Бальдассаре Кастильоне

Придворный

Вступительное слово к российскому читателю

Перед вами книга, своеобразие которой в том, что она может быть прочитана под очень разным ракурсом. Ее можно прочесть просто как легкий, ненавязчивый, в полном смысле слова светский разговор о правилах хорошего тона; можно – как трогательное, хоть и приукрашенное, подернутое ностальгической дымкой, воспоминание о дворе герцогов Урбино, чей облик обессмертило искусство двух великих мастеров – Пьеро делла Франческа и Рафаэля. Книга большого друга Рафаэля, графа Бальдассаре Кастильоне (1478–1529) позволяет себя читать «не напрягаясь», на досуге. Оба главных антагониста шестнадцатого века, изнуривших Европу бесконечными войнами, император Карл V и французский король Франциск I, чрезвычайно любили эту книгу и, говорят, держали каждый у себя под подушкой, читая на ночь. «Книга о Придворном» была любимой книгой десяти поколений европейского дворянства, а в буржуазную эпоху заложила основы жизненной философии и эстетики дендизма, объединившей цвет английской культуры девятнадцатого века, от Байрона до Уайльда. Почему при такой популярности «Придворный» практически не проник в Россию до самого конца императорской эпохи – особый вопрос, над которым стоит подумать. (Об этом и о многих других интересных проблемах, связанных с этим сочинением, как и о судьбе ее автора, пойдет речь в большой сопроводительной статье к тексту.)

Наш перевод продиктован не только желанием заполнить давнюю лакуну, уплатить некий исторический и культурный долг. Книгу Кастильоне, со дня публикации которой скоро исполнится пятьсот лет (1528), настала пора прочесть внимательнее, пристальнее, осознав ее как плод зрелых, совсем не «досужих», а взволнованных и выстраданных размышлений человека, через судьбу которого прошли и тяжелые бури, и злодейства, и самые светлые и прекрасные порывы его эпохи. Углубляясь во внутренний мир автора, обнаруживая ходы его мысли, скрытые от поверхностного, беглого взгляда, мы обнаружим, что и для нашего времени имеет не отвлеченную, но живую практическую ценность его мысль о политике как об искусстве человеческих отношений как таковых. И мы, возможно, по-новому задумаемся о сложных, неочевидных, даже причудливых связях между политикой и искусством, политикой и поэзией, политикой… и любовью.

Переводчик

Досточтимому и славному господину дону Мигелу да Силва, епископу Визеу{1}

I

Когда синьор Гвидобальдо да Монтефельтро, герцог Урбинский{2}, покинул этот мир, я вместе с некоторыми другими рыцарями, ему служившими, остался на службе у герцога Франческо Мария делла Ровере{3}, его преемника в государственном правлении по праву наследства, и поскольку в душе моей еще живо было благоухание добродетелей герцога Гвидобальдо и то удовольствие, которое доставило мне в его дни дружеское общение со столь превосходными людьми, обретавшимися тогда при урбинском дворе, память о том побудила меня написать эти «Книги о Придворном»{4}, что я и сделал в течение немногих дней, намереваясь со временем исправить огрехи, порожденные стремлением поскорее уплатить долг памяти. Но долгие годы фортуна беспрерывно держала меня под гнетом столь тяжелых испытаний, что я вовсе не имел возможности довести книги до такого состояния, чтобы мой несовершенный вкус остался ими удовлетворен.

Когда же я находился в Испании и из Италии мне сообщили, что синьора Виттория Колонна, маркиза Пескары{5}, для которой я прежде сделал копию книги, нарушила данное мне обещание, отдав ее значительную часть в переписку, – [то] я не мог не почувствовать некоторое беспокойство, опасаясь многих неприятностей, которые в подобных случаях могут произойти, и тем не менее, веря, что у этой дамы, чьи добродетели я всегда чтил как нечто божественное, достанет разума и осмотрительности на то, чтобы я не понес какого-либо ущерба, подчинившись ее пожеланиям. Наконец, я узнал, что упомянутая часть книги ходит в Неаполе по рукам многих, и, поскольку люди всегда жадны до новинок, подумал, что кто-нибудь попытается ее напечатать. Встревоженный такой опасностью, я решился наскоро поправить в книге то немногое, что позволяло время, с намерением ее скорее опубликовать, считая меньшим злом увидеть ее мало исправленной собственной рукой, нежели сплошь истерзанной чужими.

Итак, чтобы исполнить свое намерение, я принялся ее перечитывать; и на первом же развороте, как только прочел заголовок, меня охватила немалая печаль, которая становилась все сильнее, чем дальше я продвигался. Ибо я вспоминал, что большинство собеседников, представленных мной, уже умерли: кроме лиц, упомянутых в предисловии к последней части, умер и сам мессер{6} Альфонсо Ариосто, которому адресована эта книга, обходительный и скромный молодой человек чудеснейшего нрава, способный ко всему, что подобает делать придворному{7}. Умер и герцог Джулиано деи Медичи, доброта и благородная любезность которого заслуживали, чтобы мир наслаждался ими более долгое время{8}. Мессер Бернардо{9}, кардинал Святой Марии в Портике{10}, за остроту и приятную живость ума любимый всеми, кто его знал, – и тот умер. Умер синьор Оттавиано Фрегозо{11}, человек по нашему времени редчайший: великодушный, благочестивый, исполненный доброты, разума, осмотрительности, учтивости, истинный друг чести и добродетели, столь достойный похвал, что хвалить его вынуждены были даже его враги; а тех несчастий, которые он вынес с величайшей стойкостью, было вполне достаточно, дабы увериться, что фортуна как прежде была, так и ныне остается враждебна добродетели. Умерли и многие другие из упомянутых в книге, кому, казалось, природа обещала весьма долгий век. Но о чем невозможно и сказать без слез, это – что умерла сама синьора герцогиня{12}; и если дух во мне сокрушается от потери стольких моих друзей и государей, оставивших меня в этой жизни, словно в пустыне, полной невзгод, то насколько горше для него скорбь от кончины синьоры герцогини, нежели кого-либо другого, ибо она превосходила всех остальных, и я привязан к ней был больше, чем к кому бы то ни было еще.

Итак, дабы не опоздать с уплатой долга, которым я связан] перед памятью столь превосходной государыни и других, кого уже нет в живых, а кроме того, понуждаемый опасностью, нависшей над книгой, я дал ее напечатать и распространить в таком виде, как позволила мне срочность дела. Поскольку же вам ни о синьоре герцогине, ни о других, ныне покойных, кроме герцога Джулиано и кардинала Святой Марии в Портике, не довелось составить представление при их жизни, то, чтобы вы получили его, насколько в моих силах, хотя бы после их смерти, я посылаю вам эту книгу, словно живописный портрет урбинского двора, выполненный не рукой Рафаэля или Микеланджело, но художника неважного, умеющего набросать лишь общие контуры, не расцвечивая правду приятными красками и не изображая иллюзорно с помощью искусства перспективы то, чего нет. И, как ни старался я показать в беседах подлинные качества и манеры упомянутых лиц, признаю, что не сумел ни выразить, ни даже обозначить добродетели синьоры герцогини; ибо не только слога моего недостаточно, чтобы выразить их, но и моих умственных способностей, чтобы их вообразить. И пусть меня порицают в этом или в еще чем-то достойном упрека (ибо я хорошо сознаю, что огрехов в книге немало), – я, во всяком случае, не стану уклоняться от истины ради красоты слога.

II

Но поскольку люди подчас находят такое удовольствие в попреках, что порицают даже не заслуживающее порицаний, некоторым, осуждающим меня за то, что я не подражал Боккаччо или не считал себя обязанным следовать обыкновению тосканской речи нашего времени{13}, не премину ответить следующее. Хотя Боккаччо, обладая, по своему времени, гибким дарованием, местами писал изобретательно и мастерски, однако он писал гораздо лучше, когда вверялся лишь дару и природному чутью, без всякого иного пристрастия и заботы об отделке написанного, нежели когда тщательно и принужденно старался быть как можно более изысканным и правильным. И сами его приверженцы подтверждают, что он весьма погрешал в суждении о собственных вещах, низко ценя то, что доставило ему честь, и высоко – то, что не стоит ничего. Так что, подражая манере письма, которую порицают даже те, кто в остальном его хвалит, я не смог бы избежать по меньшей мере таких же упреков, которые за нее делали самому Боккаччо. И заслуживал бы их больше, чем он: поскольку он погрешал, думая, что делает хорошо, а я – сознавая, что делаю плохо. А подражай я тому способу, который у многих считается хорошим, но сам Боккаччо его не столь ценил, – мне казалось бы, что таким подражанием я заявляю о несогласии с суждением того, кому подражаю, – что, по-моему, было бы нелепым. И если бы даже это соображение на меня не подействовало, я не смог бы в само́м предмете подражать ему, не писавшему ничего сходного по теме с моими «Книгами о Придворном»; а в языке, как полагаю, не был бы и должен, ибо сила и истинная правильность хорошей речи больше, нежели в чем-то ином, заключаются в доходчивости, и всегда считается недостатком использование слов неупотребительных. Поэтому странно было бы мне использовать многие из слов Боккаччо, которые в его время были в ходу, а теперь оставлены самими же тосканцами. Не считал я себя обязанным использовать и нынешнюю тосканскую речь – ибо торговля между различными народами всегда приводила к тому, что от одного к другому переходят как товары, так и новые речения, которые затем либо сохраняются, либо утрачиваются, будучи приняты в обиход или отвергнуты. И это, кроме свидетельств у древних, ясно видно и у Боккаччо, у которого так много слов французских, испанских и провансальских, иные из которых, возможно, не очень понятны и нынешним тосканцам, что если их все удалить, то книга его изрядно уменьшится в объеме. И поскольку, по моему мнению, нельзя до конца пренебрегать наречиями других именитых городов Италии, где сходятся мудрые, даровитые и красноречивые люди, рассуждая на важные темы государственного правления, наук, военного искусства и разных занятий, то я считаю себя в полном праве употреблять на письме те из слов, используемых в этих краях, которые имеют в себе приятность, красоту в произношении и всеми считаются хорошими и выразительными, пусть они будут и не тосканского или даже не итальянского происхождения. Кроме того, в Тоскане в ходу много явно испорченных латинских слов, которые в Ломбардии и других частях Италии сохранились нетронутыми и без какой-либо перемены и при этом используются настолько всеобще, что благородные считают их приличными, а простолюдины без труда понимают. Так что не думаю, что я допустил ошибку, употребляя в книге иные из таких слов и охотнее выбирая чистое и подлинное в наречии моей родины, нежели испорченное и поврежденное в чужом. Мне не кажется добрым правилом то, что, как говорят многие, народный язык тем красивее, чем меньше имеет сходства с латынью; и не понимаю, почему одному наречию следует придавать намного более значительный авторитет, чем другому; чего ради думают, будто тосканское наречие способно испорченные и неуклюжие латинские слова облагородить и придать им такое изящество, что даже в такой поврежденности всякий может их использовать как добротные (с чем я не спорю), а ломбардское или любое другое – не вправе хранить те же латинские слова чистыми, целыми, подлинными, ни в чем не искаженными, так чтобы их хотя бы терпели. Поистине, как желание создавать новые слова или сохранять, вопреки обыкновению, вышедшие из употребления старые можно назвать дерзкой самонадеянностью, так желание наперекор тому же обыкновению истреблять и словно заживо хоронить слова, живущие веками, огражденные щитом использования от зависти времени и сохраняющие достоинство и блеск даже тогда, когда из-за войн и разрушений в Италии исказились язык, здания, одежда, обычаи, – такое желание не только трудноисполнимо, но и почти нечестиво. Поэтому мне кажется извинительным, что я не захотел ни пользоваться словами Боккаччо, вышедшими из употребления в Тоскане, ни подчиняться закону тех, что считают недопустимым использование слов, не употребляемых в Тоскане теперь. Полагаю, что и в предмете книги, и в ее языке – в той мере, в какой один язык способен помогать другому, – я имею образец среди авторов, достойных похвалы не менее Боккаччо; и не думаю, что ошибся с выбором: пусть лучше во мне узна́ют ломбардца по моей ломбардской речи, чем не тосканца – по тому, что я буду говорить слишком по-тоскански: чтобы не вышло со мной, как с Теофрастом, в котором простая старуха узнала не афинянина, оттого что он говорил слишком по-афински{14}. Но поскольку об этом достаточно говорится в первой книге, я, устраняя предлог для всякого спора, признаюсь своим порицателям в одном: их тосканским наречием, столь трудным и таинственным, я попросту не владею; я писал на своем, так, как сам говорю, и для тех, кто говорит, как я. И думаю, что никого этим не оскорбляю: ибо, по-моему, никому не запрещается писать и говорить на собственном языке; равно как никого не заставляют читать или слушать то, что ему не по нраву. И если они не захотят читать моего «Придворного», я нисколько не сочту себя оскорбленным.

III

Есть люди, которые говорят, что поскольку очень трудно и даже почти невозможно найти человека столь совершенного, каким я желал бы видеть придворного, то излишне его и описывать, ибо пустое дело обучать тому, чему нельзя научиться. Им я отвечаю, что предпочту заблуждаться вместе с Платоном, Ксенофонтом и Марком Туллием, рассуждавшими об умопостигаемом мире и идеях, среди которых, по их мнению, существуют идеи совершенного государства, совершенного государя, совершенного оратора{15}: ибо в нем также существует и идея совершенного придворного. Если я и не смог приблизиться к его образу пером, то хотя бы меньше труда потребуется от придворных, чтобы делами приблизиться к тому пределу и конечной цели, которую я предложил им в своем сочинении; и если при этом они не смогут достичь того совершенства (в чем бы оно ни состояло), которое я попытался изобразить, тот, кто более других к нему приблизится, будет наиболее совершенным, – так же, как если из многих лучников, стрелявших в одну мишень, никто не попал в середину, тот, кто к этому был ближе других, и является, без сомнения, лучшим. Иные же говорят, что я решил изобразить себя самого, уверив себя, будто во мне есть все те свойства, которые я приписываю придворному. Отвечая им, не хочу отрицать, что я стремился достичь всего, что хотел бы видеть в придворном; думаю, тот, кто не имеет некоторого опытного знания о вещах, рассматриваемых в книге, едва ли смог бы и писать о них, каким бы он ни был эрудитом. Но я не настолько чужд здравого суждения о себе, чтобы возомнить, будто я опытом знаю все, чего способен пожелать.

Покамест же защиту от этих обвинений (а возможно, и от многих других) я вверяю суду общего мнения, поскольку чаще всего публика, даже не зная чего-то в совершенстве, природным инстинктом чувствует некий дух, исходящий от доброго и от дурного, и, даже не умея привести какой-то довод, одно с удовольствием принимает и любит, а другое отвергает и ненавидит. Так что, если книга в целом будет одобрена, я сочту ее удачной и достойной жить; если же не будет, сочту неудачной и буду думать о ней как о достойной забвения. И если даже общим судом мои обвинители не будут удовлетворены, то пусть хотя бы довольствуются судом времени, которое выводит в конце концов на свет скрытые изъяны всякой вещи и, будучи отцом истины{16} и нелицеприятным судьей, по всегдашнему своему обыкновению, выносит правый приговор о жизни или смерти написанного.

Бальд. Кастильоне

Первая книга

о придворном графа Бальдассаре Кастильоне к мессеру Альфонсо Ариосто

I

Я долго раздумывал, любезнейший мессер Альфонсо, какая из двух вещей для меня труднее: отказать вам в том, о чем вы так настойчиво и не раз у меня просили, или же исполнить это. Ибо, с одной стороны, мне казалось крайне суровым отказывать в чем-то, и особенно в похвальном, человеку, которого я очень люблю и который, как чувствую, очень любит меня; с другой же стороны, браться за дело, не зная, сможешь ли довести его до конца, казалось мне не подобающим тому, кто ценит справедливые упреки настолько, насколько их следует ценить. Наконец, после долгих раздумий, я решился испытать в этом деле, какую помощь могут оказать моему усердию преданность и сильное желание сделать приятное, – то, что в иных вещах обычно весьма усиливает у людей способности.

Итак, вы просите, чтобы я описал образец поведения, наиболее приличествующий, на мой взгляд, благородному человеку, живущему при дворе государей, чтобы он мог и умел в совершенстве служить им во всяком разумном деле, получая за это от них благодарность, а от прочих похвалы. Одним словом, каков должен быть тот, кто заслуживает носить имя совершенного придворного, безупречного во всем. Обдумав эту просьбу, отвечаю вам, что, если бы мне самому не казалось бо́льшим злом выглядеть недостаточно любезным в ваших глазах, нежели неблагоразумным в глазах всех других, я бы уклонился от этого труда, боясь прослыть самонадеянным у всех, кто знает, сколь трудно из великого разнообразия обычаев, употребляемых при дворах христианского мира, выбрать наиболее совершенную форму и как бы цвет этого придворного искусства. Ибо зачастую от привычки зависит, что одни и те же вещи нам нравятся или не нравятся; отчего порой и бывает, что обычаи, одежды, обряды и манеры, некогда бывшие в чести, становятся низкими и, наоборот, низкие становятся почитаемыми. Из чего ясно видно, что привычка больше, чем разум, имеет силу вводить между нами новое и предавать забвению старое; и кто пытается судить о совершенстве того или другого, часто ошибается. Итак, сознавая эту и многие другие трудности темы, на которую мне предложено писать, я вынужден кое-что сказать в свое оправдание и засвидетельствовать, что этот промах{17}, если можно назвать его так, мы с вами разделяем; так что если я подвергнусь порицанию, то и вы тоже, ибо вина взвалившего на меня груз не по силам должна считаться не меньшей, чем моя, коли я этот груз на себя взял.

Итак, положим начало задуманному нами и, если возможно, создадим такого придворного, чтобы тот князь, который будет достоин его службы, даже обладая малым государством, мог бы именоваться величайшим государем. В этих книгах мы не будем следовать определенному порядку или правилу в форме четких предписаний, какие обычно используются в обучении чему-либо; но по примеру многих древних, обновляя благодарную память, приведем некоторые беседы об этом предмете, некогда происходившие между людьми выдающимися. Ибо хотя сам я не участвовал в них, находясь в то время в Англии{18}, но, услышав о них вскоре по возвращении от лица, доподлинно мне их передавшего, все же попытаюсь их пересказать, насколько позволит память, чтобы вам стали известны суждения и мысли об этом предмете людей, достойных высшей похвалы, мнению которых в любом вопросе вполне можно доверять. И чтобы, двигаясь по порядку, достигнуть цели, которую имеет в виду наш рассказ, не будет также лишним поведать, что́ послужило поводом к этим беседам.

II

На склоне Апеннин, обращенном в сторону Адриатического моря, почти в середине Италии находится, как всем известно, небольшой город Урбино. И хотя он расположен среди гор, и не столь приятных на вид, как, возможно, иные, созерцаемые нами во многих других местах, однако небо так милостиво к нему, что земля в его округе весьма тучна и богата плодами; так что, в придачу к благоприятному воздуху, там в изобилии имеется все потребное для человеческой жизни. Но из величайших благословений, которыми осенен этот город, главным считаю то, что в течение долгого времени им преемственно правили превосходнейшие государи – кроме некоторого промежутка, когда он оказался на какое-то время лишен их посреди всеобщих бедствий Итальянских войн. Не заходя слишком далеко, достаточно привести во свидетельство этого славную память герцога Федерико, бывшего во дни своей жизни светочем Италии{19}. Нет недостатка в достоверных и многочисленных, еще живых свидетельствах его благоразумия, человеколюбия, справедливости, щедрости, неустрашимости духа и военного мастерства, в котором могут уверить его многочисленные победы, взятие неприступных крепостей, стремительность в походах, частые случаи, когда с немногими людьми он обращал в бегство большие и крепкие войска, и то, что он не проиграл ни одной битвы, по какой причине мы можем приравнять его ко многим славным древним. Он, среди прочих своих похвальных деяний, на крутом склоне, где расположен Урбино, построил дворец, по мнению многих, самый красивый, какой только можно найти по всей Италии; и так хорошо снабдил его всем потребным, что он казался не дворцом, но городом в форме дворца{20} – и не только тем, что обыкновенно бывает, вроде серебряной посуды, отделки комнат драгоценной парчой, шелком и другими подобными материями, – но украсил его великим множеством древних статуй из бронзы и мрамора, самыми отменными картинами, разнообразными музыкальными инструментами – и не встречалось там ни единой вещи, которая не была бы редкостной и превосходной. Ко всему этому он, пойдя на большие траты, присоединил огромное собрание самых замечательных и редких книг на греческом, латинском и еврейском языках, которые все украсил золотом и серебром, полагая их самым блистательным достоянием своего обширного дворца{21}.

III

Итак, названный князь, сообразно естественному ходу вещей, имея уже шестьдесят пять лет от роду, умер{22} так же славно, как и жил, – а сына десяти лет, единственного у него наследника мужского пола, лишившегося уже матери, оставил после себя государем: это был Гвидобальдо. Он казался наследником не только государства, но и всех добродетелей отца; и с самого начала, в силу своих удивительных достоинств, внушал столько надежд, скольких, казалось, нельзя было ожидать от смертного; люди даже считали, что среди выдающихся деяний герцога Федерико не было более значительного, чем то, что он произвел на свет такого сына. Но фортуна, завистливая к столь великой добродетели, всею силой противостала такому славному началу: ибо, не достигнув еще и двадцати лет, герцог Гвидобальдо заболел подагрой, которая, сопровождаясь жесточайшими болями, в недолгое время так парализовала все его члены, что он не мог ни стоять на ногах, ни двигаться; и таким образом одно из самых красивых и статных тел этого мира было обезображено и расстроено в цветущем возрасте. Не удовлетворившись и этим, фортуна была так враждебна всякому его замыслу, что лишь изредка он добивался результата в задуманных им делах; и хотя ему были свойственны мудрая осмотрительность и стойкий дух, выглядело так, что все им предпринимаемое, хоть на войне, хоть во всем остальном, всегда кончается для него плохо. Свидетельством тому многие и разнообразные бедствия, которые он неизменно выносил с таким мужеством, что фортуне никогда не удавалось одолеть его добродетель. Напротив, презирая доблестной душой поднимаемые ею бури, он жил в болезни – словно здоровый, в злосчастиях – словно счастливейший, с великим достоинством и всеми почитаемый; и, невзирая на телесную немощь, он на самых почетных условиях сражался на службе у светлейших королей Неаполя Альфонсо{23} и Ферранте-младшего{24}, у папы Александра VI{25}, у венецианских и флорентийских правителей. Когда затем взошел на папский престол Юлий II{26}, он был назначен капитаном Церкви. Все это время, следуя своему обыкновению, он прежде всего другого заботился о том, чтобы дом его наполняли самые знатные и выдающиеся люди благородного звания, с которыми он держался очень просто, находя радость в общении с ними. При этом удовольствие, которое он доставлял другим, было не меньше, чем то, что он от них получал, будучи прекрасно обучен тому и другому языку{27} и соединяя радушие и любезность с познаниями в бесчисленном множестве вещей. Мало того, его так воспламеняло величие его духа, что он, хотя сам не мог лично упражняться в делах рыцарства, как прежде, но получал величайшее удовольствие, наблюдая за упражнениями других, и в словах своих, то поправляя, то хваля каждого по его заслугам, ясно показывал, насколько хорошо в этом разбирается. Поэтому в турнирах, в состязаниях, в скачках, в умении владеть любым оружием, равно как и в праздничных развлечениях, в играх, в музыке, словом, во всех занятиях, приличных для благородных рыцарей, всякий стремился выказать себя достойным столь высокого общения{28}.

IV

Итак, все время дня было распределено по часам между досточестными и приятными занятиями как для тела, так и для души. Но поскольку синьор герцог по причине болезни после обеда довольно надолго удалялся для сна, все остальные обычно уходили в покои синьоры герцогини Элизабетты Гонзага, где вместе с нею неизменно находилась в тот час и синьора Эмилия Пиа{29}, которая, будучи, как вы знаете, одарена весьма живым умом и рассудительностью, руководила всеми, и каждый черпал от нее разум и добродетель. Итак, здесь звучали сладостные беседы и пристойные шутки, и на каждом лице была написана жизнерадостная веселость, так что этот дом без сомнения можно было назвать подлинным приютом радости. Не думаю, чтобы когда-либо в каком-либо другом месте можно было вкусить столько наслаждения от милого и любезного общества, как бывало там в те времена. И, не говоря о том, сколь велика была для каждого из нас честь служить такому государю, как тот, о ком я сказал выше, в душе каждого рождалась величайшая радость всякий раз, когда мы собирались перед очами синьоры герцогини. Казалось, эта радость была цепью, так соединявшей всех любовью, что и братья никогда не имели между собой большего единства воли и большей сердечной привязанности, чем та, что царила там между всеми. Так же велось и среди женщин, общение с которыми было весьма непринужденным и целомудренным; а именно: каждому позволено было разговаривать, садиться рядом, шутить и смеяться, с кем ему хотелось; но уважение к воле синьоры герцогини было столь велико, что сама свобода была крепчайшей уздой, и любой полагал величайшим удовольствием на свете угодить ей, а величайшим наказанием – ее огорчить. По этой причине с весьма широкой свободой здесь соединялись самые целомудренные нравы, и смех и шутки в ее присутствии были приправлены не одними тонкими остротами, но и грациозным и степенным достоинством; ибо умеренность и величие, свойственные всем поступкам, словам и жестам синьоры герцогини, когда она шутила и смеялась, были таковы, что даже те, которые прежде ее никогда не видели, узнавали в ней женщину великого сана. Запечатлеваясь таким образом в окружающих, она придавала всем свой образ и качества, отчего каждый старался подражать этому ее стилю, перенимая правило добрых обычаев от присутствия столь славной и добродетельной женщины. Впрочем, моей целью здесь не является рассказывать о ее прекраснейших свойствах, так как передо мною стоит другая цель и потому что они достаточно известны миру – гораздо лучше, чем я мог бы описать их словом или пером. Те же из них, которые, возможно, были неким образом прикровенны, фортуна, как бы восхищаясь столь редкими добродетелями, пожелала обнаружить многими злоключениями и несчастьями, чтобы засвидетельствовать, что и в нежной груди женщины, одаренной к тому же и редкой красотой, могут жить благоразумие, крепость духа и все те доблести, что весьма редки даже у суровых мужчин.

V

Но, оставив это, повторю, что обычным было всем лицам благородного звания, которые находились во дворце, сразу после ужина собираться у синьоры герцогини, где среди других приятных развлечений, музыки и танцев, бывших в обиходе, иногда предлагались занятные вопросы, а иногда затевались какие-нибудь остроумные игры по желанию одного или другого, в ходе которых присутствующие нередко под различными покровами сообщали свои помыслы, кому более хотели. Иногда возникали споры о различным вещах, или же они слегка жалили друг друга тут же придуманными остротами; часто составляли импрезы{30}, как мы теперь это называем; и из таких бесед можно было извлечь необычайное удовольствие, ибо, как я уже сказал, двор был полон отменных талантов. Среди них, как вам известно, были славные синьор Оттавиано Фрегозо, его брат мессер Федерико{31}, Джулиано Медичи, Маньифико, мессер Пьетро Бембо{32}, мессер Чезаре Гонзага{33}, граф Лудовико да Каносса{34}, синьор Гаспаро Паллавичино{35}, синьор Лудовико Пио{36}, синьор Морелло да Ортона{37}, Пьетро да Наполи{38}, мессер Роберто да Бари{39} и без числа других благороднейших кавалеров; сверх того, было много таких, которые хоть и не жили здесь постоянно, однако проводили здесь бо́льшую часть времени, как мессер Бернардо Биббиена, Унико Аретино{40}, Джован Кристофоро Романо{41}, Пьетро Монте{42}, Терпандро{43}, мессер Николо́ Фризио{44}; итак, постоянно поэты, музыканты и всякого рода приятные и выдающиеся на любом поприще люди, которые только были в Италии, съезжались сюда.

VI

После того как папа Юлий II в 1506 году, собственными силами и опираясь на помощь французов, привел Болонью в повиновение апостолическому престолу{45}, на обратном пути в Рим он проезжал через Урбино, где был принят со всем возможным почетом и такой великолепной и блистательной пышностью, какую только могли себе позволить в каком-либо из славных городов Италии, так что как папа, так и все синьоры кардиналы и иные придворные остались в высшей степени довольны; и при их отъезде некоторые из свиты, привлеченные приятностью здешнего общества, на многие дни остались в Урбино{46}. В это время не только продолжались привычные празднества и развлечения в принятом здесь вкусе, но каждый стремился внести что-то от себя, особенно в игры, которые устраивались почти каждый вечер. А порядок их был таков: сразу после ужина все сходились в покои синьоры герцогини и садились кругом, каждый на месте, какое кому понравится или выпадет; причем женщины чередовались с мужчинами, пока хватало женщин, ибо почти всегда число мужчин было намного больше; ведущего по своему усмотрению выбирала синьора герцогиня, которая в большинстве случаев поручала это синьоре Эмилии.

Итак, на следующий день после отъезда папы, когда общество в установленное время собралось в обычном месте, после всяких приятных бесед синьора герцогиня пожелала, чтобы синьора Эмилия открыла игры; и она, сначала не соглашавшаяся на такое поручение, затем сказала:

– Госпожа моя, раз уж вам угодно, чтобы именно я дала начало играм этого вечера, я, не считая благоразумным ослушаться вас, решаюсь предложить игру, в которой, думаю, мне мало придется стыдиться и еще меньше трудиться. Суть ее в том, чтобы каждый предложил по своему вкусу игру, в которую мы еще не играли; из них будет выбрана та, что покажется наиболее достойной для этого общества.

После этого она обратилась к синьору Гаспаро Паллавичино, передав речь ему; и он тут же ответил:

– Вам, синьора, и подобает высказаться первой.

Синьора Эмилия молвила:

– Вот, я уже сказала; синьора герцогиня, прикажите ему повиноваться.

Синьора герцогиня с улыбкой произнесла:

– Чтобы вам повиновались, я назначаю вас моим наместником и наделяю всей моей властью.

VII

– Вот ведь какое дело, – ответил синьор Гаспаро, – женщинам всегда позволяется не утруждать себя, и, конечно, стоило бы как-нибудь выяснить причину этого. Но чтобы не стать первым ослушником, я отложу это до другого раза и скажу, что от меня требуется.

И начал так:

– Мне кажется, что как в прочих делах, так и в любовных наши души выбирают не одно и то же; зачастую то, что весьма желанно одному, ненавистно другому. При этом все согласны в том, что каждому в высшей степени дорого то, что он любит. И часто слишком сильная привязанность так омрачает рассудок любящих, что они считают любимого человека единственным в мире, украшенным всеми превосходнейшими достоинствами и не имеющим ни малого изъяна. Но поскольку человеческая природа не допускает столь полного совершенства и нет человека без недостатков, приходится сказать, что так судящие обманываются и что любящий бывает ослеплен тем, что́ он любит. Итак, я хотел бы в этот вечер устроить вот какую игру: пусть каждый скажет, украшенным какими достоинствами он особенно желал бы видеть человека, которого любит; а поскольку у всех поневоле есть какое-то пятно, – на какой порок в нем он был бы согласен. И посмотрим, кто сумеет найти самые похвальные и полезные добродетели и самые простительные пороки, наименее вредные для обоих – того, кто любит, и того, кто любим.

Когда синьор Гаспаро кончил, синьора Эмилия дала знак продолжать мадонне Костанце Фрегозо{47}, как следующей по очереди; и та уже собиралась начать речь, но синьора герцогиня остановила ее:

– Поскольку госпожа Эмилия не хочет утруждать себя поиском какой-либо игры, то будет справедливо и другим дамам воспользоваться тем же правом и быть освобожденными на этот вечер от подобного труда, – уже потому, что здесь столько мужчин, что нам никак не грозит остаться без игр.

– Пусть так и будет, – отвечала синьора Эмилия и, дав мадонне Костанце знак молчать, обратилась к мессеру Чезаре Гонзага, сидевшему подле нее, с тем чтобы говорил он. И он начал так:

VIII

– Тот, кому угодно внимательно рассматривать все наши поступки, всегда находит в них разные недостатки; потому что природа, многообразная в этом, как и во всех вещах, одному даровала свет разумения в одном, другому – в другом; почему и происходит, что – поскольку один знает то, в чем не понимает другой, и невежествен в том, в чем другой сведущ, – каждый легко замечает ошибку ближнего, но не свою, и все мы кажемся себе очень мудрыми, и, может быть, больше всего в том, чем мы более одержимы. Вот и в этом доме приходилось видеть, что многих, кого сначала считали весьма мудрыми, со временем узнали как совершенно безумных; и это произошло не от чего иного, как от нашего внимательного наблюдения. Говорят, в Апулии для лечения ужаленных тарантулом применяют различные музыкальные инструменты и пробуют разные звуки до тех пор, пока влага, вызывающая недуг, по причине определенного соответствия с одним из этих звуков, не приходит в движение, чувствуя его, и так сотрясает больного, что через это трясение он выздоравливает{48}. Вот так и мы, чувствуя какие-нибудь скрытые черты безумной одержимости какой-то страстью, тонко, с помощью всяких стимулов, очень разнообразно ее развивали, чтобы наконец понять, на что она направлена, а затем, узнав эту склонность, так хорошо ее встряхивали, что она всякий раз достигала степени безумия явного: и выходило, что один у нас одержим стихами, другой – музыкой, иной – любовью, иной – танцами, иной – мореской{49}, иной – скачкой, иной – сражением на мечах, каждый согласно природе своей души. И наблюдение за этим, как вы помните, доставляло необыкновенное удовольствие. Итак, я уверен, что в каждом из нас есть некое семя безумия, и, если его пробудить, оно будет умножаться почти до бесконечности. Потому я хотел бы, чтобы нашей игрой сегодня вечером было обсуждение этого предмета и чтобы каждый высказал, например, обо мне: если мне предстоит стать явственно безумным, то каким видом безумия, по его мнению, я обуян и относительно какого предмета. Пусть он судит по тем искрам безумия, которые видят ежедневно излетающими из меня. Пусть вот так же скажут и обо всех остальных, соблюдая порядок наших игр, причем каждый постарается обосновать свое мнение какими-то верными признаками и доказательствами. И таким образом плодом нашей игры будет то, что каждый узнает свои недостатки и сможет лучше их сдерживать. И если поток безумия, который мы обнаружим, будет столь обилен, что оно покажется нам неисцелимым, поспособствуем ему и, согласно учению фра Мариано{50}, приобретем душу; а это немало.

Такая игра вызвала много смеха, и не было никого, кто удержался бы сказать что-либо. Один говорил: «Давайте я буду одержим тем, о чем думаю», другой: «А я – тем, на что смотрю», третий: «А я уже безумен от любви», и иное подобное.

IX

Тогда фра Серафино{51}, подсмеиваясь по своему обычаю, сказал:

– Эта игра слишком долгая; а если хотите хорошую игру, давайте пусть каждый выскажет свое мнение о том, почему почти все женщины ненавидят мышей и любят змей; и увидите, что никто не отгадает, кроме меня; а я узнал этот секрет необычным способом.

И он принялся было за свои россказни, но синьора Эмилия велела ему молчать и, минуя даму, сидевшую рядом, подала знак Унико Аретино, следующему по очереди. Тот, не заставляя себя просить дважды, сказал:

– Мне хотелось бы быть судьей, имеющим власть любыми пытками выведывать правду у злодеев, чтобы открыть обманы одной неблагодарной, у которой глаза ангела и сердце змеи, а язык никогда не бывает в согласии с душой, которая, выказывая притворное и ложное сострадание, ни о чем другом не помышляет, как только анатомировать сердца{52}. Даже в песчаной Ливии нет ядовитой змеи, настолько охочей до людской крови, как эта обманщица; ведь она не только нежным голосом и медоточивыми словами, но и глазами, улыбками, чертами лица и всеми повадками – истинная Сирена. Так вот, поскольку мне не дозволено, как хотелось бы, применять цепи, дыбу или огонь, чтобы узнать правду, я желаю узнать ее с помощью следующей игры: пусть каждый скажет, что, по его мнению, означает буква S, которую носит на челе синьора герцогиня. Ибо, хотя, конечно, и это – искусная завеса, вводящая в заблуждение, может случиться, что ей будет дано какое-то истолкование, синьорой герцогиней не предусмотренное, и тогда окажется, что фортуна, сострадательная зрительница человеческих мучений, посредством этого маленького знака вынудила ее помимо воли открыть свое сокровенное желание – убивать и хоронить заживо в муках того, кто ею любуется или служит ей.

Синьора герцогиня улыбнулась, и Унико, видя, что она хочет оправдаться в том, в чем ее обвинили, остановил ее:

– Нет, государыня, молчите! Сейчас не ваша очередь говорить!

Тогда синьора Эмилия, повернувшись к нему, сказала:

– Синьор Унико, среди нас нет человека, который не уступал бы вам в любом деле, а тем более в знании души синьоры герцогини. И так как вы больше других, по причине вашего божественного ума, знаете эту душу, то и любите ее больше, чем другие, те, которые, подобно птицам со слабым зрением, не осмеливающимся направлять глаза на солнечный круг, не могут знать, как она совершенна. Поэтому была бы тщетной всякая попытка прояснить этот вопрос помимо вашего суждения. Пусть же этот подвиг достанется вам; только вы в силах совершить его.

Унико, выдержав некоторую паузу, лишь после повторной просьбы наконец прочел сонет на вышесказанную тему, открывая, что означает эта буква S{53}. Многие сочли его импровизацией, но, поскольку он был более искусным и изысканным, чем, кажется, могла позволить краткость времени, думалось все же, что Унико обдумал его заранее.

Х

После радостных рукоплесканий в знак похвалы сонету и недолгого разговора синьор Оттавиано Фрегозо, до которого дошла очередь, с улыбкой начал:

– Господа, если бы я стал утверждать, что никогда не знал любовной страсти, то, конечно, синьора герцогиня и синьора Эмилия, даже и не поверив, сделали бы вид, что верят, и сказали бы, что этому причиной мое неверие в то, что я способен влюбить в себя женщину. Я и в самом деле до сих пор не выяснял со всей возможной настойчивостью, поистине ли должен отчаяться когда-либо добиться любви. Не делал я этого не потому, что настолько высоко ценил себя и настолько низко – женщин, что не видел, как достойны любви и поклонения многие из них: меня скорее ужасали непрестанные сетования иных влюбленных – бледных, печальных, молчаливых; неутоленность их чувства будто написана у них в глазах, а если уж они заговорят, то на каждое слово издают по три вздоха и ни о чем другом не могут беседовать, кроме как о слезах, мучениях, отчаянии и желании смерти. И если порой некая любовная искра все же загорается у меня в сердце, я тут же стараюсь любыми ухищрениями ее погасить, – не из ненависти, которую я будто бы питаю к женщинам, как они думают, но чтобы остаться целым. Знавал я и иных, по всему противоположных этим скорбящим. Эти не только хвалятся и любуются приятной наружностью, милыми речами и нежным личиком своей женщины, но и любые беды приправляют сладостью, так что даже распри, гнев, презрение называют сладостными. И такие влюбленные мне представляются намного более чем счастливыми. И если они находят такую сладость в любовных раздорах, которые тем, другим, кажутся горше смерти, я думаю, что в проявлениях любовной взаимности они должны чувствовать то высшее блаженство, которого напрасно искать в этом мире. Так вот, предлагаю на сегодняшний вечер следующую игру. Пусть каждый скажет: если ему придется рассориться с любимой женщиной, какую бы он предпочел причину для ссоры? Ибо, если некоторые из присутствующих вкусили таких сладостных ссор, я уверен, что они с удовольствием пожелают выбрать одну из причин, делающих их столь сладостными. Тогда и я, пожалуй, уверюсь в том, что смогу сделать шаг вперед в любви, тоже надеясь обрести сладость там, где иные находят горечь, и эти дамы уже не смогут бранить меня за то, что я не люблю.

XI

Эта игра очень понравилась, и каждый уже готовился высказаться по предложенному предмету, но, поскольку синьора Эмилия, чья подошла очередь, не произнесла своего слова, мессер Пьетро Бембо, следующий по порядку, сказал:

– Господа! Немалое сомнение возбудила в душе моей игра, которую предложил синьор Оттавиано, рассуждавший о раздорах в любви. Ибо хоть они и разнообразны, но для меня всегда бывали очень горьки; не думаю, что смог бы изыскать приправу, способную их подсластить, – хотя, возможно, они могут быть более или менее горькими, в зависимости от причины, их породившей. Ибо я вспоминаю, как некогда увидел ту женщину, которой служил, рассерженной то ли из-за пустого сомнения в моей верности, то ли из-за какой-то другой ложной мысли, родившейся в ней от чужих слов, направленных против меня. Я думал тогда, что ни одна мука не может сравниться с моей, а самой большой скорбью было для меня то, что терплю я незаслуженно и страдаю не по своей вине, но из-за недостатка ее любви ко мне.

Иногда же я видел ее разгневанной на какие-то мои проступки и знал, что гнев ее рожден моей оплошностью; и тогда считал, что прошлая боль была гораздо легче в сравнении с той, что я испытываю теперь. И казалось, что по собственной вине впасть в немилость у особы, которой одной только я желаю и которой с таким усердием стараюсь угодить, – вот величайшая мука, превосходящая все другие. Итак, предлагаю такую игру: пусть каждый скажет, если уж суждено ему испытать гнев любимой особы, какую причину этого гнева он предпочел бы – коренящуюся в ней или же в нем самом. Так мы выясним, что́ больнее – доставлять неприятности тому, кого мы любим, или самим получать их от предмета любви?

XII

Все ждали ответа синьоры Эмилии; она же, не сказав Бембо ни слова, повернулась к мессеру Федерико Фрегозо, подавая ему знак предложить свою игру, и он тотчас начал:

– Синьора, хорошо, если бы мне позволили, как бывает порой, присоединиться к суждению других; ибо я, со своей стороны, охотно одобрил бы какую-то из игр, предложенных этими синьорами: ведь все они и вправду кажутся занятными. Но все же, дабы не нарушать порядок, скажу, что если кто-нибудь пожелал бы выразить похвалу нашему двору, то – даже оставляя в стороне заслуги синьоры герцогини, которой одной, с ее божественной добродетелью, было бы достаточно, чтобы возвысить от земли до небес самые низменные души на свете, – он может, без риска быть заподозренным в лести, сказать, что по всей Италии с трудом найдется столько рыцарей редкостных, превосходных в самых разнообразных вещах, а не только в главном призвании рыцарства, сколько сейчас собрано здесь. Так что, если где и есть люди, достойные именоваться хорошими придворными и способные судить о совершенстве придворного служения, разумно считать, что эти люди находятся здесь. Итак, с целью усмирить многих глупцов, которые по самонадеянности и никчемности льстят себя надеждой стяжать имя хорошего придворного, я предложил бы на сегодняшний вечер вот какую игру: выбрать из нашего общества одного, кому будет поручено изобразить словами совершенного придворного, описав все условия и особенные качества, которые требуются от человека, достойного этого названия. А по поводу тех вещей, которые покажутся несообразными с этим именем, пусть каждому будет дано право возражать, как это позволено ведущим диспуты в философских школах.

Мессер Федерико хотел продолжать свое рассуждение, но синьора Эмилия прервала его словами:

– Вот это и будет нынче нашей игрой, если угодно синьоре герцогине.

– Мне это по душе, – ответила синьора герцогиня. Тогда почти все присутствующие стали говорить, как обращаясь к синьоре герцогине, так и между собой, что вот она – самая прекрасная игра, которой только можно заняться; и наперебой стали просить синьору Эмилию назначить того, кто эту игру начнет. И она, повернувшись к синьоре герцогине, сказала:

– Укажите, государыня, кому вам угодно поручить это. Ибо я не хочу, предпочтя одного другому, выказать суждение, кого я считаю для этого дела подходящим более остальных, и таким образом задеть кого-то другого.

Синьора герцогиня ответила:

– Нет, все же сделайте этот выбор вы; и смотрите, не подавайте другим пример непослушания, иначе они будут еще менее послушны.

XIII

Тогда синьора Эмилия с улыбкой обратилась к графу Лудовико да Каносса:

– Стало быть, не теряя более времени, вы, граф, сейчас возьметесь за дело так, как предложил мессер Федерико. Не потому, что нам кажется, будто вы настолько хороший придворный, чтобы знать все подобающее ему, но потому, что, если станете говорить всем наперекор – как мы на то надеемся, – игра пойдет живее, ибо у каждого найдется что вам ответить. А если начнет кто другой, сведущий больше вас, он выскажет истину, все с ним согласятся, и игра заглохнет.

Граф живо парировал:

– Синьора, какую бы кто ни высказал истину, ему не грозит опасность остаться без возражений, когда вы рядом.

Ответ вызвал общий смех, а граф продолжал:

– Однако и вправду, синьора, я охотно уклонился бы от этого дела, ибо оно кажется мне слишком трудным, и я считаю совершенно верным то, что вы сказали обо мне в шутку: да, я не знаю, что именно подобает хорошему придворному, и других доказательств тому не нужно, поскольку чего делом не делаешь, того, надо полагать, и не знаешь. Но, думаю, не стоит меня за это особенно сильно корить, ибо, без сомнения, не желать делать что-то хорошо – хуже, чем не уметь. Однако, если вам все же угодно возложить эту задачу на меня, я не могу и не хочу отказываться, чтобы не пойти наперекор порядку и вашему суждению, которое ценю гораздо больше, чем мое собственное.

