камина и разглядывающим листок бумаги. При моём приближении он бросил бумагу в огонь. Пока она горела, я успел рассмотреть, что это было объявление с обещанием награды за голову полукровки, известного под именем Амадеус…

Полагаю, господин Фируз не стеснялся выдавать меня за своего племянника потому, что его кровь тоже считалась недостаточно чистой. Однажды, защищаясь от учившего меня фехтовать Рикуса, я поинтересовался, почему кое-кто называет господина Фируза сыном тьмы?

– Да потому, что он происходит из старинной семьи сармийских правителей, которые поклонялись тёмным богам. Вскоре после завоевания Сармы многим тамошним аристократам пришлось выбирать – покинуть страну или сменить веру. И тех обращённых, которые сменили веру по доброй воле, и тех сармийцев, которые поступили так для видимости, некоторое время терпели, поскольку они приносили казне большие деньги. Теперь политика изменилась. Император понял, что казнь богатого сармийца и конфискация всего его имущества – дело выгодное. Поэтому многие богатые семьи таки перебрались в Калион, где королю пока достаточно получать с них налоги. Но обращённых и тут часто подозревают в тайной приверженности прежней вере уже ловцы, а в глазах большинства имперцев их кровь всё равно запятнана независимо от того, как давно молится Единому вся их семья.

Как бы там ни было, наш хозяин имел в Калионе высокий статус благородного человека. А поскольку представил меня как своего родственника и все это приняли, я тоже стал благородным человеком! Правда, мне это стоило бесконечных экзекуций со стороны Рикуса.

– Отбивай влево! – кричал он, обрушивая на меня град ударов.

Очень быстро я обнаружил, что учиться у него больно.

– Тебе повезло, господин бастард, что ты проживаешь в империи, – заявил Рикус, легонько кольнув остриём шпаги меня в плечо.

У меня в руке тоже был клинок, да только обращаться с ним я не умел и мог использовать его разве что в качестве дубинки.

– Имперцы – настоящие мастера клинка, – сказал Рикус, – и все это знают. Но мало кто знает, что подлинные мастера принадлежат ордену меченосцев. – Рикус приставил остриё к моему горлу и приблизительно на сантиметр поднял мой подбородок. – Эту великую тайну, тайну владения клинком, я тебе и собираюсь открыть. Но ты должен принести клятву Единому и всем другим богам, что никогда и никому не раскроешь эти секреты!

Я был в восторге, что Рикус оказал мне честь, собираясь поделиться столь великим секретом.

– Первым делом тебе следует уразуметь, что существует лишь два типа фехтовальщиков – быстрые и мёртвые. – Его клинок неуловимо промелькнул перед моими глазами. – К какому типу относишься ты, бастард?

– К быстрым!

Я взмахнул клинком, будто рубил дерево, но оружие почему-то вылетело из моей руки, а остриё шпаги Рикуса упёрлось мне под подбородок. Он чуточку надавил, и мне пришлось встать на цыпочки. По шее побежала струйка крови.

– Ты мёртв, бастард. Я дам тебе ещё немного пожить, чтобы иметь возможность научить тебя сражаться, но, когда твоё обучение закончится, пощады больше не жди. Следующий противник, с которым ты вступишь в поединок, либо убьёт тебя, либо будет убит сам.

Я проникся его словами и тренировался так усердно, как мог.

Наряду с постоянными тренировками Рикус также читал мне настоящие лекции по фехтовальному искусству. Так я узнал, например, что изящные рапиры, какие носят мужчины в городах, намного легче, чем боевые шпаги или мечи, и куда менее смертоносны.

– Рапира сослужит тебе добрую службу, чтобы защититься от уличного грабителя, сгодится на дуэли, она хороша для нанесения стремительных уколов. Но если ты находишься в гуще сражения, тебе нужно оружие, позволяющее убить противника, пробив толстую кожу колета или даже доспехи, оружие, способное отрубить недругу руку или голову. Тяжёлая боевая шпага поможет тебе оттеснить группу атакующих или даже проложить себе путь через них. – Рикус продемонстрировал мне эфесы различных типов клинков, лёгких и тяжёлых. – Смотри, гарда облегчённой рапиры похожа на чашку. Она неплохо защищает кисть, а вот эта дужка прикрывает её от удара снизу. Для дуэли это вполне годится. Однако помни: ни изящная шпага, с которой ты разгуливаешь по улицам, ни боевой клинок, с которым отправляешься в путешествие или на битву, не должны иметь слишком вычурный и изукрашенный эфес. Как ты думаешь, почему?

– Потому что… э-э… потому что…

– Осёл!

Он атаковал меня рапирой, совершая неуловимые движения, оставлявшие на моих руках и ногах множество болезненных порезов.

– Оружие служит не только для поединков чести, но и когда ты подвергаешься внезапному нападению, будь то уличный грабитель или затаившийся в засаде враг. Помни, у тебя есть лишь доля мгновения, чтобы выхватить клинок. И, выхватывая оружие, ты должен держать его крепко. Затейливый эфес замедляет это действие, и, скорее всего, пока ты тащишь своё оружие из ножен, клинок врага упрётся тебе в горло. Другое дело – дуэли. Они происходят по предварительной договорённости, дуэлянтам нет нужды мгновенно выхватывать клинок, и в таком случае сложная, хорошо защищающая кисть руки гарда вполне уместна.

Рикус рассказал мне и о том, что клинок нужно подбирать под каждого конкретного бойца, исходя из его возможностей. Вес меча зависит от физической силы человека.

– Особое внимание следует обратить на длину клинка, которая должна соотноситься с ростом бойца и длиной его рук. Если твой меч слишком длинный, ты не сможешь обвести клинок противника и сделать выпад, не отступив назад и не потеряв равновесия. Если меч слишком короткий, круг смерти будет меньше для твоего противника, а сам он станет для тебя менее досягаемым.

Рикус показал мне, как определить необходимую длину клинка. Я вытянул вперёд руку с кинжалом, держа его остриём вверх, а другую руку согнул в локте так, чтобы рукоять шпаги находилась у бедра.

– Клинок должен доставать от бедра до руки, держащей кинжал, но не быть при этом длиннее. При прочих равных условиях высокий человек будет иметь преимущество перед низкорослым, потому что у него более длинное оружие, и он может достать врага с большего расстояния. Если твой клинок слишком тяжёлый, тебе будет недоставать скорости для нападения, отражения ударов и контратаки. Если он слишком лёгкий, клинок твоего противника попросту сломает его.

Мне же необходимо было нарастить силы, и я добивался этого, упражняясь с гораздо более тяжёлым мечом, чем городская рапира или даже боевая шпага. Рикус это поощрял.

– Когда твоя рука привыкнет к более тяжёлому оружию, ты сможешь использовать обычное с большей скоростью и силой.

И я тренировался так истово, будто и правда от этого зависела моя жизнь.

Глава 19. Госпожа линия

Каждый день уроки Рикуса становились всё болезненнее. А когда он, разгорячившись, скидывал рубашку, я удивлялся, сколько рубцов и шрамов покрывает тело моего наставника.

У каждого шрама имелось своё имя: Алая, Мира, Элоиза, Дорина – это всё были женщины, из-за которых он дрался на дуэлях. Шрамы покрывали даже спину: один, особенно страшный, Рикус получил, уже спрыгнув с балкона, когда разъяренный отец девушки бросил кинжал ему в спину.

А теперь я и сам, благодаря суровому методу обучения, взятому на вооружение моим наставником, стал быстро обзаводиться рубцами.

И снова пережил дежавю. Спустя несколько месяцев тренировок Рикус, как когда-то целитель, не признавший моих успехов в следовании по пути предков, вынес мне как фехтовальщику следующий приговор:

– Ты мёртв, мёртв, мёртв! Может, тебе и удастся разрубить пополам быка или прикончить эльфа, связанного и брошенного на землю, но ты слишком медлителен и неловок, чтобы выстоять против хорошего бойца. – Тут в его глазах мелькнула хитрая искорка, которую я наблюдал, когда Рикус собирался отбить чужую даму или приударить за незнакомкой. – Раз уж тебе не под силу защищать свою жизнь с помощью навыков аристократа, ты должен освоить, по крайней мере, умение «ловкой свиньи».

– Но я хочу стать аристократом!

– Мёртвым аристократом? Или живой свиньёй?

И я смирился. В конце концов, я ведь ещё совсем недавно был презренным полукровкой.

– Свиньёй так свиньёй. Покажи, как это делается.

– У тебя одинаково сил и умений – или отсутствие умений – как в левой руке, так и в правой. Большинство людей учатся использовать для боя только правую руку, но ты можешь драться и левой рукой. Но тебе следует понять, что если ты просто выйдешь против опытного фехтовальщика со шпагой в левой руке, это ещё не даст тебе существенного преимущества, тут особенно важен эффект неожиданности. Всегда нападай первым, – внушал он мне. – Я не имею в виду, что надо вечно задираться и самому затевать поединки, но если дело дошло до драки, необходимо атаковать, вынудив противника к глухой обороне. Победа почти всегда остаётся за нападающим, – наставлял меня Рикус. – Именно тот, кто наносит удар первым, чаще всего и оказывается тем, кто остаётся в живых, чтобы драться снова. Впрочем, зачем я тебе об этом рассказываю?.. Я научу тебя приёму, которым ты сможешь воспользоваться в момент отчаяния, когда поймёшь, что противник вот-вот изрубит тебя на куски и ты истечёшь кровью. Итак, ты начнёшь поединок с мечом в правой руке и кинжалом в левой, а когда окажешься вне круга, то неожиданно бросишь кинжал и, возвращаясь в круг, перекинешь клинок в левую руку. Это очень опасный момент, ибо на какой-то миг ты останешься без прикрытия, и противник вонзит клинок тебе в сердце, если ты не отклонишь этот удар.

– А как мне отклонить его?

– При помощи щита.

– Какого ещё щита?

Рикус засучил рукав и показал мне тонкую бронзовую пластинку, прикреплённую ремешком к предплечью.

– Ты воспользуешься «бронированной рукой», чтобы отбить вражеский клинок.

Разумеется, использовать тайком в поединке доспехи было в высшей степени бесчестно. Да и вероломная смена руки в ходе схватки никак не украшала аристократа. Но я решил, что лучше уж быть живой свиньёй, чем благородным мертвецом.

Так я учился, но пришло время вернуться к другим воспоминаниям.

Когда я в первый раз увидел жену господина Фируза, госпожу Линию, она выходила из кареты, в которой приехала в поместье. Зрелище было просто восхитительное. Порхание дорогих шелков и шелест нижних юбок; корсаж из атласа, расшитый драгоценными камнями; на её шее сверкала нитка жемчуга; жемчужные браслеты украшали тонкие изящные запястья. Рыжие вьющиеся волосы ниспадали на плечи.

Я встречал красивых женщин и раньше – ярких полукровок на улицах Ролона, прекрасных зеленоглазых эльфиек из захолустных деревень, но ни одна из имперских женщин, которых я видел, не могла сравниться с этой сармийкой. Возможно, секрет заключался в цвете её волос…

Я тогда стоял рядом с господином Фирузом, помогавшим супруге выйти из кареты, буквально разинув от изумления рот. Наверное, не расстели слуга ковёр на пыльной земле, чтобы защитить туфельки госпожи, я сам кинулся бы на землю, ей под ноги. А уж когда на меня пахнуло изысканными духами, тут моя голова закружилась, и я чуть не потерял сознание.

Мы с Рикусом стояли, одетые в лучшие наши наряды, положив руки на эфесы шпаг, вытянувшись в струнку, словно почётная стража королевы. Господин Фируз взял супругу под руку и, прежде чем увести её в дом, остановился перед нами.

– Позволь, дорогая, представить тебе моего юного племянника Амадеуса и моего помощника Рикуса Рувина де Ризода.

Синие глаза Линии внимательно осмотрели Рикуса и меня, после чего она обернулась к мужу и заявила:

– Ещё один бедный родственник-нахлебник, которого нужно кормить и от которого придётся прятать столовое серебро.

Так состоялось моё знакомство с госпожой Линией.

До этого, с тех самых пор, как я прибыл сюда, и всё время, когда я пытался преобразиться в аристократа, усадебный дом был для меня оазисом безмятежного спокойствия. Хотя господин Фируз и нагружал меня учёбой, а Рикус за неловкость частенько награждал пинками и оскорблениями, я хорошо питался, спал в настоящей постели и каждую ночь просил моего Всевышнего не отсылать меня обратно на улицы Ролона, в эльфийские леса или на виселицу.

С приездом Линии дом перестал быть благословенным оазисом и оказался в зоне урагана. Эта женщина была в центре всего: требовательная и раздражительная по отношению к слугам, вкрадчивая по отношению к господину Фирузу, грубая с сестрой мужа, его племянницей и «племянником» и пышущая неприкрытой злобой к Рикусу. К последнему она относилась так, словно гость в любой момент мог сбежать, прихватив её драгоценности, и называла его не по имени, а не иначе как «этот головорез».

Вскоре мы выяснили, что госпожа Линия приехала не просто повидаться с супругом. Случайно подслушав их разговор в библиотеке, я узнал, что жена господина Фируза здорово превысила расходы на содержание их городского дома в Ролоне: за несколько месяцев она потратила сумму, предназначавшуюся на целый год, поскольку купалась в роскоши и содержала целую армию слуг, и теперь требовала денег. Наш господин страшно разозлился, потому что средства Линия хотела получить отнюдь не малые. Она заявила господину Фирузу, что деньги якобы украдены, но когда он стал расспрашивать её, призналась, что не сообщала об этой пропаже ни королю, ни кому-либо ещё.

На четвёртый день пребывания Линии я нечаянно увидел её скрытую красоту. Зайдя в переднюю перед спальней господина Фируза за оставленной там книгой, я наткнулся на госпожу, принимавшую ванну. Я замер на месте, а Линия, не потрудившись даже прикрыть свою обнажённую грудь, подняла на меня глаза.

– Ты вообще-то красивый юноша, – спокойно сказала она, – но тебе нужно сбрить эту вульгарную бороду.

«Эх-хе-хе, – произнёс я про себя, хотел ещё о чём-то подумать, но не подумал. Я бежал оттуда в ужасе: – Она супруга моего благодетеля, и я должен его уважать и не сметь смотреть на неё с вожделением!»

Прожив в доме неделю, Линия заявила, что намерена побывать в соседней усадьбе, хозяева которой собирали гостей. Господин Фируз отговорился тем, что ему нужно навестить больного, имя которого, равно как и то, чем же именно несчастный болел, я так и не смог выяснить. Поскольку Рикусу, этому пресловутому головорезу, не подобало сопровождать супругу хозяина в гости, эта почётная обязанность была возложена на меня, как на «племянника» господина Фируза.

– Ты уже два года готовишься к роли аристократа, – заявил господин Фируз, сообщив, что мне предстоит сопровождать его жену. – Но пока вся твоя практика ограничивалась лишь этой усадьбой и общением с нами, твоими наставниками. Теперь тебе представляется возможность испытать себя, проверить, сможешь ли ты один, без указаний и подсказок, вести себя как человек из общества. Хорошая проверка, но предупреждаю: испытание тебе предстоит нелёгкое. Линии трудно угодить, она требует уважения, подобающего королеве.

Позднее, когда я в тот же вечер зашёл в библиотеку, то при виде меня господин Фируз, склонившийся над каким-то необычным инструментом, вздрогнул. Это была латунная трубка, установленная на металлических ножках. Подзорная труба или, скорее, телескоп. Он тут же накинул на неё покрывало. Поначалу господин Фируз не хотел мне показывать этот инструмент, но после того, как дал мне все наставления относительно своей супруги, всё-таки снял ткань. Он был радостно возбуждён, словно ребёнок, который получил новую игрушку.

– Это звездоскоп, – пояснил он.

У меня просто челюсть отвисла, а господин Фируз рассмеялся.

– В эту трубу можно увидеть планеты. И она показывает нам нечто настолько противное косным представителям храма Единого, что ловцы сжигают людей на костре за одно лишь обладание этим инструментом. – Господин Фируз понизил голос, словно заговорщик, и продолжил: – Земля наша вовсе не является центром мироздания, Амадеус. Это всего лишь планета, которая вращается вокруг Светила, как и другие планеты. Поэтому храмовники так боятся этого прибора. Ведь он может от одного только взгляда в него разрушить всё их благополучие, выстроенное на вере людей в пустые россказни.

– Что там насчёт веры людей в Единого?

Прозвучи рядом выстрел из пистоля, мы и то не испугались бы. На пороге библиотеки стояла Линия.

Господин Фируз пришёл в себя первым.

– Ничего, моя дорогая, мы просто беседуем о философии и религии.

– А это что такое? – указала она на звездоскоп. – Похоже на маленькую пушку.

– Это просто измерительное устройство. Он помогает мне чертить карты. – И господин Фируз накинул на телескоп ткань.

– Как ты знаешь, я не могу посетить с тобой усадьбу Риглода, вместо меня тебя будет сопровождать Амадеус.

Как ни странно, Линия не бросила на меня презрительный взгляд, а лишь ткнула веером и промолвила:

– Ты одеваешься как мужлан. Если уж во время завтрашней поездки мне придётся терпеть твоё общество, то соизволь одеться так, как если бы ты ехал на бал в империи, а не на захолустный сельский праздник.

После того как она вышла, господин Фируз покачал головой:

– Да, Линия любит повелевать. Но она права. Ты одеваешься как провинциал. Я распоряжусь, чтобы тебе подобрали гардероб имперского аристократа.

Камердинер господина Фируза действительно сделал из меня столичного франта, по крайней мере внешне. Он подстриг мне волосы, убрав их с плеч, так что теперь они доходили до подбородка, и завил концы. Белая полотняная сорочка с пышными присборенными рукавами; бордовый дублет с прорезями, сквозь которые была видна белая рубашка; короткая накидка в тон дублету; короткие чёрные штаны грушевидной формы, широкие, почти топорщившиеся на бёдрах и сужавшиеся к коленям; чёрные шёлковые чулки и туфли с круглыми носами, украшенные бантиками… Это был довольно скромный наряд, но в нём я выглядел весьма достойно. Камердинер не позволил мне взять с собой тяжёлую шпагу, и вместо этого я был вынужден довольствоваться изящной рапирой, которая годилась, разве чтобы отсечь голову суслику.

Линия никак не высказалась насчёт моего наряда, только когда мы сели в карету, оглядела меня сверху донизу – начиная со страусовых (так мне показалось) перьев, украшавших шляпу, и до шёлковых бантиков на туфлях, после чего неожиданно спросила:

– Тебе понравилось подсматривать за мной, когда я была в ванне?

Я стал краснее, чем мой дублет.

– Но… но… но я не…

Она отмахнулась от моего лепета.

– Расскажи мне лучше о своих родителях. От чего они умерли?

Я пересказал тщательно состряпанную историю, что осиротел ещё в возрасте трёх лет, когда моих родителей унёс мор.

– А какой дом был у твоих родителей? Большой? Тебе ничего не досталось в наследство?

Госпожа Линия расспрашивала меня вовсе не из подозрения, а от скуки, но, хотя я был горазд на выдумки, желания рисковать слишком многим ради поддержания светской беседы у меня не было.

– Моя семья не была столь известна, как ваша, госпожа. И образ жизни у нас был не такой изысканный, какой ведёте вы в славном городе Ролоне. Расскажите мне об этом городе. Правда ли, что по главным улицам там могут одновременно, бок о бок, проехать восемь экипажей?

Отвлечь её от расспросов о моём прошлом оказалось совсем не трудно, ибо Линия гораздо больше любила рассказывать о себе, чем слушать других. Последовал неудержимый поток слов: Линия взахлёб стала рассказывать о своей жизни, нарядах, приёмах, о своём великолепном доме.

Однако от этой женщины всегда следовало ожидать сюрпризов. Неожиданные вопросы или замечания порой слетали с её языка без предупреждения:

– Расскажи мне о той маленькой пушке, с помощью которой можно увидеть небо, – вдруг потребовала Линия.

– Это не пушка. Это звездоскоп, инструмент для изучения неба, – нехотя ответил я.

– А почему Фируз прячет его?

– Потому, что звездоскоп запрещён Храмом и можно вляпаться в большие неприятности, если узнают ловцы.

Больше о звездоскопе госпожа Линия не спрашивала, а меня взволновали опасения: правильно ли я поступил, рассказав ей о телескопе? Господин Фируз вполне мог бы сделать это сам, но ведь не захотел.

Некоторое время поколебавшись, я отбросил все страхи и сомнения. В конце концов, Линия ведь господину Фирузу не чужой человек, а жена.

Усадьба Риглода и его хозяйский дом оказались ещё больше, чем у господина Фируза. На мой неискушённый взгляд, этот дом был настоящим дворцом. Оказалось, его хозяин имел все шансы стать новым королём Калиона, и Линия заверила меня, что часто общалась с ним в Ролоне.

В тот день самого господина Риглода в усадьбе не было.

– Там будут семьи с двух других соседних поместий, – объяснила мне Линия. – Гостей созывает управляющий господина Дуло Риглода, но, поверь мне, ты можешь многому научиться, просто сидя у его ног и слушая его. О, этот человек не просто управляющий в поместье будущего короля, он также блестящий коммерсант и, помимо всего прочего, считается лучшим фехтовальщиком Калиона.

Мы подъехали к большому дому господина Риглода ближе к вечеру. Как только карета остановилась, нас встретили несколько женщин с дочерьми. Вслед за ними шли мужья.

Я устал, весь покрылся пылью, от долгой дороги у меня затекли ноги, и когда меня начали представлять господину такому-то и госпоже такой-то, ни одно из имён не отложилось у меня в памяти.

Линия без особого энтузиазма представила меня как молодого племянника господина Фируза, дав, хоть и исподволь, понять, что вовсе не рада появлению в доме ещё одного бедного родственника. Стоило лишь ей намекнуть на мои плачевные обстоятельства, как любезное внимание со стороны матерей моментально изменилось хмурыми взглядами, а улыбки их дочерей стали холодными, словно кожа лягушки.

Этому я был рад и даже развеселился, наблюдая за этими напыщенными курами. Однако моё веселье моментально испарилось, когда я услышал голос из прошлого:

– Рад встрече с тобой, Линия.

Тут же перед моим внутренним взором затрепетала позабытая надпись-предупреждение о неминуемой смерти. Дорога жизни и правда извилиста: она петляет среди опасных утёсов и отвесных скал, а внизу путника поджидают острые камни. Как можно объяснить то, что пять лет назад я бежал от моего врага, благополучно скрылся от его кинжала и его убийц, однако в конце концов оказался с ним в одном доме?!

– Племянник господина Фируза, – представила меня Линия с таким пренебрежением, что Корин де Мозер, человек, который лишил жизни Пипуса, едва ли глянул в мою сторону.

Линия так и не узнала, как я был ей за это благодарен.

Глава 20. Измена линии и моё окончательное перерождение

Нам предоставили время освежить свою одежду и тело перед ужином. Должно быть, известие о моём скудном материальном положении успело разнестись и среди слуг, потому что комната, которую мне отвели, оказалась сущей конурой, меньше гардеробной настоящего аристократа. В комнатке было темно, тесно и нестерпимо душно. Вдобавок она пропахла запахами располагавшейся внизу конюшни.

Я уселся на кровать, опустив голову на колени, и призадумался о своей судьбе. Узнал бы меня Корин де Мозер, если бы я посмотрел ему прямо в глаза? Внутренний голос подсказывал мне, что нет. Я стал старше на пять лет, причём это были важные годы, когда юноша мужает и изменяется особенно сильно. Я отпустил бородку. Меня представили имперцем, и я был одет как имперский аристократ, а не как уличный мальчуган-полукровка. Шансы, что враг меня узнает, были совсем невелики. Однако предупреждение, гласящее «Выжить невозможно», и оставшаяся ничтожная вероятность узнавания заставляли трепетать моё сердце. Самое лучшее для меня – это держаться от Корина подальше.

Как я уже понял, все гости были столичными друзьями Линии, приехавшими в свои поместья с ежегодным визитом. Нам предстояло пробыть здесь только ночь и пуститься в обратный путь рано поутру, чтобы успеть домой до наступления темноты. Мне всего-то и надо, что продержаться в тени те несколько часов, которые будет длиться ужин. Поменьше пить и воздерживаться от болтовни.

Не пойти на ужин вовсе не означало наверняка избежать встречи с Корином де Мозером, а стало быть, и вероятности, что он меня всё-таки узнает и зарубит мечом прямо на глазах у гостей. Я с укором посмотрел на свою рапиру и тут же вспомнил слова Линии, говорившей о Корине как о лучшем фехтовальщике Калиона. Тут же у меня в голове созрел план: скажу-ка я, что мне нездоровится, мол, прихворнул с дороги и присутствовать на ужине не смогу.

Я послал к госпоже Линии слугу с извинениями, сообщением, что у меня расстроился желудок, и просьбой разрешить мне остаться у себя в комнате. Конечно, если госпожа будет настаивать, я велел слуге передать, что тогда незамедлительно отправлюсь на ужин.

Слуга вернулся через несколько минут с ответом от Линии: она обойдётся без меня.

Я страшно проголодался и велел слуге принести мне тарелку с едой. Он посмотрел на меня с удивлением, и я пояснил, что, по словам моего доктора, такая желудочная болезнь, как у меня, лучше всего лечится именно сытной пищей, вот только принимать её нужно непременно лёжа.

Рухнув на кровать, я поклялся отомстить злодею Корину, но сейчас, увы, для этого неподходящее время и место. Любое действие, которое я предпринял бы против него, отразилось бы на господине Фирузе и Рикусе. И хотя мне очень хотелось убить этого человека, пусть даже ценой собственной жизни, которая за прожитые в этом теле пять лет стала мне дорога, как дорожит своей жизнью любой разумный, здравый смысл подсказывал мне затаиться. В Калионе проживает не так уж много имперцев, и Корин де Мозер явно ещё появится в моей жизни. Так что лучше выждать время, пока не представится возможность отомстить, не навредив при этом тем людям, кто отнёсся ко мне с добротой.

Наевшись, я заснул, вдыхая запах навоза и под звуки музыки, доносившейся из трапезной. Несколько часов спустя я проснулся в тёмной комнате и сел. Звуки стихли, видимо, ужин завершился. Выглянув за ставенку, я решил, что уже перевалило за полночь.

Мне захотелось пить, и я вышел из комнаты в поисках воды, но ступал тихонечко, стараясь не создавать шума, чтобы не привлечь к себе внимания.

Ещё раньше я приметил колодец, находившийся за невысоким плетнём в стороне от главного внутреннего двора. Рядом с этим ограждением поставили нашу карету. Наверняка этот колодец предназначался для конюшен, но в этой жизни мне доводилось пить и кое-что похуже воды, которой поят лошадей.

Я остановился у колодца, жадно вдыхая прохладный ночной воздух. Стараясь действовать тихо, зачерпнул из колодца воды и после того, как вволю напился, вылил то, что ещё оставалось в ведре, себе на голову.

Возвращаться в комнату и изнывать от пота мне не улыбалось – там было жарко и сыро как в эльфийском лесу. Зато имелась возможность скоротать ночь в нашей карете – воздух там чище, лучше, хотя сиденья немногим жёстче соломенной постели в комнате. Я залез в карету. Правда, чтобы уместиться на сиденье, мне пришлось скрючиться, но здесь, по крайней мере, можно было дышать.

Сон уже начал туманить мои мысли, когда я услышал чей-то шёпот и смех. Опасаясь выдать своё присутствие, я постарался не делать резких движений и, осторожно сев, выглянул наружу.

Двое вышли в маленький внутренний дворик и остановились у кареты. Мои глаза приноровились к темноте, и я узнал парочку почти мгновенно: то были Линия и Корин де Мозер.

Убийца Пипуса заключил чужую жену в объятия и поцеловал. Его голова склонилась к её груди. Потом он раздвинул её корсаж, обнажив белую грудь, которую мне уже довелось однажды увидеть.

Этот человек обходился с Линией, как с гулящей кошкой: грубо бросил на землю и стал срывать с неё одежду. Если бы я не видел, что супруга господина Фируза пришла с ним по доброй воле и что ей по вкусу такое грубое обращение, я схватил бы свою рапиру и бросился на Корина, дабы не допустить насилия.

Её нижнее бельё было отброшено в сторону. Линия поднялась с земли и опёрлась спиной о каретное колесо. Когда Корин обнажил тёмный уголок между поблескивающей белизной её бёдер, он спустил свои штаны, и они оба начали двигаться в такт, постанывая и тяжело дыша.

Я медленно отполз подальше, вздрагивая от скрипа рессор кареты, закрыл глаза и зажал ладонями уши, чтобы не слышать звуков их животной возни. Мне было мучительно горько за господина Фируза. И за себя: что такого ужасного я сделал, что заставило этого злобного человека снова появиться в моей жизни? Проблески сознания меня прежнего, пятидесятилетнего, успокаивали мою нервозность, но не долго. В ту ночь я понял, что практически уже мёртв, и нужно окончательно забыть о Земле и чёртовых инопланетянах, чтобы выжить в этом новом мире, ставшем мне родным, и умереть от старости.

Утром вместо приглашения к завтраку я получил лепёшку и кусок сыра, перекусил и отправился прогуляться по дому. В парадном зале моё внимание неожиданно привлёк портрет. На нём была изображена девочка лет двенадцати, ещё не начавшая расцветать как девушка, но уже приблизившаяся к той грани, что отделяет ребёнка от формирующейся женщины. Сомнений не было: я видел перед собой изображение той самой юной Элоизы, которая тайком провезла меня в карете из Ролона.

Глядя на картину, я вспомнил, что мерзкий старикашка упоминал её дядю, господина Дуло. Хозяина дома все называли Риглодом, и лишь однажды от Линии я услышал полное имя, правда, без титула – Дуло Риглод, но тогда ничего в моей памяти не всплыло.

Неудивительно, что я встретил этого злодея Корина де Мозера. В карете ведь заходил разговор о том, что де Мозер состоит на службе у её дяди.

Сходство девушки на портрете с моей спасительницей было слишком велико, ошибиться я не мог, но на всякий случай спросил у проходившего мимо слуги:

– Эта девушка – племянница господина Дуло?

– Да, господин. Она была племянницей маркиза Риглода, но умерла…

Я вышел из дома и направился к карете со слезами на глазах. Если бы сейчас на пути мне попался де Мозер, я бросился бы на него и всадил кинжал ему в горло. Хотя это было глупо, я винил Корина и в смерти Элоизы. Поэтому теперь считал, что он отнял у меня двух людей, которых я любил, и обесчестил третьего. Я снова поклялся себе, что настанет день, когда отомщу ему, но так, чтобы это не повредило господину Фирузу и Рикусу.

Обратная дорога для меня была пыткой: я огромным усилием воли оставался невозмутимым, спокойным и приветливым с Линией. Мне удалось обычностью своего поведения не вызвать никаких подозрений в том, что знаю больше положенного…

После того как Линия вернулась в Ролон, господин Фируз отбыл с Рикусом на тайное задание, а я остался дома изнывать от скуки и печали.

– В моё отсутствие ты будешь управлять поместьем, – сказал мне господин Фируз. – Весьма ответственное поручение для человека молодого и непоседливого.

Я просил, чтобы они взяли меня с собой, но господин Фируз остался глух к моим желаниям.

Пока я помогал Рикусу нагружать вьючную лошадь, он рассказывал мне об их задании:

– Господина Фируза не интересуют обычные преступники, наводнившие Калион – скажем, мелкие разбойники и даже крупные шайки, которые отнимают кошельки у путников или товары у купцов, не входят в круг его интересов. Наш господин подотчётен непосредственно королю и его кабинету, и ему поручают действовать, когда возникает угроза общественному порядку или сокровищам короля.

Я это понимал, именно такой угрозой как раз было возрождение культа лесных рейнджеров, которое мы старались пресечь. А мало-помалу сопоставив факты, я понял и то, что одной из причин, по которой корона пользовалась услугами господина Фируза, являлась его уязвимость. При всех предоставляемых ему широких полномочиях, этого человека было легче контролировать, чем других, ибо над ним постоянно висела угроза обвинения в тёмной вере.

Рикус признался, что он и господин Фируз отправляются в Клих. Тут стало ясно, почему меня оставляют дома: господин Фируз беспокоился, что в том городишке, где нам с Пипусом довелось пожить, кто-нибудь может меня узнать. И снова мы ни словом не обмолвились о моём прошлом. Пока Рикус и господин Фируз не поднимут эту тему сами, я решил тоже не смущать их или обременять своими проблемами. Укрывательство человека, разыскиваемого за убийство, могло привести их на виселицу, и меня, разумеется, тоже.

– Ходят слухи, что крупная шайка беглых рабов затевает нападение на рудник с целью захвата серебра, подготовленного для отправки в столицу. Моя задача – собирать информацию по трактирам, где посетители, напившись, похваляются перед служанками и шлюхами. За несколько сунутых кому надо монет и несколько удачно подаренных поцелуев женщины с удовольствием повторяют, что слышали.

Я не рассказал своему другу о свидании Линии с де Мозером. Мне было слишком неловко за господина Фируза, чтобы поделиться этой информацией даже с Рикусом. К тому же было очевидно: скажи я об этом Рикусу – и он убьёт Корина. Между тем я сам мечтал отомстить этому человеку, и ни к чему было втравливать Рикуса в поединок с лучшим фехтовальщиком страны. Рикус непременно захотел бы сразиться с ним по-честному, поскольку сам себя считал лучшим и гордился, что его называют бретёром. А по моему убеждению, этот злодей не заслуживал ни честного боя, ни честной смерти.

В скором времени я понял, что поместье управляется само по себе, и мои старания для более эффективной деятельности почти всегда приводили к тому, что эльфы, наоборот, снижали темп работы или прекращали её вовсе. Чтобы не выставлять себя дураком, я удалился в библиотеку, надеясь чтением рассеять скуку и за то время, пока Рикус и господин Фируз находятся в отъезде, пополнить свои познания об этом удивительном мире.

А когда они вернулись, я получил приказ собирать вещи.

– Мы все едем в Ролон, – сказал господин Фируз.

– И надолго? – спросил я.

– Не знаю. Может, навсегда. Не исключено, что нас там и похоронят…

Я никогда не видел господина Фируза таким мрачным и замкнутым. За внешним спокойствием я уловил тревогу и спешку.

– А почему вы так торопитесь, господин Фируз? – поинтересовался я. – Уж не заболела ли госпожа Линия?

– Моя жена по-прежнему достаточно здорова, чтобы тратить в два раза больше золота, чем я зарабатываю. Нет, дело не в ней. Король срочно требует моего присутствия. Сильные дожди, которые шли в последнее время, привели к затоплению некоторых частей города.

– А как же туннель для стока вод? – спросил Рикус.

– Я не знаю, что случилось. Слишком много воды, слишком большая нагрузка для туннеля, обвалы… Я узнаю это только после тщательного осмотра. Хотя, вообще-то, туннель проектировался в расчёте на сильные ливни.

Несмотря на некоторое беспокойство за господина Фируза, я пребывал в приподнятом настроении – ведь как-никак нам предстояла поездка в столицу. Годы, проведённые в поместье, превратили меня в заправского аристократа – в моих собственных глазах, и теперь я рвался в Ролон.

По взгляду, брошенному на меня господином Фирузом, я догадался, что он подумывает, не оставить ли меня снова старшим в усадьбе. Я его понимал – ведь тоже боялся мрачных теней из прошлого, хотя уже много лет жил без оглядки на них. Но я уже не мальчик-полукровка, а изысканный имперский мечник!

Рикусу тоже не терпелось вернуться к городской жизни, тем паче для него угроза миновала. Господин Фируз сказал, что судья, который мог бы осложнить жизнь Рикусу, вернулся в империю.

Правда, радостное волнение, которое мы ощущали, омрачалось нашей тревогой за господина Фируза. В тот вечер, после ужина, Рикус поделился со мной своими опасениями, которые испытывал и я сам:

– Господин Фируз обеспокоен, но не хочет этого показывать. Вызов от короля – это явно дело нешуточное. Ведь речь идёт о туннеле, самом дорогостоящем проекте в истории Калиона.

– Но мы-то знаем, что господин Фируз – великий человек, лучший инженер в Калионе, – заявил я. – Поэтому туннель наверняка должен быть работоспособным.

Рикус постучал по моей груди кончиком кинжала.

– Эх, бастард, будем надеяться, туннель, который спроектировал наш господин, был построен в соответствии с его проектом.

– Ты думаешь, при строительстве были допущены ошибки?

– У меня нет никаких соображений на этот счёт. Пока. Но мы живём в стране, где государственные должности продают тем, кто больше заплатит. Если вдруг окажется, что туннель не выполняет своих задач и город терпит серьёзный ущерб, король и его лизоблюды не возьмут вину на себя. А кто лучше всех годится, на кого всё свалить, как не обращённый?

Всё, о чём сказал Рикус, мне было известно гораздо лучше из прошлой жизни, о которой я дал себе обещание не вспоминать.

Странно, но ночью я спал крепко.

Утром я покидал поместье, где прожил три года, чудесным образом превратившись из отверженного полукровки в имперского аристократа. Я научился ездить верхом, стрелять, орудовать шпагой и даже танцевать! И теперь мне предстояло начать новый этап. Во мне умер тот, кем я был в прошлой жизни и, вероятно, должен умереть тот, чьё место я занял, – мальчик-полуэльф.

Глава 21. Новое задание

Городской дом господина Фируза, хотя и уступал великолепием королевскому дворцу, был значительно роскошнее его жилища в поместье. Как и в большинстве богатых особняков в городе, здесь имелись внутренний двор и сад с яркими цветами и фонтанами, увитые ползучими растениями сводчатые галереи, тень от которых обеспечивала прохладу, даже когда солнце стоит высоко в небе, большая конюшня для экипажей и лошадей и, конечно, широкая парадная лестница особняка.

Слуга проводил меня в отведённую мне комнату – над конюшней. Там было душно и пахло навозом. Рикус ухмыльнулся:

– Меня поселили рядом с тобой. Госпожа Линия хочет, чтобы мы знали своё место. Пойдём, господин Фируз ждёт нас в библиотеке.

Мы прошли широким коридором в центральную часть дома. Господин Фируз, увидев нас, кивнул и сразу приступил к делу:

– Как вы оба знаете, я произвёл расчёты и начертил подробный план канала от западного озера до склона Большой горы. Причём в горной местности канал этот представлял собой туннель, проходивший через каменную породу.

– И эти планы воплотили в жизнь? – спросил Рикус.

– Размер и расположение канала соответствовали моим расчётам. Однако вместо того, чтобы укрепить туннель железными сваями и проложить стены кирпичом, его обложили брикетами из глины с соломой вроде тех, из каких эльфы строят свои хижины. – Лицо господина Фируза исказила печаль. – Мы не знали, каков состав грунтов горы, которая, как оказалось, была подвержена обвалам. Я непосредственно не участвовал в строительстве, но мне не раз говорили, что при прокладке канала погибло множество эльфов. К несчастью для согнанных на строительство рабов, гора не представляла собой скальный монолит, а состояла из рыхлой и постоянно осыпавшейся земли. Вы знаете, что дожди в этом году были обильными, не такими яростными ливнями, как в прошлом, но осадков выпало выше нормы. Произошло небольшое наводнение.

У меня сразу отлегло от сердца.

– Небольшое наводнение? Значит, всё не так ужасно, как мы думали?

– Увы. Из-за обвала туннель не смог отвести избыток воды, лишь слегка превысивший норму. И последствия наводнения могут быть ужасными.

– Но ведь можно что-то сделать? – поинтересовался Рикус.

– Над этим я сейчас и работаю. Целая армия эльфов уже расчищает завал, латает разрушенные участки стен кирпичами и использует деревянные сваи для закрепления. Но едва мы успеваем справиться с одним обвалом, как неподалёку от него уже происходит новый…

– Чем мы можем помочь? – спросил я.

– На данный момент – ничем. Мне нужно узнать побольше, как велось строительство, а в этом деле вы мне не помощники. Пройдёт не один месяц, прежде чем я что-то выясню, и даже тогда, возможно, не смогу определить точно, в чём проблема. Но если то, что я подозреваю, окажется правдой, вот тогда мне и потребуются ваши умения. Ну а пока я получил новое задание от кабинета короля. Необходимо проверить сведения о возможном бунте против власти его величества. До короля дошли слухи о заговоре эльфов, которые собираются поднять восстание, перебить всех имперцев и выбрать своего короля.

Рикус усмехнулся:

– Такие слухи ходят с тех пор, как я приехал в Калион. Мы, имперцы, просто боимся эльфов, потому что они превосходят нас по численности.

Господин Фируз покачал головой:

– И всё же возможность восстания не стоит сбрасывать со счетов. Эльфы уже не раз поднимались против своих хозяев, жгли усадьбы, убивали владельцев. Причём стоит взбунтоваться одному имению, как мятеж тут же вспыхивает на соседнем. До сих пор эти бунты подавлялись, и очень жестоко, в самом зародыше, прежде чем рабы успевали объединиться и оказать солдатам короля серьёзное сопротивление. Одна из причин их неудач в том, что до сих пор у мятежников не находилось вождя, который объединил бы разрозненные группы в повстанческую армию. Но похоже, теперь такой человек появился: известия о его подвигах распространяются среди эльфов словно лесной пожар и его почитают, чуть ли не как бога.

– А зовут его Одулин, – сказал Рикус.

– Одулин?! – Я чуть не свалился со стула. – Не может быть!

– В чём дело, Амадеус? Почему тебя это так удивило?

– Ну, я… Мне приходилось слышать об эльфе по имени Одулин, беглом рабе. Правда, это было много лет назад.

– Этот Одулин и есть беглый раб, по-моему, откуда-то из-под Ильмы, но имя Одулин вообще-то весьма распространённое у эльфов. Ты долго укрывался в поместье и не слышал, что тут рассказывают о нём. Этот самый Одулин сбежал из поместья, укрылся в горах и за несколько лет собрал вокруг себя беглых рабов. Из них сколотил шайку разбойников, которые подстерегают путников на дорогах между Ролоном и Ильмой. Одулин утверждает, что якобы является принцем эльфийского Калиона. Так это или нет, но он действительно прирождённый вождь, наделённый вдобавок незаурядным военным талантом. Говорят, его банда насчитывает уже более сотни человек. Они не просто прячутся в горах, а занимают какую-нибудь деревню, и когда войска короля наконец добираются до этого населённого пункта и штурмуют его, неся немалые потери, люди Одулина поджигают деревню и скрываются в лесу.