– Добрая часть ночи уже миновала, и к тому же приготовлено много других разнообразных удовольствий, – напомнил мессер Чезаре Гонзага. – Может быть, правильным будет отложить этот разговор до завтра и дать графу время обдумать то, что он хотел бы сказать: ведь и правда, говорить о таком предмете без подготовки – дело трудное.

– Я не хочу быть как тот, кто, раздевшись до жилета, прыгает хуже, чем прыгал в рясе, – отвечал граф. – И кажется весьма удачным, что час поздний, ибо по краткости времени мне придется говорить немного, а то, что я не продумывал все заранее, послужит мне извинением, не навлекая упреков, говорить все, что первым придет на язык.

Итак, чтобы не держать долее это бремя на плечах, скажу, что во всяком деле трудно, почти до невозможности, узнать, в чем состоит истинное совершенство; и причиной тому разнообразие суждений. Ибо многим будет приятен разговорчивый человек, и они его назовут забавным; иным больше понравится скромность; другим приятен человек деятельный и подвижный; еще другим – тот, кто во всем выказывает неспешность и осмотрительность. И так каждый хвалит или хулит по своей прихоти, прикрывая порок именем ближайшей к нему добродетели или добродетель – именем ближайшего к нему порока: самонадеянного называют раскованным, сдержанного – сухарем, недалекого – добряком, негодяя – предприимчивым и так далее. Но все же полагаю, что в каждой вещи есть свое совершенство, хотя бы сокрытое, и тот, кто имеет понятие об этой вещи, вправе высказать в обстоятельной беседе суждение о нем. И поскольку, как я сказал, истина часто пребывает потаенной, а я не могу похвастаться точностью познания в этом деле, то могу хвалить лишь тот род придворных, который выше ценю сам, одобряя то, что представляется более сходным с истиной моему скромному мнению, с которым вы можете согласиться, если оно вам покажется добрым, – или остаться при вашем мнении, если оно будет отличным от моего. И я не собираюсь доказывать, что мое лучше вашего; ибо не только вам может нравиться одно, а мне другое, но и мне самому может нравиться иногда одно, а иногда – другое.

XIV

Итак, я хочу, чтобы этот наш придворный был по рождению рыцарем и чтобы род его имел добрую славу. Ибо нерадение о делах доблести гораздо меньше пятнает человека неблагородного, чем благородного, который уклоняется от пути предков, порочит родовое имя, не только не приобретая ему славу, но теряя приобретенную до него. Благородное происхождение – как яркий светильник, который освещает и делает видными добрые и дурные дела, воспламеняя и побуждая к доблести как боязнью бесчестия, так и надеждой на похвалу. Поскольку этот свет благородства не высвечивает дела людей низкого происхождения, у них нет ни этого побуждения, ни боязни бесславия; они не видят себя обязанными превзойти то, что совершили их предки, – тогда как для благородных кажется зазорным не достичь хотя бы черты, показанной им старшими поколениями. Отчего почти всегда на войне и в других доблестных делах наиболее отличаются люди благородного звания, – ибо природа во всякой вещи имеет сокрытое семя, которое сообщает некую силу и свойства своего первоначала всему из него происходящему и уподобляет его себе. Что мы и видим обычно не только в породах лошадей и других животных, но и в деревьях, чьи саженцы почти всегда подобны дереву, от которого взяты, а если когда и вырождаются, виной тому плохой садовник. Так и с людьми: если они получили доброе воспитание, то почти всегда похожи на тех, от кого происходят, и зачастую еще и лучше их; если же не имели того, кто их обихаживал, вырастают как дички и вовсе не плодоносят.

Впрочем, или от благоприятного расположения звезд, или от природы некоторые рождаются наделенными такими дарованиями, что подумаешь, будто они и не родились, а некий бог собственными руками вылепил их и украсил всеми благами души и тела; и при этом видишь множество столь бестолковых и тупых, что впору поверить, будто природа произвела их то ли назло миру, то ли в насмешку над ним. И как эти последние, даже после упорных стараний воспитателей и при хорошем образовании, чаще всего приносят скудный плод, так те первые малым трудом достигают крайних высот совершенства.

Вот, например, синьор дон Ипполито д’Эсте, кардинал Феррарский: он от рождения одарен таким счастьем, что его стать, облик, слова, каждое его движение – все это собрано и сочетается в нем с величайшим изяществом. И пусть он молод, но и среди самых старых кардиналов являет такую степенную величавость, что кажется, будто ему самому скорее впору поучать их, нежели поучаться{54}. Подобным образом в его общении с мужчинами и женщинами любого звания, в играх, в манере улыбаться и шутить, в остроумных забавах есть какая-то приятность, и манеры его столь привлекательны, что поневоле всякий, кто с ним беседует или хотя бы просто видит его, навсегда его полюбит.

Однако, возвращаясь к нашей теме, скажу, что между такой превосходной одаренностью и непробиваемой глупостью имеется и нечто среднее; и те, кто от природы не столь совершенно одарен, могут усердием и трудами сгладить и выправить бо́льшую часть природных недостатков. Так вот, пусть придворный, кроме благородного происхождения, будет одарен и по этой части, имея от природы не только ум, красивые стать и лицо, но и некое изящество{55}, и то, что называется породой, что с первого взгляда делало бы его приятным и любезным всякому. И пусть это будет украшением, приводящим в согласие и сопровождающим все его действия, и явной печатью того, что этот человек достоин общества и милости любого великого государя.

XV

Тогда, не дожидаясь, когда ему дадут слово, в беседу вступил синьор Гаспаро Паллавичино:

– Дабы наша игра шла в должном порядке и не казалось, будто мы мало ценим данное нам право возражать, скажу, что мне в придворном не представляется таким уж обязательным благородство происхождения. Если бы я думал, что говорю новое для кого-то из присутствующих, то привел бы в пример многих рожденных от благороднейшего корня и при этом полных пороков и, напротив, многих худородных, которые доблестью прославили свое потомство. И будь правдой то, о чем вы давеча говорили, что в каждой вещи есть скрытая сила первого семени, тогда мы все находились бы в равном положении, ибо все имеем общее начало{56}, и ни один не мог бы быть благороднее другого. Думаю, различия между нами, как и степени высокого и низменного, обусловлены множеством других причин, главной из которых я считаю фортуну. Ибо мы видим, что она правит всеми делами этого мира и, словно в забаву, часто возносит до небес того, кто ей приглянется, без каких-либо заслуг и погребает в бездне самых достойных возвышения. Да, я согласен с тем, что вы говорите о счастье тех, которые от рождения одарены благами души и тела; но это мы видим как в благородных, так и в худородных, ибо природа не делает столь тонких различений; напротив, как я говорил, часто в людях самого низкого звания можно видеть самые высокие природные дары.

Итак, коль скоро это благородство не приобретается ни умом, ни силой, ни искусством, будучи более славой наших предков, чем нашей собственной, мне представляется весьма странным думать, что если родители нашего придворного были худородны, то все его добрые качества имеют изъян, а других названных вами условий – ума, красоты лица, стати и изящества, с первого взгляда располагающего к нему всякого, – будто всего этого недостаточно, чтобы возвести его на высоту совершенства.

XVI

Граф Лудовико ответил:

– Я не говорю, что в людях низкого рода не могут проявляться те же добродетели, что и в благородных; но не хочу и повторять уже сказанного, вместе со многими другими доводами в пользу благородства, которое чтится всегда и всеми. Ибо это согласно с разумом: от добрых рождаются добрые. Поскольку наша задача – вылепить придворного, не имеющего ни единого изъяна, но соединяющего в себе всевозможные похвальные свойства, мне представляется необходимым сделать его благородным, не только по множеству разных причин, но и повинуясь всеобщему мнению, которое первым делом смотрит на благородство происхождения.

Возьмем двух придворных, которые еще не успели проявить себя ни в хорошем, ни в дурном; как только услышат, что один родился от благородных, а другой нет, любой оценит худородного гораздо ниже, чем благородного, и худородному понадобится много времени и трудов, чтобы запечатлеть в людских умах доброе мнение о себе, в то время как другой приобретет его сразу – только потому, что он из благородных. А сколь важную силу имеет эта печать, легко понять всякому: ибо, возвращаясь к нам самим, напомню, что и нам с вами случалось видеть в этих стенах людей, которые, будучи чрезвычайно глупы и грубы, однако, славились по всей Италии как величайшие придворные; и пусть в конце концов их раскрыли и узнали, все же многих из нас они ввели в заблуждение, удерживая в наших душах то мнение о себе, которое в самом начале мы нашли как бы оттиснутым на них, хотя поступки их были сообразны их ничтожеству. Видели мы и других, которых сначала никто не ценил, а они в конце концов достигли весьма многого. Эти ошибки имеют различные причины; среди прочих – упрямство государей, которые, желая творить чудеса, пускаются подчас осыпать милостями такого, кто, по их же собственному мнению, этих милостей вовсе не заслуживает. Конечно, часто они обманываются и сами; но поскольку всегда находится безмерное множество желающих им подражать, из их милостей к кому-либо происходит весьма громкая слава, за которой чаще всего и следуют люди в своих суждениях. А если обнаруживают что-нибудь, что выглядит несогласным с общим мнением, то подозревают, что обманулись, и всегда ждут чего-то потаенного; ибо им кажется, что эти общие мнения должны же быть основаны на истине, иметь действительные причины.

К тому же наши души очень податливы на любовь и ненависть. Это можно видеть на зрелищах с боями и играми и при всякого рода состязаниях, когда зрители, часто без видимой причины, выражают пристрастие к одной из сторон, чрезвычайно желая, чтобы она победила, а другая проиграла. Вот и в том, что касается мнения о качествах человека, добрая или дурная молва с самого начала толкает нашу душу к одному из этих двух пристрастий. Отчего и происходит то, что в большинстве случаев мы судим с любовью или с неприязнью. Итак, видите, сколь важно это первое впечатление и как с самого начала должен стараться приобрести добрую славу тот, кто считает себя достойным положения и имени настоящего придворного.

XVII

Переходя к частностям, я считаю, что главным и настоящим делом придворного должно быть военное, и стою за то, чтобы он проявлял в нем горячее рвение и был известен как человек отважный, мужественный и верный тому, кому служит. А эти славные наименования он приобретет, в любое время и в любом месте доказывая их делом. И нельзя ими пренебрегать, не заслужив крайнего порицания: ведь как у женщины девственность, однажды нарушенная, уже не может быть восстановлена, так и слава дворянина, носящего оружие, будучи хоть единожды, хоть в мельчайшем деле трусостью или чем-либо другим недостойным, в глазах света навсегда померкнет и покроется позором. Словом, чем более выдающимся будет наш придворный в этом искусстве, тем более будет достоин похвал.

Впрочем, я не считаю необходимым для него совершенное знание военных материй и другие свойства, подобающие полководцу, – этого было бы уже слишком много. Хватит с него, как я сказал выше, непоколебимой верности, стойкости духа и того, чтобы таким мы видели его неизменно. Ведь зачастую в делах малых мужественные узнаются лучше, нежели в больших. Есть такие, у которых при больших опасностях, при многих свидетелях, хоть сердце и уходит в пятки, но, подстегиваемые то ли боязнью осрамиться, то ли примером товарищей, они бросаются вперед, зажмурив глаза, и Бог знает как, но исполняют свой долг. Зато в случаях когда никто не толкает в спину и кажется, что можно незаметно уклониться от опасности, они охотно позволяют себе схорониться в укрытии. Не эти, но другие, которые, даже думая, что никто за ними не наблюдает, никто их не видит, никто не знает, тем не менее выказывают отвагу, не упуская ни малейшей вещи по части своих обязанностей, – вот кто обладает той доблестью души, которую мы ищем в нашем придворном.

Мы не желаем, однако, чтобы он, выставляя себя завзятым воякой, сыпал направо и налево похвальбами вроде: «Моя жена – кираса!», чтобы метал во все стороны угрожающие и дикие взгляды, какие мы часто видели в комических представлениях Берто{57}. Ибо такие вполне заслуживают слов, которые одна неробкая женщина в благородном собрании с улыбкой сказала рыцарю, чье имя я сейчас называть не стану. Тот, когда она, оказав честь, пригласила его на танец, отказался – так же как и слушать музыку, и как-то по-другому развлечься, каждый раз повторяя, что этакие пустяки «не его ремесло». Когда наконец дама спросила: «Да что же у вас за ремесло?» – он со зверским лицом рыкнул: «Война!»

Дама тут же отпарировала:

– Ну поскольку нынче вы, кажется, не на войне и сражаться не собираетесь, надо бы вас хорошенько смазать салом и вместе с вашими доспехами убрать в чулан до тех пор, пока не понадобитесь, а иначе заржавеете еще больше, чем теперь{58}.

И так, под смех окружающих, оставила его посрамленным с его глупым самомнением. Пусть же будет тот, кого мы стараемся изобразить, при виде неприятеля отважен, суров и всегда среди первых; но в любых других обстоятельствах – человечен, скромен и сдержан, избегая прежде всего чванства и безрассудного хвастовства, ибо хвастун всегда вызывает неприязнь и отвращение у того, кто его слушает.

XVIII

– А я, – отозвался синьор Гаспаро, – мало знаю людей, в чем-либо выдающихся, которые не хвалили бы себя самих; и мне кажется, что им вполне позволительно вести себя так. Когда человек, знающий себе цену, видит невежд, не имеющих понятия, каков он в деле, то, конечно, негодует, что его доблесть как бы похоронена, и вынужден каким-то образом открывать ее, чтобы никто не похитил у него чести, которая и есть истинная награда за подвиги. Почему и среди древних писателей те, кто имел заслуги, редко удерживались, чтобы самим не похвалить себя. Невыносимы лишь те, которые хвалятся, вовсе не имея заслуг; но наш придворный, как мы предполагаем, не будет одним из таких.

– Если вы меня хорошо услышали, – сказал граф, – я порицал бесстыдное и безудержное хвастовство; и конечно, как вы и говорите, не следует плохо думать о доблестном человеке, который умеренно хвалит себя: такое свидетельство даже надежнее, чем похвала, исходящая из чужих уст. Более того: кто, хваля себя, не впадает в ошибку и не вызывает раздражения и зависти у слушающих, тот в высшей степени благоразумен и, кроме тех похвал, что дает самому себе, заслуживает их также от других, а это ведь весьма нелегкое дело.

Тогда синьор Гаспаро сказал:

– Вот этому вы нас и научи́те.

– Есть достаточно древних писателей, которые этому учат, – ответил граф. – Но, мне представляется, все дело в умении говорить об этом так, чтобы не казалось, что хвастаешь, но настолько к месту, что невозможно не сказать, – и, неизменно выказывая стремление избегать похвал себе самому, все же произносить их. Не так, как те хвастуны, что лишь откроют рот – и давай нести что попало: как несколько дней назад один наш приятель рассказывал, что в Пизе, когда копье вошло ему в бедро с одной стороны и вышло с другой, он подумал, будто его укусила муха{59}; а другой сказал, что не держит зеркала в комнате, ибо, когда сердится, становится так ужасен лицом, что сам себя боится.

Тут все рассмеялись, но мессер Чезаре Гонзага возразил:

– Над чем вы смеетесь? Неужели не читали, как Александр Великий, услышав мнение одного философа, что существует бесконечное множество миров, заплакал; а когда его спросили, почему он плачет, ответил: «Потому что я еще не завоевал и одного»{60}, – как будто ему хватало решимости завоевать их все? Вам это не кажется еще большей похвальбой, чем сказанное об укусе мухи?

– Александр был более велик, чем болтавший о мухе, – отвечал граф. – Но людям выдающимся поистине простительно, когда они мнят о себе высоко. Ибо кому предстоят великие дела, тому нужны и дерзновение осуществить их, и вера в себя; и не малодушным ему следует быть, но весьма сдержанным в речах, делая вид, будто он мнит о себе меньше, чем на самом деле, чтобы вера в себя не обернулась опрометчивостью.

XIX

Тогда, поскольку граф ненадолго прервал свою речь, мессер Бернардо Биббиена, улыбаясь, сказал:

– Как помнится, прежде вы говорили, что этот наш придворный должен быть от природы наделен красивым лицом и осанкой, вместе с изяществом, которое сделает его столь привлекательным. Что касается изящества и прекрасного лица, я уверен, что ими обладаю, почему, как вы знаете, очень часто женщины возгораются ко мне любовью. Однако относительно фигуры я испытываю некоторые сомнения – прежде всего относительно моих ног, которые, сказать правду, кажутся мне не такими стройными, как хотелось бы; телом же и всем прочим я вполне доволен. Разъясните же поподробнее о форме тела, какой она должна быть, чтобы я избавился от сомнений на сей счет и жил со спокойной душой.

За этими словами последовал смех, а граф продолжил:

– Конечно, в вас есть изящество облика, – это можно утверждать без лести, и не нужно никакого другого примера, чтобы показать, в чем оно заключается. Мы видим и не имеем сомнения, что ваше лицо чрезвычайно приятно и всем нравится, пусть даже черты его не очень тонки; в нем есть мужество, и при этом оно изящно – качество, которое можно обнаружить в лицах самого разного строения. И я хочу, чтобы таким был и облик нашего придворного, – а не таким изнеженным и женственным, какой стараются иметь многие молодые люди, не только завивая волосы и выщипывая брови, но и приглаживая себе кожу всеми теми способами, что в ходу у самых бесстыдных и бесчестных женщин этого мира. Двигаясь ли, стоя на месте, делая что-либо другое, они выглядят столь хрупкими и изнемогающе томными, будто члены тела у них готовы отвалиться, а речь ведут так страдальчески, будто вот-вот испустят дух; и чем с более сановитыми людьми обращаются, тем больше прибегают к подобным приемам. Пусть вид их выдает желание казаться и быть женщинами, но поскольку природа не создала их таковыми, то рассматривать их надо не как почтенных женщин, но как продажных блудниц, прогоняя не только от дворов государей, но и из общества благородных мужчин.

XX

Итак, рассматривая качества фигуры, скажу: достаточно, чтобы тело не было ни чрезмерно огромным, ни вовсе малорослым, поскольку и то и другое вызывает презрительное удивление, и людей такого сорта разглядывают как что-то почти уродливое. Но если уж выбирать из этих крайностей, то лучше пусть придворный будет несколько малорослым, нежели намного переросшим разумную меру. Ибо люди со столь огромным телом не только весьма часто тупоумны, но еще и не годятся ни на какое дело, требующее ловкости, а это качество я считаю для придворного очень желательным. Поэтому я хотел бы, чтобы он имел хорошо сложенное тело и пропорционально развитые члены и выказывал силу, легкость и проворство, освоив все телесные упражнения, надлежащие воину. А из них полагаю первым владение любым оружием для пешего и конного боя, включая все приемы обращения с ним, особенно с тем, что обыкновенно употребляется между благородными. Ведь, помимо его применения на войне, где, может быть, и не необходимы особенные тонкости, нередко случаются и между благородными ссоры, побуждающие взяться за оружие, причем подчас за то, что оказалось под рукой: поэтому знать его – надежнейшее дело. Я не из тех, кто говорит, будто в момент нужды вся выучка забывается; ибо, вне сомнения, тот, кто теряет в такое время выучку, показывает, что еще раньше от страха потерял мужество и самообладание.

XXI

Еще полагаю, что очень кстати ему умение драться, ибо это сопровождает любую пешую схватку. Затем нужно, чтобы он и сам, и через друзей узнавал, какие могут возникнуть споры и ссоры, и, будучи подготовлен заранее, при каждом таком случае выказывал совершенное присутствие духа и осмотрительность. Но пусть и не ввязывается в такие схватки, иначе как если этого требует защита чести; ибо, кроме великой опасности, которую несет переменчивая удача, тот, кто опрометчиво, без крайней необходимости бросается в них, заслуживает величайшего порицания, даже если ему повезет. Но если мужчина видит, что дело зашло так далеко, что без урона для чести отступить не удается, он должен и в том, что предшествует бою, и в бою быть решительным, неизменно выказывая готовность и мужество. Не то что иные, которые тянут дело, обсуждая условия и пункты, выбирают из оружия то, что не рубит и не колет, а перед схваткой нагромождают на себя броню так, словно ожидают обстрела из пушек; и поскольку для них довольно лишь не быть побежденными, только и делают, что защищаются и отступают, изобличая свое крайнее малодушие. Отчего они бывают посмешищем даже для мальчишек, как те два анконца, что недавно бились в Перудже, насмешив всех, кто их видел.

– Кто ж это были такие? – спросил синьор Гаспаро Паллавичино.

– Какие-то двоюродные братья, – ответил мессер Чезаре.

– Когда они бились, казалось, что они родные братья{61}, – вставил граф и продолжил: – Часто применяется оружие и в мирное время, во всяких упражнениях; мы видим рыцарей на публичных зрелищах, состязающихся перед множеством народа, дамами и самими государями. И я хочу, чтобы наш придворный был совершенным наездником и прекрасно держался в любом седле. И среди прочих своих умений не только знал толк в лошадях и в верховой езде, но и прилагал все рвение и усердие к тому, чтобы в любом деле быть несколько впереди других, так чтобы все считали его лучшим между собой. И как мы читаем об Алкивиаде, что он превосходил всех во всяком народе, среди которого жил, в том искусстве, которое было этому народу свойственно{62}, пусть так и этот наш придворный опережает других, – и каждого именно в том, чему тот больше предан. Итак, поскольку у итальянцев особенно в чести умение хорошо ездить верхом с поводьями, объезжать лошадей, особенно норовистых, сражаться с копьем, биться верхом один на один, пусть в этом он будет среди лучших из итальянцев; в групповых боях, в умении «оборонять проход» и «биться за перекладину» не уступает лучшим из французов{63}; в «игре с тростями»{64}, бое быков, метании пик и дротиков – превосходит испанцев. Но прежде всего пусть каждому его движению сопутствуют обдуманность и изящество, если он хочет заслужить то всеобщее благоволение, которое столь высоко ценится.

XXII

Есть и много других упражнений, хоть и не связанных напрямую с военным делом, но имеющих с ним немало сходства и требующих мужественной стойкости: среди них одним из главных я считаю охоту, ибо и она в чем-то подобна войне. Поистине, это – забава государей, приличная и придворному; мы знаем, что и у древних она была во всеобщем обычае. Хорошо также уметь плавать, прыгать, бегать, метать камни, ибо, кроме той пользы, которую все это может иметь на войне, часто случается показывать себя в подобных вещах; этим можно заслужить немалое уважение народной толпы, с которой тоже приходится считаться. Еще одно достойное и вполне приличное для придворного упражнение – игра в мяч, в которой прекрасно видны сложение тела, проворство и раскованность каждого его члена и все то, что видно почти в любом другом упражнении. Не меньших похвал, считаю, достойна вольтижировка: требуя много труда и умения, она больше, чем что-либо другое, придает человеку легкость и проворство. И если эта легкость сочетается с подлинным изяществом, то, по моему мнению, эти упражнения составляют зрелище прекраснейшее любого другого.

Итак, хорошо поднаторев в этих упражнениях, наш придворный, думаю, от прочих должен держаться в стороне. Имею в виду кувыркание на земле, хождение по канату и тому подобное, что почти неотличимо от трюков жонглеров и мало приличествует благородному человеку. Но поскольку нельзя непрерывно заниматься этими утомительными упражнениями, а кроме того, неизменная погруженность в одно и то же приедается, ослабляя то восхищение, которое вызывают вещи редкостные, то необходимо разнообразить нашу жизнь и другими занятиями. Так что пусть придворный по временам снисходит до более спокойных и тихих развлечений и, стремясь избегать людской зависти и держаться любезно с каждым, делает все то же, что делают другие, но при этом никогда не уклоняется от дел похвальных, руководствуясь благоразумием, которое не даст ему впасть во что-либо безрассудное: пусть смеется, шутит, острит, танцует и пляшет – но при этом выказывает искусность и сдержанность, и во всем, что делает и говорит, пусть будет изящен.

XXIII

– Препятствовать течению нашей беседы, конечно, не следовало бы, – сказал тогда мессер Чезаре Гонзага. – Но если я промолчу, то не воспользуюсь предоставленной мне свободой высказать свое мнение; кроме того, хочу узнать одну вещь. И пусть мне простят, если, вместо того чтобы возражать, я задам вопрос. Думаю, это позволяет мне и пример нашего мессера Бернардо, который, слишком желая, чтобы его сочли красавцем, нарушил правила нашей игры, не возражая, а только задавая вопросы.

– Вот видите, – сказала синьора герцогиня, – как одна ошибка влечет за собой другие. И кто нарушает правила, подавая дурной пример, как мессер Бернардо, тот заслуживает наказания не только за свой проступок, но и за проступки других.

– В таком случае, государыня, – ответил мессер Чезаре, – я буду избавлен от кары, ибо мессеру Бернардо придется ответить и за свой, и за мой проступок.

– Вовсе нет, – возразила синьора герцогиня. – Вы оба получите двойное наказание: он – за свой проступок и за то, что вас подтолкнул к тому же; вы – за ваш проступок и за то, что повторили проступок другого.

– Государыня, – ответил мессер Чезаре, – я пока еще не сделал никакого проступка, и, оставляя все это наказание одному мессеру Бернардо, лучше промолчу.

Он и в самом деле умолк, но в это время синьора Эмилия сказала, смеясь:

– Да говорите же все, что вам угодно. С дозволения синьоры герцогини я прощаю того, кто совершил и кто совершит столь ничтожный проступок.

– Я рада, – добавила синьора герцогиня, – но смотрите, чтобы вам не обмануться, надеясь, может быть, снисхождением снискать больше похвал, чем справедливостью. Ведь, слишком легко прощая нарушающему порядок, мы проявляем несправедливость к тому, кто его не нарушает. И все же не хочу, чтобы сейчас, из-за того что я упрекнула вас за мягкосердечие, мы лишились бы возможности услышать вопрос мессера Чезаре.

И синьор Чезаре, получив знак согласия от синьоры герцогини и синьоры Эмилии, немедленно начал:

XXIV

– Помнится, господин граф, за нынешний вечер вы не раз повторили, что придворный должен свои поступки, жесты, повадки – словом, всякое свое движение – приправлять изяществом: похоже, что оно идет у вас в качестве приправы ко всякому блюду, без которой остальные свойства и достоинства недорого стоят. И думаю, что каждый легко с вами согласится, ибо, в силу значения самого́ слова, можно сказать, что кто обладает изяществом (grazia), тот и приятен (grato). Но вы сами сказали, что оно зачастую бывает даром природы и небес; а когда дар этот и не вполне совершенен, усердием и трудом его можно значительно увеличить, – стало быть, те, что от рождения счастливо и щедро одарены таким сокровищем, по-моему, мало нуждаются в другом наставнике. Ибо эта щедрая милость небес едва ли не против воли возводит их выше, чем они сами желают, и делает их не только приятными, но и вызывает восхищение у всех. Однако говорю не о них, ибо сами собой стяжать такую милость мы не в силах. Я хотел бы спросить о людях, которым в силу их природы, чтобы сделаться привлекательными (aggraziati), остается прилагать лишь труд, старание и усердие. Каким искусством, каким обучением, каким способом смогут они приобрести это изящество – и в упражнениях тела, где вы его считаете столь необходимым, и во всех прочих делах и речах? Ведь поскольку вы, очень расхваливая нам это качество, кажется, пробудили во всех пылкую жажду им овладеть, то, согласно поручению синьоры Эмилии, ваш долг и утолить ее, обучив этому нас.

XXV

– Мой долг не учить вас, как сделаться привлекательными или чему-то еще, но лишь показать вам, каким следует быть совершенному придворному, – возразил граф. – И я не взял бы на себя труд такого обучения хотя бы потому, что чуть раньше сам же говорил, что придворный должен уметь бороться, делать упражнения верхом на коне и много других вещей. Как я мог бы вас этому научить, если сам этому никогда не учился, что вам прекрасно известно.

Как хороший солдат может сказать кузнецу о виде, прочности, удобстве нужных ему доспехов, но не может научить их изготовлению, проковке или закалке, – так и я, пожалуй, сумею сказать вам, каким следует быть хорошему придворному, но не научить, что надо вам делать, чтобы стать таким. Но, желая посильно удовлетворить вашу просьбу – хотя стало уже почти пословицей, что изяществу нельзя выучиться, – скажу: кому требуется стать привлекательным в телесных упражнениях (при условии, что он не является неспособным от природы), тот должен начинать с юных лет и постигать основы у лучших наставников. Насколько важным это представлялось Филиппу, царю Македонии, можно понять из того, что наставником в началах наук для своего сына Александра он пожелал иметь Аристотеля, столь славного и, может быть, самого великого философа из когда-либо живших на свете. А что касается людей, известных ныне, можете оценить, как хорошо и изящно выполняет все телесные упражнения синьор Галеаццо Сансеверино, великий конюший Франции; и это потому, что, помимо своей природной стати, он со всем усердием учился у хороших наставников и всегда держался рядом с людьми выдающимися, от каждого беря то лучшее, что они умели{65}. Его учителем в борьбе, конных упражнениях и владении многими видами оружия был наш мессер Пьетро Монте, известный вам как подлинный и исключительный наставник в любом искусстве, требующем силы и ловкости. Что же касается скачек, турниров и всего прочего, он всегда смотрел на тех, кто слыл наиболее совершенным в каждом из этих занятий.

XXVI

Итак, кто хочет быть прилежным учеником, должен не только хорошо делать то, что от него требуется, но и постоянно прилагать всякое старание, чтобы уподобляться наставнику, если возможно, прямо-таки перевоплощаясь в него. А когда почувствует, что уже нечто приобрел, тогда ему будет очень полезно посмотреть и на других людей, занимающихся тем же, и, следуя здравому рассуждению (которое пусть всегда будет его вождем), перенимать различные полезные навыки то у одного, то у другого. Как пчела в зеленых лугах среди трав выбирает медоносные цветы, так и наш придворный должен будет подхватывать это изящество у тех, кто, по его мнению, им обладает, у каждого заимствуя именно то, что наиболее похвально; но не так, как один наш друг, всем вам известный, который, считая себя очень похожим на короля Ферранте-младшего Арагонского{66}, старался подражать ему не в чем ином, как в том, что часто вскидывал голову и кривил на сторону рот (повадка, которая у короля была последствием болезни). И многие полагают, будто довольно походить на какого-то великого человека хотя бы в чем-то, нередко выбирая как раз то, что является в нем единственной дурной чертой.

Я часто размышлял: откуда берется изящество? Так вот, если не говорить о тех, кому оно даровано звездами, нахожу одно всеобщее правило, которое кажется мне наиважнейшим как в этом, так и во всем, что люди делают или говорят: следует что есть силы, как острого и опасного подводного камня, избегать нарочитости; и, если можно так сказать, держать себя с некой непринужденностью, скрывающей искусство, чтобы казалось, будто все, что делается и говорится, делается без труда и почти бессознательно. Вот из чего, думаю, в основном и проистекает изящество: поскольку всякий знает, как бывает трудно хорошо исполнять необычные дела, то непринужденность в них вызывает величайшее удивление. Напротив, когда человек тужится изо всех сил, когда он, что называется, «за волосы тянет», – это порождает только досаду, обесценивая любое дело, сколь угодно значительное. Истинным искусством можно назвать такое, которое не кажется искусством; более всего другого надо стараться, чтобы оно было скрыто: ибо, если оно обнажено, это полностью отнимает доверие и человека уже не ценят.

Помню, я как-то читал, что некоторые превосходнейшие ораторы древности в числе прочих своих хитроумных приемов старались внушить каждому мысль о том, что они вовсе не обучены словесности; утаивая свое умение, они делали вид, будто речи их составлены чрезвычайно просто, более согласно тому, что предлагали им естественность и истина, нежели старание и искусство; а если бы это открылось, то вложило бы в души слушателей сомнение: а вправе ли оратор вводить их в заблуждение таким образом? Итак, вы видите, что, выдавая искусственность и преднамеренность, можно лишить изящества любое дело. Неужели кому-нибудь из вас не смешно, когда наш мессер Пьерпаоло{67} танцует в своей манере, подпрыгивая и вытягивая ноги вплоть до носков, боясь пошевелить головой, будто деревянный, с таким напряжением, что прямо-таки думаешь, что он двигается, считая шаги? Чье око столь слепо, что не увидит в этом нелепую нарочитость, а, напротив, у многих здесь присутствующих мужчин и женщин – изящество непринужденной раскованности (ибо так многие называют это качество в движениях тела), когда они, болтая, смеясь, отвечая движениям партнера, показывают, что вовсе не придают значения танцевальным фигурам, думая о чем угодно другом, отчего видящим их кажется, будто они не умеют и не могут ошибаться?

XXVII

В этом месте мессер Бернардо Биббиена, не дожидаясь конца речи, воскликнул:

– Вот и нашел наш мессер Роберто человека, который похвалит его манеру танцевать, раз уж более никто из вас, кажется, не обратил на нее внимания. Если это совершенство состоит в непринужденности и в том, чтобы показывать, будто не придаешь значения тому, что делаешь, думая скорее о чем угодно другом, чем об этом, тогда в танце мессер Роберто не имеет равных в целом свете. Ибо, показывая, что вовсе о нем не думает, он нередко и плащ роняет с плеч, и туфли с ног и, ничего не подбирая, так и танцует.

– Поскольку вы все же хотите, чтобы я продолжал, – ответил граф, – я еще поговорю о наших промахах. Вы разве не видите, что то, что у мессера Роберто вы называете непринужденностью, и есть самая настоящая нарочитость? Ведь он очевидным образом всячески старается показать, будто ни о чем таком не думает, а это и значит думать об этом слишком, и, поскольку он переступает границы умеренности, его небрежность нарочита и выглядит дурно. Ибо как раз противоположно поставленной цели, которая, как мы только что говорили, состоит в том, чтобы скрыть искусство. И я не считаю нарочитость под видом непринужденности (которая сама по себе похвальна), когда роняют одежду с плеч, меньшим пороком, нежели когда под видом утонченности (которая тоже сама по себе похвальна) боятся двинуть головой, чтобы не испортить замысловатую прическу, или в подкладке шапки носят зеркальце, а в рукаве – гребешок и ходят по улице непременно в сопровождении пажа с губкой и метелочкой{68}.

И утонченность, и непринужденность такого рода слишком близки к крайности, которая всегда порочна и противоположна чистой и приятной простоте, столь отрадной для людских душ. Смотрите, как неуклюже смотрится всадник, который старается ехать, вытянувшись в седле, как у нас говорят, по-венециански, рядом с другим, который, кажется, вовсе не задумывается об этом и на коне держится так непринужденно и уверенно, словно стоит на земле. Насколько больше любят и хвалят дворянина, носящего оружие, который при этом скромен, немногословен и не хвастлив, чем другого, который только и знает хвалиться да с руганью и вызовом делать вид, будто плюет на весь мир! Что это, как не нарочитое старание казаться бравым малым? И так же можно судить обо всем, что делается и говорится на этом свете.

XXVIII

– Это справедливо и в отношении музыки, – вступил в разговор синьор Маньифико, – в которой считается грубейшей ошибкой взять два совершенных консонанса один за другим, так как одно и то же ощущение нашему слуху досадно, и он подчас предпочитает секунду или септиму, что само по себе является резким и нестерпимым диссонансом. Так получается потому, что последовательность совершенных [консонансов] порождает пресыщение и обнаруживает слишком нарочитую гармонию. Этого избегают, смешивая несовершенные звукосочетания как бы для сравнения, отчего наши уши, сильнее напрягаясь, более жадно ожидают совершенных и наслаждаются ими, а подчас находят удовольствие в диссонансах секунды и септимы, как в чем-то непринужденном.

– Вот и пример, как вредит нарочитость в этой области, как и во всем другом, – подхватил граф. – Еще говорят, что у знаменитых живописцев древности была поговорка: чрезмерная тщательность вредит, а Апеллес порицал Протогена за то, что тот не умеет рук оторвать от доски{69}.

– Тот же самый недостаток, – вставил мессер Чезаре, – есть, кажется, и у нашего фра Серафино, который не умеет оторвать рук от доски{70}, во всяком случае, пока не унесут со стола все кушанья.

Граф улыбнулся и добавил:

– Апеллес хотел сказать, что Протоген, когда писал, не знал, когда уже надо остановиться; то есть порицал излишнюю нарочитость в его работах. Стало быть, то качество, противоположное нарочитости, которое мы здесь именуем непринужденностью, не только является истинным источником изящества, но имеет и другую прекрасную черту: проявляясь в любом, даже самом мелком действии человека, она не только сразу открывает умение делающего, но часто заставляет ценить его куда больше, чем он того заслуживает по правде, ибо у окружающих создается мнение, будто тот, кто столь легко выполняет что-либо, умеет намного больше, и если бы он в то, что делает, вложил усердие и труд, то мог бы делать это намного лучше.

Взять, к примеру, человека, владеющего оружием: если, метая копье или беря в руку меч или другое оружие, он не задумываясь, непринужденно встает на изготовку, так легко, что кажется, будто тело со всеми его членами принимает это положение естественно, без всякого усилия, – то, даже не производя иных движений, он любому покажется мастером этого дела. То же самое в танцах: один только шаг, одно только изящное и непринужденное движение тела тотчас выдает мастерство танцора. Если певец в пении произносит в двойном группетто одну лишь ноту так мягко и с такой легкостью, будто все вышло само собой, одним этим он уже дает понять, что способен и на большее. Часто и в живописи одна только непринужденная линия, один мазок кисти, положенный так легко, будто рука, не направляемая никакой выучкой или искусством, сама собой движется к своей цели соответственно намерению художника, – с очевидностью доказывает совершенство мастера, о чем каждый судит затем согласно своему разумению. Это справедливо и в отношении почти всего остального.

Итак, наш придворный будет считаться превосходным, во всем, а особенно в речи, проявляя изящество, если сумеет избежать нарочитости – этой ошибки, в которую впадают многие, и подчас больше других – наши ломбардцы: пробыв год вдалеке от родных мест, по возвращении домой они начинают говорить то по-римски, то по-испански или по-французски, и Бог знает как; и все от излишнего желания показать, что много узнали: так люди тратят усердие и старание, чтобы усвоить дрянную повадку. И немалого бы мне стоило труда в этих наших беседах говорить старинными тосканскими словами, вышедшими из обихода у самих нынешних тосканцев; к тому же, думаю, надо мной все бы смеялись.

XXIX

На это мессер Федерико сказал:

– Действительно, в таком разговоре, как у нас сейчас, пожалуй, неуместны эти старинные тосканские слова; поскольку, как вы говорите, они будут утруждать и говорящего и слушающего, и понимать их многим будет нелегко. Но если пренебрегает ими пишущий, я, право, думаю, что он делает ошибку, ибо эти слова придают написанному много изящества и силы, и с ними речь выходит более торжественной и величавой, нежели с новыми.

– Не знаю, – ответил граф, – какое изящество и силу способны придать написанному слова, которых нужно избегать не только в беседе вроде нашей нынешней (что вы сами признаете), но и в любой другой, какую можно представить. Ибо если любому благоразумному человеку случится держать речь о серьезных предметах перед сенатом самой Флоренции, столицы Тосканы, или частным образом говорить с лицом, занимающим в этом городе какое-то положение, по важному делу или с кем-нибудь откровенно о вещах приятных – например, кавалеру с дамой или, наоборот, даме с кавалером – о любви, или шутя и смеясь на празднике, в игре, еще в чем-то подобном, или где угодно, в любое время, в любом месте, по любому поводу – я уверен, что он остережется использовать эти старые тосканские слова; а если нет, то не только выставит себя на смех, но и очень утомит любого из слушающих. И мне кажется очень странным считать пригодными на письме те слова, которых избегаешь как непригодных в разговоре любого рода, уповая на то, что неподходящее для устной речи будет самым подходящим способом выражения в письменной. Ибо, напротив, по-моему, письмо есть не что иное, как одна из форм речи, сохраняющаяся и после того, как человек закончит говорить, словно некий образ или, скорее, сама жизнь слов. Поэтому в устной речи, которая рассеивается сразу, как только смолкнет голос, могут быть терпимы некоторые вещи, которых не допускают на письме; ведь письмо сохраняет слова и отдает их на суд читающего, давая время составить зрелое суждение. И разумно вкладывать в письменный текст больше старания, чтобы он вышел более изящным и исправным, – но не так, чтобы написанные слова отличались от слов произносимых, а выбирая для письма самые красивые слова из используемых в разговоре. А если бы на письме позволялось то, что непозволительно в разговоре, – из этого, думаю, произошло бы что-то в высшей степени неподобающее: можно было бы позволять себе бо́льшую развязность там, где нужна бо́льшая обдуманность, и то искусство, которое вкладывают в письменную речь, вместо пользы приносило бы вред. Поэтому, бесспорно, уместное на письме уместно и в устной речи, и наиболее красива та устная речь, что подобна красиво написанному.

Итак, еще раз повторю: намного важнее быть понятным в писании, чем в разговоре; ибо те, кто пишут, не всегда находятся рядом с читающими, как те, кто говорят, – со слушателями. И мне кажется похвальным, если человек, избегая злоупотребления старинными тосканскими словами, при этом уверенно использует – и на письме, и в разговоре – те, которые сегодня в ходу как в Тоскане, так и в других областях Италии и имеют некое изящество в произношении. А подчиняющий себя иному правилу, на мой взгляд, рискует впасть в ту самую нарочитость, которую мы в нашей беседе только что сильно порицали.

XXX

Мессер Федерико ответил на это:

– Синьор граф, я не могу отрицать, что письмо – один из видов разговора. Я лишь утверждаю, что если произносимые слова имеют в себе что-то неясное, то речь не проникает в душу слушателя; прозвучав и не будучи понята, она оказывается бесполезной. На письме так не бывает, ибо если слова, употребляемые писателем, содержат в себе нечто, не скажу трудное, но прикровенно-тонкое, не столь известное, как слова, звучащие в обыденных разговорах, то они придают написанному бо́льшую весомость. Они делают так, что читатель, напрягаясь и как бы поднимаясь над самим собой, лучше ценит написанное и полнее способен насладиться талантом и ученостью сочинителя. Немного потрудившись умом, он вкушает наслаждение, которое таит в себе познание вещей нелегких. А если неосведомленность читателя такова, что тот не в силах преодолеть трудности, виноват здесь не сочинитель, и нельзя из этого заключать, что язык его не хорош.

Поэтому на письме, полагаю, уместно использовать тосканские слова, и именно бывшие в употреблении у прежних тосканцев; ибо это – сильное, заверенное временем свидетельство того, что они хороши и вполне передают смысл того, ради чего говорятся. А сверх того, несут в себе то очарование и почтенность, которые древность придает не только словам, но и зданиям, статуям, картинам и всему, что способно их сохранять. И часто одним своим блеском и достоинством слова эти делают повествование прекрасным: свойство, которым, вместе с изысканностью стиля, любой предмет, будь он сколь угодно низким, может быть так расцвечен, что удостоится высших похвал.

Но это ваше «обыкновение», которому вы придаете такую силу, мне кажется очень опасным и часто ведущим ко злу. И если обнаружилось, что какой-то речевой порок укоренился среди толпы невежд, не думаю, что из-за этого надо возводить его в правило, которому якобы должны следовать и другие. Кроме того, обыкновения весьма различны, и нет среди знаменитых городов Италии такого, что не имел бы своего наречия, отличающегося от всех остальных. Раз вы не решаетесь объявить, какое из них лучшее, то человек может отдать предпочтение хоть бергамскому наречию{71} точно так же, как и флорентийскому; ведь, по-вашему, в этом не будет никакой ошибки. А я думаю, что желающему избежать всякого сомнения и обрести уверенность надо предложить для подражания писателя, которого всеобщее согласие считает хорошим, в качестве ориентира и защиты от упреков. А таковым (имею в виду в народном языке), по моему мнению, не может быть никто, кроме Петрарки и Боккаччо; и всякий отдаляющийся от них бредет ощупью, подобно тому, кто, идя в потемках без фонаря, часто сбивается с дороги. Но мы, нынешние, так смелы, что считаем ниже своего достоинства делать то, что делали лучшие из древних, то есть прилежно заниматься подражанием, без чего, полагаю, невозможно научиться писать хорошо. Верное свидетельство этого я нахожу в Вергилии, который своим дарованием и поистине божественным умом отнял у потомков надежду успешно подражать ему, но при этом сам стремился подражать Гомеру.

XXXI

Тогда синьор Гаспаро Паллавичино сказал:

– Эту дискуссию о письменной речи, конечно, стоило послушать, однако для нашей цели было бы полезнее, если бы вы разъяснили нам, как должен придворный говорить, потому что, мне кажется, он нуждается в этом больше и ему чаще приходится выражаться устно, нежели писать.

Маньифико ответил:

– Напротив, такому превосходному и исполненному совершенств придворному, без сомнения, просто необходимо уметь и то и другое; а без этих двух качеств все остальные навряд ли удостоятся больших похвал. Поэтому, если графу будет угодно по-настоящему исполнить свой долг, он обучит придворного не только говорить, но и писать хорошо.

– Нет уж, синьор Маньифико, увольте, – сказал граф. – С моей стороны было бы весьма глупо взяться обучать других тому, чего не умею сам, а если б даже умел – думать, что можно немногими словами осуществить то, чего со многим усердием и трудом едва достигали ученейшие мужи. К чьим сочинениям я и отослал бы нашего придворного, будь я все же обязан обучать его письму и речи.

Мессер Чезаре заметил:

– Синьор Маньифико имеет в виду – обучать речи и письму на народном языке, а не на латыни, так что эти ваши сочинения ученых мужей к делу не относятся. Однако нам нужно, чтобы вы рассказали об этом все, что знаете, а остальное мы вам простим.

– Я уже все рассказал, – ответил граф. – А если говорить о тосканском наречии, то, может быть, высказать суждение о нем – долг скорее синьора Маньифико, чем кого-либо другого?

– Я и по совести не могу, и не вижу разумных оснований спорить с теми, кто говорит, что тосканское наречие красивее прочих, – сказал Маньифико. – Но верно и то, что у Петрарки и Боккаччо найдется много слов, которые сегодняшнее обыкновение отвергает. И я, со своей стороны, ни за что не стал бы их использовать ни в разговоре, ни на письме; думаю, что даже сами эти писатели, доживи они до наших дней, их уже не употребляли бы.

– Как раз напротив, они-то употребляли бы, – сказал мессер Федерико. – А вам, господа нынешние тосканцы, следовало бы возродить ваш язык, а не оставлять его на погибель, как вы делаете: ибо уже можно сказать, что во Флоренции его знают меньше, чем во многих других местах Италии.

– Слова, которыми не пользуются более во Флоренции, сохранились среди поселян, – ответил мессер Бернардо. – Люди благородные гнушаются ими как испорченными и обветшалыми.

XXXII

Но тут дискуссию прервала синьора герцогиня:

– Итак, не станем отклоняться от первоначальной темы и обяжем графа Лудовико научить придворного хорошо говорить и писать, хоть на тосканском наречии, хоть на каком другом.

– Синьора, – ответил граф, – я уже сказал об этом все, что знаю; и считаю, что те же правила, что годятся для обучения одному языку, сгодятся и для обучения другому. Но поскольку вы мне приказываете, я отвечу, как считаю нужным, мессеру Федерико, имеющему иное мнение. Возможно, мне придется говорить несколько пространнее, чем полагалось бы, но это и будет все, что я могу сказать. Во-первых, по моему разумению, этот наш язык, который мы называем народным, пока еще молод и нов, хотя и давно уже находится в обращении. Ибо по причине того, что варвары не только опустошили и разграбили Италию, но и надолго поселились в ней, латинский язык в ходе общения с этими народами был испорчен и поврежден, и из этой порчи родились другие языки.

Как реки, от хребтов Апеннин расходясь в противоположные стороны, стекают в два моря, так разделились и эти языки; и некоторые, приобретя преимущественно латинскую окраску, разными путями попали в разные страны, а один, сильно подвергшийся варварскому воздействию, остался в Италии. Длительное время он оставался у нас неупорядоченным и разнородным, ибо никто не пекся о нем, на нем не писал, не стремился придать ему какой-либо блеск и изящество; но все же о нем несколько больше заботились в Тоскане, нежели в других областях Италии; и, как мне кажется, его цвет сохранился здесь еще с тех давних времен, оттого что здешний народ более других соблюдал благозвучие в произношении, а грамматический строй поддерживал в должном порядке. А также оттого, что в его среде явились три знаменитых писателя, которые талантливо и с помощью тех слов и выражений, что были в обыкновении в их время, воплотили свои замыслы{72}. (Что лучше других, по моему мнению, удалось Петрарке в предметах любовных.){73} Позднее же, когда по временам уже не только в Тоскане, но и по всей Италии среди людей благородных, сведущих в делах придворных, военных и в словесности возникало некоторое стремление изъясняться и писать более изысканно, чем прежде, в века грубые и некультурные, когда пожар бедствий, учиненных варварами, еще не был потушен, – многие слова были заброшены, как в самом городе Флоренции и во всей Тоскане, так и в остальной Италии, а вместо них вошли в обиход другие, – одна из тех перемен, которым подвластны все человеческие дела.

То же всегда происходило и с другими языками. Ибо, если бы первые писания на латинском языке сохранились до наших дней, мы бы увидели, что Эвандр, Турн{74} и прочие латиняне тех времен говорили иначе, нежели последние римские цари и первые консулы. Например, стихи, которые пели салии, были едва понятны последующим поколениям{75}, но, переданные именно в таком виде первыми учредителями обрядов, они, из уважения к религии, не подвергались переделкам. Так ораторы и поэты постепенно выводили из употребления многие слова, которыми пользовались их предшественники: ибо Антоний{76}, Kpacc{77}, Гортензий{78}, Цицерон избегали многих слов, обычных для Катона{79}, а Вергилий – многих слов Энния{80}. Так же поступали и другие: питая почтение к старине, они, однако, ценили ее не настолько, чтобы быть ею связанными так, как хотите вы теперь связать нас, но, когда казалось нужным, они ее даже порицали, как Гораций, который говорит, что предки хвалили Плавта по глупости{81}, и желает иметь возможность вводить новые слова{82}. И Цицерон во многих местах упрекает многих своих предшественников: чтобы умалить Сервия Гальбу, утверждает, что его речи отдают стариной{83}; и еще говорит, что и Энний невысоко ценил писавших прежде него{84}. Так что если мы захотим подражать древним, то тем самым не станем им подражать. И Вергилий, который, как вы говорите, подражал Гомеру, не подражал его языку.

XXXIII

Итак, что до меня, я все же обходился бы без этих старинных слов, вставляя их разве что в определенных местах и нечасто; мне кажется, кто использует их иначе, совершает ошибку не меньшую, чем тот, кто, желая подражать древним, стал бы снова питаться желудями, хотя люди давно умеют выращивать пшеницу{85}. И коль вы говорите, что старинные слова одним блеском древности так украшают любой, сколь угодно низкий предмет, что могут сделать его достойным великой похвалы, то я скажу, что не только эти старинные слова, но и вполне употребительные не считаю, по справедливости, особо ценными, если в них не содержатся прекрасные мысли. Ибо отделять мысли от слов – это как отделять душу от тела: ни того ни другого нельзя сделать без пагубы.

Первостепенно важным для придворного, чтобы хорошо изъясняться и писать, я считаю знание{86}; ибо тот, кто ничего не знает и не имеет в душе мысли, которая заслуживала бы внимания, тот не в состоянии ни высказать ее, ни ее записать. Затем нужно расположить в красивом порядке то, о чем предстоит говорить или писать; затем – хорошо выразить это в словах, которые, насколько я понимаю, должны быть точными, изысканными, блестящими и хорошо подобранными, но прежде всего быть еще в народном употреблении. Ибо они придают речи величие и торжественность, если говорящий, обладая рассудительностью и усердием, умеет подбирать их согласно смыслу того, что намерен сказать, выделять их и, как воску, по своей воле придавая им форму, размещать в таких местах и в таком порядке, чтобы они сразу обнаруживали свои достоинство и блеск, словно картины, выставленные при хорошем естественном освещении. И я говорю это как об искусстве письма, так и об искусстве речи, для которого, однако, требуются еще некоторые качества, необязательные в письме: хороший голос, не слишком тонкий или изнеженный, как у женщины, и не такой грубый и дикий, как у деревенского мужика, но звучный, ясный, приятный и хорошо поставленный, вместе с четким произношением, с приличными повадками и жестами. Последние же, на мой взгляд, заключаются в определенных движениях всех частей тела, не вычурных, не резких, но умеряемых располагающим выражением лица и взглядом, который имел бы приятность и не противоречил словам, передавая, насколько возможно, вместе с жестами намерения и чувства говорящего. Но все это окажется пустым и бесполезным, если мысли, выражаемые в словах, не будут прекрасными, разумными, острыми, изысканными и, при необходимости, серьезными.

XXXIV

– Если этот ваш придворный будет говорить столь изысканно и серьезно, – отозвался мессер Морелло, – я сомневаюсь, что среди нас найдутся способные его понимать.

– Напротив, его будут понимать все, – возразил граф, – ибо доступность речи не исключает изысканности. Я не о том, чтобы он всегда говорил серьезно; в подобающее время пусть говорит о приятных пустяках, развлечениях, передает остроумные высказывания и шутки – но делает это всегда тактично, осмотрительно, не превращая словоохотливость в болтливость и ни в коем случае не выказывая мальчишеского хвастовства и безрассудства. А когда будет говорить о чем-то малопонятном и трудном, пусть подробно излагает дело в ясных словах и суждениях, растолковывая и распутывая любую двусмысленность, – и все это старательно, но без навязчивости. Когда же понадобится, пусть он умеет говорить с достоинством и напором, пробуждая чувства, живущие в наших душах, воспламеняя их или направляя, куда требуется; а подчас – в простоте той искренности, когда кажется, что сама природа говорит, – умиляя их и почти опьяняя сладостью, делая это так непринужденно, чтобы тот, кто его слышит, подумал, что и сам без большого труда сможет достичь того же, но, попытавшись это сделать, понял бы, сколь ему до этого далеко.

Вот как я хотел бы, чтобы умел говорить и писать наш придворный, – и похвалил бы его, если он не только будет брать яркие и изысканные слова из любой области Италии, но подчас и французские и испанские речения, уже вошедшие в наш обиход. Меня не возмутило бы, скажи он в случае надобности что-нибудь вроде «primor»{87}, «accertare»{88}, «avventurare»{89} или, например, «ripassare»{90}, подразумевая: познакомиться с человеком и потолковать с ним, чтобы составить о нем полное представление; или скажи он о каком-то рыцаре: «senza rimproccio»{91}, «attillato»{92} – или о фаворите некоего государя: «creato»{93} и тому подобное, – конечно, если рассчитывает, что его понимают.

Пусть он подчас употребляет слова и не в собственном значении, а, умело перенося их, прививает, как юный отросток дерева к более породистому стволу, дабы прибавить им прелести и красоты, как бы поднося вещи к глазам и давая, как говорится, потрогать их руками, к удовольствию тех, кто слушает или читает. Пусть также не боится создавать новые слова вкупе с новыми фигурами речи, изящно заимствуя у римских авторов, как некогда сами римляне заимствовали их у греков.

XXXV

И если кто-нибудь из людей ученых, талантливых и разумных (а такие сегодня находятся и среди нас) возьмет на себя труд писать на нашем языке в описанной манере вещи, достойные прочтения, то мы вскоре увидим этот язык отделанным, богатым словами и красивыми фигурами и вполне подходящим для того, чтобы писать на нем так же хорошо, как и на любом другом. И пусть даже это будет не старый тосканский язык в чистом виде – зато он будет итальянским, общим для всех, богатым и разнообразным, как прекрасный сад, полный всякого рода цветов и фруктов.

И это не что-то небывалое; ибо из четырех языков{94}, бывших в употреблении, греческие писатели, отбирая из каждого подходящие слова, обороты и фигуры, создали еще один, получивший название общего; и с тех пор все пять одинаково назывались греческим языком. И хотя афинское наречие было изящнее, чище и богаче других, те хорошие писатели, что происходили не из Афин, не были к нему привержены до такой степени, чтобы их нельзя было узнать по манере письма и как бы по аромату и своеобразию их родного наречия; и никто их за это не презирал; напротив, порицались те, которые хотели казаться слишком афинянами.

Также и среди латинских писателей в свое время почитались многие неримляне, хоть у них и нельзя было найти той чистоты собственно римской речи, которую лишь в редких случаях могут приобрести не коренные римляне. Нисколько ведь не отвергали Тита Ливия, даже если кто и находил у него признаки патавийского наречия{95}, ни Вергилия, притом что его попрекали неримским выговором{96}. А еще, как вам известно, в Риме читали и высоко ценили многих писателей родом из варваров.

Но мы, куда более строгие, нежели древние, несвоевременно подчиняем себя неким новым законам и, имея перед глазами надежные дороги, ищем окольных троп; ибо в нашем собственном языке, чье назначение, как и всех других, хорошо и ясно выражать образованные в духе мысли, тешим себя темнотою и, называя этот язык «народным», хотим использовать в нем слова, непонятные не только простонародью, но и людям благородным и образованным, нигде ныне не употребляемые; и не берем примера с хороших древних авторов, которые порицали использование слов, отвергнутых обиходной речью. Которую вы, по моему впечатлению, знаете не весьма хорошо, раз говорите, что если какой-то порок речи укоренился во многих невеждах, то его не следует называть «обыкновением» и принимать за правило, а в то же время, как я не раз слышал, хотите, чтобы вместо «Capitolio» говорили «Campidoglio», «Girolamo» вместо «Ieronimo», «aldace» вместо «audace», «padrone» вместо «patrone»{97} и тому подобные испорченные и поврежденные слова, на том основании, что их, оказывается, так записал в старину какой-то невежественный тосканец и что их так произносят сегодня тосканские поселяне. Так вот, я считаю, что доброе обыкновение в речи создается одаренными людьми, которые учением и опытом приобрели дар различения, с которым сообразуются, соглашаясь принять слова, которые сочтут пригодными, распознавая их неким природным суждением, а не искусственно или подчиняясь какому-нибудь правилу. Или вам не известно, что все фигуры, придающие речи столько изящества и блеска, являются отступлениями от грамматических правил? Однако они приняты и утверждены обычаем, потому что они – здесь нельзя привести других причин – просто нравятся и словно самим ушам любезны и приятны. Вот это я и считаю добрым обыкновением. И оно может встретиться как у тосканцев, так и у римлян, неаполитанцев, ломбардцев и всех остальных.

XXXVI

Правда, что во всяком языке есть качества, которые всегда хороши, как, например, легкость, стройный порядок, богатство, красивые речения, ритмизованные клаузулы; напротив, нарочитость и иные вещи, противоположные названным, дурны. Но из слов иные какое-то время сохраняют пригодность, а затем устаревают и полностью теряют свое изящество; другие входят в силу и поднимаются в цене. Как времена года то обнажают землю от цветов и плодов, то вновь покрывают ее другими, так время отбрасывает устарелые слова, а обыкновение возрождает другие, наделяя их изяществом и достоинством до тех пор, пока и они не отмирают, мало-помалу снедаемые завистливым временем; ибо и мы сами, и все наше в конечном счете обречено смерти. Подумать только: нам вовсе ничего не известно о языке осков{98}. Провансальский, который, можно сказать, был прославлен своими знаменитыми писателями, теперь непонятен жителям Прованса{99}. И я думаю, что, как верно заметил синьор Маньифико, если бы Петрарка и Боккаччо были сейчас живы, они не использовали бы многие из слов, которые мы находим в их сочинениях; поэтому мне не кажется правильным подражать им. Я очень хвалю тех, кто умеет подражать тому, чему подражать должно; при этом не считаю, будто без подражания нельзя писать хорошо; особенно на этом нашем языке, в котором нам может оказать помощь обыкновение, чего не скажешь о латыни.

XXXVII

Тогда мессер Федерико спросил:

– Почему вы считаете, что обыкновение больше значит для народного языка, чем для латыни?

– Нет, – ответил граф, – я считаю, что обыкновение является наставником и в том и в другом. Но поскольку людей, для которых латинский язык был в той же мере своим, как для нас народный, на свете больше нет, нам приходится по написанному ими изучать то, что они усвоили из обиходной речи. Ведь говорить по-старинному и означает старинное обыкновение говорить. И глупо было бы любить старинную речь только из-за того, что предпочитаешь говорить, как говорили раньше, а не как говорят сейчас.

– Стало быть, древние не подражали? – спросил мессер Федерико.

– Думаю, что многие из них подражали, но не во всем, – сказал граф. – Если бы Вергилий во всем подражал Гесиоду, он не превзошел бы его; также и Цицерон – Красса, и Энний – своих предшественников. Например, Гомер столь древен, что многие считают его первым по времени героическим поэтом, – так же как первый он по совершенству слога. Кому он, по-вашему, подражал?

– Другому, еще более древнему, чем он, о ком, по причине слишком большой давности, до нас не дошло известий, – ответил мессер Федерико.

– В таком случае, – сказал граф, – кому, по-вашему, подражали Петрарка и Боккаччо, которые жили на свете, можно сказать, едва ли не вчера?

– Этого я не знаю, – ответил мессер Федерико. – Но можно думать, что и они склонялись к подражанию, – хоть нам и не известно кому.

Граф заметил:

– Казалось бы, те, кому подражали, должны быть лучше тех, кто им подражал. Но если они были так хороши, то слишком странно, что их имена забылись и слава до конца угасла. Однако я думаю, что истинным наставником всякого писателя является талант, а также собственный природный ум, и в этом нет ничего удивительного, ибо почти всегда к вершине всякого совершенства можно восходить разными путями. Нет такой разновидности вещей, которая не заключала бы в себе множества вещей сродных, но при этом не сходных друг с другом – и, однако, достойных равной хвалы. Например, музыка: ее гармонии бывают то торжественны и неспешны, то необыкновенно быстры или непривычны по тональности и рисунку; однако все они доставляют удовольствие, хоть и по разным причинам. Это можно наблюдать по манере пения Бидоне{100}, столь искусной, чуткой, пылкой и мелодически разнообразной, что у всех, кто слушает, дух волнуется, пламенеет и приходит в такой восторг, что, кажется, воспаряет до небес. Не меньше волнует пение нашего Маркетто Кары{101}, но более мягкой гармонией; ибо тихим и полным жалобной нежности голосом он умиляет и пронизывает душу, мягко напечатлевая в ней некое сладостное томление. Различные вещи в равной мере приятны и нашему глазу, так что трудно бывает различить, какие из них ему более желанны. Например, в живописи наиболее превосходны Леонардо да Винчи, Мантенья, Рафаэль, Микеланджело, Джорджо да Кастельфранко{102}, а при этом все они по своей манере не похожи друг на друга; и не кажется, что в этой манере кому-то из них чего-то недостает, ибо каждый в своем стиле признается совершеннейшим. То же можно сказать и о многих греческих и латинских поэтах, различающихся в манере письма, но равных по славе. Также и ораторы имели между собой такое разнообразие, что почти каждый век произвел и возвеличил некий особенный вид ораторов, свойственный именно тому времени: они не были похожи не только на предшественников, но и друг на друга. Так, из греков нам известны Исократ{103}, Лисий{104}, Эсхин{105} и многие другие: все они были прекрасны, но каждый походил только на себя. Из римлян – Карбон{106}, Лелий{107}, Сципион Африканский{108}, Гальба{109}, Сульпиций{110}, Котта{111}, Гракх{112}, Марк Антоний, Красс{113} и столько других, что долго перечислять: все прекрасные и все весьма различные между собой. Так что если бы кто мог рассмотреть всех ораторов, бывших на свете, нашел бы, что сколько ораторов, столько существует и видов ораторского искусства. Помнится, где-то у Цицерона Марк Антоний говорит Сульпицию, что много есть таких, которые, не подражая никому, однако, достигают высшей степени мастерства; и упоминает, что некоторые вводили новую форму или фигуру речи и она хоть и была красивой, но оставалась без употребления у других ораторов того времени, подражавших только самим себе{114}. Поэтому, утверждает он, наставники должны учитывать характер учеников и, руководствуясь этим, направлять их своей помощью на тот путь, к которому влечет их талант и природная склонность{115}.

Вот и я, дорогой мессер Федерико, думаю: если человек сам по себе не имеет сходств с каким-либо автором, не надо настраивать его на подражание этому автору; ибо сила его таланта угаснет, останется связанной, уведенная прочь с дороги, на которой он достиг бы многого, если бы ему ее не отсекли. И не знаю, хорошо ли, вместо того чтобы обогащать этот язык, придавая ему духа, величия и блеска, делать его бедным, слабым, убогим и темным, втискивая его в такую узость, чтобы любой был принужден подражать только Петрарке и Боккаччо и отнюдь не смел доверять в языке Полициано{116}, Лоренцо деи Медичи{117}, Франческо Дьяччето{118} и другим, которые тоже тосканцы и, возможно, не беднее ученостью и умом, чем Петрарка и Боккаччо. Поистине жалкое дело – проводя границу, не идти дальше того, что сделали едва ли не первые, обратившиеся к литературе, и отчаянно отрицать, что многие и столь замечательные таланты смогут найти другие прекрасные формы выражения на собственном природном языке.

Но теперь завелись какие-то придиры, которые запугивают тех, кто их слушает, будто какой-то религией и несказанными тайнами этого их тосканского наречия, вводя многих благородных и образованных людей в такой страх, что те не осмеливаются и рта раскрыть, признавая, что не умеют разговаривать на языке, которому еще в пеленках научились от своих кормилиц. Впрочем, мы об этом, кажется, уже слишком заговорились, так что давайте вернемся к рассуждению о придворном.

XXXVIII

Мессер Федерико ответил:

– Я хотел бы прибавить разве что совсем немного: не отрицаю, что человеческие мнения и таланты различны, и не считаю правильным ни тому, кто от природы порывист и пылок, вдаваться в писание чего-то умиротворенного, ни тому, кто суров и серьезен, писать нечто развлекательное, так как мне кажется разумным, чтобы в этом каждый сообразовывался с собственной натурой. И именно это, думаю, имел в виду Цицерон, говоря, чтобы наставники учитывали природный характер учеников{119} и не поступали подобно неумелым земледельцам, которые порой на почве, благоприятной лишь для винограда, берутся сеять пшеницу. Но в мою голову не вмещается, почему в некотором отдельном языке, который не в такой степени свойственен всем людям, как речь вообще, как мысль и многие другие действия, но есть нечто созданное в определенных пределах, не более разумно подражать тем, кто говорит лучше, чем говорить как придется. Если в латыни надо стараться более следовать языку Вергилия и Цицерона, нежели Силия{120} или Корнелия Тацита{121}, почему в народном языке не будет лучшим подражать языку Петрарки и Боккаччо, чем кого угодно другого? Разве нельзя на нем выражать свои оригинальные представления, в этом и следуя своему врожденному характеру, как учит Цицерон? Тогда и обнаружится, что различие, существующее, как вы говорили, между талантливыми ораторами, заключено в смысле их речей, но не в языке.

– Кажется, мы сейчас заплывем в слишком широкое море и совсем забросим наш первоначальный предмет – придворного, – сказал граф. – Но все-таки спрошу у вас: в чем именно состоит добротность языка?

– В том, чтобы хорошо соблюдать его свойства и передавать на нем надлежащий смысл, – отвечал мессер Федерико, – используя тот стиль и те приемы, что и лучшие писатели.

– Мне хотелось бы знать вот что, – сказал граф. – Этот стиль и эти приемы, о которых вы говорите, родятся из мыслей или из слов?

– Из слов, – ответил мессер Федерико.

– Стало быть, – сказал граф, – вы считаете, что слова Силия и Корнелия Тацита – не те же, что используют Вергилий и Цицерон, и не передают того же смысла, что у них?

– Слова те же, – ответил мессер Федерико, – но подчас и используются небрежно, и смысл имеют другой.

– А если из книги Тацита или Силия убрать все слова, поставленные в ином значении, чем у Вергилия и Цицерона (а таких очень немного), вы скажете, что Тацит языком равен Цицерону, а Силий – Вергилию? И что правильно будет подражать их образу речи?

XXXIX

– Этот ваш спор, кажется, слишком затянулся и всем наскучил, – вмешалась синьора Эмилия. – Давайте-ка отложим его до другого раза.

И все-таки мессер Федерико еще пытался отвечать графу, но синьора Эмилия каждый раз его прерывала. Наконец граф сказал:

– Многие любят рассуждать о стилях, о ритмах и о подражании; но почему-то никто не может разъяснить мне ни что такое стиль и ритм, ни в чем заключается подражание, ни почему те вещи, что заимствованы из Гомера или откуда-то еще, у Вергилия так хорошо приходятся к месту, что чаще выглядят не подражанием, а украшением. Может быть, причина в том, что я не способен понять их. Но поскольку главный признак того, что человек в чем-то осведомлен, – его умение этому научить, я сомневаюсь, что и они сами хорошо разбираются в этом. А Вергилия с Цицероном восхваляют лишь потому, что их все хвалят, а не потому, что понимают различие между ними и другими авторами; ибо оно заключается на самом деле не в том, что Вергилий и Цицерон употребляют два, три или десять слов не так, как другие. У Саллюстия{122}, у Цезаря{123}, у Варрона{124} и других хороших авторов некоторые слова используются в ином значении, чем у Цицерона; но удачно и то и другое, потому что не в таких пустяках состоит красота и сила языка, – как хорошо ответил Демосфен{125} Эсхину: когда тот язвительно вопросил о некоторых использованных Демосфеном неаттических словах: «Слова это или чудовища и уродцы?»{126}, Демосфен рассмеялся и сказал, что не от этого зависит благо Эллады{127}. Вот и мне мало горя, если какой-нибудь тосканец упрекнет меня за то, что я говорю satisfatto, а не sodisfatto, onorevole, а не orrevole, causa вместо cagione, populo вместо popolo{128} и так далее.

Тогда мессер Федерико, привстав с места, сказал:

– Выслушайте, пожалуйста, еще несколько слов.

Синьора Эмилия с улыбкой ответила:

– Кара моей немилости падет на того из вас, кто сейчас будет продолжать разговор на эту тему; я повелеваю отложить его на следующий вечер. А вы, граф, продолжайте рассуждение о придворном – да покажите нам, что у вас хорошая память: сумейте снова начать с того места, где прервались.

XL

– Синьора, нить, кажется, оборвана, – ответил граф. – Но если не ошибаюсь, мы говорили о том, что высшая непривлекательность происходит от пагубной нарочитости, а, напротив, величайшее изящество – от простоты и непринужденности. В похвалу этой непринужденности и в порицание нарочитости можно сказать и много другого; но я ограничусь только одним. Всем женщинам свойственно большое желание быть – а если невозможно быть, то по крайней мере казаться – красивыми; и там, где чего-то недостает от природы, они стремятся восполнить недостаток искусственным образом. Отсюда происходит стремление прихорашивать лицо с великим старанием и трудами, выщипывать брови и волосы на лбу и применять все те хитрости и терпеть все те неудобства, которые вы, женщины, считаете скрытыми от мужчин, и однако о них все знают.

Мадонна Констанца Фрегозо, смеясь, сказала на это:

– С вашей стороны, граф, было бы любезнее продолжать ваше рассуждение о том, откуда берется изящество, и рассказывать о придворном искусстве, чем не к месту разоблачать женские недостатки.

– Нет, очень даже к месту, – отвечал граф. – Потому что эти ваши недостатки, о которых я говорю, лишают вас изящества; потому что происходят они не от чего другого, как от нарочитости, которая обнаруживает перед каждым ваше неумеренное желание быть красивыми. Вам и не приходит на ум, насколько более изящна женщина, которая, даже прихорашиваясь, делает это так умеренно, так незаметно, что смотрящий на нее не понимает, прихорошилась она или нет, – нежели другая, набеленная до того, что кажется, будто маску на лицо надела: она боится и улыбнуться, чтобы вся эта штукатурка не треснула. Она и цветом лица меняется разве что во время утреннего туалета, а потом весь день остается неподвижна, как деревянная статуя, показываясь лишь при свете свечей или же, подобно тому как показывают пронырливые торговцы свои ткани, в темном месте?{129} Насколько больше нравится та, скажем, не безобразная женщина, о которой точно знаешь, что у нее ничего не наложено на лице, пусть она не так бела и румяна, но по своему природному цвету чуть бледновата, а иногда от стыдливости или по другому какому случаю покрывается естественным румянцем; и волосы у нее уложены бесхитростно, и повадки просты и естественны, и весь облик не выказывает ни ухищрений, ни погони за красотой. Вот она – природная чистота, какой более всего желает душа мужчины, который всегда опасается быть обманутым ухищрениями искусства. Очень нравятся в женщине красивые зубы, ибо, поскольку они не всегда на виду, но бо́льшую часть времени скрыты, можно думать, что к ним не столько приложено старания приукрасить их, как к лицу. Но та, которая смеется кстати и некстати, только лишь бы показать их, выдает искусственность и, даже если они у нее красивы, всем кажется неприятной, подобно Эгнацию у Катулла{130}. Так же и руки; если они нежны и красивы и женщина обнажает их по временам для прилучившегося дела, а не с целью показать их красоту, то обладают сильнейшей притягательностью, даже будучи обычно скрыты перчатками; ибо представляется, что скрывающая их не слишком заботится о том, видны они или нет, а красивы эти руки больше от природы, чем от какого-то старания. Разве подчас не глядели вы, господа, во все глаза, когда женщина, идя в церковь или еще куда-то, или в игре, или по другой какой причине, так приподнимет платье, что невольно покажет стопу или даже щиколотку? Разве не в высшей степени изящной кажется вам эта ножка, стройная, женственная, обхваченная бархатными тесемками, в чистых чулочках? Конечно, она весьма привлечет и меня, и, полагаю, любого из вас. Ибо всякий рассудит, что забота об изяществе той части тела, которая обычно скрыта и бывает видна крайне редко, для этой женщины является скорее естественной, нежели умышленной, и что она и не думала добиться этим какой-либо похвалы.

XLI

Вот как нужно гнать от себя нарочитость, о которой вы теперь можете составить представление, насколько она нежелательна, ибо лишает изящества любое движение как тела, так и души. О душе мы говорили до сих пор мало, но этого не следует так оставлять: ибо насколько душа достоинством выше тела, настолько большего заслуживает попечения и украшения.

Держась избранного предмета, поговорим, что в этом отношении должно делать нашему придворному. И, оставив в стороне наставления многих мудрых философов, которые пишут на эту тему, определяя, в чем состоят добродетели души, и подробно рассуждая об их достоинстве, скажем кратко: достаточно, чтобы он был человеком, как говорится, добрым и честным, ибо под этим понимаются и осмотрительность, и добрый нрав, и твердость духа, и умеренность, и все другие качества, соответствующие этому столь почетному наименованию. И я считаю настоящим нравственным философом только такого, кто хочет быть добр. И чья воля к этому устремлена, тот мало нуждается в иных советах. Хорошо говорил Сократ, что он считает свои наставления приносящими добрый плод уже тогда, когда в каком-либо человеке возникнет желание познать, что такое добродетель, и научиться ей{131}. Ибо твердо осознавшие в себе желание быть прежде всего добрыми легко обучаются всему, что для этого нужно. Так что рассуждать об этом мы больше не будем.

XLII

Но, кроме добронравия, истинным и первостепенным украшением души в каждом человеке я считаю образованность, пусть французы и признают только военную доблесть, а все прочее не ставят ни в грош, – и не только не ценят занятия науками, но и гнушаются ими, считая образованных за самый презренный люд. У них, кажется, тяжким оскорблением считается, когда кого-то назовут «писакой».

– Да, вы правы, – отозвался Джулиано Маньифико, – такое заблуждение издавна господствует среди французов. Но если судьбе будет угодно, чтобы монсиньор принц Ангулемский{132}, во исполнение общих надежд, унаследовал корону, предполагаю, что как цветет и блистает во Франции военная слава, так, и в еще большей красоте, процветет там и слава наук. Не так давно, находясь при французском дворе, я видел этого государя: кроме того, что он красиво и соразмерно сложен, он, по моему впечатлению, имеет в облике столько величия, соединенного, впрочем, с некой утонченной человечностью, что обладать одним французским королевством ему будет всегда казаться недостаточным. Позднее от многих благородных людей, французов и итальянцев, я достаточно слышал о его благороднейших нравах, о величии его души, о мужестве и щедрости; и среди прочего мне говорили, что он, в высшей степени любя и ценя образование, относится с большим уважением ко всем образованным людям и порицает своих французов за то, что они столь этому чужды, имея у себя дома такой знаменитый университет, как Парижский, куда стекаются люди со всего света.

– Весьма удивительно, – заметил граф, – что в таком юном возрасте, по одному лишь природному расположению, вопреки привычкам своей страны, он самостоятельно обратился на столь добрый путь. И поскольку подданные всегда следуют обычаям властителей, может статься, французы, как вы говорите, еще и оценят образованность по достоинству, в чем их можно будет, если они захотят послушать, легко убедить; ибо по самой природе людям ничто не желательно так, как знание{133}. И великое безумие – говорить и думать, будто оно не во всех случаях хорошо.

XLIII

Доведись мне говорить с ними или с другими, имеющими мнение, противоположное моему, я постарался бы показать им, насколько науки, поистине данные людям Богом как высший дар, полезны и необходимы для нашей жизни и нашего достоинства. И у меня не было бы недостатка в примерах многих выдающихся военачальников древности, которые соединяли украшение образованности с воинской доблестью. Ведь, как вам известно, Александр настолько почитал Гомера, что всегда держал «Илиаду» у своего изголовья, и не только ее изучением, но и философскими умозрениями занимался с величайшим усердием под руководством Аристотеля. Алкивиад лучшие из своих качеств возрастил и развил, следуя наставлениям Сократа. Какие труды приложил к учению Цезарь, о том свидетельствуют поистине божественно написанные им вещи. О Сципионе Африканском передают, что он не выпускал из рук книги Ксенофонта, где тот под именем Кира воспитывает некоего совершенного царя{134}. Мог бы я сказать вам и о Лукулле{135}, о Сулле{136}, о Помпее{137}, о Бруте{138} и многих других римлянах и греках; но напомню только, что Ганнибал, превосходнейший полководец, хотя от природы жестокий и чуждый всякой человечности, вероломный, презиравший и людей, и богов, не был, однако, несведущ в науках и в греческом языке. И если мне не изменяет память, я читал, что он оставил даже после себя написанную им на греческом книгу{139}. Но говорить об этом вам – излишне, ибо вы все, конечно, понимаете, как заблуждаются французы, полагая, будто науки вредят военному делу. Вам известно, что на войне истинным стимулом в великих и опасных делах является слава; а тот, кем движет в таких делах заработок или что-то подобное, достоин называться не рыцарем, но презренным наемником. А что истинная слава – та, которая вкладывается в священную сокровищницу наук, понятно любому, кроме тех злополучных, которые от них не вкусили. Чей дух столь робок, боязлив и покорен, что при чтении о подвигах и о величии Цезаря, Александра, Сципиона, Ганнибала и многих других не воспламенится горячим желанием уподобиться им и не отдаст эту бренную мимолетную жизнь, чтобы обрести ту славную и почти вечную, которая, вопреки смерти, даст ему жить куда более ярко, чем первая? Но кто не чувствует сладости наук, тот, еще не зная, каково величие той славы, которую они сохраняют в веках, измеряет славу лишь простым человеческим веком, от силы двумя, ибо не может сохранить памяти на более долгий срок. А эту кратковременную славу не ценит так, как ценил бы ту, почти вечную, не будь ему, к несчастью, отказано в ее знании. Коль скоро же он не ценит ее настолько, то понятно, что и не так будет подвергать себя опасностям, желая ее стяжать, как тот, кто о ней знает. Но мне, конечно, будет неприятно, если кто-то из имеющих иное мнение, опровергая мое, укажет мне противоположные последствия на примере итальянцев, которые, имея познания в науках, выказали в последнее время мало доблести на поле брани. Это, к сожалению, более чем правда. И можно сказать, что вина немногих не только нанесла тяжкий урон, но и надолго запятнала позором всех остальных, что явилось истинной причиной и наших поражений, и того, что доблесть в наших душах пала, если не вовсе умерла; но разносить молву об этом для нас будет еще постыднее, чем для французов – не знать наук. Поэтому лучше обойти молчанием то, о чем нельзя вспомнить без скорби, и, оставив эту тему, в обсуждение которой я вошел против воли, вернуться к нашему придворному.

XLIV

Итак, пусть наш придворный имеет незаурядные познания в науках – во всяком случае, в тех, которые называются гуманитарными; и знает не только латынь, но и греческий, ради многих и разнообразных творений, на нем столь божественно написанных. Пусть он хорошо разбирается в поэтах и не хуже – в ораторах и историках, да и сам имеет опыт сочинения стихов и прозы, особенно на нашем народном языке, ибо, кроме собственного удовольствия, у него не будет недостатка в приятных беседах с дамами, которым обычно нравятся такие вещи. Если же по причине занятости другими делами или недостаточного усердия он не достигнет того, чтобы его сочинения удостоились больших похвал, пусть осмотрительно скрывает их, чтобы не подвергать себя насмешкам, и показывает их разве что верному другу. И тогда они послужат ему хотя бы тем, что собственный опыт сочинительства научит его судить о сочинениях других; ибо, по правде говоря, кто не приучен писать, как бы он ни был начитан, редко может вполне постичь труды и старания писателей, насладиться прелестью и совершенством стилей и теми сокровенными тонкостями, какие мы часто находим у древних.

Кроме того, эти занятия сделают его красноречивым и, как ответил Аристипп тому тирану, способным смело и уверенно говорить с любым человеком{140}.

Я, впрочем, за то, чтобы придворный взял себе за твердое правило: и в разговоре, и во всем остальном всегда быть осторожным и держать себя скорее скромно, нежели дерзновенно, остерегаясь ложно приписывать себе знание того, в чем он не разбирается. Ибо от природы все мы куда больше, чем нужно, жадны до похвал, и мелодия хвалебных слов нашим ушам приятнее любого сладостного пения или музыки. И слова эти, подобно голосам сирен, часто бывают причиной потопления для того, кто не затыкает старательно ушей, чтобы не слышать этой обманчивой гармонии. Сознавая эту опасность, нашелся среди древних мудрецов один, который написал, каким образом можно отличить истинного друга от льстеца{141}. Но что толку, если не то что много, но без числа людей, которые прекрасно понимают, что им льстят, и тем не менее любят льстецов и ненавидят тех, кто говорит им правду? И даже подчас, когда им кажется, что льстящий слишком скуп в речах, сами помогают ему, говоря о себе самих такое, что устыдился бы сказать и самый бессовестный льстец.

Оставим этих слепцов в их заблуждении; пусть наш придворный обладает настолько верным суждением, чтобы не дать убедить себя, будто черное – это белое, и не предполагать в себе большего, чем то, о чем он знает точно, что оно – правда. (Особенно это касается вещей, о которых, если помните, вспоминал мессер Чезаре, предлагая свой род игры, как об инструментах, с помощью которых мы не раз выводили наружу мании многих людей.) И чтобы избежать ошибки, если даже он знает, что высказанные ему похвалы правдивы, пусть не соглашается с ними открыто и не поддакивает им; но со скромностью почти их отрицает, всегда показывая в словах и в делах, что его главное призвание – военное дело, а все остальные добрые качества – лишь украшение к этому. Особенно же перед солдатами пусть не держит себя подобно тем, которые в ученом собрании хотят казаться завзятыми вояками, а перед вояками изображают из себя ученых.

Так, по силе уже высказанных соображений, он избежит всякой нарочитости, а дела, которые он делает, даже вполне заурядные, будут выглядеть очень внушительно.

XLV

В этот момент в разговор вступил мессер Пьетро Бембо:

– Непонятно мне, граф, как это вы хотите, чтобы ваш придворный, со своим образованием и множеством других замечательных качеств, считал все это украшениями для военного дела, а не военное дело и все прочее украшением для учености, которая даже и без прибавления чего-либо другого настолько выше достоинством, чем военное дело, насколько душа выше тела, – ибо военное дело относится к телу, а ученость – к душе.

– Нет, – ответил граф. – Военное дело относится и к телу, и к душе. Но я не хочу, чтобы вы, мессер Пьетро, были судьей в этом деле, так как вас слишком легко заподозрить в пристрастности, а поскольку эта тема уже долго обсуждалась весьма мудрыми людьми, нет нужды возобновлять спор. Я считаю его решенным в пользу военного дела и хочу, чтобы наш придворный (если уж я могу заниматься его образованием по своему вкусу) считал так же. А если вы держитесь противоположного мнения, то давайте подождем, пока объявят такое состязание, – в котором те, кто стоит за первенство военного дела, смогут защищать его оружием, а те, кто за первенство наук, – науками же и защищаться. И когда каждая из сторон воспользуется своими орудиями, сами увидите, что ученые проиграют.

– Вот как! – отозвался мессер Пьетро. – Вы только что порицали французов за то, что они мало уважают ученые занятия, говоря, сколь великий блеск славы эти занятия сулят людям и как делают их причастниками бессмертия, а теперь словно переменили свое мнение. Вы позабыли, что

Ахилла гробу храброго представший,

Сказал со вздохом македонский царь:

«Ты счастлив, звучную трубу стяжавший —

Стихи столь вдохновенного певца!»{142}

Из того, что Александр позавидовал Ахиллу не в его подвигах, а в счастье быть воспетым стихами Гомера, можно понять, что творения Гомера он ставил выше меча Ахилла. И какой другой вам нужен судья или какое другое решение о достоинстве оружия и наук, чем высказанное одним из величайших полководцев в истории?

XLVI

Граф отвечал:

– Я порицаю французов за их мнение, будто образованность вредит военному делу, и полагаю, что быть образованным военному человеку нужно более, чем кому-либо другому; и хочу, чтобы в нашем придворном присутствовали оба этих качества во взаимной связи и взаимопомощи, что я считаю в высшей степени нужным, и потому не нахожу, будто в чем-то переменил свое мнение. Но, повторяю, не хочу спорить о том, какое из этих качеств более достойно похвалы. Достаточно сказать, что писатели почти всегда берутся восхвалять людей великих и дела славные, заслуживающие восхваления сами по себе, по причине той существенной доблести, из которой они проистекают; кроме того, эти дела предоставляют писателям благороднейший материал, который и украшает, и отчасти сам увековечивает их творения. Ведь не будь их предмет знаменитым, их не так охотно читали бы и не так высоко ценили, а сочли бы пустыми и незначительными. И если Александр позавидовал Ахиллу в том, что он был прославлен Гомером, это не значит, будто Александр ценил образованность выше, чем военное дело. Если бы в военной доблести он сознавал себя настолько же уступающим Ахиллу, насколько, по его мнению, ниже Гомера все те, которым предстояло написать о нем самом, то, я уверен, он больше желал бы самому себе совершить великое, нежели другим – великое написать. Из чего делаю вывод, что в его словах скрыта похвала себе самому и пожелание иметь то, чего, как ему казалось, у него не было: поэта, который превосходно опишет его подвиги, а не то, чем он уже, по собственному мнению, обладал, – то есть воинской доблести, в чем он не считал себя уступающим Ахиллу. Потому и назвал он его счастливым{143}, как бы намекая на то, что, если его, Александра, слава не была возвещена миру столь звучно и широко, как Ахиллова, – причина не в том, будто его доблесть и подвиги меньше и не заслуживают такой славы, но лишь в фортуне, даровавшей Ахиллу это чудо природы{144} как славную трубу его деяний. А может, он хотел и побудить какой-нибудь благородный талант написать о нем, показывая, что будет ему за это столь же благодарен, сколь любит и чтит священные памятники письменности. Но об этом уже, пожалуй, довольно сказано.

– Даже слишком, – вставил слово синьор Лудовико Пио. – Ибо, кажется, в целом мире не найти такого большого сосуда, какой способен вместить все, что вы хотите видеть в этом придворном.

– Не торопитесь, – сказал граф. – Ему еще много чего понадобится.

Мессер Пьетро да Наполи живо отозвался:

– В таком случае Толстяк Медичи будет иметь большое преимущество перед мессером Пьетро Бембо!{145}

XLVII

Все рассмеялись.

– Господа, – вновь возвращаясь к прерванному разговору, сказал граф, – знайте, однако, что я не буду доволен своим придворным, если он не разбирается в музыке и, кроме того, что хорошо читает ноты, не играет еще на разных инструментах. Ведь, если подумать, для отдыха от трудов и целения недугов души не сыскать более благородного вида досуга, чем музыка; и особенно при дворах, где не только музыкой прогоняют скуку, но и делают многое, чтобы доставить удовольствие женщинам, в души которых, нежные и податливые, легко проникает гармония, наполняя их умилением. И не дивно, что и в древности, и теперь они были благосклонны к музыкантам, находя в их искусстве желаннейшую пищу для души.

– Что касается музыки, я согласен, – сказал синьор Гаспаро, – что, как и многие другие пустяки, она подходит женщинам, – а может быть, и еще кой-кому, кто имеет лишь внешнее сходство с мужчиной, но не мужчинам настоящим, которым не подобает разнеживать свои души подобными развлечениями, чтобы не приучить себя таким образом к боязни смерти.

– Не говорите так, – отвечал граф, – ибо я увлеку вас в обширное море похвал музыке и напомню, насколько древние прославляли ее, считая делом священным. И даже, по мнению мудрейших из философов, мир составлен музыкой, и небеса в своем движении создают гармонию, и по тому же принципу образована наша душа, а поэтому музыка служит еще и пробуждению, и как бы оживлению ее добродетелей. Пишут ведь об Александре, что его подчас так возбуждала музыка, что словно против воли он чувствовал необходимость подняться от пира и поспешить к оружию; а потом, когда музыкант переменял тон мелодии, успокаивался и возвращался от оружия к пиру{146}. Скажу вам и о строгом Сократе, который, будучи уже весьма стар, выучился играть на лире{147}. Помнится, я некогда слышал, что и Платон, и Аристотель полагают, что хорошо обученный муж должен быть также и музыкантом, бесчисленными доводами доказывая, что музыка имеет для нас великую силу, и что по множеству причин, которые сейчас долго было бы перечислять, изучать ее надо с самого детства{148}. Не столько ради той внешней мелодии, которую мы слышим ушами, сколько ради того, что музыка может внедрить в нас новый благой обычай и нрав, склонный к добродетели, делающий душу более способной к счастью, как телесные упражнения делают тело более крепким. И она не только не вредит, но в высшей степени приносит пользу в делах гражданских и военных. Даже Ликург одобрил музыку в своих суровых законах{149}. И мы читаем, что и воинственные лакедемоняне, и критяне использовали в битвах лиры и другие инструменты мелодичного звучания, а многие лучшие полководцы древности, как, например, Эпаминонд, и сами играли на музыкальных инструментах, а те, которые этого не умели, как Фемистокл, были в гораздо меньшем почете{150}.