Господин Фируз ещё какое-то время рассказывал о деятельности Одулина и его шайки, а мы с Рикусом подавленно молчали. Мне хотелось верить, что вожак повстанцев – это не тот Одулин, которому я некогда помог освободиться, но помнил, как владелец раба смеялся над его утверждением, что он принц. Впрочем, даже если это тот же самый эльф, глупо испытывать угрызения совести. Разбойники появляются на дорогах Калиона по вине алчных и жестоких рабовладельцев вроде Корина де Мозера, а никак не по моей.

Господин Фируз уставился в потолок и поджал губы. Когда он заговорил, мне показалось, он прочёл мои мысли.

– Похоже, что Единый вдвойне воздаёт за зло, которое мы посеяли. В Калионе в двадцать раз больше имперцев-мужчин, чем женщин, и естественно, наши мужчины удовлетворяют свои плотские потребности с эльфийскими женщинами. В результате в стране становится всё больше людей смешанной крови, которых все ненавидят и презирают, и не потому, что они ходят, разговаривают и думают не так, как мы, а потому, что они служат живым укором нашей алчности и насилию. Но хватит мудрствовать. На данный момент мне нужны не мудрецы, а люди, способные хорошо слушать, о чём болтают на улицах. Амадеус, прошло много лет с тех пор, как ты был вором и попрошайкой. Ты ещё не забыл, как это делается?

Попрошайкой мне быть приходилось. Но до воровства я никогда не опускался! Хотя с полей, бывало, утаскивал…

– Если вам это нужно, то я готов, господин Фируз, – ответил я.

– Мне нужно, чтобы ты вернулся на улицы Ролона. Ты будешь держать ухо востро, присматриваться и прислушиваться. Мне нужно выяснить, являются ли все эти разговоры о восстании пустой похвальбой, родившейся в разгоряченных вином головах, или за ними кроется правда.

Когда мы с Рикусом выходили из библиотеки, господин Фируз спросил:

– Как вам понравились ваши комнаты? Линия сама выбирала их.

Мы переглянулись.

– Замечательно, господин Фируз, они просто превосходны.

Рикус постарался сдержать улыбку. А господин Фируз с грустью ответил:

– Считайте, вам повезло, что вас поселили всего лишь над конюшней.

На обратном пути к нашим «роскошным покоям» Рикус воодушевлённо потирал руки:

– Приключения, интрига – кто знает, что таит для нас это задание, дружище! Я чую в воздухе любовь и опасность, шелест женского платья, кинжал у моего горла.

– Вообще-то, Рикус, нам предстоит расследовать мятеж рабов, а не любовную интрижку герцога.

– Мой юный друг, жизнь такова, какой её делаешь ты сам.

И мы отправились в город в поисках приключений. Прогуливались, наслаждаясь прохладой, любуясь породистыми лошадьми и восхитительными женщинами. Как завидовал я всем вокруг! Родиться и быть воспитанным, нежась в блеске серебра и золота вместо тряпья и соломы. Разумеется, на сей случай я обрядился в самые лучшие, полученные от господина Фируза одежды и прицепил подаренную мне им парадную шпагу. Другое дело, что рапира с чашеобразной гардой, казавшаяся мне в поместье пределом мечтаний, здесь выглядела чуть ли не кухонным ножом. Я робел, опасаясь, что все эти изысканные дамы и господа даже под нарядом аристократа узнают во мне бедного полукровку.

Я мог гордиться собой, ибо на первый взгляд выглядел роскошно, но на деле всегда находилось что-то, выдававшее во мне простолюдина. Например, руки. Руки щёголей были нежными и ухоженными, как у дам, – похоже, они в жизни не поднимали ничего тяжелее одежды, а мои, мозолистые и натруженные, выдавали привычку к физическому труду. Я старался не держать их на виду, чтобы не позориться.

Неудивительно, что, пеший, в приличной, но непритязательной одежде, я был для здешних дам пустым местом: ни одна из них не взглянула на меня дважды. Но вот Рикус, несмотря на стоптанные каблуки и обтрёпанные манжеты, привлекал внимание местных красавиц. В нём чувствовалась гордость, не высокомерие выскочки, а уверенность человека, знающего себе цену, и дамы понимали, что если даже этот человек похитит их сердце, а заодно и драгоценности, они всё равно будут вспоминать о нём с улыбкой.

Я заметил, что на некоторых женщинах и мужчинах были маски, закрывавшие лицо полностью или только верхнюю часть.

– Мода, – пояснил Рикус, – повальное увлечение, добравшееся и досюда. Калион всегда на годы отстаёт от Ренивьеды. Маски там были в моде десять лет тому назад, когда я сражался в Сарме. Многие женщины даже спать ложились в масках, пропитанных маслом, полагая, что это разгладит морщинки на их лице.

Прогуливаясь, Рикус рассказывал мне, что уже успел приступить к выполнению поручения, полученного от господина Фируза.

– Я связался с человеком, который, по словам нашего господина, работает на повстанцев. Он, правда, всего лишь посредник, но так или иначе через него проходит много денег.

Как раз когда Рикус описывал переговоры с этим человеком, я заметил знакомую фигуру: крупного мужчину на рослом коне – Корина де Мозера. В первое мгновение я непроизвольно съёжился, но потом распрямил спину. Хватит пугаться, я ведь теперь не жалкий полукровка с улиц Ролона, а имперский аристократ со шпагой на боку.

Рикус, от которого ничто не ускользало, проследил за моим взглядом.

– Де Мозер, правая рука маркиза Дуло Риглода, один из самых состоятельных людей в Калионе. Говорят, де Мозер богат, как сам король, и к тому же лучший фехтовальщик в провинции, за исключением меня, конечно. А чего ты пялишься на Корина так, будто хочешь всадить кинжал ему в горло?

В тот момент мой враг остановился рядом с каретой. На сидевшей внутри женщине была полумаска, но карету я узнал. Де Мозер рассыпался в комплиментах, а Линия весело смеялась, откровенно флиртуя и выставляя супруга на позор перед высшим обществом столицы.

Слева от меня кто-то тихо заржал. Группа молодых аристократов с мерзкими улыбками наблюдала за флиртом между Корином и Линией. На парне, который засмеялся, были золотистого цвета штаны и дублет с нашитыми красными и зелёными полосками ткани, отчего он походил на пёстрого бойцовского петушка.

– Гляньте на Мозера, как он ухлёстывает за женой обращённого, – заявил петушок. – Неплохо бы, чтобы она отсосала всем нам по очереди. На что ещё годится жена обращённого?

Я налетел на наглеца и двинул его по физиономии так, что он отшатнулся.

– Ты сам баба, – сказал я ему.

Это было самое страшное оскорбление, какое можно бросить аристократу.

Он зарычал и потянулся за шпагой. Я схватился за свою, но слишком долго нащупывал рукоять, покрытую сложным узором. Поэтому, когда я вытащил своё оружие из ножен лишь наполовину, петушиный франт уже приставил клинок к моему горлу. Ещё одна шпага сверкнула между нами. Клинок наглеца был отбит в сторону, но Рикус продолжал наносить молниеносные удары, пока не ранил молодого аристократа в руку, заставив его выронить оружие. Друзья болтливого франта бросились было ему на выручку, но Рикус атаковал их с таким пылом, что вскоре все трое обратились в бегство.

С противоположного конца площади прозвучал рог королевской стражи.

– Бежим! – крикнул Рикус.

Я побежал за ним прочь с площади, чтобы затеряться между жилыми домами. Когда звуки преследования затихли, мы направились к особняку господина Фируза. Рикус злился сильнее, чем когда бы то ни было, а я помалкивал, пристыженный неудачей. Ведь мой наставник предупреждал, что не следует строить из себя щёголя и таскаться с изукрашенным парадным оружием, а я его не послушался. Он имел право сердиться, ведь если бы не его молниеносный клинок, я наверняка истёк бы кровью прямо на главной площади Ролона.

– Ты предупреждал меня насчёт изукрашенного оружия. Но мне уж очень хотелось покрасоваться, вот я и отправился на прогулку франтом, забыв, что ты учил меня быть в первую очередь фехтовальщиком, – пробормотал я извинения.

– Пытался тебя учить, – поправил Рикус. – Я же говорил тебе, что как фехтовальщик ты мертвец. Меня взбесила не твоя неудача в этой дурацкой стычке, а то, в какое положение ты поставил господина Фируза!

– Господина Фируза?! Но я же защищал его честь!

– Ты защищал его честь? Ты? Полукровка, который только что выбрался из сточной канавы? Ты решил заступиться за честь имперского аристократа?

– Они не знали, что я полукровка. Все думают, что я имперец.

Рикус схватил меня за горло.

– Мне плевать, будь ты хоть самим маркизом Риглодом! Кодекс меченосца требует, чтобы мужчина сам защищал честь своей дамы. – И он грубо оттолкнул меня. – Ты подверг господина Фируза опасности.

– Чем я мог повредить нашему господину, защищая его честь?

– Тем, что поставил его честь под сомнение, ты, недоумок! Господин Фируз не дурак, он знает, что его жена расставляет ноги перед де Мозером, и не перед ним одним. Фактически у них нет семьи, ты же сам видишь, что он предпочитает жить отдельно.

– А почему тогда господин Фируз ничего не предпринимает?

– А что он может сделать? Корин де Мозер – мастер клинка, он родился с кинжалом в зубах. А господин Фируз – человек учёный, его оружие – перо. Если он вызовет любовника жены на поединок, то умрёт. И дело здесь не в де Мозере. Если бы не этот наглец-управляющий, нашлись бы другие обидчики, включая и явных дураков, с ухмылкой называющих его обращённым. Господин Фируз достойный человек и умён, не лезет попусту на рожон, как делают глупцы. Ты же, нападая на кого-то от его имени, не только создаёшь повод для кровной вражды, но и привлекаешь внимание к интрижке между Линией и Корином, вынуждая обманутого супруга предпринимать какие-то вовсе не желательные для него действия.

Я был до глубины души потрясён и буквально уничтожен своей глупостью. Рикус заметил это и вздохнул:

– Но не горюй, не всё так плохо, как я расписал. Ты же не сказал этому прощелыге, почему на него напал, к тому же в столице ты новичок. Я узнал в одном из его приятелей брата дамы, с которой недавно познакомился. Завтра скажу ей, что ты набросился на этого щёголя, приняв его за человека, распевавшего любовные серенады под окном у твоей невесты. Не называя имён, я распущу слух, что ты ошибся и сожалеешь об этом досадном инциденте.

Мы дошли до дома и остановились в прохладе внутреннего двора. Рикус почесал затылок и сказал мне:

– Но когда ты смотрел на де Мозера, в твоём лице было нечто большее, чем возмущение из-за интрижки Линии. Так можно смотреть на человека, надругавшегося над твоей матерью…

И я рассказал своему единственному другу всё!

После того как я закончил, Рикус позвал слугу, велел принести нам вина.

– Давай на миг предположим, что твой отец родовит и богат, но бастард даже с чистой кровью не может наследовать своему отцу, если тот официально не признает его и не объявит своим наследником. Но если бы родной отец тебя признал, ты не воспитывался бы каким-то лекарем на окраине Ролона…

– Я рассуждал приблизительно так же. У меня нет никаких прав по закону, и меня почти не считали за человека. Так что причина, по которой де Мозер хочет моей смерти, остаётся по-прежнему для меня великой тайной…

Глава 22. Нищий

Наступил новый день. Мне пришлось снять имперскую одежду и облачиться в лохмотья. Рикус нашёл алхимическую жидкость, смывшую с моих волос краску, и я снова стал эльфийским полукровкой.

– Не переживай, бастард, мы обязательно выясним, зачем де Мозеру тебя убивать.

– Интересно, каким образом? – пробурчал я.

В ответ Рикус уставился на меня так, будто я спросил, какого цвета нижние юбки его матери.

– Да очень просто! Мы спросим его!

От этих слов в моём животе распространился неприятный холодок, и я поспешил сбежать от своего безбашенного друга, чтобы приступить к процедурам вживания в образ нищего попрошайки.

Я перестал умываться и даже мыть руки. Однако быстро понял, что мне всё равно надо с неделю поваляться в свинарнике, чтобы вернуть истинное ощущение сточной канавы. Вдобавок меня постигло разочарование: люди проходили мимо и ни один из них не бросил в мою грязную ладонь даже самой мелкой монетки. Плач, всхлипывания, мольбы, скулёж – ничто не приносило денег. Я по наивности полагал, что, повзрослев в этом теле, стал ещё умнее и изворотливее, значит, и милостыни смогу собрать в двадцать раз больше, чем удавалось мальчишкой. Но не тут-то было: скоро я понял, что если и можно получить чего-то в двадцать раз больше, то это пинков и ударов хлыстом. Может, дело во мне, подумал я. Для того, чтобы стать настоящим нищим, как и настоящим аристократом, недостаточно только одежды, манеры ходить или говорить. Здесь важно и твоё самоощущение, как ты думаешь. Я уже не думал как нищий полукровка, и другие, наверное, это подсознательно чувствовали.

Присмотрев подходящий для попрошайничества уголок возле постоялого двора рядом с рынком, я решил предпринять ещё одну попытку. В гостиницах всегда можно перекусить и выпить, а сытые и хмельные постояльцы охотнее открывают кошельки. Но меня тут же прогнал взашей дородный торговец, а потом я увидел здоровенного попрошайку-имперца, разъярённого, готового перерезать мне горло за попытку посягнуть на чужую территорию.

Я поспешил прочь, решив воспользоваться советом господина Фируза. Буду слоняться по улицам среди людей, особенно эльфов и полукровок, прислушиваться и приглядываться.

Никаких больших компаний эльфов на улицах я не встретил, и мне приходилось лавировать между группами по два-три человека. Оказалось, по указу короля Калиона эльфам вообще было запрещено собираться в количестве больше трёх человек. Ослушавшимся на первый раз полагалось наказание в двести ударов плетью, причём во время экзекуции левую руку раба прибивали гвоздями к столбу. Второй раз виновных оскопляли. Даже на похоронах раба можно было присутствовать и оплакивать покойного только четырём мужчинам и четырём женщинам.

Прислушиваясь к разговорам, я уловил все оттенки отношения к имперским господам: от насмешливого презрения до тлеющей ненависти. Но о бунте разговоров не шло.

Слоняясь по Ролону, я вдруг увидел Корина де Мозера, который прогуливался по набережной канала. С ним был молодой человек примерно моих лет, и поначалу я подумал, что это сын де Мозера, но вскоре понял, что как раз физического сходства между ними нет – эти двое, скорее, держались одинаково. Оба шли поступью хищников, обдумывающих очередное коварное убийство и рассматривающих весь мир как добычу. Я последовал за ними, вспомнив наш последний разговор с Рикусом. Я просто терялся в догадках: как, интересно, мой друг спросит у Корина, почему он хочет меня убить, и что тот ответит?

Облик молодого человека пробудил во мне какое-то смутное воспоминание, но оно ускользало от меня, словно сон после пробуждения, пока я не увидел герб на дверце кареты, в которую они сели. И тут всё встало на свои места. Конечно же, это Лафет, который, когда я его видел в прошлый раз, числился наречённым Элоизы. Лицо его, правда, несколько портил тот самый шрам, но его всё равно можно было назвать привлекательным молодым человеком.

Под влиянием порыва я последовал за каретой, благо в плотном потоке людей и лошадей она двигалась медленно и за ней можно было поспеть быстрым шагом. Мне захотелось узнать, где живёт этот молодой человек, связанный не только с Корином, но и состоящий в родстве с тем зловещим стариком.

Каменную стену рядом с воротами великолепного особняка, у которого остановилась карета, украшал тот же герб. Дом стоял неподалёку от центральной площади, на богатой улице, где находилась часть самых роскошных дворцов города. Очевидно, Лафет принадлежал к одному из наиболее благородных семейств Калиона.

Я хорошенько запомнил этот дом, вознамерившись позднее исследовать его подробнее, и повернулся, собираясь уйти, когда карета въехала на площадку перед входом, и привратник поспешил к ней, чтобы помочь пассажирам выйти. И в тот момент к дому подкатил ещё один экипаж. Я задержался, сделав вид, будто рассматриваю что-то на земле, в надежде ещё разок увидеть старика, желающего моей смерти. Но вместо того, чтобы въехать во двор, карета остановилась рядом с главными воротами, и из неё без посторонней помощи вышла девушка. Я заковылял к ней, решив испытать на госпоже свои способности по части попрошайничества. Заметив движение, она повернулась и посмотрела на меня.

Господи! Единый! Я в изумлении уставился в лицо призрака. Передо мной стояла Элоиза.

За те годы, что прошли со времени первой нашей встречи, она не сделалась пищей для могильных червей, а превратилась в юную женщину. И в какую женщину! О да! Красавицу, достойную кисти Рикуса.

Разинув рот, я, шатаясь, на дрожащих ногах направился к ней.

– Элоиза, а я думал, что ты умерла!

Слабый крик испуга сорвался с губ девушки: я совсем забыл, что устремился к ней в виде нищего полукровки.

– Не бойся! Помнишь, мы не раз встречались с тобой? Мне сказали, что ты умерла.

Стоявший у ворот слуга подскочил ко мне, замахнувшись плетью.

– Пошёл вон, вонючий попрошайка!

Я принял удар на предплечье, благо, отправляясь на задание, по совету Рикуса надел под рукава металлические наручи. Перехватив хлыст правой рукой, я одновременно сделал шаг вперёд и ударил охранника по лицу левой.

Кучер кареты, в которой приехала Элоиза, мигом соскочил с козел. С внутреннего двора донёсся топот бегущих. Я метнулся за карету, перебежал улицу и умчался прочь, затерявшись между домами.

«Она жива!» – думал я, и сердце моё едва не выскакивало из груди. Но почему тот слуга сказал, что она умерла? Может, просто ошибся, а может, на портрете была изображена вовсе не Элоиза? Я мысленно возвращался к этому снова и снова, пока не решил, что между Элоизой и девушкой на картине сходства было не больше, чем можно было бы предположить между сёстрами. Да и не всё ли мне теперь равно, главное, она жива!

Но как смеет полукровка, отщепенец, происхождением ниже дворняжки, грязнее свиньи с мерзкими привычками крыс, пожирающих собственное потомство, мечтать о красавице, обручённой со знатным человеком? Мне вдруг пришло в голову, что Элоиза, возможно, уже вышла замуж за Лафета. Если это так, я убью его и женюсь на его вдове.

Горько рассмеявшись, я побрёл вдоль серых домов к бедным кварталам. Но мысли о прекрасной девушке не покидали меня.

Правда, она и на сей раз увидела меня в качестве нищего полукровки. Неужели я никогда не сброшу свою шершавую внешнюю оболочку? Грязные ноги, грязные руки, грязное лицо, грязные белые волосы, сам неухоженный, немытый… Как мне добиться, чтобы голубоглазая красавица вроде Элоизы полюбила меня, если я вечно предстаю перед ней в роли «маркиза нищих»? Что способно сделать меня достойным её? Лишь богатство и могущество.

Теперь я предавался мечтам о богатстве. Рикус тоже проклинал наше безденежье и вспоминал те времена, когда зарабатывал на продаже безнравственных картинок. Правда, чтобы нажить состояние, мне пришлось бы продать много таких рисунков. Слишком много…

Проболтавшись целый день на улицах и прислушиваясь к разговорам рабов, я пришёл к выводу, что эльфы в столице всё же возбуждены. Несколько раз я слышал упоминание о месте под названием «Пёстрый петух». Похоже, имелось в виду место встречи, и я решил, что, скорее всего, речь идёт о каком-нибудь трактире.

Бегом вернувшись в дом господина Фируза, я нашёл Рикуса, спавшего в гамаке в тени фруктовых деревьев. Судя по количеству кувшинов, стоящих на земле рядом с гамаком, он, похоже, провёл трудный день за выпивкой.

– Я знаю, где тайно встречаются рабы! В трактире под названием «Пёстрый петух»!

Рикус зевнул и потянулся.

– И ради этого ты прервал мой чудесный сон? Я только что убил двух драконов, завоевал королевство и занимался любовью с богиней, а тут вдруг явился ты и оторвал меня от этого упоительного занятия своей болтовнёй.

– Прошу прощения, рыцарь Рикус, кавалер Золотого креста и ещё многих имперских наград, но как человек, который хотел бы отплатить господину Фирузу за то, что он милостиво дарует мне хлеб насущный, не говоря уже о роскошных покоях над конюшней, я, чуть ли не ценой собственной жизни, добыл чрезвычайно важные сведения. Сегодня вечером мы должны выследить коварных мятежников, которые встречаются в логове под названием «Пёстрый петух».

Рикус зевнул, основательно отхлебнул вина, причмокнул губами и снова лёг.

– При помощи друзей я арендовал это заведение у владельца на несколько ночей. Мы предложили рабам бесплатную выпивку. Если это не развяжет им язык, то тогда уж точно ничего не поможет. Владелец трактира, кстати, готов сотрудничать. Даже последняя свинья, зарабатывающая на подпольном спаивании рабов, не хочет восстания – восстания вредят коммерции.

Сказав это, Рикус вернулся к схваткам с драконами и спасению прекрасных принцесс, а я направился в свою конуру. По дороге встретил Линию и, изобразив интерес к геральдике, описал ей герб с дверцы кареты Лафета, поинтересовавшись, не знает ли она, кому он принадлежит. Госпожа Линия объяснила мне, что это родовая эмблема герцогов Амадей. Эта женщина вообще представляла собой настоящий кладезь сплетен и слухов, и я быстро узнал, что Лафет и Элоиза должны обручиться. А это значило, что если я потороплюсь, то смогу убить соперника, не сделав Элоизу вдовой.

В ту ночь я подавал вино рабам. Обычно им доставался самый дешёвый напиток – едва перебродившее сусло. Нынче, благодаря щедрости заправлявшего в трактире Рикуса, они получали превосходное вино, доставленное в «Пёстрого петуха» в деревянных бочках.

Вскоре я выяснил, что эти эльфы, которых набилось в трактир около полусотни, сорок мужчин и десяток женщин, гораздо более стойки к спиртным напиткам, чем их деревенские собратья. Потребовался не один бочонок, прежде чем я заметил, что вино всё-таки возымело действие. Постепенно взгляды и голоса присутствующих изменились. И вскоре все они уже смеялись, танцевали и пели.

– Вина осталось совсем мало, – шепнул мне Рикус. – Так что пусть наши наёмники скорее берутся за дело.

Двое эльфов, которых мы наняли в качестве соглядатаев, находились среди посетителей. По моему знаку один из них взобрался на стол и попросил у присутствующих внимания. Когда в трактире стало тихо, он заговорил об угнетателях. Он костерил имперцев так яростно, что только за это заслужил быть повешенным.

– Неужели мы станем дальше терпеть? Я призываю вас отомстить! – закончил он своё выступление.

Подвыпившая компания откликнулась возмущённым рёвом. Вскоре все в помещении орали, стараясь перекричать друг друга. В основном звучали предложения перебить всех имперцев в Калионе. На то, что в заведении, где они сейчас щедро угощаются, тоже заправляет имперец, никто из присутствующих, похоже, не обращал внимания. По кругу снова пустили вино, и бессмысленные выкрики продолжались до тех пор, пока кто-то не заорал, что нужен эльфийский король, который поведет восставших против имперцев. Некоторые предлагали в вожди себя, и тогда мы поняли, что рабы – жертвы безнадёжности.

– Пьяный трёп, – махнул рукой Рикус. – Господин Фируз прав, ничего серьёзного за этим не стоит.

На следующий день господин Фируз, вернувшись с осмотра туннеля, выслушал наш отчёт.

– Болтовня и больше ничего, как я и думал. Об этом будет немедленно доложено королю. Уверен, он испытает облегчение.

Нового поручения для нас у господина Фируза пока не было, и я заявил Рикусу, что свободное время нужно потратить с пользой – заработать денег, чтобы жить как аристократы, а не как конюхи. Рикус сказал, что подумает об этом, и, как скоро выяснилось, он не только всё продумал, но и предпринял практические шаги.

– Один коммерсант готов вложить деньги в контрабанду и продажу рисунков из центра империи, и чем неприличнее они будут, тем лучше. Знаешь, бастард, ещё с тех пор, как я гремел на всю империю как выдающийся художник, у меня сохранились там связи, так что для моих имперских друзей не составит труда организовать закупку и отправку особенных литографий из Ренивьеды. Моей задачей будет договориться с таможней в Ролоне, и наш заказчик заблаговременно назовёт имена всех, кого придётся подкупить.

– А как насчёт конкуренции?

– Был один конкурент, но нам больше не стоит о нём беспокоиться.

– Почему же он, интересно, оставил дело?

– Да потому, что неделю назад нанятый убийца заколол его в собственной постели. Ведь каждый в Калионе знает, что долги нужно отдавать…

Когда в тот вечер я ложился спать, жизнь виделась мне сияющей всеми цветами радуги. Господин Фируз был доволен нашей работой по проверке слухов о возможном восстании, а у Рикуса имелся план, как добыть достаточно денег на лошадей и одежду. Уж теперь-то мы сможем появиться на людях в достойном виде. В мечтах я уже видел себя сказочно разбогатевшим на контрабанде запрещённых рисунков и женившемся на лучшей девушке Калиона.

Шучу, конечно. Но предавался мечтам о прекрасной жизни я в ту ночь с удовольствием. И не спал, когда ближе к утру услышал шум на улицах и в доме. Я всполошился, решив, что на особняк напали грабители. Господин Фируз несколько дней назад снова отправился в туннель, взяв с собой Рикуса, а меня оставил заправлять в доме, хотя Линия и не обратила внимания на приказ мужа, запретив мне соваться на парадную половину.

Когда я, вооружившись шпагой, спустился, то увидел, что Линия и слуги столпились у выхода в ужасе, не решаясь выйти из особняка.

– Рабы взбунтовались! – выкрикнула Линия. – Все бегут к дворцу короля за защитой.

– Откуда вы знаете?

– Люди слышали, как по улицам с топотом и визгом пронеслась целая армия рабов, поэтому в городе поднялась тревога…

– Всех нас убьют, а женщин сперва ещё и изнасилуют, – запричитала какая-то девушка из толпы.

Схватив ящик, где хранились сбережения господина Фируза, Линия велела слугам следовать за ней и защищать свою хозяйку, и мы вышли на улицу.

Мимо проносился поток людей; женщины прижимали к себе шкатулки с драгоценностями, мужчины, вооружённые шпагами, несли ящики, где хранились деньги. Люди в ужасе рассказывали друг другу, что рабы вырезают один квартал за другим, не щадя никого и совершая над своими жертвами ужасные обряды.

Где же недоглядели мы с Рикусом? Как могли столь роковым образом ошибиться? Даже если город уцелеет, господин Фируз и два его доверенных лазутчика кончат жизнь на плахе, в этом можно не сомневаться.

Хоть тогда никакого зловещего предупреждения о неизбежной смерти перед моими глазами не появилось, инстинкт самосохранения побуждал взять быстрого коня и скакать прочь из города. Было бы верным быстрее добраться к туннелю и предупредить господина Фируза и Рикуса о том, что мы ошиблись и должны бежать. Но я не мог оставить без защиты Линию, хоть эта женщина и заслужила остаться одной среди взбунтовавшихся рабов.

Глава 23. Тайное дело

Упримитивных народов памятные события истории передаются из уст в уста, порой искажаясь настолько, что мои современники называют такие истории мифами. Цивилизованные же народы записывают эти события и передают свою историю потомкам.

Так и в этот раз о восстании рабов в Ролоне в канцелярии короля какой-то клерк сделал запись: «В ту ночь стадо свиней, пригнанных на рынок, проломило ограду и разбежалось по улицам. Услышав топот и визг, люди перепугались, приняв свиней за армию рабов. Поднялась паника, и много людей собралось перед королевским дворцом. Они взывали к монарху Калиона с мольбами защитить их. Мужчины, женщины и плачущие дети кричали, чтобы король подавил мятеж и спас Ролон. Король лично вышел на дворцовый балкон и призвал народ к тишине…» И если бы не эти письменные свидетельства, оставленные пером безымянного клерка, то спустя несколько лет уже никто не поверил бы, что жители одного из величайших городов империи могли повести себя так глупо.

Если бы история на том и закончилась, то у всех появился бы повод посмеяться над этой картиной – знатные дамы и благородные господа, представители лучших семейств Ролона, бегущие по улицам в ночных рубашках, прижимая к груди монеты и драгоценности. Но имперец – существо гордое, это настоящий хищник, завоеватель, разоритель стран и государств, и он не смирится с унижением, не выхватив меч и не пролив кровь.

У короля стали требовать заняться «проблемой» рабов. Доклад господина Фируза о мятежных разговорах в таверне «Пёстрый петух» сочли доказательством, что восстание действительно замышлялось.

Верховный суд Калиона, в котором председательствовал сам король, издал приказ арестовать тридцать пять эльфов, имена которых были записаны в таверне в ту ночь, когда мы с Рикусом поили их на дармовщинку. Из этих арестованных пятерых мужчин и двух женщин поспешно объявили виновными в мятеже и повесили на главной площади Ролона. Остальные понесли суровое наказание: мужчин подвергли порке и кастрировали, женщин же били до тех пор, пока не содрали с их спины плоть до самых костей.

Рикус выпросил у господина Фируза недельный отпуск и занялся нашими коммерческими делами. Нужно было договориться о покупке литографий, запрещённых в Калионе ловцами. Чтобы получить нужный список, который, по нашему мнению, устроил бы покупателей, мы сверились со списком гравюр, запрещённых орденом. Собственно, были запрещены любые будуарные сцены из домов терпимости, хоть сами гнёзда порока по-прежнему процветали.

Более того, в самой Ренивьеде эти литографии со сценами оргий и совокупления продавались открыто и невозбранно. Но ввоз их в Калион был категорически воспрещён под тем предлогом, что такого рода картинки якобы способны развратить и увести с пути следования Единому простодушных эльфов.

Несмотря на то что Рикус договорился и на таможне, и с владельцами торговых караванов о перевозке запрещённого груза, первой поставки картинок нам пришлось дожидаться три месяца.

Господин Фируз большую часть времени руководил работой в туннеле, периодически наведываясь в город, чтобы лично доложить королю, какие работники и какие материалы необходимы ему для проведения работ.

Он предоставил нам с Рикусом возможность предаваться порокам, и, когда литографии прибыли, мы быстренько взялись за дело. Наш предшественник, торговавший ранее этим товаром, владел типографией и лавкой, находившейся рядом с главной площадью, неподалёку от здания резиденции ордена ловцов. Нынче лавка была заброшена, а вдова уже отчаялась найти на неё и типографию покупателей. Печатное дело в Калионе не пользовалось успехом, ибо король предоставил монопольное право на любую печатную продукцию мастерам Ренивьеды, в самом же Калионе разрешалось размножать печатным способом только документы, связанные с торговлей, а также религиозные материалы по заказам служителей Единого.

С вдовой мы договорились об аренде.

– Для нас это просто идеальное прикрытие, – заявил Рикус.

– Но по соседству находятся ловцы!

– То-то и оно. Ловцы уверены, что не найдётся дурака, который станет заниматься крамольными делами у них под носом.

– А разве не этим занимался покойный печатник?

– Он был пьяницей и вдобавок глупцом. Только представь: ему нужно было отправить один сундук с литографиями лика Единого к братьям в Ильму, а другой, с запрещёнными картинками, в Клих, к своему сообщнику. К несчастью, в ту ночь он хлебнул лишку и в результате перепутал адреса. Так что можешь представить, что получили святоши…

– И всё равно мне непонятно, зачем нам нужно заведение этого печатника, – сказал я.

– Ты, наверное, забыл, что я сам неплохой художник. Ты научишься работать на печатном станке, а я буду рисовать такие похабные картинки, что спрос на них возникнет в самой Ренивьеде!

Пока Рикус улаживал дела с коммерсантом, сделавшим нам заказ, я увлёкся механизмом под названием «печатный пресс».

А вскоре, после того как мы получили свою долю от коммерсанта, рассчитались с таможенниками и заплатили аренду скорбящей вдове, которая продала нам право на то, чтобы заниматься преступным делом её покойного мужа, у нас почти ничего не осталось.

Я обрадовал Рикуса, что обнаружил приличный запас красок и разобрался, как работает станок. Бретёр тут же забыл о женщинах и выпивке и засел за работу. Он принялся копировать один из оставшихся у нас рисунков на печатную форму. Первый блин, вопреки практике, не вышел комом и принёс нам целую кучу серебра, которая произвела на Рикуса исключительно приятное впечатление.

– Бастард, мы лишили автора рисунка положенной ему доли, издателя – его прибыли, не заплатили королю десятину, а таможенным чиновникам – взятку… Амадеус, ты одарённый мошенник. Раз уж ты показал такой издательский дар, я хочу доверить тебе печать моего собственного творения!

Мы занимались печатным делом уже несколько месяцев, когда к нам впервые наведались ловцы.

– А мы и не знали, что у вас тут типография, – сказал человек с лошадиным лицом, представившийся ловцом Орино.

– Ты не подавал прошение магистру ордена и не получал разрешение на книгопечатание.

Разумеется, я предвидел возможность подобного визита и придумал на такой случай подходящие оправдания. Представителю ордена были предъявлены якобы находящиеся у нас в работе цветные изображения лика Единого и безупречного Его слуги – магистра ордена ловцов в Калионе. А насчёт разрешения я пояснил, что, мол, хозяин типографии отбыл прямиком в Ренивьеду, чтобы получить монополию на печатание и продажу в Калионе книг религиозного содержания.

– Хозяин оставил меня здесь, чтобы к тому времени, когда он вернётся с императорской лицензией и представит её королю, я наладил работу пресса и подготовил другое необходимое оборудование.

– А что ещё вы печатаете, пока ваш хозяин в отъезде? – вопросил ловец.

– Ничего. Смотрите тут всё и тут… К тому же хозяин должен привезти бумагу и краски…

– Ты понимаешь, что вам запрещено печатать любые книги и другие материалы, не получив сперва соответствующее разрешение? Если выяснится, что ты фактически участвовал в незаконном книгопечатании…

– Конечно, господин Орино, – сказал я, наградив почётным обращением простолюдина, который если и соприкасался с благородными мужами, то разве что наступая на навоз их лошадей. – Но, откровенно говоря, в ожидании хозяина я фактически сижу без дела, так что, если у ордена возникнет надобность в каких-нибудь несложных печатных работах, почту за честь услужить.

В глубине глаз представителя ордена что-то шевельнулось. Движение это было почти неуловимым: лёгкое расширение зрачков, заметить которое способны разве что ушлые торговцы да удачливые попрошайки. Как правило, причиной этого была жадность.

– Хм, у нашего домена действительно имеется надобность в некоторых печатных работах…

– Может, я смогу помочь, пока не вернулся мой хозяин?..

– Я приду попозже с двумя документами: мне потребуются их копии для распространения по всем доменам Калиона. Содержание документов время от времени меняется, и их необходимо обновлять. – И Орино уставился на меня в упор своими тусклыми глазками. – Чтобы успешно изобличать служителей Тьмы и обращённых, тайно практикующих старые ритуалы, наш орден должен работать в строжайшей тайне. Любое нарушение секретности сродни служению Тьме!

– Понимаю, господин Орино.

– Ты должен дать клятву хранить тайну и никогда не открывать того, что тебе поручили напечатать.

– Конечно, господин…

– Сегодня я принесу тебе два документа, а ты изготовишь побольше копий. Разумеется, тебе заплатят скромную компенсацию, чтобы покрыть стоимость краски, а бумагу ты получишь от меня.

– Благодарю за ваше великодушие, господин…

Вот оно что. Сам-то он сдерёт с казначея домена полную стоимость расходов на печать, а мне передаст только мизерную сумму. И само собой, разница не попадёт в чашу для жертвы Единому.

– Осмелюсь спросить, господин Орино, что же это за документы?

– Список лиц, заподозренных в тайном отправлении сармийских обрядов, – сказал он, – а также новая инструкция для ловцов от командора ордена.

Ловец ушёл, а я стал почёсывать лоб, потом затылок. Как печатать картинки, я разобрался, а документы ещё не пробовал. Наконец я взял несколько свинцовых литер, поместил их в гнёзда печатной формы, прижал форму к одной из двух металлических пластин, смочил литеры несколькими каплями краски, вставил лист бумаги и пустил другую пластину пресса, так что буквы отпечатались на бумаге…

Элоиза! Когда я увидел имя моей возлюблённой напечатанным, то испытал приблизительно то же, что и когда впервые обнял женщину. После этого я упражнялся с прессом, экспериментировал, набирая из литер различные фразы, пока не набил на этом руку.

К приходу ловца я был уверен, что смогу набрать и напечатать нужные ему документы.

Орино пришёл вечером на следующий день и передал мне тяжёлую пачку серой бумаги и документы. Набирая текст первого, я впал в ступор: «Обращённый из Сармы обвиняется на основании доноса господина Корина де Мозера» – такая пометка имелась против фамилии господина Фируза в чёрном списке ловцов Калиона. Печатая список лиц, подозреваемых в служении Тьме, я, естественно, сделал себе один экземпляр. И показал его Рикусу.

– Господин Фируз обвинил своего обидчика перед королём, что он поставлял на строительство некачественные материалы и плохих работников, что послужило причиной обрушения, – сказал Рикус.

– Де Мозер снова обогатился и снова плетёт козни против нашего покровителя.

– Обогатился он не сам. Ты знаешь, на кого он работает. За всей этой историей стоит Дуло Риглод. Говорят, он метит в короли Калиона. Похоже, именно он твой тайный враг и твоё проклятие…

В этом Рикус ошибался, или я очень хотел, чтобы он ошибался. Дуло был дядей Элоизы, но, хотя я без колебаний показал Рикусу тайный список ловцов, секрет своей любви я не раскрыл бы ему и под пыткой. Ответил я Рикусу согласием, подразумевая под своим гонителем не маркиза, а его слугу – Корина де Мозера.

– Да, но теперь мой гонитель стал врагом и господина Фируза. Наш господин уверен, что туннель обрушился, потому что строители не следовали его указаниям, причём руководители работ не только исказили первоначальный проект, но и разворовали отпущенные средства, использовав вместо качественных строительных материалов самые дешёвые. Но ему трудно это доказать.

– Господин Фируз обвиняет всех, кто, так или иначе, совершал махинации. А это – цвет Ролона. Все в столице жульничали и воровали, кто больше, кто меньше, но когда туннель начал разваливаться, и кому-то нужно было в конце концов отвечать, эти жулики решили: кто подойдёт на роль козла отпущения лучше, чем обращённый? Уж чего проще: ославить достойного человека тайным служителем Тёмного бога, чтобы он сгинул в застенках ловцов, и вся афера с туннелем будет забыта.

– Мы должны сделать что-нибудь, чтобы помочь господину Фирузу, – сказал я.

– К сожалению, это не тот вопрос, который я мог бы решить с помощью меча. Обвинение уже выдвинуто, и убийство Корина его не устранит, напротив, это может возбудить против господина Фируза ещё большие подозрения. Но вот сообщить нашему господину об этом обвинении, предупредить его, чтобы он был готов к защите, необходимо.

– И как нам это сделать? Может, сказать, что мы с тобой теперь мастера-печатники, работающие на орден ловцов Калиона?

Рикус, однако, не нашёл в этой шутке ничего смешного.

– Вспомни, бастард, как тебе приходилось выживать в Клихе и Ролоне, скитаться по окрестностям Ильмы. Солгать другу, тем паче для его же блага, не должно для тебя составить труда…

– Я скажу ему, что якобы проходил мимо резиденции ордена и случайно нашёл на улице этот список, который, очевидно, кто-то обронил.

– Эта выдумка ещё глупее, чем всё, что я от тебя слышал. – Рикус зевнул и потянулся. – Да, кстати, помнишь, я хотел потолковать с нашим приятелем де Мозером? По-моему, уже пора.

– И как ты, интересно, собираешься заставить его сказать нам правду?

– Да очень просто. Мы похитим его и подвергнем пыткам.

На этом мой товарищ посчитал разговор оконченным и удалился по своим делам, а мне пришлось идти к нашему господину самому.

Господин Фируз внимательно изучил список и поднял голову.

– Амадеус, ты и впрямь нашёл этот документ на улице? Ты готов поклясться мне в этом на могиле своей матери?

– Несомненно, господин Фируз.

Он бросил список в камин и, когда тот сгорел, тщательно разворошил пепел.

– Пусть тебя это не беспокоит. Меня пытались обвинить уже дважды, и ничего у них оба раза не вышло. Орден обязан провести расследование, а на это уйдут годы.

– И мы ничего не можем сделать?

– Можешь помолиться Единому. Не за меня, а за туннель. Если туннель рухнет снова, начнётся настоящее состязание, и уж не знаю, кто окажется первым – король, который захочет меня повесить, или орден, стремящийся отправить меня на костёр…

Весь следующий день я был очень занят, ибо печатал одновременно задание ловца и новую похабную картинку авторства Рикуса, который в это время разрабатывал план похищения Корина де Мозера. С учётом того, что наш враг мало того что считался прославленным фехтовальщиком, вдобавок ещё редко выходил из дома без сопровождения слуг.

Вечером, когда на улице уже стемнело и я зажёг в типографии свечи, что-то упало у задней двери. Предыдущий владелец проделал в двери прорезь, чтобы купцы могли оставлять заказы, когда лавка была закрыта.

Хотя у меня не было намерения заниматься заказами, я подошёл посмотреть и обнаружил на полу несколько свёрнутых в трубочку листков. Развернул их и увидел прекрасные рисунки и написанные от руки стихи и записку:

«Господин печатник!

Ваш предшественник иногда печатал и продавал мои рисунки и стихи, а выручку направлял на угощение бедняков в дни праздников. Если Вы не против поступать так же, распоряжайтесь этими стихами и иллюстрациями к ним по своему усмотрению.

Одинокий художник и поэт».

Записка была написана изящным почерком, как и стихи, которые, надо сказать, тронули моё сердце и пробудили желание встретиться с Элоизой. Я с удовольствием перечитывал их снова и снова, изредка поглядывая на иллюстрации. Эти стихи относились к категории запретных творений, поскольку в них откровенно описывалась вся сила и страсть отношений между мужчиной и женщиной и воспевалась подлинная чувственность, а не принятая в Калионе игра в любовь, когда женщины, изображая безумную страсть, тщательно подсчитывали каждую монету в кошельке кавалера и учитывали каждую ветвь его родословного дерева.

Всю ночь я набирал эти прекрасные стихи и придумывал план, как уговорить Рикуса подготовить для печати формы с иллюстрациями…

Глава 24. Ловушка для Корина

– Я придумал потрясающий план, – вполголоса промолвил Рикус. Мы с ним сидели и пили вино. – У де Мозера есть дом, который он держит специально для свиданий. Там никто не живёт, кроме домоправительницы, которая плохо видит и почти совсем глухая. Когда хозяин является туда, его слуги остаются в карете. Если однажды мы дождёмся его и встретим вместо старухи, то сможем потолковать с этим злодеем с глазу на глаз.

– А откуда ты узнал, где он встречается с женщинами?

– Я проследил за Линией.

Я пожалел о своём вопросе: мне стало неловко за господина Фируза. И меня смущал план Рикуса. На самом деле его не так-то легко воплотить в жизнь. Во-первых, как попасть в дом так, чтобы нас не заметили? Старуха была полуслепой и почти глухой, но это ещё не значило, что она мёртвая или глупая. Во-вторых, нужно было узнать, когда у Корина состоится ближайшее свидание?

– Линии приходится подстраиваться под расписание де Мозера. У него много дел, а у неё, кроме необходимости делать причёски да посещать светские приёмы, никаких обязанностей нет. Своим временем она распоряжается свободно. Обычно слуга де Мозера приносит послание от него в этот дом и отдаёт лично в руки горничной, которая присутствует при всех любовных свиданиях своей хозяйки.

Обдумывая стоящую перед нами задачу, мы осушили два кувшина вина. В конце концов план был придуман и принят к действию.

Спустя три дня, находясь в печатной мастерской, я получил указание поспешить домой. Мне было понятно, что это значит: соглядатай, нанятый Рикусом, сообщил ему, что Линии передали записку, в которой Корин де Мозер назначил ей свидание.

Рикус ждал, приготовив всё необходимое для осуществления нашего плана, и, что было на него совершенно не похоже, заметно нервничал. Его ничуть не устрашил бы поединок с лучшим бойцом Калиона, но отравить женщину – это совсем другое дело!

– Ты положил эту траву ей в суп? – спросил я.

Перед свиданиями с де Мозером Линия, как правило, ела лишь немного супа: любовники наедались вволю позднее, удовлетворив свою похоть.

– Да. Ты уверен, что это сработает?

– Абсолютно! Через несколько минут у Линии заболит желудок, причём настолько сильно, что ей придётся посылать за доктором. А служанку она отправит к Корину – известить, что приболела и не сможет прийти на свидание.

– Учти, бастард, если это не сработает, я сдеру с тебя кожу, как тот тёмный колдун, и сошью из неё пару сапог.

Я пошёл проверить, как дела у Линии. Когда приблизился к её спальне, оттуда как раз выходила служанка. Прежде чем она закрыла за собой дверь, я успел разглядеть Линию, скорчившуюся на постели. Её стоны заставили моё сердце подпрыгнуть от радости. Жаль, что этой женщине грозили всего-навсего несколько часов желудочных болей. Тогда у меня возникло искушение изготовить зелье, которое спровадило бы её на тот свет.

– Твоей госпоже плохо? – спросил я служанку.

– Да, господин. Меня послали за доктором. – И она поспешно ушла.

Надо полагать, сначала она сходит к лекарю, а потом с запиской от Линии направится к де Мозеру.

Мы с Рикусом вышли из дома и двинулись по улице к поджидавшему нас возку мелкого торговца, с радостью давшего нам его напрокат за возможность получить рисунок из нашей типографии. Войдя в возок, мы облачились в плащи и маски, закрывавшие всё лицо. Рикус остался внутри, а я вышел, дождался, пока служанка Линии подойдёт поближе, а когда она поравнялась со мной, сделал вид, будто закашлялся, достал большой носовой платок и потряс им так, что пыль с ткани попала девушке в лицо.

Служанка продолжала идти, пытаясь стряхнуть порошок рукой. Я залез в возок и, когда он покатил по мощёной улице, оглянулся. Девушка шаталась из стороны в сторону, будто пьяная. Эльфийское зелье, затуманивающее сознание, сработало как надо.

Несколько минут спустя кучер, управлявший возком, высадил нас возле Дома свиданий и уехал.

Мы вошли через неохраняемые ворота во двор и направились прямиком к парадному входу. Я потянул за верёвку, и внутри зазвонил колокольчик. Через несколько мгновений домоправительница открыла дверь.

– Добро пожаловать, госпожа, – сказала старуха.

Не говоря ни слова, мы с Рикусом под видом очередной подружки Корина и её служанки вошли в дом. Нам удалось обмануть полуслепую и почти глухую старуху. Она оставила нас у подножия лестницы, которая вела к спальням, и побрела прочь, покачивая головой – не иначе дивясь, насколько высокой и крупной оказалась новая любовница хозяина.

Спальню, предназначенную для встречи, было легко вычислить – там горели свечи, было постелено свежее бельё, а на столе выставлены вино и закуски. Мы сели и стали ждать.

– Помни, де Мозер – прославленный фехтовальщик, – сказал Рикус. – Если он успеет выхватить свой клинок, я убью его, но до этого он запросто может заколоть тебя.

Да уж, Рикус всегда умел успокоить. И главное, с правдой не поспоришь. Разве он не утверждал всегда, что как фехтовальщик я – мертвец?

Окна спальни выходили во внутренний двор. Мы увидели, как подъехала карета, как де Мозер вышел, пересёк двор и исчез в крытой галерее, которая вела к парадному входу. Двое его слуг остались во внутреннем дворе.

Я уселся спиной к двери, за маленький столик с вином и закусками. Надел женскую накидку с капюшоном, чтобы не спугнуть Корина в первый момент, когда он откроет дверь. Шпага была зажата в моей руке, как и сердце. Самого де Мозера я не особенно боялся, гораздо больший страх мне внушали те тайны из прошлого, которыми он мог владеть.

Дверь за моей спиной открылась, и я услышал тяжёлые шаги входившего в комнату Корина.

– Линия, я…

Этот человек обладал потрясающим чутьём на опасность! Не знаю уж, что в моём облике его насторожило, но он мгновенно схватился за шпагу.

Я вскочил со стула, взмахнув собственной шпагой, но прежде, чем мы успели схватиться, Рикус ударил Корина рукоятью по затылку. Де Мозер упал на колени, и мой друг ударил его снова, однако не очень сильно – чтобы не убить, а лишь оглушить. Мы сразу набросились на него с верёвками, связав ему руки за спиной. Другую верёвку Рикус прицепил к круглой огромной, словно колесо телеги, люстре, свисавшей с потолка. Приставив де Мозеру нож к горлу, подтащили его под эту люстру и, приподняв, совместными усилиями поставили злодея на стул и накинули ему на шею петлю.

Теперь Корин стоял на стуле, руки связаны за спиной, на шее – петля. Рикус выбил стул из-под его ног. Де Мозер закачался и задёргался, задыхаясь, люстра заскрипела, и с потолка посыпалась штукатурка.

Пока петля не удушила Корина, я быстро подсунул стул обратно ему под ноги.

Поскольку у меня не было намерения убивать этого человека без крайней необходимости, я не ограничился одной лишь маской, но также держал во рту маленькие камешки, чтобы изменить голос.

– Около семи лет тому назад, – начал я, – ты убил одного очень хорошего человека, лекаря по имени Пипус, и ещё пытался убить мальчика, которого лекарь воспитал. Зачем ты это сделал? Кто заплатил или приказал тебе?

Де Мозер в ярости прошипел ругательства.

Я выбил стул у него из-под ног, и Корин вновь закачался, а лицо его побагровело. Когда черты де Мозера исказились от боли и он почти почернел от удушья, я снова подставил стул.

– Давай отрежем ему яйца, – предложил Рикус и в подтверждение серьёзности своего намерения ткнул клинком в пах.

– Корин, неужели ты хочешь, чтобы мы превратили тебя в женщину? – спросил я. – Знаю, что ты убил Пипуса не по своей воле, а по чьему-то приказу. Скажи, кто велел тебе это сделать, и можешь дальше развлекаться в своём борделе.

И снова ответом были лишь злобные ругательства.

– Я не сомневаюсь, что один из вас тот самый мальчишка-бастард, – прохрипел пленник. – Так знай же, что я поимел твою мать, перед тем, как убить её.

Я хотел вновь выбить стул у него из-под ног. Но когда подошёл к нему, де Мозер пнул меня в живот. Его сапог угодил мне как раз под дых: я сложился пополам, пошатнулся и упал. Корин ударил меня так резко, что сила инерции сбросила его со стула: он закачался, повиснув на люстре, и этот огромный светильник, выломив фрагмент потолка, рухнул на пол. Произошёл обвал штукатурки, меня ослепила туча пыли.

Яростно взревел Рикус, увидевший сквозь пыль, как тёмная фигура де Мозера метнулась к окну. Корин с разбегу запрыгнул на подоконник, вышиб деревянные ставни и, грохнувшись на каменные плиты внутреннего двора, громко заорал, призывая на помощь.

Рикус схватил меня за руку:

– Скорее!

Я побежал вслед за ним – сперва в соседнюю комнату, а оттуда на балкон. В руке Рикуса была верёвка, на которой мы подвешивали де Мозера. Он накинул петлю на столб, сбросил верёвку вниз и ловко соскользнул по ней на землю – чувствовалось, что он приобрёл этот навык, поспешно покидая чужие спальни. Я последовал за ним.

Спустившись на землю, мы первым делом избавились от плащей и масок и уже в своём настоящем обличье отправились в таверну, где уселись перед кувшинчиком вина.

– Бастард, сегодня вечером, помимо того, что этот де Мозер крепкий орешек, мы выяснили ещё один интересный факт.

– Что же именно?

– То, что он, оказывается, убил твою мать.

Тот, чьё тело я занял, никогда не знал своей матери, не имел о ней никаких сведений, но утверждение этого мерзавца, что он её якобы изнасиловал и убил, должно стать ещё одним гвоздём в крышку его гроба!

– Да, – покачал головой Рикус, – теперь нам не скоро удастся снова заполучить де Мозера для расспросов. Если вообще удастся.

– Как ты думаешь, он свяжет нас с Линией?

– Вряд ли, – пожал Рикус плечами, – скорее всего, решат, что Линия и её служанка пострадали от плохой еды.

В ту же ночь Рикус отбыл из Ролона по своим делам или по поручению господина Фируза, который продолжал разбираться с туннелем. Линия пребывала в плохом настроении. Естественно, в такой ситуации я старался бывать дома как можно реже, и если не находился в печатной мастерской, то прогуливался по крытой галерее, время от времени заходя в лавки.

Как-то поздним вечером, работая в мастерской, я вновь услышал стук в заднюю дверь и звук брошенного пакета. Я стремглав выбежал в переулок и увидел удаляющего мужчину. Кто-то вышел ему навстречу из подворотни. Раздался вскрик, и мужчина побежал обратно. Только почему-то крик был женским!

Перепуганный, постоянно оглядывающийся назад, незнакомец буквально влетел в мои объятия. Я сорвал маску с его лица.

– Элоиза!

Она уставилась на меня, широко раскрыв глаза.

– Ты?! – Девушка моментально развернулась и побежала обратно по аллее, стремглав промчавшись мимо нищего, так напугавшего её.

Узнав, что автором рисунков и стихов оказалась Элоиза, я испытал настоящее потрясение, хотя то, что она смогла сделать это, меня не удивило. Помнится, Элоиза ещё девочкой говорила о желании переодеться мужчиной, чтобы иметь возможность учиться и посвятить себя поэзии и живописи.

А на следующий день ловцы арестовали вдову и провели обыск в нашей печатной мастерской. Нам это ничем не грозило, благо вдова понятия не имела, кто мы такие и где нас искать. Но вышло так, что мы остались без дела, дававшего нам приличный доход. А главное, теперь я не смогу издать иллюстрированный сборник стихов Элоизы.

Мало того, как раз в тот день начался сильный затяжной дождь, и господину Фирузу неожиданно потребовалась наша помощь. Мы решили, что туннель снова затопило, и очень переживали, размышляя о последствиях этого несчастья для господина.

Господин Фируз призвал нас с Рикусом к себе в библиотеку и сказал:

– Вам предстоит стать глазами и ушами, – тут он повернулся к Рикусу: – Моими и короля.

На сей раз речь шла об ограблении вьючных обозов с золотом. Ежегодная перевозка слитков в Ильму, а оттуда в Ролон осуществлялась под охраной весьма солидных вооружённых отрядов, и никакие разбойники не дерзали посягать на королевский груз. Однако на монетный двор металл поступал в течение всего года со множеством отдельных обозов, и обеспечить им всем надежную охрану не имелось никакой возможности. Вот эти небольшие обозы и стали регулярно грабить. Чтобы свести потери металла к минимуму, для разбойников устраивали ловушки в виде обозов-приманок. На ослов вместо золота навьючивали мешки с землёй, а под видом эльфов-погонщиков в путь пускались вооружённые охранники, готовые дать грабителям отпор.

– Но самое интересное, – сказал господин Фируз, – что в последнее время разбойники перестали нападать на обозы-приманки и совершают налёты только на караваны, действительно перевозящие золото. Король хочет знать, в чём тут дело. Распорядок отправки караванов, и тех и других, разрабатывается на монетном дворе и развозится по рудникам специальными посыльными. Я подозреваю, что кто-то на монетном дворе продаёт эти сведения грабителям.

– А как насчёт посыльных? – спросил я.

– Маловероятно. На каждый рудник поступают отдельные указания, причём доставляются они в запечатанных пакетах. Судя по тому, как действуют разбойники, они хорошо осведомлены относительно общего расписания движения обозов со всех рудников. А такими общими сведениями располагают только на самом монетном дворе.

– Значит, нам нужно отправиться туда и провести расследование! – Глаза Рикуса вспыхнули, наверное, от мысли о грудах серебра и золота, припрятанных в хранилище монетного двора.

Я тоже подумал, что малой толике тех сокровищ вполне нашлось бы место в моих карманах.

– Да уж, послать вас туда было бы всё равно что поручить лисицам сторожить курятник. Нет, друзья мои, вы будете работать снаружи, на улицах, благо вам не привыкать. – Господин Фируз повернулся к Рикусу: – Помогай Амадеусу в его наблюдениях и держи наготове лошадей, чтобы немедленно последовать за злоумышленником, если парень укажет на него.

Для меня снова наступили унылые деньки. Я следил за начальником монетного двора, но так и не смог установить, каким образом секретные сведения попадали к разбойникам. Однако они, вне всякого сомнения, к ним попадали, поскольку произошло ещё два нападения на мелкие обозы.

Раскрыть махинации преступников помог случай. Как-то раз мне пришлось нанести визит золотых дел мастеру. Господин Фируз попросил меня зайти к этому ювелиру забрать золотую цепочку и медальон, которые он заказал ко дню рождения Линии. Одновременно со мной в мастерскую явился человек, заказавший для своей жены перстень, очень дорогой. И этим выгодным заказчиком являлся не кто иной, как курьер с монетного двора, который доставлял деловую почту на рудники.

Гонец мог получить полный реестр только из рук служащего монетного двора. Наконец-то я догадался, как они обделывали свои делишки. Начальник, за которым я наблюдал, состоял в сговоре с гонцом. Он снабжал его секретной информацией так, что заметить это было невозможно. Ведь соучастники пытались скрыть этот факт.

Дождавшись очередного отбытия гонца с документами, мы выехали за ним, благо знали его маршрут – не считая, разумеется, времени и места его предполагаемой встречи с разбойниками. Дорога была мне известной и весьма оживлённой. Поэтому мы смогли следовать буквально по пятам всадника с монетного двора. Тот, прибыв в Ильму, сразу отправился к постоялому двору с трактиром, расположенному рядом с центральной площадью. Мы последовали туда же и как раз в тот момент, когда снимали с лошадей седельные сумы, вдруг услышали громкий грубый смех, до боли режущий слух – и до боли знакомый.

Глава 25. Я снова теряю наставника и покровителя

Двое мужчин – наш посыльный и второй, более плотный, дородный, неприятного вида тип в ярко-жёлтом дублете и таких же штанах, – оживлённо беседуя, подошли к таверне и направились внутрь. Они нас не заметили, да и Рикус на всякий случай пригнулся, делая вид, будто осматривает бок своей лошади. Когда он снова выпрямился, мы переглянулись.

– Теперь нам известно, кто получает сведения с монетного двора.

Пресловутый разбойник Фарид теперь занимался тем, что грабил обозы с королевским золотом.

– Мы не можем войти в таверну, он нас тут же узнает, – промямлил я, ярко вспоминая ужасные дни, проведённые в компании мерзавца.

– С чего бы это? – пожал Рикус плечами. – С тех пор как мы виделись, прошли годы. Мы оба отпустили бороды, вполне обычные для этого унылого места, а ты свою к тому же ещё и выкрасил в черный цвет. Мы выглядим как нищие погонщики скота или рудокопы.

Меня, однако, вовсе не тянуло испытывать судьбу: мало радости иметь дело с этим неопрятным человеком, обладавшим бычьей силой и злобным темпераментом взбесившейся лошади.

– Не думаю, что нам стоит входить. Давай сообщим о Фариде здешнему начальнику королевской стражи, пусть он его арестует.

– За что? Какие мы предъявим доказательства его вины? Расскажем, что много лет назад этот здоровяк пытался ограбить Священную эльфийскую рощу? У нас нет никакого подтверждения, что этот человек причастен к грабежам, нельзя же построить обвинение на том, что Фарид и этот всадник с монетного двора остановились в одном трактире. Да и чтобы покончить с разбойниками, нам необходимо выяснить, где прячется вся шайка.

Вынужденный или войти в трактир, или праздновать труса, я последовал за Рикусом внутрь. Мы заняли столик в самом тёмном углу. Фарид и его спутник сидели в противоположном конце помещения. Мы делали вид, будто их не замечаем, хотя я был уверен, что глаза Фарида, пока мы шли к своему столу, пробуравили нас насквозь.

Рикус заказал хлеб, мясо, кусок сыра и жбан вина. И пока мы ели, он уголком глаза наблюдал за интересующей нас парочкой.

– Этот парень передал лист Фариду, а он вручил ему кошель, надо думать, с золотом.

– И что мы будем делать?

– Пока ничего. Дождёмся, когда Фарид отбудет, и последуем за ним. Посмотрим, кому он доложит о сделке, и узнаем, где прячется вся шайка.

Фарид вышел минуту спустя, мы последовали за ним. У конюшни к Фариду присоединился какой-то парень. Они сели в экипаж и выехали из города по дороге в горы, к рудникам. Однако целью этой преступной парочки оказался не рудник, а ещё один постоялый двор, гораздо меньше предыдущего. Лошадей они завели в стойла, а их экипаж остался стоять рядом с конюшней. Далеко не столь богатый и изысканный из виденных мной ранее, он тем не менее имел с ними нечто общее, причём весьма существенное. Герб!

Не вызывало сомнений, я раньше видел этот герб в Ролоне. То был личный герб Лафета и его деда – вьюнок, скользящий по стальному рыцарскому ботинку. Как-то я подробно расспросил о нём Линию и выяснил, что права на него имел Дом Амадей – дом имперского герцога, прибывшего в Калион ещё во времена войны с эльфами.

– Помнится мне, что герб этого дома – голова медведя на кончике меча. Почему же его отпрыски носят какой-то из второстепенных гербов? – поинтересовался я у Рикуса.

– Тут существует никем не раскрытая тайна. Один из членов их семьи с гордостью носит старый герб, за что презираем и своим отцом, и своим сыном…

Да, сын герцога, внук старика, питавшего ко мне непонятную убийственную ненависть, и, если верить слухам, счастливый жених, который в скором времени должен стать супругом моей возлюбленной, как-то причастен к ограблению караванов с золотом!

Рикус обратил внимание на моё волнение, и я сказал ему, кому принадлежит экипаж.

– Вообще-то Лафет может и не иметь отношения к ограблениям, – заметил он.

– А я говорю, он причастен. Он и Корин де Мозер.

– Тебе это ведьма нагадала или ты дошёл до этого исключительно благодаря своему необычайно острому уму?

Однако я нисколько не сомневался в причастности Лафета к ограблениям. Мне было трудно объяснить это Рикусу, но я чувствовал в юноше то же самое бессердечие, которое являлось отличительной чертой де Мозера. От них обоих веяло холодной жестокостью. Да если уж на то пошло, грабить обозы с золотом – гораздо меньшее зло, чем фактическое убийство тысяч эльфов, погибших из-за обрушений в туннеле, а это преступление было на совести Корина де Мозера, поставившего дешёвые и некачественные строительные материалы.

Я слез с лошади и вручил Рикусу поводья.

– Хочу кое-что выяснить, чтобы знать наверняка.

Нырнув под забор постоялого двора, я подобрался к окошку.

Всего в нескольких метрах от меня Фарид с Лафетом выпивали и беседовали, как старые друзья и заговорщики. Неожиданно Фарид поднял глаза и посмотрел в окно – прямо на меня. Я отскочил как ошпаренный и со всех ног ринулся к лошадям.

– Лафет с Фаридом меня заметили! Что делать? – спросил я Рикуса.

– Мчаться как ветер назад, в Ролон, и доложить обо всём господину Фирузу.

Два дня спустя, трижды переменив лошадей, под неистовым ливнем, обрушившимся на нас при спуске с гор в долину Ролона, мы подъехали к предместьям столицы. Дождь хлестал с такой яростью, будто на небе сорвало краны. Нередко нам приходилось искать обходные пути: мы были вынуждены двигаться по возвышенностям, поскольку луга превратились в маленькие озёра, и проехать по ним было невозможно.

Мы не разговаривали, потому что очень устали и были слишком встревожены: какие последствия может иметь наводнение для господина Фируза. Я наконец выбросил из головы мысль, мучившую меня весь путь, о том, каким образом Фариду и Лафету удалось протащить по горным дорогам экипаж? Признаюсь, глупую мысль. Теперь я убеждал себя, что, поскольку мы успешно разоблачили похитителей королевского золота, это поможет господину Фирузу разрешить его затруднения с туннелем и оправдаться в глазах короля. Правда, получалось, что обвинить богатых и влиятельных людей Калиона пытаются два авантюриста: разыскиваемый по подозрению в двух убийствах полукровка да бретёр, по которому плачет виселица… Поневоле призадумаешься, стоит ли морочить себе голову такими понятиями, как «правда» и «справедливость».

С приближением к особняку господина Фируза меня охватило ещё более жгучее беспокойство. Был всего ранний вечер, но в доме не горело ни единого огонька. Линия всегда настаивала, чтобы дом был ярко освещён изнутри и снаружи, как бы демонстрируя миру собственную сиятельную суть, однако сейчас в жилище нашего наставника царила тьма.

В обычных условиях это странное обстоятельство должно было насторожить мои инстинкты полукровки, но красная надпись о неминуемой смерти не появилась, а после бешеной скачки я был голоден и смертельно устал. Поэтому интуиция меня подвела.

Мы спешились у главных ворот и открыли их, оба донельзя промокшие, заляпанные грязью, и повели своих таких же мокрых и грязных лошадей в конюшню. И тут я почувствовал опасность, уловив краешком глаза какое-то движение в темноте. Уже в следующее мгновение шпага Рикуса вылетела из ножен. А я схватился было за рукоять, вознамерившись обнажить свою, но оставил эту попытку, увидев, что мой друг опустил клинок.

Нас окружала дюжина вооружённых шпагами и мушкетами людей, и у каждого на одежде красовался белый круг – знак искореняющих ересь ордена ловцов.

В то время как инквизиторы забирали наши шпаги и кинжалы и связывали нам руки за спиной, я беспрерывно спрашивал:

– Почему вы это делаете? За что? Скажите, в чём нас обвиняют? – И твердил: – Мы ни в чём не виноваты!

Наверное, причиной тому было моё прошлое. Далёкое прошлое – другая жизнь, когда те же вопросы я задавал милиционерам…

Связав мне руки и надев на голову чёрный капюшон без прорезей, ловцы грубо затолкали меня в экипаж. Перед тем как капюшон опустили на лицо, я успел увидеть, что Рикуса с таким же мешком на голове тащат к другой повозке. А потом мне пришлось положиться лишь на слух. Правда, доносились до меня по большей части только плеск дождя да шарканье ног, но один раз я услышал, как стражник назвал меня обращённым, тайным служителем Тёмного бога.

Из этого можно было сделать вывод, что наш арест не связан с типографией и картинками, производимыми нами. Похоже, мы пострадали, поскольку были близки с господином Фирузом, которому вменяли в вину ошибки при строительстве туннеля. Ловцы сжигали обращённых за их приверженность старой сармийской вере. Конечно, можно было признаться, что никакой я не сармиец, а всего-навсего полукровка, разыскиваемый за убийство двоих имперцев, это избавило бы меня от костра, позволив отделаться пытками и повешением…

Повозка подскакивала на булыжниках улиц, дождь барабанил по крыше, а я, болтаясь, как куль с овсом, на сиденье, снова и снова задавал вопросы в надежде узнать хоть что-нибудь. Сопровождающий меня упорно молчал. Мне очень хотелось сказать безмолвному истукану рядом со мной, что я прекрасно знаю, кто он такой. Садист и истинный безбожник! Злобное создание! Пёс…

Ливень прекратился, и теперь мой слух заполнили тяжёлое дыхание сидевшего рядом со мной человека и плеск воды под колёсами экипажа. Потом перестук колёс изменился, и я понял, что мы въехали на главную площадь. Тюрьма ловцов находилась совсем неподалёку.

Экипаж остановился, и двери открылись. Человек, сидевший справа, вышел первым и потянул к выходу меня. Я пытался спуститься осторожно, но он резко дёрнул меня, и моя нога угодила мимо ступеньки. Я свалился, приложившись о каменную мостовую левым плечом.

Крепкие руки схватили меня, подняли и направили в дверной проём. Неожиданно пол ушёл у меня из-под ног, и я не упал только потому, что ударился о стену. Меня снова схватили, придав устойчивое положение. Оказалось, меня ведут вниз по лестнице. Вдруг мне стало по-настоящему страшно – ярким пятном перед глазами опять затрепетало сообщение, что выжить невозможно! Ноги мои стали заплетаться, колени подогнулись, и я, натолкнувшись на кого-то, пытавшегося удержать меня, снова грохнулся и покатился вниз по ступенькам, больно стукаясь о них головой и тем плечом, которое уже ушиб о булыжную мостовую.

Меня снова рывком подняли на ноги и буквально поволокли вниз по лестнице. Там, сорвав с меня дублет и рубашку, так что я оказался обнажённым по пояс, мне распутали руки и привязали к чему-то. Потом сняли капюшон, и я увидел, что нахожусь в каземате, темнота в котором слегка рассеивалась горевшими в углу большими свечами. Рама, к которой меня привязали, поднимающаяся и вращающаяся, являлась не чем иным, как пыточным инструментом, именуемым дыбой. Соответственно, помещение представляло собой камеру пыток.

Каменные стены поблёскивали от влаги, собиравшейся на полу в лужицы. Даже в сухую погоду уровень воды в Ролоне был столь высок, что могилы затапливало, прежде чем их успевали закидать землёй. Наверное, поэтому эльфы Калиона своих предков «хоронили» на деревьях. Однако в этой тюрьме, хоть и сырой, воды на полу плескалось меньше, чем можно было ожидать. Орден располагал средствами, позволявшими спроектировать и построить застенок так, чтобы его не заливало. Это сооружение уж точно не городской туннель водоотвода…

Когда я был надёжно связан, мне заткнули рот кляпом. Из соседнего помещения доносились проклятия Рикуса, но потом они резко оборвались – как я понял, ему тоже засунули в рот кляп. Интересно, сколько в этой адской дыре таких казематов ужаса.

Два ловца встали передо мной. Их капюшоны были низко надвинуты, видимые черты лица под ними казались расплывчатыми, словно в мутной воде. Один из них вытянул у меня кляп, чтобы я смог ответить на его вопросы.

– Ты служишь старым богам? – поинтересовался он мягко, по-отечески.

Так заботливый отец мог бы спросить ребёнка, не шалил ли он. Этот доброжелательный тон застал меня врасплох.

– Я последователь Единого. – Мой ответ прозвучал с запинкой, с языка чуть было не сорвалось: я добрый христианин.

Скажи я так, ловцы точно решили бы, что я поклоняюсь кому-нибудь из старых богов Сармы.

– Это мы ещё выясним, – пробормотал ловец. – Это мы ещё проверим.

Они начали снимать с меня сапоги и штаны.

– Что вы делаете? Зачем вы меня раздеваете?

Ответом мне было молчание. А чтобы покончить с вопросами, кляп снова засунули поглубже в рот.

Оголив меня, ловцы тщательно осмотрели моё тело. Что они искали, для меня так и осталось загадкой, но, закончив осмотр, ловцы освободили мои руки и ноги и вернули рубаху и штаны, чтобы я оделся. Затем меня повели в каменный коридор с железными дверями с окошками для подачи пищи. Тут уже мои ноги шлёпали по воде. Когда меня вели мимо одной из дверей, из-за неё донеслись отчаянные вопли:

– Эй, там, снаружи! Умоляю, скажите, какой нынче день? Месяц?..

Не успел я ужаснуться от перспективы тоже потерять счёт времени, как ловцы открыли ржавую дверь и жестом велели мне заходить. За дверью стоял непроглядный мрак, и я непроизвольно замешкался, опасаясь, что, ступив в эту черноту, провалюсь в какой-нибудь бездонный колодец. Один из ловцов толкнул меня в спину: я влетел в камеру, расплескав стоявшую на полу воду, и не упал лишь потому, что, инстинктивно выставив вперёд руки, упёрся ими в каменную стену. Дверь позади с лязгом захлопнулась.

Я постарался сориентироваться в этой выгребной яме для паразитов, ощупав стены. Её размер не превышал размаха рук, а единственным спасением от стоявшей на полу воды была каменная скамья. Она, увы, оказалась слишком короткой, чтобы лечь на неё, и я сел, прислонившись спиной к стене, которая сочилась сыростью, а с потолка беспрерывно капало, и, как бы я ни уклонялся, капли непременно попадали мне по голове.

Хотя тут было сыро и холодно, но это явно не отпугнуло крыс. Хуже того, я ощущал в помещении присутствие ещё какого-то живого существа. Что-то скользкое и холодное коснулось моих ног, и я не сдержал испуганного вскрика. Первая моя мысль была о змее, хотя даже ползучая тварь вряд ли поселилась бы в этом адском каземате. Но если не змея… то что ещё могло быть таким липким и скользким?

Холодок страха пробежал по моей коже, но я стал медленно, глубоко дышать, стараясь не позволить панике взять надо мной верх.

…Шли дни, сменялись ночи, я же не видел и не слышал никого и ничего. Круглые сутки я проводил наедине с собственными страхами. Лишь трижды в день в темницу подавали через маленькое окошко в двери скудную тюремную пищу. Только благодаря этому я знал: прошли очередные сутки моего заключения.

Человек, приносивший еду, никогда не произносил ни слова. Я слышал, как заключённые из других камер взывали к нему, иногда кричали, что умирают, молили о милосердии, но он приходил и уходил абсолютно безмолвно, ничем не выдавая того, что под чёрным балахоном вообще находится живой человек.

В какой-то день моего заточения, как раз когда я покончил с утренней похлёбкой, снова лязгнул засов окошка для кормёжки и внутрь проник свет свечи. Он был тусклым, но мои глаза успели настолько отвыкнуть от любого освещения, что я почувствовал резь, словно в них насыпали горсть колючего песка.

– Выйди на свет, чтобы я видел твоё лицо, – скомандовал человек со свечой.

Глава 26. Взаперти

Признаю, возможность перемолвиться с кем-то словом едва не повергла меня в слёзы. Умеют эти разумные подвести человека к той черте, когда он становится разговорчивым.

– Я пришёл, чтобы выслушать признание в преступлениях, совершённых тобой против Единого и ордена, – заявил незнакомец.

Говорил он нараспев, монотонно, как было принято у святой братии и на Земле в Средние века, наверное.

– Я не совершал никаких преступлений. В чём меня обвиняют?

– Мне не позволено сообщать тебе об этом.

– Тогда как ты можешь требовать от меня признания? В чём? Я могу признаться разве что в непристойных желаниях, возникающих у меня при виде красивой женщины, или в том, что страстно желаю разбогатеть…

– Это признание для утешающих. Орден требует, чтобы ты признался в иных преступлениях. Природа которых тебе известна.

– Я не совершал никаких преступлений!

От сырости и холода всё моё тело дрожало, естественно, дрожь звучала и в голосе. Разумеется, я лгал. Преступления за мной числились и те, в которых меня несправедливо обвинили, и то, что было содеяно в печатной мастерской. Но я понимал, что этот ловец понятия не имеет обо всём этом.

– Твоё запирательство напрасно. Не будь за тобой вины, ты не оказался бы здесь. Это – Дом виноватых. Орден тщательно изучает каждое дело, прежде чем принять решение о заключении человека под стражу, и если уж кто попал в темницу, то его ввергла сюда десница Единого.

– Меня, во всяком случае, бросили сюда не светлые духи, а Тьма…

– Не гневи Единого! Не говори в таком тоне! Ты не можешь рассчитывать на милость Бога, понося Его слуг. И имей в виду, что если ты не признаешься в преступлениях против веры и ордена добровольно, тебя подвергнут допросу.

– То есть пытке? – Я напустил в голос столько яда, сколько мог позволить излить в бессильной ярости, осознавая безвыходность своего положения.

Признание – прямой путь к местному аутодафе, то есть костру для еретиков. С другой стороны, запирательство повлечёт за собой пытки, которые будут продолжаться до тех пор, пока у меня это признание не вырвут силой. И всё опять же кончится костром.

– Как всякому человеку, который жил и мыслил, мне, наверное, случалось допускать ошибки. Но я никогда не оскорблял Единого, не поклонялся Тьме, даже рисковал жизнью, исполняя волю короля, изобличая служителей культа рейнджеров леса. Если меня подозревают в чём-то, скажите, в чём именно, чтобы я мог ответить, справедливы ли эти обвинения.

– Это не тот способ, которым орден добивается своих угодных Единому целей. Я не уполномочен предъявлять тебе обвинения, о них ты узнаешь, когда предстанешь перед трибуналом. Но у тебя есть возможность прибегнуть к милосердию ордена и облегчить душу, самому признавшись в том, что в противном случае будет вырвано у тебя силой.

– Какова цена признанию, вырванному пытками?

– Орден не причиняет боли. Ловцы – лишь орудие Единого, и боль причиняют не они, а металл в их руках. Когда проливается кровь или причиняется страдание, это вина испытуемого, а не ордена. Ведь пытка – это не наказание, а лишь способ установить истину.

Я едва не рассмеялся и чуть было не попросил ловца указать место в их святых писаниях, где Единый призывает к насилию, но вовремя прикусил язык. По правде, местные писания никогда не вызывали у меня интереса, и я легко мог сболтнуть что-нибудь из христианского Евангелия, содержание которого ещё хорошо помнил.

– Кто же имеет право сообщить, в чём меня обвиняют?

– Трибунал.

– Тогда я предстану перед трибуналом.

– После того, как признаешься.

– Это безумие!

– Ты неправильно подходишь к делу, – проворчал ловец. – Ты пытаешься использовать доводы, словно купец, торгующийся из-за коровы. Но позволь напомнить, что это не переговоры о ценах на мясо и не игра на деньги. Нам всё равно, какие карты будут выложены на стол, и блефовать тут бесполезно. Бога не обманешь, ему ведомы все твои грехи. Твой долг – признаться и покаяться в них. Если же ты не пожелаешь сделать это добровольно, тебя принудят.

– Не сомневаюсь, что пытками вы принуждаете к признанию невиновных вроде меня. Но мне правда не в чем признаваться, и, если я так и не признаюсь, что вы сделаете? Замучаете меня до смерти? Лишите жизни невиновного?

– Единый всегда узнает тех, кто страдал за Него. Случись тебе умереть под пыткой без вины, тебя ждёт вечное блаженство. Такова высшая справедливость. Мы же всего лишь Его слуги. Будучи милосердны, мы даём тебе возможность признаться добровольно. Принуждение станет необходимым только в том случае, если ты откажешься. Никто не бывает лишён возможности покаяния. Позднее ты предстанешь перед трибуналом, где будет оглашено обвинение. Вот тогда обвинитель и пригласит свидетелей, обличающих твои грехи. Одновременно твой адвокат получит возможность пригласить, если таковые найдутся, свидетелей, готовых дать показания в твою пользу. И прежде чем всё это произойдёт, ты не можешь быть наказан.

– И когда же состоится заседание трибунала?

– После твоего признания.

– А если я не признаюсь?

Человек шмыгнул носом, видимо, был крайне раздражён такой тупостью.

– Если ты не признаешься, то будешь считаться виновным. А степень твоей вины и меру наказания определит трибунал.

– Ладно. А если я возьму и признаюсь прямо сейчас? Когда в таком случае меня вызовут в трибунал?

– Как только поступит указание. В одних случаях вопрос решается быстро, в других…

– Что, интересно, могли наговорить обо мне клеветники такого, чтобы вы сочли меня преступником?

– Всё это будет сообщено тебе на суде.

– Но как я могу выступить с опровержением ложных обвинений, если до самого суда даже не узнаю, кто именно на меня донёс?

– Наш разговор идёт по кругу, и я уже устал повторять одно и то же. – Он подался к окошку и заговорил шёпотом: – Но ввиду суровости одного из обвинений я, так и быть, расскажу о нём, чтобы ты мог заблаговременно покаяться и очистить душу. Это касается имперского ребёнка…

– Ребёнка?..

– В пещере нашли мёртвое дитя, маленькую девочку. Её прибили к колесу гвоздями, точно так же некогда поступили с нашим Спасителем. Мало того, её нагое тело подверглось неслыханному надругательству. Неподалёку обнаружили вино и сармийские ритуальные чаши. В одной из них оставалось вино, смешанное с имперской кровью.

– И какое отношение я могу иметь к этому кошмару?

– Свидетели видели, как ты выходил из пещеры.

Мой возмущённый возглас был, наверное, слышен даже в королевском дворце:

– Ничего подобного! Я не причастен к этому злодеянию! Да, спору нет, я грешен, и Единый ведает, что я продавал запрещённые рисунки, но это худшее из моих преступлений. Я никогда не прикасался к…

И тут я, опомнившись, в ужасе захлопнул рот. На лице ловца появилось самодовольное удовлетворённое выражение. Стало ясно, что история с ребёнком была выдумкой, призванной заставить меня признаться в истинных своих деяниях. И эта уловка удалась.

– Калион кишит обращёнными, – прошипел он. – Они прикидываются последователями Единого, но на самом деле замышляют убить всех, истинно верующих в Него. Поэтому наш долг и твой долг разоблачать тёмных даже в своей собственной семье.

– Ты зачем сюда явился? – требовательно вопросил я.

– За твоим признанием, чтобы иметь возможность сообщить трибуналу, что ты раскаялся.

– Ну, так ты выслушал моё признание. Я верю в Единого, но повинен в продаже нескольких недозволенных рисунков, о чём весьма сожалею. Пусть ко мне пришлют утешающего, и я поведаю ему о своих грехах, тех, о которых заявил. Других за мной нет, и признаваться мне больше не в чем. Больше вы от меня ничего не услышите, ибо вы добиваетесь, чтобы я начал лгать. Когда у меня появится возможность встретиться с адвокатом?

– Ты с ним беседуешь. Я и есть твой адвокат.

Позднее меня вывели из темницы и доставили в каземат, где находилась дыба и были разложены различные инструменты. Там меня дожидался палач и ловец, тот самый, которому я бесплатно печатал документы для ордена.

– Это он, – заявил ловец. – Этот человек утверждал, что владелец типографии якобы временно отбыл в империю. Но я никогда не видел, чтобы там распоряжался кто-нибудь, кроме него.

– Тебе известно, что сей злодей практиковал колдовство и поклонялся Тьме? – спросил пройдоху ловца мой адвокат.

– О да, да! – с готовностью солгал тот. – Я сам слышал, как он взывал к Тёмному!

– Слышал, и как ловец ничего не предпринял?!

Я обернулся к присутствующим, ожидая поддержки. Все молчали, однако по их лицам я понял: всё сказанное моим обвинителем будет принято на веру.

Вскоре после возвращения в темницу я окончательно перепутал день с ночью и потерял возможность следить за ходом времени, ибо мои регулярные кормёжки прекратились.

По мере того как накопленный за годы жирок покидал моё тело, нарастала тревога, связанная с ожиданием предстоящих пыток. Она не покидала меня ни на миг. Никто ещё и пальцем меня не тронул, но я всё время думал, как поведу себя, оказавшись в руках палача. Хватит ли мне выдержки, чтобы вести себя достойно, или я тут же начну вопить, как несчастное дитя, и признаваться во всём подряд, чего бы от меня ни потребовали?

Обдумывал я также и возможность обвинить в поклонении тёмному божеству эту суку Линию. Увы, мне это ничего не давало, ибо, как свидетель, не донёсший об увиденном ловцам, я всё равно оказывался виноватым.

Пребывание в холодной сырой темнице само по себе было пыткой. Вряд ли Линия, при всём её злобном воображении, могла бы придумать мне худшее место для ночлега. Теперь много я отдал бы за возможность провести ночь в тёплой постели в каморке над конюшней. Да что там, я отдал бы всё, что имел, за возможность поспать прямо в стойле…

Когда ловцы явились за мной, я не знал, день сейчас или ночь. Дверь распахнулась неожиданно, и в мои привыкшие к темноте глаза болезненно ударил свет факелов.

– Вперёд! – скомандовал голос. – Вытяни руки!

Я закрыл глаза и пополз на звук. Мои руки сковали кандалами, после чего меня подняли, потому что ноги меня уже не держали, и двое ловцов в своих балахонах с низко надвинутыми капюшонами, так походившие на земных средневековых инквизиторов, поддерживая меня под руки, повели в пыточную камеру. Один из них, разглядев отросшие корни белоснежных волос, не смог сдержать удивления:

– Гляди-ка, а парень поседел… Какое же надо иметь чёрное сердце, чтобы от ничегонеделания стать седым?

Свободной рукой он нарисовал в воздухе круг. Округлил себя и второй ловец.

– Сейчас Снук изгонит из него тьму.

Меня грубо втолкнули в дверной проём, и я чудом удержался на ногах. В пыточной камере нас уже дожидался ловец, назвавшийся моим адвокатом.