А разве не читали вы, что музыка была среди первых предметов, которым учил Ахилла в его нежном возрасте добрый старец Хирон? И что угодно было мудрому наставнику, чтобы руки, которым предстояло пролить столько троянской крови, часто были заняты игрой на лире?{151} Покажете мне воина, который устыдится подражать Ахиллу, если даже оставить в стороне множество других славных полководцев, которых я мог бы привести в пример? Так что не лишайте нашего придворного музыки, которая не только человеческие души услаждает, но часто и зверей делает послушными; а кто не может ее терпеть, тот явно носит раздор в собственной душе. Музыка заставила рыбу понести на себе человека через бурное море{152} – вот сколь она сильна!

Все мы свидетели того, как она исполняется во святых храмах для восхваления и благодарения Бога, и можно поверить, что она в самом деле угодна Ему, и Он даровал ее нам как сладчайшее облегчение наших трудов и беспокойств. Поэтому часто поселяне, работая в поле под палящим солнцем, грубым и неухищренным пением разгоняют скуку. Пением одолевает сон и скрашивает труд простая крестьянская девушка, еще до света вставая прясть или ткать. Пение – веселая утеха бедолагам-морякам после ливней, ветров и бурь. Пением утешаются усталые путники в утомительных и долгих странствиях, и даже удрученные узники в своих цепях и колодках. Но, кажется, для наилучшего свидетельства о том, что в мелодичном напеве, пусть даже в самом простом, человек находит величайшее облегчение в любых трудах и тяготах, природа научила ему кормилиц как первому средству унимать плач младенцев: под звуки такого напева они спокойно и мирно засыпают, забывая о столь привычных для них слезах, которые природа в этом возрасте дает нам как предвестие всего ожидающего нас в этой жизни.

XLVIII

В этот момент, воспользовавшись тем, что граф сделал некоторую паузу, заговорил Джулиано Маньифико:

– Я совершенно не согласен с мнением синьора Гаспаро; и как в силу доводов, приведенных вами, так и по многим другим считаю музыку для придворного не только украшением, но необходимостью. И просил бы вас разъяснить, как, в какое время, каким образом должно приводить в действие это и другие достоинства, которые вы ей приписываете; ибо многие вещи, сами по себе похвальные, бывают подчас нелепы, когда применяются не ко времени, и, в свою очередь, некоторые, кажущиеся маловажными, при удачном использовании обретают немалую ценность.

XLIX

– Прежде чем обратиться к этому предмету, – ответил граф, – я хотел бы поговорить о другой вещи, которую считаю очень важной, и поэтому, думаю, наш придворный ни в коем случае не должен оставлять ее без внимания: об умении рисовать и разбираться в само́м искусстве живописи. Не удивляйтесь, что я призываю к этому занятию, которое сегодня, может быть, покажется механическим ремеслом, мало подходящим для благородного человека. Помню, я читал, что в древности, прежде всего по всей Греции, полагали, что дети благородных родителей в школах должны заниматься живописью как делом достойным и необходимым, числя ее первой ступенью свободных искусств{153}; более того, государственным постановлением прямо запрещалось обучать ей рабов{154}. У римлян она тоже была в величайшей чести; и именно от нее вело родовое прозвище благороднейшее семейство Фабиев, так как первый из Фабиев звался Пиктором, по причине того, что в самом деле был превосходным художником. Он до такой степени был предан живописи, что, расписав стены храма Спасения, поставил свое имя, сочтя, что он, рожденный в столь славной семье, заслужившей консульские звания, триумфы и другие почести, образованный, сведущий в законах и стоящий в ряду ораторов, может еще более увеличить блеск своей славы, оставив о себе память, что был живописцем{155}. Также и многие другие выходцы из известных фамилий стяжали себе славу в этом искусстве, от которого, кроме того, что оно благородно и почетно само по себе, происходит и немалая польза, особенно на войне: я говорю об изображении стран, местностей, рек, мостов, утесов, крепостей и тому подобных вещей, которые, даже если хорошо сохранить их в памяти (что, впрочем, достаточно трудно), нельзя показать другому.

И кто не ценит это искусство, поистине, кажется мне чуждым здравого разумения; ибо созерцаемый нами механизм Вселенной, с необъятным небом, озаренным яркими звездами, а в центре его – Земля, опоясанная морями, испещренная горами, долинами и реками, украшенная столь разнообразными деревами, прелестными цветами и травами, – все это можно назвать прекрасной и огромной картиной, сотворенной дланью природы и Бога. Тот, кто может подражать ей, кажется мне достойным великой похвалы; а достичь такой способности невозможно без постижения многих вещей, что хорошо знает любой, кто пробовал заниматься этим на деле. Поэтому древние высоко чтили как искусство, так и художников, отчего оно и достигло великих вершин; ясным свидетельством тому служат древние мраморные и бронзовые статуи, сохранившиеся до наших дней. И хотя живопись отличается от скульптуры, обе они имеют один источник – хороший рисунок. И подобно тому как божественны статуи, так, надо полагать, могут быть божественными и картины, – и даже больше, ибо способны вместить в себе больше мастерства.

L

Тогда синьора Эмилия, обратившись к Джан Кристофоро Романо, сидевшему вместе с другими, спросила:

– Что вы на это скажете? Вы подтверждаете, что в живопись вкладывается больше мастерства, чем в скульптуру?

Джан Кристофоро ответил:

– Я, синьора, считаю, что скульптура требует большего труда, большего искусства и имеет большее достоинство, нежели живопись.

– Так как статуи сохраняются лучше, – сказал граф, – то, пожалуй, можно сказать, что достоинство их выше: ибо, создаваемые для сохранения памяти, они служат этому лучше, чем живопись. Но, кроме памяти, и живопись, и скульптура создаются ради красоты, и в этом живопись намного выше: пусть она и не столь долговечна, как скульптура, но живет все-таки немало, а пока живет – восхищает гораздо больше.

– Честно признаться, я думаю, вы говорите не то, что у вас на душе, – ответил Джан Кристофоро, – а просто в угоду вашему Рафаэлю, или еще, может быть, считаете то совершенство, которое находите в его живописи, недостижимым в скульптуре. Но если так, имейте в виду, что это похвала искусному мастеру, а не искусству.

И он прибавил:

– Согласен, что и одно, и другое – искусное подражание природе; но не понимаю, как вы можете говорить, что мраморная или бронзовая фигура, у которой все члены имеют объем, форму и соразмерность такими, как создает их природа, подражает природе слабее, чем картина, где видна лишь плоскость и положенные на ней краски, обманывающие зрение. Ведь не скажете же вы, будто то, что кажется, ближе к правде, чем то, что есть. К тому же я полагаю, что работа с мрамором труднее, потому что, если в ней допустишь хоть одну ошибку, исправить ее невозможно, ибо на мрамор не поставишь заплату: приходится делать всю фигуру заново. С картиной не так; ее можно хоть тысячу раз изменять и, что-то прибавляя, что-то убавляя, делать лучше и лучше.

LI

Граф с улыбкой ответил на это:

– Я говорю не в угоду Рафаэлю; и не надо выставлять меня невеждой, которому неизвестно, какого совершенства достигли Микеланджело, вы, другие мастера в искусстве ваяния; но я говорю именно об искусстве, а не о мастерах. И верно вы говорите, что и одно, и другое искусство суть подражания природе; но дело обстоит не так, будто живопись «кажется», а скульптура «есть». Ибо, хотя статуи все объемны, как живая плоть, а живопись обычно делается на плоскости, статуе недостает много из присущего живописи, а особенно света и тени, ибо одним образом свет играет на человеческом теле, а другим – на мраморе; и живописец передает это, следуя естеству, с помощью света и тени, увеличивая их или уменьшая по необходимости, чего не может сделать ваятель. И пусть художник не может сделать фигуру объемной, зато он изображает мышцы и члены тела словно имеющими объем, так чтобы они намекали на те части тела, которые не видны, из чего прекрасно понятно, что художник и их знает и берет в расчет. Вдобавок требуется еще большее мастерство в том, чтобы изображать части тела, укорачивая или уменьшая их пропорционально к видимому, в соответствии с законами перспективы, которая соразмерением линий, цветом, светом и тенью на плоскости прямой стены представляет вам расположенное на ближнем и дальнем плане, увеличивая или уменьшая, сообразно своим требованиям. Или вы считаете мелочью подражание естественным краскам в передаче тел, тканей и всего остального, имеющего цвет? Ваятель этого сделать не в состоянии, как и выразить прелестный взор черных или голубых глаз вместе с блеском тех самых «лучей любовных»{156}. Он не может передать ни цвет золотистых волос, ни блеск доспехов, ни темную ночь, ни бурю на море, ни вспышки и стрелы молний, ни горящий город, ни пробуждение розовой зари с ее золотыми и пурпурными лучами. Скульптор бессилен изобразить небо, море, землю, горы, леса, луга, сады, реки, города и здания, зато все это доступно живописцу.

LII

Поэтому я считаю живопись искусством более благородным и обладающим бо́льшими возможностями, чем ваяние, и думаю, что в древности она достигала высшего совершенства, как и другие вещи, что можно понять по тем малым остаткам, что сохранились прежде всего в катакомбах Рима; но гораздо яснее можно представить это по сочинениям древних, где часто и с большим уважением упоминаются многие творения искусства и их авторы, из чего можно понять, как они были почитаемы великими государями и государствами.

Так, мы читаем, что Александр чрезвычайно ценил Апеллеса Эфесского – вплоть до того, что, повелев Апеллесу изобразить нагой одну весьма дорогую ему женщину и услышав, что по причине ее изумительной красоты славный художник горячо в нее влюбился, царь без колебания уступил ее ему{157}. Щедрость, поистине достойная Александра: дарить не только сокровища и звания, но жертвовать собственными желаниями и чувствами; и знак величайшей любви к художнику: царь, чтобы сделать ему приятное, не побоялся огорчить женщину, к которой был весьма привязан. Нетрудно ведь догадаться, что она была очень опечалена, сменив столь великого царя на живописца. Рассказывают и о многих других знаках благоволения Александра к Апеллесу; но он вполне ясно показал, насколько его почитает, публичным указом постановив, чтобы ни один художник, кроме Апеллеса, не дерзал изображать его.

Здесь же я мог бы сказать и о состязаниях между многими знаменитыми художниками при великом одобрении и удивлении почти всего света; и о том, с какой пышностью древние императоры украшали живописными картинами свои триумфы, как выставляли их в публичных местах, сколь большие средства тратили на их покупку и что находились даже художники, которые дарили свои творения, считая, что их не оплатить никаким золотом и серебром{158}. Поведать, сколь высоко ценилась одна из картин Протогена, если Деметрий, когда осаждал Родос и имел возможность войти в город, запалив его с того края, где, как ему было известно, находилась картина, отказался от боя, чтобы не сжечь ее, и города не взял{159}. И как Метродора, философа и превосходного художника, афиняне послали к Луцию Павлу, чтобы обучать живописи его детей и украсить предстоявший ему триумф{160}. И то, что многие знаменитые авторы писали об этом искусстве, вполне свидетельствует, в каком оно было почете; но не хочу сейчас продолжать это рассуждение. Скажу лишь, что нашему придворному следует иметь познания и в живописи, поскольку она – искусство почетное и полезное и высоко ценилась в те времена, когда люди имели намного бо́льшую доблесть, чем теперь. И пусть он даже не извлечет из этого другой пользы или удовольствия, кроме того, что научится судить о древних и новых статуях, сосудах, зданиях, медалях, камеях, интальях и тому подобном, – но ведь живопись учит понимать и красоту живых тел, не только в миловидности лиц, но и в пропорциональности всего остального, как у людей, так и у любых других существ.

Итак, вы видите, что знание живописи – источник величайшего удовольствия. Пусть подумают над этим люди, которые так наслаждаются созерцанием красоты женщины, что им кажется, будто они в раю, но рисовать они при этом не умеют: ведь если бы они умели, то и удовольствие бы получали намного большее, имея более совершенное знание о красоте, рождающей у них в сердце такое наслаждение.

LIII

Мессер Чезаре Гонзага со смехом сказал на это:

– Я вовсе не художник, но точно знаю о себе, что с куда бо́льшим наслаждением смотрю на иную женщину, чем этот упомянутый вами великий Апеллес, будь он сейчас жив.

– Это ваше наслаждение, – отвечал граф, – происходит не целиком от красоты, но и от любовного чувства, которое вы, возможно, питаете к этой женщине. И, будем правдивы, когда вы впервые смотрели на эту женщину, вы не чувствовали и тысячной доли того наслаждения, которое обрели потом, хоть красота осталась той же, что и была. Из чего вы можете судить, насколько бо́льшая доля в вашем наслаждении принадлежит любовному чувству, нежели красоте.

– Не стану этого отрицать, – сказал мессер Гонзага, – но как наслаждение рождается от любовного чувства, так любовное чувство рождается от красоты; так что можно назвать красоту причиной наслаждения.

Граф ответил:

– Не только красота, но и многое другое подчас воспламеняет нам душу: например, повадка, образованность, речь, жесты и тысяча других вещей, которые в каком-то смысле также можно считать красотами; но прежде всего чувство, что мы – любимы; так что можно даже помимо той красоты, о которой говорите вы, любить весьма горячо; но любовь, рождающаяся от одной лишь наружной красоты тела, вне всякого сомнения, подарит гораздо больше наслаждения тому, кто больше ее понимает, нежели тому, кто понимает меньше. И, возвращаясь к тому, что вы сказали, думаю, что Апеллес намного сильнее наслаждался, созерцая красоту Кампаспы, чем Александр. Ибо естественно думать, что любовь и того и другого проистекала только из этой красоты и что поэтому Александр и решил подарить ее тому, кто, как ему казалось, способен более совершенным образом ее постичь. Разве вы не читали, что те пять девушек, которых выбрал Зевксис из числа жительниц Кротона, чтобы, беря нечто от каждой, составить образ совершеннейшей красоты, были прославлены многими поэтами как избранные за их красоту именно тем человеком, которому и подобало быть ее совершеннейшим ценителем?{161}

LIV

Тут снова заговорил мессер Чезаре, всем видом показывая, что недоволен и никоим образом не согласен с тем, что кто-либо другой как-либо может чувствовать то же наслаждение, какое чувствует он при взгляде на красоту женщины. Но в это время послышался стук шагов и звуки громкой речи. Все, разом повернувшись в сторону дверей, увидели, как в их проеме сначала появились отсветы факелов, и тут же в сопровождении большой и блистательной свиты вошел синьор префект{162}, который возвратился, проводив папу до какой-то части пути. Еще при входе во дворец он, спросив, что делает синьора герцогиня, услышал в ответ, какого рода назначена сегодня игра, и что на графа Лудовико возложена обязанность говорить о придворном искусстве; поэтому он, сколь возможно, ускорял шаг, желая успеть хоть что-то услышать.

Итак, почтительно поклонившись синьоре герцогине и дав знак садиться всем, поднявшимся с мест, когда он вошел, синьор префект и сам уселся в круг, вместе с некоторыми из сопровождавших его благородных мужей. Среди них были: маркиз Фебус да Чева со своим братом Герардино{163}, мессер Этторе Романо{164}, Винченцо Кальмета{165}, Орацио Флоридо{166} и многие другие. При общем молчании синьор префект сказал:

– Господа, мой приход был бы слишком некстати, если бы я помешал столь прекрасным беседам, которые, как понимаю, сейчас велись между вами. Поэтому не обижайте меня, лишая себя самих и меня удовольствия.

Граф Лудовико ответил:

– Напротив, государь мой, я думаю, что умолкнуть будет для всех желаннее, нежели продолжать разговор. Поскольку сегодня этого труда мне досталось больше, чем другим, я уже утомился говорить, а другие, вероятно, устали слушать; ибо речь моя недостойна этого собрания и не соответствует величию порученной мне темы, в разборе которой я и сам не доволен собой, а другие, полагаю, довольны еще меньше. Так что вам, государь, повезло, что вы пришли к концу. А справиться с тем, что осталось, хорошо бы поручить кому-то другому, который займет мое место: кто угодно сделает это лучше меня, если я – при всем моем желании – буду продолжать в такой усталости.

LV

– Нет-нет, я не потерплю, чтобы вы как-либо уклонились от данного вами обещания, – отозвался Джулиано Маньифико. – Уверен, что и синьор префект не пожалеет, услышав продолжение разговора.

– Что еще зa обещание? – удивился граф.

– Вы же обещали разъяснить, каким образом должен придворный использовать те добрые качества, которые, по вашим словам, ему подобают.

Синьор префект, будучи, при всей своей молодости, более осведомленным и рассудительным, чем казалось обычным для юных лет, в каждом своем движении являл, вместе с величием духа, некую живость ума – верное предзнаменование той высокой степени доблести, которой ему предстояло достигнуть{167}. Он тут же сказал:

– Если об этом еще осталось сказать, то я, кажется, пришел как раз вовремя. Слыша, каким образом придворный должен применять эти добрые качества, я пойму и то, в чем они заключаются, а от этого узнаю обо всем, что говорилось вплоть до сего момента. Так что, граф, не отказывайтесь от уплаты долга, часть которого вы уже погасили.

– Мне не пришлось бы платить столько, будь наши труды распределены более равномерно. Но напрасно было давать такую власть одной слишком пристрастной синьоре, – ответил граф, с улыбкой переводя взгляд на синьору Эмилию, которая тут же отозвалась:

– Не вам бы жаловаться на мою пристрастность. Но поскольку вы безосновательно это делаете, передадим другому долю той чести, которую вы почитаете за труд. – И она сказала, обращаясь к мессеру Федерико Фрегозо: – Вы предложили игру о придворном. Значит, будет разумно, чтобы вам досталась та ее часть, где и будет дан ответ на вопрос синьора Маньифико и разъяснено, каким образом, в какой манере, в какое время должен придворный применять свои добрые качества и те умения, какими, по словам графа, ему следует обладать.

– Синьора, – начал мессер Федерико, – отделяя способ, время и манеру от самих добрых качеств и добрых деяний придворного, вы разделяете неразделимое. Ибо все упомянутое и делает добрыми качества и деяния. И поскольку граф, говоривший так много и так хорошо, сказал кое-что и об этих обстоятельствах, держа в уме заготовленным и остальное, что должен был сказать, правильно было бы ему и довести речь до конца.

Синьора Эмилия ответила:

– Вот и вообразите, что вы – граф. И скажите то, что, как вы думаете, сказал бы он. И тогда все будут довольны.

LVI

Тут заговорил Кальмета:

– Господа! Уже поздно; чтобы мессер Федерико не имел повода уклониться от изложения того, что он знает, думаю, лучше перенести остаток разговора на завтра; а то малое время, что у нас осталось, потратить на какое-нибудь простое развлечение.

Все согласились; и синьора герцогиня пожелала, чтобы мадонна Маргарита{168} и мадонна Костанца Фрегозо станцевали. Тут же Барлетта{169}, замечательный музыкант и превосходный танцор, всегда державший двор в праздничном настроении, заиграл на своих инструментах, а они обе, взявшись за руку, сначала прошлись в бассе, а затем с величайшим изяществом исполнили «руэргский»{170}, доставив редкостное удовольствие зрителям. Затем, поскольку добрая часть ночи уже миновала, синьора герцогиня поднялась с места; также и все, почтительно попрощавшись с нею, отправились почивать.

Вторая книга

о придворном графа Бальдассаре Кастильоне к мессеру Альфонсо Ариосто

I

Я не без удивления многократно размышлял о том, откуда возникает заблуждение, которое, поскольку оно обычно наблюдается в стариках, можно считать их естественным свойством: почти все они расхваливают прошлые времена и порочат нынешние, браня наши нынешние поступки и обычаи и все, чего в своей молодости не делали они, зато утверждая, что всякий добрый обычай, всякий добрый образ жизни, всякая добродетель и вообще все на свете непрестанно ухудшается. И кажется прямо-таки противным разуму и достойным удивления, что зрелый возраст, который обычно, в силу долгого опыта, делает рассуждение людей более совершенным, в этом именно вопросе его настолько портит, что они не понимают одного: если бы мир постоянно только ухудшался и отцы вообще были лучше детей, мы еще задолго до нынешних времен достигли бы такой степени зла, что ему уже некуда было бы ухудшаться дальше. Однако видим, что не только в наши дни, но и в прошлом всегда существовал этот порок, свойственный пожилому возрасту, как явствует из сочинений многих древнейших писателей, а особенно комиков, которые полнее, чем другие, представляют картину человеческой жизни. И я считаю, что причина этого ложного мнения у стариков в том, что годы, уходя, уносят с собой многие удобства{171} и среди другого исторгают из крови бо́льшую часть животных пневм{172}, отчего телесный состав изменяется и ослабевают те органы, посредством которых душа осуществляет свои добродетели. Поэтому с наших сердец поздней порой, как осенью листья с деревьев, опадают нежные цветы радости, а вместо светлых и ясных мыслей приходит мрачная и смутная печаль в сопровождении тысячи бед, так что не только тело, но и дух становится немощен; и он хранит лишь упрямую память о былых отрадах и образ того милого времени юности, когда, кажется, и земля, и небо, и все, что ни есть перед нашими очами, ликует и смеется, когда в нашей мысли, как в прелестном и восхитительном саду, цветет сладостная весна веселья. И может быть, полезно было бы, когда солнце нашей жизни входит в эту зиму, обнажая нас от прежних удовольствий, по пути к закату терять вместе с ними и воспоминания о них, обретая, по словам Фемистокла, искусство забвения{173}; ибо чувства нашего тела так обманчивы, что зачастую обманывают и суждение ума.

И представляется мне, что старики находятся в положении тех, кто, выплывая из гавани, неотрывно смотрит на берег, и им мерещится, будто корабль стоит на месте, а берег движется, тогда как все происходит наоборот. Ибо гавань, как и время со всеми его радостями, остается в своем положении, но мы на корабле смертности один за другим уходим в бурное море, поглощающее и сокрушающее все, и не дано нам снова сойти на землю, но, испытывая удары противных ветров, мы в конце концов разобьем корабль об одну из встречных скал. Таким образом, старческий дух, потеряв способность ко многим удовольствиям, не может ими наслаждаться. И как страждущим от лихорадки, когда от испорченных паров их вкус бывает нарушен, даже самые дорогие и нежные вина кажутся горькими, так старикам из-за их бессилия – при котором сохраняется, впрочем, желание – удовольствия кажутся пресными, постылыми и уже совершенно не теми, которые они помнят по опыту, хоть удовольствия – все те же. Но, чувствуя себя лишенными их, старики скорбят и порочат настоящее время как злое, не понимая, что перемена происходит сама по себе, а не от хода времени. Напротив, памятуя о минувших удовольствиях, они вспоминают и то время, когда их имели, и за это хвалят его как доброе, ибо им кажется, будто оно несет в себе аромат того, что чувствовали мы, когда оно было настоящим; ибо в самом деле наши души ненавидят все, что сопутствовало нашим неприятностям, и любят все, что сопутствовало удовольствиям.

Бывает, влюбленному дорого иной раз взглянуть на окно, хоть закрытое, потому что в нем он некогда имел счастье видеть свою любимую; видеть перстень, письмо, сад, или другое место, или что угодно, что представляется ему живым свидетелем, хранящим память о его радостях; и напротив, иногда изукрашенный чертог становится немилым тому, кто был заключен в нем как в тюрьме или испытал какое-то другое огорчение. И знаю иных, которые ни за что не станут пить из сосуда, подобного тому, в котором они во время болезни принимали нечто лекарственное. Как то окно, или кольцо, или письмо сообщает одному приятное воспоминание, столь услаждающее его, что само кажется частью пережитых им радостей, так другому комната или сосуд кажутся несущими в себе, вместе с воспоминаниями, болезнь или заточение. Та же самая причина, как полагаю, побуждает стариков восхвалять минувшее время и порочить настоящее.

II

И как обо всем, так говорят они и о дворах государей, утверждая, что те дворы, о которых они помнят, были намного более блестящими и полными примечательных людей, совсем не так, как сегодняшние. И, как заходит подобный разговор, пускаются превозносить похвалами придворных герцога Филиппо{174} или герцога Борсо{175}, пересказывают какие-нибудь слова Никколо Пиччинино{176}, вспоминая, будто в те времена не было и слуху об убийствах, разве что в редчайших случаях, что не было ни стычек, ни засад, ни обманов, а лишь некая доверительная и радушная благость, надежная безопасность; будто при дворах царили такие добрые обычаи, такая честность, что придворные были точно не придворные, а сущие монахи; и что, мол, горе бывало тому, кто скажет худое слово другому или сделает малоприличный жест женщине. Напротив, в нынешнее время, говорят они, все совершенно противоположно; и не только среди придворных утрачены те братская любовь и благопристойный образ жизни, но при дворе безраздельно господствуют лишь зависть и зложелательство, дурные нравы и распущенная, полная всякого рода пороков жизнь; женщины похотливы и забывают всякий стыд, мужчины женоподобны. Бранят и одежду как бесстыдную и слишком изнеживающую. Одним словом, порицают бесчисленное множество вещей, из которых многие действительно заслуживают порицания, ибо приходится признать, что в нашей среде много людей злых и преступных и что наше время изобилует пороками намного больше, чем то, которое они хвалят.

Но при этом, сдается мне, они плохо понимают причину этих различий и неразумны в своем желании, чтобы в мире наличествовали все блага без малейшего зла. Это невозможно; ибо если зло противоположно добру, а добро – злу, то в силу самой этой противоположности и в качестве некоего противовеса как бы необходимо одному удерживать и подкреплять другое. Когда же исчезает или возрастает одно, с ним исчезает или возрастает и другое, ибо ни одно из противоположных не бывает без того, что ему противоположно.

Разве кому-то неведомо, что в мире не было бы правосудия, если бы не существовало преступлений? Не было бы великодушия, если бы не было малодушных? Здоровья – если бы не было недуга? Истины – если бы не было обманов? Счастья – если бы не было несчастий? Поэтому хорошо говорит Сократ у Платона: удивительно, что Эзоп не сочинил басню, в которой бы изобразил, что Бог, не сумев соединить приятное и мучительное вместе, соединил их краями, так что начало одного стало концом другого{177}. Ибо, как можно видеть, ни одну радость мы не принимаем с благодарностью, если ей не предшествует горесть.

Кто будет дорожить отдыхом, если прежде не почувствовал томление сильной усталости? Кто наслаждается едой, питьем и сном, если прежде не претерпел голода, жажды и недосыпания? И думаю я, что страдания и недуги природа дала людям не изначально, чтобы они им были подвержены: ибо не кажется подобающим, что она, мать всякого блага, собственным своим разумением определила дать нам столько бед. Но, создавая здоровье, удовольствие и другие блага, природа последовательно присоединила к ним недуги, горести и прочие беды. Поэтому, если добродетели явились в мир как милость и дар природы, тут же и пороки, по правилу той же сцепной противоположности, необходимым образом стали их спутниками; так что, когда одно растет или уменьшается, по необходимости растет или уменьшается и другое.

III

Поэтому, когда наши старики расхваливают дворы былых времен за то, что там не было порочных людей вроде иных из нынешних придворных, они не понимают, что те дворы не имели и таких доблестных придворных, какие есть теперь. Это и не удивительно, ибо ни одно зло не бывает настолько злым, как то, что родится от испорченного семени добра; и теперь, когда природа производит намного лучшие таланты, чем тогда, – как стремящиеся к добру поступают намного лучше прежних, так стремящиеся ко злу поступают намного хуже.

Итак, не стоит говорить, будто те, которые удерживались от зла потому, что не умели его делать, заслуживают за это какую-либо похвалу; ибо зла делали хоть и немного, но делали его больше, чем умели. А в том, что таланты тех времен намного ниже нынешних, вполне можно убедиться из всего того, что производят нынешние: как в литературных занятиях, так в живописи, скульптуре, архитектуре и всем остальном.

Порицают также те старики в нас многие вещи, которые сами по себе ни хороши, ни плохи; но они бранят их лишь потому, что сами так не поступали. И говорят, что не подобает юношам ездить по городу верхом на коне, а в крайнем случае на муле; не подобает носить зимой длинную одежду, подбитую мехом; носить мужчине берет, если он не достиг восемнадцатилетнего возраста, и тому подобное. И в этом они поистине заблуждаются, ибо такие обыкновения не только удобны и полезны, но стали привычны и всем нравятся – так же, как раньше нравилось ходить в джорнé{178}, с открытыми ляжками и в полированных башмаках, или без всякого смысла, ради одного щегольства, носить целыми днями на руке сокола, или танцевать с женщиной, не касаясь ее руки, и делать многое другое, что теперь покажется в высшей степени нелепым, но в те времена весьма уважалось.

Так что пусть и нам будет позволено следовать обыкновению нашего времени, не боясь попреков от этих стариков, которые часто, желая похвалиться, говорят: «Мне было двадцать лет, и я еще спал вместе с матерью и сестрами, да и после долго не знал, что такое женщина; а теперь мальчишки, у которых еще молоко на губах не обсохло, знают больше всякой дряни, чем раньше – опытные мужчины» – и этим, сами того не сознавая, подтверждают, что в нынешних мальчишках больше смекалки, чем имели тогдашние старики.

Пусть же прекратят они порочить наши времена как полные пороков; ибо, удалив из него пороки, они удалят также и добродетели; и пусть помнят, что и среди древних, во времена, когда в мире цвели души славные и поистине божественные во всякой доблести, было много и в высшей степени порочных, которые, живи они сейчас, превосходили бы злом нынешних злых, как те добрые превосходят благом нынешних добрых, о чем свидетельствуют все историки.

IV

Но кажется, мы уже достаточно ответили этим старикам. Так что оставим эту речь, возможно слишком затянутую, но не вовсе никчемную. И, достаточно показав, что дворы нашего времени достойны не меньших похвал, чем те, что так превозносят эти старики, послушаем дальнейшие рассуждения о придворном, из которых весьма нетрудно понять, на какой ступени среди других дворов стоял двор Урбино, и каковы были те государь и государыня, которым служили столь замечательные умы, и сколь счастливыми могли назвать себя все бывшие с ними в общении.

V

Итак, когда настал следующий день, среди рыцарей и дам двора продолжались обильные и разнообразные беседы о диспуте, бывшем накануне, большей частью оттого, что синьор префект, желая узнать, о чем говорилось, расспрашивал об этом едва ли не каждого, и, как всегда бывает, ему отвечали различно. Одни хвалили одно, другие – другое, а кроме того, многие не вполне согласно между собой передавали речи графа, так как сказанное им ничья память не сохранила во всей полноте.

Так что говорили об этом почти весь день. А как только стемнело, синьор префект повелел накрыть стол и всех благородных увел с собой к ужину, и сразу после трапезы направился с ними в покои синьоры герцогини. Та же, увидев столько народу и раньше обычного времени, сказала:

– Большой же груз на плечах у вас, мессер Федерико! Велики ожидания, которым вам придется соответствовать!

– Большой груз, ну и что за дело? – воскликнул Унико Аретино, не дожидаясь ответа мессера Федерико. – Кто так глуп, если, зная, что́ надо делать, не делает этого в подходящее время?

Так, обмениваясь словами, все расселись по местам в прежнем порядке, с величайшим вниманием ожидая предстоящей беседы.

VI

И мессер Федерико, обратившись к Унико, сказал:

– Не кажется ли вам, синьор Унико, что нынешним вечером мне досталось трудное дело и нелегкое бремя: показать, как, в какой форме и в какое время должен придворный проявлять свои добрые качества и заниматься теми делами, которые, как было сказано, ему приличны?

– Не вижу в этом ничего особенного, – отвечал Унико. – Думаю, достаточно, чтобы придворный был рассудителен, о необходимости чего вчера хорошо сказал граф; и если он таков, думаю, что и без других советов сможет применять то, что знает, в подходящее время и в подходящей форме. Обставлять же это подробными правилами было бы слишком трудно и, может быть, излишне; ибо не знаю, кто будет столь глуп, что захочет упражняться с оружием, когда все вокруг увлечены музыкой; или пойдет по улице, танцуя мореску, даже если прекрасно умеет это делать: или, желая утешить мать, потерявшую сына, начнет любезничать и острословить. До этого, конечно, не дойдет ни один благородный человек, если он не лишился ума.

– Вы, синьор Унико, как-то слишком впадаете в крайности, – сказал мессер Федерико. – Иной человек глуп таким образом, что сразу не распознаешь, да и ошибки бывают разные: например, он в состоянии удержаться от глупости публичной и слишком явной, вроде той, как вы говорите: идти по площади, танцуя мореску, – но не умеет удержаться от того, чтобы некстати похвастаться, проявить отталкивающую самонадеянность, отпустить подчас какую-то фразу, думая рассмешить, – но, сказанная некстати, она выходит совсем несмешной и неловкой. И часто эти ошибки бывают скрыты за неким покрывалом, не дающим их обнаружить тому, кто их совершает, если только он не всматривается в них с усердием; и хотя есть довольно причин, по которым наш взгляд мало что различает, но более всего он омрачается тщеславием. Ибо каждый любит показать себя в том, в чем, по собственному убеждению, хорошо разбирается, будь это убеждение истинно или ложно. Как мне кажется, искусство хорошо владеть собой по этой части состоит в некой осмотрительности и способности к рассудительному выбору, чтобы знать прибыль и убыток, то есть то, что поступками приобретаешь или теряешь, в зависимости от того, своевременны они или нет. И будь придворный даже вполне рассудителен и способен к такому различению, ему будет легче достигать цели, не просто придерживаясь каких-то общих понятий, но если в помощь его мыслям мы дадим несколько правил, укажем верный путь и, так сказать, точки опоры, на которых он мог бы основываться в своих поступках.

VII

Поскольку граф вчера так много и красиво рассуждал о придворном искусстве, я чувствую немалую боязнь и сомнение: смогу ли я так же хорошо, как он, удовлетворить ожиданиям благородных слушателей в том, о чем предстоит мне держать речь. Но чтобы, насколько в моих силах, разделить с ним похвалу и быть уверенным, что я хотя бы в этом не ошибаюсь, я ничего не стану говорить ему наперекор.

Соглашаясь с его мнением, в частности о желательных для придворного благородстве происхождения, телесной соразмерности, изяществе повадок, скажу так: чтобы придворный удостоивался похвалы и уважения от каждого и благоволения государей, у которых служит, ему, на мой взгляд, необходимо суметь так устроить и согласовать свою жизнь, чтобы извлекать пользу из своих добрых качеств всесторонне, в общении со всеми людьми, не вызывая их зависти. Редко кто этого достигает, что и показывает, насколько трудно это дело. Ибо, поистине, все мы от природы больше охочи порицать ошибки, чем хвалить сделанное хорошо; и многие, кажется, по какому-то врожденному злонравию, даже ясно сознавая, что́ в этом деле хорошего, всячески стараются выискать в нем недостаток или хотя бы его подобие. Потому-то необходимо нашему придворному во всяком деле быть осторожным и все, что он говорит и делает, говорить и делать с осмотрительностью. И не только воспитать в себе превосходные стороны и качества, но и сам образ своей жизни распределить так, чтобы в нем все этим сторонам и качествам соответствовало, никогда ни в чем не создавая впечатления, будто он изменяет сам себе, но образуя как бы единое тело для всех этих добрых качеств. Чтобы каждый его поступок был и результатом, и совмещением всех добродетелей, – подобно тому, что говорят стоики об обязанностях того, кто мудр{179}. Поэтому, хотя в каждом действии одна из добродетелей является основной, все они настолько связаны одна с другой, что сходятся воедино и могут вместе способствовать и служить достижению любой цели. И мудрому следует уметь пользоваться ими, для сравнения и как бы контраста с какой-то из них подчас выставляя на обозрение другую, подобно тому, как хорошие живописцы тенью выделяют и делают виднее свет на выпуклых местах, а светом – тени на плоских поверхностях и сочетают разные цвета так, чтобы по причине их несходства оба играли ярче. Так же и размещение фигур относительно друг друга помогает художнику добиться нужного эффекта.

Например, добродушие весьма достойно восхищения в рыцаре отважном и привыкшем к оружию; и как его отвага представляется большей в сочетании со скромностью, так и скромность усиливается и делается ярче, соседствуя с отвагой. Поэтому если кто мало говорит, много делает и не хвалит сам себя за дела, достойные похвалы, но благонравно скрывает их, – это в человеке, умеющем благоразумно следовать такому правилу, делает более весомой и ту и другую добродетель. То же бывает и со всеми остальными добрыми качествами.

Итак, я бы посоветовал нашему придворному во всем, что он делает или говорит, пользоваться несколькими общими правилами, вкратце содержащими все, что мне предстоит сказать. И первое и самое важное из них напомнил нам вчера граф: прежде всего пусть избегает нарочитости. Далее, пусть хорошо обдумывает суть того, что сделает или скажет, учитывает место, где он это делает, в чьем присутствии, в какое время, помня причину, по которой он это делает, свой возраст, род занятий, не упуская из виду цель, к которой стремится, и средства, могущие к ней подвести. И с такими предуготовлениями пусть благоразумно подходит ко всему, что собирается сделать или сказать.

VIII

Здесь мессер Федерико сделал небольшую паузу. Воспользовавшись молчанием, синьор Морелло да Ортона вставил:

– Эти ваши правила, сдается мне, мало чему учат. Я и сейчас знаю обо всем этом столько же, сколько знал до того, как вы их тут нам изложили. Хотя, помнится, пару раз слышал такие правила от монахов, которым исповедовался, и они как будто называют все это «обстоятельствами».

Мессер Федерико, улыбнувшись, сказал:

– Если помните, вчера граф, говоря, что первым делом придворного должно быть военное, пространно рассказал о том, как он должен им заниматься, – и повторяться тут незачем. Однако наше правило подразумевает, например, то, что придворный, если участвует в стычке, или на поле боя, или в других подобных обстоятельствах, должен благоразумно повести себя так, чтобы выделиться из толпы и выполнять дела значительные и смелые, которые велит ему долг, сколь возможно малой командой и на глазах самых известных и важных людей в войске, а лучше всего, если возможно, в присутствии самого короля или того государя, которому служит. Ибо воистину правильно – извлечь пользу из хорошо сделанного дела. И я думаю, что как плохо искать ложной и незаслуженной славы, так же плохо и лишать себя заслуженной чести, не ища той хвалы, которая одна только и бывает истинной наградой за доблестные подвиги. Случалось мне знавать таких, которые хоть были и отважными, но в этом отношении – сущими недотепами; чтобы овладеть загоном для овец, они подвергали жизнь такой опасности, будто стремились взобраться первыми на стену захваченного города. Но наш придворный не будет поступать так, держа в памяти единственную причину, которая ведет его на войну. Этой причиной должна быть только честь.

Если же ему доведется брать в руки оружие в публичных зрелищах – поединках, турнирах, в игре с тростями или делая какое-то иное телесное упражнение, – пусть он, помня, где находится и в чьем присутствии это делает, старается не только быть защищенным доспехами, но и выглядеть в них не хуже, насыщая глаза зрителей всем тем, что, по его расчету, может придать ему изящества. Пусть позаботится, чтобы конь его был в красивой сбруе, чтобы одежда ему шла, чтобы девиз соответствовал, импреза была сочинена талантливо{180}, чтобы все это притягивало к себе глаза окружающих, как магнит – железо. И пусть никогда не выходит на публику среди последних, памятуя, что люди, а особенно женщины, с бо́льшим вниманием смотрят на первых, чем на последних, ибо зрение и дух, алчные до новизны, вначале замечают каждую мелочь и из нее составляют себе впечатление, но затем не только насыщаются, но и устают от продолжительности зрелища. Поэтому один знаменитый древний актер в трагедиях всегда старался выходить на сцену первым{181}.

Таким же образом, говоря в том числе и о военных делах, наш придворный будет учитывать род занятий тех, с кем беседует, и вести себя соответственно, по-разному разговаривая с мужчинами и женщинами; а если коснется чего-то, связанного с его собственными похвальными делами, сделает это прикровенно, как бы к слову и походя, со скромностью и осмотрительностью, как изложил нам это вчера граф Лудовико.

IX

Вы и теперь думаете, синьор Морелло, что наши правила не способны чему-то научить? И вам не кажется, что один наш друг, о котором я рассказывал пару дней назад, совершенно забыл, с кем говорит и зачем, когда, желая развлечь одну благородную даму, которую видел впервые в жизни, с первых слов беседы пустился рассказывать ей, сколько поубивал народу, как он храбр и как лихо орудует двуручным мечом? Он не отпускал ее, настойчиво объясняя, как отбиваться от топора, если ты вооружен, и как, если ты без оружия, и показывая различные приемы владения кинжалом; бедняжка чувствовала себя точно пригвожденной, и час, проведенный с ним, показался ей тысячью лет от страха, как бы он и ее не убил, как тех, о ком рассказывал. В подобные ошибки впадают те, кто не учитывает обстоятельств, о которых вы, по вашим словам, слышали от монахов.

Итак, я говорю, что из телесных упражнений некоторые почти всегда делаются при стечении зрителей – как поединки, турниры, игра с тростями и другие, связанные с оружием. И если нашему придворному доведется принимать в них участие, он заранее должен позаботиться о том, чтобы у него были в полном порядке конь, оружие и одежда, чтобы всего у него хватало; а если не чувствует себя полностью подготовленным, пусть ни в коем случае не ввязывается в дело; ибо, если выйдет плохо, нельзя будет отговориться тем, что это «не твое ремесло». Затем, надо серьезно думать о том, в чьем присутствии выступаешь и каковы у тебя товарищи, – ибо неприлично рыцарю почтить своим присутствием деревенский праздник, где его зрителями и товарищами будут простолюдины.

Х

Синьор Гаспаро Паллавичино заметил на это:

– В наших краях, в Ломбардии, нет таких разделений, напротив, на праздниках многие молодые дворяне день-деньской пляшут вместе с крестьянами и играют с ними, метают жердь, борются, бегают наперегонки, прыгают. И мне это не кажется зазорным, потому что при этом состязаются не в благородстве, а в силе и ловкости, в чем деревенские часто не уступают благородным. И думаю даже, что такая простота в обращении имеет в себе что-то от любезного радушия.

– Эти танцы под солнцем, – сказал в ответ мессер Федерико, – мне нисколько не по душе, и не знаю, что вам за прибыль от них. Но кому нравится бороться, бегать взапуски и прыгать с мужичьем, должен делать это, по моему мнению, испытывая себя и, так сказать, из учтивости, а не чтобы состязаться с ними. И он должен быть почти уверен в победе, а иначе пусть не берется; ибо слишком большое зло и слишком гнусное дело, оскорбляющее достоинство, – видеть, как благородного человека одолел мужик, особенно в борьбе. Так что, думаю, от подобного лучше воздерживаться, во всяком случае при стечении народа, потому что польза от победы ничтожна, а вред, если тебя победят, огромен.

Еще и игра в мяч почти всегда происходит публично; и она – одно из тех зрелищ, которым множество зрителей служит немалым украшением. И пусть, кроме упражнений с оружием, наш придворный занимается и этой игрой, и любыми другими, которые не составляют для него постоянного увлечения, чтобы не выглядело, будто он ищет или ждет за них какой-либо похвалы или тратит на подготовку к ним усердие и время, даже если играет в них превосходно, и пусть не ведет себя, как те, что страстно преданы музыке и, говоря с кем угодно, лишь только случится пауза в разговоре, сразу начинают напевать; а иные, ходя по улицам и даже заходя в церкви, всегда пританцовывают; а третьи, встретив друзей на площади или где-то еще, тут же принимаются или играть с мечом, или бороться – в зависимости от того, чем больше увлечены.

– Еще лучше поступает один наш молодой кардинал в Риме, – вставил мессер Чезаре Гонзага. – Любя показать, как он статно сложен, он ведет всякого пришедшего к нему с визитом – даже если видит его впервые в жизни – в сад, где самым настойчивым образом приглашает раздеться до жилета и посоревноваться с ним в прыжках{182}.

XI

Посмеявшись, мессер Федерико продолжил:

– Имеются и некоторые другие занятия, которые могут быть как публичными, так и приватными: например, танец. И полагаю, что придворный должен относиться к этому с разбором; ибо, танцуя в присутствии толпы, в месте, полном народа, ему подобает сохранять определенную степенность, смягченную, впрочем, легким и непринужденным изяществом движений. Поэтому, даже если он обладает замечательной подвижностью и хорошо чувствует темп и ритм, пусть не увлекается подскоками и двойным притопом, которые, как видим, так прекрасно удаются нашему Барлетте, но, пожалуй, благородному человеку не совсем приличны. Хотя приватным образом, находясь в покоях, как мы теперь, думаю, позволительно и это, и выплясывать мореску и брандо{183}; но на публике – разве что переодетым, и пусть даже любой его узнает, это, по крайней мере, не производит неприятного впечатления.

Выставляться же с этим на всеобщее обозрение, при оружии или без него, – в любом случае не лучший выбор. Ведь когда человек переодет, это придает некоторую свободу и вольность, которая, помимо прочего, дает принять на себя вид, ему подходящий, чтобы чувствовать себя уверенно и проявлять как максимум усердия и изощренности в главном, в чем хочется себя показать, так и некую непринужденность в том, что не важно. Очень усиливает привлекательность, если, например, юноша примет на себя личину старика, однако в свободной одежде, чтобы иметь возможность вести себя молодцевато; рыцарь – преобразится в грубого пастуха или кого-то вроде, но на прекрасном коне и в ловко сидящем, хотя и подобающем по роли, платье, ибо души окружающих сначала спешат вообразить то, что представляется очам при первом взгляде, а потом, увидев намного больше того, что мог обещать костюм, забавляются и получают удовольствие.