– Тебе снова предоставляется возможность признаться в своих преступлениях и избавиться от допроса, – промолвил он. – Я здесь, чтобы засвидетельствовать это.

– Признаюсь, что видел, как ты приставал к тому верзиле, кажется, его зовут Снук, – заявил я. – Признаюсь также, что видел, как эти двое страстно целовались, будто влюблённые мужчина и женщина. Признаюсь, что…

– Можете приступать, – сказал адвокат ловцам, ничем не выказывая, что задет моими оскорблениями.

Когда меня прикрепляли к дыбе, адвокат стоял рядом и, словно между делом, будто вёл обычную беседу, говорил:

– Тебе ещё повезло, что дело происходит в Калионе. Признаться, по сравнению с тюрьмами Сармы здешний застенок – это апартаменты.

Я почти собрался с силами, чтобы снова оскорбить его, но слова застряли у меня в горле: в этот момент сковывавшие руки цепи зацепили за крюк дыбы и меня стали поднимать, и поднимали до тех пор, пока ноги не оторвались от пола и я не повис на едва не вырванных из суставов руках. Из меня сам по себе вырвался нечеловеческий вой.

Адвокат вздохнул.

– Не желаешь ли ты рассказать, как обращённый сармиец, именуемый господином Фирузом, практиковал тёмные обряды?

Не помню, что именно я ответил, но, по-моему, мой ответ разозлил адвоката, одновременно порадовав моих мучителей. Палачи не любят, когда их жертвы легко и быстро во всём сознаются, ведь это лишает их возможности демонстрировать своё искусство. Не помню я и всего, что они со мной делали: в какой-то момент я обнаружил себя лежащим на спине, рот удерживала открытым деревянная распорка, а в горло была вставленная скрученная льняная тряпица. На неё медленно лили воду. Дышать я хоть с трудом, но мог. Вода поступала в желудок, он уже был переполнен, и я отчётливо понимал, что вот-вот лопну.

Вместо этого меня вырвало так, что я чуть не задохнулся. А вот облевать адвоката я, хоть и надеялся, не смог – тот, видно привычный к такой процедуре, ловко отступил в сторону.

Снова тьма. Капли, одна за другой, с потолка. Новые пытки. Вопросы, остающиеся без ответа. Я так слаб, что ловцам приходится вытаскивать меня из темницы и волочить по коридору в пыточную камеру, где уже поджидает дыба и Снук.

Моё тело заранее предчувствует пытку: я ощущаю боль и кричу прежде, чем они успевают ко мне прикоснуться.

Что за слова срываются с моего языка, я и сам точно не знаю, но, судя по продолжающимся мучениям, палачам мои ответы не нравятся. На улицах Ролона я нахватался самых грязных и непристойных выражений и теперь вовсю использую этот обширный арсенал, добавляя забористый мат из прошлой жизни, давая исчерпывающую характеристику адвокату, палачу и ловцам.

Разумеется, я признаюсь, признаюсь во многом. Каждый день я не только признаю себя служителем Тьмы, но и требую поскорее сжечь меня на костре, потому что на нём не так холодно. Но вот беда, мои признания ловцов не устраивают, потому что я не упоминаю в них господина Фируза.

Затем всё прекращается – меня больше не вытаскивают из темницы, не вздёргивают на дыбу. Однако жизнь продолжается даже в самых ужасающих ситуациях, и скоро я начинаю ощущать и осознавать все свои многочисленные раны и повреждения. Всё моё тело покрыто рубцами, ссадинами и ранами, которые из-за сырости в застенке чаще загнивают, чем заживают. Но в один из безымянных дней снова вижу человека, который назывался моим адвокатом.

– Сегодня ты предстанешь перед трибуналом. Они разберутся с тобой за несколько минут. Есть кто-нибудь, кто мог бы свидетельствовать в твою пользу?

Прошло немало времени, прежде чем я смог вымолвить:

– Нет.

Причиной задержки было не то, что язык мой едва ворочался, просто я хотел ответить как можно более правильно и точно. И когда заговорил, то произносил дальнейшие слова тихо, внятно и спокойно:

– Как я могу пригласить каких-либо свидетелей, если мне неизвестно, в чём меня обвиняют? Как я могу пригласить свидетелей, если не имею возможности покинуть темницу и поговорит с ними? Как я могу позвать кого-то на помощь, если ты сам сказал, что судебное заседание уже готово начаться? Как я могу осуществить защиту, если мой адвокат состоит на содержании ордена?

Не помню, сколько времени я произносил этот монолог перед закрытой дверью. Возможно, адвокат ушёл сразу, после первой же фразы, но я продолжал излагать свои безупречные доводы двери, естественно, не получая от неё ни малейшего отклика.

Должно быть, ловцы научились видеть в темноте, как летучие мыши. Во всяком случае, помещение для заседаний трибунала, куда меня доставили, было освещено столь же скудно, как и вся остальная тюрьма.

Меня усадили на стул и прикрепили к нему оковами. Мой адвокат уселся в отдалении. Понятно почему: запах от меня шёл ещё тот…

Я выслушал обвинительную речь, но в ней не было никакого смысла. Адвокат заявил, что я отказался признать свои прегрешения. Потом в помещение трибуна входили какие-то незнакомые люди и обличали меня во всём, что мне было объявлено ранее. Я пребывал в состоянии какого-то безмятежного безразличия, пока перед судьями не предстала женщина в маске, хорошо одетая – её я узнал мгновенно.

Линия явилась, чтобы вбить гвоздь в крышку моего гроба. Судя по уверенной манере держаться, она в застенках ловцов не побывала, но ничего хорошего мне от неё ждать не приходилось.

Глава 27. Приговор

Линия говорила спокойно, будто речь шла не о её муже, а каком-то незнакомце. Рассказывала она и обо мне тоже. Слушая показания этой женщины, я невольно поёжился: вот в них-то как раз доля правды имелась.

– Вы называете эту металлическую трубу звездоскопом? – спросил судья.

– Так её называл мой муж. Я, разумеется, в таких вещах не разбираюсь. По-моему, этот негодяй, – она указала на меня, – тайно привёз сей зловредный предмет из Сармы, скрыв его от представителей ордена, при званных не допускать сюда предметы поклонения Тём ному.

– И этот инструмент предназначался для наблюдений за небом?

– Да, этот и, наверное, много других нечестивых вещей, о которых я ничего не знаю.

Надо же, ничего не знает, но называет их нечестивыми. Но как я понял из расспросов, самого инструмента ловцы не нашли. Видимо, господин Фируз, опасаясь проблем, которые могут возникнуть в городе в связи с туннелем, спрятал всё запрещённое ловцами и, в частности, звездоскоп в поместье.

Линии тоже был задан вопрос о сармийских ритуалах, и на него она ответила отрицательно. Оно и понятно, не хотелось же ей и самой оказаться причастной к этим обрядам. Но удар господину Фирузу эта коварная женщина нанесла с другой стороны.

– Супруг заставлял меня делить с ним ложе в то время, когда у меня случались ежемесячные кровотечения.

Не знаю, как к этому относилась инквизиция на Земле, но орден ловцов считал совокупление с женщиной во время месячных нечестивым актом, поскольку зачатие в эти дни было невозможно. Говорили, что якобы сармийцы прибегают к этому методу, чтобы избежать появления на свет детей, которые вырастут колесованными, то есть по-земному – как крещёнными.

– У вас ведь нет детей, госпожа? – уточнил судья.

– Нет, но это не моя вина. Мой муж – жестокий человек с ужасным нравом. Я жила в постоянном страхе перед ним.

Мне стоило огромных усилий сдержать свою ярость. Господин Фируз по отношению к родным и друзьям всегда был добрым и заботливым. Но кого здесь интересует моё мнение?! И всё же в какой-то момент, когда Линия снова заговорила о жестоком обращении с ней со стороны мужа, я не выдержал и вскочил.

– Наглая ложь! Эта женщина наговаривает на своего мужа, чтобы избавиться от него!

Мне моментально заткнули рот кляпом, не дав закончить обличение шлюхи. А она продолжила обвинять господина Фируза во всём, что мне даже в голову не могло прийти. Было очевидно, что ею двигали деньги и тщеславие. Имущество признанного виновным подлежало конфискации, однако нетрудно было понять, что Линия заключила с ловцами соглашение и рассчитывала в обмен на нужные показания стать единственной владелицей мужнего состояния. Впрочем, за всем этим мог стоять и Корин де Мозер. Он одновременно избавлялся и от мужа своей любовницы, и от человека, который мог разоблачить его махинации с туннелем.

Следующим свидетелем был мужчина, которого я не узнал. Он заявил, что работал под началом господина Фируза на строительстве туннеля, и показал, что якобы видел, как я и господин Фируз заносили в туннель обломки колёс. Тогда он якобы не придал этому значения, но сейчас, когда ловцы открыли ему глаза, понял, что это было очернением символа Единого.

В туннеле я вообще не был ни разу, никаких обломков колёс в глаза не видел, но возразить на сей раз не мог – с кляпом-то во рту. Признание нас – меня и господина Фируза – виновными было предопределено. Что бы я ни сказал, взывая к фактам и разуму, повлиять на исход дела это уже не могло.

Мой так называемый адвокат ни разу не задал никому из свидетелей ни единого вопроса.

Наконец кляп изо рта вытащили, и судья поинтересовался, что я могу сказать по существу предъявленных обвинений.

– Все они бредовые! – заявил я. – Ваш суд имеет такое же отношение к справедливости, как другой суд над сармийцем, состоявшийся много лет назад.

– Ага, обвиняемый, значит, вы признаёте себя сармийцем?! – обрадованно воскликнул судья.

– Под сармийцем я подразумеваю нашего Спасителя Единого, колесованного в Сарме. И я, подобно ему, сейчас претерпеваю мученичество по ложному обвинению.

Трибуналу мои слова не понравились, и меня спровадили в темноту каземата, где я в одиночестве провёл ночь. Поутру дверь распахнулась, и меня снова вывели – как я был уверен, чтобы сжечь на костре.

Но вместо этого меня отвели в большое полуподвальное помещение, где уже находились пятеро узников, в том числе один хорошо мне знакомый. Не обращая внимания на его смущение, я заключил Рикуса в крепкие объятия. Он отвёл меня в уголок и заговорил шёпотом:

– Тебя не сожгут, бастард, но приговор тебе вынесен суровый. Сто плетей и отправка на рудники.

– Откуда ты знаешь?

– Мой двоюродный брат, разбогатевший на скупке у эльфов земель в обмен на выпивку, выкупил у ордена и мои грехи. Предоставил им нашу родословную, убедил в чистоте крови и добился, что меня отправят в имперскую армию. По моей просьбе кузен хлопотал и за тебя, но ему объяснили, что твоей судьбой заинтересован некто очень влиятельный в Калионе. Брат выяснил, что кто-то уже заплатил за спасение твоей жизни. Конечно, каторга на рудниках не намного лучше сожжения на костре, однако ты, по крайней мере, будешь жить, и, возможно, когда-нибудь… кто знает? – Рикус пожал плечами, и его лицо помрачнело.

Он отвёл глаза. Потом прошептал предупреждение, что никому в камере, пусть они товарищи по несчастью, доверять нельзя. Если эти люди и не стали ещё шпионами ордена, то запросто станут в надежде хоть немного облегчить свою участь.

Прошло несколько однообразных изнурительных дней, и ко мне заявился мой адвокат. Он сообщил о приговоре, о котором мне уже было известно от Рикуса. Правда, я притворился несведущим и сделал вид, будто очень удивлён, что сумел избежать костра. Но тогда я ещё не знал, что на самом деле меня ожидает. Мужчины и женщины нередко умирали под кнутами. Выдержать бичевание, не лишившись чувств, считалось признаком мужества и стойкости.

Место для сожжения господина Фируза соорудили на главной площади Ролона. Рикус, который, похоже, хоть и постоянно оставался со мной в темнице, имел в столице глаза и уши, сказал, что приготовление к аутодафе велись больше недели и что все в Калионе восхищены их размахом. Люди толпами стекаются в столицу, чтобы стать свидетелями разнообразных наказаний и, конечно, сожжения, которое увенчает собой праздник. Я говорю «праздник», потому что орден позаботился придать казни пафос религиозного торжества.

Ударили барабаны, послышались хлопки и восклицания, и впереди нас двинулась процессия ловцов. За ними, словно самое горделивое рыцарство страны, на прекрасных конях, в сверкающих латах, ехала орденская стража.

Балконы особняков, располагавшихся вдоль нашей дороги, украшали роскошные ковры, гобелены и знамёна с родовыми гербами их владельцев.

Каждый из нас нёс в руке свечу и колесо от телеги – символы победы ордена над Тьмой.

За нами, идущими пешком, катила позорная колесница с господином Фирузом. Когда она появилась, я заплакал, хотя свидетели казни и могли посчитать меня трусом, оплакивающим собственную участь.

– Не плачь, – сказал мне Рикус, – господин Фируз предпочтёт, чтобы достойные люди почтили его храбрость, а не оплакивали его. Когда он посмотрит на тебя, дай ему понять взглядом, что ты уважаешь его и приносишь ему клятву отомстить.

Процессия добралась до площади, и тех из нас, кому предстояло бичевание, привязали к столбам. Когда привязывали меня, я поднял глаза и увидел на одном из балконов Лафета с де Мозером. Потом, рядом с Лафетом произошло какое-то движение, и внезапно оказалось, что я смотрю в глаза Элоизе. Какое-то мгновение она смотрела вниз, на меня, взгляд её не блуждал по площади. Но прежде чем первый удар обрушился на мою спину, девушка ускользнула с балкона и пропала из вида.

Тогда я был уверен, что мою жизнь выкупила она. Элоиза пришла сюда не затем, чтобы смотреть на мучения наказуемых, а желая удостовериться воочию, что меня действительно не сожгут.

Когда господин Фируз сошёл с колесницы, чтобы взойти на костёр, толпа разразилась таким рёвом, как будто он лично чем-то смертельно навредил каждому из тысяч этих людей. Но он проигнорировал эти крики и направился к месту казни величественно, словно король на коронации.

Я слышал, как разгорался костёр – сначала занялся трут, потом хворост, языки пламени заплясали и взметнулись ввысь. Я слышал жуткое шипение поджарившейся плоти, ужасные хлопки взрывающихся пузырьков жира и, чтобы вытеснить эти кошмарные звуки из сознания, заполнял его, снова и снова мысленно повторяя одно и то же слово: «Месть, месть, месть…» И я почти не чувствовал ударов бича. Сознание от бичевания я так и не потерял. Мой столб оказался одним из ближних к кострам. Я слышал почти всё и предпочёл бы умереть, лишь бы не оставаться в сознании. Всякий раз, когда ужас лишал меня чувств, бич возвращал к действительности. Толпа возмущалась работой палача, из неё неслись крики, будто мою спину он щадит, ибо на ней даже после ста ударов кое-где осталась целая кожа…

На рудники меня отправляли пожизненно, но, поскольку мало кто выдерживал на этой каторге больше года, срок приговора особого значения не имел.

Когда горная дорога расширялась и у каторжан могла появиться мысль юркнуть в чащобу, нас сковывали одной цепью. В один из таких переходов со мной рядом приковали полукровку. Осуждённый за кражу мешка проса для прокорма семьи, он отправлялся на рудники уже во второй раз, до этого его приговаривали к шестимесячным работам за неуплату долга. Этот полукровка напомнил мне каторжника, которого когда-то убили у меня на глазах. Невольно поделился с ним этим невесёлым воспоминанием, а он в ответ рассказал мне о рудниках. Это тоже были, мягко говоря, невесёлые истории, однако я должен был заранее узнать побольше о своей новой тюрьме, чтобы во что бы то ни стало выжить и вырваться на волю. Я поклялся отомстить и не имел права умереть на каторге.

– По прибытии на место первым делом нас всех изобьют, просто чтобы научить покорности, – предупредил он. – Однако бить будут так, чтобы не покалечить, иначе мы не сможем работать.

Моя спина ещё не зажила после порки на аутодафе, которая толпе зевак показалась недостаточно жёсткой. Со стороны, может, и виднее, но я знал, что рубцы в память о той экзекуции останутся на моей спине до конца жизни, сколько бы она ни продлилась.

– Приговорённым к пожизненной каторге и рабам на лица ставят клеймо, – рассказывал полукровка.

Это мне было известно. Я видел много клейм на щеке у казнённого на моих глазах беглого раба.

– Приговорённые к пожизненной каторге выполняют самую тяжёлую и опасную работу – выламывают руду в забое. – Произнося это, полукровка покосился на меня.

Все рядом знали о моём пожизненном сроке, но считали имперцем-вероотступником. Да и мой новый приятель не высказывал признаков того, что догадывается о моей смешанной крови.

– Породу крошат железными кайлами и сгребают лопатами в корзины, – продолжал видавший виды сиделец. – Обвалы там – самое обычное дело, и многие гибнут, впервые спустившись в шахту и лишь пару раз ударив киркой.

Господин Фируз говорил мне, что владельцы шахт экономят даже на бревенчатом крепеже для стен и потолка штолен. Большое количество древесины требовалось на топливо для плавилен, а доставлять её требовалось издалека. Замена работников обходилась дешевле, чем брёвен.

До рудника мы добирались чуть больше двух недель. Ворота распахнулись, и мы вошли на замкнутую задымленную территорию, где всё было подчинено одной цели – силой вырвать у сопротивлявшейся этому произволу горы драгоценный металл. В горе прогрызали туннели, выносили наружу тысячи и тысячи корзин с рудой, дробили её и промывали в водах стремительной реки, протекавшей у подножия горы. Повертев головой, я заметил одинокое дерево – могучий дуб, уцелевший потому, что считался священным деревом у эльфов. И мне вспомнился предсмертный выкрик казнённого раба: «За самым могучим руфусом ищи подземный ход!»

Только руфус тут рос один, а слово «за самым» предполагало наличие нескольких деревьев. Тонкий лучик моей надежды осуществить побег погас так же быстро, как и появился.

Закованные в цепи, мы оказались на территории, обнесённой высокой оградой, и я продолжил скрупулёзное изучение всего, что нас окружало: чёрный зев шахты, грохочущие измельчители, чадящие мастерские по очистке породы, дымные, издающие звон кузницы и длинные, зловонные, закопчённые бараки для каторжан. Над всем этим господствовал высокий, массивный, огороженный специальной стеной дом хозяина рудника. С особым вниманием я присмотрелся к оштукатуренной наружной стене, сложенной из толстых, необожжённых кирпичей. Рано или поздно, но я обязательно выберусь за неё и навсегда распрощаюсь с этой угрюмой дырой.

Из норы в земле один за другим, словно муравьи, появлялись каторжане, тащившие на спине закреплённые на лбу повязками мешки или корзины с породой. По словам полукровки, средний вес ноши здесь приближался к сорока килограммам, что составляло четыре пятых веса самих исхудалых носильщиков.

«Муравьи» опустошали свои корзины рядом с размельчителем. Это я увидел лишь мельком, поскольку нас уже погнали к бараку, но сам процесс был знаком мне ещё с Земли. Передачи о добыче золота на канале «Дискавери» были любимыми. Эх, не так я мечтал тогда добывать золото…

На открытой площадке, служившей для приёма пищи, нас распределили по рабочим командам, каждую из которых возглавлял надзиратель из имперцев. Человек, к которому я попал в подчинение, на несколько сантиметров превосходил меня ростом, имел могучее телосложение и уже несколько лет надзирал за работниками. Звали его Рувиллом.

– Снимай рубаху! – приказал он, поигрывая бичом.

Я снял. Шрамы на моей спине оставались красными, но уже не кровоточили и потихоньку заживали. Бич хлестнул меня сзади по ногам, и я вскрикнул от неожиданной боли. Двое помощников схватили меня за руки, в то время как Рувилл нанёс мне ещё несколько ударов по икрам и задней части бедёр.

– Вообще-то ты здесь не для бичевания, а чтобы работать, и это тебе только для придания трудолюбия. Я не бил тебя по спине, потому что она ещё не совсем зажила, не хочу, чтобы ты свалился и не мог работать, понял?

– Да.

– Пока ты работаешь, тебя не станут бить, во всяком случае слишком часто, и будут давать достаточно еды, чтобы у тебя хватало сил трудиться. При попытке побега тебя убьют. Это тебе не тюрьма. В тюрьме за такое добавляют срок. Здесь тебя просто убьют. Понял?

– Да.

– Если вздумаешь лениться или отлынивать от работы, я выдеру тебя так, что твоя казнь покажется тебе развлечением. А во второй раз отрежу ухо. Когда пойдёшь вниз, сам увидишь шест, к которому прибиты уши лентяев. Ну-ка, попробуй догадаться, что будет в третий раз?

– Останусь без головы.

Рувилл ухмыльнулся и ударил меня по лицу рукоятью своего бича.

По щеке потекла кровь.

– Ты прав, но для каторжника правота – не добродетель. Ты не человек, а рабочая скотина. И когда разговариваешь со мной, должен опускать глаза, чтобы я видел, как ты меня уважаешь.

По его знаку помощники, державшие на поводках огромных собак, подступили поближе. Их псы ворчали, обнажая страшные клыки.

– Кое-кому может прийти в голову попробовать сбежать из барака ночью, когда все спят. Нашёлся тут недавно такой умник. Выкопал дыру под стеной и вылез наружу. Собаки в тот день хорошо наелись. – Рувилл снова хлестнул меня по икрам. – Советую тебе не припрятывать самородки. Потратить золото тебе всё равно некуда, а если тебя поймают с поличным, строго накажут. На первый раз останешься без уха. На второй – без головы. – Бич ещё раз опоясал мои ноги ниже колен. – Заклеймить его!

Двое мужчин удерживали меня, в то время как кузнец поднёс к моему лицу раскаленное железное клеймо – полумесяц размером с фалангу мизинца. Я дёрнулся, клеймо наложилось на рубец от недавнего удара, и вместо чёткого изображения получилось нечто смазанное.

Так началась моя каторжная жизнь. Меня избили, заклеймили, а если мне позволялось есть и спать, то лишь потому, что тягловая скотина не может работать без корма и отдыха.

Глава 28. Каторжанин

Спальный барак представлял собой глинобитное строение без окон и с единственной дверью, прекрасно приспособленное для содержания узников. Там не было ни комнат, ни лежанок – одно длинное общее помещение с набросанными на пол грязной соломой и одеялами.

Помимо двух двенадцатичасовых смен под землёй каторжники должны были выполнять ещё и наземные работы, например, перетаскивать измельчённую на мельницах руду к промывочной машине. Когда очередная рабочая команда возвращалась со смены, её кормили и отправляли в барак отсыпаться, пока не придёт время снова заступать на работу.

Одна рабочая смена пользовалась теми же спальными местами и одеялами, что и другая: половина каторжников, содержавшихся в этом помещении, уходила в забой, а другая тем временем занимала их место. Никто здесь не имел ничего своего, кроме надетой на него одежды. Когда она рвалась или снашивалась до полной непригодности, каторжнику бросали штаны или рубаху кого-нибудь из умерших, благо в умерших тут нехватки не было никогда.

Каждый день мы ныряли в зев шахты и по шатким деревянным лестницам с уровня на уровень погружались в недра горы. Внутри было темно, пыльно и холодно – правда, когда мы заполняли забой, становилось нестерпимо жарко. Люди исходили потом и падали замертво, не имея возможности утолить жажду. За пределами крохотных кружков света от свечей или маленьких факелов всё тонуло во мраке.

Благодаря этой тьме отбиться от смены в шахте было проще простого, однако это никак не способствовало побегу. Выход наверх был всего один, и его охраняла стража с собаками.

Как отбывающему пожизненный срок, мне доводилось участвовать в самой опасной – взрывной работе. Мы долбили в забое шурфы, закладывали туда чёрный порох. То же самое вещество, которым заряжались мушкеты, насыпали ведущую к заряду запальную пороховую дорожку и бежали со всех ног как можно дальше.

Настоящих мастеров взрывного дела среди каторжников не было, да и крепления туннелей оставляли желать лучшего, что порождало серьёзные проблемы. Каждый взрыв взламывал больше породы, чем десяток человек смог бы отбить кирками за весь день, только вот частенько сотрясение приводило к осыпанию стен туннелей по всему руднику. Удушливые волны дыма, тучи пыли и обломков проносились по подземным коридорам со скоростью урагана, а уж обвал был тут самым обычным делом. Люди сплошь и рядом оказывались погребёнными заживо.

Я и сам постоянно попадал под завалы, но, к счастью, каждый раз мне удавалось прокопать путь наружу. Однако далеко не все были такими везучими: полукровка, тот самый, который наставлял меня насчёт рудничных порядков, сгинул под обвалом в первую же неделю.

Когда пыль оседала, мы возвращались к месту взрыва с кирками, лопатами и молотами – дробить, отгребать и засыпать породу в корзины.

Поскольку эта работа была особенно тяжёлой и напряжённой, взрывные команды кормили не только кашей и горохом, но и давали мясо. Так что сколь ни были велики все тяготы моей каторжной жизни, я со временем сумел к ним приспособиться. Можно сказать, они только закалили меня, испытав на прочность мои жизненные силы и развив мускулатуру до такой степени, что теперь уж точно ни один благородный господин не принял бы меня за равного – такого же благородного бездельника.

Обычно я уходил под землю до рассвета и выходил после заката, так что постепенно отвык от настоящего солнечного тепла и дневного света. Вечный мрак и изматывающий труд составляли теперь весь мой мир. Я так уставал, что у меня не оставалось сил даже думать, и это было благом, ибо позволяло не вспоминать о страшной участи господина Фируза.

Однако, едва приспособившись к изматывающему циклу – работа, еда, сон и периодические избиения, я стал думать о побеге. Разумеется, было понятно, что, скорее всего, такая попытка закончится смертью, но это не имело значения. Единственное, что меня пугало, – это оказаться погребённым в недрах горы, так и не отомстив за своих наставников.

Само собой, лёгких способов побега не существовало. О том, чтобы вырваться отсюда, одолев стражу, не приходилось и мечтать, однако я упорно размышлял, искал возможности. И вот однажды передо мной забрезжил свет надежды. Причём забрезжил в буквальном смысле. Заложив заряд, я укрылся в ожидании взрыва в заброшенном, выработанном туннеле и вдруг приметил в скальной стене тонкую, с ноготь трещину, или щель, сквозь которую едва заметно пробивался снаружи свет.

Но как мог свет проникнуть в подземелье, находившееся в десятках метров под земной поверхностью?! Впрочем, это было не так уж и важно. Вопрос лишь в том, как пролезть в щель? Естественно, о том, чтобы проломить проход киркой, не могло быть и речи. Мне следовало найти способ расширить трещину мгновенно, и, как пожизненно осуждённый, я такой способ знал – чёрный порох!

Трещина уже существует. Она сквозная. Значит, надо заложить туда достаточно пороха, чтобы при взрыве щель расширилась. Взорвав эту проклятую гору, я открою себе путь наружу… Если, конечно, гора не обрушится мне на голову.

Разумеется, раздобыть порох не так-то просто. Взрывчатка хранится в особом помещении без окон за запертой железной дверью. А для ведения взрывных работ выдаётся под строгим надзором надсмотрщиков в малых количествах.

Так-то оно так, но когда я закладываю заряд в шурф, дураков надзирать за мной нет. Я остаюсь один, а значит, могу украсть щепотку и припрятать её где-нибудь на теле, а потом перепрятать. Так, по крупице, и накопится нужное количество. Конечно, в случае разоблачения меня ждёт жестокая расправа и мучительная смерть. Но попытка стоит риска: либо я обрету свободу, либо просто сдохну на этом проклятом руднике.

Месяц за месяцем, щепотка за щепоткой я похищал порох, слегка мочился на него, лепил из получившейся массы лепёшки и прятал их в заброшенном туннеле. Так с каждым моим его посещением взрывчатки в трещине прибавлялось.

На всё это – кражу пороха, вылазки украдкой в туннель, заполнение щели – уходили те немногие силы, которые ещё оставались. И когда наконец пришло время действовать, я уже едва держался, чувствовал себя сумасшедшим, собираясь осуществить то, что сам же считал практически невыполнимым.

Кроме того, я попал на заметку к надсмотрщику. Все эти мои отлучки приводили к участившимся опозданиям, и хотя в шахте я относился к числу самых крепких, лучше других справляющихся с работой каторжников, Рувилл терпеть не мог опозданий.

Когда я в последний раз появился позже положенного, он ударил меня по голове рукояткой плети, да так, что у меня в ушах зазвенело, и заявил:

– Ты мне надоел, и я решил тебе преподать урок. Сегодня тебя выпорют у столба, что сами ловцы, с которыми ты имел дело, покажутся тебе милосердными родителями. Ручаюсь, после этого ты навсегда забудешь об опозданиях, если, конечно, выживешь.

Для меня это значило одно: судьба решила за меня – или сегодня, или никогда…

Остаток смены Рувилл не выпускал меня из виду – куда бы я ни шёл, что бы ни делал, следовал за мной, словно тень. А когда время смены истекло, лично повёл меня назад, придерживая за локоть.

Как только мы поравнялись с моим заброшенным туннелем, я остановился и повернулся к надсмотрщику.

– Осмелюсь попросить вас об одном одолжении, – сказал я как можно более жалобным тоном, униженно опустив глаза.

Мне нужно было удостовериться, что мы одни. Вообще-то Рувилл всегда покидал шахту последним, и сейчас он непроизвольно огляделся, высматривая отставших. Но последний перед нами в колонне работников уже исчез за поворотом. Мы остались вдвоём.

– Ты не имеешь права ни о чём просить, грязь! – прошипел надсмотрщик, снова хватаясь за плеть.

Наконец-то уроки фехтования, которые давал мне Рикус, принесли плоды. Я отбил удар двуручным рудничным молотом, железное навершие которого расквасило Рувиллу нос. Схватил надсмотрщика за горло и, затащив в заброшенный туннель, шмякнул здоровяка о стену.

– Сдохни, животное! Сдохни! – прокричал я, и, схватив молот двумя руками, нанёс Рувиллу удар в висок.

Он умер мгновенно – лёгкая смерть, незаслуженно милосердная. Этот надсмотрщик отправил на тот свет многих людей, заставляя их пострадать перед смертью. Но у меня ни на что более жестокое не было ни времени, ни сил… даже не было выбора! И теперь мне надо взорвать гору – и будь что будет. Иначе мне предстоит умереть мучительной смертью.

Я торопливо запихал в трещину остаток спрятанного чёрного пороха и вставил запал. Чуть ниже в туннеле находилась печь. В ней поддерживался огонь, от которого мы зажигали головни, чтобы воспламенять заряды. Я помчался туда – нужно было успеть проделать всё до начала следующей смены.

Возле печи находилась клеть с факелами – палками, обмазанными на концах смолой. Схватив один из них, я сунул его в очаг, и тут меня окликнул стражник:

– Эй, каторжный! Ты что там делаешь? Где Рувилл?!

– Почему ты не со своей сменой? – подхватил второй стражник.

В тот же миг по глазам ударила надпись-предупреждение о неминуемой смерти, и я, не удостоив их ответом, со всей скоростью, на какую только был способен, припустил к своей трещине, чтобы зажечь от факела запал. Хуже всего, я понятия не имел, сработает ли он, всего лишь дважды вымоченный в моче с чёрным порохом, а если и сработает, то какова скорость его горения?..

Запал мог полностью прогореть за пять секунд. Мог погаснуть, не догорев. Возможности испытать его заранее мне так и не представилось.

Так или иначе, прикрыв горящий факел ладошкой, я сумел зажечь запал как раз в тот миг, когда оба стражника вбежали в туннель, размахивая тесаками.

И снова наставления Рикуса спасли мне жизнь. Когда первый стражник, тощий имперец с чёрным ёжиком волос на большой голове, бросился вперёд, целя мне в горло, я, успев встать в защитную позицию фехтовальщика, уклонился от выпада. Стражник, двигаясь по инерции и потеряв равновесие, налетел на меня и перекрыл пространство для нападения своему напарнику. Столкнувшись с имперцем, я нанёс ему два удара одновременно: ткнул кулаком в кадык и молотом раздробил бедро. Он вскрикнул и обмяк у меня в руках.

Прикрываясь телом первого стражника как щитом от атак его напарника, я старался поднять с пола оброненный им клинок, а когда мне это в конце концов удалось, бросил искалеченного стражника на пол и схватился с его товарищем, держа тесак в одной руке и молот в другой.

Рикус учил меня, что когда ведёшь поединок с рапирой и кинжалом, то кинжал можно использовать в качестве колющего оружия. Иными словами, отвлекая противника рапирой, ты пронзаешь его кинжалом.

Конечно, тесак не рапира, а уж молот всяко не кинжал, но стратегия боя двумя руками оставалась той же. Особенно в сочетании с мудрым изречением, которое я тоже почерпнул от своего друга: лучшая защита – нападение.

Позабыв об усталости, я налетел на противника, как ураган, с высоко занесённым молотом в левой руке и сверкающим, пребывающим в непрерывном движении, то рубящим, то колющим воздух, тесаком в правой.

Обнаружив, что он столкнулся с вооружённым безумцем, стражник повернулся и пустился бежать. А я, действительно обезумев от ярости и жажды крови, погнался за ним.

Как ни странно, именно это и спасло мне жизнь.

Прогремел взрыв, завалив меня и имперца под небольшой горой каменных обломков. Когда я с трудом, нетвёрдо держась на ногах, выбрался из-под них, то услышал доносившиеся с верхнего конца шахты голоса. Сейчас сюда в сопровождении стражи спустится следующая смена. Они расчистят завал и выяснят, что здесь случилось.

Но не напрасно же я убил надсмотрщика, расправился с двумя стражниками и взорвал половину шахты?! Всё это было сделано ради побега, а значит, надо бежать.

Спотыкаясь о камни, я вернулся к заброшенному туннелю. Там, разумеется, тоже произошёл обвал, и его завалило почти доверху. Но тем не менее сквозь все эти обломки и крошево снаружи пробивался свет!

Я вскарабкался на кучу обломков и руками и с помощью молота стал проделывать лаз. Времени было в обрез: наверху всё громче звучали крики, каверна содрогалась, продолжая осыпаться. Очень скоро стража уже окажется здесь или произойдёт новый обвал.

Когда я протиснулся через завал, на мне не оставалась живого места – сплошные ссадины и ушибы. У меня ослабли ноги, когда я увидел, что путь наружу преграждает скальный выступ, за которым сквозь тонкую щель был виден свет. Протиснуться в неё было невозможно, расширить руками, хоть я и налегал изо всех сил, не удалось. Оставалось одно – снова прибегнуть к молоту. Грохот ударов отдавался таким эхом, что разбудил бы и мертвеца. Крики людей звучали всё громче и ближе. Наконец я обрушил каменную перегородку и рванул в проход, но именно в этот миг кто-то схватил меня сзади за обутую в сандалию ступню, дёрнул назад и перехватил за голень. Я повернулся, чтобы разбить ему череп молотом, но человек заорал:

– Я с тобой!

– Ну так пошли, – выдохнул я. – Вот только не знаю, куда мы попадём, возможно, прямиком во Тьму.

Когда я добрался до края щели и высунул голову наружу, яркий дневной свет с непривычки ослепил меня, пришлось прикрыть глаза ладонью. Времени привыкать не было, следовало поскорее выбираться, пока стража не схватила нас обоих.

К тому моменту, когда я почти вылез наружу, зрение успело приспособиться к свету в достаточной степени, чтобы увидеть, куда я попал, и понять, что надо делать. Справа от меня метрах в семи был спуск к реке. Но эти семь метров нужно было преодолеть по отвесной скале.

– Ни за что не вернусь! – внезапно завопил увязавшийся за мной каторжник.

Как я понял, кто-то из стражников настиг его и попытался ухватить за ногу.

Я вполне разделял его чувства. Трещина, по которой мы вылезли и на которую сверху давили миллионы тонн скальной породы, издавала такие ужасные звуки, от которых шевелились волосы на голове.

Те несколько метров, которые мне пришлось преодолеть, скользя по отвесной стене, показались целой сотней. Руки и ноги, цеплявшиеся за малейшие неровности и шероховатости камня, дрожали от напряжения, пальцы были ободраны в кровь, и сама гора, словно сострадая моим усилиям, тяжко вздыхала, стонала и содрогалась, будто осуществляемый мной план был мучительным и для неё.

Я почти добрался до вожделенного спуска. Мне осталось преодолеть метр, а дальше можно было двигаться почти безопасно. Но гора не допустила этого. Видимо, я нанёс ей слишком ощутимую рану. Пороховой взрыв, который я устроил, послужил толчком к обрушению всего изрытого туннелями, ходами и кавернами массива. Гора стала проседать. Давно забытые трещины, щели и дыры в скальном фасаде, включая ту, из которой я только что вылез, извергли дым и пыль.

Гора сотрясалась, содрогалась, гремела, ревела – и миллионы тонн камня проседали во внутренние полости, запечатывая их навеки. Прижавшись к утёсу всем телом, я не только слышал, но и ощущал, как рушились один за другим своды пещер и туннелей, причём каждый раз это сопровождалось выбросами дыма и пыли сквозь ещё оставшиеся отверстия.

Я протянул руку, силясь достать до края скалы, но зацепиться не успел – мои пальцы схватили воздух. Очередной обвал вызвал толчок, и вздрогнувшая гора стряхнула меня. Но хуже всего было то, что уступ, за который я держался другой рукой, тоже рухнул. Гора продолжалась трястись, но уже сама по себе, без меня. А я падал. Падал! Падал!!

Внизу пенился бурный поток, и этот поток приближался ко мне со страшной скоростью.

Глава 29. Снова спасён!

Помню, ещё подумал: интересно, если сейчас разобьюсь, где окажусь?..

Однако успел сгруппироваться, чтобы не разбиться о воду… Но всё равно стремительное падение с рушащейся горы в бурный поток выбило из меня сознание. А вернула его обжигающе холодная вода стремительной горной реки, бравшей своё начало на венчающих горы снеговых шапках.

Мне было больно. Казалось, я сломал обе ноги и ушиб плечо. Мимо проносился скалистый берег, прибрежные валуны и редкие деревья. Меня тащило вниз по течению с невероятной силой. Я находился посреди бурлящего потока, становившегося всё яростнее. Валуны и камни увеличивались в размерах и числе. Я болезненно ударялся о них с возрастающей частотой. Потом река резко сделала поворот, и без того яростное течение бурлящего белого потока стало просто свирепым. Меня несло словно щепку, и всё, что я мог осознанно делать, – это удерживать голову над поверхностью.

Нескончаемый шум в ушах, потеря ориентации, и как следствие – приложился головой об огромный валун. От этого удара едва снова не потерял сознание, но ледяная вода и нарастающий грохот мгновенно привели меня в чувство, и я увидел… водопад! Меня несло прямо к нему, причём с невероятной скоростью. Это конец, теперь мне точно не выжить.

Я улыбнулся, потому что не видел перед глазами надписи о неизбежной кончине. А спустя секунды летел, как брошенный камень, если только камни способны испытывать боль, и ударился о воду внизу, подняв такой фонтан, словно это был ещё один взрыв порохового заряда.

Сколько я провалялся в куче деревянных и каменных обломков, прибитых к берегу, сказать трудно. Долгое время я слышал раскаты взрывов, но потом понял, что гремят они только у меня в голове. По-настоящему же пришёл в себя, лишь когда осознал, что мне нужно встать и идти, чтобы не околеть в ледяной воде.

Напрягая все силы, я выбрался из завала и вскарабкался на берег. Бесцельно, неосознанно, почти вновь теряя сознание, двинулся вниз по течению, а добравшись до притока, повернул и направился вдоль него, прочь, как можно дальше от цивилизации.

Одинокий, грязный, оборванный, насквозь промокший, исцарапанный и избитый, я тем не менее остался в живых, а это уже что-то да значило. Если мне удастся раздобыть еду, одежду и найти убежище, то я, пожалуй, ещё некоторое время проживу. Много ли я хотел?.. Об этом я не раздумывал, брёл вниз по склону холма по течению притока. Целитель учил меня, что для того, чтобы выжить в дикой местности, всегда нужно идти вниз: вниз по течению, вниз по склону, и сейчас я следовал его советам.

Однако, хоть дорога и шла под уклон, местность оставалась гористой, и с приближением сумерек стало заметно холодать. Вдобавок местность пошла такая, что укрыться было решительно негде: вместо леса или хотя бы густых зарослей – лишь редкие деревца да кучки чахлых кустов.

Поначалу это нагоняло на меня страх: ведь кто бы ни пустился в погоню, легко мог углядеть меня издалека. Но потом мне пришло в голову, что меня, скорее всего, никто не ищет. Катастрофа на руднике, похоже, уничтожила кучу народа, и о том, что я выжил, никто знать не мог. Следовательно, для рудничных властей я мёртв. А какой дурак пустится в погоню за мертвецом?

Несмотря на эту утешительную мысль, я всё больше мёрз, так как становилось всё холоднее, да вдобавок желудок скручивало от голода, а усталость превосходила все мыслимые пределы. Я почти не соображал и двигался, побуждаемый инстинктом самосохранения.

Уже ночью забрёл в дубовую рощу. Земля под кронами могучих великанов была усыпана листвой и валежником. На всякий случай прибегнул к одному трюку, который показал мне когда-то целитель: выкопал ямку, устроил там подстилку из старой листвы, улёгся и присыпал себя сверху листьями и ветками. Не скажу, чтобы это была самая чистая постель, в какой мне доводилось спать, но, по крайней мере, она сохраняла тепло тела.

Спал беспробудно всю ночь и часть дня, пока мне не стало жарко. Выполз из ямы и увидел высоко в небе солнце. Чувствовал себя сносно, потому что выспался, но даже голод отступил перед болью, которую испытывало моё тело. Я снова двинулся вниз вдоль реки и вскоре опять убедился в правоте наставника: даже разветвляясь на множество рукавов и проток, она привела меня в узкую долину, где имелось поле сочной кукурузы, а поднимавшийся к небу дымок указал местонахождение глинобитной хижины его хозяина.

Скрытно я понаблюдал за лачугой. Хозяин возле неё рубил хворост и с виду был туповатым полукровкой, растолстевшим от каши и неумеренного употребления пива. Потом из дома вышла его жена – невысокого роста, моложавая, привлекательная чистокровная эльфийская женщина. Детей поблизости видно не было. Владелец хижины стал выговаривать женщине, что она принесла с холмов мало валежника, причём делал это злобно. Жена выслушивала брань молча, не пытаясь возразить, с характерным для многих женщин её народа покорным безразличием. Жизнь и без того была трудна, так стоило ли осложнять её, пытаясь спорить с мужчиной, который, будучи гораздо крупнее и крепче, запросто мог её избить…

Кукуруза ещё не созрела, но я сорвал зелёный початок. После чего хорошенько огляделся и заметил на подмытом берегу, между валунами, пещерку, которая и стала моим укрытием.

Сырое зерно в сочетании с речной водой вызвало бурчание в животе и лишь едва приглушило голод.

Пошёл дождь, и мне пришлось остаться в пещере на ночь. Я свернулся калачиком, обхватив себя руками. Хотя у меня зуб на зуб не попадал, но в конечном счёте усталость оказалась сильнее холода, и мне удалось уснуть.

На заре я выбрался на плоский камень и растянулся, чтобы, подобно змее или ящерице, которым для бодрости необходимо разогреть кровь, впитать в себя тепло утреннего солнца. Согревшись, я пошёл к реке. На берегу нашёл сухую ветку и, заострив её с помощью камня, изготовил острогу, после чего в маленькой прозрачной заводи попытался загарпунить рыбу. Наверное, с сотой попытки мне удалось-таки наколоть килограммового сомика. Умяв его сырым, вместе с чешуей, усами и потрохами, обсосав кости, я сразу почувствовал себя бодрее и решил выстирать своё тряпьё. После битья о камни и отжимания, расстелил рубище на солнце и сам, как был голый, разлёгся рядом и заснул.

Проснулся от ощущения неловкости. Такое возникает у человека, почувствовавшего на себе чужой взгляд. Я никого не видел, ничего не слышал, и эта тревога вполне могла оказаться обычным следствием застарелых страхов и привычки к постоянной опасности, но мне всё равно было не по себе. Только стайка птичек неожиданно взлетела с веток, и я не мог не задуматься, что же их потревожило?

Опасаясь спугнуть неизвестного наблюдателя резким движением, я медленно сел.

Увидеть женщину мне удалось не сразу: она пряталась в кустах по ту сторону реки и, возможно, наблюдала за мной уже долго. Я оставался нагим, но нисколько не беспокоился, чтобы прикрыться. Её моя нагота тоже явно ничуть не смущала.

Когда мои глаза отыскали женщину, я ожидал, что она припустит бегом, как испуганная лань, но не тут-то было: она осталась в кустах, продолжая рассматривать меня, причём совершенно бесстрастно, словно сидящего на камне жука.

– Привет, – произнёс я на высоком.

Она промолчала.

– Есть хочу, – промолвил я на эльфийском, который ходит среди простых людей, для убедительности похлопав себя по животу.

И снова никакой реакции. То же молчание, тот же пристальный, но равнодушный взгляд. А потом она поднялась и исчезла.

Я не знал, как мне лучше поступить – схватить своё тряпьё в охапку и бежать, найти подходящий камень, рвануть за женщиной и раскроить ей череп, пока она не успела поднять тревогу? Беда в том, что ни то, ни другое решение мне не подходило – и удрать в своём нынешнем состоянии я далеко не смог бы, и справиться с женщиной в открытой схватке мне вряд ли удалось бы.

Холодок страха пробежал по моим напряжённым нервам, но скоро страх сменился безразличием. У меня не было оружия и не осталось уже ни сил, ни энергии, ни смекалки – ничего. И ничего этого не появится вновь, пока я не отдохну и не восстановлю хотя бы частично свои силы. Поэтому я не стал дёргаться, а снова растянулся на камне, вбирая в себя энергию солнца, и опять заснул.

Проснулся я уже в полдень, по-прежнему ощущая страшную усталость. Походило на то, что усталость останется со мной навеки. Хуже того, у меня решительно всё болело. Казалось, всё моё тело изнутри представляло собой сплошную рану.

Я соскользнул с камня и, не имея сил встать, подполз к реке, чтобы напиться. И увидел по ту сторону реки, как раз напротив кустов, в которых скрылась женщина, маленькую плетёную корзинку.

Я так привык всего бояться и держаться настороже, что первая моя мысль была, это ловушка. Оставила для меня приманку, а рядом затаился мечтающий о щедрой награде её злобный муженёк с топором в руках. Однако особого выбора у меня по-прежнему не было – мне было необходимо поесть. С трудом поднявшись, я вошёл в реку, добрёл до корзинки, сцапал её, торопливо засунул в рот лепёшку и, уже спеша назад, проглотил её, почти не жуя.

Словно хищник добычу, я уволок корзинку в свою пещерку, где изучил содержимое. Там были простые лепёшки, лепёшки с завёрнутыми в них кусочками мяса, лепёшки с варёной кукурузой и даже медовые лепёшки. Я славил и Единого, и Тёмного одновременно, благодарение всем богам, то было пиршество, достойное короля!

Я набивал брюхо, пока не почувствовал, что оно может лопнуть, после чего опять выбрался на скалу, подставил, словно крокодил, солнцу округлившийся от сытости живот и вот уже теперь стал по-настоящему впитывать солнечную энергию, насыщая мускулы новой силой. Меня опять сморил сон, продолжавшийся на этот раз пару часов.

Когда я проснулся, женщина сидела на камне по ту сторону реки. Рядом с ней лежала стопка одежды.

Не позаботившись прикрыть себя, я перешёл речку и присел рядом с ней.

– Спасибо. Большое спасибо!..

И опять она промолчала, лишь взглянула на меня печальными изумрудными глазами.

Я знал, как нелегка её жизнь: ведь если в городах имперцы считали всех эльфов рабочим скотом, то крестьянка являлась рабочей скотиной ещё и для своего мужа. Её уделом были тяжкий труд, вечное молчаливое отчаяние, преждевременное старение и ранняя смерть.

Всё же мы обменялись несколькими фразами, когда я спросил то, что обычно спрашивают у женщин: много ли у неё детей? Выяснилось, что их у неё вообще нет, а когда я удивился тому, что такая красивая молодая женщина не имеет детей, она пояснила:

– Мой муж был наказан кастрацией, и теперь он никуда не годный мужчина. Поэтому вечно злится и бьёт меня, как били тебя. – Она сняла платье и продемонстрировала свои бёдра и спину с множеством рубцов от ударов плетью.

Всё-таки странно устроено человеческое тело. Я был измотан настолько, что совсем недавно с огромным трудом заставил себя встать, а вот мой член оказался совершенно невосприимчив к усталости, и пока я пялился на её грудь с маленькими тёмными сосками и заросший кудрявыми жёсткими волосками лобок, он поднимался и твердел.

В тот день на речном берегу мы стали близки и встречались, поддерживая нашу близость, на протяжении следующих пяти дней. А когда наконец расстались, я покинул её в штанах и рубахе из грубой самотканой ткани и соломенной шляпе. Через правое плечо на верёвке я нёс скатанное одеяло. Оно предназначалось, чтобы защищать меня от ночной прохлады, а завёрнутых в него лепёшек должно было хватить не на один день пути.

Работа на рудниках изгнала из моего тела весь жир, но зато, как я говорил, укрепила и закалила мышцы. Откормившись за несколько дней, я, конечно, не восстановил полностью былую форму, но, во всяком случае, в сочетании с отдыхом это дало мне способность продолжить путь.

Отросшие волосы падали мне на плечи седыми космами, длинная борода закрывала кадык, и я понимал, что выгляжу диким горным зверем, вырвавшимся из царства мёртвых. Теперь никто во мне не признал бы полуэльфа, скорее решил бы, что видит старика.

Следуя указаниям эльфийки, я перебрался за ближние холмы, где пересёк тропу, ведущую к главной дороге на Ильму. Вдалеке были видны поднимающиеся к небу струйки дыма – женщина предупредила, что в том направлении находятся рудники и это дымят печи, в которых выплавляется золото. Я невольно потрогал щёку, где было выжжено клеймо каторжника. К счастью, оно было небольшим и неглубоким, к тому же частично маскировалось бородой, так что человек случайный, скорее всего, не обратил бы на него внимания. Но лишь случайный, то есть не имеющий никакого отношения к рудникам. Тогда как любой знакомый с тамошними порядками сразу же опознал бы во мне беглого каторжника.

Укрывшись в кустах на склоне холма, я просидел там до темноты, присматриваясь к дороге. В основном по ней, как и по всем главным дорогам Калиона, тянулись караваны ослов: в сторону рудников они следовали тяжело нагруженные припасами, обратно же возвращались или с мешками золота, или везли нуждавшиеся в ремонте инструменты и детали для оборудования шахт, некоторые тащили подобранный по дороге валежник. Кроме того, на дороге попадались эльфы, которые везли на своих ослах на рынок собранный урожай и лекарственные травы, дичь и лесные ягоды, плетёную и глиняную посуду. Все передвигались группами по десять – двенадцать человек. Даже редкие имперские всадники из соображений безопасности предпочитали путешествовать не в одиночку.

И удивляться тут не приходилось. Рудничные тракты, по которым перевозилось немало ценностей, естественно, привлекали всякого рода любителей поживы – и обычных бандитов, и непокорных эльфов, и беглых рабов. Все они пополняли полчища грабителей.

Я вёл наблюдение за дорогой, пока меня не сморил сон, а проснувшись, продолжил свою вахту, подумывая о возможности присоединиться к какой-нибудь компании рудокопов, возвращающихся с заработков по истечении сроков найма. Беда, однако, заключалась в том, что вольнонаёмных работников, в отличие от заключённых и рабов, не клеймили, и, узнав во мне каторжника, они запросто могли выдать меня ради получения награды.

И тут мне на глаза попалась одинокая пожилая женщина, которая вела на поводу нагруженного плетёными корзинками ослика. «А ведь стоит только раздобыть осла и вьючные корзины, – сообразил я, – из меня получится превосходный местный торговец!» Да лучшего и не придумаешь!

Разумеется, я пережил приступ муки совести. Будь у меня деньги, я купил бы у старухи осла. Криво улыбаясь, я убеждал себя: ведь задуманное мной и так представляло собой благое дело. Я собирался избавить пожилую женщину от риска быть не только ограбленной, но и убитой, что вполне могло случиться, позарься на её осла настоящие бандиты.

С этой мыслью я спустился с холма и затаился в придорожных кустах. Вообще-то путница для эльфийской женщины была немалого роста и крепкого сложения, но я был уверен, что смогу напугать её и получить желаемое, не вступая в схватку и не причинив ей вреда.

Глава 30. Что посеешь…

Лицо женщины я не видел, но одежда и особенно старушечья шаль наводили на мысль о преклонном возрасте, тем более вела она своего осла медленно, опустив голову и сгорбившись.

Не желая слишком её пугать, я отложил свою палку, а когда женщина поравнялась с моим укрытием, выскочил на дорогу.

– Я забираю твоего осла! – грозно выкрикнул.

– Это мы ещё посмотрим! – прозвучал из-под шали мужской голос, и я увидел лицо молодого эльфа. – Руки подними! – приказал он, обнажая клинок.

На дороге послышался стук копыт. Я угодил в западню.

Эльф подступил ко мне, держа оружие наготове.

– Подними руки, полукровка, пока я не перерезал тебе глотку.

Я повернулся и бросился бежать назад, к холму, однако всадник вскоре настиг меня, заарканил, словно бычка, и ловко связал по рукам и ногам. Когда пыль осела, я, надёжно связанный, лежал на земле в окружении диких эльфов. Я решил, что попал в руки тех, кто продолжает следовать древним культам человеческих жертвоприношений, ибо взять с меня нечего и единственная моя ценность – жизнь.

Тот, кто заарканил меня, присел рядом и, взяв пальцами за подбородок, повернул лицо так, чтобы разглядеть клеймо. После удовлетворённо улыбнулся.

– Как я и думал, беглый каторжник. Но клеймо неразборчивое. Ты с какого рудника удрал?

Я молчал. Он отпустил моё лицо, поднялся и дал мне пинка.

– Впрочем, какая разница? На любом руднике нам дадут за тебя сотню монет.

Я понимал, что он прав. Заплатят сотню и будут считать это выгодной сделкой, ведь законная покупка раба обошлась бы руднику вдвое дороже.

Эх, и как я только мог позабыть одну из заповедей, которую постоянно повторял Пипус: если что-то кажется слишком хорошим, чтобы быть правдой, значит, это неправда. Только законченный простофиля мог клюнуть на такую примитивную приманку, как одинокая старушка с осликом. А ведь я вполне мог бы и по походке, и по осанке, и по движениям рук догадаться, что это мужчина. И как только меня угораздило так влипнуть? Я взорвал рудник и пережил взрыв, спасся из реки, уцелел, скорее всего, благодаря личному вмешательству кого-то из богов этого мира, разделил ложе с прекрасной эльфийкой, набрался сил от солнца – и что же? Клюнул на дурацкую приманку и буквально прыгнул в руки охотников за рабами!

– Эй, парни, – подал голос подошедший эльф, изображавший старуху с осликом, – этого малого я сцапал. Мне положена особая доля! – с вызовом воззрился он на их вожака, того, который осматривал моё лицо. – Эй, Одулин, слышишь меня? Мне положена особая доля, это будет по справедливости.

Услышав имя, я вздрогнул.

– Это я набросил на него петлю, – возразил эльф, которого назвали Одулином. – Он от тебя удрал.

– Но это я заставил парня клюнуть на наживку и выскочить из укрытия.

Я присмотрелся к белоголовому, с которым спорил эльф в женской одежде, гадая, может ли он оказаться тем самым Одулином, которому я в те давние дни помог бежать? Кто он, этот вожак охотников по имени Одулин?

Уладив разногласия с погонщиком осла, Одулин объявил, что, поскольку отправляться на рудник сегодня уже поздно, они встанут лагерем прямо на месте. Что и было сделано: охотники распаковали припасы и развели костёр. Я присматривался к вожаку, и это привлекло его внимание.

– Чего уставился? – Он отвесил мне очередной пинок. – Если попробуешь навести на меня порчу, я велю изрезать тебя на мелкие кусочки.

– Я тебя знаю.

Он ухмыльнулся.

– Ты не один. Моё имя гремит по всему Калиону.

– Когда я видел тебя в прошлый раз и спас твою жизнь, это имя ничего не значило.

По правде сказать, я спас не его жизнь, а его гениталии, но для большинства мужчин это было одно и то же. Эльф стал старше, отрастил куцую бородёнку, но я уже не сомневался: передо мной тот самый раб.

Одулин уставился на меня, прищурившись.

– Что-то я не пойму, о чём ты это?

– Помнишь, тебя привязали к дереву у дороги на Ильму? Твой тогдашний хозяин собирался тебя оскопить. Я перерезал твои путы, и в результате без яиц в тот раз остался он.

Одулин пробормотал что-то себе под нос, что именно – я не разобрал, опустился рядом со мной на колени и пристально всмотрелся в моё лицо. Как я понял, он старался представить себе, как бы я выглядел без бороды и всех тех отметин, что наложили на мой облик годы.

– Потешаясь над тем, что ты назвал себя принцем, – напомнил я, – твой хозяин грозился кастрировать тебя на глазах у других рабов, в назидание, чтобы все знали, что бывает с непокорными. Тебя сильно избили и привязали к дереву. Да, вот ещё: твой мучитель швырнул в тебя камень и сказал, чтобы ты сожрал его на обед.

По лицу эльфа я понял, что не ошибся: он был тем самым Одулином, которого я спас много лет назад. «Жизнь – это круг, – любил повторять Пипус. – Если проявить достаточно терпения, всё рано или поздно возвращается на круги своя. Все наши дела, и злые и добрые, рано или поздно напоминают о себе».

Я собрался продолжить свои воспоминания, но эльф шикнул на меня:

– Тише! Не нужно, чтобы кто-то услышал эти твои речи…

Он ушёл, не появлялся около часа, а потом вернулся с едой. Чтобы я мог подкрепиться, Одулин развязал мне левую руку.

Остальные охотники за беглыми рабами, сидя вокруг костра, толковали, как потратят полагающиеся за меня деньги. Из их разговора я понял, что им уже доводилось ловить и продавать на шахты беглых рабов, но такого здорового и крепкого беглеца им ещё не попадалось. Эх, видели бы они меня до того, как меня откормила сердобольная эльфийская красавица!

– Как мог беглый раб превратиться в охотника за рабами? – спросил я у Одулина.

– Я сражался с имперцами семь лет. За это время мой отряд вырос до сотни человек. Воровством этакой ораве уже не прокормиться, тем паче, многие обзавелись семьями, а значит, уже не могли так быстро скрываться в случае опасности. Высоко в горах мы основали поселение и, когда к нам нагрянули солдаты короля Калиона, отбросили их в лес. Однако они пришли снова, и в конце концов наше селение было предано огню, а нам пришлось бежать и искать новое место. А потом король предложил нам мир. Мы признавались свободными людьми и получали прощение всех прошлых преступлений, но в обмен обязывались сами отлавливать беглых рабов. Владельцы земли и пастбищ обычно скупятся и за своих беглецов платят мало, но владельцам рудников постоянно не хватает рабочих рук, и они денег не жалеют. Звучит, конечно, мерзко, не так ли, полукровка? Особенно если вспомнить, что рабовладельцы не считали эльфов за людей и часто убивали ни в чём не повинных рабов только для того, чтобы нагнать страху на других. И вот эльфы, ещё недавно сражавшиеся против угнетателей, теперь сами отлавливают беглых рабов за деньги!

Я слушал и размышлял: «Но с другой стороны, кто я такой, чтобы обвинять Одулина и его друзей? Не меня ли самого недавно откормила эльфийская женщина? И не я ли готов был ограбить другую такую же женщину, отобрав у неё осла и поклажу?»

– Возвращение на рудники для меня будет равносильно смертному приговору, – закинул я пробный шар.

– А что ты такого натворил, чтобы туда угодить?

– Родился…

Одулин пожал плечами.

– Смерть излечивает все хвори. Возможно, твоя смерть на рудниках милосерднее долгого умирания на свободе…

– А возможно, мне не стоило рисковать жизнью, спасая твои яйца. Как оказалось, я спасал не мужчину, а бабу!

Он ударил меня по голове, да так, что у меня в глазах потемнело, и снова связал мне руки. А перед тем как уйти, вкатил ещё один пинок и громко проорал:

– Учти, тебя накормили только потому, что мы не хотим дать тебе отощать, пока не получим деньги! Но советую тебе больше таких слов не говорить. Для владельцев рудников отсутствие языка не такой уж недостаток, и цены нам это сильно не сбавит.

Разбойники вокруг костра, услышав эти слова, загоготали.

Я лежал тихо, ожидая, когда мир перестанет трястись и озаряться вспышками. Кулаки у эльфа были величиной с пушечные ядра, и врезал он мне от души, не притворно… Только вот, перекатившись, я почувствовал на земле у себя под правым боком нож. Да и узлы на моей левой руке Одулин затянул не настолько туго, чтобы я не смог дотянуться до рукоятки.

До глубокой ночи охотники пили, горланили песни, спорили, но постепенно хмель одолел их всех – разговоры и пение сменились мощным храпом. Если они и потрудились выставить часового, то он тоже уснул.

Осторожно перерезав путы, я набросил на плечи свою накидку и, крадучись, направился к лошадям, которые уже знали меня, а поэтому не боялись. Четыре жеребца на тот случай, если охотникам потребуется срочно за кем-то гнаться, постоянно оставались осёдланными и взнузданными. У трёх я перерезал уздечки и подпруги, а вскочив в седло четвёртого, издал такой крик, что он пробудил бы и мертвецов. В ответ послышались яростные вопли проснувшихся разбойников. Пусть себе орут. К тому времени, когда они заново оседлают своих коней, я буду уже далеко.

Так начался период моей жизни, когда моё имя снова сделалось знаменитым в Калионе.

Сбежав при содействии Одулина от охотников за беглыми рабами, я решил начать новую жизнь. А почему бы и нет, ведь я стал обладателем коня и стального ножа. Однако с голодухи мне очень хотелось съесть коня, а нож – конечно, хорош, но всё же не шпага. Так или иначе я отчаянно нуждался в деньгах.

Случайно найденный топор навёл меня на мысль: почему бы не сделаться дровосеком? На Земле в каждой местности была своя страшилка. То Чёрный человек в лесу похищал юных дев, то маньяк-убийца, орудуя бензопилой, расчленял толпы шастающих где не надо туристов. А на дорогах, ведущих от рудников к Ильме, ходили слухи о безголовом призраке, именуемом Ночным дровосеком. Эльфы боялись его пуще древних злых богов, о которых уже почти забыли. Дровосеком же их ещё в детстве пугали, рассказывая на ночь страшные истории о исчадии Тьмы. Да и повзрослевшие слушатели сами угощали своих детишек теми же россказнями, ибо и вправду верили в блуждающего по лесам Ночного дровосека.

Мне подвернулся казначей ордена ловцов, путешествующий в паланкине. Десяток эльфов, вооружённых ножами и копьями, сопровождали сановника в качестве охраны и, конечно, силы были неравные – одинокий беглый раб с ножом против отряда копейщиков. Напади я на них, они истыкали бы меня копьями, и я стал бы похож на подушку для иголок, но у меня имелось секретное оружие – мой топор!

Едва солнце спустилось за верхушки гор и над дорогой разлился призрачный свет, представление началось. Когда процессия казначея добралась до вершины холма, сопровождавшие его эльфы остановились. Неожиданно они услышали стук топора. Поскольку никакого жилища поблизости не было, это и впрямь могло показаться несколько странным, но не более того, во всяком случае, ловцу, который, разумеется, не придавал особого значения пусть даже и не совсем уместному звуку. Но одно дело – имперец, а совсем другое – суеверные эльфы!

Стук продолжался, я же из своего укрытия наблюдал за ними. Эльфы затравленно переглядывались. Рубить дрова доводилось каждому из них, но им чудилось, что этот топор разрубает не дерево… а плоть.

Движение прекратилось, однако ловец даже не заметил разворачивающейся драмы, ибо дремал, уронив на грудь голову.

И вот, когда страх и растерянность эльфов достигли высшей точки, я вскочил на коня, набросил на голову одеяло с прорезями для глаз и, безумно завывая и размахивая топором, вылетел из своего укрытия на дорогу. В сумраке да вдобавок в глазах перепуганных эльфов этого было вполне достаточно, чтобы сойти за безголового злого духа.

Эльфы-телохранители пустились наутёк. Носильщики, бросив паланкин, последовали их примеру. Проснувшийся казначей дико заорал, но это не помешало мне накинуть на него верёвку и увести с дороги в лесную чащу.

Удалившись на расстояние, позволявшее не опасаться возможного преследования, я остановил коня. Ловец немного истрепал шелка и кружева, но массивная золотая цепь осталась при нём, как и увесистые кошели на широком кожаном поясе.

– Единый покарает тебя за это! – завопил он, хватаясь за мешочки с деньгами.

Я приставил нож к его толстому брюху.

– Если и накажет, то вместе с такими, как ты, жирными пиявками, которые копят богатства и рядятся в шелка, отбирая у бедняков последнюю корку!

Пощекотав его глотку стальным остриём, услышал:

– Не убивай меня!

Его мольба после прозвучавших угроз развеселила меня.

– Да что ты, разве я похож на убийцу?

Если судить по выражению его лица, то, боюсь, я был очень даже похож. Но если жизнь этому лицемерному представителю ордена я оставил, то ограбил его, надо признаться, очень состоятельно. Забрал не только деньги и украшения, но и всю его щегольскую одежонку, включая прекрасные туфли из телячьей кожи.

– Когда тебя спросят, кто совершил это злодеяние, отвечай, что тебя ограбил Амадеус-бастард. Скажи всем, что я – принц-полукровка, объяви повсюду, что ни один имперец не сможет быть спокоен за своё золото и свою женщину, пока я жив!

– Ты не можешь бросить меня в этой глуши! Да ещё и босым!

– Эх, служитель Единого, если бы ты вёл праведную жизнь, Он не допустил бы этого…

На том мы и расстались. Я оставил его в чаще раздетым и босым, посылающим мне вслед проклятия, вместо того чтобы молить своего бога о спасении.

Так началась новая жизнь Амадеуса-бастарда, причём мои успехи на этом поприще были столь значительны, что очень скоро у меня в подручных уже обретались с десяток головорезов. Но должен с прискорбием признать, что не все мои новые друзья оказались столь же способными и умелыми, как я. Те, кто не мог уклониться от клинков и мушкетных пуль с той же легендарной ловкостью, что и я, были убиты, а тех, кто пытался присвоить себе больше, чем приходилось на его долю, я прогонял или убивал.

По правде сказать, первого же полукровку, вознамерившегося перерезать мне глотку, чтобы добраться до денежного ящика, я не просто убил, а ещё снял с негодяя белоснежный скальп и повесил его на рукоять своей шпаги в назидание другим. Хотя эта мера оказалась не такой уж действенной. Всего за несколько недель у меня добавилось ещё три такие подвески – из чего я заключил, что расхожие представления о разбойничьем братстве не соответствуют действительности.

Мы быстро передвигались по всему Калиону, появляясь там, где нас никто не ждал: то несколько раз подряд грабили путников на одном и том же перекрёстке, то, не щадя лошадей, переносились в совершенно другую часть страны. Причём я нередко передвигался открыто, днём, под видом торговца гитарами, используя тот же трюк, к которому прибегали мы с Рикусом по совету господина Фируза, когда преследовали тёмного эльфийского колдуна. Всего несколько гитар, навьюченных на спину коня, со стороны казались впечатляющим грузом, однако почти ничего не весили, а значит, конь мог, если потребуется, скакать очень быстро.

Теперь моя жизнь состояла из терпеливого ожидания в засадах, стремительных нападений и столь же стремительного бегства, необходимости всегда оказываться на полшага впереди королевских солдат, большого количества выпивки, малого – любви и постоянной опасности от соучастников. Этих негодяев, готовых всадить нож в спину из-за жалкой монеты или ради благосклонности никчёмной шлюхи. Разумеется, всё это мне было не по душе.

Хотя в юности этого воплощения я и вёл жизнь самого настоящего попрошайки, но сейчас, по сравнению с подонками, с которыми свела меня разбойничья доля, чувствовал себя аристократом и предавался горьким воспоминаниям о Пипусе, ставшем мне в этом мире отцом, о целителе, научившем меня выживанию здесь, и о господине Фирузе, спасшем мне жизнь, привившем мне благородство и принявшем ужасную мученическую смерть у меня на глазах. Вспоминал я и о Рикусе, спасшем меня от убийц и сделавшем из меня бойца. Но чаще всего я вспоминал о женщине с лучащимися синими глазами и радужной улыбкой, молодой красавице, писавшей чувственные стихи и картины, дважды спасавшей меня, о той, которую я полюбил всем сердцем, хотя и знал, что нам никогда не быть вместе…

Глава 31. Неожиданная встреча

Пролетел год, оканчивался второй. По-настоящему крупные и удачные ограбления бывали редко. В целом моя жизнь походила на балансирование на краю пропасти, на хождение по опасной горной тропе над обрывом, где полным-полно неожиданных поворотов и развилок. И вот сейчас я оказался у одной из них.

На втором году своих разбойничьих похождений я стал настолько знаменит, что все в Калионе начали принимать повышенные меры предосторожности. Дороги, по которым намечалась перевозка казённых ценностей, патрулировались солдатами, обозы с золотом двигались под усиленной охраной, путешественники собирались в многолюдные караваны. С каждым месяцем наша добыча становилась всё более скудной.

В столь сложных обстоятельствах нам зачастую приходилось довольствоваться тем малым, что ещё оставалось доступным: грабить состоятельных путников, у которых хватило самоуверенности или глупости отправиться в дорогу в одиночку. Зачастую эти люди путешествовали на превосходных лошадях и надеялись, случись что, ускакать от любой погони.

Но на сей раз нам подвернулся путник в паланкине. Мне это даже показалось подозрительным – уж не подсадная ли это утка? Ловушка вроде той, которую устроил мне Одулин.

Этот паланкин мы углядели с того места, где накануне устроили бивуак. В последний раз добыча досталась нам две недели назад, да и то мы особо не поживились: всего-то ограбили торговца, вёзшего в Ролон просо. Мои люди роптали, и я понимал, что, если нам в ближайшее время не удастся повстречать какого-нибудь жирного купчину, мне придётся пополнить коллекцию скальпов на эфесе. Ясно, что хотя столь лёгкая добыча и выглядела подозрительно, позволить себе упустить её я не мог.

Разумеется, мы сперва провели тщательное наблюдение, после чего у меня сложилось впечатление, что мы имеем дело с редкостным дураком. Он ехал в паланкине, который несли четверо эльфов – и всё! Никакой охраны! Никаких сопровождающих, в том числе и тех, которые до поры до времени могли бы держаться на расстоянии. Походило на то, что полоса невезения для нас закончилась и, воодушевлённые, мы устремились вниз, размахивая клинками и издавая устрашающие крики. Эльфы тут же пустились наутёк, однако вместо жирного купца или королевского чиновника из паланкина выскочил аристократ со сверкающей шпагой. Самый прыткий из моих бандитов, скакавший первым, был выбит из седла и мгновенно расстался с жизнью, а меченосец вскочил на его коня и вместо того, чтобы ускакать, пришпорил его мне навстречу с явным намерением отправить меня вдогонку за моим соратником.

И ведь чуть-чуть не отправил, ибо, увидев лицо Рикуса, я был настолько ошеломлён, что едва увернулся от его клинка.

– Рикус! Это же я, бастард! Твой бастард!

– Тёмный, сгинь! – выдохнул он, а потом громоподобно расхохотался: – Амадеус, надо же! А ведь не я ли учил тебя быть грабителем?

Волосы и бороду моего друга подёрнуло сединой, он сильно исхудал – примерно так же выглядел я сам, когда вырвался с рудников. А позже, сидя возле костра, Рикус поведал свою историю.

Он наплёл мне, будто победил сотни врагов, спас принцессу и прибыл в Ролон с полным карманом драгоценных камней. Но карты, вино и женщины изрядно этот карман облегчили.

– Сколько же у тебя осталось? – поинтересовался я.

– Признаться, я истратил последнее серебро, чтобы нанять этот паланкин. Видишь ли, чтобы купить лошадь, у меня уже не было средств… Ну а как ты, бастард? Много ли сокровищ добыл, сделавшись вожаком знаменитой банды?

Я прочистил горло и смущённо признался:

– Ну, вообще-то у меня есть немного проса.

Рикус расхохотался. Хохотал он громко и долго.

– Ох, бастард, ну уморил! Похоже, ты у меня так ничему и не научился.

– Нет, Рикус, ты не прав. Ещё как научился. Только не тому, чему надо…

А на следующий день мы повернули к горам.

– Будь у меня приличная сумма, я мог бы вернуться в Ролон, дав на лапу паре королевских чиновников, – строил планы Рикус.

– У меня только мешочек проса, – напомнил я ему.

– Хотя чиновники наверняка потребовали бы не одну пригоршню золота… Но вот тебе, – покачал головой Рикус, – я не советовал бы соваться в Ролон, даже будь у тебя гора золота. Знаешь, что я первым делом услышал, когда пересёк границу Калиона? Меня предупредили: остерегайся Амадеуса-бастарда. Конечно, Амадеусов и бастардов на свете полным-полно, но я вопреки всему надеялся, что этой знаменитостью окажется мой друг.

Рикус считал, что нам с ним следует и дальше пробавляться грабежами, пока не наберётся достаточная сумма, чтобы отбыть в метрополию.

– Нам необходимо убраться из Калиона на пару лет, не меньше, потому что до тех пор, пока мы не сможем пройтись по главной площади Ролона, не опасаясь ареста, нам нечего и думать о борьбе с Корином де Мозером.

Я был не против отправиться с Рикусом в империю, но меня смущало, что суть его замысла сводилась к тому, чтобы привезти туда из Калиона несметные сокровища и зажить в столице столиц по-королевски, в то время как всё наше богатство на настоящий момент составлял мешок проса. И вряд ли положение изменится к лучшему: было ясно, что чем дольше мы будем грабить, тем шире разнесётся недобрая слава и тем больше предосторожностей будут предпринимать купцы. О чём я и сообщил своему компаньону.

– Спасибо, Амадеус, ты настоящий друг! Пойми же, я хочу раздобыть богатство не только для себя, но и для тебя тоже. И не собираюсь рисковать из-за ерунды. Вместо множества мелких нападений нам нужно разработать грандиозный план одного большого ограбления, в результате которого мы раздобудем столько золота, сколько нам нужно. А средств нам потребуется немало – быть благородным господином дорогое удовольствие!

Увы, прошло масса дней, а план так и не появился.

Удача улыбнулась, лишь когда мы выследили компанию, следовавшую по дороге в Ильму, – господина, передвигавшегося в паланкине со слугой-имперцем и отрядом эльфов-телохранителей. Правда, наш пленник оказался не богатым купцом, а чиновником императора.

– Казначейский инспектор, – разочарованно пробормотал Рикус. – Вместо денежек с монетного двора нам попался чинуша, которого направили на этот двор с проверкой.

Связав обоих имперцев, инспектора и слугу, мы обыскали их одежду и паланкин, прикидывая, нельзя ли будет содрать за чиновника хороший выкуп. Бумаги, имевшиеся при крючкотворе, позволяли ему провести всестороннюю инспекцию монетного двора на самом крупном руднике Калиона, после чего он должен был отослать императору детальный отчёт и с той же целью отбыть на другие рудники, имеющие разрешение чеканить монету.

– Надежды на выкуп слабые, – удручённо покачал головой Рикус. – Судя по удостоверяющим полномочия документам, этот тип собрался нагрянуть с неожиданной ревизией, и о его прибытии никого не уведомляли. Сам понимаешь, ни владельцу рудника, ни его управляющему радости в такой ревизии никакой, и если мы потребуем за пленника выкуп, они заявят, что ни о каком инспекторе не знают, в надежде, что мы прикончим его и заодно избавим их от проверки. – Рикус тяжело вздохнул.

– Утро вечера мудренее, – сказал я, – поспим, а там, глядишь, что-нибудь толковое на ум и придёт.

Мы завернулись в плащи и улеглись, прокручивая в уме различные варианты. Перерезать пленникам глотки и бросить тела на дороге для устрашения других путников? Попробовать всё-таки содрать выкуп? Или отпустить ко всем чертям, раз от них всё равно нет никакого толку?

Озарение снизошло на меня во сне, посреди ночи. Проснувшись, как от толчка, я немедленно растолкал Рикуса.

– Слушай, ведь этот чинуша сказал нам, что прибыл из метрополии, что ни родных, ни знакомых в Калионе у него нет. То есть выкуп просить не с кого.

– Ну и стоило ли будить меня, чтобы сказать то, что я и так знаю?

– Неужели ты не понимаешь, что тот, кто заявится на монетный двор с бумагами, подтверждающими полномочия инспектора, будет там принят как самый настоящий инспектор!

Рикус в ярости схватил меня за горло:

– А неужели ты не понимаешь, что я придушу тебя на месте, если ты сию же минуту не объяснишь, к чему всё это городишь?

Я оттолкнул его руку.

– Слушай, олух, этот монетный двор битком набит серебром и золотом, его там хватит, чтобы купить небольшое королевство. Штурмом монетный двор не взять, зато мы запросто можем войти туда, предъявив бумаги этого чиновника!

Рикус потряс головой.

– Похоже, от недостатка вина и женщин у меня начались галлюцинации. Слышится чёрт знает что. Представляешь, почудилось, будто ты только что предложил заявиться на монетный двор с бумагами инспектора!

– Рикус, ведь в лицо этого инспектора никто не знает. Кто он такой, следует лишь из императорского патента, подтверждающего его полномочия. Если ты предъявишь это письмо, тебя и посчитают инспектором…

– Ох, бастард, бастард… Блистательный план, что и говорить. Я предъявляю бумаги инспектора и – да, вместе с тобой в качестве моего слуги попадаю на монетный двор. Там мы набиваем карманы – нет, какие к Тёмному карманы! Мы навьючиваем на коней мешки с монетами и отправляемся восвояси. И этот бред ты всерьёз выдаёшь за план?! – Он выразительно погладил кинжал.

– Ах, Рикус, ну почему ты всегда так торопишься делать выводы? Дай мне закончить.

– Ну так скажи, шепни хоть на ухо, как именно мы собираемся забрать сокровища с монетного двора, пусть даже благополучно попав внутрь?

Я зевнул, неожиданно ощутив навалившуюся усталость, повернулся к нему спиной, устроился поудобнее и только тогда сказал:

– Пока я придумал только способ проникнуть на монетный двор. Мы даже не знаем, как там, внутри, всё устроено и на что похоже. Вот попадём туда, осмотримся хорошенько, тогда и найдём подходящий способ забрать оттуда сокровища.

…Утро выдалось зябким и молчаливым. Только после завтрака Рикус заявил:

– Твоя затея выдать себя за имперского инспектора – тупая и глупая до крайности. Больше скажу: она относится к тем сумасбродным авантюрам, ввязавшись в которые я так часто едва не оказывался на виселице.

– Ну так как, будем мы претворять её в жизнь? – поинтересовался я, скорее чтобы поддержать его актёрскую игру.

– Разумеется, будем!

Мы стали со всех сторон присматриваться к инспектору и его слуге, заставляя их двигаться и говорить. Ведь для актёра важен не грим или костюм, главное для артиста – внутренний настрой, нужно обязательно понимать персонажа, кого он собрался играть.

Рикус и тут стал поучать меня.

– Примечай, как этот никчёмный крючкотвор говорит, как он задирает нос, словно сам запах, исходящий от нижестоящих, раздражает его благородное обоняние. А как вышагивает – будто у него жердь в заднице. А теперь смотри. – Рикус воспроизвёл один из характерных жестов казначея, а потом прошёлся взад и вперёд. – Ну, бастард, что ты увидел?

– Тебя, Рикус, тебя. Воина, смело вышагивающего в ожидании нападения, положив руку на эфес.

– Точно! Но тот, кого мне следует изобразить, провёл всю свою жизнь в тиши кабинетов и за надёжными стенами имперского казначейства. Он живёт в мире цифр, а не активных действий и привычен не к шпаге, а к перу. Сутулится, оттого что вечно горбится над чернильницей, пальцы скрючены, словно между ними зажато перо, глаза подслеповаты из-за постоянного чтения бумаг в неровном свете свечей. Чтобы разобрать буквы и цифирь, бедняге приходится наклоняться к бумаге или подносить её к глазам. Однако, что ни говори, он представляет особу императора в своём деле, и потому эта жалкая канцелярская крыса буквально раздувается от осознания собственной значительности.

Слушая Рикуса, я не мог не восхититься, признавая его правоту. В который раз взглянул на себя, сравнивая с ним, и приуныл: как был в прошлой жизни неудачником, так и тут остаюсь им. Хотя стоит ли делать такое сравнение? Например, как раз если сравнить меня нынешнего с тем тюфяком, которым я был в прошлой жизни, то я уже совершил немыслимое превращение в разбойника, о котором знает и говорит целая страна!

– А теперь, бастард, присмотрись к слуге, к его нерешительной походке, к тому, как он опускает глаза, поймав на себе взгляд любого вышестоящего, как вздрагивает от резкого замечания.

Но в конце-то концов я тоже стал опытным актёром! Разве мне не доводилось умело играть роль отщепенца или выдавать себя за целителя? А кузена благородного господина? Уж надо думать, справиться с ролью какого-то там слуги будет нетрудно…

Я продемонстрировал свои возможности Рикусу.

– Нет, нет, несчастный тупица! Предполагается, что ты слуга, а не пронырливый нищий. Слуги послушны господам, но это не жулики, норовящие вышибить из них слезу!

После нескольких дней тренировок, оставив инспектора и его слугу в руках наших сообщников-бандитов, мы отправились в горы, прихватив одежду и бумаги пленников.

Чтобы сделать шевелюру Рикуса похожей на инспекторскую, я выкрасил его волосы особым отваром коры. После этого его чёрные как вороново крыло волосы стали серыми с проседью. Не забыл изменить цвет и своих волос. Ещё понюхал щепотку цветочной пыльцы, от которой мой нос раздулся, а черты лица исказились. Вообще-то слуг всё равно никто не запоминает, но на всякий случай я хотел быть уверенным: если что, будут искать малого со здоровенным носом.

Мой друг не расставался с моноклем. Во-первых, он входил в образ, а во-вторых, тоже хотел остаться неузнанным, если доведётся попасться на глаза кому-нибудь из служащих монетного двора потом в привычном образе аристократа. Рикус даже сочинил историю, с помощью которой намеревался ограничить наши контакты со служащими монетного двора. Он понимал, что тамошний управитель наверняка станет всячески обхаживать инспектора, чтобы расположить его к себе, будет поить вином, может, предлагать ему услуги красивых женщин. Поэтому решил сказать сразу, что спешит завершить проверку и к сроку представить отчёт императору.

Когда появился забор, огораживающий территорию рудника и монетного двора, Рикус вышагивал напряжённо, словно ему засунули в задницу рукоять шпаги, а я тащился за ним, шаркая ногами, точно был слишком туп и ленив, чтобы сначала их поднимать, а потом ставить на землю. Так же я нёс за «своим господином» футляр из тонкой кожи, где лежали бумаги, подтверждающие его полномочия.

Сразу выяснилось, что управляющего монетным двором на месте нет. Он находился в Ильме. Сопровождал особо ценный груз – отчеканенные монеты. А вот его помощник встретил нас не слишком приветливо.

– Пять лет назад здесь уже проводилась подобная проверка, – угрюмо заявил он, – результатом чего стал представленный императору отчёт о состоянии дел, насквозь лживый и клеветнический. Между тем мы управляем лучшим монетным двором в империи, причём с наименьшими затратами.

– А вот это мы и проверим, – тут же заявил Рикус. – К нам поступили сведения, что дело у вас поставлено из рук вон плохо, чеканка никудышная, вес не выдерживается, вовсю процветает казнокрадство, а серебро и золото от вас так и утекает – где ручейками, а где и реками!

– Ложь! – возмущённо вскричал чиновник, но пыл его сразу поутих.

Не зря прежде, чем расстаться с настоящим инспектором, мы вызнали у него кое-какие сведения насчёт работы монетного двора. Главное, что было уяснено сразу, это факт покупки должности управляющим. И уж, конечно, человек, заплативший немалые деньги, стремился возместить затраты и сверх положенного дохода получал дополнительный, прибегая ко всякого рода мошенническим ухищрениям. Нам нужно было только обнаружить излишки золота и серебра, свидетельствующие о проведении монетным двором неучтённой чеканки монеты, а также другие мелкие нарушения, о которых настоящий инспектор с радостью сообщил нам, как только огонь лизнул его пятки.