Поэтому государю в таких играх и зрелищах, где надевают костюмы и маски, изменяя облик, не очень-то идет сохранять собственно вид государя, ибо удовольствие, которое новизна производит в зрителях, от этого большей частью рассеется: ведь ни для кого не ново, что государь – это государь. И он сам, давая всем понять, что, являясь государем на деле, хочет еще иметь и облик государя, тем самым теряет свободу делать вещи, выходящие за рамки его сана. Если же в игры входит какое-то соревнование, особенно с оружием, люди могут подумать, будто он хочет сохранить на себе облик государя, чтобы не оказаться побитым, но, напротив, чтобы все прочие уступали ему первенство. Кроме того, если он будет делать в играх то же самое, что должен по необходимости делать всерьез, то в действительной жизни он потеряет авторитет, и будет казаться, что даже и настоящие его занятия – некая игра{184}. Зато если государь снимет с себя царственный облик и смешается с низшими, как с равными, впрочем оставаясь узнаваемым, он, отложив одно величие, приобретет другое, большее – стремление превзойти остальных не авторитетом власти, но доблестью – и покажет, что его храбрость и мужество не превозносятся только потому, что он государь.

XII

Стало быть, и придворный во время зрелищ, связанных с оружием, должен иметь такую же осмотрительность, соответственно своему званию. Я очень рекомендовал бы ему и в скачках верхом, борьбе, беге наперегонки и прыжках уклоняться от скоплений простонародной толпы или, во всяком случае, показываться перед ней очень редко. Ибо нет на свете столь прекрасной вещи, которой невежды скоро не пресыщаются, если часто ее наблюдают.

То же касается и музыки; я не хочу, чтобы наш придворный поступал как многие, которые, где ни окажутся, и даже в присутствии знатных людей, с которыми нимало не знакомы, не заставляя долго себя упрашивать, сразу пускаются делать все, что умеют, а подчас и то, чего не умеют. Кажется, будто они пришли сюда только побахвалиться и это самое и есть их главное занятие. Поэтому пусть придворный берется за музыкальные инструменты лишь ради забавы и почти принужденно, но никогда – в присутствии простолюдинов или при большом стечении народа. И даже если хорошо знает и умеет то, что делает, пусть и в таком случае скрывает усердие и труды, которые необходимо положить на любое занятие, чтобы быть в нем на высоте, и своим поведением показывает, будто сам мало ценит в себе это искусство: если он владеет им превосходно, пусть его хвалят другие.

XIII

– Есть много видов музыки, – сказал синьор Гаспаро Паллавиччино, – исполняемой как живым голосом, так и на музыкальных инструментах. Хотелось бы услышать, какая из всех наилучшая и в какое время подобает придворному исполнять ее.

– Прекрасной музыкой, – ответил мессер Федерико, – кажется мне верное пение, по нотам, в красивой манере; но еще больше – пение под виолу, ибо все сладкозвучие – в сольном исполнении. Ведь мы с бо́льшим вниманием отмечаем и воспринимаем красивую манеру и стиль пения, когда наши уши не заняты ничем другим, кроме единственного голоса. С другой стороны, при этом лучше различима и малейшая ошибка – чего не бывает, когда несколько человек поют вместе, так как они поддерживают друг друга. Но больше всего мне по сердцу речитативное пение под виолу: оно придает словам на удивление много красоты и убедительности. Гармоничны и все клавишные инструменты, так как производят весьма звучные аккорды, и на них легко исполнить многие вещи, услаждающие душу мелодией. Не меньше восхищает игра квартета смычковых, весьма нежная и искусная. Человеческий голос добавляет немало красоты и изящества игре на этих инструментах, и пусть наш придворный хотя бы имеет о них представление, а чем более мастерски владеет ими, тем лучше. При этом пусть он не слишком увлекается теми, которые отвергла Минерва, а за нею и Алкивиад, – ибо они кажутся имеющими в себе нечто безобразящее{185}.

А использовать эти виды музыки я считаю возможным в любое время, когда человек находится в задушевной и дружеской компании и свободен от других дел, но прежде всего она уместна в присутствии женщин, поскольку названные ее черты смягчают души слушающих, раскрывая их перед нежностью музыки, и при этом возбуждают дух того, кто играет. Хотя, как я уже говорил, предпочтительно держаться подальше от многолюдства, а особенно от толпы простолюдинов. Но пусть приправой ко всему будет рассудительность, ибо на деле нельзя вообразить все возможные случаи; а если придворный будет справедливым судьей себя самого, то сможет применяться ко времени, зная, когда души слушателей расположены к музыке, а когда нет. Пусть не забывает и о своем возрасте: ибо, право, совсем неприлично и странно видеть человека, занимающего определенную ступень, старого, седого и беззубого, покрытого морщинами, с виолой в руках, распевающим в компании женщин, даже если он кое-как с этим справляется. Ведь при пении произносят в основном любовные слова, а любовная страсть в стариках смешна, хотя порой и кажется, что будто Амур развлекается тем, что среди многих своих чудес воспламеняет, вопреки годам, и сердца обледенелые.

XIV

Маньифико отозвался на эти слова:

– Не лишайте, мессер Федерико, бедных стариков этого удовольствия; знаю мужчин весьма в возрасте, у которых и голос замечательный, и руки прекрасно владеют инструментами, не в пример иным молодым.

– Да не собираюсь я лишать стариков этого удовольствия, – сказал мессер Федерико. – Но хочу лишить вас и этих женщин повода насмехаться над их глупостью; а если вашим старикам неймется распевать под виолу, пусть делают это за закрытыми дверями, только ради того, чтобы прогнать с души мучительные думы и тяжкие тревоги, которыми полна наша жизнь, и ощутить то божественное, что, как я полагаю, слышали в музыке Пифагор и Сократ. И даже если сами не будут играть и петь, то, определенным образом настроив душу, они, слушая, почувствуют это гораздо лучше, чем тот, кто не имеет о музыке понятия. Ибо как руки ремесленника, даже будучи слабы, в силу привычки более ловки, чем руки иного, хоть и крепкого, но не приученного к ручному труду, так слух, привычный к гармонии, гораздо лучше и скорее различит ее и почерпнет в ней большее удовольствие, чем другой, сколь угодно молодой и острый, но необыкший в разнообразии музыкальных созвучий. Ибо в него эти модуляции не проникают, но, не оставив никакого приятного ощущения, проходят мимо ушей, неприученных слушать их, притом что некую приятность чувствуют в мелодии даже дикие звери. Вот какое удовольствие прилично извлекать старикам из музыки. То же скажу и о танце; ибо поистине увлечение им надо оставлять раньше, чем возраст заставит нас оставить его против нашей воли.

– А еще, стало быть, лучше, – вставил не без раздражения синьор Морелло, – прогнать всех стариков и постановить, что отныне называются придворными только молодые{186}.

Мессер Федерико ответил на это со смехом:

– Можете видеть сами, синьор Морелло, что увлекающиеся такими вещами, если они не молоды, стараются казаться молодыми – и красят волосы, и бреют бороду дважды в неделю, – и все потому, что сама природа молчаливо говорит им, что такие вещи только молодым и приличны.

Тут все женщины рассмеялись, ибо каждая поняла, что слова эти метили в самого синьора Морелло, который, казалось, был несколько сконфужен.

XV

– Но есть ведь и другие развлечения с дамами, – поспешил продолжить мессер Федерико, – вполне подходящие для мужчин в летах.

– Какие же это? – усмехнулся синьор Морелло. – Может, сказки рассказывать?

– Почему бы и нет? – подхватил мессер Федерико. – Но каждый возраст, как вы знаете, приносит с собой свои мысли, какие-то характерные добродетели и какие-то характерные пороки. Ибо старики обычно более осмотрительны, сдержанны, дальновидны, чем молодые, но в то же время и более болтливы, скупы, капризны, боязливы; дома они то и дело кричат, резки с детьми, хотят, чтобы каждый делал все по их нраву. Напротив, молодые смелы, щедры, искренни, – но и скоры на драку, переменчивы, моментально переходя от любви к ненависти, послушны только своим прихотям и враждебны тем, кто напоминает им о добром пути. Но из всех возрастов самый умеренный – это возраст зрелости, когда человек уже оставил позади дурные стороны юности, но не достиг еще тех, какие приносит с собой старость.

Стало быть, нужно, чтобы юноши и старики, стоящие как бы на разных концах, умели с помощью разума исправлять пороки, свойственные им от природы. И старикам надо беречься от того, чтобы слишком хвалить себя, и от других уже названных пороков, свойственных их возрасту, извлекая пользу из той осмотрительности, того знания жизни, что приобретены долгим опытом, и быть как бы оракулами для каждого, кто приходит к ним за советом, доброжелательно и к месту высказывая открытое им и сочетая со степенностью возраста некую уравновешенную и шутливую приветливость.

Поступая так, они явятся добрыми придворными, прекрасно общаясь с мужчинами и женщинами, и во всякое время будут желанными в обществе, даже если и не станут петь или танцевать; а когда случится нужда, покажут свою доблесть в делах великой важности.

XVI

Такую степенность и рассудительность пусть приобретают и юные, вовсе не копируя стиль стариков, ибо то, что идет одним, другим нисколько не идет (и не зря говорят, что излишняя мудрость в юных – дурной знак), но исправляя в себе естественные для своего возраста пороки. И очень приятно бывает видеть юношу, особенно в рыцарских доспехах, выказывающего некую серьезность и немногословность, как бы превосходя самого себя, без того беспокойного нрава, который часто случается видеть в его возрасте; такие юноши кажутся обладающими чем-то бо́льшим, чем другие их ровесники. Кроме этой сдержанности, пусть он имеет в себе некую спокойную отвагу, ибо она кажется движимой не гневом, но рассуждением и чаще направляемой разумом, чем вожделением. Такая отвага почти всегда отличает людей великого мужества. И равным образом мы видим ее у тех из диких животных, которые превосходят других благородством и силой, например у льва и орла, – что объяснимо. Ибо это порывистое и внезапное движение, без слов, без всякого выражения ярости, всей собранной воедино силой, моментально, словно пушечным выстрелом, вырывается из состояния покоя, ему противоположного, гораздо более бурно и яростно, чем то, которое разгорается постепенно. Но те, которые в предвидении какого-то опасного дела безудержно болтают, подскакивают, не могут стоять на месте, – кажется, в этом выплескивают себя и, как хорошо сказал наш мессер Пьетро Монте, подобны тем мальчишкам, которые, идя куда-нибудь ночью, от страха поют, пением как бы поднимая себе дух. И как в юноше весьма похвальна спокойная и зрелая молодость – ибо она показывает, что легкомыслие, главный порок этого возраста, в нем обуздано и исправлено, – так ценится в старике бодрая и живая старость, свидетельствующая, что сила духа в нем столь велика, что придает огня и силы этому немощному и холодному возрасту, поддерживая его в том среднем состоянии, которое и есть лучшая часть нашей жизни.

XVII

Но и всей совокупности этих добрых качеств нашего придворного недостанет, чтобы стяжать общее благоволение государей, рыцарей и дам, если он не приобретет также учтивой и любезной манеры в повседневном общении. А в этом, полагаю, трудно дать какое-либо правило для бесчисленных и разнообразнейших случаев общения, ибо среди всех живущих на свете людей не найдется двоих, которые душевно были бы полностью одинаковы. И кому приходится применяться к собеседованию со многими, нужно руководиться своим собственным рассуждением и, сознавая различия между людьми, каждый день изменять стиль и способ общения, сообразно натуре того, с кем он пускается в беседу.

И я не знаю других правил для этого, кроме уже названных, которым наш синьор Морелло научился еще в детские годы во время церковных исповедей.

Синьора Эмилия, улыбаясь, сказала:

– Как старательно избегаете вы труда, мессер Федерико! Но он еще далеко не выполнен: вам надлежит говорить, пока мы не разойдемся спать.

– А если мне, синьора, нечего больше сказать? – возразил мессер Федерико.

– В этом проявится ваш талант, – отвечала синьора Эмилия. – И если правда то, что я слышала, будто нашелся человек настолько талантливый и красноречивый, накопавший столько материала, что хватило на целую книгу в похвалу мухе{187}, а другим – в похвалу лихорадке{188}, а еще одному – в похвалу лысине{189}, то неужели это не придаст вам духу набрать материал, чтобы в течение одного вечера поговорить о придворном искусстве?

– Мы об этом уже столько наговорили, – вздохнул мессер Федерико, – что хватило бы на две книги. Но раз уж вы меня не отпускаете, буду говорить, пока вам не покажется довольно – довольно, может быть, не для самой темы, но хотя бы для моих сил.

XVIII

Полагаю, что то общение, которому в первую очередь должен учиться придворный, прилагая все старание, чтобы сделать его приятным, – это общение со своим государем. И хотя само слово «общение» подразумевает как бы некое равенство, которого, кажется, не может быть между господином и слугой, мы пока будем употреблять именно его. Итак, пусть придворный не только сделает свое общение с государем именно таким, чтобы ежедневно все видели его высоко ценимым, как сказано прежде, но пусть все мысли и силы души своей обратит на то, чтобы любить и прямо-таки обожать государя, которому служит, более чего-либо другого на свете, и все желания и привычки свои направит к тому, чтобы быть ему угодным.

На этом месте мессера Федерико нетерпеливо прервал Пьетро да Наполи:

– Ну, в таких придворных нынче недостатка нет! Сдается мне, в кратких словах вы набросали портрет изрядного лизоблюда.

– Вы ошибаетесь, – ответил мессер Федерико. – Лизоблюды не любят ни господ, ни друзей, а я призываю нашего придворного именно и прежде всего любить. Быть угодным тому, кому служишь, следовать его желаниям можно и без лизоблюдства, ибо я имею в виду те желания, которые разумны и честны, или же такие, которые ни добры, ни злы, как, например, игра или какое-то занятие, увлекающее государя больше остальных. Пусть и придворный приспособится к такому занятию, даже если оно чуждо его собственной натуре, так чтобы каждый раз, видя его, государь чувствовал, что тот будет говорить ему о вещах, которые государю желанны. Это получится, если в придворном будет верное суждение о том, что угодно его государю, смышленость и предусмотрительность, чтобы уметь к тому приспособиться, и решимость сделать для себя приятным от природы ему неприятное. Приготовив себя таким образом, пусть он никогда не является перед государем ни сердитым, ни меланхоличным, ни слишком молчаливым – как бывает со многими, – и тогда кажется, будто они раздражены на своих господ, а это уже вовсе нетерпимо. Пусть не имеет привычки злословить, и прежде всего своих государей, что нередко бывает, так что подумаешь, будто дворы суть место какого-то бедствия: ибо те, что более облагодетельствованы государями и из убожества вознесены на высоту, постоянно жалуются на них и говорят о них дурное – что недостойно было бы не только со стороны этих баловней судьбы, но даже и тех, с кем обходились дурно. И да не будет в нашем придворном глупого самомнения, да не будет он разносчиком докучных сплетен; да не будет столь неосмотрителен, чтобы причинить досаду теми самыми словами, которыми хотел угодить; да не будет упрямцем и спорщиком, как некоторые, что словно только тем и тешатся, чтобы досаждать и надоедать другому, как муха, и чье любимое занятие – нагло противоречить всякому без разбора. Да не будет он пустым и лживым болтуном, или хвастуном, или недалеким льстецом, но хранит скромность и сдержанность везде, а особенно в обществе, проявляя то почтение, то уважение, которое служителю подобает иметь в отношении господина. И да не делает, как многие, кто, встретившись с каким-либо сильным вельможей, если говорили с ним хоть раз, подходят к нему с развязным видом и по-компанейски, как если бы хотели обняться с кем-то из равных или оказать милость низшему себя. И пусть он почти никогда (разве что крайне редко) не просит у государя чего-либо для себя самого; иначе может случиться, что государь, не желая отказать напрямую, даст ему это с раздражением, что намного хуже. Прося же для других, пусть осмотрительно выбирает для этого время и просит о вещах достойных и разумных; и пусть, представляя просьбу, исключит все, что может вызвать неудовольствие государя, и ловко обойдет все трудности, так чтобы государю было легко пожаловать просимое; а если он и откажет, – чтобы не думалось ему, будто он сильно оскорбил того, кого обошел милостью. Ибо часто бывает, что господа, отказав в милости тому, кто ее назойливо добивался, думают, что столь настойчиво просивший о ней желал ее очень сильно, а не добившись, вероятно, затаит обиду. А внушив себе это, они начинают питать неприязнь к такому человеку и больше не могут взирать на него благосклонно.

XIX

Пусть наш придворный не пытается вместе со своим государем проникнуть в покои или секретные места, если его не просят, даже если он будет занимать высокое положение. Ибо часто государи в приватной обстановке любят говорить свободно и делать то, что им нравится, не желая, чтобы их при этом видели или слышали люди, которые могут их осудить; и это вполне разумно. А порицающие государей за то, что они берут с собой в покои людей, не обладающих другими достоинствами, как только умением услужить им лично, думаю, совершают ошибку: разве государи не имеют такого же права потешить свою душу, как мы – свою? И если придворный, привычный к обсуждению серьезных вещей, потом тайным образом будет допущен в покои, он должен надеть на себя другое лицо, отложив вещи серьезные до иного места и времени и со вниманием поддерживать беседу, приятную и желанную его государю, чтобы не помешать этой утехе его души. Но в этом, как и во всем другом, прежде всего пусть старается не досаждать и ожидает, пока ему будет оказана милость, а не домогается ее всеми средствами, как многие, столь до этого жадные, что, кажется, умрут, если не получат желаемого. Если же их по случаю постигнет немилость или они увидят, что государь благоволит к кому-то другому, они терзаются завистью так, что никак не могут этого скрыть; отчего становятся предметом всеобщих насмешек, и государи часто оказывают милость первому попавшемуся только ради того, чтобы их подразнить. И потом, получив какую-то милость, хоть немного поднимающую их над средним уровнем, до того этим опьяняются, что уже и радоваться не в силах; и, кажется, не знают, куда деть ноги или руки и готовы чуть ли не созывать весь честной народ, чтобы все на них смотрели и поздравляли с этим событием, как с чем-то небывалым, что не повторится больше никогда.

Нет, пусть не из этого сорта людей будет наш придворный. Пусть он любит милости, но не до такой степени их ценит, точно не может оставаться без них. А когда стремится к ним, пусть не выказывает, будто они для него являются чем-то невиданным или небывалым, и не дивится, если его удостоят им. И пусть не отвергает их, как некоторые, не принимающие их из чистого невежества, тем самым показывая окружающим, что сами себя сознают недостойными. Человеку подобает всегда как бы с долей неохоты принимать то, что выше его степени, не сразу на то соглашаясь и скромно отклоняя, подчеркивая при том, что он весьма ценит оказанную честь, и предоставляя случай государю предложить эту милость гораздо более настоятельно. Ибо чем с большим такого рода сопротивлением принимают милости, тем больше кажется дарующему их государю, что его высоко чтят; и оказываемая им милость будет тем бо́льше, чем больше получающий ее ценит и чем большей честью для себя считает. Такое-то благоволение и является истинным и надежным, и в таком случае человека чтят и наблюдающие со стороны. Ибо, коль скоро милости не выпрошены, всякий подумает, что они вызваны подлинной доблестью; и тем более будет в этом уверен, если их получению сопутствует скромность.

XX

Тут вставил слово мессер Чезаре Гонзага:

– Вы, кажется, украли это место из Евангелия, где говорится: «Когда тебя зовут на брак, придя, садись на последнем месте, чтобы пригласивший тебя подошел и сказал: Друг, сядь на место повыше; и будет тебе честь перед приглашенными»{190}.

Засмеявшись, мессер Федерико сказал:

– Слишком большим святотатством было бы воровать из Евангелия; но вы, оказывается, лучше знаете Священное Писание, чем я думал.

И он продолжил:

– Обратите внимание, что большой опасности подвергают себя те, которые безрассудно прежде государя непрошеными вступают в разговор; и часто этот государь, чтобы посрамить их, не отвечает, отворачиваясь в другую сторону, а если и отвечает им, то каждый видит его досаду.

Словом, чтобы стяжать благосклонность государей, нет лучшего способа, чем заслужить ее. А видя другого награжденным за некое дело, не надо думать, что, подражая ему, обязательно получишь то же самое. Ибо не всякое дело одинаково подходит всякому человеку. Находится порой человек, от природы настолько ловкий на всякие остроты, что все, что ни скажет, вызывает смех, – и кажется прямо-таки рожденным для этого. А если кто-то другой, пусть даже очень талантливый, но серьезного склада, захочет делать то же самое, у него выйдет совершенно пресно и скучно, вызывая только тошноту у слушателя. И добьется он лишь того же, чего добился осел, который вздумал играть с хозяином, подражая собачке{191}. Итак, нужно, чтобы каждый, зная себя и свои силы, к этому и применялся и решал, чему подражать, а чему нет.

XXI

– Минуточку, – сказал Винченцо Кальмета. – Если я верно расслышал, вы, кажется, только что говорили, что лучший способ стяжать милости – их заслужить; и что придворному лучше ожидать их, чем самонадеянно искать. Я сомневаюсь в дельности этого правила; опыт, как мне кажется, уверяет в противоположном. Потому что в наше время навряд ли найдешь у государей фаворита, который не был бы самонадеян. Думаю, вы и сами можете назвать таких, кто, находясь в малом почете у своих государей, добился их расположения одной самонадеянностью; а вот такого, кто получил высокое положение скромностью, я лично не встречал. Если хотите, сами поразмыслите об этом на досуге; не думаю, что много таких припомните. А если рассмотрите один из самых блестящих дворов христианского мира, французский, найдете, что там всякий щедро облагодетельствованный полон превозношения, и не только перед другими, но даже перед самим королем.

– Вот уж этого не говорите! – энергично возразил мессер Федерико. – Именно во Франции хватает весьма скромных и учтивых дворян; правда, им свойственны некоторая свобода, простота, нецеремонность, но для них они естественны. И не надо смешивать это с самомнением; потому что с этой своей манерой они, смеясь и подтрунивая над высокомерными, весьма ценят тех, кто сочетает доблесть со скромностью.

Кальмета ответил:

– Хорошо, давайте посмотрим на испанцев: до чего уж, кажется, мастера придворного искусства! А много ли там найдете таких, которые бы и с дамами, и с благородными господами не были высокомерны, – куда более французов, хотя на первый взгляд кажутся великими скромниками? Но в этом у них тонкий расчет: ведь государи нашего времени осыпают своими милостями только имеющих подобные повадки.

XXII

– Нестерпимо слышать, мессер Винченцо, – ответил мессер Федерико, – что вы даете такую оценку государям нашего времени; ибо, напротив, многие из них любят скромность. Хотя я и не утверждаю, что ее одной достаточно, чтобы получить благоволение. Я скажу так: когда она сочетается с явными заслугами, то приносит честь обладающему ею; а если сама о себе молчит, то широко вещают о ней похвальные дела, которые выглядят намного более удивительными, чем если бы им сопутствовали превозношение и самонадеянность.

Не хочу отрицать, что многие испанцы высокомерны; но замечу, что по-настоящему уважаемые люди там, в большинстве, очень скромны. Есть и такие, которые до того замкнуты, что чересчур, сверх разумного, переходя некую принятую меру, избегают общения с людьми, так что их считают или слишком стеснительными, или слишком гордыми; таких я совершенно не хвалю и не люблю скромность столь сухую и черствую, что она уже переходит в грубость. Но пусть придворный, когда уместно, будет речист, а зайдет дело об отношениях между государствами, осмотрителен, и мудр, и достаточно рассудителен, чтобы уметь приноравливаться к обычаям стран, где ему случается бывать; в занятиях же повседневных пусть будет любезен и умеет поговорить о чем угодно. Но прежде всего пусть стремится всегда к благу, не будет завистлив или злоязычен и не дерзает искать милости или благоволения порочным путем или дурными средствами.

– Уверяю вас, все остальные пути куда ненадежнее и длиннее, чем тот, который вы порицаете, – сказал Кальмета. – Потому что ныне, повторяю, государи любят только выбирающих такой путь.

– Не говорите так, – ответил мессер Федерико, – ибо это слишком явно свидетельствовало бы, что все государи нашего времени порочны и злы, а это неправда; ибо есть среди них и добрые. Но если наш придворный по воле судьбы окажется на службе у порочного и злонравного, пусть уйдет от него, как только об этом узнает, чтобы не испытать ту крайнюю скорбь, какую чувствуют все добрые, которые вынуждены служить злым.

– Надо молить Бога, – сказал Кальмета, – чтобы Он посылал добрых государей, потому что, когда мы их уже имеем, приходится терпеть их такими, каковы они есть. Ибо бесчисленные причины вынуждают придворного, коль скоро он пошел на службу к государю, не оставлять его; но несчастье заключено в самом начале; и придворные в таком случае оказываются в положении злополучных птиц, родившихся в дурной долине{192}.

– Я так думаю, – сказал мессер Федерико, – что долг дороже любых соображений. Лишь бы рыцарь не оставлял своего господина, когда тот находится на войне или в каком-то бедствии, чтобы не подумали, что он гонится за удачей или что от него в этих обстоятельствах нет никакого толку. А во всякое другое время, полагаю, он имеет законное право и даже должен уйти с той службы, которая приносит стыд перед добрыми людьми. Ибо любой подумает, что если кто служит доброму государю, то и сам добр, а кто служит злому – тот зол.

XXIII

– Хорошо, – вступил в разговор синьор Лудовико Пио. – Я попросил бы вас разрешить мое недоумение: обязан ли рыцарь, покуда служит такому-то государю, повиноваться ему во всем, что он повелит, если даже это бесчестно и позорно?

– Мы никакому человеку не обязаны повиноваться в делах бесчестных, – ответил мессер Федерико.

– Так как же поступить? – снова спросил синьор Лудовико. – Если я буду состоять на службе у некоего государя, который относится ко мне хорошо и верит, что я сделаю для него все, что в моих силах, и он прикажет мне пойти убить человека или сделать еще что-то подобное, – должен я отказаться или нет?

– Ваш долг, – отвечал мессер Федерико, – состоит в том, чтобы повиноваться вашему господину во всех делах, которые принесут ему пользу и честь, но не в тех, что причинят вред и стыд. Поэтому, если он прикажет вам совершить предательство, вы не только не обязаны это делать, но обязаны не делать, как ради вас самих, так и чтобы не быть пособником сраму вашего господина.

Однако многие вещи кажутся на первый взгляд добрыми, а на деле дурны, а многие кажутся дурными, а на деле добры. Поэтому позволительно бывает подчас ради службы своему господину убить не то что одного, а десять тысяч человек и сделать еще много всяких дел, которые тому, кто не рассмотрит их должным образом, покажутся дурными, но на самом деле не таковы.

– Вот-вот, скажите, ради Бога, хоть немного об этом, – подхватил синьор Гаспаро Паллавичино. – Научите нас, как отличать дела поистине добрые от тех, которые ими лишь кажутся.

– Простите, но я не хотел бы в это углубляться, – сказал мессер Федерико. – Это слишком долгий разговор. Давайте предоставим это вашему собственному разумению.

XXIV

– Тогда разрешите и мое недоумение, – попросил снова синьор Гаспаро.

– Какое же? – отозвался мессер Федерико.

– Вот какое. К примеру, мой господин обстоятельно и полно указал мне, что я должен сделать – в военном ли предприятии или в каком угодно другом. А когда я оказался на месте, мне подумалось, что, сделав больше или меньше указанного или вообще поступив иначе, я приведу дело к лучшему концу или добьюсь большей пользы для поручившего. Должен я руководиться прежде полученным приказом, ни в чем не выходя за его рамки, или поступать так, как мне кажется лучшим?

Мессер Федерико ответил:

– Относительно этого я бы сослался на пример Манлия Торквата, от излишнего чувства долга казнившего собственного сына{193}, если бы считал этот пример весьма похвальным, но я его таковым не считаю, хоть не решаюсь и порицать, идя наперекор общему голосу стольких веков. Ибо, без сомнения, очень опасно уклоняться от приказов старших, доверяя своему суждению больше, чем суждению тех, кому мы законно должны подчиняться. Ведь если какими-то судьбами наша мысль окажется ошибочной и дело кончится плохо, мы будем повинны и в ослушании, и в провале порученного предприятия, не имея чем оправдаться и без надежды на прощение; если же все выйдет так, как хотелось, надо возблагодарить судьбу и этим удовлетвориться. Однако таким образом вводится привычка мало уважать приказания старших. И по примеру того, у которого вышло хорошо (он, возможно, был и достаточно осмотрителен, и советовался с разумом, да и фортуна ему помогла), тысячи невежд и вертопрахов захотят самоуверенно поступать по своей воле в наиважнейших делах, показывая, будто они все знают и имеют власть отклоняться от приказаний государей, что совершенно отвратительно и часто становится причиной несчетных ошибок.

Полагаю, что в таких случаях надо тому, кого касается дело, неспешно рассмотреть и как бы положить на одну чашку весов благо и преимущества, на которые он рассчитывает, идя против приказа и надеясь на свой план, а на другую – зло и урон, которые могут последовать, если он поступит по-своему и по воле случая расчет не оправдается. И если он поймет, что ущерб в случае неудачи может быть больше и тяжелее, чем польза в случае удачи, то должен отказаться от собственного плана и выполнить до точки все, как поручено; и напротив, если польза, в случае удачи, будет большей, чем в случае неудачи – ущерб, тогда, полагаю, он вправе решиться на то, к чему склоняют разум и суждение, несколько уклонившись от точной формы приказа. То есть пусть поступает, как хорошие купцы, которые идут на небольшой риск ради большой прибыли, но не на большой риск ради малой прибыли.

Я же хвалю тех, которые прежде всего сообразуются с нравом своего государя, следуя которому он и правит. Ибо, если нрав этот столь суров, как у многих из них, я бы не советовал никому, будь он моим другом, изменять хоть в малой части данный ему приказ, – чтобы не случилось с ним то же, что с одним отличным инженером-афинянином. Публий Красс Муциан, ведя войну в Азии и готовясь к штурму одного города, послал к этому инженеру запрос на приобретение одной из двух корабельных мачт, которые видел в Афинах, чтобы изготовить таран и пробить стену, причем указал, что выбирает бо́льшую из них. Инженер, прекрасно разбиравшийся в предмете, знал, что бо́льшая мачта для этого дела не подойдет, и, поскольку меньшая была легче в перевозке и лучше годилась для изготовления осадной машины, послал ее к Муциану. Тот, узнав, как все было, приказал доставить к нему этого бедного инженера и, спросив, почему тот его ослушался, не принял никаких доводов, которые тот приводил, но повелел раздеть его догола и забить розгами насмерть: ибо Муциану показалось, что инженер, вместо того чтобы слушаться, поучает его. Так что со столь суровыми людьми надо соблюдать большую осторожность.

XXV

Но отставим в сторону эти дела с государями и перейдем к общению с равными или с неравными в небольшой степени. К такому общению тоже необходимо относиться со вниманием, поскольку оно для нас более обычно, и мы чаще вступаем в него, чем общаемся с государями. Хотя есть глупцы, которые, даже будь с ними самый преданный друг, если встретят человека, лучше одетого, сразу прилипают к нему; а если потом попадется на пути одетый еще богаче, повторяют то же самое. А когда государь проходит по площади, или через церковь, или по какому-то другому публичному месту, такие, расталкивая людей локтями, пробираются к нему, чтобы оказаться рядом. И даже если им нечего сказать государю, все равно навязываются и разводят болтовню, смеются, хлопают в ладоши или бьют себя по голове, показывая, будто имеют к нему важное дело, чтобы народ видел, что они у государя в особой милости. Но поскольку такие люди считают достойным себя говорить лишь с государями, то и нам ни к чему удостаивать их разговора.

XXVI

– Если уж вы, мессер Федерико, упомянули тех, которые с такой охотой увязываются за людьми, хорошо одетыми, – сказал Джулиано Маньифико, – то, пожалуйста, скажите нам, каким образом должен одеваться придворный, какое платье ему более прилично и как следует ему заботиться об украшении всей своей внешности. Ибо в этом мы наблюдаем бесконечное разнообразие: кто одевается по-французски, кто по-испански, кто хочет казаться немцем; а ведь есть у нас и такие, что одеваются на турецкий манер; кто носит бороду, кто не носит. Так что хорошо бы уметь изо всей этой смеси выбирать лучшее.

Мессер Федерико сказал:

– Я не стал бы устанавливать иного правила в одежде, кроме того, чтобы человек придерживался обыкновения большинства. А поскольку, как вы говорите, это обыкновение весьма разнообразно и итальянцы очень любят наряжаться на чужой манер, думаю, что каждому позволительно одеваться по своему вкусу.

Но не знаю, какими судьбами получилось, что Италия не имеет, как всегда имела, костюма, который слыл бы именно итальянским. Ибо хотя с введением новых одежд те, прежние, кажутся весьма нелепыми, однако они были, может быть, знаком свободы, а эти новые стали предвестием рабства, – и это предвестие теперь явным образом исполнилось. И как пишется, что, когда Дарий годом раньше войны с Александром повелел изменить форму меча, который всегда носил на бедре, с персидской на македонскую, предсказатели увидели в этом знак, что те, по чьему образцу Дарий изменил форму меча, придут и покорят Персию{194}. Так и замена итальянских одежд иностранными, мне кажется, означала, что народы, в чью одежду переоделись наши, придут подчинить нас своему игу, – что и оказалось сущей правдой. Теперь уже и нет такого народа, который бы не сделал нас своей добычей, – и вроде бы осталось мало что грабить, да охоты пограбить все никак не убывает.

XXVII

Но не будем углубляться в такие гнетущие разговоры; лучше поговорим об одежде нашего придворного. Я полагаю достаточным, чтобы она не отличалась от общепринятой и не противоречила роду его служения, а что до остального, лишь бы она нравилось тому, кто ее носит. Правда, я ни в какой части одежды не одобряю крайностей – как, например, французская одежда бывает слишком свободной, а немецкая слишком тесной. А наша пусть будет похожей хоть на ту, хоть на другую, только пусть ее приладят по фигуре и приведут в наилучший вид наши итальянские портные. Кроме того, мне по душе скорее одежда, близкая к степенной и серьезной, нежели к щегольской; в одежде черного цвета я нахожу больше изящества, чем в любой другой. А если и не черная, то пусть все-таки в ней преобладают темные цвета. Это я и называю «одеваться обыкновенным образом»: потому что, конечно, поверх доспехов более уместны цвета светлые и яркие, а в праздник прилична одежда с украшениями, пышная и великолепная. Она же хороша для праздничных зрелищ, игр, маскарадов и тому подобного; ярко одетые люди привносят с собой некоторое оживление и веселье, что поистине прекрасно сочетается с блеском доспехов и увлекательностью турниров и игр. В остальное же время предпочитаю, чтобы она выказывала ту сдержанность, которая так идет испанцам; ведь внешнее часто свидетельствует о внутреннем.

– Лично мне до этого как-то мало дела, – сказал мессер Чезаре Гонзага. – Если благородный человек в остальном чего-то стоит, то одежда к его репутации ничего не прибавит и не убавит.

Мессер Федерико ответил:

– Верно. Но кто из нас, видя, как некий благородный человек разгуливает в костюме четырех разных цветов, или с множеством завязанных тесемок и лент, или с шнуровкой крест-накрест, не примет его за помешанного или за шута?

– Кто пожил хоть немного в Ломбардии, не сочтет его ни помешанным, ни шутом, – сказал мессер Пьетро Бембо, – потому что там все так ходят.

– Если там все так ходят, – откликнулась с улыбкой синьора герцогиня, – нечего их за это ругать. Поскольку это считается у них столь же приличным и общепринятым, как у венецианцев носить рукава буфами, а у флорентийцев капюшоны.

– Я говорю сейчас о Ломбардии не больше, чем о любой другой стране, – возразил мессер Федерико. – В каждом народе есть люди глупые и благоразумные. Но если продолжить о том, что мне кажется важным в одежде, пусть костюм нашего придворного будет всегда чистым и ухоженным, имея в себе некую скромную элегантность, но не на женский или щегольской манер и без перекоса в ту или иную сторону, – вроде того, как видим, что многие до того усердны к прическе, что забывают обо всем остальном; другие озабочены одной лишь красотой своих зубов, или бороды, или сапог, или берета, или шапочки. Складывается впечатление, что те немногие вещи, о которых они заботятся, дал им поносить кто-то другой, зато все прочие, оставляемые в небрежении, – уже точно их собственные. Я очень советую нашему придворному избегать такого стиля в одежде и прибавлю, что каждому надо самому решить, кем он хочет казаться. Как он хочет, чтобы его оценивали, так пусть и одевается, чтобы по одежде его считали именно таким – не только знакомые, но и те, которые его ни в беседе не слышали, ни в деле не наблюдали.

XXVIII

– А мне кажется, – возразил синьор Гаспаро Паллавичино, – что не к лицу настоящим людям, да с ними этого и не бывает, оценивать человека по одежде, а не по словам и делам. Потому что многие обманываются этим; да и пословица не зря говорит, что не ряса делает монахом.

– Я же не про то говорю, что решающее суждение о качествах людей следует выносить именно по их костюму, – сказал в ответ мессер Федерико. – И не про то, что по одежде их узнаешь лучше, чем по словам и делам. Я говорю, что и одежда – немалое свидетельство о том, что в голове у человека, хотя подчас оно бывает и неверным. И не только одежда, но все повадки и привычки, кроме дел и слов, создают суждение о качествах того, у кого мы их наблюдаем.

– А что еще вы укажете как основание для нашего суждения, кроме слов и дел? – спросил синьор Гаспаро.

– Вы уж какой-то слишком изощренный логик, – ответил мессер Федерико. – Хорошо, я объясню, что имею в виду. Есть дела, которые остаются после того, как они сделаны: построенные здания, написанные книги и так далее. А другие не остаются – как те, которые я имею в виду, поэтому я, применительно к теме, не называю «делами» то, как человек ходит, смеется, и тому подобное. Однако все это зачастую дает представление, по внешности, о том, что внутри.

Скажите-ка, разве не вы составили суждение о том нашем приятеле, о котором мы с вами говорили нынче утром, что он человек тщеславный и несерьезный, едва лишь увидев, как он прогуливается, крутя головой во все стороны, весь изгибаясь и благосклонным взглядом приглашая каждого встречного снимать перед ним шляпу? А когда вы видите, как кто-то уставил взгляд в одну точку, с бессмысленными глазами, как остолбенелый? Или когда кто смеется по-идиотски, как те зобатые бессловесные, что живут в горах близ Бергамо?{195} Если такой человек даже ничего больше не делает и не говорит, разве вы не сочтете его за полную бестолочь? Видите теперь, что эти повадки и привычки, которые я сейчас не причисляю к действиям, помогают в немалой степени распознать человека?

XXIX

Другая вещь, способная как прибавить много к репутации, так и отнять от нее, – это, по-моему, выбор друзей, с которыми мы общаемся особенно близко, ибо нет оснований сомневаться, что у связанных тесной дружбой и неразлучным общением сходны желания, душа, суждение и ум. Кто любит общество людей невежественных или дурных, того тоже считают невежественным или дурным; и напротив, того, кто любит общаться с добрыми, мудрыми и рассудительными, тоже считают таким; ведь, кажется, и в силу самой природы всякая вещь охотно сходится с подобной себе. Поэтому, как я думаю, надо очень остерегаться завязывать такую дружбу; ведь когда познакомишься с одним из пары закадычных друзей, сразу представишь, что и второй ему под стать.

Мессер Пьетро Бембо заметил на это:

– Завязывая столь задушевную дружбу, о какой вы говорите, надо, как мне кажется, быть очень осторожным не только ради заботы о репутации, но и потому, что нынче совсем мало настоящих друзей. Не верю я, что еще не перевелись на свете Пилады и Оресты{196}, Тесеи и Пирифои{197}, Сципионы и Лелии{198}. Но какими-то злыми судьбами то и дело случается, что два друга, много лет хранившие между собой самую сердечную привязанность, в конце концов предают один другого – или по злобе, или от зависти, или от легкомыслия, или по какой другой недоброй причине: каждый обвиняет другого, а виноваты, возможно, оба.

В моей жизни не раз случалось, что меня предавал тот, кого я больше всех любил, веря, что и он меня любит больше, чем кого-либо другого. И не раз я говорил сам себе, что благом будет не доверяться ни одному человеку на свете и не давать себя в добычу другу – как бы он ни был тебе дорог, как бы ты его ни любил, – без опасений разделяя с ним все свои мысли, как с самим собой. Ибо в душах у нас столько тайников, столько темных нор, что непосильно для человеческого ума предусмотреть все таящиеся в них обманы. Так что полагаю правильным любить одного больше, другого меньше, делать для одного больше, для другого меньше, по мере достоинств и добродетели каждого, – но не клевать на эту сладкую приманку дружбы, чтобы не пожалеть потом.

XXX

– Поистине, – отозвался мессер Федерико, – для человеческого сообщества будет куда большей потерей, чем приобретением, если оно лишит себя той высшей ступени дружбы, которая, по-моему, дает нам столько блага, сколько имеет их в себе вся наша жизнь. И я никоим образом не могу согласиться с вами, будто это правильно; напротив, мог бы убедить вас яснейшими доводами, что без этой совершенной дружбы люди будут несчастнее всех других живых существ. Если иные, как нечестивцы, оскверняют святое имя дружбы, это не причина вырвать его из наших душ и по вине злых лишить столь великого счастья добрых. И полагаю, что среди нас есть не одна пара друзей, любовь между которыми нерасторжима и чужда всякого обмана, и тем, как они хранят ее до смерти в согласии своих воль, они не ниже только что упомянутых вами древних. А так бывает, когда, кроме наклонности, возникающей от стечения звезд, человек выбирает себе друга, подобного ему по своим привычкам: я имею в виду дружбу между благими и добродетельными, ибо дружба между злыми – это не дружба. И я считаю за лучшее, когда такой, столь крепкий, узел связывает не более чем двоих, ибо иначе это может быть опасным: ведь, как известно, в музыке три инструмента настроить вместе труднее, чем два. Пусть наш придворный имеет одного первейшего и сердечного друга, если возможно, такого рода, о котором мы говорили, – а уж за ним любит, почитает, уважает всех других, по мере добродетели и достоинств, и всегда заботится о том, чтобы общаться скорее с людьми благородными, которые пользуются уважением и слывут добрыми, нежели с низкими и дюжинными, – да стараться и самому иметь от добрых людей любовь и почтение. А это сбудется, если он учтив, добросердечен, великодушен, приветлив и приятен в дружеском общении, обязателен и усерден в услугах, если заботится о пользе и чести друзей как при них, так и в их отсутствии, если переносит их природные и простительные недостатки, не порывая с ними по мелочам, а у себя исправляет те недостатки, на которые ему доброжелательно указывают; если не рвется вперед других в погоне за первыми и почетными местами и не поступает как иные, кто весь мир презирает и пытается с назойливой суровостью каждому навязать свои законы; и, кроме того, что склонны к спорам по малейшему поводу и в самые неподходящие моменты, порочат все, чего не могут сделать сами, да еще и постоянно ищут причин пожаловаться на друзей, – что уже и вовсе невыносимо.

XXXI

Как только мессер Федерико умолк, к нему снова обратился синьор Гаспаро Паллавичино:

– Я попросил бы вас остановиться подробнее на этом общении с друзьями, о котором вы пока сказали мало, не вдаваясь в частности, как бы походя.

– Как бы походя? – поднял брови мессер Федерико. – Может быть, вы хотите, чтобы я вам и все слова подсказал, которые надо при этом говорить? Вам не кажется, что об этом уже достаточно рассуждали?

– Кажется, что достаточно, – отвечал синьор Гаспаро. – И все-таки хотелось бы услышать некоторые частности относительно общения с мужчинами и с женщинами; это представляется мне очень важным, если учесть, что при дворах бо́льшая часть времени проходит именно в этом общении. И если оно будет однообразным, то быстро приестся.

– Я полагаю, – заметил мессер Федерико, – что мы вложили в нашего придворного познание стольких вещей, что он прекрасно сможет разнообразить беседу, приноравливаясь к качествам тех людей, с которыми придется общаться. Ведь мы же подразумеваем, что он одарен рассудительностью и, руководствуясь ею, своевременно обращается или к серьезным вещам, или к празднествам и играм.

– Так к каким же играм? – настаивал синьор Гаспаро.

Мессер Федерико, рассмеявшись, ответил:

– Давайте спросим совета у фра Серафино, он каждый день находит новые.

– А если кроме шуток, – сказал синьор Гаспаро, – считаете ли вы предосудительным для придворного играть в карты и в кости?

– Лично я – нет, – сказал мессер Федерико, – разве что если кто-нибудь, слишком увлекаясь ими, ради них оставляет в небрежении дела большей важности или играет, только чтобы выиграть деньги, ради этого обманывая партнера, а когда проигрывает, выказывает такую скорбь и горе, что можно счесть его скрягой.

– А что вы скажете о шахматах? – спросил мессер Гаспаро.

– Это, несомненно, развлечение благородное и умное, – ответил мессер Федерико. – Но у него есть, на мой взгляд, один-единственный недостаток: существует опасность овладеть им слишком хорошо. От того, кто хочет в совершенстве овладеть шахматным мастерством, оно требует столько времени и усердия, сколько понадобилось бы для изучения какой-нибудь почтенной науки или совершения какого-либо другого важного дела. А в результате всех усилий он не умеет ничего, кроме игры. Это искусство, в котором – удивительное дело! – быть посредственным похвальнее, чем совершенным.

Синьор Гаспаро возразил:

– Знаю многих испанцев, которые превосходно владеют и этой, и многими другими играми, однако не прилагают к ним большого усердия и не оставляют ради них других дел.

– Уж поверьте мне, что прилагают, – отвечал мессер Федерико, – только скрытно. Но другие игры, о которых вы упомянули, кроме шахмат, – они, пожалуй, не лучше многих виданных мной ничтожных развлечений на потеху толпы. И по-моему, не заслуживают иной похвалы или иной награды, чем данная Александром Великим тому, кто, с дальнего расстояния метая бобы, мастерски насаживал их на кончик иголки{199}.

XXXII

Но оттого, вероятно, что фортуна имеет большую власть над мнениями людей, подчас приходится видеть, как дворянин с самыми прекрасными качествами, щедро одаренный природой, находится в малом благоволении у своего господина и, что называется, ему «не по масти», причем без всякой разумной причины. В самом начале, когда он только впервые появится в присутствии государя и еще ни с кем не знаком, хотя он и остроумен, и скор в ответах, и хорош в жестах, манерах, словах, во всем, что нужно, – государь показывает всем видом, что ценит его невысоко, а то и может даже как-то унизить. Остальные сразу начинают подыгрывать воле государя; и вот уже никто не считает новичка человеком стоящим, не ценит, не уважает, не смеется его шуткам, ни во что не ставит его мнение; зато все пускаются высмеивать его и травить. И ничем этому бедняге не помогут ни его разумные ответы, ни то, что он все схватывает на лету, ибо его приравняют к пажам – так что, будь он даже самым доблестным человеком на свете, он не сможет ничего поделать, но останется только мишенью насмешек. И напротив, если государь выкажет благосклонность к какому-нибудь последнему невежде, ничего не умеющему ни сказать, ни сделать, то часто привычки и повадки этого человека, сколь угодно глупые и нелепые, каждый начинает хвалить с рукоплесканиями и восторгом, и, кажется, весь двор им восхищен, почитает его, все с готовностью смеются его остротам и шуткам, грубым и лишенным соли, скорее вызывающим тошноту, чем смех. Настолько косны и упрямы люди во мнениях, происходящих от расположения или немилости государей.

Пусть же наш придворный, сколь возможно, кроме своей доблести, пользуется и смекалкой, и хитростью; и всегда, когда ему надо прибыть в новое место, где его пока еще не знают, постарается, чтобы доброе мнение о нем шло впереди него, извещая, что в других местах он был в чести у тамошних государей, у дам и у рыцарей. Ибо та его слава, что складывается из суждений многих, производит некое твердое мнение о доблести, которое затем, находя души людей расположенными и подготовленными, без труда поддерживается и возрастает. А кроме того, не придется чувствовать досаду, которая у меня каждый раз возникает, когда меня спрашивает то один, то другой, кто я, откуда и как меня зовут.

XXXIII

– Не знаю, насколько это способно помочь, – возразил мессер Бернардо Биббиена, – поскольку со мною, и уверен, что и со многими другими, бывало не раз, что я, еще не видев такую-то вещь, воображал в душе, со слов разумных людей, что-то весьма совершенное, но потом, увидев, находил ее ничтожной – и надолго оставался в глубоком разочаровании. А случалось это лишь оттого, что я сильно верил молве и рисовал у себя в душе целый образ, а потом, когда сопоставлял его с истиной, то пусть даже подлинная вещь была велика и превосходна, – по сравнению с тем, что я себе воображал, она казалась мне слишком малой. Боюсь, так может получиться и с нашим придворным. И не знаю, хорошо ли поощрять такие ожидания, распуская впереди себя подобную славу; ибо души людей зачастую воображают себе то, чему невозможно соответствовать, и в результате больше теряешь, чем приобретаешь.

Мессер Федерико сказал на это:

– Вещи, которые вам и многим кажутся куда меньшими, чем слава о них, в большинстве относятся к тем, о которых наше око судит по первому взгляду. Как если вы никогда не были в Неаполе или в Риме, то, слыша разговоры о них, вообразите себе куда больше, чем, возможно, то, что окажется перед вашими глазами. Но с качествами людей так не бывает, ибо снаружи видно лишь меньшее. Поэтому если в первый день, слушая рассуждения некоего дворянина, вы не найдете в нем тех достоинств, какие воображали прежде, ведь не лишите вы его тут же вашего доброго мнения, как в тех вещах, которые глаз оценивает сразу. Нет, вы будете ожидать день за днем, не обнаружится ли в нем какая-то скрытая добродетель, держась того впечатления, что возникло у вас изначально со слов многих. И потом, когда он проявит это качество (чего я и ожидаю от нашего придворного), его репутация будет ежечасно находить для вас подтверждение в его делах и вы всегда будете держать в мыслях что-то большее того, что видите.

XXXIV

Конечно, нельзя отрицать, что первые впечатления имеют огромную силу и что нам нужно быть в них очень осторожными. И чтобы вы поняли, насколько это важно, расскажу вам один случай.

В свое время знал я одного дворянина, который хотя имел довольно приятный вид, скромные манеры, а при этом был и хорошим воином, но не был ни в одном из этих качеств настолько превосходен, чтобы не нашлись многие ему равные и даже превосходящие его. И случилось так, что по воле судьбы одна женщина горячо его полюбила. Эта любовь росла день ото дня, ибо молодой человек выказывал ответное чувство; а поскольку у них не было способа поговорить наедине, женщина, слишком увлеченная страстью, открыла свое желание другой женщине, через которую надеялась что-то устроить. Та женщина не была ниже первой ни благородством, ни красотой. И вот, услышав столь пылкие речи об этом молодом человеке, которого она никогда не видела, и зная, что ее подруга, известная ей и сдержанностью, и благоразумием, безоглядно в него влюблена, она тут же вообразила, будто он самый красивый, умный, порядочный – словом, самый достойный любви мужчина, какой только может быть на свете. И таким образом, не видя его, настолько горячо в него влюбилась, что не ради подруги, а ради себя самой стала делать все, чтобы приобрести его, добившись от него ответной любви. Что и удалось без большого труда, ибо, поверьте, она была скорее из тех, чьей благосклонности ищут, чем искала ее сама.

Теперь слушайте, что было дальше. Через какое-то время случилось, что письмо, которое написала эта вторая женщина своему возлюбленному, попало в руки еще одной женщине, редкостной красавице, тоже весьма знатной и обходительной. И она, как большинство женщин, любопытная и жадная до секретов, вскрыла это письмо и увидела, что оно написано с величайшей любовью. И нежные и полные огня слова, которые она прочла, сначала подвигли ее к сочувствию (ибо она прекрасно знала и кем послано письмо, и кому послано), но потом взяли над ней такую силу, что, вращая их в уме и размышляя, каков должен быть внушивший той женщине столь сильную любовь, она вскоре влюбилась и сама, – то есть письмо произвело на нее воздействие большее, чем если бы тот молодой человек сам послал eй любовное признание. И как случается, что яд, подложенный в блюдо государю, убивает первого, кто его попробует, так и эта бедняжка, из-за того что была слишком жадной, выпила любовный яд, приготовленный для другого.

Что осталось сказать? Дело получило огласку, и вышло так, что многие женщины, кроме названных, кто из соперничества, кто из подражания, употребили все искусство, все старание, чтобы добиться любви этого человека и некоторое время прямо-таки рвали его друг у дружки из рук, как мальчишки черешню. А все произошло от первого мнения женщины, узнавшей, как его любит другая.

XXXV

Синьор Гаспаро Паллавичино, смеясь, ответил:

– Вы, пытаясь привести разумные доводы в пользу вашего мнения, выставляете передо мной женщин, которые в большинстве поступают помимо всякого разума. И если договорите все до конца, этот ваш любимец столь многих женщин на самом деле, вероятнее всего, окажется невеждой и ничтожеством. Ибо они обычно привязываются к худшим и, как овцы в стаде, делают то же, что, как они видели, сделала первая из них, хорошее или дурное. К тому же они так завидуют друг дружке, что, будь он хоть чудовищем, и тогда бы они желали его похитить одна у другой.

Тут многие, почти все, бросились наперебой возражать синьору Гаспаро, но синьора герцогиня повелела всем молчать.

– Я позволила бы дать вам ответ, если бы ваши дурные слова о женщинах не были столь чужды истине, что должны лечь бременем стыда не на них, а скорее на говорящем это. Но не хочу, чтобы вас избавили от этого вашего дурного обычая, опровергая всею силой возможных доводов. Нужно, чтобы за вашу провинность вы понесли тяжелейшую кару – дурное мнение, которое составят о вас все, слышавшие эти ваши речи, – сказала она, впрочем с улыбкой.

– Не следует говорить, синьор Гаспаро, – сказал мессер Федерико, – что женщины столь чужды разума, даже если подчас их может больше подвигнуть к любви суждение других, чем свое собственное. Ведь и государи, и многие мудрые люди часто делают ровно то же; по правде сказать, и вы сами, да и все мы, даже в этот самый момент, верим больше мнению других, чем собственному. Например, недавно тут нам представили, под именем Саннадзаро{200}, несколько стихов, и они всем показались превосходными, им удивлялись, их громко хвалили; потом, когда обнаружилось, что они написаны другим, их тут же разжаловали и сочли хуже посредственных! В другой раз в присутствии синьоры герцогини пропели мотет, и он никому не понравился, никто не похвалил его, пока не выяснилось, что это сочинение Жоскена де Пре{201}. Но какое вам привести еще более ясное свидетельство о силе мнения? Напомнить, как вы сами, пробуя одно и то же вино, в первый раз назвали его отличным, а во второй – абсолютно безвкусным? Только потому, что вас убедили, будто вы пьете два разных вина – одно с Генуэзской Ривьеры, а другое из здешних мест. И когда уже открылась ошибка, вы все никак не хотели поверить, – так крепко утвердилось в вашем уме ложное мнение, принятое, заметим, с чужих слов.

XXXVI

Поэтому и должен придворный заботиться о том, чтобы с самого начала произвести доброе впечатление, сознавая, как бывает вредно, а то и смертельно опасно впасть в противоположное. И такая опасность грозит более других тем, кто слишком уж стремится быть забавным, надеясь тем самым приобрести некую свободу, которая позволит им делать и говорить что ни попало, не задумываясь. Но подчас эти молодцы попадают в неловкое положение и, не зная, как выпутаться, пробуют помочь себе, обратив все в смех; однако делают это настолько неуклюже, что лишь наводят тоску, оставляя тех, кто их видит и слушает, совершенно холодными. А иногда они, думая, что это остроумно и забавно, пускаются говорить в присутствии весьма знатных дам, и даже самим этим дамам, сальные и бесстыдные слова; и чем больше вводят их в краску, тем больше гордятся собой как умелыми придворными, безмерно веселые и довольные прекрасным качеством, которым они, по собственному мнению, обладают. Но ничто другое не побуждает их к такому скотству, как желание прослыть «своим парнем» – имя, которое одно лишь кажется им похвальным, так что они гордятся им как никаким другим, а чтобы получить его, городят самые гнусные и позорные дикости на свете. Им ничего не стоит столкнуть другого с лестницы, хватить поленом или кирпичом по почкам, бросить горсть пыли в глаза, столкнуть лошадь товарища в канаву или вниз с какого-нибудь склона. Или за столом: плеснуть в лицо супом или подливой, кинуть кусок желе – и все ради смеха. А кто искусней в этих делах, тот сам себя считает лучшим придворным, образцом галантности, заслуживающим великой славы. И когда они зазывают какого-нибудь благородного человека разделить их забавы, а тот отказывается принять участие в этих скотских шутках, говорят, что он слишком умничает и «поучает» и, стало быть, «не свой парень». Но бывает и хуже. Заключают пари и ставят на спор деньги, обещая их тому, кто съест нечто самое тошнотворное и зловонное, и находят столь отвратительное для человеческих чувств, что без сильнейшего омерзения и упомянуть это невозможно.

XXXVII

– Что же это такое? – поинтересовался синьор Лудовико Пио.

– Пусть вам расскажет маркиз Фебус, который не раз видывал это во Франции. А может, с ним и самим такое случалось, – отвечал мессер Федерико.

– Нет, я не видал во Франции ничего такого, чего бы не делали в Италии, – отозвался маркиз Фебус. – Но вот все, что есть хорошего у итальянцев в одежде, в празднествах, пиршествах, военных делах и в остальном, что прилично придворному, взято у французов.

– Я не говорю, что среди французов нет рыцарей с самыми приличными и скромными манерами; и сам среди них знаю многих, достойных всякой похвалы. Но есть и такие, что не очень-то следят за своим поведением. А вообще говоря, думаю, что с итальянцами более сходятся своими повадками испанцы, нежели французы; ибо свойственная испанцам спокойная серьезность мне кажется нам, итальянцам, куда более подходящей, чем та бойкая живость, по которой француза узнаешь почти в любом жесте. В них она не раздражает, но даже кажется приятной, ибо настолько присуща им от природы, что в ней не видится ничего нарочитого. Но есть много итальянцев, которые старательно пытаются подражать этой манере – и лишь приучаются при разговоре трясти головой, грубо и неловко раскланиваться, а гуляя по городу, шагать так быстро, что за ними не поспевают слуги. Им кажется, что они выглядят при этом настоящими французами, столь же раскованными; только редко это им удается – разве что тем, что выросли во Франции и с детства усвоили эту манеру.

С детства, кстати, надо учиться и языкам – что я считаю для придворного очень похвальным, – особенно испанскому и французскому, поскольку и с одним, и с другим народом нам в Италии часто приходится иметь дело, да и сходство они имеют с нами больше, чем любые другие народы. И у обоих этих государей, поскольку они сильнее всех на войне и блистательнее всех в мирные дни, дворы всегда полны благородных рыцарей, которых они рассылают по всему свету; уметь общаться с ними нужно и нам.

XXXVIII

Сейчас я не хочу слишком подробно распространяться о том, что и так хорошо известно: о том, например, что наш придворный не должен предаваться обжорству и пьянству, или давать волю какой-либо дурной привычке, или быть грязным и неопрятным в быту, с повадками деревенщины, которые и за тысячу миль напоминают о мотыге и плуге. Ибо человек такого сорта не только не имеет надежды стать хорошим придворным, но и дела ему никакого не поручишь, разве что овец пасти.

А в заключение скажу: да, хорошо было бы нашему придворному в совершенстве уметь все, что мы сочли приличным для него, – да так, чтобы все возможное давалось ему легко и все бы ему удивлялись, а он – никому. Но чтобы, однако, это не было неким гордым и презрительным равнодушием, как у некоторых, нарочито выказывающих, будто им ничто не дивно в делах других людей; ибо они наперед уверены, что сами сделали бы гораздо лучше, и поэтому презрительно молчат, не считая их достойными разговора, как бы подавая этим знак, будто никто им не равен и даже не способен постигнуть глубину их познаний. Пусть наш придворный избегает этих отвратительных привычек и сочувственно и доброжелательно хвалит добрые дела других; и даже если чувствует себя достойным восхищения и далеко превосходящим всех остальных, пусть отнюдь не выказывает такого мнения. Но поскольку в человеческой природе столь полные совершенства встречаются крайне редко, а пожалуй что и никогда, человеку, сознающему свой недостаток в чем-либо, не должно терять ни веру в себя, ни надежду подняться на высокую ступень, даже если он не может достичь того полного и высшего совершенства, к которому стремится. В каждом искусстве есть, кроме первой, и другие достославные ступени; и кто по-настоящему стремится к вершине, уж до середины-то горы, как правило, доходит. И если наш придворный окажется замечателен в каком-то деле, кроме военного, пусть ищет за это одобрения и чести, но будет в этом сдержанным и рассудительным, умело и своевременно привлекая внимание окружающих и показывая то, в чем считает себя мастером, – но без назойливости, а будто невзначай, скорее по просьбе других, чем по своему желанию. И все, что соберется он показать или сказать, пусть обдумывает заранее, ко всему готовится; но выглядеть все должно так, будто делается или говорится вдруг. А предметов, в которых сознает свою посредственность, пусть касается разве что вскользь, не погружаясь в них слишком, но так, чтобы можно было поверить, будто он понимает в них гораздо больше, чем выказывает, – подобно некоторым поэтам, которые затрагивали и тонкости философии или других наук, хотя разбирались в них плохо. Но тем, в чем он сознает себя полным профаном, пусть вовсе никогда не занимается и не ищет от этого никакой славы; даже, если нужно, пусть откровенно признается, что ничего в них не смыслит.

XXXIX

– А вот Николетто поступил противоположно, – сказал Кальмета. – Он был превосходнейшим философом, но в законах понимал не больше, чем умел летать{202}. И когда подеста́{203} Падуи решил поручить ему лекции о праве, он не захотел, даже убеждаемый многими учеными, разочаровать его и честно признаться, что не разбирается в этом. Он всегда говорил, что не согласен в этом вопросе с Сократом и считает недостойным философа говорить, что он чего-либо не знает{204}.

– Я не к тому веду, чтобы придворный сам от себя, никем не спрошенный, твердил о себе, что чего-то не знает, – ответил мессер Федерико. – Ибо мне неприятна такая глупость: оговаривать и принижать самого себя; и я смеюсь над людьми, которые безо всякой необходимости, с охотой рассказывают о себе вещи, которые, даже если случились не по их вине, бросают на них некую тень позора, – как делал один всем вам известный рыцарь, который каждый раз, когда при нем поминали сражение под Пармой с королем Карлом, тут же начинал говорить, каким именно образом он сбежал с поля боя{205}, – и казалось, что в тот день он ничего другого не делал, не видел и не слышал. Рассказывая об одном славном турнире, этот рыцарь всегда вспоминал, как свалился с лошади; а еще часто в разговорах прямо-таки искал повода вспомнить, как однажды ночью пошел на свидание с женщиной, а его изрядно попотчевали палкой. Пусть наш придворный ни за что не болтает о себе такого вздора, а когда ему будет предложено проявить себя в деле, в котором он вовсе не мастер, пусть отбивается от него как может. А если настаивают, пусть ясно даст понять, что не знает этого дела, прежде чем брать на себя такой риск. И так он избежит осуждения, которого ныне заслуживают многие, которые, Бог знает по какому извращению чутья или неразумию, бросаются делать то, в чем не смыслят, оставляя то, что знают.

К примеру, мне знаком один превосходнейший музыкант, который, оставив музыку, ушел с головой в сочинение стихов, считая себя в этом деле каким-то великим; над стихами его все потешаются, а музыкальное мастерство он растерял. Другой, будучи одним из лучших на свете художников, презрев искусство, в котором ему вряд ли найдешь равного, взялся за изучение философии и имеет в этом столь странные теории и такие небывалые химеры, какие изобразить не под силу всему его живописному искусству{206}. И подобных примеров без счета. А есть такие, что, сознавая свое высокое мастерство в одном, основным делом делают другое, в котором они, впрочем, тоже не профаны; но каждый раз, когда им выпадает случай показать себя в том деле, в котором они чувствуют себя мастерами, делают это играючи; и окружающие, видя, как сильны они в том, что не является их главным делом, верят, что уж в главном-то их мастерство еще намного выше. Такая смекалка, если ей сопутствует благоразумие, по-моему, совершенно не порок.

XL

Синьор Гаспаро Паллавичино ответил:

– Мне это кажется не смекалкой, но прямым обманом; а тому, кто хочет быть порядочным человеком, думаю, не к лицу обманывать.

– Это скорее не обман, а некоторое приукрашивание того, что человек делает, – сказал мессер Федерико. – А если даже обман, то не предосудительный. Вы же не скажете, что, когда двое бьются на турнире, тот, кто побил товарища, обманул его! Он побил, потому что искуснее в бою. Или, скажем, у вас есть драгоценный камень, очень красивый и без оправы; но когда он попадет в руки хорошего ювелира, который, поместив в оправу, сделает его еще прекраснее, вы же не скажете, что ювелир обманывает глаза тех, кто любуется этим камнем! И даже если это обман, он заслуживает похвалы, ибо, руководимые добрым рассуждением и искусством, руки мастера весьма часто придают еще большую красоту и изящество слоновой кости, или серебру, или прекрасному камню, оправляя его в чистое золото. Поэтому не будем говорить, что искусство – или «обман», если вам угодно его так называть, – заслуживает какого-то порицания. И нет ничего неприличного в том, когда человек, сознающий себя сто́ящим в каком-то деле, умело ищет случая показать себя в нем и так же скрывает те свои стороны, которые кажутся ему менее похвальными, – но и то и другое делает с некой осторожной маскировкой. Не помните ли, как король Ферранте{207} при любой возможности, словно невзначай, раздевался до жилета, зная, что хорошо сложен? Зато он, поскольку знал, что руки его не так хороши, редко или почти никогда не снимал перчаток? И мало кто замечал, что он делает это преднамеренно. Еще, припоминается, я где-то читал, что Юлий Цезарь охотно носил лавровый венок, чтобы прикрыть лысину{208}. Но во всех таких способах нужно быть очень осмотрительным и разборчивым, чтобы не выйти из границ уместного; ибо нередко человек, избегая одной ошибки, впадает в другую и вместо похвалы получает порицание.

XLI

Итак, самое безопасное в образе жизни и в общении – придерживаться некой честной середины, этого поистине самого надежного и крепкого щита от зависти, которой нужно беречься изо всех сил. И пусть наш придворный остерегается навлечь на себя имя обманщика или человека пустого, что иногда случается и с теми, кто этого не заслуживает. Поэтому пусть в разговорах остерегается выходить из границ правдоподобия и не слишком часто высказывает «правду, имеющую обличье лжи»{209}, – как многие, которые ни о чем другом так не любят поговорить, как о чудесных случаях, и хотят, чтобы каждому такому их рассказу верили.

Иные при самом начале дружбы, чтобы приобрести доброе расположение нового друга, в первый же день клянутся, что нет человека в мире, которого они любили бы больше него, что они с радостью отдадут за него душу, и плетут тому подобные нелепицы; а расставаясь с ним, делают вид, будто плачут и не могут вымолвить слова от печали. Слишком желая, чтобы их сочли любезными, они сами заставляют думать о себе как о лживых и глупых льстецах. Но слишком долго и тягостно было бы рассказывать о всех просчетах, какие может сделать человек в разговоре. А относительно того, что я хотел бы видеть в придворном, сверх уже сказанного, лишь прибавлю: пусть в разговоре он будет доброжелателен, приноравливается к тому, с кем говорит, умея некой мягкостью успокаивать души слушателей и приятными шутками и остротами осмотрительно подводить их к радости и смеху, так чтобы, не надоедая и даже не насыщая, оставаться всегда приятным.

XLII

Надеюсь, синьора Эмилия все-таки позволит мне умолкнуть; если же нет, то из своих же слов я вынужден буду убедиться, что сам я – совсем не тот хороший придворный, о котором рассказывал. Ведь я не в силах не только передать чужие здравые суждения, ни сегодня, а может, и никогда здесь не звучавшие, но и просто высказать собственные мысли, ценные или нет.

Синьор префект улыбнулся на эти слова:

– Я бы не хотел, чтобы у кого-либо здесь создалось ложное впечатление, будто вы плохой придворный. Ибо, конечно, вы желаете замолчать, лишь бы не трудиться, а не потому, что вам не о чем сказать. Поэтому, чтобы, ведя столь прекрасный разговор в столь достойном кругу, нам ничего не упустить, будет достаточно, если вы нас научите, как должно применять шутки, о которых вы упомянули, и покажете нам искусство, объемлющее весь этот род приятного общения, чтобы приличным образом вводить в беседу смех и веселье, так как я и вправду считаю это искусство весьма важным и вполне приличным для придворного.

– Мой государь, – отвечал мессер Федерико, – шутки и остроты чаще бывают даром и милостью природы, нежели плодами искусства; но еще в этом некоторые народы смышленее, чем другие; так, например, тосканцы – известные острословы. Кажется, это довольно свойственно также испанцам. Но немало и в этих, и в других народах таких шутников, которые подчас, от излишней говорливости переходя границы, становятся безвкусными и нелепыми; они уже не обращают внимания ни на то, какого сорта люди перед ними, ни на место, где находятся, ни на время и не думают о достоинстве и мере, которые должны соблюдать.

XLIII

– Вы отрицаете, что в шутках может быть что-то от искусства? – спросил синьор префект. – Но при этом, порицая тех, кто не соблюдает в шутках достоинства и серьезности, не разбирает ни времени, ни лица, по-моему, сами же доказываете, что этому возможно обучать, подчиняя шутки определенным правилам.

– Эти правила, мой государь, – отвечал мессер Федерико, – настолько всеобщи, что уместны и полезны в любом деле. Но я сказал, что в шутках нет ничего от искусства, вот почему. Как мне представляется, шутки бывают только двух видов. Один – развертывается в довольно длинное повествование; мы видим, как некоторые люди рассказывают о том, что с ними произошло, что они видели и слышали, так талантливо и живо, что жестами и словами будто дают нам увидеть это своими глазами и даже потрогать руками. Манеру их рассказа можно назвать, чтоб не искать другого слова, забавной или галантной. Другой вид – шутки совсем короткие. К ним относятся высказывания меткие и острые, какие часто можно слышать среди нас, а порой и язвительные: даже думаю, что без некоторой колкости они потеряли бы свою прелесть{210}; у древних они именовались афоризмами, теперь иные называют их остротами. Итак, я хочу сказать, что в шутках первого рода, то есть в шутливом рассказе, не требуется ничего от искусства, ибо сама природа создает и воспитывает человека, способного увлекательно рассказывать; это она дает ему лицо, жесты, голос и подходящие слова, чтобы изобразить то, что он хочет. В шутках другого рода, то есть в остротах, что и делать искусству? Ведь острие этой шутки должно попасть в мишень еще прежде, нежели может показаться, что состривший как-то мог ее обдумать; а иначе она выйдет несмешной и не произведет никакого воздействия. Поэтому я считаю все это делом таланта и природы.

Тут вступил в разговор мессер Пьетро Бембо:

– Синьор префект не отрицает сказанного вами, что природа и дарование стоят на первом месте, особенно в том, что касается выдумки; но можно определенно утверждать, что в душе каждого человека, с любой степенью одаренности, возникают замыслы как хорошие, так и дурные, в большей или меньшей степени, а потом искусство их оттачивает и исправляет, помогая избирать хорошее и отвергать дурное. Поэтому, оставив относящееся к дарованию, покажите нам то, что принадлежит области искусства; то есть расскажите о шутках и остротах, вызывающих смех: какие из них приличны придворному, а какие нет и в какое время, каким образом подобает их применять. Вот чего ждет от вас синьор префект.

XLIV

– Здесь нет ни одного, кому бы я не уступал во всем, а в остроумии и подавно, – сказал мессер Федерико, улыбаясь. – Кроме разве что, может быть, глупостей, которые часто смешат людей больше, чем разумные слова, когда их принимают как шутку.

И он повернулся лицом к графу Лудовико и мессеру Бернардо Биббиене:

– Вот кто мастера! Если мне придется говорить о шуточных словах, я должен сперва поучиться этому у них.

– Кажется, вы занялись тем самым, в чем якобы ничего не понимаете, – отозвался граф Лудовико. – То есть хотите насмешить всех присутствующих, вышучивая мессера Бернардо и меня. Ведь каждый знает, что вы сами намного больше обладаете тем, за что хвалите. Так что, если уж вы устали, лучше просто попросить милости у синьоры герцогини, чтобы та перенесла разговор на завтра, чем уклоняться от труда уловками.

Мессер Федерико попытался было возразить, но синьора Эмилия тут же остановила его:

– Это нарушение порядка: мы ведем этот разговор не для того, чтобы то одного, то другого расхваливать. Достаточно того, что все здесь прекрасно друг друга знают. Но поскольку я не забыла, что вы, граф, вчера обвинили меня в неравном распределении трудов, то хорошо, пусть мессер Федерико отдохнет, а поручение рассказать о шутках возложим на мессера Бернардо Биббиену, ибо не только знаем его как большого шутника в разговорах, но и помним, что он не раз обещал написать нечто на эту тему; стало быть, можно верить, что он много об этом думал и вполне удовлетворительно сможет нам рассказать. А потом, когда поговорим, сколько уж придется, о шутках, мессер Федерико доскажет то, что еще осталось, о придворном.

– Синьора, уж и не знаю, что мне еще осталось сказать, – отвечал мессер Федерико. – Но я, подобно путнику, который прошагав полдня, уже утомился, отдохну немного во время речи мессера Бернардо под звук его слов, словно в тени какого-нибудь приятнейшего дерева, под нежное журчание живого источника{211}. И может быть, потом, собравшись с силами, смогу сказать что-то еще.

В ответ мессер Бернардо лишь рассмеялся:

– Если я вам покажу мою макушку, сами увидите, хватит ли вам тени от листвы моего дерева. Послушать журчание этого живого источника вам, может быть, и удастся, поскольку я уже однажды был превращен в источник (не одним из древних богов, но нашим фра Мариано) и с тех пор вода во мне не иссякает.

При этих словах все рассмеялись, потому что смешная проделка, которую имел в виду мессер Бернардо, произошедшая в Риме в присутствии Галеотто, кардинала церкви Святого Петра во Узах, была всем прекрасно известна{212}.

XLV

Когда смех наконец утих, синьора Эмилия сказала:

– Прекращайте уже смешить нас своими шутками, а лучше научите, как их использовать, откуда черпать, да и всему остальному, что знаете об этом предмете. И чтобы не терять более времени, сейчас сразу и начинайте.

– Да стоит ли? – отозвался мессер Бернардо. – Час уже поздний. Чтобы моя речь о шутках не вышла неостроумной и скучной, лучше, может быть, отложить ее до завтра?

Многие тут же стали возражать, что еще не поздно, что совсем еще не время прекращать разговор. Тогда мессер Бернардо сказал, обращаясь к синьоре герцогине и синьоре Эмилии:

– Я не собираюсь уклоняться от поручения, хотя, как сам обычно удивляюсь людям, которые осмеливаются петь под виолу в присутствии нашего Якопо Сансекондо{213}, так же не подобало бы мне рассуждать о шутках в присутствии тех, кто разбирается в предмете моей речи гораздо больше меня. Но чтобы не давать этим господам предлога отказываться от вверенного им дела, изложу сколь возможно кратко то, что приходит на ум относительно вещей, вызывающих смех.

Смех настолько свойственен нам, что, описывая человека как вид, подчас называют его «животным, способным к смеху», – ибо смех можно наблюдать только у людей, и почти всегда он является знаком некоего веселья, ощущаемого в душе, которая от природы влечется к удовольствию и желает покоя и развлечения, для чего люди находят много всяких средств, таких как празднества и разного рода зрелища. И поскольку мы любим то, что приносит нам развлечение, у древних царей, у римлян, у афинян, у многих других было в обычае, с целью стяжать благоволение граждан и насытить взоры и умы толпы, возводить большие театры и другие публичные здания, устраивая в них небывалые игры, скачки, бег на колесницах, сражения, представления с удивительными животными, трагедии и морески{214}. Этих зрелищ не чурались даже строгие философы, которые часто своим умам, изнуренным высокими рассуждениями и божественными мыслями, давали отдых в подобных зрелищах и в пирах, то есть в том, в чем с удовольствием проводят время и все остальные люди. Ибо не одни земледельцы, моряки и другие, кто живет суровым и тяжким ручным трудом, но и святые монахи, и узники, с часу на час ждущие смерти, ищут какого-то целительного средства для развлечения.

Все, вызывающее смех, веселит душу и доставляет удовольствие, на время прогоняя от человека удручающие тяготы, которыми наполнена наша жизнь. Поэтому, как видите, смех желанен всем, и весьма достоин похвалы тот, кто умеет вызывать его в подобающее время и достойным образом. Но что такое этот смех, где он таится и каким образом подчас охватывает наши жилы, глаза, уста и бока, которые мы, кажется, вот-вот надорвем от смеха, – да так, что всей нашей силы не хватает его сдержать? Судить об этом я предоставляю Демокриту{215}, который хоть, кажется, и обещал, но все-таки не смог рассказать об этом.

XLVI

Итак, ситуация, в которой возникает смешное, и, можно сказать, сам его источник есть некая нелепость; ибо смеются всегда над тем, что нелепо, что выглядит дурно, но не является дурным{216}. Я не умею объяснить это иначе; но если обратите внимание на самих себя, то увидите, что мы почти всегда смеемся над чем-то неподобающим, которое, впрочем, не есть зло. Какие же способы должен использовать придворный, чтобы вызывать смех, и до какого предела? Попытаюсь рассказать вам об этом в меру моего разумения. Ибо смешить придворному не всегда прилично; и отнюдь не прилично ему вызывать смех так, как вызывают его сумасшедшие, пьяные, глупцы и даже шуты. И хотя и кажется, что при дворах привечают людей и такого рода, они не заслуживают звания придворных, но сообразно их имени каждый из них так и оценивается, каков он есть.

Вызывая смех колкостями, надо с осторожностью соблюдать предел и меру, принимая во внимание также и личность того, кому эти колкости адресованы. Ибо отнюдь не смешно, когда вышучивают убогого или находящегося в беде. Не подобает смеяться и над заведомым злодеем и преступником, ибо такие заслуживают большего наказания, чем шутки. А смеяться над убогими самой человеческой душе претит, разве кто из них в самом убожестве своем кичится и ведет себя с гордостью и превозношением. Не следует задевать и тех, которые всеми почитаемы и любимы, а также могущественных, ибо, смеясь над такими, можно подчас приобрести опасных врагов. Поэтому пристойно шутить и смеяться над пороками, живущими в людях не столь убогих, что они вызывали бы сострадание, не столь порочных, что они представляются заслуживающими казни, и не столь значительных, что даже мелкое досаждение, причиненное им, способно навлечь большую беду.

XLVII

Еще надо знать, что те же ситуации, в которых рождаются смешные остроты, рождают и серьезные слова похвалы и порицания, – и подчас это одни и те же слова. Так, желая похвалить щедрого человека, который все свое разделяет с друзьями, бывает, говорят: «То, что он имеет, – не его»; то же самое можно сказать в порицание тому, кто украл или другим дурным способом приобрел свое имение. Еще говорят: «Этой женщины на всех хватает», желая похвалить ее разумность и доброту; и то же самое может сказать желающий ее опорочить, имея в виду, что эта женщина принадлежит всем.

Но чаще случается, что повод к этому подают не одни и те же слова, но одни и те же ситуации. Так, на днях стояли в церкви за мессой три рыцаря и одна дама, к которой питал любовь один из этих троих. И тут появляется нищий попрошайка и, остановившись перед дамой, начинает выпрашивать у нее милостыню, повторяя раз за разом свою мольбу жалобным голосом, даже со стоном. Она же ему и милостыню не подает, и не отказывает, чтобы он шел с Богом, но стоит с отсутствующим видом, словно задумавшись о чем-то другом. Тут влюбленный рыцарь говорит своим товарищам: «Видите, на что могу я надеяться от моей госпожи. Она так жестока, что не только не подает милостыню этому бедняге, раздетому и умирающему с голоду, который так мучительно и долго ее умоляет, но даже не отсылает его. Так сладко ей видеть перед собой того, кто, изнемогая от мук, напрасно взывает к еe состраданию». Один из друзей отвечает: «Здесь не жестокость, но молчаливый урок для вас: госпожа дает вам понять, что никогда не окажет снисхождения тому, кто, умоляя ее, слишком назойлив». А другой говорит: «Напротив, она извещает, что не даст вам того, о чем вы просите, но ей нравится, когда ее об этом просят». Вот вам пример: то, что эта госпожа не отослала прочь нищего, породило три высказывания: суровое порицание, умеренную похвалу и колкую шутку.

XLVIII

Итак, вернусь к разъяснению относительно видов шуток, которые мы разбираем. Я разделил бы их на три вида, хотя мессер Федерико упомянул только два: увлекательный и приятный связный рассказ, заключающий в себе некую последовательность событий, – и моментальная и остроумная реакция, сводящаяся к одному краткому высказыванию. К ним мы прибавим еще и третий вид, который называется «burle»{217}, среди которых встречаются и длинные рассказы, и короткие высказывания, и даже некоторые действия. Первые представляют собой связное повествование, будто человек рассказывает новеллу, например:

«В те дни, когда умер папа Александр Шестой и был возведен на престол Пий Третий, мессер Антонио Аньелло – ваш мантуанец, синьора герцогиня{218}, – находясь в Риме, в папском дворце, среди разговоров о смерти одного, о поставлении другого, обмениваясь с друзьями суждениями на этот счет, сказал: „Господа, еще во времена Катулла двери умели говорить без языка и слушать без ушей, так что могли таким образом открывать супружеские измены{219}. И хоть люди теперь совсем не те, что тогда, но, возможно, двери, многие из которых, во всяком случае в Риме, отделываются древними мраморами, еще имеют прежнее свойство. Кажется, вот эти две могли бы прояснить все наши сомнения, коль захотим мы узнать их ответ“. Услышав это, его друзья остановились, переглянулись и замерли, ожидая, что будет дальше. А мессер Антонио, продолжая расхаживать туда и сюда, поднял глаза, как бы невзначай, на один из входов в залу, в которой они прогуливались, и, показав товарищам надпись с именем папы Александра и цифрами V и I на конце (как вы прекрасно понимаете, они означают „шестой“), сказал: „Вот эта дверь, например, говорит: «Papa Alexander vi», то есть что он стал папой, опираясь на силу{220}, и в правлении пользовался больше силой, чем разумом. Теперь посмотрим, сможем ли мы узнать у какой-нибудь другой двери что-то о новом папе“ – и, обернувшись, тоже как бы случайно, к другому входу, указал на надпись, где была буква N, две PP и V, что означало «Папа Николай V“, и сказал: „Ох, снова горе; смотрите, что сказано: Nihil Papa Valet“»{221}.

XLIX

Как видите, этот вид шуток имеет в себе и элегантность, и добрый смысл, – а ведь так и подобает говорить человеку, служащему при дворе, рассказывая хоть правду, хоть вымысел. Ибо в таких случаях позволительно и придумывать, сколько нравится, не навлекая на себя вины, и, говоря правду, чуть приукрашивать ее выдумками, меньше или больше, по мере надобности. Но совершенное изящество и подлинное достоинство достигается, когда показываешь то, что хочешь выразить, и словами, и жестами, столь хорошо и непринужденно, чтобы слушателям казалось, будто они воочию видят, как происходит то, о чем повествуется. И такой силой обладает этот выразительный метод, что подчас украшает и делает забавным даже то, что само по себе ничуть не выразительно и не искусно.

Хотя для этих рассказов потребны и жестикуляция, и убедительность, свойственная живому голосу, но их яркость проявляется порой и на письме. Кто не смеется, когда в Восьмом дне своей сотни новелл Джованни Боккаччо рассказывает, с каким усердием пел «Кирие» или «Санктус» священник из Варлунго, зная, что в церкви стоит его любимая Бельколоре?{222} Весьма увлекательна манера рассказа также в новеллах о Каландрино{223} и многих других.

Думаю, к тому же роду шуток относится и то, когда смешат, передразнивая или искусно подражая. И в этом я до сих пор не видел никого искуснее, чем наш мессер Роберто да Бари.

L

– Ваша похвала дорого бы стоила, будь она правдой, – сказал мессер Роберто. – Ибо я, конечно, более старался бы подражать доброму, чем дурному. И будь я вправду способен уподобиться некоторым моим знакомым, счел бы себя счастливым. Но боюсь, что не умею подражать ничему, кроме качеств, вызывающих смех, о которых вы только что сами сказали, что они заключаются в каком-либо недостатке.

Мессер Бернардо отвечал:

– В недостатке – да, но что он зло – этого я не сказал. И должно знать, что подражание, о котором мы говорим, невозможно без таланта. Стало быть, кроме умения подделываться под речь и жесты, выводя как бы воочию выражение лица и повадки того, о ком идет рассказ, нужно быть осмотрительным и, как уже было прежде сказано по части шуток, различать место, время и лицо тех, к кому обращаешься, не опускаясь до паясничанья и не выходя из границ, – которые, впрочем, вы-то прекрасно соблюдаете, и поэтому полагаю, что и знаете хорошо. Ибо, в самом деле, благородному человеку не к лицу делать гримасы, изображая плач или смех, копировать голоса, колотить самого себя, как Берто, переодеваться на публике в нищего поселянина, как Страшино{224}, – и тому подобные вещи, для них вполне приличные, ибо составляют их ремесло. Нам же приходится заимствововать что-то от их подражания как бы походя и скрытно, украдкой, всемерно соблюдая достоинство дворянина, воздерживаясь как от грязных слов, так и от малопристойных жестов, не искривляя безудержно лица или тела – но совершая движения так, что слушающий и видящий нас по нашим словам и жестам воображал бы гораздо больше, чем слышит и видит, а при этом его разбирал бы и смех. И следует избегать в этом подражании излишней язвительности, особенно когда воспроизводишь безобразные черты лица или фигуры. Ибо телесные недостатки подчас служат хорошим средством возбуждения смеха тому, кто пользуется этим осмотрительно, но использовать их с излишней жестокостью достойно даже не столько шута, сколько врага. Так что нужно, хоть оно и нелегко, придерживаться в этом, как я уже говорил, манеры нашего мессера Роберто. Он копирует любого человека, причем не без колкости, включая его недостатки, и даже в присутствии его самого, – однако никто не возмущается, никому не приходит в голову видеть в этом зло. Я обойдусь без примеров: у него каждый день мы видим их без счета.

LI

Очень сильно возбуждает смех (впрочем, смешное здесь заключается в самой манере рассказа) умелое изображение некоторых недостатков людей – не тех недостатков, что серьезны и достойны кары, а средних, выражающихся просто в глупых поступках, – или само по себе, или с приправой раскованного и едкого гротеска. Заставляют смеяться и примеры какой-нибудь крайней нарочитости, и подчас безудержные, хорошо сочиненные фантастические россказни.

Например, несколько дней назад мессер Чезаре рассказал нам про одну отменную глупость. Находясь у подеста этого города, он увидал крестьянина, пришедшего с жалобой на то, что у него украли осла. Сетуя на свою бедность и на то, как провел его этот вор, он, чтобы подтвердить безмерность своей потери, сказал: «Мессере, видели бы вы моего осла, так поняли бы, что не зря я о нем горюю. Посмотришь, бывало, на него, как идет с поклажей, – что твой Туллий!»{225}

А один из наших друзей, встретив по дороге большое стадо коз, впереди которого шествовал важный козел, остановился и с изумленным лицом изрек: «Посмотрите, каков красавец козел! Вылитый апостол Павел!»{226}

А еще, помните, как синьор Гаспаро рассказывал об одном знакомом ему человеке? Будучи с давних лет слугой феррарского герцога Эрколе{227}, он предложил ему двух своих маленьких сыновей в пажи, но оба умерли, не дожив до возраста, когда могли бы поступить на службу. Государь, узнав об этом, с любовью разделил скорбь отца, сказав, что он тоже весьма огорчен, ибо, когда он единственный раз их видел, они показались ему очень красивыми и скромными мальчиками. Отец отвечал: «Государь мой, да то, что вы видели, еще не великое дело. Они через пару дней после того стали куда красивее и толковее, чем я сам мог бы поверить; а уж как пели на пару – ну прямо два сокола».

Или еще: на днях один наш знакомый ученый увидел какого-то молодца, которого по приговору суда принародно высекли на площади. Этот бедолага, у которого вся спина страшно сочилась кровью, шел так неспешно, будто прогуливался в свое удовольствие. Доктор, исполнившись сочувствия, ласково сказал ему: «Поспеши уже, бедняжечка, чтобы поскорее уйти от всего этого ужаса». И тут этот молодчик остановился, повернулся к нему, посмотрел с изумлением и, помолчав какое-то время, сказал: «Вот когда высекут тебя, тогда будешь ходить, как нравится тебе; а уж мне позволь ходить, как нравится мне».

Но вы, вероятно, помните еще ту изрядную глупость, о которой недавно рассказывал синьор герцог. Один аббат, присутствуя при том, как герцог Федерико держал совет, что делать с огромным количеством земли, выкопанной при закладке фундаментов этого дворца, который тогда еще строили, сказал: «Государь, у меня есть прекрасная идея. Прикажите выкопать большущую яму, и пусть все, без лишних хлопот, просто свалят в нее». Герцог Федерико отозвался, еле сдерживая смех: «А куда денем землю, которая останется, когда выроем эту яму?» И аббат невозмутимо продолжил: «А вы сделайте такую глубокую, чтобы хватило и на ту землю, и на эту». И хотя герцог не раз и не два ответил ему, что чем глубже яма, тем больше будет вынуто земли, его голова не могла вместить, что нельзя сделать такую яму, чтобы вошло то и другое. Он все только твердил свое: «Значит, сделайте еще глубже». Вот как был крепок умом этот аббат.

LII

– А что же вы не расскажете про вашего флорентийского комиссара? – вставил мессер Пьетро Бембо. – Он был осажден в Кастеллине герцогом Калабрийским{228}; и когда однажды нашли внутри города снаряды с отравой{229}, выпущенные из лагеря осаждающих, он написал герцогу, что если дошло до таких жестоких средств, то он будет мазать отравой ядра городской артиллерии, и посмотрим, кому придется хуже{230}.