Глава 32. Я становлюсь богачом

Как и на руднике, где я усердно трудился, вынашивая планы на побег, большой участок был окружён частоколом. Этот рудник находился в долине, между горных хребтов на берегу бурлящей речки. За ограждением высились огромные дубы, или, как их называют эльфы, руфусы. Должно быть, рудник открыли на территории бывшего эльфийского капища, что, по эльфийским поверьям, отпугивало удачу, но имперцы, видимо, посчитали иначе и не ошиблись.

Здание монетного двора выглядело настоящей крепостью. Наружные стены имели толщину более метра. На уровне первого этажа окна отсутствовали, а на втором были забраны толстыми частыми железными решётками. Однако полы на обоих этажах были деревянными. Во всём здании имелась только одна, располагавшаяся в самой середине фасада прочная дверь сантиметров в сорок толщиной, а стояло это строение особняком, у старого дерева, такого огромного, что никакой другой руфус в его тени не смог вырасти. Ни одно другое здание к нему не примыкало. Ночью территорию у монетного двора патрулировали двое стражников, а днём всякий входивший на монетный двор подвергался тщательному осмотру. Покидающие же его люди и вовсе сбрасывали одежду перед осмотром.

Слитки серебра и золота складывались на железные полки и прочные железные столы. Казалось, это добро только и ждало, чтобы кто-то вынес его наружу.

Похоже, существовало лишь два способа проникнуть без дозволения внутрь – высадить дверь или проделать взрывом брешь в стене. И то и другое повлекло бы за собой тревогу и мгновенное появление солдат и надсмотрщиков за рабами.

Рикус углядел тайник, где хранили мешки для верчения. О них нам любезно рассказал инспектор, когда кожа на его пятках покрылась волдырями. Отчеканенные серебряные и золотые монеты ссыпались в мешки из грубой ткани – для уменьшения веса серебра и золота в сравнении с номиналом. Эта мошенническая уловка называлась верчением. Специально нанятые люди часами трясли и вертели мешки с монетами. Те тёрлись друг о друга, и хотя вес каждой отдельно взятой монеты изменялся незначительно, практически незаметно, на холстине оседала серебряная и золотая пыль. Когда через верчение проходили тысячи монет, количество полученного таким образом драгоценного металла оказывалось весьма существенным. На некоторых мешках даже сохранились следы серебряной пыли. Это, конечно, было сущей ерундой, но Рикус вёл себя так, словно выявил неопровержимые доказательства страшных злоупотреблений, и с несчастным помощником управляющего говорил сурово и резко, недвусмысленно намекая на неминуемую тюрьму, а то и виселицу. К тому времени, когда они с Рикусом удалились в кабинет чиновника, бедняга весь позеленел и обливался от страха потом. Через какое-то время мой компаньон вышел и, улыбаясь, подмигнул мне. Помощник же управляющего выскочил из кабинета как ошпаренный и вскоре под тем самым одиноким руфусом был установлен столик, и нас пригласили отобедать чем Единый послал.

– Ну и сколько ты из него выжал? – спросил я, когда мы утолили первый голод. – Небось, хорошо поживился?

Рикус посмотрел на меня искоса.

– Откуда ты знаешь?

– А откуда я знаю, что солнце восходит по утрам? – рассмеялся я. – Ясное дело, что ты не мог содрать хороший куш с бедолаги, готового в ногах у тебя валяться, лишь бы не отправиться в застенок. Но ты, конечно же, изначально намеревался поделиться добычей с напарником…

– Тысячу империалов…

Это, естественно, не сармийские десятинники, но сумма весьма внушительная.

– О Единый! – вырвалось у меня.

При нашей нищете это было целое состояние.

Я быстро произвёл в уме некоторые подсчёты. При скромной жизни этих денег должно было хватить нам обоим на год. Правда, Рикус, имевший привычку вылезать из-за карточного стола, только чтобы завалиться в постель со шлюхой, мог пустить их по ветру за неделю.

– Если мы будем благоразумны…

– Мы удвоим эту сумму ещё до возвращения в лагерь. Эх, в былые времена знавал я одно местечко в Ильме… Уверен, оно и сейчас работает. Три игровых стола и пять самых красивых женщин в Калионе!

Я застонал и закрыл уши ладонями. Встал из-за стола и с разворота пнул опавшую листву. Тут же зажал кулаком рот, чтобы не взвыть от боли. Похоже, под листвой притаился камень, о который я расшиб пальцы на ноге. Присев на корточки, я расчистил листву и увидел большое бронзовое кольцо…

Как ни в чём не бывало вернулся за стол и заговорщическим тоном сказал:

– А ты уже не собираешься грабить этот монетный двор?

Рикус посмотрел на меня с сожалением и покачал головой.

– Друг мой бастард! Вот оно – золото в сундуках. Самая разная монета, отчеканенная для Калиона, Сармы и герцогств империи. Мы можем открыть любой сундук и пересчитать монеты, но как вынести это сокровище за частокол, не имея армии, я не знаю…

– Однажды в детстве я стал свидетелем ужасной казни. Полукровку, сбежавшего с этого рудника с золотыми самородками, поймали и казнили. Перед тем как несчастному рабу отрубили голову, он завопил на высоком: «За самым могучим руфусом ищи подземный ход!»

– И-и-и, – просипел Рикус, вставая из-за стола.

– Я его нашёл…

Мы развили бурную деятельность, пересчитывая монеты из каждого сундука до глубокой ночи. От нашего усердия помощника управляющего едва удар не хватил. Поначалу он всячески намекал Рикусу, что им стоит уединиться, но мой друг игнорировал все его намёки. И когда бедолага обречённо опустился на стул, мой подельник, безупречно играющий роль имперского проверяющего, только ускорился, выстраивая на столе столбики монет.

К ночи он окликнул чиновника и доверительно сообщил, что солдаты должны быть уверены в строгости проверки.

– Достаточно переживаний, мой друг. Идите спать, а я для вида ещё поработаю.

Помощник управляющего закивал и пробкой выскочил из здания монетного двора.

Спустя полчаса после его ухода на воздух выбрались и мы. Голоса стражников слышались вдали. По-видимому, они переговаривались со стражей на воротах.

Я отыскал кольцо, и мы с Рикусом потянули за него. Удалось поднять тяжёлый, обитый медью деревянный щит. Открылся чёрный провал, из которого потянуло сыростью и отчётливо стало слышно журчание воды. Разведывать, что там и как, времени у нас не было.

Мы вернулись в здание монетного двора и стали заполнять мешки для верчения золотом. Только золотом! Монетами самых разных номиналов и чеканки. Потом вытащили мешки наружу и доволокли их к дубу, который руфус.

Принимая от Рикуса очередной мешок, я спихивал его в дыру, в затопленный туннель и надеялся, что мешок упал не в какой-нибудь омут, а в ручей.

Наконец вслед за нашим сокровищем в неизвестное спустились и мы. Рикус прихватил из дома масляный светильник и в тусклом колеблющемся свете я увидел расщелину в скальной породе, древесные корни, свисающие сверху и неглубокий ручей, лишь слегка подмочивший наши мешки.

Мой напарник заверил меня, что поднявшийся ветер заметёт щит, прикрывающий лаз новой листвой.

Мы взяли с собой столько золота, сколько могли унести, и отправились по подземному ходу в сторону рудничных ворот. Минут через десять благополучно выбрались наружу метрах в двухстах от частокола.

– Бросай золото здесь, бастард. Мы ещё не доиграли свою игру…

Он вряд ли мог заметить мой удивлённый взгляд. Вокруг было темно. Но на мой безмолвный вопрос тут же и ответил:

– Мы как ни в чём не бывало вернёмся по подземному ходу назад, прикроем основательно листвой люк, а потом запрём сундуки с оставшимся золотом. Хорошо выспимся, а утром неспешно, чтобы никто не заподозрил нас в краже, уйдём.

Мне оставалось только кивнуть.

Утром мы позавтракали с помощником управляющего, который к первой взятке добавил Рикусу маленький мешочек с золотыми монетами, и спокойно вышли за ворота рудника.

Наши кони паслись там, где мы их оставили. Сняв путы, мы оседлали их и поскакали к нашему лагерю, куда и добрались без приключений.

По прибытии имперского проверяющего и его слугу Рикус отпустил. Наши люди получили по золотой монете, и со всеми нашими лошадьми мы отправились за мешками с золотом.

Я думал, Рикус справедливо наградит моих людей, но они сами напали на нас, едва увидев добытые на монетном дворе сокровища. Меня они, может, и застали врасплох, но только не прожжённого бретёра. Рикус в считаные секунды наделал в телах подлой троицы с десяток отверстий, несовместимых с жизнью. Высыпав на их тела горсть золота, он сказал:

– Если бы эти негодяи не попытались нанести нам удар в спину, нам с тобой всё равно пришлось бы их убить. Сам посуди, если бы мы разделили добычу, как предполагалось, эти остолопы наверняка начали бы хвалиться свалившимся на них богатством, и очень скоро привлекли бы к себе внимание и оказались в темнице. А так пусть их найдут солдаты короля и решат, что монетный двор ограбила целая банда головорезов, которые потом не смогли поделить добычу.

Мы нагрузили лошадей золотом и отправились к Ильме. В одной из неглубоких пещер припрятали сокровища, упаковав для себя несколько кожаных сумок с золотом в количестве, вполне достаточном, чтобы до конца дней вести жизнь богатых бездельников.

Мы тщательно замаскировали вход в пещеру камнями и ветками, и оставалось надеяться, что наш клад не обнаружит случайно какой-нибудь эльф. С другой стороны – что ему тут делать?! Земля около этого схрона была непригодна для земледелия, а на камнях почти не росла трава, чтобы привлечь сюда пастуха.

В Ильме мы сменили плебейских лошадок на чистокровных скакунов, приоделись, как полагается благородным господам, и спустя два дня уже направлялись в сердце империи, в столицу столиц, славный город Ренивьеду, о которой Рикус рассказывал с придыханием.

Глава 33. Ренивьеда

Наше путешествие к центру империи походило на сон, сказку о бедняке, ставшем принцем. Когда у тебя есть много денег и на поясе висит в ножнах клинок, а под тобой породистый скакун, неприятности, возможные и вероятные, обходят тебя стороной. Ведь никому не хочется противостоять успешным аристократам, а услужить готов каждый.

Мы ехали уже неделю, когда Рикус вдруг изумил и напугал меня неожиданным нападением.

Проснувшись среди ночи, я обнаружил, что он стоит надо мной с кинжалом в руке, и прежде, чем я успел что-то предпринять, он полоснул меня по лицу. С окровавленной физиономией я вскочил с кровати и отпрыгнул в угол, где, скорчившись от боли, выхватил кинжал.

– К чему всё и шло, да, друг? Ты рассудил, что целое сокровище лучше, чем половина, верно?

Рикус сел на свою койку и отёр кровь с клинка.

– По прибытии в Ренивьеду ты поблагодаришь меня: теперь на тебе нет клейма каторжника.

Моя рука непроизвольно потянулась к кровоточащей ране на щеке, а Рикус потянулся на кровати.

– Ты же эльфийский колдун и имперский лекарь? Если к утру не истечёшь кровью, тебе придётся придумать для столицы подходящую историю, объясняющую происхождение шрама…

В дороге Рикус поведал мне историю первого императора, покорителя степи. Для победы над кочевниками он объединил несколько королевств. Так родилась империя.

Ренивьеда превзошла всё, что я мог себе вообразить. Город был больше, грандиознее, великолепнее Ролона не только по размеру, но и по содержанию: её могучие укрепления – высокие, прочные, незыблемые – обладали способностью как сдерживать натиск армий, так и противостоять разрушительному действию времени. Когда мы оказались на многолюдных улицах, я, как последний неотёсанный олух из глубокой провинции, только и делал, что вертел головой по сторонам с разинутым от изумления ртом и вытаращенными глазами. Не будь со мной Рикуса, здешняя шваль, несомненно, оставила бы меня без кошелька, одежды и чести, не дав мне пройти и нескольких кварталов.

– Это башня Зилада, первого завоевателя, – указал Рикус на высоченную каменную твердыню возле реки.

Это сооружение выглядело способным выдержать натиск всех полчищ степняков и служило надёжным хранилищем богатств, стекавшихся из других королевств.

В центре города располагался императорский дворец. Королевский дворец в Ролоне казался лачугой по сравнению с этим образцом блеска и величия.

Поблизости от него находился храм Единого, экзотический и древний, в котором смешались языческая и современная культуры. Статуи древних богов стояли у входа, широкие арки поддерживали на своей спине мифические животные, а огромное каменное колесо, символ Единого, выложенное совсем недавно над главной аркой входа, будто тут было всегда. Появление храма Единого на обломках древнего святилища казалось вполне уместным, и, глядя на это величественное строение, было легко принять на веру убеждённость большинства местных жителей, что Бог особо любит их королевство, а потому и сделал его самым могущественным государством известного мира.

Здешний народ отличался от жителей Калиона не в меньшей степени, чем строения. Город был буквально пронизан высокомерием, и оно сквозило во всём, да и как могло быть иначе, если великолепные экипажи везли по улицам вершителей судеб народов или богатейших купцов, в руках которых сосредоточивалась половина мировой торговли. Да что там экипажи, стоило посмотреть на уличное отрепье! Тут и нищие держались горделиво. Никакой мольбы, никаких жалобных стонов, скорее требование подаяния, которое принималось, как монарх принимает подношение от подданных.

Разница между Ролоном и имперской столицей была разительной. Жители Калиона были честолюбивы, целеустремлённы, трудолюбивы, к власти и религии относились с боязнью и уважением, к семье – с почтением и привязанностью. В Ренивьеде я столкнулся с поразительным вольнодумством и непочтительностью: казалось, для здешних жителей не существует запретов. Похабные рисунки открыто продавались на улице, в двух шагах от резиденции ордена ловцов. Наши с Рикусом художества были детской забавой, если сравнивать с тем, что я увидел в столице.

– В маленьких городках и деревнях, – пояснил Рикус, – люди испытывают благоговение и страх перед императором и орденом, но большие города империи сильнее привержены материальным благам, ведь в древние времена их предки исповедовали культ плотских утех. Половине мужчин, которых ты видишь на этих улицах, довелось повоевать в чужих землях. Изысканные дамы встречаются здесь с солдатами императора, побывавшими в самых дальних уголках мира. Даже ловцы вынуждены умерять свой пыл и действовать не так рьяно, как в колониях. И, будучи уверены, что кто-то является тайным поклонником Тьмы или обращённым, исповедующим старую веру, они отнюдь не торопятся с обвинениями – кому охота, чтобы ему перерезали глотку?

– Перерезать глотку ловцу?! – переспросил я, не веря услышанному.

– Если хочешь доить корову, – продолжал Рикус, – держи коровник на запоре, чтобы никто не добрался до твоего молока. Император держит колонии под строгим контролем, ибо это дойные коровы империи. В Ролоне проживают тысячи эльфов и полукровок, чьи головы вечно склонены, а спины согнуты, ибо вместе с их державой были сокрушены их культура и образ жизни. Но город богачей не знает подобного смирения… – Рикус похлопал себя по набитому золотом карману. – Мы, бастард, прибыли сюда блистать. Наша одежда должна соответствовать облику богачей – камзолы, штаны, рубахи, плащи из лучшей шерсти, прекрасного шёлка, тончайшего полотна. Сапоги из кожи, мягче, чем ягодицы младенца, шляпы с пышными плюмажами. И конечно, шпаги. Превосходные клинки из лучшей стали, пускающие кровь легче, чем неуклюжий брадобрей. Кинжалы с эфесами, усыпанными драгоценными камнями!

Наш план жить скромно, не привлекая к себе внимания, с самого начала трещал по швам. Рикус ворвался в высший свет столицы, как яркая комета в звёздное небо.

– Господин Амадеус, позвольте вам представить госпожу Альведу.

– Я польщён, сударыня. – Отвешиваю низкий, размашистый поклон.

Кое-что о ней Рикус рассказал мне заранее. В частности, что она такая же госпожа, как я господин, то есть в благородные произвела сама себя. В четырнадцать лет её, дочь лавочника, взял в услужение престарелый барончик, причём услуги ему она оказывала по большей части в постели. Правда, хозяин был настолько дряхл, что чаще всего использовал девушку в качестве грелки для ног. Они у старика вечно мёрзли, и он засовывал их юной служанке между ляжками. В семнадцать лет Альведа сбежала от барона, прибившись к бродячим актёрам. Она сначала взяла на себя роль любовницы одного из них, а потом стала не без успеха исполнять и другие, сценические. У девушки обнаружился талант, и скоро она стала блистать на театральных подмостках. Слава её росла, а вместе с ней и число поклонников и влиятельных покровителей.

Рикус предупредил, чтобы, имея дело с этой женщиной, я не настраивался на романтический лад, и не только потому, что она, чего можно было ожидать, относится к породе охотниц за богатством и успехом, и не по причине полного отсутствия женской стыдливости, что можно было только приветствовать, и уж точно не потому, что у неё имелось множество любовников – это лишь делало её опытной и умелой… А из соображений безопасности.

– Имей в виду, – предупредил Рикус перед тем, как познакомить с актрисой, – её нынешний покровитель, граф Пасиль, любовник никудышный, а фехтовальщик ещё худший. Но свою мужскую слабость он искупает щедростью по отношению к содержанкам, а неспособность к дуэлям замещает, нанимая головорезов, которые убивают или калечат каждого, кто мог бы бросить ему вызов.

– Зачем ты мне всё это говоришь?

– Да затем, что она моя старая подруга, которой нужен новый друг. Граф и на людях-то с Альведой появляется нечасто, не говоря уж о том, чтобы удовлетворить её любовные запросы.

– Браво, Рикус! Выходит, я проехал полмира, чтобы поселиться в этой великолепной стране, где у ревнивых любовников в обычае нанимать убийц, и, похоже, я должен приготовиться умереть, даже не пережив близость с женщиной, из-за которой меня могут убить. Так тебя следует понимать, а?

– Нет, бастард, на самом деле я имел в виду совсем иное: тебе выпадает возможность свести знакомство с настоящей женщиной. Альведа может сполна дать тебе знания и навыки, необходимые настоящему аристократу, которых ты не получишь даже от меня. Когда она сделает своё дело, от колониального олуха не останется и следа, а вместо него появится изысканный аристократ, свой человек в высшем обществе.

Надо заметить, настроение перед предстоящим знакомством у меня было плохим. Однако оно переменилось, стоило заглянуть Альведе в глаза. Один миг – и я уже был готов на всё, чтобы как можно дольше оставаться рядом.

В отличие от многих известных актрис в Альведе не было ни малейшего кокетства. Как правило, такие женщины подбирались к мужским кошелькам с помощью манерного жеманства, но Альведа держалась естественно, спокойно и с достоинством, как настоящая дама. Впрочем, она и была ею: тонкие шелка, сверкающие драгоценности, сдержанный взгляд, который она бросала поверх белоснежного веера с ручкой из кости. Но соблазнительность этой женщины заключалась не в красоте, хотя выглядела она чудесно – нежная смуглая кожа, пышные, украшенные жемчугом чёрные волосы, прямой нос, высокие скулы и огромные синие глаза. Меня влекла к ней лучащаяся аура её женственности. Не то чтобы я не ценил красоту, хотя мудрый мужчина быстро усваивает, что холодная красота сулит холодную постель. В данном же случае меня буквально обдало жаром внутреннего огня, да таким, что он пробирал до самых костей.

Суть наших с ней отношений она определила ясно и понятно, с первой же встречи. Как только мы были представлены, она, оставив лишние церемонии, перешла на «ты».

– Рикус описал мне тебя как простака из колоний, не видевшего в жизни ничего, кроме своего провинциального Калиона. С такого рода неотёсанными остолопами мы имеем дело часто – они слетаются сюда из провинций, как мухи. Считают, что их новоявленное богатство с лихвой заменит происхождение и воспитание, а сталкиваются лишь с насмешками, пренебрежением и раздражением.

– Но как же новичку-провинциалу приобрести культурное обличье?

– В этом-то и ошибка. Не в обличье дело: чтобы быть человеком из общества, нужно думать как человек из общества.

Мне поневоле вспомнился целитель. Альведа вполне могла сказать, что от меня «не пахнет» настоящим аристократом.

– Одет ты вполне прилично. Красавцем тебя, может, и не назовёшь, но ты недурён собой, а этот полученный в бою с разбойниками шрам придаёт лицу особую мужественность. Но сними одежду, и от светского облика ничего не останется.

Вообще-то сначала я придумал своему шраму романтическое происхождение и собирался рассказать, что якобы получил его на дуэли из-за дамы. Но Рикус эту версию забраковал, заявив, что такого рода шрам многие мужчины могут воспринять как вызов. А вот рана, полученная в стычке с бандитами, – это то, что надо. И почётно, и не вызывающе.

Лицо, отмеченное «бандитским» шрамом, до сих пор казалось мне чужим. Я носил бороду с того времени, как на моих щеках появились первые волосы, но теперь она уже не могла служить маскировкой. Наоборот, большая часть моих преступлений была совершена бородачом. Не требовалось мне больше скрывать и клеймо каторжника, ибо Рикус успешно (хотя и весьма болезненно) сумел его вывести. Теперь из зеркала на меня смотрела чисто выбритая, украшенная колоритным шрамом, но совершенно чужая физиономия.

– Госпожа Альведа, какое же лекарство способно избавить от грубости и неотёсанности?

– Я не знаю, существует ли снадобье, которое тебе помогло бы. Взгляни на свои руки. Они огрубевшие, твёрдые, не то что изящные и ухоженные человека из общества. Уверена, с ногами у тебя дело обстоит ещё хуже. А посмотри на свою грудь, на плечи. Такие мускулы бывают только у тех, кто занимается тяжёлым физическим трудом. Конечно, отчасти всё можно списать на армейскую службу, но не всё же это море недостатков.

– А что ещё у меня не так?

– Да всё. Человеку благородному присуще непоколебимое высокомерие, а у тебя его нет и в помине. В тебе не чувствуется презрение к простонародью, естественной для аристократа веры, что одним Единый от рождения положил править, а другим служить. Ты пытаешься изобразить из себя благородного, но сыграть чужую роль трудно, это неизбежно бросается в глаза. Стань лордом, научись думать как лорд, почувствуй себя им, и тогда другие тоже увидят в тебе человека высокого происхождения.

Глава 34. Превращение в имперского лорда

Шли дни, и почти все они были заполнены Альведой. В один из них она присела на кушетку рядом со мной, и её рука скользнула мне между ног. Я носил уже модные шёлковые панталоны в обтяжку, и, естественно, моя гордость, прикрытая тонкой тканью, от этого прикосновения напряглась и затвердела.

– Если граф узнает, что ты стал моим любовником, тебя убьют. Но ты не находишь, что опасность придаёт любви особую сладость? – сказала она.

Рикус предупреждал меня и насчёт её чар, и насчёт ревности графа. Однако что толку? Оказалось, я слишком слаб, чтобы противостоять ухищрениям женщины.

Так продолжилось превращение неуклюжего провинциала в имперского лорда. Ради любви я был готов на многое, но пришлось стерпеть и последствия слуха, который пустила Альведа, поведав подругам о моей слабости к мужчинам. Меня же больше всего на пути моего нового превращения раздражала необходимость для усыпления бдительности графа играть эту роль. Потребовался наряд, никак не соответствовавший моему вкусу. И после долгих споров мы остановились на щегольской рубашке из жёлтого шёлка и камзоле цвета, который Альведа назвала «провокационно розовым».

– Брат графа будет как раз из той компании, которая ходит в «заднюю дверь», и одевается он именно таким образом, – пояснила Альведа. – Если граф увидит моего спутника одетым на манер родного братца, это сразу развеет все подозрения.

В обмен на согласие корчить из себя франта с противоестественными наклонностями Альведа многократно приглашала меня войти в её «переднюю дверь» и плюс к тому познакомила с развесёлой жизнью театрального общества столицы.

Снова я увидел пропасть между жизнью в колониях и имперской столицей. Думаю, случись чопорным ловцам Калиона посмотреть от начала до конца хоть один из местных спектаклей с их похотливыми, порочными, суеверными и злыми главными персонажами, на них напали бы корчи. Я представил себе, как в качестве вершителя высшей справедливости силком привожу этих ханжей в театр, связываю их, пришпиливаю им веки, чтобы нельзя было закрыть глаза, и заставляю снова и снова смотреть представление за представлением.

Энтузиазм Альведы по части посещения театров, светских приёмов и занятий любовью был неисчерпаем, так что я, с её лёгкой руки, был полностью поглощён всеми этими приятными делами и сожалел только, что редко виделся с Рикусом. Поначалу его имя было на языке у каждого: в обществе только и толковали, что об аристократе, вернувшемся из колоний с полными карманами золота. Мой друг превратился в живую легенду, чего только о нём не рассказывали. Я собственными ушами слышал историю, что Рикус якобы разыскал древнюю сокровищницу и победил дракона, который, как водится, охранял золото.

Я ожидал, что по прибытии в столицу Рикус с головой окунётся в столь любимую им жизнь знаменитого художника, однако моего друга, похоже, всецело поглощало другое его увлечение.

– У Рикуса роман с герцогиней, – сообщила мне Альведа. – С императорской кузиной.

– Она замужем?

– Разумеется. Её супруг, герцог, сейчас инспектирует армию в Лирии. Герцогиня так одинока, и, естественно, требует от Рикуса, чтобы он посвящал ей всё своё время и силы. Представь, Рикус говорит, что впервые в жизни полюбил по-настоящему.

– Интересно, а есть в Ренивьеде замужние дамы, у которых нет любовников? – осведомился я.

Альведа на секунду задумалась, а потом неуверенно ответила:

– Ну, может, среди бедняков…

Тогда я задал Альведе ещё один вопрос:

– Ты мне как-то сказала, что Рикус на самом деле никакой не проходимец, а настоящий аристократ. Так вот, он, конечно, во время наших совместных скитаний, похождений и схваток рассказывал мне немало интересного о своей жизни, но я сильно сомневаюсь в правдивости этих рассказов, и мне хотелось бы знать, та ли эта самая история, которую довелось выслушать и тебе…

– Мне Рикус ничего такого особенного не рассказывал. Но люди, знающие его лучше меня, говорили, что по происхождению он маркиз.

Маркиз! Носитель титула, превосходящего графский и уступающего лишь герцогскому. Большой вельможа. Столь знатной персоне, даже если все семейные владения были промотаны или конфискованы, ничего не стоит раздобыть целое состояние, женившись на дочери какого-нибудь сказочно богатого купца.

– Я слышала эту историю не от него самого, – промолвила Альведа. – Рикус осиротел в пять лет: отца его, прославленного имперского генерала, убили в бою, мать умерла от чёрной болезни. После смерти родителей Рикуса взял на воспитание кузен его отца, граф. В ранней юности Рикус был обручён с графской дочерью, на год или два старше его. Как-то ночью, ему в ту пору едва исполнилось семнадцать, слуга разбудил его, доложив, что в дом кто-то забрался. Рикус, схватив шпагу, бросился на поиски грабителя и нашёл нарушителя спокойствия, оказавшегося его другом, в объятиях своей наречённой. Амадеус, ты можешь себе представить эту картину?! Молодой аристократ, законник с пылким сердцем, воспитанный в традиции мужественности, согласно которой честь мужчины зависит от поведения женщины, с которой его связала жизнь! И такой человек застаёт невесту, занимающейся любовью с его другом. Можно ли винить его за то, что случилось потом?

Я слишком хорошо знал Рикуса, чтобы задаваться вопросом, что он сделал в такой ситуации.

– Разумеется, он убил любовника!

– Если бы всё обошлось только убийством любовника, Рикус сейчас был бы маркизом, а не изгоем. Он убил не только друга, но и свою наречённую. Она пыталась встать между сражавшимися мужчинами и пала первой. Конечно, каждому понятно, что для Рикуса это был вопрос чести, но девица была единственной дочерью старого графа, к тому же её поведение бросало тень уже на его фамильную честь. И граф сумел повернуть дело так, что Рикусу пришлось скрываться.

Выслушав Альведу, я долго молчал. Сидел с закрытыми глазами и представлял, каково пришлось в ту страшную ночь моему другу и двоим возлюбленным. Потрясение и гнев. Кровь на клинке. Беспомощное женское тело, распростёртое на полу… Все эти мысли удручали, и полегчало, лишь когда Альведа обняла меня и поцеловала.

В столице я многому научился – например, тому, что любой аристократ смотрит не на слугу, а сквозь него, не видя в нём личность. Однако сердце моё всё больше тосковала по Калиону. Я уже распростился с мечтой, что Элоиза может когда-нибудь стать моей. Ей предстояло выйти замуж за Лафета, растить его детей и не стать художницей и поэтом. В цепкой хватке говнюка, воспитанного де Мозером, она быстро увянет, превратившись до времени в старуху, чьи девичьи мечты жизнь обратила в пыль.

Но с другой стороны, почему бы мне не попытаться сделать Элоизу вдовой?

Эта мысль овладевала мной всё сильнее, и Альведа, заметив моё уныние, заявила, что не желает иметь со мной дело, пока я снова не научусь смеяться. Правда, у меня возникло подозрение, что истинной причиной её немилости стала не моя меланхолия, а настойчивые ухаживания одного недавно приехавшего в столицу графа.

Я всё чаще стал прогуливаться в одиночестве по улицам Ренивьеды и однажды увидел ловца с очень знакомым лицом и фигурой. Он не узнал меня, даже когда я приставил кинжал к его горлу.

– Фарид, ты ли это?!

– Что вам угодно? – прошептал он.

– Мне нужны сведения о некоем Лафете и его друзьях. Мой брат выследил вас в Калионе. Вы даже заметили, когда он подглядывал из окна гостиницы, это было в Ильме.

– Человек, который следил за мной из окна, был арестован орденом.

– Да, арестован и отправлен на рудники, где и умер. Но перед смертью успел рассказать мне о вас и Лафете…

– А вот брат бедного каторжника, похоже, процветает.

– Единый помогает своим последователям и вознаграждает их, – отозвался я, смиренно потупив очи, и достал кошель, набитый золотыми монетами. – Я хочу, чтобы вы рассказали мне о похищении золота с рудников. Хочу знать, как вы оказались вовлечённым в это, какова роль Лафета и кто ещё причастен к преступлению.

– Вы хотите знать слишком много, а золота предлагаете слишком мало. Я могу получить столько же в награду, если донесу на вас ордену.

– Вы так думаете? А вот мне интересно, чем наградит вас магистр, если ему станет известно о вашем порочном тяготении к ограблению древних могил.

Его сузившиеся было глаза, теперь расширились от удивления. Фарид до сих пор так и не признал во мне мальчишку-полукровку, ограбившего Священную рощу эльфов. Я, разумеется, и не стремился быть узнанным, но мне требовалось его напугать.

– Зачем вам эти сведения?

– Хочу отомстить тем, кто погубил брата.

Я знал, что кровная месть является мотивом, понятным не только имперцам.

Фарид улыбнулся. Его зубы были не в лучшем состоянии, но усмешка этого здоровяка была вполне под стать матёрому хищнику.

– Меня арестовали, – начал он, – за мелкое прегрешение и приговорили к повешению…

Что это было за «мелкое прегрешение», за которое полагается смертная казнь, я уточнять не стал.

– …но начальник стражи вместо этого продал меня одному малому, который предложил заняться сомнительными делишками.

– Что за малый?

– Он не представился.

– Как выглядел?

Из описания Фарида стало ясно – это не Корин де Мозер. Имени этого человека я при нём, кстати, не упомянул. Ведь разбойнику ничего не стоило меня предать, а я не хотел, чтобы те, на кого должна пасть моя месть, оказались предупреждены.

«Сомнительными делишками», о которых шла речь, оказались грабежи обозов с рудников.

– Мне сообщали, – продолжил свой рассказ Фарид, – когда, откуда и по какой дороге направится обоз, а я с товарищами устраивал засаду.

– Кто ещё имел с тобой дело?

– Тот самый малый, с которым ваш брат видел меня в таверне. Его зовут Лафет. Правда, это всё, что я о нём знаю.

– Боюсь, второго кошелька с золотом вы не заслужили. Мне нужно знать больше.

– Надеюсь, вы не хотите, чтобы я что-то придумывал?

– Я хочу, чтобы вы порылись в памяти и сообщили мне абсолютно всё, что всплывёт о человеке по имени Лафет. Например, видели вы его в обществе того малого, который заплатил начальнику стражи за ваше освобождение?

Он задумался.

– Нет, вместе я их точно не видел. Впрочем… – Фарид посмотрел мне в глаза. – Память у меня дырявая, но кое-что из неё выудить можно. Скажем, за второй кошель с золотом я мог бы вспомнить имя человека, выкупившего меня на свободу.

Я вручил ему кошель.

– Граф Трибо де Пулен.

Мне это имя показалось знакомым.

Фарид поспешил по своим делам, а я напряг память, пытаясь, как недавно делал разбойник, выудить из неё хоть что-нибудь. И мне это удалось. Я вспомнил, как некий граф Трибо разглядел во мне сходство с кем-то ему знакомым, а Пипус всячески это сходство отрицал. Он ответил графу так: «Я хорошо знаю того человека, и сходство между ним и этим мальчиком хоть и имеется, но лишь самое поверхностное. Я лекарь, уж я-то в таких вещах разбираюсь, можете мне поверить».

Это воспоминание подняло со дна души другие, почти забытые, и месть снова зажгла в моём сердце огонь. Я понял: приспело время возвращаться в Калион.

Рикуса в столице не было, да и не хотел я его дёргать, зная, как мой друг радуется здесь жизни. Для него я оставил у Альведы записку. Жизнь разводила меня со славным наставником, другом и собутыльником, но я надеялся, что рано или поздно мы обязательно ещё встретимся.

Купив коня и припасы, уже на следующий день я покинул гостеприимную Ренивьеду.

Глава 35. Судьба правит

Путешествие от Ренивьеды до границы Калиона заняло около двух недель. Я спешил. Скакал, сменяя лошадей и отдыхая только ночами в запылённых комнатках придорожных трактиров.

Прошло два года с тех пор, как я, отправляясь в столицу столиц, смотрел на тающую, исчезающую за горизонтом страну, в которой по воле внеземного разума очутился, но не в своём теле. Вселился в мальчишку-полуэльфа после того, как на него покушались и сбросили с городской стены, решив, что он мёртв.

Калион оказался суровым и беспощадным почти ко всему, к чему я привязывался. Единственная женщина, которую я мог полюбить, человек, исполненный лучащейся грацией и поэтической чувственностью, была приговорена к унылой семейной каторге, что для её возвышенной натуры было приблизительно тем же, чем для меня пребывание в тюрьме или на рудниках.

Но при всём том Калион стал моим домом, и при виде пустынных предгорий сердце моё поневоле забилось сильнее. Этот суровый край засушливых равнин, крутых гор и непроходимых лесов давал средства к существованию и предкам матери мальчика, в чьём теле я оказался пленником, и имперцам-завоевателям, из которых был мой отец, неизвестный мне пока аристократ, так старающийся меня уничтожить, чтобы, наверное, скрыть позорную связь с эльфийкой. Этот край сделал меня тем, кем я был и кем мог стать. Именно в Калионе, невзирая на дыбы и плети, темницы и рудники, я получил представление о смелости и верности, о дружбе и чести, и даже какой-никакой куртуазности я был обязан своей новой родине. Несмотря на все препоны и превратности судьбы, я преуспел и возвращался домой не безвестным бродягой, а богатым и уважаемым имперским аристократом.

Да, я возвращался домой. Однако не мог безмятежно радоваться этому возвращению, ибо на мне лежал долг воздаяния. Я намеревался не просто расплатиться «око за око», но и «голову за око». И жажда отмщения убийцам Пипуса и господина Фируза не покидала меня ни на миг. Мечты о кровавой мести сопутствовали мне всегда и повсюду, как неизменный и ближайший союзник.

Как только я принял решение вернуться, эти мои мечты разом обрели крылья. План, созревавший в моём мозгу ещё с той поры, как я покинул Калион, теперь с безжалостной настоятельностью требовал осуществления. Мной двигало твёрдое намерение заставить убийц заплатить за всё сполна.

Как раз в тот день, когда до Ролона оставалось всего несколько часов неспешной рыси, мне в этом теле исполнилось двадцать пять лет. Хорошо одетый, респектабельный, с прекрасными манерами и с безошибочно угадываемым высокомерием настоящего господина, я беспрепятственно пересёк полстраны. Покинув Ролон мальчишкой, я не переживал по поводу того, что меня узнают, ведь в последующие годы всегда носил длинные волосы и впечатляющую бороду. Сейчас мои аккуратно подстриженные и уложенные волосы были не только короткими, но и чёрными как смоль от ежедневного окрашивания. Сюда прибыл вовсе не Амадеус-бастард, а самый настоящий имперский аристократ, чей-то там сын, отправившийся в колонию искать удачи, может, в виде богатого приданого дочки какого-нибудь торговца, мечтающего заполучить для своих внуков фамильный герб.

Но неузнаваемым меня делали не только деньги, платье и стрижка. За два года, проведённых в Ренивьеде, я не просто научился вести себя как имперец, я стал им. Как сказал бы целитель, от меня разило благородством.

Как и все, кому случалось путешествовать в этих краях, я наслаждался прохладой взгорья и с тоской вспоминал нездоровую влажную духоту Ролона. Однако только там я смогу подтвердить свой высокий статус, обзаведясь домом и слугами.

Большая часть денег, которые мы забрали с монетного двора, оставалась спрятанной. Я собирался воспользоваться лишь своей долей, остальное оставить Рикусу.

Я смотрел вдаль, строя планы, и дал коню шенкеля, когда заметил у обочины дороги экипаж и атакующих кучера грабителей.

Разрядив в разбойников оба своих пистоля, я схватился за шпагу и с лёгкостью сразил ещё одного полукровку, вооружённого лишь корявым дрыном.

В окне кареты показалось бледное от ужаса лицо.

– Элоиза! – Этот крик вырвался из моих лёгких и из моего сердца.

Кучер упал на землю, а его убийца бросился к дверям, за ним ещё один, а я в это время пытался заколоть одного чрезвычайно прыткого гада. Он ранил моего коня, и мне пришлось спрыгнуть на землю.

Бандиты, вероятно, решили, что я уже не жилец и деловито вытаскивали Элоизу из экипажа, разрывая на ней одежду. Она судорожно цеплялась за всё, что только могла, визжала, царапалась, кусалась, пиналась. К ним присоединился ещё один разбойник, когда я наконец расправился со своим противником и побежал к экипажу.

Когда я вонзил кинжал в спину одного из грабителей, один его товарищ обернулся, и я нанёс ему в горло удар шпагой. Вырвав клинок, отразил выпад третьего бандита, поменял руки, перекинув кинжал в правую, а шпагу в левую, прыгнул вперёд, сократив расстояние между нами и войдя в мёртвую, недосягаемую для его клинка зону, и, обманув негодяя ложным выпадом в лицо, перерезал ему поджилки.

В тот же миг клинок полоснул меня по левой руке, и я, вскрикнув от боли, выронил шпагу. Последний из атаковавших карету врагов разрубил моё плечо до кости. Я резко развернулся ему навстречу, едва не потеряв равновесие. Увы, я понимал, что отбить последний, роковой удар уже не успею.

Но в пылу схватки враги совсем забыли об Элоизе. Освободившись, она вытащила что-то из складок платья. И в то самое мгновение, когда меч уже взлетал над моей головой, чтобы снести её с плеч, разбойник вдруг застыл. Глаза его изумлённо расширились. Он обернулся к девушке, и я увидел рукоять торчащего из его спины кинжала. Разбойник опёрся на клинок, а когда я вырвал у него оружие, опустился на колени и рухнул ничком в придорожную траву.

Но к нам из рощи бежали уже другие бандиты.

– Скорее в карету! – заорал я, взбираясь на козлы, бросая клинок и хватая здоровой рукой вожжи.

Я зажал их между коленями, выхватил из гнезда кнут и хлестнул лошадей. Позади что-то кричали, но лошади рванули во весь опор, и карета, поднимая клубы пыли, полетела по дороге.

Какой-то грабитель в отчаянном прыжке ухватился за дверцу кареты и повис на ней. Элоиза закричала. Я наклонился, выхватил из-под ног клинок и наотмашь ударил врага. Попасть не попал, но разбойник разжал хватку, упал и исчез в пыли.

– Элоиза! С вами всё в порядке?!

– Да! – выкрикнула она.

Мы вихрем неслись в направлении Ролона. Меня мучила боль, голова туманилась и кружилась от потери крови, но одна мысль, кого я везу, удваивала мои силы.

Когда мы наконец отъехали на безопасное расстояние, я, с трудом совладав с перепуганными лошадьми, заставил их перейти на шаг. К тому времени они уже взмокли, были все в поту и чуть не валились с ног. Сам я вспотел не меньше, но моя одежда пропиталась ещё и кровью, вместе с которой из меня вытекали силы. Благодаря напряжению бешеной скачки я ещё кое-как держался, но когда экипаж замедлил ход, сознание моё стало угасать.

– Вы ранены? – послышался голос, а надо мной стали смыкаться чёрные тучи, и я стал падать, падать в бездонную пропасть. – Господин, господин, вы меня слышите?

Был то голос ангела или демона, одного из тех, кто забирает душу эльфа в высший мир? Этот вопрос промелькнул в моём помутнённом сознании, в то время как я парил между тьмой и светом. Когда свет всё же возобладал и сознание возвратилось, оказалось, я так и сижу на козлах. Туда же взобралась и Элоиза.

– Я пыталась остановить кровотечение, – пояснила она.

Рука моя была перевязана белоснежной, но уже промокшей от крови тряпицей. Другую такую же Элоиза как раз отрывала от своей нижней юбки.

В голове у меня ещё всё туманилось, однако былые медицинские познания всплыли в памяти мгновенно.

– Сверните тряпицу жгутом, перевяжите им руку выше раны, подсуньте под жгут что-нибудь – вот, хоть ручку одного из ваших гребней, и закрутите так, чтобы жгут туго перетянул руку.

Она так и сделала, после чего подняла глаза и встретилась со мной взглядом. То был взгляд моей надежды, но тут я опять провалился во тьму, однако был уверен, что в полубеспамятстве слышал стук копыт и ощущал, как раскачивается экипаж.

Когда свет снова возвратился и предметы вновь обрели очертания, я обнаружил, что Элоиза по-прежнему рядом со мной. Она держала вожжи, и лошади неспешно тянули экипаж.

«Забавно, – подумал я, – в этой жизни не видел, чтобы женщина правила повозкой». На миг мне показалось, что это тоже бред. Но нет, ведь Элоиза не просто умела читать и писать, но и сочиняла стихи и прекрасно рисовала на запрещённые ловцами темы!

– А кто сразил разбойника кинжалом!

– Что вы сказали? – спросила она.

Я не сразу понял, что последнюю фразу произнёс вслух.

– Я подумал… откуда у вас взялся кинжал, который спас мне жизнь?

– Один друг говорил мне, что блудницы для самозащиты всегда носят под одеждой кинжалы. Я не вижу причин, по которым благородная дама должна быть защищена хуже блудницы.

– Где мы? – осведомился я.

– Совсем недалеко от Ролона. Вы несколько часов то ли проспали, то ли были в беспамятстве. Неподалёку находится поместье, принадлежащее моим знакомым. Там мы найдём приют и сможем как следует заняться вашими ранами.

Я по-прежнему был слаб, а рука болела так сильно, что жгут мне пришлось ослабить, затянув вместо этого потуже повязку на руке.

– Рану следует прижечь кипящим маслом, – заявила девушка.

– Нет, – возразил я.

– А вы что – доктор?

– Нет, но в медицине кое-что смыслю. В наше время каждый должен немного разбираться в медицине, юриспруденции и строительстве, чтобы не оказаться по неведению в большой беде.

Элоиза пристально посмотрела на меня.

– Мы не встречались с вами раньше? Может, в Ролоне, у кого-нибудь на приёме?

– Увы, нет. Я впервые в Калионе, но благодарю Единого за встречу с вами.

– Странно…

– Вам кажется, что мы встречались? Возможно, я просто похож на кого-то из ваших знакомых.

– Есть в вашем облике что-то очень знакомое, но что именно, мне сказать трудно. Кроме того, вы назвали меня по имени.

К счастью, говоря это, Элоиза отвлеклась на управление экипажем и не увидела моей вытянувшейся физиономии. А когда снова взглянула на меня, я уже совладал с собой и широко улыбался.

– Вы живёте в Клихе? – спросил я, чтобы она не вернулась к скользкой теме.

– Нет, в Ролоне. Я гостила у друзей.

– А ваш супруг остался там?

– Я не замужем. – Элоиза помолчала, потом продолжила: – Похоже, вы удивляетесь, что я не имею супруга, хотя по возрасту мне пора бы стать замужней дамой? Мой дядюшка тоже так считает, но я пока не решила, что лучше: вступить в брак или отправиться в далёкое путешествие…

– Вы хотите сказать, что собираетесь покинуть Калион?

– Да, и я сейчас как раз вела переговоры об этом.

– Нет!

– Простите, господин?

– Я хотел сказать, что вы не должны подвергать себя опасности в путешествии.

Мне так хотелось сказать ей, что я совсем не против её стихов, рисунков и тяги к наукам, но саморазоблачение ничего мне не дало бы, а сейчас я по крайней мере узнал, что Элоиза не замужем.

Тут она снова вперила в меня взгляд, и сердце моё отчаянно забилось.

– Господин, я не знаю, что заставило вас рисковать жизнью ради моего спасения, но по причинам, ведомым лишь вам да Единому, я не похищена и жива. Уверяю вас, мой дядя, король Калиона, будет вам весьма благодарен.

Вот так дела! Когда он успел стать королём? Мне было известно, что её дядя тесно связан не только с Лафетом, но и с Корином де Мозером. Несомненно, он купил трон. Но если так, то, отомстив своим врагам, я неизбежно нанесу удар и по Элоизе тоже.

– Вы что-то помрачнели, – заметила она угрюмое выражение моего лица. – Наверное, боль усилилась?

– Нет, госпожа. Просто я вспомнил друга, с которым расстался, и ощутил печаль.

Она понимающе улыбнулась.

– Ясно. Вы оставили в империи часть своей жизни. Но надеюсь, вы, подобно столь многим мужчинам, отправляющимся в колонии, не оставили там женщину с разбитым сердцем?

– Уверяю вас, госпожа, если чьё сердце и разрывается, то только моё.

– Полагаю, мы уже можем считаться друзьями и обходиться без титулов. Достаточно просто имён. Меня, как вы уже знаете, зовут Элоиза.

Я с радостью отдал бы всё золото из тайника за возможность признаться ей в том, что меня зовут Амадеус и что я полюбил её с первого взгляда в тот самый день, когда почти двенадцать лет назад увидел на дороге у Ролона. Но нет, я не открыл Элоизе тайну, и она думала, что в дом знакомого везла графа Пасиля де Солюса. Именно именем любовника Альведы я решил называться в Калионе.

…Прежде чем я смог снова отправиться в дорогу, мне пришлось несколько дней провалятся в постели, и всё это время Элоиза вместе с женой управляющего поместьем ухаживала за мной.

Глава 36. Я решаю, что «первым делом самолёты…»

Первый восторг, испытанный при нашей неожиданной встрече, прошёл. Я поскучнел и помрачнел. Элоиза искренне считала, что причиной тому рана, и, в общем-то, была права, хотя и не подозревала, что рана, мучившая меня, была сердечной. Я вернулся в Калион ради возмездия и, пока не увидел Элоизу, не задумывался ни о том, каким образом моё мщение может сказаться на ней, ни о том, что она может побудить меня свернуть с избранного пути.

За те дни, когда Элоиза ухаживала за мной, мы с ней заметно сблизились.

К возмущению жены управляющего, она, пока я валялся в лихорадке, настояла на праве собственноручно прикладывать охладительные компрессы к моему лбу и обнажённой груди. А когда я был слаб, но уже в сознании, Элоиза сидела рядом с моей постелью и читала мне стихи. Ни одна незамужняя девушка из хорошей семьи не стала бы делать ни того ни другого.

Я понимал, что наше сближение вряд ли останется незамеченным женой управляющего, и если она сообщит королю, что раненый спаситель оказывает излишнее внимание его племяннице, господину Дуло Риглоду это может не понравиться. И тогда он вместо того, чтобы славить меня как героя, постарается вызнать всю мою подноготную, на каковом поприще его поджидает множество любопытных открытий. Впрочем, возможно, король и не углядит в лёгком флирте племянницы с человеком, рисковавшим ради неё жизнью, ничего предосудительного, но ведь есть ещё и Лафет. Его ревность может поставить мою легенду под угрозу ещё вернее.

Словом, как ни печально, но по всему получалось, что из моей любви к Элоизе для нас обоих не может выйти ничего хорошего.

В конце концов я решил положить нашей дружбе конец, да таким образом, чтобы не оставить никаких шансов на возобновление. В этом мне должна была послужить ложь, а лгать и не краснеть меня обучала хорошая наставница…

– Элоиза, – обратился я к ней, когда она сама принесла мне обед, не доверив это служанке, – есть некое обстоятельство, которое тяготит мою совесть…

– В чём дело, Пасиль? Неужели вы хотите признаться, что я совсем извела вас стихами, которые читаю вам?

– Лучше вас их не смогла бы прочесть и богиня, – отозвался я, умолчав, что узнал в некоторых стихах её собственные, хотя мне очень хотелось похвалить их особо. – Нет, дело совсем в другом. Столько раз побывав на грани смерти – тут и длительное путешествие, и нападение разбойников, и лихорадка, я, ощутив это как предостережение, почувствовал, что должен принять важное решение, не откладывая на потом.

– И я могу вам помочь?

– Да, я готов прислушаться к вашему совету. Как вы думаете, Элоиза, следует ли мне вызвать жену и дочь сюда прямо сейчас или повременить?

Произнеся эту ложь, я намеренно не смотрел на девушку, чтобы меня не выдало выражение лица. Да и её лицо в этот момент мне, признаться, видеть не хотелось. Так вот, не глядя на Элоизу, я и выложил всю придуманную историю, как отправился искать счастья в Калион, оставив дома семью, по которой уже тоскую. А потом, опять же, чтобы избежать разоблачения, сделал вид, будто меня клонит в сон.

На следующий день Элоиза велела заложить карету и уехала в Ролон. А я, спустя неделю, купив у управляющего поместьем коня, отправился к тайнику, чтобы наполнить кошельки и мешочки золотом.

К счастью, меня никто не пытался ограбить на дороге, а по-настоящему я расслабился, когда обнаружил наш тайник нетронутым. Пещера вконец заросла, так что укрыт тайник оказался ещё лучше, чем раньше. Удостоверившись, что всё цело и никто здесь не побывал, я наполнил деньгами седельные сумы и набил золотом пояс.

Мой путь к столице так же не отметился проишествиями. Прошли годы, когда я последний раз двигался по вымощенной камнем дороге, ведущей в Ролон. Здесь мало что изменилось. Открывшаяся издали панорама белых стен, золотых шпилей с яркими вымпелами на них и красной черепицы повергала в благоговение, пока ветер не принёс запах тления и кислых щей. Я тут же вспомнил, что, как и раньше, здесь правят кровь и деньги.

Сняв комнату на постоялом дворе, я приступил к делам. Кое-чем надо было заняться незамедлительно: подобрать достойное жилище, нанять пару слуг, обзавестись породистой лошадью и приличным экипажем. Мне следовало производить впечатление не меньше имперского графа, правда, не слишком богатого, но с достатком.

Посетив нескольких уважаемых торговцев, чтобы изложить им свои пожелания, я не без удивления выяснил, что весть о моих подвигах опередила меня, так что здесь все были готовы и рады мне помочь.

Мне удалось договориться о найме скромного дома, что было воспринято с пониманием: одинокому мужчине ни к чему роскошные покои. Имея опыт управления большим поместьем, я знал, как обставить жилище и как наладить снабжение всем необходимым, но обустройство могло растянуться на несколько недель. На это время мне предстояло остаться на постоялом дворе.

Прошло всего несколько дней, а я уже утомился от приглашений на пиры и приёмы. Я отклонял все их, ссылаясь на раненую руку.

После того как дом был подготовлен к вселению, я нанял двух слуг и вручил им список всего необходимого, что должно было сделать его годным для проживания. Пока они выполняли моё поручение, я в своём новом жилище вынул из дна камина пару кирпичей, выкопал под ними яму и спрятал там большую часть сокровищ.

Теперь можно было приступать к осуществлению моего плана. И первым делом требовалось выяснить, что же в нынешних обстоятельствах, когда возможность незаконно присваивать земли и похищать с рудников золото отошла в прошлое, способно разжечь до предела неуёмную жадность Лафета и Корина.

В первые дни пребывания в столице я держал ухо востро, прислушиваясь ко всем толкам и пересудам, и моё внимание привлекли нескончаемые жалобы на неслыханный рост цен на продукты, составлявшие основу жизни для бедноты и простых горожан – кукурузу и просо. Разумеется, когда посевы губила засуха или побивал град, резкое подорожание никого не удивляло, однако в этом году погода была прекрасная, вот мне и стало интересно, с чего бы это ценам взлететь до небес?

Проведя расследование, я выяснил, что цены на просо и кукурузу контролирует лично король Калиона. Это меня нисколько не удивило, поскольку короли в колониях получали право на управление от Императорской канцелярии и по сути являлись управляющими колонией впридачу с громким титулом.

Система, установленная господином Дуло Риглодом, действовала таким образом: урожай, выращенный на полях, скупался посредниками, которые, в свою очередь, продавали его на склады, уполномоченные принимать зерно от имени властей колонии. Поступавший с этих складов товар продавался на рынке в количестве и по ценам, устанавливаемым властями. Чем выше был спрос, тем больше посредники, зернохранилища и простые покупатели платили землевладельцам и фермерам.

На первый взгляд всё это выглядело разумно. Но если так, то что же в год, когда предложение было обычным да и спрос не превышал нормы, могло стать причиной неслыханного роста цен?

Пытаясь найти отгадку, я выяснил, кто именно отвечает за поставки зерна из зернохранилищ на рынок. Этими вопросами занимался королевский чиновник Трибо де Пулен!

Существует ли предел человеческой алчности? Эти люди не только похищали золото, но и нагрели руки на строительстве туннеля, в результате чего чуть не затопили Ролон. А теперь добрались до системы продовольственного снабжения. Впрочем, меня волновало не столько то, что в результате их махинаций с ценами доведённый до крайности народ может взбунтоваться, сколько другое – кому придётся за всё это отвечать? Наверняка аферистам потребуется кто-то, на кого можно будет свалить вину. И не подыскивает ли эта шайка кого-нибудь на роль козла отпущения?

Поломав голову над этим вопросом, я нанял парнишку-полукровку следить за конторой графа Трибо на главной площади. В то же время я отправил графу послание, где сообщил, что узнал о нём от одного своего друга в Ренивьеде. Имя Элоизы было так же упомянуто: мол, я «имел намерение встретиться с вами ранее, но задержался, поскольку столкнулся с необходимостью оказать кое-какие услуги племяннице короля».

Трибо де Пулен назначил мне встречу в тот же день.

Он изменился с тех пор, как я видел его, когда был ребёнком. От малоподвижного образа жизни и обильной еды граф сильно раздался вширь, его одежда лопалась по швам.

– Весьма рад встрече с вами, господин Пасиль! – воскликнул чиновник при встрече. – Наслышан, как же – история, как вы спасли Элоизу, сейчас у всех на устах. Вас называют героем и сравнивают с рыцарями из древности империи.

Я скромно пробормотал в ответ что-то невнятное.

Мы расположились за столом в его конторе, где писцы корпели над бумагами, и де Пулен распорядился подать нам вина.

– Вы, кажется, упомянули, что обратились ко мне по рекомендации имперского друга.

– Думаю, он и вам друг. Он сармиец. Сейчас он ловец, но в прошлом, слышал, он был ещё тем пройдохой. Его зовут Фарид…

Говоря это, я нарочито смотрел в сторону, но краешком глаза, конечно, наблюдал за его реакцией. Вид у де Пулена был такой, словно он испугался змеи. Я снова воззрился на него, изобразив из себя саму невинность.

– Кажется, это имя мне смутно знакомо, господин Пасиль…

Я не дал ему договорить.

– Так вот, узнав, что я намерен отправиться в Калион, он посоветовал мне связаться с вами. Сказал, что вы человек разумный, осторожный и ловкий…

Трибо де Пулен попытался выдавить улыбку, но мышцы его лица были слишком напряжены.

– …в добывании денег, – закончил я.

– О, понимаю, понимаю… А он говорил, как я, хм, добываю деньги?

– Нет, лишь нахваливал ваши деловые качества. Кажется, вспоминал какие-то ваши совместные операции, связанные с золотом. – Я подался к нему, заговорив тихо и доверительно: – Скажу честно, господин Трибо, у меня сложилось впечатление, что вы с Фаридом расстались не совсем мирно, но он хотел бы восстановить добрые отношения. Принимая во внимание его сомнительную репутацию, я склонен предположить, что этот авантюрист надул вас в ходе какой-нибудь сделки.

Выражение лица де Пулена смягчилось. Он потряс головой и замахал руками:

– Господин Пасиль, вы и представить не можете, чего я натерпелся с этой особой! Я слышал, магистр наградил его после того, как тот покаялся и заплатил ордену приличную сумму, чтобы укрыться за рясой ловца от королевского правосудия.

– Я искренне сожалею, что явился к вам со столь нежелательной рекомендацией. Боюсь, Фарид специально направил меня к вам, чтобы позлить вас и позабавиться. Вот ведь незадача: я хотел увеличить своё состояние, завязав деловые отношения с одним из лучших коммерсантов в колонии, а вместо этого оказался в положении навязчивого глупца.

Я встал с явным намерением откланяться, но де Пулен усадил меня обратно.

– Вы ни в чём не виноваты. Расскажите лучше о себе, о своих планах.

– Сам я происхожу из старинной знатной, но обедневшей семьи, однако мне удалось поправить свои дела, женившись на дочери богатея, который разводит и продаёт свиней. Приданое за неё я получил основательное. И брак наш оказался несказанно счастлив: супруга – любовь всей моей жизни – недавно родила дочь.

Мой собеседник, разумеется, истолковал услышанное однозначно: я женился на деньгах, а моя супруга пострашнее любой свиньи из тех, что разводит её папаша. Наверняка де Пулен решил, что я, прибрав к рукам её приданое, смылся в колонию, подальше от дочки, тестя и свиней. Из всего этого его могло заинтересовать лишь то, что у меня имеется в наличии немало свободных денег.

Де Пулен сочувственно пощёлкал языком.

– Понимаю, пониманию. С этим приданым вы прибыли в Калион, чтобы приумножить состояние. Мудрое решение, молодой человек. В империи деньги гниют, а здесь у них просто вырастают крылья.

– Вот именно, господин Трибо, вот именно! Но я должен сказать вам, что в искусстве коммерции я полный неуч. Как вы понимаете, в нашем семействе такие занятия не поощрялись.

– А вы не задумывались о государственной или военной службе? После вашего подвига вас зачислят сразу на офицерский патент.

Ага, вот и приоткрылась дверца – чего я и ждал. Нужно побыстрее сунуть приманку.

Изобразив крайнее смущение, я отвёл глаза и сбивчиво промямлил:

– Боюсь, карьера офицера или чиновника не совсем подходит мне. Во всяком случае, пока. Видите ли, есть одно обстоятельство…

Де Пулен кивнул:

– Понимаю. – Он склонился ко мне и заговорщическим тоном продолжил: – Можете говорить со мной как с другом, господин Пасиль.

Я помедлил, помялся, а потом, с видимым нежеланием, признался в своих затруднениях:

– В настоящий момент у меня, увы, нет возможности занять достойное положение на королевской службе. Хотя происхожу из знатной фамилии, но есть одно обстоятельсво в вопросе крови. Я ведь и состояние своё стремлюсь пополнить не только, чтобы получить возможность вести образ жизни, достойный знатного человека, но и в надежде разобраться с вопросом веры. Фарид уверил меня, что пути Единого неисповедимы…

Я замолчал, поскольку счёл сказанное достаточным, чтобы Трибо де Пулен заглотил наживку. Кого же ещё сделать козлом отпущения, как не «сына Тьмы»?!

Мысли де Пулена скакали так, что мне казалось, будто я слышу топот копыт. Он весь обратился в слух, и я признался ему в наличии предков-обращённых. Это пятно ставило меня в ещё более затруднительное положение, ибо некоторые из моих родичей были обвинены в приверженности Тьме.

– Прекрасно понимаю, – сочувственно кивал де Пулен. – Очиститься от таких обвинений вне зависимости, насколько они обоснованны, стоит очень дорого. А до тех пор… – Он развёл руками.

Я собрался уходить.

– Ещё раз прошу прощения за беспокойство, господин Трибо.

– Да сидите вы, куда спешить? Мы ведь пока поговорили только о службе, а не о коммерции. Скажите, а сколько денег вы хотели бы вложить в дело?

– Мои финансовые возможности весьма скромны. Восемь или десять тысяч имперских золотых, может, чуть больше.

Ни один имперец не рассказал бы с ходу всю правду о своём состоянии, и я понимал, что сейчас де Пулен мысленно увеличил названную суму в несколько раз.

Он покачал головой.

– Было у меня на уме одно многообещающее дельце, но для участия в нём этих денег недостаточно. Тут потребовалось бы самое малое двадцать пять тысяч золотых.

– Разумеется, для меня это слишком большие деньги, – пробормотал я, лукаво отводя глаза. – Но всё же хотелось узнать побольше об этом затевающемся предприятии. Вдруг мне повезёт, и я смогу, поднатужившись, собрать ещё немного.

На лице де Пулена появилась широкая улыбка – он явно уже размышлял, как распорядиться тем золотом, которое ему удастся из меня выжать.

– Мой друг, перед тем, как поделиться тайными сведениями, мне необходимо посоветоваться со своими партнёрами и получить от них разрешение.

Оставив ему адрес, по которому со мной можно связаться, я наконец раскланялся с гостеприимным хозяином, оставив его весьма довольным и улыбающимся. Выйдя из конторы, я поймал понимающий взгляд отиравшегося поблизости полукровки. Я знал, что, когда Трибо де Пулен покинет свою контору – не важно, пешком, верхом или в экипаже, – мой соглядатай последует за ним. На многолюдных улицах ловкий мальчишка не отстанет ни от всадника, ни от кареты.

Я не питал иллюзий, что мошенники, затеявшие аферу с зерном, могут проникнуться ко мне братской любовью, и не был уверен, так ли им нужны предложенные мной деньги. Однако настоящей наживкой, на которую эти бестии, по моим расчётам, просто не могли не клюнуть, была возможность заполучить козла отпущения.

В этом качестве я предлагал им себя.

Глава 37. Всё тайное становится явным

Де Пулен не давал о себе знать на протяжении двух дней, но на третье утро попросил о встрече, прислав приглашение прибыть после полудня к нему в контору.

Когда я простился с де Пуленом в прошлый раз, мой соглядатай проследил за ним и выяснил, что господин Трибо отправился в дом Корина де Мозера, где в скором времени объявился и мой соперник, Лафет. Таким образом, все мои подозрения получили подтверждение. Мне осталось затаиться и ждать, когда противник заглотит приманку.

Де Пулен приветствовал меня в своём служебном кабинете и сказал:

– Вынужден с сожалением сообщить вам, господин Пасиль, что мои компаньоны отклонили вашу кандидатуру.

Я был настолько искренне разочарован, что мне даже не пришлось притворяться, а мерзавец граф в сочувственном жесте распростёр руки.

– Я убеждал компаньонов, что через общих друзей могу поручиться за вашу честность и порядочность в делах, но сейчас мы вовлечены в предприятие особо деликатного свойства, требующее знания подноготной каждого вкладчика.

Иными словами, они сомневались, что могут доверять мне.

– Ну что же, граф, может, в другой раз…

Де Пулен удержал меня за рукав.

– Видите ли, господин Пасиль, помимо прямых существуют ещё и обходные пути.

Я с трудом подавил усмешку.

– Люди, которые являются моими партнёрами в этом деле, скажем так, более платёжеспособны, чем я…

– И что вы предлагаете, господин Трибо?

Он снова выразительно распростёр руки.

– Сделаться партнёрами нам с вами в обход остальных. Я продам вам часть своей доли в предприятии.

– Звучит заманчиво, но мне хотелось бы узнать побольше о самом предприятии.

– Дорогой друг, хоть мы знакомы совсем недавно, я уже люблю вас, как брата. Разумеется, вы будете извещены обо всех подробностях предприятия. Однако, согласитесь, осторожность с моей стороны вполне оправданна, я ведь знаю вас всего каких-то пару дней.

Я расстался с де Пуленом и пообещал нанести ему визит через два дня. На душе почему-то скребли кошки. Я вспомнил об Элоизе, представил, что она обо мне думает…

Когда я вернулся на постоялый двор, трактирщик сообщил мне ошеломляющую новость:

– Прибыл ваш брат, господин Пасиль. Он дожидается вас наверху, в вашей комнате.

Я поблагодарил трактирщика и стал подниматься по лестнице, хотя меня так и подмывало развернуться и пуститься наутёк. Какой брат меня мог дожидаться?!

В коридоре верхнего этажа я обнажил шпагу. Охоты проливать кровь совершенно постороннего человека у меня не было ни малейшей, но другого выхода я не видел. Не прикончу «братца», меня возьмут в оборот или пройдохи вроде графа Трибо, либо ловцы, либо королевские солдаты. Что-то пошло не так, случилось то, чего я не учёл или не предвидел.

Я собрался с духом, сделал глубокий вдох и с клинком наготове ворвался в свою комнату.

Одноглазый мужчина поднял на меня взгляд с постели, на которой он пребывал в компании баклаги вина и какой-то шлюхи.

– Эй, бастард, убери-ка шпагу. Разве я не твердил тебе много раз, что фехтуешь ты не лучше покойника?

Рикус отослал проститутку, а я уселся в кресло, закинув ноги на задник кровати, в то время как мой гость блаженствовал на подушках. Его левая глазница была скрыта под чёрной нашлёпкой, при виде которой я покачал головой.

– И как зовут эту кралю, братец? Мадлен? Рилия? Аулина?

– Называй её скромно – герцогиня.

– Ага, стало быть, герцог, вернувшись с войны, застал тебя в постели со своей супругой. Полагаю, кузиной императрицы, никак не меньше.

– Бери выше, кузиной самого Тёмного. Только представь, она сама отправила герцогу донос – у них, видишь ли, наметилось охлаждение, и ей пришло в голову, что ревность вернёт супруга в её объятия.

– Ясно. А что, глаз у тебя сильно болит? – спросил я сочувственно.

– Глаз? Да совсем не болит. – Рикус приподнял повязку и показал красную пустую глазницу. – Ну как, скажи мне, может болеть то, чего больше нету?

– Поединок на шпагах?

– Нет, всё было далеко не столь благородно. Слуги держали меня, а герцог лупил. Выбил мне глаз и, поверь, выбил бы второй, но я вырвался и удрал.

– И ты не перерезал ему глотку или хотя бы тоже не выколол глаз?

– Нет, глотка герцога цела, и оба глаза на месте. Но мочится он теперь через соломинку.

– Хорошая работа. А как тебе удалось изувечить герцога и остаться в живых?

Рикус усмехнулся.

– В таком деле главное – побыстрее двигаться. Я нанял толкового слугу, который покинул Ренивьеду за неделю до моей мести и оплатил на всех почтовых станциях по пути следования в Калион сменных коней для экипажа господина Рикуса. Я, мой друг, ехал почти не останавливаясь, но когда услышал о гладко выбритом мужчине со шрамом на щеке, отважно спасшем от разбойников красавицу, то сразу подумал: ну кто это ещё может быть, кроме моего старого друга? Ну где вы найдёте другого такого дурака, который, вместо того чтобы присоединиться к грабителям, полезет с ними в драку?

…Я рассказал Рикусу о своей задумке, но мой товарищ только поморщился.

…В тот день случилось ещё одно событие, объяснения которому я не смог найти: королевский посыльный доставил нам приглашение во дворец на бал.

В Ренивьеде мне доводилось участвовать в разгульных пирушках актёров, но вот гостем аристократического бала предстояло стать впервые. У ворот дворца нас приветствовали разодетые в пышные мундиры офицеры дворцовой стражи, поспешно выступившие вперёд и сопроводившие нас к дверям. Там мы были переданы на попечение королевским распорядителям и препровождены в бальную залу.

Правда, на глазную повязку и красный наряд Рикуса распорядители поглядывали косо, тем паче броские шелка не смогли скрыть его повадок головореза. Полагаю, не будь он со мной, почётным гостем, они сочли бы своим долгом позвать начальника стражи и спросить, следует ли допускать в благородное собрание столь сомнительную персону.

Путь в бальную залу пролегал через холл с огромными зеркалами, в которых отражался не только свет бесчисленных канделябров и факелов, но и сверкающее шитьё мундиров выстроившейся вдоль стен почётной стражи.

В конце холла за высокими дверьми находилась огромная трёхъярусная бальная зала, которая, как и холл, была ярко освещена множеством свечей и факелов.

Стены и потолок, канделябры, лепнина – всё вокруг сияло серебром и позолотой, и, признаюсь, в первое мгновение всё это великолепие ошеломило меня. Мне было не просто сохранить маску высокомерного безразличия, подобающую имперскому аристократу.

Несколько сот человек прогуливались по зале, беседуя и потягивая напитки, и, когда я появился на вершине широкой мраморной лестницы, все взоры обратились ко мне. Я почувствовал, как сильно колотится моё сердце. Сам король подошёл ко мне и с величественным жестом провозгласил:

– Позвольте представить вам графа Пасиля из Вистены, героя Калиона.

Толпа гостей расступилась, открыв посредине проход. Грянул оркестр. Король взял меня под руку и повёл вниз по ступеням. Мне пришлось шествовать, будучи в центре всеобщего внимания.

А ведь здесь было немало тех, кто мог бы меня узнать. Многих я когда-то грабил на дороге в Ильму или Клих…

Жизнь идёт кругами, и, внимая сейчас аплодисментам собравшихся, я испытывал жутковатое ощущение: на какой-то миг мне показалось, что все на этом балу собрались, чтобы разоблачить меня перед женщиной, которую я люблю.

Я напряжённо спускался по ступеням, с застывшей улыбкой на лице и сумбуром в мыслях. Из-за того, что я шёл под руку с господином Дуло Риглодом, движение замедлялось, а когда мой взгляд выхватил из толпы знакомую фигуру, я едва не споткнулся.

Линия!

Потом мой глаз уловил вспышку красного: Рикус выскользнул из помещения, оставив меня один на один с врагами.

Борясь с побуждением пуститься наутёк, я двинулся по проходу, улыбаясь и кивая людям по обе стороны от себя и понимая, что всё это добром не кончится. Я это просто своей селезёнкой чувствовал. Линия находилась в дальнем конце импровизированного прохода, но, когда я дойду до неё, случится скандал. Только такой авантюрист, как Рикус, мог надеяться, будто без бороды ей меня не узнать. Это просто смешно. Мы встретимся с Линией глазами, она удержит мой взгляд, прищурится, поднеся к лицу свой роскошный веер, в её взоре промелькнет любопытство, потом узнавание и наконец ужас. И раздастся крик.

Даже мой друг Рикус, видевший тысячу жарких схваток, с Линией предпочёл не встречаться.

А потом я увидел Элоизу. Улыбаясь, она стояла рядом с Лафетом. Хотя его лицо внешне было абсолютно беспристрастным, не требовалось быть волшебником, чтобы проникнуть в его мысли. Когда раздастся вопль Линии и все гости бросятся на меня, он будет первым, кто обнажит кинжал.

Больше всего меня страшило не само разоблачение, а то, что оно произойдёт на глазах у Элоизы. Что она подумает, когда стражники поволокут меня в тюрьму? Что в следующий раз она увидит мою голову, выставленной над городскими воротами.

С инстинктивным побуждением бежать я кое-как справился, но вот колени мои предательски подгибались. Я подходил к Линии всё ближе, и мысли мои скакали галопом. Неужели вот так всё и кончится? Вместо того чтобы повергнуть Корина де Мозера, я буду изобличён и арестован? А где, кстати, Корин? Наверняка тоже среди присутствующих. Узнает ли он мальчишку-полукровку, которого пытался убить целую жизнь назад? Поддержит ли Линию в разоблачении моего обмана?

И вдруг раздался оглушительный женский визг.

Линия выскочила в проход, по которому шествовали я и король. На ней полыхало платье!

В то время как все бросились сбивать огонь, я приметил поспешно скрывающуюся в толпе фигуру в красном и широко улыбнулся. Вообще-то это было не слишком вежливо по отношению к попавшей в затруднительное положение даме, но я ничего не мог с собой поделать. К сожалению, пламя не поглотило саму Линию, но она никак не могла остаться на балу в обгоревшем сзади платье и покинула дворец в состоянии, близком к истерике.

– Музыку! – приказал король, обращаясь к распорядителю бала. – Пусть грянет оркестр, и гости, танцуя, забудут об этой досадной неприятности!

Впрочем, его самого отбытие Линии, похоже, ничуть не огорчило.

– Эту женщину вообще не стоило приглашать во дворец, – проворчал Дуло Риглод и, подавшись ко мне, доверительным шёпотом добавил: – Её бывший муж был обращённым, который не смог отринуть свои тёмные культы.

В качестве первой пары бал открыли Лафет и Элоиза, тогда как я, оставшись один, отошёл в сторону и неприметно встал к стене. Дурацкая улыбка сошла с моего лица, я так перенервничал, что с трудом дышал, и лишь через некоторое время смог снова оглядеться в поисках знакомых лиц. Корин пока мне на глаза не попадался.

Чтобы унять волнение, я выпил кубок вина. За ним другой. Скоро голова моя сделалась лёгкой, но на сердце всё равно лежал камень – Элоиза танцевала с Лафетом. Она взглянула на меня, и я в ответ улыбнулся, но право танцевать с ней присвоил себе Лафет…

Я посторонился, пропуская слугу с напитками, при этом случайно задел плечом какого-то мужчину и извинился.

– Это мне следует просить прощения, – возразил он. – Вы заслужили все здравицы, какие только можно возгласить в вашу честь за спасение Элоизы.

Теперь этот человек показался мне знакомым, однако я никак не мог вспомнить, где же его видел. Или он мне кого-то напоминал? Так или иначе, в его чертах, во взгляде было нечто неуловимое, что тревожило мою память.

Мы перекинулись парой слов, и мой язык странным образом развязался.

– Бедной Элоизе придётся выйти за человека, считающего, что жену нужно объезжать, как лошадь.

– Вижу, вы хоть и недавно в Ролоне, но господина Лафета знаете хорошо. И боюсь, ваша оценка этого человека верна. Бедная Элоиза! Но вы не должны строго судить её жениха. Он, увы, не получил воспитания, которое подобает носителю столь знатного имени и высокого титула. Люди винят в этом его отца, и впрямь неудачника – заядлого игрока, скверного поэта, даже пьяницу.

– О, я тоже слышал, что этот человек – плохой отец. Но это не служит извинением его сыну. Среди нас немало таких, кто рос в гораздо худших условиях и на чью долю выпали куда большие испытания и невзгоды, чем легкомысленный и беспутный отец, – заявил я.

– Разумеется, вы имеете право так говорить. Элоиза рассказывала мне о вашем благородстве…

– О, так вы знакомы с Элоизой?

– Я тоже пишу стихи и немного рисую. Правда, в отличие от Элоизы и то и другое делаю намного хуже. Но мы знакомы много лет и, имея общие интересы, не раз вели долгие беседы. В определённом смысле я даже могу считать её своим другом.

– Ну, если вы друг, то скажите, как можно предотвратить её брак с этим мерзавцем Лафетом?

– Сразу видно, что вы новый человек в этом городе. Пробыв здесь подольше, вы поняли бы, что, если Лафет чего-то хочет, он это получает. Элоиза отказывала ему не раз и не два, но маркиз не сдался и, чтобы добиться её руки, оказал королю множество весьма ценных услуг. Теперь, боюсь, сделать уже ничего нельзя. Я надеюсь лишь, что после свадьбы Элоизе хватит упорства и отваги отстоять своё право писать стихи, рисовать и обучаться наукам.

– Если свадьба вообще состоится, – мрачно обронил я.

Новоявленный друг Элоизы потрепал меня по плечу.

– Вам не следует так говорить. Если ваши слова дойдут до Лафета, он должен будет послать вам вызов. Да, на дороге в Ролон вы проявили великую доблесть, но дуэль – это, знаете ли, не война, это особого рода состязание. Мало того что Лафет отменный фехтовальщик, он ещё и подлец, не брезгующий никакими средствами. Если он не сможет одолеть вас в честном поединке, то наймёт убийц.

– А вы, похоже, хорошо знаете и Лафета?

– Уж мне ли его не знать? Я его отец.

Я нервно отпил вина, глядя на танцующих. Спустя мгновение повернулся к нему.

– Не надо меня осуждать, – промолвил он. – Я действительно друг Элоизы. Я люблю её, как дочь, которой у меня никогда не было. Люблю, как сына, которого хотел бы иметь вместо того, который достался мне по заслугам. – В его словах звучала горечь, но не жалость к себе, а скорее что-то вроде покаяния. – И с вами, граф, я говорю как друг, ибо знаю, что Элоиза испытывает к вам дружеские чувства. – Он заглянул мне в глаза и продолжил: – А возможно, хотя об этом лучше не говорить вслух, и не только дружеские. Несомненно, из-за того вина, которое я сегодня выпил, у меня чересчур развязался язык. Показалось, что я могу поделиться с вами тем, что тяготит моё сердце. Поверьте, мне самому хотелось бы, чтобы эта свадьба почему-либо сорвалась, но, увы, это невозможно. И я не смею винить Лафета за то, каким он стал. Не я его воспитывал, а мой отец… Хм. Пока я проводил время за кубком и карточным столом, мальчик впитывал алчность и беспощадность деда. С каждым годом я становился всё слабее, а Лафет, наоборот, всё сильнее.

И тут меня осенило:

– Это Элоиза просила вас поговорить со мной? И она сказала вам, что любит меня?

Но ответить он мне не успел.

– О, смотрите, мой отец обратил внимание на нашу беседу. Пойдёмте, я представлю вас ему.

Он взял меня под руку и повёл к пожилому мужчине, сидящему в кресле по другую сторону залы.

– Проведя с ним несколько минут, вы узнаете о Лафете больше и поймёте его лучше, чем если бы размышляли о нём целый год.

Я рассеянно следовал со своим новым знакомым, поскольку моё внимание было приковано к Элоизе. Пусть она танцевала с моим врагом, но, когда пара проплывала мимо, я успел послать ей улыбку. Она слабо улыбнулась в ответ и быстро отвернулась. И только после этого ко мне возвратилась некоторая ясность мысли. Я с ужасом понял, что отец моего нового знакомого и есть тот самый старик, который добивался моей смерти!

Мы приблизились к нему, и глаза старика встретились с моими, в которых всколыхнулась волна ярости – ведь именно этот злодей послал Корина убить Пипуса, а потом меня.

Одолеваемый гневом, я вырвал руку у отца Лафета в тот самый миг, когда старик вдруг в изумлении охнул и приподнялся.

– Что такое… В чём дело? – не понял мой новый знакомый.

Задыхаясь, с болезненным стоном старик шагнул вперёд. Его лицо побелело, глаза расширились, он попытался что-то сказать, но пошатнулся и упал ничком на пол. Его сын с криком бросился к отцу, а спустя мгновение рядом с ними уже оказался Лафет. Вокруг упавшего старика тут же образовалась толпа. Старику хотели помочь, но он отказался и лишь жестами подзывал ближе сына и внука. Когда те склонились над ним, он прошептал что-то дрожащими губами, после чего оба – отец и сын – воззрились на меня. С тем же невероятным изумлением, что появилось в глазах старика, когда он узнал меня.

Я встретил их взгляды с вызовом, ибо, даже не слыша последних слов старика, понимал, что он поделился с сыном и внуком какой-то страшной тайной, той самой, которая отравляла мне жизнь с первого дня в этом мире.

Мой взгляд перебежал с тех двоих, что стояли на коленях рядом со стариком, на зеркало позади них. В нём я увидел своё отражение.

И понял всё.

Глава 38. Отец

Воспользовавшись суматохой, пока все судачили о кончине старика, я стал проталкиваться сквозь толпу. Элоиза попыталась задать мне вопрос, но ответа не получила. Я проигнорировал её.

На постоялом дворе меня ждало сообщение, что мой друг отбыл «утешить» чью-то дочь.

Образы покойных наставников – Пипуса, целителя и господина Фируза преследовали меня всю ночь, вторгаясь в мои тревожные сны и то и дело заставляя пробуждаться. Один лишь целитель покоился с миром. Остальные не находили упокоения, ибо оставались неотомщёнными.

Но чаще всего мне являлся зловещий старик. Круг судьбы замкнулся: я опять встретился с тем самым человеком, который когда-то давно положил всему начало.

Я никогда не понимал той звериной ненависти, которую испытывал ко мне дед Лафета, но теперь всё прояснилось. Когда я увидел всех троих вместе – умирающего старика, его сына и внука, на меня вдруг снизошло озарение, пролившее свет на тайну всей моей жизни. И когда это произошло, я почувствовал, как земля уходит у меня из-под ног.

Рано поутру ко мне явился слуга, сообщивший, что маркиз Амадей ожидает меня в своей карете и просит составить ему компанию на прогулке, ибо у него есть ко мне разговор.

Не могу сказать, что я ждал этого приглашения, но и особым сюрпризом для меня оно не стало.

Я вышел с постоялого двора и сел в карету.

– Ты не против, если проедемся? – спросил маркиз. – Люблю прокатиться за город поутру, наслаждаться прохладой, тишиной и безмятежностью. Город – это всегда шумная толпа, сплошная суета и тщеславие.

Я сидел, прислушиваясь к перестуку колёс, специально не глядя на своего спутника, но и не избегая его взгляда. После столь мучительной ночи меня охватило странное спокойствие. Такого я, пожалуй, не ощущал с тех самых пор, как полжизни назад стал беглецом в Ролоне.

– Ты не выразил соболезнования в связи с кончиной моего отца, чего можно было бы ожидать, – промолвил маркиз Амадей.

– Этот старик воплощал в себе зло и теперь прислуживает Тёмному, – заявил я, посмотрев ему прямо в глаза.

– Боюсь, Амадеус, нас, меня и Лафета, ожидает та же участь. Но да, в отношении усопшего ты прав. Признаюсь, я и сам его ненавидел. Предполагается, что каждый человек любит и чтит своего отца, но, увы, у нас в семье всё было иначе: ни я никогда его не любил, ни он меня. Он ненавидел меня за то, что я удался не в него, а в свою мать, человека мягкого, с его точки зрения – никчёмную мечтательницу. Он привёз её в Калион, потому что в Ренивьеде они почти разорились, и он своей злобой раньше срока свёл мою мать в могилу. Когда же понял, что я ещё более никчёмный человек, он вычеркнул меня из сердца и отстранил от дел, крепко взяв управление фамильным состоянием в свои руки. Будь у него хоть малейшая возможность избавиться от сына, уж он такой возможности не упустил бы.

– Убил бы тебя, как пытался убить меня? – произнёс я с неожиданно охватившей меня горечью.

– Я всегда был слаб, – вздохнул мой собеседник, глядя в открытое окно кареты.

– Но почему для него было так важно убить меня? Настолько важно, что из-за меня погиб Пипус?

– Лекарь Пипус был хорошим человеком, – покачал головой маркиз. – Я понятия не имел, что мой отец причастен к этому преступлению. Мне ведь сказали, что его якобы убил собственный воспитанник, и я это принял как данность.

– Ты поверил в это? И не понял, что за этим таится?

– Я уже говорил тебе, что не был хорошим отцом. Даже для Лафета, а уж тем более для тебя.

Я осознал, что маркиз Амадей – мой отец, в тот самый момент, когда увидел своё отражение в зеркале, в то время как они с Лафетом стояли на коленях возле умирающего старика. Стоило увидеть наши лица одновременно, и всё стало на свои места – я понял, что за странное ощущение не давало мне покоя, когда я смотрел на кого-то из них.

– И всё равно я не вижу в его мести никакого смысла. Пусть ты сто раз мой отец, но я всего лишь один из множества бастардов-полукровок в Калионе, где такого люда полным-полно. Ну спал ты с моей матерью и зачал с ней ребёнка – так поступают тысячи имперцев. Чем может ничтожный ублюдок заслужить ненависть, доводящую до убийства?