Мессер Бернардо рассмеялся:

– Мессер Пьетро, если вы не успокоитесь, я расскажу обо всех глупостях, которые видел и слышал о ваших венецианцах, благо этого немало, особенно когда дело касается верховой езды.

– Сделайте милость, помолчите, – ответил мессер Пьетро. – И я придержу при себе две другие чудеснейшие истории, которые знаю про флорентийцев.

Мессер Бернардо сказал:

– Впросак попадают чаще всего сиенцы. Вот и недавно один из них слушал на заседании совета, как зачитывали некоторые письма, в которых, чтобы не повторять то и дело имя того, о котором шла речь, не раз говорилось слово prelibato{231}. «Послушайте! – кричит сиенец. – Остановитесь-ка, скажите, этот Прелибато – он друг нашему городу или нет?»

Посмеявшись, мессер Пьетро сказал:

– А вот я мог бы рассказать подобное о флорентийцах, а не о сиенцах.

– Так и рассказывайте вволю, – подхватила синьора Эмилия, – и не стесняйтесь.

Мессер Пьетро продолжил:

– Когда Флорентийская синьория вела войну с пизанцами, оказалось, что из-за больших расходов в казне кончились деньги. И в совете обсуждали способ, откуда их добыть на дальнейшие нужды. Сделано было много разных предложений; наконец один из старейших граждан сказал: «Я обдумал два способа без больших хлопот раздобыть хорошую сумму. Вот вам первый. Какой у нашего города самый бойкий доход? Пошлины за проезд через городские ворота, которых у нас, как известно, одиннадцать. Давайте срочно построим еще одиннадцать, и мигом доход удвоится. Другой способ еще короче и дешевле: приказать открыть в Пистойе и Прато монетные дворы, размером ни больше ни меньше, чем во Флоренции, – и пусть день и ночь чеканят монету, да не мелочь, а одни золотые дукаты».

LIII

Все немало смеялись над тонкой изобретательностью старого горожанина, а когда успокоились, синьора Эмилия сказала:

– И вы поте́рпите, мессер Бернардо, что мессер Пьетро так вышучивает флорентийцев, не отомстив ему?

Мессер Бернардо отвечал с улыбкой:

– Прощаю ему это оскорбление, ибо даже если он огорчил меня, высмеивая флорентийцев, то дал мне и удовольствие повиноваться вам, что всегда приятно.

Внес свою лепту и мессер Чезаре:

– А я слышал, какую славную чепуху смолол один брешианец. Побывав в прошлом году в Венеции в день праздника Вознесения, он рассказывал при мне своим приятелям о том, какие видел красивые вещи на ярмарке и сколько там было разного товара, серебра, заморских пряностей, тканей, одежд; и как вся Синьория с великой пышностью вышла на обряд свадьбы с морем на «Букентавре», где на борту было множество разодетого благородного люда, и столько музыки и песен, точно в раю{232}. Тут один из приятелей спрашивает его, какая же музыка из той, что он слышал, больше всего пришлась ему по душе. А он в ответ: «Да вся была хороша; но видал я одного, что трубил в больно уж чудну́ю трубу: как дунет в нее, так потом засунет ее себе в глотку больше, чем на две пяди, и опять тут же вытащит, а потом опять засунет. Вот уж точно диво, – наверное, и вы-то ничего чуднее не видали».

Все рассмеялись, поняв глупость его предположения: он вообразил, что трубач засовывает себе в глотку ту часть тромбона, которая скрывается, когда ее задвигают внутрь.

LIV

Однако мессер Бернардо продолжал:

– Заурядная нарочитость вызывает досаду, но когда она переходит всякую меру, то бывает довольно смешна, – как, например, разглагольствования иных мужчин о своем величии, достоинствах, благородстве, а женщин – о красоте и утонченности. Недавно одна благородная дама, присутствуя на пышном празднестве, всем видом показывала, что находится здесь с неохотой, через силу. А когда ее спросили, что за мысли привели ее в столь дурное настроение, сказала: «Я размышляла об одной вещи, которая всякий раз, как только вспомню о ней, наводит на меня ужасную тоску, и я не могу прогнать эту мысль из сердца. Когда мне приходит на память, что в день Страшного суда всем телам надлежит восстать и нагими явиться пред судилищем Христовым, я нестерпимо печалюсь, представляя, что и мое тело будет голым на глазах у всех». Такая нарочитость, бьющая через край, больше смешит, чем раздражает.

А изрядные выдумки, столь безмерно приукрашенные, что вызывают смех, вам самим хорошо известны. На днях мне рассказал такую выдумку, совершенно превосходную, один наш друг, никогда не оставляющий нас без этого удовольствия.

LV

– Да какая б ни была эта выдумка, – прервал Джулиано Маньифико, – она не может быть отменнее и искуснее той истории, что недавно рассказывал один наш тосканец, купец из Лукки, клятвенно выдавая за чистую правду.

– Так расскажите ее, – попросила синьора герцогиня.

И Джулиано Маньифико с улыбкой начал:

– Этот купец, как он рассказывает, однажды, будучи по торговым делам в Польше, надумал купить некоторое количество соболей, рассчитывая повезти их в Италию и сделать ими хороший барыш{233}. И поскольку он не мог самолично поехать в Московию, по причине войны между королем польским и герцогом московским, с помощью некоторых тамошних людей он договорился о том, чтобы некие московитские купцы привезли соболей на границу с Польшей, и сам пообещал прибыть туда же, чтобы обделать дело. Отправился, стало быть, этот лукканец со своими товарищами в сторону Московии и, добравшись до Борисфена{234}, увидел, что от мороза река вся застыла, как мрамор, а московиты, которые из-за войны опасались поляков, стоят на другом берегу, не подъезжая ближе. После того как те и другие купцы узнали друг друга по условленным знакам, московиты стали громко требовать ту цену, которую хотели за соболей. Но мороз был столь крепок, что их нельзя было расслышать; ибо слова, не успевая долететь до другого берега, где стоял лукканец со своими толмачами, замерзали в воздухе и льдинками повисали в нем. Поляки, знавшие, как надо поступать в подобном случае, решили развести большой костер на самой середине реки, рассчитав, что именно до этого места голос долетает еще теплым, а потом уже замерзает и пресекается: лед, представьте себе, был столь крепок, что мог выдержать огонь. И когда это было сделано, слова, вот уже час как замерзшие, стали оттаивать и с журчанием стекать вниз, как снег с гор в мае; и таким образом были услышаны, хотя купцы, их сказавшие, уже удалились. Но поскольку нашему лукканцу показалось, что эти слова требуют за соболей слишком высокую цену, он не согласился и вернулся восвояси без них{235}.

LVI

После общего смеха мессер Бернардо сказал:

– В самом деле, история, которую хотел рассказать я, не столь искусна, но тоже хороша: вот она. Несколько дней назад, говоря о новой стране, называемой даже Новым Светом, открытой португальскими мореплавателями, и о разных животных и других диковинах, которые они привозят оттуда в Португалию, мой друг, о котором я упоминал, уверял, будто видел обезьяну, обликом совершенно непохожую на тех, что привыкли видеть мы, и замечательно игравшую в шахматы.

В числе разных случаев с ней он рассказывал, как однажды тот дворянин, что ее привез, был у короля Португалии, и когда играл с ней в шахматы, обезьяна сделала несколько очень хитрых ходов, поставив его в трудное положение, после чего объявила ему шах и мат. Возбужденный, как бывает со всеми проигравшими в этой игре, дворянин схватил фигуру короля, довольно большого размера, как это в обычае у португальцев, и засветил хороший шах обезьяне по голове. Она тут же вскочила, громко жалуясь и будто бы прося у короля защиты от нанесенной ей обиды. После этого дворянин снова позвал ее играть; обезьяна некоторое время отказывалась знаками, но потом села играть и, как и в прошлый раз, так и теперь загнала его в угол. Наконец, видя, что может поставить хозяину шах и мат, она решила новым трюком обезопасить себя – и спокойно, будто невзначай, просунула свою правую лапу хозяину под левый локоть, который он для удобства держал на подушечке из тафты. Проворно выхватив ее, в тот же миг левой лапой поставила ему мат пешкой, а правой положила подушку себе на голову, чтобы прикрыться от затрещин. И затем еще весело подпрыгнула перед королем в знак своей победы! Вот какой мудрой, осторожной и предусмотрительной была эта обезьяна!

– И эта обезьяна, – подхватил мессер Чезаре Гонзага, – была, несомненно, доктором всех обезьянских наук, и весьма авторитетным; полагаю даже, что Республика индейских обезьян послала ее в Португалию, чтобы заслужить себе уважение в прежде неведомой стране.

Тут все весело посмеялись и выдумке, и комментарию мессера Чезаре.

LVII

Мессер Бернардо вернулся к прерванному изложению:

– Итак, вы выслушали то, что я мог сказать вам относительно шуток, состоящих из связного рассказа, производящего определенный эффект. Теперь можно перейти к тем, что заключаются в одном изречении: здесь находчивая острота выражается кратко, единой фразой или словом. И как в первом роде шуток, рассказывая или подражая, нужно избегать уподобления паяцам и прихлебателям и тем, которые смешат других своими глупостями, так и в этом роде, кратком, придворный не должен казаться злоязычным, ядовитым и говорящим остроты и шутки с целью лишь разозлить и оскорбить; ибо те, кто так делает, часто за грех языка получают заслуженное наказание всем телом.

LVIII

Из мгновенных шуток, заключающихся в одном кратком высказывании, самые острые – те, что рождаются из двусмысленности, хотя они не всегда вызывают смех: их хвалят больше за то, что они находчивы, чем за то, что смешны. Такую остроту недавно наш мессер Аннибале Палеотто{236} сказал предлагавшему ему преподавателя грамматики для его сыновей. Когда тот расхваливал ему преподавателя как весьма ученого (dotto) и, перейдя к вопросу об оплате, сказал, что он, кроме денег, хотел бы иметь комнату, где можно было бы жить и ночевать, ибо «у него нет постели (non ha letto)». На это мессер Аннибале тут же ответил: «Какой же он dottо, если он non ha letto?»{237} Неправда ли, он хорошо использовал разные значения слов «ha letto»? Но поскольку эти двусмысленные фразы бывают довольно остры, так как человек принимает слово в ином значении, нежели как понимают его все другие, то, кажется, они чаще вызывают больше удивления, чем смеха, – разве что если связаны с каким-то другим образом речи.

Но род высказываний, который чаще всего используют, чтобы рассмешить, – когда мы ожидаем услышать одно, а тот, кто отвечает, говорит другое, выходя за рамки беседы. И если к этому присоединяется двусмысленность, фраза становится весьма острой. Так позавчера, когда рассуждали о том, как сделать сколь возможно лучший кафельный пол (mattonato) во внутреннем покое синьоры герцогини, и уже было сказано многое, вы, Джан Кристофоро, заметили: «Вот если бы можно было хорошенько распластать епископа Потенцы, он вполне сгодился бы для этого дела. Ибо лучшего matto nato{238} я в жизни не видывал». И все рассмеялись, ибо, разделив это слово «mattonato» на два, вы придали ему совершенно другой смысл. Кроме того, ваше предложение разровнять епископа и положить его вместо пола для покоев было полной неожиданностью для слушателей; вот и получилось остроумное и смешное изречение.

LIX

Но двусмысленные изречения бывают разного вида, и нужно быть осмотрительными, подыскивая слова весьма искусно и избегая таких, которые делают высказывание холодным, или кажутся притянутыми за уши, или же, напротив, как мы уже сказали, слишком резки.

Однажды несколько приятелей были дома у их общего друга, слепого на один глаз, и этот одноглазый пригласил их остаться на обед. Но все отказались, кроме одного, который ответил: «А я останусь, потому что вижу, что для одного у тебя есть свободное местечко», показав пальцем на дырку от пустого глаза. Можете судить, насколько это жестоко и неблагородно: он уязвил без причины, не потерпев от него никакой обиды. К тому же он сказал то, что можно сказать о любом человека с подобным увечьем, а такие вещи, слишком общего характера, и не смешны, потому что могут показаться придуманными загодя.

Того же сорта – слова, которые говорили в шутку одному безносому: «На чем же ты носишь очки?» или «Чем же ты нюхаешь розы, когда они цветут?».

LX

А среди прочих высказываний наиболее остроумны такие, когда из язвительной речи собеседника человек берет те же слова в том же смысле и против него же их обращает, уязвляя его собственным оружием. Так, двое вели между собой тяжбу, и в присутствии судьи один сказал другому: «Да что ты еще гавкаешь?» – а тот немедленно парировал: «Вижу вора, вот и гавкаю». В таком же роде высказался однажды Галеотто да Нарни{239}. Проходя по Сиене, он остановился на улице, чтобы спросить, где харчевня, а один сиенец, видя его полноту, сказал со смехом: «Другие сзади мешки носят, а этот спереди». Галеотто не задумываясь ответил: «В городе воров только так носить и можно».

LXI

Другой род назовем «каламбуры»; он состоит в изменении или прибавлении к слову буквы или слога. Например: «Ты, пожалуй, лучше владеешь lingua latrina{240}, чем греческим». Как и вам, синьора Эмилия, кто-то однажды написал: «Синьоре Эмилии Impia»{241}. Остроумно также вставить один или несколько латинских стихов, беря их в другом смысле, чем у автора, или какой-то популярный афоризм, также меняя его смысл, а иногда в том же смысле, но с переменой некоторых слов.

Например, один дворянин, у которого была некрасивая и непривлекательная жена, когда у него спросили: «Как дела?» – ответил: «Сам помысли сие, ибо Furiarum maxima iuxta me cubat»{242}.

Мессеру Иеронимо Донато однажды случилось вместе со многим другими дворянами в Риме во время Великого поста следовать «Крестным путем»{243}. На пути им повстречалась компания очень красивых римлянок. Один из этих мужей произнес: «Quot cœlum stellas, tot habet tua Roma puellas»{244}. И Донато тут же подхватил: «Pascua quotque hædos, tot habet tua Roma cinædos»{245}, указывая рукой на компанию юношей, которая приближалась по другой стороне улицы.

Хороший ответ дал еще Маркантонио делла Торре{246} епископу Падуи. Один из женских монастырей Падуи находился под духовным руководством одного священника-монаха, которого весьма почитали за праведную жизнь и ученость. Поскольку он посещал монастырь совершенно свободно и часто исповедовал матушек, случилось так, что пятеро из них, более половины всех бывших там, забеременели. Когда дело открылось, этот падре хотел бежать, но ему не удалось. Епископ велел привести его, и он тут же исповедал, что по дьявольскому искушению обрюхатил этих пятерых монахинь; епископ исполнился решимости жестоко его покарать. Но поскольку духовник тот был ученым человеком, то имел много видных друзей, которые попытались ему помочь. Пришел с другими к епископу просить о смягчении его участи и мессер Маркантонио. Но епископ никак не хотел их послушать; наконец, после того как они долго настаивали, много высказывались в пользу виновного, молили о снисхождении к нему, ссылаясь на то, что к преступлению располагало само место, напоминали о человеческой немощи и о многом другом, епископ сказал: «Я не буду делать того, о чем вы меня просите, ибо в этом я дам отчет Богу». Они не прекращали просить; и когда епископ снова сказал: «Что отвечу я Господу в день суда, когда Он скажет мне: „Redde rationem villicationis tuæ“?»{247}, – мессер Маркантонио немедленно отпарировал: «А вы, монсиньор, отвечайте прямо по Евангелию: „Domine, quinque talenta tradidisti mihi; ecce alia quinque superlucratus sum“»{248}. Епископ не смог удержаться от смеха и весьма смягчил свой гнев и наказание, уготованное преступнику.

LXII

Столь же удачно можно истолковывать имена и придумывать, почему тот, о ком идет речь, назван так-то или почему с ним происходит то-то. Когда некоторое время назад Прото да Лукка, которого вы знаете как большого забавника, просил папу о пожаловании ему епископской кафедры в Кальо, папа ответил ему: «Ты знаешь, что „кальо“ по-испански означает „молчу“? А у тебя язык без костей. Куда это годится, чтобы сам титул епископа звучал как насмешка? Или уж тогда молчи». На что Прото дал ответ, который пусть был не в том же роде, что слова папы, однако же оказался не хуже. Не раз и не два получив отказ на свою просьбу, он наконец сказал: «Святейший отец, если ваша святыня соизволит пожаловать мне эту епископию, то ведь и вам не без прибытка будет. Я вам две службы оставлю». – «Какие ты еще две службы мне хочешь оставить?» – спросил папа. «А одну службу длинную-предлинную, а другую покороче, в честь Матушки Божьей»{249}. Тут уж папа, на что он суров, не смог не засмеяться.

Некто, тоже в Падуе, говорил, будто Кальфурнио называли так, потому что для него с детства привычным делом было топить печи{250}.

Еще однажды я спросил у Федры{251}: «Если в Великую пятницу церковь совершает молитву не только за христиан, но даже за язычников и иудеев, почему не упоминаются кардиналы? Ведь упоминаются же в молитве епископы и другие прелаты?» И тот ответил мне, что кардиналы подразумеваются в прошении: «Oremus pro hæreticis et scismaticis»{252}.

А вот выдумки в другом роде. Например, наш граф Лудовико так объяснял причину моего упрека одной даме за то, что она использовала притирания, от чего ее лицо сильнейшим образом блестело. Граф сказал, что «в этом лице, мол, когда оно подкрашено, я вижу себя, как в зеркале, и просто стесняюсь своей дурной внешности».

В таком же роде был ответ мессера Камилло Палеотто мессеру Антонио Поркаро{253}, когда тот рассказал об одном приятеле, который на исповеди говорил священнику, с каким удовольствием соблюдает посты, как усердно ходит на мессы и прочие службы и делает все добрые дела на свете, и в конце добавил: «Он расхваливает себя там, где подобало бы себя обвинять». Мессер Камилло ответил: «Наоборот, он исповедуется во всех этих делах, ибо полагает, что делать их большой грех».

А помните, как хорошо сказал недавно синьор префект, когда Джован Томмазо Галеотто удивлялся, что один человек не соглашался продать ему коня меньше чем за двести дукатов?{254} Джован Томмазо твердил, что-де конь не стоит и кватрино{255} и, кроме прочих недостатков, до того боится любого оружия, что бежит от одного его вида. Синьор префект сказал тогда, намекая на трусость Джован Томмазо: «Если конь так прытко бежит от оружия, удивляюсь, что продавец не запросил с тебя тысячу».

LXIII

А еще иногда слово говорится не с той целью, с которой используется обычно. Как, например, когда синьору герцогу предстояло переправляться через очень быструю реку, и он сказал стоявшему рядом трубачу: «Проходи», – тот обернулся к герцогу и, сняв шапку, почтительно сказал: «Только после вашей светлости»{256}.

Есть еще недурной способ острить: когда человек будто бы берет слова, но не смысл высказывания собеседника. Как, например, в этом году в Риме один немец, встретив как-то вечером нашего мессера Филиппо Бероальдо, учеником которого он был, сказал: «Domine magister, Deus det vobis bonum sero» – и Бероальдо тут же отвечал: «Tibi malum cito»{257}.

Однажды за столом у Великого Капитана Диего де Киньонес сказал другому испанцу, громко потребовавшему «Vino!»: «Y no lo conocistes», чтобы уязвить его как выкреста{258}.

Мессер Джакомо Садолето{259} сказал Бероальдо, всячески порывавшемуся уехать из Рима в Болонью: «Что за причина принуждает вас так скоро покинуть Рим, где столько удовольствий, и уйти в Болонью, охваченную беспорядками?» Бероальдо начал отвечать: «Мне необходимо уйти в Болонью по трем соображениям…(tre conti)» – и уже поднял три пальца левой руки, чтобы перечислить причины своего ухода, но мессер Джакомо прервал его: «Вот они, эти три графа (tre conti), ради которых вы уходите в Болонью: первый – граф Лудовико да Сан Бонифачо, второй – граф Эрколе Рангоне, третий – граф Пеполи!» И все рассмеялись, ибо все эти три графа были ученики Бероальдо, красивые собой юноши и все учились в Болонье{260}. Изречениям в таком роде очень смеются, потому что они несут ответы, отнюдь не похожие на то, что человек ожидает услышать, и, в силу нашей природы, нам кажется при этом забавной сама наша ошибка: мы смеемся, видя, что обманулись в ожиданиях.

LXIV

Но приемы и фигуры речи, имеющие изящество в серьезных беседах, почти всегда подходят и для острот и шуток. Вы знаете, что противоположные по смыслу слова дают немалое украшение, когда одна контрастная клаузула противопоставляется другой. Тот же самый прием бывает очень хорош и в острословии.

Так, один алчный ростовщик упрекнул одного генуэзца, весьма расточительного в своих тратах: «Когда ты перестанешь разбрасываться своим добром?» Тот ответил: «Когда ты перестанешь грабить чужое». И поскольку, как я уже говорил, откуда извлекаются язвительные остроты, оттуда же берутся и серьезные слова для похвалы, то весьма изящным и тонким способом и для одного, и для другого служит, когда один собеседник, подтверждая слова другого, интерпретирует их как-то иначе.

Например, один сельский священник, служа мессу для своих прихожан, после того как объявил праздники на следующую неделю, начал общую исповедь от лица верующих: «Я согрешил дурными делами, дурными словами, дурными мыслями», и далее по порядку, называя все смертные грехи. И тут один куманек, который был со священником очень накоротке, чтобы пошутить над ним, сказал присутствующим: «Будьте свидетелями в том, что он сам исповедал о себе, ибо я хочу донести о нем епископу».

Тот же способ использовал Саллаца далла Педрада{261}, чтобы почтить одну даму. Говоря с ней, он превознес многие ее отменные качества и в том числе красоту; она же отвечала, что не считает себя достойной такой похвалы, ибо уже стара. А он ответил: «От старости в вас – лишь ваше подобие ангелам, первым и самым древним существам, сотворенным Богом».

LXV

И в шуточных фразах – для укола, и во фразах торжественных – для прославления бывает хороша подходящая к делу метафора, особенно если ее используют для ответа, причем отвечающий сохраняет именно ту метафору, которую употребил собеседник.

Вот какой получил ответ мессер Палла де Строцци{262}, который, покинув Флоренцию, послал туда одного из своих слуг и сказал как бы с угрозой: «Передашь от меня Козимо Медичи{263}, что курочка потихоньку высиживает цыплят». Посланец передал порученное, и Козимо не задумываясь ответил: «А ты от меня передай мессеру Палле, что трудно курочке высиживать яйца вдали от гнезда»{264}.

Также метафорой тонко похвалил мессер Камилло Поркаро{265} синьора Маркантонио Колонну{266}. В одной из своих речей восхвалив нескольких знатных лиц, прославленных на поле брани, мессер Камилло среди других с почетом упомянул и его. Узнав об этом, Колонна поблагодарил его и прибавил: «Вы, мессер Камилло, поступили со своими друзьями так, как иные купцы – со своими монетами: они, если найдут среди своих денег пару фальшивых дукатов, чтобы от них избавиться, скрывают их среди множества настоящих и так сбывают. Так и вы, чтобы почтить меня, хоть я этого и не заслужил, упомянули меня рядом со столь доблестными и замечательными людьми, что ради их заслуг и я сойду за добрую монету». Мессер Камилло ответил: «Фальшивомонетчики обычно так золотят поддельные дукаты, что они на глаз кажутся лучше настоящих. И если бы существовали алхимики, умеющие проверять людей, как проверяют дукаты, они легко взяли бы вас на пробу, заподозрив, что вы фальшивы. Потому что вы чеканены из намного более красивого и блестящего металла, чем все другие».

Вот как одна метафора становится общей в высказываниях одного и другого рода. Можно привести и другие бесчисленные примеры этого, особенно среди высказываний серьезных. Как, например, Великий Капитан сидел однажды за пиршественным столом, где было так много людей, что не досталось места двум дворянам-итальянцам, прекрасно проявившим себя в бою. Он тут же поднялся сам, повелел всем встать и найти место для этих двоих, сказав: «Дайте сесть этим двум господам; если бы не они, нам, всем остальным, сейчас было бы нечего есть». В другой раз он сказал Диего Гарсии{267}, который уговаривал его уйти из опасного места, по которому била артиллерия: «Если Бог не вселил страха в ваше сердце, зачем вы хотите вселить его в мое?» А когда нынешнему французскому королю Людовику{268} вскоре после его коронации сказали, что настал час покарать врагов, нанесших ему много обид в бытность его герцогом Орлеанским, он ответил, что не дело короля Франции мстить за обиды, нанесенные герцогу Орлеанскому.

LXVI

Еще подчас колкие остроты высказывают с определенной серьезностью, не возбуждая смеха. Например, Джем Оттоман{269}, брат Великого Турка{270}, будучи пленником в Риме, отозвался о том, как у нас в Италии обычно бьются на турнирах: «Для игры слишком много, а для серьезного дела – слишком мало». А когда ему рассказали, что король Ферранте-младший очень проворен и самой своей статью хорошо приспособлен к бегу, прыжкам, верховым упражнениям, он ответил, что в его стране этими упражнениями занимаются рабы, а знатные господа с детства изучают свободные искусства{271} и именно в них ищут себе похвалу.

Почти в том же роде, но чуть смешнее, сказанное архиепископом Флоренции кардиналу Алессандрийскому{272}: что у людей нет ничего, кроме их имущества, тела и души; но их имущество приводят в беспорядок юристы, тело – врачи, а душу – богословы.

Джулиано Маньифико откликнулся на последнюю фразу:

– Нечто похожее сказал Николетто{273}: «Едва ли найдешь юриста, что сам судится, врача, что пьет лекарства, и богослова, который живет как добрый христианин».

LXVII

Мессер Бернардо, улыбнувшись, продолжал:

– Примеров в таком роде, высказанных государями и весьма значительными людьми, бесчисленное множество. Но часто смешными бывают и сравнения, вроде того, как наш Пистойя писал к Серафино{274}: «Пришли мне обратно тот большой чемодан, что похож на тебя»; ведь, если помните, Серафино действительно чем-то очень напоминал чемодан. Некоторым кажется забавным сравнивать мужчин и женщин с лошадьми, собаками, птицами, а то и с сундуками, скамьями, каретами, подсвечниками; подчас это выходит остроумно, а иногда – абсолютно пресно. Так что и в сравнениях надо сообразовываться с местом, временем, лицом и всем остальным, о чем мы уже не раз говорили.

– Забавное сравнение, – сказал синьор Гаспаро Паллавичино, – сделал наш синьор Джованни Гонзага, сравнив своего сына Алессандро с Александром Великим{275}.

– Я об этом ничего не слышал, – ответил мессер Бернардо.

– Играл однажды синьор Джованни в три кости и, как обычно, проиграл много дукатов, но все-таки не сдавался. А синьор Алессандро, его сынок, который хоть и совсем еще мальчик, но играет не менее азартно, чем отец, внимательно следил за ним с ужасно огорченным видом. Граф Пьянелла{276}, со многими другими благородными людьми присутствовавший при этом, сказал: «Глядите-ка, государь, как огорчен синьор Алессандро вашим проигрышем, но мучительно ждет, что вы хоть раз выиграете и ему от этого что-нибудь перепадет. Уж вы утешьте его; пока не спустили все, дайте ему хоть один дукат, пускай и он пойдет поиграть с товарищами». Синьор Джованни отозвался на это: «Вы ошибаетесь; Алессандро о таких пустяках не думает. Но, как пишут, Александр Великий, еще будучи мальчиком, расплакался, услышав, что его отец Филипп выиграл большое сражение и овладел неким царством, – а когда его спросили, почему плачет, ответил: „Отец завоевал столько стран, что, боюсь, на мою долю уже не останется, что завоевывать“{277}. Вот и мой сын печалится чуть не до слез, видя, как проигрывает отец. Боится, я проиграю столько, что ничего не оставлю ему для проигрыша».

LXVIII

Слушатели посмеялись, а мессер Бернардо продолжал:

– Также надо избегать в острословии какого-либо неблагочестия, ибо, начав с этого, переходят к богохульным насмешкам, измышляя все новые, будто ищут славы в том, что заслуживает не только порицания, но тяжелой кары. Это мерзко; и любителей показать свое остроумие через непочтение к Богу любой благородный человек должен изгонять из своего круга общения. Равно как тех, чьи речи полны бесстыдства и грязи, тех, которые, не стыдясь присутствия женщин, кажется, находят себе утеху, вводя их в краску стыда, и только для этого и подыскивают остроты и шутки.

Так, в этом году в Ферраре на одном пиршестве в присутствии многих дам оказались флорентиец и сиенец. А как вы знаете, флорентийцы и сиенцы обычно между собой враждуют. И сиенец, желая поддеть флорентийца, сказал: «Мы поженили императора на Сиене, а Флоренцию дали ему в приданое», – потому что тогда шла молва, будто сиенцы дали какую-то сумму денег императору и он взял Сиену под свое покровительство. Флорентиец немедля ответил: «Вот на Сиене первой и устроим хорошую скачку (он выразился на французский лад, но слово употребил итальянское), а о приданом потом на досуге поспорим». Как видите, сказано было весьма находчиво, но в присутствии женщин прозвучало сально и непристойно{278}.

LXIX

– Да женщины только и рады об этом послушать, – рассмеялся синьор Гаспаро Паллавичино. – А вы хотите отнять у них такое удовольствие! Лично я чаще краснею от слов, какие подчас отпускают женщины, чем от тех, что говорят мужчины.

– Я не о тех женщинах говорю, – сказал мессер Бернардо, – но о добропорядочных, которые достойны уважения и чести со стороны любого благородного человека.

– Хорошо бы вывести точное правило, как распознавать их, – отозвался синьор Гаспаро, – потому что те, которые наружно кажутся лучшими, на деле отнюдь не таковы.

Мессер Бернардо только улыбнулся:

– Не будь здесь нашего синьора Маньифико, который повсюду слывет покровителем женщин, я взял бы на себя труд вам ответить; но не хочу пытаться обойти его.

– Женщины не нуждаются в защитнике против столь жалкого обвинителя, – заметила с улыбкой синьора Эмилия. – Оставьте синьора Гаспаро при его извращенном мнении, возникшем, скорее всего, оттого, что он просто никогда не встречал женщины, которой бы приглянулся, а не от каких-то недостатков, присущих женщинам. И продолжайте, пожалуйста, рассказ о шутках.

LXX

– По правде сказать, синьора, – отвечал мессер Бернардо, – кажется, я привел уже много случаев, когда можно вставить остроумное высказывание, которое только выиграет, если сопровождается умелым рассказом. Но можно привести и много других, – например, когда рассказываются вещи, в преувеличении или преуменьшении безмерно превосходящие всякое вероятие.

Марио да Вольтерра{279} говорил в этом роде, рассказывая об одном прелате, который считал себя столь великим человеком, что, входя в собор Святого Петра, пригибался, чтобы не задеть головой архитрав дверей. Да и наш Маньифико как-то рассказывал здесь, будто его слуга Гольпино – настолько худой и сухопарый, что однажды утром, раздувая в камине огонь, был подхвачен дымом и взлетел до самого верха камина; ему повезло лишь, что он застрял в решетке, и его не вынесло вместе с дымом в трубу.

Еще хорош рассказ мессера Агостино Бевадзано{280}. Один скупердяй, не желавший продавать пшеницу, пока она была дорога, потом, увидев, что цена сильно упала, от отчаяния повесился на потолочной балке у себя в спальне. Слуга его услышал шум и поспешил в спальню, где, увидев хозяина повешенным, немедля перерезал веревку и спас его от смерти. Едва придя в себя, хозяин вычел у слуги из жалованья за перерезанную веревку.

Кажется, к тому же роду относится и сказанное Лоренцо Медичи одному скучному шуту: «Ты хоть защекочи меня, рассмешить все равно не сумеешь». Подобным образом ответил он одному глупцу, который однажды утром застал его слишком поздно в постели и пустился в упреки, говоря: «Я уже побывал на Новом рынке и на Старом, потом за воротами Сан-Галло, обошел по своим делам вокруг стен и сделал тысячу других вещей. А вы все спите?» Лоренцо сказал ему: «То, что я увидел во сне за этот час, стоит больше всех дел, что вы переделали за четыре»{281}.

LXXI

Еще хорошо выходит, когда в своем ответе человек порицает то, что будто бы не имел намерения порицать. Однажды маркиз Мантуи Федерико{282}, отец нашей синьоры герцогини, сидел за столом со многими благородными мужами; когда суп уже был съеден, один из них, со словами: «Государь маркиз, простите меня», принялся хлебать остатки бульона прямо из супницы. Маркиз не задумываясь ответил: «Ты проси прощения у свиней, а меня ты ничем не обидел». Еще говорил мессер Николо Леонико{283}, обличая одного тирана, имевшего ложную славу щедрого человека: «Подумать только, какая обитает в нем щедрость: он раздает не только свое достояние, но и чужое».

LXXII

Еще один весьма тонкий вид шуток состоит в некоторой утайке: говорится одно, а молчаливо подразумевается другое. Я не имею в виду прямую противоположность, когда карлика называют великаном, а черного – белым или безобразного – красавцем, потому что контраст здесь слишком явственен, – хоть иногда и это бывает смешно, – но когда с самым серьезным видом мы для забавы говорим не то, что имеем на уме.

Один дворянин рассказывал мессеру Агостино Фольетте{284} явную ложь и, видя, что ему мало верят, утверждал ее с великой настойчивостью. Наконец мессер Агостино сказал: «Сударь, если я могу надеяться на добрую услугу с вашей стороны, будьте любезны, перестаньте. Я не верю тому, что вы говорите». Но тот настаивал – и теперь уже с клятвой, – будто говорит чистую правду. Тогда мессер Агостино ответил: «Коль это вам так нужно, из добрых чувств к вам я поверю; ибо, в самом деле, я мог бы сделать для вас даже и большее».

Что-то похожее сказал Джованни ди Кардона{285} об одном человеке, желавшем уехать из Рима: «По-моему, он зря это задумал. Такой мерзавец, оставшись в Риме, со временем мог бы сделаться кардиналом». Или то, что сказал Альфонсо Сантакроче{286} вскоре после того, как кардинал Павийский нанес ему какое-то оскорбление. Случилось ему вместе с несколькими дворянами прогуливаться в окрестностях Болоньи, близ места, где производились казни. Увидев там недавно повешенного, он задумчиво посмотрел на него и сказал так громко, что все услышали: «Счастливчик: тебе уж больше не придется иметь дело с кардиналом Павийским!»{287}

LXXIII

Этот род шуток с ироническим оттенком хорошо подходит людям высокого положения, ибо, совмещая в себе достоинство и остроту, он применим как в развлечениях, так и в делах серьезных. Поэтому его использовали многие древние мужи, в том числе и весьма чтимые, как Катон, Сципион Африканский Младший и другие; но превосходнейшим в нем считают Сократа, а в наши времена – короля Альфонса Первого Арагонского{288}. Однажды утром, собираясь позавтракать, он снял многие драгоценные перстни, которые обычно носил, чтобы не замочить их при мытье рук, и не глядя протянул их первому, кто оказался рядом. Этот слуга подумал, что король не обратил внимания, кому их отдал, и за другими, более важными мыслями может легко забыть об этом, – в чем еще больше уверился, видя, что король о них не спрашивает. Проходили дни, недели, месяцы, и, не слыша о них ни слова, он был уже вполне убежден, что все улеглось. Так прошел почти год, и снова утром, когда король собирался завтракать, тот слуга встал перед ним и протянул руку, чтобы принять от него перстни. Тогда король, наклонившись к его уху, сказал: «Хватит с тебя и тех, а эти пригодятся кому-нибудь еще». Сами видите, как это изречение остро, разумно, царственно и поистине достойно великодушия какого-то нового Александра.

LXXIV

Сходен с этим, ироническим родом шуток и другой: когда чему-то отнюдь не похвальному дают почетные наименования. Великий Капитан, на другой день после битвы при Чериньоле{289}, когда дело было уже совершенно покончено, встретил одного из своих рыцарей облеченным в доспехи, роскошные до невозможности, словно он приготовился к бою. При виде его Великий Капитан сказал, обращаясь к дону Уго де Кардона{290}: «Все, можно уже не бояться бури: явился святой Эльм». Вы же знаете, что святой Эльм всегда является морякам после бури, подавая знак, что море успокоилось; и Великий Капитан таким сравнением уколол этого рыцаря, желая сказать, что его явление во всеоружии означает, что опасность полностью миновала.

Синьор Оттавиано Убальдино{291} был как-то во Флоренции в кругу некоторых именитых граждан; и когда зашел разговор о солдатах, один из этих горожан спросил его, не знает ли он Антонелло да Форли{292}, который тогда бежал из Флорентийской республики. А когда синьор Оттавиано сказал в ответ: «Я с ним не знаком лично, но всегда слышал о нем как о шустром бойце», другой флорентиец сказал: «Да уж, в самом деле шустрый: уходит, еще не попросив, чтобы его отпустили».

LXXV

Среди острот можно назвать также такие, когда человек слышит в речи собеседника то, чего собеседник не хотел бы сказать. Именно так ответил наш государь герцог кастеллану{293}, сдавшему крепость Сан-Лео, когда это герцогство было отнято папой Александром и отдано синьору герцогу Валентино{294}. В то время, о котором я говорю, наш государь герцог был в Венеции, и к нему постоянно приходили туда многие его подданные, по секрету передавая ему известия о том, как идут дела в государстве. Среди других пришел и тот кастеллан, который, после того как постарался оправдаться перед ним как только мог, сваливая все на невезение, сказал: «Государь, не сомневайтесь, у меня хватит мужества сделать все, чтобы стало возможно вернуть Сан-Лео». Государь герцог ответил на это: «Не трудись; как его потеряли, точно так можно и вернуть».

Бывают еще такие высказывания, когда человек, хорошо известный своим умом, говорит что-то такое, что кажется идущим от глупости. Как однажды мессер Камилло Палеотто сказал об одном человеке: «Этот дурак как только стал богатеть, так сразу и помер»{295}.

Сходно с этим способом некое колкое притворство, когда человек, как уже сказано, весьма разумный, делает вид, будто не понимает того, что на самом деле прекрасно понимает. Так однажды маркиз Мантуи Федерико ответил одному зануде, который докучал ему, жалуясь, что какие-то его соседи силками ловят голубей с его голубятни, и при этом держал в руке одного, запутавшегося в силке лапой, – так, как он нашел его мертвым, вместе с силком. Маркиз сказал, что поручит разобраться с этим делом. Но зануда, не унимаясь, все твердил о нанесенном уроне, показывая на удавленного голубя и говоря: «Так что же, что же мне, по-вашему, государь, делать-то?» Наконец маркиз сказал: «По-моему, похоронить этого голубя в церкви все-таки совершенно невозможно, поскольку он, надо полагать, удавился от отчаяния».

Близко к этому сказанное Эннию Спиционом Назикой. Однажды Сципион пошел к Эннию, желая о чем-то переговорить, и с улицы позвал его по имени, но откликнулась служанка Энния, сказав: «Хозяина нет дома». При этом Сципион явственно слышал, как сам Энний наказывает служанке ответить, будто его нет дома. Так он и ушел ни с чем. Через какое-то время пришел Энний к дому Сципиона и тем же самым образом стал вызывать его снизу. Сципион громко сказал: «Его нет дома». – «Как так? – вскричал Энний. – Будто я не знаю твой голос!» – «Экий ты невежа, – отвечал Сципион. – В прошлый раз я поверил твоей служанке, что тебя нет дома, а ты сейчас не веришь мне самому»{296}.

LXXVI

Еще удачно выходит, когда человека уязвляют в то самое место, куда он прежде уязвил собеседника. Так поступил Алонсо Карильо. У себя в Испании, состоя при дворе, он за некоторые юношеские и не очень тяжелые проступки был по приказу короля заключен в тюрьму, где провел одну ночь. На следующий день он был освобожден и, придя во дворец, вошел в некую залу, где находилось множество рыцарей и дам. И синьора Боадилья, смеясь над его арестом, сказала ему: «Синьор Алонсо, я была очень огорчена вашим несчастьем: ведь все, кто вас знает, думали, что король, скорее всего, прикажет вас повесить». Алонсо тут же отпарировал: «Синьора, и я ужасно этого боялся; но все-таки надеялся, что вы упросите отдать вам меня в мужья». Видите, как было остро и находчиво сказано; ибо в Испании, как и во многих других странах, есть обычай: если кого-то ведут на виселицу и какая-нибудь публичная девка попросит отдать ей этого человека в мужья, то ему даруют жизнь{297}.

Подобным образом ответил и живописец Рафаэль двум кардиналам, с которыми был коротко знаком. Они, желая заставить его высказаться, в его присутствии судачили об одной написанной им картине, где были изображены святые апостолы Петр и Павел, говоря, будто у обоих апостолов очень уж румяны лица. Тогда Рафаэль сказал: «Не удивляйтесь, господа: я написал их так, тщательно изучив предмет. Ведь несомненно, что святые Петр и Павел даже на небесах краснеют от стыда за свою церковь, управляемую такими, как вы»{298}.

LXXVII

Остроумными также бывают высказывания, содержащие лишь скрытую приправу шутки. Так, когда один человек с великими слезами и стонами оплакивал свою жену, которая удавилась на смоковнице, другой подошел к нему, потянул за одежду и сказал: «Братец, не будешь ли так любезен дать мне отросток этого дерева, чтобы я посадил его у себя в саду?»{299}

Есть еще другие высказывания – как бы спокойные, выдержанные, произносимые неспешно и с серьезным видом. Так, один поселянин, идя с сундуком на плечах, задел им Катона и сказал: «Эй, поберегись!» – «А что, у тебя еще есть что-то на плечах, кроме этого сундука?» – отвечал Катон{300}.

Еще бывает смешно, когда человек, сделав ошибку, чтобы исправить ее, говорит что-то невпопад, так что выходит глупость, однако ведет сказанное к намеченной цели – и выкручивается из неудобного положения. Так, недавно во флорентийском совете заседали одновременно два заклятых врага, как часто бывает в этих республиках. Один из них, из дома Альтовити, задремал; и хотя его враг из дома Аламанни ничего не говорил и не должен был говорить, кто-то из сидевших рядом с ним, желая подшутить, разбудил его, толкнув локтем, и сказал: «Разве ты не слышишь, что́ говорит такой-то? Отвечай, члены синьории спрашивают твоего мнения!» И этот Альтовити, еще толком не проснувшись и не успев ничего подумать, вскакивает с места и кричит: «Синьоры, я выступаю против всего, всего, что сказал Аламанни!» Аламанни отвечает: «Ах, а я и не говорил ничего». Но Альтовити, не смущаясь, продолжает: «И против всего, что ты скажешь!»

Нечто подобное сказал маэстро Серафино, ваш урбинский медик, одному поселянину, который, получив такой удар в глаз, что он едва не вылез из орбиты, все-таки пришел к нему с надеждой на излечение. Маэстро Серафино, как только увидел глаз, сразу понял, что ничего сделать нельзя, но, чтобы выудить у поселянина деньги, наобещал со всем красноречием, что излечит его, и каждый день требовал с него платы, твердя, что через пять или шесть дней зрение к нему вернется. Бедный поселянин давал ему то немногое, что у него было; однако, увидев, что дело затягивается, стал жаловаться, говоря, что не чувствует никакого улучшения и по-прежнему ничего не различает этим глазом. Наконец, видя, что вытягивать у него деньги становится трудно, маэстро Серафино сказал: «Смирись, братец. Ты потерял глаз, никакое лечение уже не поможет. Пусть Бог будет к тебе милостив, чтобы ты не лишился и другого». Услышав это, поселянин пустился плакать и жаловаться в голос, говоря: «Маэстро, вы меня убили и украли мои деньги. Я пожалуюсь синьору герцогу» – и поднял крик на весь белый свет. Тогда разгневанный маэстро Серафино, чтобы избавиться от поселянина, закричал: «Ах ты, подлый изменник! Так ты тоже хочешь иметь оба глаза, как порядочные горожане, как состоятельные люди? Пошел вон и будь проклят!» – да с такой яростью, что бедняга поселянин, до смерти напуганный, прикусил язык и тихонько-тихонько пошел себе с Богом, думая, что сам и виноват.

LXXVIII

Еще хороший способ – когда нечто объявляют или поясняют шуткой. Однажды утром к испанскому двору явился некий рыцарь чрезвычайно отталкивающей наружности, а с ним и супруга, писаная красавица, оба одетые в белоснежный дамаск{301}. Увидев их, королева обратилась к Алонсо Карильо: «Как вам кажется эта пара в дамаске, Алонсо?» – «Государыня, – отвечал Алонсо, – мне кажется, что вот дама, а вот asco» (что по-испански означает «мерзость»).

Как-то раз Рафаэлло де’ Пацци{302} увидел послание приора Мессины{303}, которое тот посылал одной из своих дам, надписанное следующими словами: «Esta carta s’ha de dar a quien causa mi penar»{304}. – «Думается мне, – заметил Рафаэлло, – что это письмо предназначено Пабло Толосе». Представьте, как рассмеялись окружающие: всем ведь было известно, что Пабло Толоса взял в долг у приора десять тысяч дукатов, и тот, привыкший жить на широкую ногу, ума приложить не мог, как получить их обратно.

Похоже на это, когда в форме совета делается шутливое предостережение, но прикровенно. Как, например, сказал Козимо Медичи одному своему другу, который был весьма богат, но малообразован и по протекции Козимо получил назначение на важную службу вне Флоренции. Когда при своем отъезде он стал расспрашивать Козимо, как ему наилучшим образом вести себя на этой своей должности, Козимо ответил: «Ходи в розовом да говори поменьше»{305}.