– Наш род очень знатный, близкий к имперскому престолу. Но по эльфийским меркам твоя мать была не менее знатной – она происходила от одной из сестёр Великого князя всех эльфийских племён, правившего до имперского вторжения.

– Ну просто замечательно! Все мои предки – сплошь маркизы да принцы, что имперские, что эльфийские. Но меня это принцем не делает. Я всё равно остаюсь одним из множества бастардов, без всяких титулов и земель!

– Я очень любил твою мать, этот дивный цветок, и никогда больше не встречал женщины, обладавшей такой естественной красотой и грацией. Будь она рождена в империи, то неприменно стала бы возлюбленной принца или герцога.

Маркиз умолк и снова уставился в окно.

– Расскажи мне о матери побольше, – попросил я.

– Она была единственной женщиной, которую я по-настоящему любил. Её отец был князем нескольких эльфийских деревушек, приписанных к нашему имению. Мы там, как большинство знатных землевладельцев, почти не бывали, но, когда мне исполнилось двадцать, отец спровадил меня туда, потому что считал нужным удалить из города, подальше от вредных, с его точки зрения, влияний. С тем, чтобы я отвык от книг, поэзии и всего такого, а взамен приобрёл навыки, подобающие настоящему мужчине. Управляющему тем поместьем было поручено превратить мечтательного мальчика в подлинного аристократа, носителя больших шпор.

– А управляющим, как я понимаю, был Корин де Мозер?

– Да, Корин. Он был всего на несколько лет старше меня, но так многого добился в жизни! Со временем он стал одним из богатейших людей в Калионе. Мало того что к его мнению прислушивается сам король, так Корину ещё ведомы грязные секреты половины знатных семейств колонии.

– Не думаю, что его влияние и богатство были приобретены честно, – вставил я.

Маркиз Амадей пожал плечами:

– Честность – это драгоценный камень со многими гранями, и для каждого из нас они сверкают по-разному.

– Попробуй сказать это тысячам эльфов, которые умерли в шахтах и при прокладке туннеля.

В моём голосе звучал яд, однако сердце пусть медленно, но уже смягчалось по отношению к человеку, который, как ни крути, всё-таки доводился моему аватару родным отцом. В конце концов, он не пытался скрыть или оправдать содеянное. Напротив, его величайшим грехом было то, что он пытался отвернуться – или убежать! – от зла.

Отец печально улыбнулся.

– Как явствует из того никчёмного образца мужественности, который ты видишь перед собой, даже де Мозеру не под силу было сотворить чудо и сделать из меня настоящего мужчину. Отец хотел, чтобы я полюбил запах крови, но я упорно продолжал вдыхать аромат цветов, а между ног чувствовать не кожу седла, а нежное женское тело. Во исполнение воли отца я отправился в поместье под присмотр и попечение Корина, но вместо того, чтобы оставить прежние привычки и увлечения позади, я потащил их за собой, как старый сундук. Который мигом открылся, стоило мне лишь увидеть твою мать. То, что она была эльфийской девушкой, а я имперским аристократом, происходящим из древнего рода, не имело никакого значения. Ни один алхимик не мог составить приворотное зелье, способное вызвать любовь более страстную и глубокую, чем та, которая охватила меня, едва я увидел Лисандру. Чувство моё было столь сильным, что я не мог удержать его в себе и поделился своими переживаниями с Корином. – Отец покачал головой. – Корин поощрял моё увлечение, разумеется видя в нём не глубокую душевную привязанность, не нечто серьёзное, а обычное вожделение, которое имперскому аристократу сам Единый велел удовлетворить с эльфийской девушкой… – Он отвернулся к окну и снова заговорил в сторону: – Я был молод и глуп. Теперь я, конечно, стал старше, а если всё равно глуп, то несколько по-иному. Тогда у меня в голове была только любовь, а всё остальное казалось не имеющим значения. Но на самом деле, конечно, всё обстояло иначе. Плодом нашей любви, как и должно было случиться, стало дитя. О, как же я был глуп! Когда ты появился на свет, мой отец гостил в поместье, и прошло всего несколько часов после твоего рождения, когда я сообщил эту новость ему и Корину. До сих пор помню, какой ужас охватил отца при моих словах. Впервые в жизни у меня не хватило мужества спорить с ним. Когда он уразумел, что произошло, его лицо сделалось пунцовым, и я испугался, что сейчас он замертво упадёт. И вот надо же случиться такому странному повороту судьбы, отравлявшей нашу жизнь с того самого дня, – он и вправду упал мёртвым, увидев тебя. Увидев дитя, которое считал убитым. Он ведь тогда приказал Корину убить тебя и твою мать. Убить Лисандру им удалось, а тебя спас добрый лекарь, принимавший роды…

Маркиз замолчал, глядя на меня глазами побитой собаки, но продолжение истории я представлял себе и без слов. Поспешная женитьба на подходящей девушке из чистокровной имперской семьи. Рождение наследника…

– Но ты не открыл мне всей правды. Ты не сказал, чем всё-таки я отличался от великого множества таких же незаконорожденных, каких вы, благородные господа, производите на свет тысячами, насилуя или соблазняя эльфийских девушек?!

Карета остановилась. Я и не заметил, как мы проехали через ворота и встали перед домом, который показался мне знакомым. Почему, я понял в тот момент, когда дверь кареты распахнулась.

То был дом, где Линия встречалась с Корином де Мозером. Тот самый, куда мы с Рикусом явились, переодевшись женщинами, чтобы вырвать у негодяя правду.

Открылась вторая дверь.

С одной стороны кареты стоял Корин, с другой – Лафет.

Я посмотрел на отца. По его щекам лились слёзы.

– Прости, Амадеус. Я ведь говорил тебе: я очень слабый человек.

Глава 39. Ирония судьбы

– Амадеус-бастард, приветствую тебя, – ухмыльнулся Корин де Мозер.

Сидя в карете, я не имел возможности выхватить шпагу, да и вряд ли мне это помогло. Помимо Корина с Лафетом там было ещё двое внушительного вида головорезов, как я понял, их прихвостней, и это не считая кучера.

Они отвели меня в дом, где поставили связанным на табурет и набросили на шею петлю, прикрепив её к свисавшему с потолка здоровенному, как тележное колесо, светильнику. Ирония ситуации заключалась в том, что именно таким манером мы с Рикусом в своё время добивались правды от Корина де Мозера.

Как только меня связали, слуги ушли, и в помещении остались лишь Корин, Лафет и мой отец.

– Приветствую тебя, – повторил Корин. – Ты человек, способный преодолевать любые невзгоды, выбираться из любых затруднений. Кроме, конечно, нынешних. Ну кто на самом деле мог бы подумать, что какой-то никчёмный мальчишка-полукровка станет самым грозным и знаменитым разбойником во всей колонии? А из разбойника превратится в признанного героя, которого король и весь город чествуют как мужественного избавителя от грабителей его племянницы!

– Не болтай зря, отжарь Лафета!

То было самое провокационное оскорбление, какое пришло на ум в моём положении: ведь я стоял на стуле на цыпочках, с петлёй на шее и отчётливо понимал, что время этой моей жизни почти истекло. О чём так же свидетельствовала давно не появлявшаяся и вдруг замерцавшая перед внутренним взором надпись-предупреждение «Выжить невозможно».

– Нет, бастард, скорее с тобой это проделает твой дружок, потерявший недавно глаз.

И с этими словами Корин выбил табурет у меня из-под ног. Опора исчезла, тело провалилось в никуда, петля натянулась. Казалось, этот рывок чуть не сорвал мою голову с плеч. Я не мог дышать, не мог даже думать, но сквозь туман и шум крови в ушах услышал испуганный крик моего отца.

Спустя долю мгновения мои дёргающиеся в воздухе ноги вновь обрели опору. Балансируя кончиками пальцев на снова подставленном табурете, я жадно глотал воздух.

– Ты обещал, что не причинишь Амадеусу вреда! – крикнул отец.

– Убери его отсюда! – бросил Корин Лафету и обошёл вокруг моего табурета пружинистой походкой зверя, который присматривается к привязанному ягнёнку, прикидывая, с какого места лучше начать терзать добычу.

Выпроводив отца, к нему присоединился Лафет.

– Знаешь, – сказал он, – когда мы разберёмся с этим малым, я собираюсь спровадить папашу в могилу. Деда, который умел унимать его дурь, с нами уже нет, а лично я не испытываю к отцу никаких чувств, кроме презрения. Нечего ему болтаться у нас под ногами.

Корин достал из кармана золотую монету, поднял её и показал мне.

– Узнаёшь?

Я выдавил какое-то грязное, памятное по дням, проведённым на улице, оскорбление, но оно получилось не слишком внятным – петля по-прежнему сдавливала мне горло. А чего ради он показывает мне какую-то монету, я просто не понял. Почему бы не убить меня и не тратить попусту время?

– Интересная монетка… – протянул Корин, вертя золотой кружок пальцами, – особенная. А знаешь, бастард, что в ней особенного?

– Чего мы ждём? – буркнул Лафет. – Надо вырвать из него пытками правду да и покончить с ним.

Услышав со стороны сводного брата столь «родственное» высказывание, я не преминул выдавить ругательство и в его адрес. К сожалению, неразборчивое.

– Терпение, мой мальчик! – ухмыльнулся Корин и снова обратился ко мне: – Эй, бастард, ты ведь крепкий муж. В каких только переделках не бывал и всегда выходил из них, став ещё сильнее, чем прежде. До сегодняшнего дня, разумеется. – И он опять вышиб из-под меня табурет.

Я забился и задёргал ногами, снова чувствуя, что го лова вот-вот оторвётся. Доля мгновения – и опора снова оказалась под ногами.

– Знаешь, что для тебя сейчас хуже всего? Всякий раз, когда я выбиваю из-под тебя подпорку, твоя шея ещё чуточку растягивается, и после третьего-четвёртого раза позвонки не выдержат. Но нет, не думай, что всё будет так просто, как если бы тебя вздёрнули на виселице: раз – и помер. Как бы не так, дружище. Быстрой смерти тебе не будет, а вот паралич – такой, что ты не сможешь пошевелить ни рукой, ни ногой, – это пожалуйста. Ты даже жрать сам не сможешь. Будешь подыхать медленно, молясь, чтобы кто-нибудь сжалился и прикончил тебя. – Корин говорил медленно, с расстановкой, стараясь, чтобы до меня дошло значение каждого его слова.

И он добился своего, я действительно испытал страх. Одно дело – смерть, на это у меня мужества хватало, но чтобы гнить заживо в параличе, как кусок мяса!

Корин снова показал монету:

– Так вот, я хочу поговорить с тобой об этой монете. Как уже было сказано, она особенная.

Это он действительно уже говорил. Но я и тогда, и сейчас ничего не понимал. При чём тут какая-то монета?

– Да, она весьма необычна, – подбросил он монетку в воздух, поймал её и перевернул на ладони. – И знаешь, чем именно?

Я помотал головой.

– Не знаешь? Ну что же, верю. Я и не думал, будто ты знаешь. Прежде всего, её необычность в том, что именно благодаря этой штуковине ты до сих пор жив. – Корин снова подбросил и поймал блестящий кругляш. – Если бы не эта монетка, я позволил бы Лафету пронзить тебя шпагой в тот миг, когда открылась дверца кареты. – Он покачал монетку на ладони. – Для тебя это просто золотая монета. Ты заплатил десяток таких за коня и одежду. На первый взгляд она такая же, как тысячи других, – и по размеру, и по весу. Но если ты приглядишься к ней повнимательнее, то обнаружишь некое отличие. Скажи, чьё лицо красуется на золотых монетах во всех землях? – Его нога снова двинулась к табурету.

– Императора? – прохрипел я.

– Правильно! – Он поднёс золотой к моему лицу. – Но присмотрись, здесь нет императорского профиля. Здесь отчеканен совсем другой. Знаешь чей?

– Нет.

– Действительно, тебе это лицо незнакомо. Сия не слишком привлекательная физиономия принадлежит первому королю Калиона некоему Ламарио де Ризену, маркизу Присевии. Всего лишь маркизу, который решил, что может чеканить собственную монету.

Я по-прежнему пребывал в недоумении. Чего ради мне рассказывают о каком-то тщеславном маркизе, которого я в жизни не видел?

– А знаешь, что стало с монетами Ламарио?

И тут до меня дошло. Теперь я понял, почему прошлое обрушилось на меня столь стремительно после того, как зловещий старикан опознал меня на балу.

– О, вижу, ты потихонечку соображаешь, что к чему. Итак, некий человек появляется в городе и начинает тратить золотые монеты, отчеканенные частным лицом. Купцы их берут без звука: золото есть золото. Но суть в том, что эти монеты были похищены. Похищены вместе с таким запасом другого золота, серебра и драгоценностей, которого хватило бы, чтобы выкупить у императора весь Калион. Теперь, бастард, ты видишь, как легли карты. Эти монеты тратил ты. Вот и получается, что ты и есть тот вор, который опустошил монетный двор.

Явившись в нашу тайную сокровищницу за деньгами, необходимыми, чтобы осуществить мщение, я наугад взял мешок с золотыми монетами, но, наверное, монеты с изображением маркиза Ламарио подвернулись мне не случайно. Судьба и злой рок снова посмеялись надо мной, направляя мою руку.

– Теперь ты наверняка смекнул, почему я не спешу удовлетворить желание моего воспитанника поскорее спровадить тебя на тот свет. Его беспокоит, как бы уличный попрошайка не предъявил права на его наследство и женщину. Сам-то ты, будучи человеком дурной крови, представить себе не можешь, насколько отвратительна для чистокровного имперца сама мысль хоть о какой-то возможной связи с таким выродком. – Сделав это отступление, Корин продолжил: – Это большая удача, что нам удалось тебя сцапать прежде, чем ты попал в руки королевских солдат. Торговцы, с которыми ты расплачивался краденными монетами, описали тебя. Теперь точно известно, от кого они их получили. Ты смышлёный малый, Амадеус, и, конечно, думаешь, что, даже наобещай мы тебе всего с три короба, на самом деле, как только нам удастся наложить руки на сокровища, твоя жизнь закончится. Не стану тебя разуверять, ибо выбор, стоящий перед тобой, прост. Ты можешь сказать нам, где они спрятаны, отвести нас в тайник, а значит, прожить ещё некоторое время без мучений, питая слабую надежду, что или нам заблагорассудится тебя пощадить, или тебе каким-то чудом удастся бежать. Ну а можешь, – он поставил ногу на табурет, – можешь предпочесть паралич, беспомощность и медленное умирание.

Корин был прав. У меня не было иного выбора, кроме как умереть прямо сейчас, лишив негодяев шанса добраться до сокровищ и надеясь, что Рикус заставит их заплатить за всё.

С этой мыслью я вытолкнул из-под себя табурет.

– Он сдохнет! – заорал Корин. Этот негодяй стал подсовывать табурет обратно под мои ноги, но я поджал их. – Он пытается покончить с собой!

Корин схватил меня за ноги и приподнял, чтобы ослабить давление петли на шею.

– Руби верёвку! – прокричал он. – Руби верёвку!

Лафет полоснул по верёвке шпагой, и меня опустили на пол. Руки мои оставались связанными за спиной.

– А он даже крепче, чем я думал, – пробормотал Корин, глядя на Лафета.

– Или, может, так нас ненавидит, что ему смерть не страшна, лишь бы не отдать нам сокровища.

Лафет пнул меня ногой.

– Ничего, я развяжу ему язык. Вот займусь им по-настоящему, и он будет умолять о смерти.

И тут вдруг громыхнул взрыв, да такой, что вся комната содрогнулась.

– Это ещё что?! – воскликнул Корин.

Оба устремились к незапертой двери и выбежали наружу.

– Кто-то бросил пороховую бомбу! – донёсся крик одного из слуг. – Чернь с улицы ломится в ворота!

И тут какой-то человек запрыгнул внутрь через окно, пронёсся по комнате и, пока я пытался извернуться, чтобы увидеть, кто же это, подскочил к двери, за которую выбежали мои мучители, захлопнул её и запер на засов. В неё тут же начали ломиться, но двери у Корина, вовсе не желавшего, чтобы его застали врасплох в обществе чужих жён, были прочные и надёжные.

– Эй, бастард, опять ты развлекаешься без меня! – воскликнул нежданный гость, и я узнал Рикуса.

Он перерезал верёвки, помог мне подняться и выбраться в окно. Мы вывалились наружу, в переулок, где мальчонка, нанятый мной для слежки за Трибо де Пуленом, ждал нас с осёдланными лошадьми.

Пока я взбирался в седло, Рикус бросил ему увесистый кошель и пояснил:

– Твой малыш проследил за каретой и сообщил, что тебя «пригласили в гости». И он же взбудоражил народ на улицах, чтобы отвлечь твоих «приятелей».

Я наскоро пробормотал благодарность, но дал себе слово, что при первой же возможности парнишка получит достойное вознаграждение.

Скакать во весь опор по мощёным улицам кони не могли, то и дело приходилось их сдерживать, чтобы копыта не поскользнулись на камнях. Но и оставить лошадей тоже было нельзя – пешком мы далеко из города не ушли бы.

По приближении к воротам я приметил троих мужчин в мундирах королевской стражи, которые о чём-то беседовали с караульными. Среди них я узнал одного из личных помощников короля.

Мы с Рикусом пришпорили коней и понеслись вперёд. Караульные у ворот вскинули мушкеты. Рикус сбил одного из них конём, но второй выстрелил в меня и, судя по тому, как дёрнулась подо мной лошадь, попал. Я выпростал сапоги из стремян, перекинул ноги и упал на бок, чтобы не оказаться придавленным крупом упавшего животного.

При падении меня так приложило о дорогу, что буквально выбило из меня весь воздух. Я откатился в сторону, попытался встать и, подняв взгляд, увидел, как мушкетный приклад качнулся возле моего лица. Попытка уклониться от удара не увенчалась успехом – сильный толчок снова сбил меня наземь.

Подскочившие стражники мигом заломили мне руки.

Подошедший королевский секретарь окинул меня взглядом и приказал:

– Отведите этого разбойника в тюрьму. Ему придётся ответить на множество вопросов.

Глава 40. Возвращение

Увы, всякая история имеет не только начало, но и неизбежный конец.

Это была уже вторая тюрьма, в которую меня угораздило попасть. Надо сказать, королевскому застенку далеко до той жуткой дыры, куда попадают узники ловцов. В его тюрьме камеры, по крайней мере, находятся на уровне земли, в них сухо и двери не сплошные, а забраны решётками. Не то что у служителей Единого, где темнее, чем в царстве Тёмного.

Если бы меня то и дело не выволакивали из камеры и не подвергали пыткам, я мог сказать бы, что в ожидании смертной казни проводил там время вполне сносно.

По моим прикидкам, прошёл примерно месяц, прежде чем ко мне явился первый, не считая, разумеется, палачей, посетитель. Вне всякого сомнения, чтобы быть допущенным к столь важному преступнику, ему пришлось изрядно потратиться на взятки. Явился он в плаще с капюшоном, надвинутым на лицо, желая остаться неузнанным.

Завидев приближающуюся тёмную фигуру, я подумал, что это Рикус, вскочил с каменной скамьи, но, увы, надежды оказались напрасными, то был вовсе не друг, пришедший меня спасти.

– Ну, хорошо ли ты проводишь время в компании своих братьев, крыс и тараканов? – поинтересовался посетитель вместо приветствия.

– Прекрасно. В отличие от моего двуногого братца они не столь алчны и злобны.

– Не называй меня своим братом. Моя кровь чиста!

– Возможно, в один прекрасный день мне удастся увидеть, какого она цвета…

– Не думаю, что ты проживёшь так долго, чтобы пролить мою кровь.

– Ладно, ты ведь не просто так сюда притащился. Выкладывай, зачем пришёл, братец.

Он порывисто стащил с себя капюшон. Лицо Лафета исказила злобная гримаса, в глазах зажёгся огонёк ненависти, губы скривились.

– Хочу, чтобы ты знал, что о свадьбе уже объявлено. Пока ты гниёшь в тюрьме и пытаешься спасти свою жалкую жизнь, я женюсь на Элоизе.

– Ты, конечно, можешь принудить её к замужеству, но не к тому, чтобы она тебя полюбила.

– Элоиза ещё полюбит меня. Надеюсь, ты не думаешь, будто она, дева чистой, благородной крови, способна полюбить эльфийского полукровку, это грязное отродье, которое и человеком-то назвать трудно?

– Да, братец, сразу видно, как глубоко тебя это задевает. Ты ведь прекрасно знаешь, что любит Элоиза меня, а ты можешь овладеть ею лишь насильно, с помощью её дядюшки. Неужели это именно то, что тебе нужно, братец? Заполучить женщину с помощью принуждения и обмана?

Злоба клокотала в Лафете с такой силой, что он весь буквально дрожал. А я гнул своё:

– Каково это: знать, что тебе пришлось покупать у дядюшки невесту, которая тебя на дух не переносит? Кстати, а какова доля короля в твоих махинациях с зерном? И скольким детям придётся умереть от голода ради удовлетворения твоей алчности?

– Я пришёл сюда сказать, как я тебя ненавижу. Само твоё существование с раннего детства отбрасывало чёрную тень на мою жизнь. Дедушка поведал мне о грехе моего отца, о том, что он запятнал честь одной из самых гордых фамилий империи, сочетавшись браком с эльфийской девицей.

И тут меня словно громом поразило: значит, маркиз Амадей был женат на моей матери! Получается, что я никакой не бастард! Брак узаконил моё рождение: неудивительно, что Лафет и его дед всегда боялись меня. Отец, по своей природе поэт и мечтатель, не просто прижил с матерью моего аватара-ребёнка, но и обвенчался с ней, сделав тем самым полукровку законным наследником семейства, состоящего в родстве с императором.

– Ты боишься меня, потому что, как старший сын, именно я должен наследовать титул после смерти отца! – воскликнул я и, запрокинув голову, расхохотался. – Всё, о чём ты только мечтал, по праву принадлежит мне: титулы, особняки, поместья – словом, всё, в чём ты видишь смысл жизни. И даже женщина, которую ты вожделеешь!

– Тебе не принадлежит ничего, кроме грязи, в которой ты здесь валяешься, да паразитов, пожирающих твою плоть. – Лафет помолчал, затем вынул из кармана лист бумаги. – По просьбе моей будущей жены я согласился сходить сюда и доставить тебе от неё послание. Элоиза по-прежнему благодарна тебе за спасение жизни и чести.

Я подошёл к решётке и протянул руку сквозь прутья, чтобы взять бумагу, но тут Лафет уронил письмо на пол, схватил меня за запястье и дёрнул на себя, одновременно другой рукой ударив кинжалом в живот.

На долю мгновения мы застыли один подле другого, а потом я выбросил сквозь прутья свободную руку и ударил растопыренными пальцами его по глазам.

Лафет отскочил и, часто моргая, таращился на меня в крайнем изумлении. Я снова усмехнулся, расстегнул рубаху и показал ему широкий кожаный пояс, который всегда носил на себе с запасом золота и в который пришёлся удар его кинжала. Золото из него вытряхнули мои пленители, но, видимо, в благодарность позволили остаться с поясом.

После ухода братца я погрузился в размышления о том, что мне стало известно благодаря его обмолвке. Это позволяло взглянуть на все хитросплетения, загадки и тайны, относящиеся к моему прошлому, совсем по-другому. Хотя волею судьбы мальчику, чьё тело я занял, пришлось-таки умереть, а мне большую часть этой жизни провести во лжи, я и представить себе не мог, что сам являюсь жертвой грандиозного и невероятно жестокого обмана: так вот в чём заключалась тайна «моего» рождения!

Правда, уже спустя несколько часов я перестал думать об этом. Ведь ничего это знание не изменило. Дни в королевской тюрьме тянулись медленно. Я гнил заживо в ожидании казни и, признаться, даже хотел наконец умереть.

Через несколько дней после того, как Лафет попытался меня убить, ко мне снова явились посетители. Поначалу, увидев у решётки две фигуры в рясах и капюшонах, я решил, что ко мне наведались ловцы. Полагая, что это сулит лишь новые пытки, я даже не поднялся со своей каменной скамьи, прикидывая, как бы наброситься на них самому и нанести обоим как можно больший ущерб, прежде чем в камеру ворвётся стража.

Несколько мгновений посетители стояли молча.

– Амадеус, – прозвучало из-под капюшона.

Эти слова произнёс голос ангела. Моего ангела!

– Элоиза!

Я вскочил со скамьи и бросился к решётке. Наши пальцы сплелись.

– Да, это я, – сказала она. – Сколько же несчастий я принесла в твою жизнь.

– Ты тут ни при чём, все эти беды – мои собственные. Жаль только, что всё так обернулось.

– Амадеус, – прозвучал другой голос.

Я отшатнулся, ожидая нового удара кинжалом.

– Ты что, явился убить меня сам, раз это не удалось твоему сыну? – спросил я отца.

– Я пришёл вместе с Элоизой, чтобы помочь этому сыну спастись. Мне известно, что пытался сделать Лафет. Он сам признался, что потерпел неудачу, однако высказал твёрдое намерение довести дело до конца. В таких местах, как это, не трудно нанять убийцу.

– Убийство всяко обойдётся дешевле моего спасения. Причём, возможно, никто даже не будет наказан: какая разница, если меня так и так ждёт смерть? Но вот за исчезновение узника тюремщиков ждёт суровое наказание, а без посторонней помощи отсюда не удрать…

– У нас есть план, – заявил маркиз.

– Похоже, требуется не план, а скорее чудо, – возразил я.

Элоиза снова взяла мои руки в свои.

– Да, у нас есть план…

Мы все сблизили головы, и заговорщики шёпотом изложили мне свой замысел. И, конечно же, в нём не обошлось без моего друга Рикуса.

Отец извлёк из жилетного кармана маленькие песочные часы и пояснил:

– У Рикуса точно такие же, чтобы мы могли действовать одновременно. Как только верхняя колба опустеет, он начнёт бросать дымовые бомбы.

– Так она уже почти пуста, – ахнул я.

– Естественно. Так что готовься – спустя несколько мгновений ты уберёшься отсюда в накидке Элоизы. Держи голову опущенной. Там есть носовой платок – прижимай его ко рту и носу. Да, и потри им физиономию. Элоиза насыпала в него уголь, так что лицо у тебя почернеет, словно от копоти. Всё будет выглядеть абсолютно естественно.

Элоиза вставила ключ в замок, медленно повернула, а когда дверь открылась, протянула ключ мне.

– Идите, – прошептала она. – Со мной будет всё хорошо, ведь мой дядя – король!

Крупинки песка стремительно вытекали из колбы. Мы с замиранием сердца ждали, когда упадёт последняя. Она упала, но ничего не случилось.

– А Рикус не… – начал было я.

И тут громыхнул взрыв. За ним второй. Посыпалась штукатурка. По коридору пополз густой чёрный дым. Элоиза вручила мне рясу. Я поцеловал её. Поцелуй длился бы дольше, но отец потянул меня за плечо:

– Поторопись. Мы должны воспользоваться общим замешательством.

Густой дым уже заволок каменную кишку коридора так, что огоньки редких свечей были едва видны, а я с трудом не упускал из вида спину отца. В камерах поднялся страшный шум: заключённые трясли решётки и орали, чтобы их выпустили, словно огонь мог каким-то манером перекинуться на каменные стены. Со всех сторон доносились звуки новых взрывов: Рикус, отвлекая стражу, постарался на славу.

Из тюрьмы я вывалился следом за отцом – он стоял снаружи, стараясь отдышаться и откашляться. Несколько стражников лежали на земле – их поранило щепками и каменными осколками, которые разлетелись из очага караульного помещения, когда взорвалась бомба, брошенная Рикусом в трубу дымохода. Товарищи вынесли раненых из задымленного помещения во двор.

Я поспешил за отцом к поджидавшей нас карете.

И тут из неё со злобной усмешкой вдруг выглянул Лафет.

– Приметил я тут, возле тюрьмы, знакомую карету и сразу сообразил, что ты решил нанести этому животному визит, – обратился он к отцу. – Но, признаться, такого – чтобы ты устроил Амадеусу побег! – я не ожидал. – Сказав это, он громко завопил: – Стража!

Отец схватил Лафета и вытащил из кареты, но братишка, вываливаясь наружу, успел выхватить кинжал и вонзил его отцу в живот. Тот пошатнулся, выпустил негодяя и попятился. Лафет, которого только что вытащили из экипажа, сам нетвёрдо стоял на ногах, а удар моего кулака отшвырнул его назад, к стенке кареты. Не теряя времени, я вмазал ему в лицо локтем, и он сполз на землю.

Мой отец стоял на коленях, схватившись за живот. Между пальцами проступала кровь.

– Беги! – крикнул он.

Стража уже обратила на нас внимание, и медлить было нельзя, а потому я вскочил на место кучера, натянул вожжи и, хлестнув лошадей, закричал:

– А ну, пошли!

Пара перепуганных лошадей сорвалась с места, и экипаж загрохотал по булыжному мощению двора. Спустя какое-то время меня нагнал Рикус. Перескочив на лошадь, я последовал за другом. Мы укрылись в одном из домов на окраине Ролона. Повторять допущенную однажды ошибку мы не рискнули. Решили уйти из города, когда всё утрясётся.

Увы, дурным потоком хлынули вести. Отец скончался от раны, и его смерть приписали мне. Это и опечалило меня и разгневало. Вот уже второй раз кинжал убийцы лишал меня отца, и меня снова несправедливо обвиняли в кровопролитии. Ещё на меня охотились по всему Калиону. Новости о том, как продвигалась охота за бастардом, поступали ежедневно, и недостатка в них не было. Его следы находились повсюду, и вели они на все четыре стороны света. И повсюду бастард творил свои обычные злодеяния: грабил купцов и бесчестил женщин. Все эти новости изрядно меня веселили. Эх, если бы мне и впрямь довелось присвоить себе хоть половину этих сокровищ, не говоря уж о великом множестве женщин, близость с которыми мне приписывали…

Однако новость, связанная с Элоизой, воодушевляла меня куда меньше. Было объявлено о её помолвке с Лафетом. Я захандрил, что не осталось незамеченным моим другом.

– Послушай, бастард…

– Как выяснилось, я вовсе даже не бастард.

– Для меня ты всегда им останешься. Впрочем, прошу прощения, сеньор маркиз. – Рикус встал и отвесил шутовской поклон. – Я совсем забыл, что имею несравненную честь беседовать с отпрыском одного из знатнейших родов империи.

– Так и быть, на сей раз прощаю. Выкладывай свой план.

– Спасая Элоизу от разбойников, ты маленько поторопился и в результате оказался ославлен в качестве лжеца и вора, каковым, впрочем, и являешься. Теперь мы с тобой объявлены вне закона, нас преследуют как преступников, и мы, увы, не располагаем больше свободой, необходимой, чтобы перехитрить мошенников и разорить их. Завершить хотя бы твою месть.

– Неужели твой план сводится к тому, чтобы заболтать меня до смерти?

– Ещё раз прошу прощения, сеньор маркиз. И как это я забыл, что вы, носители шпор, весьма нетерпеливы.

Слушая, как Рикус упоминает титул, который мне надлежало унаследовать по смерти отца, я вспомнил замечание Альведы насчёт того, что и сам он, хоть и объявлен вне закона, по происхождению является благородным сеньором. Я никогда даже не намекал своему другу, что мне известен его секрет.

План Рикуса был простым и одновременно сложным. Деньги, чтобы выкупить всё зерно Калиона, у нас были, а лишить негодяев поддержки короля – тоже хорошая идея. Сказано – сделано: когда мы скупили все свободные запасы провианта, то организовали поджог складов Трибо де Пулена, а организацию народного недовольства отложили на пару дней.

Всё случилось в день свадьбы Элоизы.

Выскользнув на улицу, на первый взгляд одетые как нищие, с оружием, укрытым под рваными плащами, мы направились к рыночной площади, где обычно велась торговля зерном. Там мы застали суматоху и толчею. Огромная толпа собралась перед лотками, ведя отчаянный торг за партии кукурузного и просяного зерна. Цены росли прямо на глазах.

– Богатеи всё скупят, а нам ничего не останется. Мои дети голодают! – закричал Рикус.

– Моей семье нечего есть! – подхватил я. – Чем же я их накормлю?

– Дайте хлеба моим малюткам! – завопила какая-то карга. С виду она была так стара, что «малюток» впору было рожать её внучкам, но её крик тут же подхватили другие женщины.

Народ шумел, и людей на площади становилось все больше. Они, и без того уже заведённые, распаляли друг друга, разжигая ярость злобными возгласами.

С десяток стражников из дворца короля стояли на краю площади в стороне от толпы, растерянно переминаясь с ноги на ногу. Им было не по себе, ведь недовольные превосходили их числом раз этак в пятьдесят. Сидевший верхом офицер приказал своим людям следовать за ним и, раздвигая конём толпу, направился прямиком к нам с Рикусом.

Рикус выковырял из мостовой булыжник и запустил в офицера. Камень угодил ему по шлему. Громыхнул мушкет, и карга, вопившая насчёт своих несчастных малюток, упала на мостовую.

– Убийство! – взревел Рикус. – Убийство!

Его крик был мгновенно подхвачен сотней голосов. На моих глазах людей короля повалили на землю и принялись осыпать яростными ударами.

– Там золото! – заорал Рикус, указывая клинком на дворец. – Золото и еда!

– Золота и еды! – подхватила тысячеголосая толпа.

Чернь ворвалась во внутренний двор, и во главе толпы следовали мы. Роскошные двери не стали нам преградой. В то время, как толпа заполняла просторный зал, мы торопливо устремились вверх по лестнице. Там, возле личных королевских покоев, я увидел группу куда-то спешивших по коридору людей: сначала показались сам король и магистр ловцов со своими секретарями, а следом – Корин, Лафет и Элоиза.

– Элоиза! – заорал я.

Все трое остановились и обернулись. Мы с Рикусом отсалютовали мужчинам шпагами.

– Бежите?! – вскричал Рикус. – А не угодно ли сразиться с нами?

– Признаю, вы двое доставили мне некоторое беспокойство, – невозмутимо отозвался Корин, – но возможность убить вас послужит определённым возмещением.

Едва мы с Рикусом взбежали вверх по лестнице, как Корин с Лафетом устремились нам наперерез. Я успел бросить лишь один взгляд на Элоизу, на которой было подвенечное платье, а потом мы четверо сошлись в схватке.

Рикус, опережавший меня на ступеньку, скрестил клинок с Корином, тогда как я встал в боевую стойку перед Лафетом. Лязг стали на какое-то время заглушил доносившийся снизу шум безумствующей толпы, но потом послышались и другие звуки – мушкетные выстрелы. Видимо, ко дворцу прибыли королевские солдаты.

Лицо Лафета было искажено ненавистью, но одновременно на нём проскальзывало и некое странное, лихорадочное веселье.

– Я рад тому, что моя невеста узрит воочию, как способен благородный человек разделаться с презренным отребьем.

Фехтовальщиком он был превосходным, куда лучшим, чем я мог бы надеяться когда-либо стать. В считаные мгновения противник рассёк мне предплечье, нанёс укол в правое плечо и растревожил старую рану, которую я получил в схватке с разбойниками.

– На быструю смерть можешь не надеяться, – процедил Лафет. – Я буду убивать тебя долго – пусть Элоиза видит, как вся твоя дурная кровь вытечет из тебя до последней капли.

Его клинок полоснул по колену, и теперь кровь сочилась у меня уже из четырёх ран одновременно. Тесня меня виртуозными взмахами и выпадами, которым мне нечего было противопоставить, Лафет вдруг небрежно коснулся эфесом своей свежевыбритой щеки, на которой красовался такой же, как у меня, шрам.

– Мы даже шрамами похожи с тобой, и за это я ненавижу тебя ещё сильнее.

Неуклонно тесня взмахами клинка, он прижал меня к стене и нанёс удар уже по второму колену. Я едва стоял на ногах.

– Теперь глаза, а потом уже и глотку! – прорычал Лафет.

Но внезапно резко выдохнул, словно получив удар сзади. Он уставился на меня расширившимися глазами, потом медленно развернулся. Позади него стояла Элоиза.

Когда мой противник повернулся, я увидел вонзившийся в его спину кинжал. Клинок вошёл неглубоко и при движении выпал.

– Тварь! – взревел Лафет.

Я прыгнул вперёд и проткнул его шпагой. Лафет совершил ту же ошибку, что и разбойник: не принял в расчёт женщину.

Элоиза обняла меня на несколько мгновений, прежде чем я отстранился со словами:

– Мне нужно помочь Рикусу.

У товарища, сражавшегося с Корином, дела обстояли ненамного лучше, чем до недавнего времени у меня самого. Вообще-то Рикус фехтовал гораздо лучше меня, но и Корин непонапрасну слыл первой шпагой Калиона.

Пока я ковылял на помощь Рикусу, мой друг внезапно прыгнул вперёд, сошёлся с противником вплотную, вскинул левую руку, отбив предплечьем шпагу Корина в сторону, и одновременно вонзил свой кинжал ему в живот. Де Мозер смотрел на Рикуса расширившимися от изумления глазами, не в состоянии поверить, что он побеждён и уже, можно сказать, убит. Удар Рикуса, вогнавшего кинжал по самую рукоять, заставил его подняться на цыпочки.

Рикус провернул клинок в ране:

– Это тебе за господина Фируза. – Он повернул кинжал ещё раз. – А это за лекаря Пипуса.

Он отступил на шаг от Корина, который раскачивался взад-вперёд со всё ещё торчавшим из живота кинжалом, и поднял левую руку, которой отразил рубящий удар противника. В свете свечей блеснул металлический наруч.

– Как ни жаль, но я вовсе не благороден.

Ноги Корина подогнулись, и он рухнул на пол.

Между тем мушкетная пальба внизу участилась: походило, что солдаты вытесняли толпу из дворца.

Уйти мы не успели. Солдаты, разогнав толпу черни, поднимались по лестнице. Но Рикус и не думал бежать. Он зачем-то подошёл к лежащему на полу Лафету и склонился над ним. По приближении солдат, указал на неподвижное тело и воскликнул:

– Сюда! Взять его! Это Амадеус-бастард!

Эпилог

Элоиза потребовала у капитана стражи пропустить нас к экипажу и приказала перепуганному вознице мчаться прочь из Ролона, в поместье, принадлежавшее Лафету.

Мои раны Элоиза пестовала так же заботливо, как и в прошлый раз. Весь день я лежал в постели, приходя в себя. Для меня это было своего рода бегством от действительности, приятным, но явно недолгим, не говоря уж о постоянном напряжённом ожидании: мне чудилось, что вот-вот нагрянут стражники короля, чтобы меня схватить. Рикус ошибся, не добив Лафета. Замысел моего друга – выдать Лафета стражникам за меня – был абсурдным: конечно, некоторое внешнее сходство между нами существовало, но как только Лафет придёт в себя, обман тут же раскроется. Надо же было придумать такую глупость!

Несколько дней спустя Элоиза вошла ко мне в комнату с несколько расстроенным видом:

– Он умер.

– Кто?

– Амадеус-бастард. Почти сразу по задержании мой дядя приказал убить его, в назидание прочим бунтовщикам.

– Ты имеешь в виду Лафета? Но как… как они могли так чудовищно ошибиться, ведь он наверняка объяснил, кем является на самом деле?

– Я не знаю… – вздохнула Элоиза и обняла меня.

Имелись и другие новости: Рикус получил от короля награду и был провозглашён настоящим героем, чуть ли не в одиночку очистившим дворец от мятежной черни и схватившим самого Амадеуса-бастарда, увы, лишь после того, как этот бандит убил Корина де Мозера.

Я слушал всё это, буквально разинув от изумления рот. Надо полагать, Рикус продумал всё заранее, ещё когда разрабатывал первоначальный план восстания.

И как-то ночью, когда я лежал в постели, вошла Элоиза и заперла за собой дверь на засов. Она наклонилась и поцеловала меня, после чего погладила пальцами мои щёки, остановившись на шраме.

– Помнишь, я говорила тебе, что ты мне кого-то напоминаешь?

– Да, что-то припоминаю…

– А кроме того, ты мой законный, венчанный Единым супруг. А посему настаиваю, чтобы незамедлительно вступил в свои права.

Я неловко принялся снимать с неё одежду, но Элоиза отстранила меня.

– Подожди. Прежде я хочу узнать, будет ли мне, как твоей жене, позволено читать что угодно и писать что вздумается?

– И даже рисовать, – улыбнулся я…

Мягкие губы, тёплое податливое тело, влажная и упругая Элоиза – всё это блаженство исчезло в один миг, и перед внутренним взором заскользили белые строки логов. А потом я услышал:

– Ваш персонаж создан.

Я открыл глаза и увидел серую стену кубрика…

Сноски

1

НЛП – нейролингвистическое программирование (из области практической психологии).

Content

Валерий Красников
Скверная кровь

Глава 1. Выжить любой ценой

Глава 2. Бастард

Глава 3. Художник-бретёр

Глава 4. Смертельная опасность

Глава 5. Встреча с наставником. Ильма

Глава 6. Зигзаги судьбы

Глава 7. Как я стал бастардом-убийцей

Глава 8. Новая встреча с Элоизой

Глава 9. Обретение нового наставника

Глава 10. Я становлюсь на путь своих эльфийских предков

Глава 11. НЛП целителя, моя рефлексия и учёба

Глава 12. «Змеиная ловушка». Тёмная сторона эльфийских друидов

Глава 13. Судьба снова сводит меня с художником-бретёром

Глава 14. Как я стал чёрным археологом

Глава 15. На службе у его величества

Глава 16. Происки тёмного мага

Глава 17. Жертвоприношение и настоящая магия

Глава 18. Меняя образ

Глава 19. Госпожа линия

Глава 20. Измена линии и моё окончательное перерождение

Глава 21. Новое задание

Глава 22. Нищий

Глава 23. Тайное дело

Глава 24. Ловушка для Корина

Глава 25. Я снова теряю наставника и покровителя

Глава 26. Взаперти

Глава 27. Приговор

Глава 28. Каторжанин

Глава 29. Снова спасён!

Глава 30. Что посеешь…

Глава 31. Неожиданная встреча

Глава 32. Я становлюсь богачом

Глава 33. Ренивьеда

Глава 34. Превращение в имперского лорда

Глава 35. Судьба правит

Глава 36. Я решаю, что «первым делом самолёты…»

Глава 37. Всё тайное становится явным

Глава 38. Отец

Глава 39. Ирония судьбы

Глава 40. Возвращение

Эпилог

Сноски