В том же роде ответил наш граф Лудовико одному приятелю, который хотел проехать неузнанным через какое-то опасное место и не знал, в кого ему переодеться. Когда он спросил об этом графа, тот сказал: «Оденься доктором или в какую другую одежду умного человека»{306}. А Джаннотто де’ Пацци{307} так сказал тому, кто хотел сшить себе надоспешный камзол всех цветов, какие только можно найти: «Собери слова и дела кардинала Павийского»{308}.

LXXIX

Смешны бывают также вещи несообразные сами по себе. Как однажды мессеру Антонио Риццо сказали об одном человеке из Форли: «Сами можете понять, что он дурак: у него и имя – Бартоломео!»{309} Или еще: «Зачем тебе нужен маэстро Сталла, если у тебя нет лошадей?»{310}; или еще: «Да у него все есть, только в кошельке и в голове пусто».

Иногда бывают смешны утверждения, кажущиеся последовательными. Недавно об одном нашем друге прошел слух, будто он подделал отказ от какого-то церковного бенефиция в свою пользу. А после этого, когда заболел другой священник, Антонио Торелло{311} сказал ему: «Что зеваешь и не посылаешь за нотариусом? Поторопись, чтобы и этот приход из рук не ушел».

Но подчас смешны и утверждения непоследовательные. Когда недавно папа вызвал мессера Джован Луку да Понтремоло{312} и мессера Доменико далла Порта{313} – оба они, как вы знаете, горбуны – и назначил их аудиторами, говоря, что хочет «выправить Роту»{314}, мессер Латино Джовенале{315} сказал: «Зря святейший отец надеется, что два скрюченных выправят ему колесо».

LXXX

Часто бывает смешно, когда человек допускает то, что ему говорят, и даже больше, но делает вид, будто понял это в ином смысле. Когда капитан Перальта уже выехал в поле для поединка с Алданой, капитан Молар, бывший секундантом Алданы, спросил Перальту под клятвой, не держит ли он при себе заговора или какого-то волшебства для сохранения от раны. Перальта поклялся, что при нем нет ни ладанки с молитвой, ни волшебства, ни реликвий, ни какой-то другой святыни, в помощь которой он верит. Тогда Молар, желая уколоть его тем, что он выкрест, сказал: «Не трудитесь перечислять; я верю даже без клятвы, что вы и в самого Христа не верите»{316}.

Еще удачным бывает в подобных случаях своевременное использование метафор. Как, например, наш маэстро Марко Антонио{317} ответил Боттоне да Чезена, донимавшему его своим языком: «Эх, Боттоне, Боттоне! Смотри, быть тебе пуговичкой, проденут тебя в пеньковую петельку»{318}. В другой раз, когда маэстро Марко Антонио написал очень длинную комедию в нескольких действиях, тот же Боттоне сказал ему: «Чтобы поставить на сцене вашу комедию, для декораций понадобится весь лес, сколько есть в Славонии»{319}. Маэстро Марко Антонио ответил: «А чтобы поставить твою трагедию, хватит всего трех бревен»{320}.

LXXXI

Еще часто говорится слово с каким-то скрытым значением, далеким от того, которое, казалось бы, имеется в виду. Как сказал, например, синьор префект, слыша разговор об одном капитане, который в свое время то и дело терпел поражения на поле боя, а тут по какой-то большой удаче одержал победу. Тот, кто об этом рассказывал, говорил, что когда помянутый капитан только прибыл в эти края, то был одет поверх доспехов в прекраснейший камзол вишневого цвета, который затем надевал после каждой победы. Услышав это, синьор префект сказал: «Ну так этот камзол у него, вероятно, и сегодня новехонек».

Не меньше возбуждает смех, когда человек отвечает на то, чего собеседник не говорил, или притворяется, будто считает, что собеседник сделал то, чего он на самом деле не делал, хотя и должен был сделать. Андреа Кошья{321} однажды пришел к одному дворянину, а тот, сам сидя, неучтиво не предложил место гостю. Андреа сказал: «Поскольку ваша милость так настаивает, я из послушания сяду» – и сел.

LXXXII

Еще смешно, когда человек потешным образом признается в какой-то провинности. Однажды я сказал капеллану государя герцога, что у моего господина{322} был капеллан, который вычитывал мессу еще быстрее, чем он. Капеллан ответил: «Но ведь это невозможно». А потом прошептал мне на ухо: «Знайте, что я пропускаю третью часть тайных молитв».

Когда в Милане умер один приходской священник, Бьяджино Кривелло{323} попросил себе этот приход у герцога, который, однако, имел намерение отдать его другому. Наконец, видя, что прочие доводы бесполезны, Бьяджино сказал: «Как так? Я сам убил этого священника, а вы мне его приход дать не хотите?»{324}

Еще часто бывает забавно, когда кто-то желает невозможного. Как-то один из наших друзей смотрел на упражнения присутствующих здесь синьоров с оружием, растянувшись на ложе, и говорил: «Ах, как было бы славно, будь это тоже упражнением для храброго мужчины и настоящего воина!»

Еще удачный и сочный образ речи, особенно для важных и авторитетных лиц, – отвечать противоположно тому, чего хотелось бы собеседнику, но не сразу и как бы с оттенком раздумья и колебания. Как-то случилось королю Альфонсу Первому Арагонскому подарить своему слуге доспехи, лошадей и дорогие одежды, ибо тот сказал ему, что минувшей ночью увидел во сне, как его величество дает ему все эти вещи. А спустя немного времени тот же слуга сказал, что накануне ночью видел, как король дает ему изрядную сумму золотых флоринов. Тогда король сказал: «Впредь не верьте снам; они лгут».

В этом же роде ответил папа епископу Червии, который, желая узнать, что у него на уме, сказал ему: «Святейший отец, по всему Риму, да и здесь во дворце, только и разговору, что ваше святейшество намерено назначить меня губернатором»{325}. – «Ну и пускай себе говорят, – сказал папа. – Эдакие плуты! Не бойтесь; ничего подобного!»

LXXXIII

Можно было бы рассказать, господа, и о многих других ситуациях, дающих повод для смешных высказываний всякого рода. Например, когда говорят с робостью, или с удивлением, или с нелепой угрозой, или с неудержимой яростью, а кроме того, когда приводят необычные случаи, способные вызвать смех; подчас это – когда человек замолкает в изумлении, подчас – сам неуместный смех. Но кажется, сказанного уже достаточно, поскольку шутки, состоящие в словах, по-моему, умещаются в границах, которые мы очертили в этой беседе.

Те же, что выражаются в действии, хоть бесконечно разнообразны, однако их можно свести в немногие виды. Но как в первом, так и во втором роде главное – обмануть ожидание: ответить иначе, нежели ожидает собеседник. И если хотим, чтобы шутка была принята, она должна быть приправлена или таким обманом, или притворством, или насмешкой, или порицанием, или сравнением, или чем-либо еще. И хотя все шутки возбуждают смех, но этим смехом они оказывают различное воздействие: ибо одни имеют в себе определенную элегантность и умеренно забавны, другие уязвляют – когда неявно, а когда публично; иные имеют в себе долю скабрезности, иные вместе со смехом вводят в краску стыда, иные отчасти даже сердят. Но в любом случае следует учитывать расположение душ слушателей; ибо у удрученных бедствием шутки часто только усиливают горе, и есть болезни, которые только тем сильнее разгораются, чем больше против них применяют лекарства.

Итак, если придворный в своих остротах и шутках считается со временем и лицами, со своим положением и не слишком часто прибегает к ним (потому что поистине раздражает, если кто весь день, при любом разговоре и подчас совершенно некстати только этим и занимается), можно назвать его острословом. Пусть только остережется быть столь острым и колким, что его сочтут злоязычным, и уязвлять беспричинно, а тем более с открытой ненавистью, людей или слишком могущественных (что совершенно безрассудно), или слишком слабых (что жестоко), или слишком преступных (что бесполезно), или говорить вещи, обидные для тех, кого он не хочет обидеть (что грубо и глупо). Ибо некоторые будто видят свой долг в том, чтобы жалить без разбора кого угодно и при любом случае, а там будь что будет. Иные ради красного словца не стесняются даже запятнать честь благородной дамы, что уже дело вовсе безобразное, достойное тяжкой кары; ведь в этом случае женщин можно причислить к слабым: уязвлять их – дело недостойное, ибо они, не владея оружием, не могут защитить себя.

Но и помимо всего сказанного, человек, желающий слыть приятным в беседе и остроумным, должен от природы быть способен к любым видам галантной речи, сообразуя с ними свои повадки, жесты и облик. Чем более его вид будет серьезен и невозмутим, тем более сочным и остроумным покажется то, что он говорит.

LXXXIV

Ну а вы, мессер Федерико, рассчитывая отдохнуть под этим облетевшим деревом под мои сухие разглагольствования, вероятно, уже пожалели об этом, и вам кажется, что вы зашли в харчевню в Монтефьоре. Поэтому будет хорошо, если вы, как опытный скороход, выйдете несколько раньше обычного, чтобы успеть пройти весь путь, избежав ночлега в дурной гостинице.

– Нет-нет, – ответил мессер Федерико. – Я пришел в такую хорошую гостиницу, что думаю задержаться здесь подольше, чем рассчитывал сначала. Так что, пожалуй, отдохну еще, пока вы не доведете до конца начатое рассуждение, от которого у вас осталась еще одна часть, заявленная вами в начале беседы: я имею в виду то, что вы называете розыгрышем, и нехорошо будет вам обмануть нашу честную компанию. Но поскольку вы уже прочли нам прекрасную лекцию о шутках и вселили в нас смелость к использованию их, приводя в пример столь выдающиеся умы, столь великих людей, князей, королей, пап, то я вполне уверен, что в розыгрышах вы внушите нам такую отвагу, что мы осмелимся обратить какие-то из них даже против вас!

– Вы будете не первые, – смеясь, ответил мессер Бернардо. – Но может быть, вам и не удастся. Меня столько разыгрывали, что я от всего берегусь, как те собаки, которые, обварившись кипятком, боятся и холодной воды. Но раз уж вы хотите, чтобы я говорил и на эту тему, надеюсь, что смогу обойтись немногими словами.

LXXXV

Мне кажется, розыгрыш есть не что иное, как дружеский обман в чем-то, что не обидно, или если уж обидно, то совсем немного. И как когда в шутках говорят против ожидаемого, так в розыгрышах вызывает смех то, что поступают против ожидаемого. И они тем больше нравятся и получают похвалы, чем они умнее и скромнее; а кто разыгрывает, не разбирая, с кем это допустимо, а с кем нет, тот часто наносит обиду, из чего потом возникают недоразумения и тяжелая вражда. Но ситуации, когда бывает возможно затеять розыгрыш, почти те же самые, в которых рождаются шутки.

Чтобы не повторяться, скажу только, что розыгрыши бывают двух родов, каждый из которых можно, в свою очередь, разделить на много разновидностей. Один род – когда кого-то искусно разыгрывают каким-нибудь тонким и забавным способом. Второй – когда расставляются как бы сети с некой приманкой, а человек спешит обмануть себя сам.

Пример первого рода – это розыгрыш, который недавно устроили двум знатным госпожам, чьи имена я называть не буду, посредством одного испанца по прозванию Кастильо.

– Да почему же вы не хотите их назвать? – спросила синьора герцогиня.

– Не хочу, чтобы они приняли это в обиду, – ответил мессер Бернардо.

– Нет ничего неприличного в том, чтобы устраивать розыгрыши и с государями, – сказала с улыбкой синьора герцогиня. – Я сама не раз слышала, как разыгрывали и герцога Федерико, и короля Альфонсо Арагонского, и королеву Изабеллу Испанскую, и многих других великих монархов; и они не только не обижались, но и щедро награждали тех, кто это затевал.

– Нет, все равно я их называть не буду, – повторил мессер Бернардо.

– Ладно, рассказывайте так, как вам нравится, – согласилась синьора герцогиня.

И мессер Бернардо продолжил:

– Некоторое время назад при одном известном мне дворе один благородный придворный нанял в слуги некоего бергамского крестьянина, который так красиво одевался и с таким усердием прихорашивался, – хотя его делом было только следить за быками, ибо никакого другого ремесла он не знал, – что, если кто не слышал его речь, то принял бы его за изысканного кавалера. Так вот, двум упомянутым госпожам рассказали, будто прибыл ко двору испанец, служивший у кардинала Борджиа{326}, по фамилии Кастильо – талантливейший человек, музыкант, мастер танцевать и плясать и самый смышленый придворный во всей Испании. И обе эти синьоры, имея величайшее желание поговорить с ним, немедленно за ним послали и после самого почетного приема усадили и при всех принялись беседовать с ним, выказывая величайшее уважение; хотя почти все бывшие там знали, что он всего лишь бергамский скотник. И, видя, как почтительно обращаются с ним эти синьоры, какой честью окружают его, все помирали со смеху; тем более что этот молодец не говорил иначе как только своим мужицким бергамским говором. Но рыцари, устроившие розыгрыш, загодя уже сказали тем синьорам, будто испанец, кроме прочих своих талантов, великий мастер разыгрывать и превосходно говорит на всех языках, а особенно хорошо на ломбардском сельском наречии; так что дамы верили, будто испанец прикидывается, и то и дело, обращаясь в изумлении одна к другой, восклицали: «Нет, вы только послушайте, как он ловко копирует этот язык!» Словом, все время, сколько длилась эта их беседа, присутствующие надрывали бока от смеха; и нужно было, чтобы сам он много раз своими повадками выдал свое низкое происхождение, пока обе эти синьоры наконец с великим трудом поверили, что он был тем, кем был.

LXXXVI

Розыгрыши такого рода мы наблюдаем едва ли не каждый день; но среди прочих удовольствие доставляют те, которые вначале пугают, а потом оказывается, что ничего страшного не было, – и тот, кого разыграли, смеется сам над собой, видя, что испугался пустяка.

Однажды случилось мне заночевать в Палье, в одной харчевне, где были со мной еще три спутника – два из Пистойи и один из Прато, которые после ужина засели, как водится, за игру. Не в долгом времени один из пистойцев, проигравшись вдрызг, остался без единого кватрино, так что от отчаяния пустился в жуткие проклятия и богохульства; с этими проклятиями он и спать пошел. Остальные двое, проведя еще сколько-то времени за картами, затеяли разыграть ушедшего. Услышав, что он храпит, погасили все светильники, закрыли печь и принялись говорить громко, едва не криком, производя страшнейший шум и делая вид, будто поспорили из-за игры. Один говорит: «Tы вытянул карту исподнизу!», другой открещивается: «А ты сверх четверки запросил; нет, играем заново!» – и все в том же духе, с таким шумом, что спавший проснулся. Слыша, что они играют и разговаривают так, будто видят карты, он продирает глаза и, не видя никакого света в комнате, говорит: «Какого черта вы орете тут всю ночь?» И заваливается в постель, собираясь спать дальше. Но товарищи, ни слова ему не отвечая, шумят по-прежнему. Он, окончательно пробудившись, удивляется: вокруг ни света, ни проблеска, а они все играют и спорят, – и говорит им: «Как вы видите карты без огня?» Один из приятелей отвечает: «Ты словно вместе с деньгами и зрение проиграл. Не видишь, что у нас две свечи горят?» Он, все еще лежа на кровати, приподымается на локтях и говорит, разъярясь: «Или я совсем пьян, или ослеп, или вы все врете!» Они встают из-за стола и ощупью идут к кроватям, смеясь с таким видом, будто думают, что это он над ними шутит; но он твердит: «Да я же говорю вам, что не вижу!» Тут те двое начинают прикидываться, будто страшно удивлены, и один говорит другому: «Слышь-ка, похоже, он правду говорит. Дай-ка сюда свечу, поглядим, может, у него что случилось с глазами». Тогда бедняга уже совершенно уверяется, что ослеп, и ревет навзрыд: «Ох, братцы мои, ослеп я!» – и начинает призывать Богородицу Лоретскую, моля, чтобы простила ему богохульства и проклятия, которые он наговорил ей, проиграв деньги. Товарищи, однако, его утешают: «Да никак это не возможно, чтобы ты не видел. Ты просто ерунду какую-то себе в голову вбил». А он все твердит свое: «Ох, не ерунда! Не вижу я вас совсем, будто и глаз во лбу не имел никогда». – «Да ты прекрасно видишь», – отвечают они ему и говорят один другому: «Смотри, как он хорошо открывает глаза! Они у него совершенно чистые! Ну кто поверит, что он не видит?» Но бедняга только плачет и молит Бога о милости. Наконец они говорят ему: «Пообещайся идти к Богородице Лоретской босым и нагим; лучше средства для тебя нет. А мы тем временем сходим в Аквапенденте и другие ближние селения, поищем врача и сделаем для тебя все, что можем». Тут же страдалец прямо на кровати становится на колени и с безмерными слезами, горько раскаиваясь в своих богохульствах, дает торжественный обет идти нагим к Богородице Лоретской, принести ей в дар пару глаз из серебра, не есть мяса в среду и яиц в пятницу, а каждую субботу поститься на хлебе и воде в честь Владычицы, если она смилуется над ним и вернет ему зрение. Оба приятеля, зайдя в соседнюю комнату, зажигают свечу и возвращаются оттуда, безмерно хохоча над беднягой. А он хоть и избавился от такой великой беды, но, как вы можете себе представить, был настолько ошеломлен пережитым страхом, что не мог не только смеяться, но даже и говорить. А друзья все не переставали наседать на него, убеждая, что он обязан исполнить все данные им обеты, поскольку получил милость, о которой молился.

LXXXVII

Для другого рода розыгрышей, когда человек сам себя обманывает, нет лучшего примера, чем случай, бывший не так давно со мною. В один из дней минувшего Карнавала монсиньор кардинал Святого Петра во Узах{327}, который знает, как я люблю в маске разыгрывать монахов, устроив загодя все, что у него было на уме (потом откроется, что именно), подошел вместе с монсиньором Арагонским{328} и некоторыми другими кардиналами к окнам в Банках{329} с таким видом, будто они собираются смотреть на маскарадное шествие, какое обычно бывает в Риме. Тем временем проезжал верхом в маске и я. И, увидев монаха, который стоял на одной стороне улицы как будто замечтавшись, подумал, что мне повезло, и кинулся к нему, как голодный сокол на сурка. Спросил его, кто он, он ответил. Я сделал вид, будто знаю его, и стал изо всех сил уверять, что его, по причине каких-то порочащих сведений, сейчас разыскивает барджелло{330}, а в утешение предложил проехать со мной до канцелярии, а там, мол, я его на какое-то время спрячу. Монах, перепуганный, весь дрожа, казалось, не знал, что делать. Он твердил, что боится быть арестованным, если уедет слишком далеко от Сан-Чельсо{331}. Но я столько наговорил ему в ободрение, что он все-таки влез на лошадь и уселся за мной. Я, решив, что уже у цели, поворачиваю коня к Банкам; конь идет, подскакивая и лягаясь во все стороны. Представляете себе зрелище: монах сидит верхом за человеком в маске, мантия развевается по ветру, голова болтается туда-сюда, весь вид такой, будто он вот-вот сверзится. Глядя на эту картину, эти господа начинают метать яйца из окон; за ними – банкиры и все, кто там был; словом, яйца летят не хуже, чем град с неба, а попадают почему-то все больше по мне. Я-то, конечно, не очень этим озабочен – ведь я же в маске – и думаю, что весь этот смех над монахом, а не надо мной; и так и разъезжаю вперед-назад по Банкам, при всей этой буре над моей головой; хотя монах уже едва не плача умоляет меня дать ему сойти, чтобы не наносить такого бесчестия монашескому одеянию. А потом, мошенник этакий, украдкой подхватывает яйца, протянутые ему кем-то из конюхов, поставленных там нарочно, и, прижавшись ко мне вплотную, как будто чтобы не упасть, начинает разбивать их мне то о грудь, то об голову, то прямо об лоб; словом, всего меня приводит в надлежащий вид. И наконец, когда все уже устали хохотать и бросать яйца, он спрыгивает с лошади, откидывает назад капюшон, обнажая богатую копну волос, и с поклоном говорит: «Мессер Бернардо, я тот парень из конюшни Святого Петра во Узах, который приставлен ходить за вашим мулом». Тут уж не знаю, чего было для меня больше – горя, гнева или стыда. Чтобы избежать худшего, я обратился в бегство к дому и в следующее утро боялся высунуть нос на улицу; но смех от этого розыгрыша не смолкал не только весь следующий день, но продолжается, наверное, и до сих пор.

LXXXVIII

И после того как компания снова изрядно посмеялась над рассказом, мессер Бернардо продолжил:

– Есть еще очень приятный способ розыгрыша (он же и удобная возможность для шутки), когда притворяешься уверенным, что человек хочет сделать то, чего в действительности делать не собирается. Подобно тому как случилось со мной в Лионе, на мосту. Однажды вечером после ужина мы шли вместе с Чезаре Беккаделло{332}, шутили, а потом принялись хватать друг друга за руки, как будто собираемся бороться, потому что нам показалось, что на мосту никого нет. В это время подошли два француза, которые, видя нашу борьбу, спросили, что происходит, и стали разнимать нас, думая, что между нами все всерьез. Тогда я говорю: «Помогите мне, господа, ибо этот дворянин, бедняга, при некоторых фазах луны теряет рассудок и как раз сейчас пытается броситься с моста в реку». Эти двое сейчас же кидаются к Чезаре и, вместе со мной схватив его, крепко держат. Он, говоря мне, что я одурел, с силой вырывается у них из рук, но они только крепче держат его. Прохожие, видя всю эту свалку, гурьбой бегут к нам, и чем больше мой Чезаре отбивается руками и ногами, входя уже в бешенство, тем больше собирается народ. Видя, с какой силой он сопротивляется, все твердо убеждаются в том, что он хочет прыгнуть в реку, и только более рьяно стискивают его. Наконец, целая толпа народу тащит его волоком до харчевни, всего расхристанного и без берета, белого от ярости и стыда, ибо, что бы он ни говорил, ничего ему не помогает; французы его не понимают, а я, провожая его до харчевни, только и могу горевать о злосчастном приключении с беднягой, который вот так запросто попал в сумасшедшие.

LXXXIX

Но, как уже было сказано, о розыгрышах можно говорить долго. Довольно дать общее правило: ситуации, из которых они возникают, – те же, что и для шуток. Примеры их бесчисленны, мы наблюдаем их ежедневно.

Можно найти среди прочего много забавных розыгрышей в новеллах Боккаччо: те, что устраивали Бруно и Буффальмакко своему приятелю Каландрино и маэстро Симоне{333}, а также много подстроенных женщинами, которые бывают поистине хитроумны и изобретательны на это дело{334}. Да и мужчин, искусных в нем, я немало знавал в свое время.

Был, например, в Падуе школяр-сицилиец по имени Понцио{335}. Однажды, увидав поселянина с парой крупных каплунов, он прикинулся, будто хочет их купить, сторговался и предложил пойти вместе до его дома, пообещав, что не только отдаст деньги, но и угостит. Так он довел его до места, где была церковь и стоявшая отдельно колокольня, которую можно было обойти кругом, и одной из своих сторон она выходила на маленькую улочку. Здесь Понцио, заранее обдумавший все, что собирался сделать, сказал поселянину: «Я поспорил на этих каплунов с одним приятелем, который говорит, что вот эта колокольня в окружности имеет целых сорок пьеди{336}, а я говорю, что нет. Прямо сейчас, перед тем как встретить тебя, я купил эту бечевку, чтобы измерить. Прежде чем идти ко мне домой, давай узнаем, кто выиграл». С этими словами он вынул из рукава бечевку, протянул один конец крестьянину и, сказав: «Дай-ка сюда», взял каплунов, держа другой конец бечевки. И, велев поселянину не сходить с места, сам, как будто для обмера, пошел вокруг колокольни, протянув за собой бечевку до стены, где начиналась та улочка. Там он забил между кирпичей в стену гвоздь, привязал к нему конец бечевки, а сам тихонько улизнул по улочке вместе с каплунами. Поселянин порядочно времени простоял на месте, ожидая, когда он кончит мерить, потом крикнул: «Эй, да скоро вы там?» – потом еще и еще раз. Наконец, поскольку ответа не было, он пошел посмотреть – и обнаружил, что бечевку держит не Понцио, а гвоздь, забитый в стене, – единственная плата за его птиц. Понцио устраивал бесчисленные розыгрыши такого рода.

Розыгрышами в подобном вкусе забавляли и многие другие, прежде Гонелла и Мельоло{337}, а теперь наш фра Мариано{338}, присутствующий здесь фра Серафино и другие известные вам. В самом деле, такой способ приемлем лишь для тех, кто этим занимается по должности; но розыгрыши придворного, я полагаю, должны быть несколько подальше от непристойности. Пусть розыгрыш не превращается в мошенничество, как у многих дурных людей, которые бродят по свету и творят всякие плутни, чтобы разжиться деньгами, измышляя то одно, то другое, и пусть не будет слишком жестоким. И, как и во всех других вещах, здесь непременно нужно соблюдать уважение и почтительность к женщинам, особенно избегая затрагивать их честь.

XC

– Вы определенно пристрастны к женщинам, мессер Бернардо, – вмешался синьор Гаспаро. – И почему это, спрашивается, мужчины должны оказывать большее уважение женщинам, чем женщины мужчинам? Разве нам не так же должна быть дорога наша честь, как им – их? По-вашему, стало быть, пусть женщины язвят мужчин словами и насмешками, когда им угодно, безо всякого удержу, а мужчины пусть помалкивают, да еще в придачу и благодарят их?

– Я совсем не за то, чтобы женщины в шутках и розыгрышах нарушали те правила, о которых мы уже говорили, – ответил мессер Бернардо. – Я говорю о том, что они могут с большей свободой поддевать мужчин в том, что касается нецеломудрия, чем мужчины – поддевать их. Это мы сами установили такой порядок, что для нас распутство – не порок, не недостаток, не что-либо гнусное, зато для женщин – столь крайнее бесчестье и позор, что любая, о которой однажды прошла дурная молва, хоть ложная, хоть правдивая, остается опороченной навсегда. И поскольку, затрагивая честь женщины, мы рискуем нанести ей тяжкое оскорбление, я и говорю, что вышучивать их надо в другом, а в этом – воздерживаться. Ибо шутка или розыгрыш, уязвляющие слишком больно, как уже было сказано, выходят за пределы позволительного для благородного человека.

XCI

Здесь, воспользовавшись тем, что мессер Бернардо примолк, в разговор вступил синьор Оттавиано Фрегозо.

– Синьор Гаспаро мог бы ответить вам, – сказал он с улыбкой, – что этот закон, который, как вы считаете, мы, мужчины, сами завели, возможно, не так бессмыслен, как вам кажется. Ибо поскольку женщины, создания весьма несовершенные сравнительно с мужчинами, имеют весьма мало или даже совсем не имеют достоинства и не способны ни на какой доблестный поступок, то нужно было обуздать их стыдом и страхом бесчестья, чтобы как бы насильно привить им какое-то добрые качества. Необходимым для них более всего другого, ради уверенности в отцовстве, сочли воздержание, поэтому понадобилось всеми возможными ухищрениями и способами сделать их воздержными, как бы уступив им быть малоодаренными во всем прочем и всегда делать противное тому, что должно. И коль уж все другие грехи им разрешено совершать, не навлекая на себя порицания, если мы будем вышучивать все недостатки, женщинам разрешенные и, следовательно, не выходящие для них за рамки приличного, так что об исправлении их они не заботятся, – нас это вовсе не рассмешит. Ведь вы же сами говорили, что смех вызывает то, что за эти рамки выходит.

XCII

– Вы такого мнения о женщинах, синьор Оттавиано, – сказала синьора герцогиня, – и после этого огорчаетесь, что они вас не любят?

– Я этим не огорчен, – ответил синьор Оттавиано. – Напротив, благодарю их за это, потому что тем самым они не обязывают меня любить их. И высказываю сейчас не свое мнение, но говорю, что синьор Гаспаро мог бы привести и такие доводы.

Мессер Бернардо сказал:

– Да, поистине большой было бы победой женщин, сумей они примирить с собой столь великих врагов, как вы и синьор Гаспаро.

– Я им не враг, – запальчиво отозвался синьор Гаспаро. – Это вы враг мужчин. Ибо, если хотите, чтобы женщин не задевали по поводу их так называемой чести, вам стоит установить для них еще один закон: чтобы они не поддевали мужчин в том, что для нас так же постыдно, как для них, – неудержание похоти. Неужели ответ Алонсо Карильо, данный им синьоре Боадилья, – будто он надеялся остаться живым, если она возьмет его в мужья, – менее приличен, чем ее утверждение, будто все его знакомые думали, что король его повесит? И почему Риччардо Минутоли было менее позволительно обвести вокруг пальца жену Филиппелло{339} и устроить, чтобы она пришла к нему в ту баню, чем для Беатриче – поднять с постели своего мужа Эгано и подстроить, чтобы Аникино отдубасил его, а перед этим вдоволь натешился с ней?{340} Или чем для той, которая привязала нитку к большому пальцу ноги, а потом уверила мужа, что это была не она?{341} Раз уж вы говорите, что эти розыгрыши из книги Боккаччо, устроенные женщинами, так изобретательны и хороши.

XCIII

– Господа! – воскликнул со смехом мессер Бернардо. – Мне было поручено говорить только о шутках, и я не собираюсь выходить за эти границы. Кажется, я уже сказал, почему именно не считаю приличным поддевать женщин в вопросах чести – как словами, так и действиями. При этом, если не ошибаюсь, я и для женщин определил правилом не жалить мужчин в их чувствительные места.

Теперь что касается приведенных вами, синьор Гаспаро, розыгрышей и слов. Да, то, что ответил Алонсо синьоре Боадилья, мне, можно сказать, нравится, хоть в некоторой степени задевает и честь. Потому что намек здесь сделан как бы издалека и так непрозрачен, что можно понять сказанное в простом смысле, и Алонсо мог вполне притвориться, будто сказал все это не с порочащей целью. Зато другое его высказывание представляется мне весьма неприличным. Однажды, когда королева проходила перед домом той же синьоры Боадилья, Алонсо увидел, что на воротах углем намалеваны непристойные животные, которых в столь разнообразных формах рисуют на стенах харчевен{342}, и, подойдя поближе к графине де Кастаньета, тихо сказал ей: «Посмотрите, синьора: это головы зверей, которых синьора Боадилья каждый день убивает на охоте». Сами видите: пусть это и искусная метафора, удачно заимствованная у охотников, которые ради похвальбы вешают у себя на воротах головы убитых ими зверей, но она неприлична и постыдна. Да и высказана была не в ответ; ведь сказать в ответ куда порядочнее: выглядит так, что человека спровоцировали, и он вынужден быстро что-то придумать.

Но, если вернуться к вопросу о женских розыгрышах, я говорю не то, что обманывать мужей доброе дело, но только то, что многие уловки женщин, описанные у Джованни Боккаччо, смешны и изобретательны, особенно те самые, которые вы упомянули. Но, на мой взгляд, розыгрыш Риччардо Минутоли переходит все границы и более жесток, чем розыгрыш Беатриче, потому что Риччардо намного больше отнял у жены Филиппелло, чем Беатриче у своего мужа Эгано. Ведь Риччардо с помощью обмана устроил так, что она сделала то, чего не хотела, а Беатриче обманула своего мужа, чтобы сделать то, что eй нравилось.

XCIV

– Но Беатриче нельзя извинить ничем, кроме любви, – сказал синьор Гаспаро. – А это следует допустить в равной мере как для женщин, так и для мужчин.

– В самом деле, любовная страсть является большим извинением в любом проступке, – ответил мессер Бернардо. – Тем не менее, что касается меня, я думаю, благородный человек, достойный своего звания, должен и в этом, как во всем остальном, быть искренним и правдивым. И если даже вероломство по отношению к врагу справедливо считается низким и весьма отвратительным, подумайте, насколько более тяжким грехом должно считаться оно по отношению к тому, кого ты любишь. И полагаю, что всякий благородный влюбленный переносит столько трудов, столько бессонных ночей, подвергает себя стольким опасностям, проливает столько слез, использует все способы и возможности угодить любимой женщине, главным образом не с целью овладеть ее телом, но овладеть твердыней души, раздробить крепчайшие алмазы, растопить льды, подчас таящиеся в нежной женской груди. Вот что я считаю истинной и несомненной целью, к которой стремится благородное сердце. И будь влюблен я сам, я предпочел бы просто знать, что та, которой я служу, взаимно любит меня сердцем и дарит мне душу, вовсе не имея с ее стороны никакого другого удовлетворения моему чувству, нежели насладиться ею и овладеть ею всей против ее воли; ибо в последнем случае мне бы казалось, что я владею лишь мертвым телом. Поэтому стремящиеся насытить свои вожделения посредством таких розыгрышей, которые лучше назвать не розыгрышами, а вероломством, во-первых, наносят оскорбление, а во-вторых, овладевая телом против воли, не достигают того удовлетворения, какого следует желать в любви. То же самое скажу и о других, использующих в любви чары, приворот, а иногда силу, снотворные средства и тому подобное. И да будет вам известно, что и подарки сильно уменьшают наслаждение от любви, так как мужчина может оставаться в подозрении, что женщина его не любит, а лишь делает вид, будто любит, желая извлечь из этого выгоду. Так что нужно весьма дорожить любовью женщины, если она знатна, ибо ее чувство не может происходить из иного источника, как только из подлинной и несомненной любви; знатная госпожа никогда не выкажет свою любовь к тому, кто ниже ее по положению, если не любит его от всего сердца.

XCV

Синьор Гаспаро ответил на это:

– Я не спорю с тем, что намерение влюбленных, их труды и опасности должны иметь своей целью скорее завоевание души, нежели тела любимой женщины. Но те обманы, которые вы у мужчин называете вероломствами, а у женщин – розыгрышами, являются наилучшими средствами к достижению этой цели, ибо кто владеет телом женщины, тот всегда является и господином ее души. И если хорошо помните, жена Филиппелло после всего огорчения из-за обмана, подстроенного ей Риччардо, разобравшись, насколько поцелуи любовника слаще мужниных, и сменив суровость на сладостную любовь к Риччардо, с того самого дня нежнейшим образом к нему привязалась. Вот вам, пожалуйста: чего не могли сделать частые посещения, подарки и многие столь долго выказываемые знаки любви, то сделала в недолгое время простая близость между ними. Как видите, этот разыгрыш (или назовите его вероломством, если угодно) стал прекрасным способом овладеть, как вы скажете, твердыней ее души.

– Ваше предположение, – заметил на это мессер Бернардо, – совершенно ложно. Ведь если бы женщины всегда отдавали свою душу тем, кто обладает их телом, то каждая из них больше всех на свете любила бы собственного мужа. Мы, однако, видим иное. Но Боккаччо был, как теперь вы, большим – и несправедливым – врагом женщин.

XCVI

Синьор Гаспаро ответил:

– Повторяю, я им вовсе не враг; но среди мудрых мало таких, которые высоко ставили бы женщин, – даже если подчас в каких-то своих видах они выказывают противоположное.

– Вы не только женщин оскорбляете, – отозвался мессер Бернардо, – но и тех мужчин, которые относятся к ним с почтением. Однако я, как уже сказал, не хочу пока отходить от моей темы – розыгрышей – и пускаться в столь трудное предприятие, как оборону женщин от вас, великого воителя{343}. Поэтому закончу уже мою речь, которая вышла, возможно, куда более долгой, чем было нужно, но определенно менее приятной, чем вы ожидали. И поскольку я вижу, что женщины остаются спокойны и терпеливо сносят ваши обиды, то склонен отчасти признать верность сказанного синьором Оттавиано: что их не очень-то заботит, когда о них говорят дурно, кроме лишь упреков в нецеломудрии.

Тогда большинство женщин, по знаку, данному синьорой герцогиней, поднялись с мест и со смехом поспешили к синьору Гаспаро, словно собираясь надавать ему тумаков или сделать с ним то же, что вакханки с Орфеем{344}, при этом говоря:

– Вот сейчас увидите, заботит нас или нет, когда о нас говорят дурно!

XCVII

И так, частью из-за раздавшегося смеха, частью из-за того, что все повскакали с мест, показалось, что сон, который уже смежал глаза некоторых, рассеялся. Но синьор Гаспаро сказал:

– Хорошенькое дело! Зная, что не правы, они хотят употребить силу и закончить беседу, проводив нас, как говорится, по-браччански{345}.

– Не бойтесь, этого не будет, – отвечала синьора Эмилия. – Но поскольку вы, видя, что мессер Бернардо утомлен долгой речью, начали говорить о женщинах всякие гадости, думая, что вам никто не возразит, мы выпустим в поле свежего всадника, который сразится с вами, чтобы ваше заблуждение недолго оставалось неотмщенным.

И, обратившись к Джулиано Маньифико, который до сих пор почти не принимал участия в разговоре, сказала:

– Вы слывете защитником чести женщин. Настало время доказать, что это звание досталось вам не всуе. И если за это ваше кредо вы и раньше имели какую-то награду, теперь будьте уверены, что, сокрушив столь жестокого нашего врага, вы намного больше обяжете всех женщин, – так что, даже только и делая, что награждая вас, мы все равно будем чувствовать себя в неоплатном долгу.

XCVIII

– Государыня моя, – отвечал Джулиано Маньифико, – не слишком ли много чести вы оказываете вашему врагу и не слишком ли мало – вашему защитнику? Ведь вплоть до этого момента на все, сказанное синьором Гаспаро против женщин, мессер Бернардо отвечал прекрасно. Уверен, каждый из присутствующих здесь хорошо знает, что придворному подобает относиться к женщинам с величайшим почтением и что благоразумный и учтивый человек отнюдь не должен уязвлять женщину, касаясь ее целомудрия, ни в шутку, ни всерьез. Обсуждать столь очевидную истину – все равно что ставить под сомнение совершенно ясные вещи. Мне думается, синьор Оттавиано несколько вышел из пределов разумного, сказав, что женщины – весьма несовершенные создания, не способные ни на какое доблестное дело, и почти или вовсе не имеют достоинства сравнительно с мужчинами. И поскольку часто словам людей с большим авторитетом оказывают доверие, даже если они в чем-то уклоняются от истины или когда говорят в насмешку, синьор Гаспаро и оказался вовлеченным в заблуждение, будто мудрые мужи невысоко ставят женщин, – что совершенная неправда. Напротив, мне мало приходилось знать достойных мужчин, которые не любили бы и не чтили бы женщин, чьи добродетели и, следовательно, достоинства я не считаю в чем-либо ниже мужских.

Тем не менее, если бы дошло до такого поединка, дело женщин защитить было бы очень трудно; потому что эти господа сочинили придворного столь превосходного, обладающего столькими неземными качествами, что любой, рассмотрев его таким, как его описали, подумает, что такой высоты достоинства женщин достигнуть не могут. Но если уж сражаться на равных, нужно сначала, чтобы кто-то, столь же разумный и красноречивый, как граф Лудовико и мессер Федерико, сочинил придворную даму, наделенную всеми женскими совершенствами, как они сочинили придворного, наделенного всеми совершенствами мужчины. Думаю, что тогда защитник дела женщин, даже если он не весьма силен умом и красноречием, с помощью самой истины мог бы ясно доказать, что женщины не менее доблестны, чем мужчины.

– И даже намного более, – сказала синьора Эмилия. – Что это так, видно уже из самого рода слов: ведь «доблесть» – это женщина, а «порок» – мужчина.

XCIX

Тогда синьор Гаспаро, усмехнувшись, обернулся к мессеру Николо Фризио:

– А вы, Фризио, что думаете об этом?

– А я сочувствую синьору Маньифико, который, обманутый обещаниями и обольщениями синьоры Эмилии, впал в ошибку и сказал такое, что мне, при моем самом добром к нему отношении, стыдно слушать.

Синьора Эмилия ответила с улыбкой:

– Вы устыдитесь самого себя, когда увидите, что синьор Гаспаро, убежденный, признает свое и ваше заблуждение и попросит прощения, которое мы ему охотно дадим.

Наконец синьора герцогиня сказала:

– Поскольку время очень позднее, отложим все на завтра. Тем более что мне кажется дельным совет синьора Маньифико: прежде чем мы перейдем к этому диспуту, следует сочинить придворную даму, обладающую всеми совершенствами, подобно тому, как эти синьоры обрисовали нам совершенного придворного.

– Государыня, – сказала на это синьора Эмилия, – только Боже сохрани нас поручить это дело какому-нибудь сообщнику синьора Гаспаро! Не то он сочинит нам придворную даму, которая будет знать только кухню да прялку.

– Как раз самые для нее дела, – заметил Фризио.

– Поручаю это синьору Маньифико, – подвела черту синьора герцогиня. – Уверена, что он, с его умом и рассудительностью, мысленно представит все высшее совершенство, какого только можно желать в женщине, и столь же хорошо выразит его словами. И у нас будет что противопоставить лживым измышлениям синьора Гаспаро.

C

– Государыня, – отвечал Маньифико, – я не уверен, что будет правильным решением возложить на меня дело такой важности, ибо я, честно говоря, не чувствую себя к нему готовым. Я ведь не граф и не мессер Федерико, которые с помощью своего красноречия умудрились слепить такого придворного, какого никогда не было, да, кажется, и быть не может. Но если уж вам угодно дать мне это поручение, то пусть оно будет, во всяком случае, на тех же условиях, что у них. То есть пусть каждый возражает мне, когда захочет: я приму это не как возражение, а как помощь. И может быть, при исправлении моих ошибок и выяснится то совершенство придворной дамы, которое мы ищем.

– Надеюсь, ваша речь будет такова, что вам мало в чем можно будет возразить, – ответила синьора герцогиня. – Так что обратите весь ваш ум на мысль об этом и сочините нам такую женщину, чтобы наши противники постыдились говорить, будто она своими добрыми качествами не равна придворному-мужчине. А о нем рассказ мессеру Федерико пора закончить, ибо он и так его уже слишком изукрасил, – тем более что нам предстоит еще выводить для сравнения с ним женщину.

– У меня, государыня, осталось очень мало, если и вообще осталось, что сказать о придворном, сверх уже сказанного, – отозвался синьор Федерико. – Но то, что я думал добавить, из-за шуток мессера Бернардо вылетело у меня из головы.

– Если так, – сказала синьора герцогиня, – завтра соберемся не очень поздно, чтобы у нас хватило времени на то и на другое.

После этих слов все поднялись с мест, и, попросив разрешения у синьоры герцогини, каждый отправился к себе в опочивальню.

Третья книга

о придворном графа Бальдассаре Кастильоне к мессеру Альфонсо Ариосто

I

Пишут, что Пифагор весьма тщательным и остроумным образом вычислил меру тела Геркулеса. Было известно, что длину стадия, на котором в Ахайе, близ города Элиды, перед храмом Юпитера Олимпийского, каждые пять лет торжественно совершались Олимпийские игры, Геркулес измерил стопами, и она составила шестьсот двадцать пять его стоп; а другие стадии, учрежденные по всей Греции в более поздние времена, тоже имели длину в шестьсот двадцать пять стоп, но при этом были несколько короче олимпийского. Из этой пропорции Пифагор легко вывел, насколько длина стопы Геркулеса была больше, чем длина стопы других людей, а узнав длину его стопы, установил, что тело Геркулеса превосходило величиной тела других людей пропорционально тому, как тот стадий превосходил другие стадии{346}.

Так и вы, дорогой мессер Альфонсо, следуя тому же принципу, по малой части всего тела можете ясно понять, насколько урбинский двор превосходил все другие дворы Италии, видя, насколько игры, изобретавшиеся там для развлечения душ, истомленных более тягостными делами, были выше тех игр, что в ходу при других итальянских дворах. Если таковы были игры, вообразите, какими, следовательно, были другие доблестные деяния, в которые эти умы были погружены внимательно и целиком.

Об этом я и решаюсь доверительно рассказывать, в надежде, что мне поверят; и не расхваливаю дела, бывшие столь давно, что позволительно приукрасить их вымыслом, – ибо то, о чем я говорю, можно проверить свидетельством многих достойных доверия еще живущих людей, которые лично видели и знали образ жизни и обычаи, некогда принятые там. И я чувствую себя обязанным, насколько могу, со всем усердием попытаться защитить от смертного забвения эти ясные воспоминания и, записав, оживить их в душах потомков.

И возможно, в будущем благодаря этим записям кто-то еще и позавидует нашему веку; ибо нет человека, который, читая об удивительных делах древних, не представлял бы себе в уме несколько большего, чем написано, не воображал бы чего-то такого, что, как кажется ему, эти книги не могут выразить, пусть они и божественно написаны. Так и мы желаем: если наша книга удостоится милости быть прочитанной благородными рыцарями и дамами, пусть все, кому в руки попадет плод нашего труда, понимают и твердо знают, что урбинский двор был куда превосходнее и богаче замечательными людьми, чем мы в силах выразить на письме. И будь у нас столько красноречия, сколько у них достоинств, мы не нуждались бы в ином свидетельстве, для того чтобы наши слова получили полную веру от тех, кто не был этому очевидцем.

II

Итак, на следующий день в обычное время компания собралась в том же месте. Все бесшумно сели и обратили глаза на мессера Федерико и Джулиано Маньифико, в ожидании, кто из них первый начнет говорить. И синьора герцогиня, тоже некоторое время сидевшая безмолвно, сказала:

– Синьор Маньифико, все желают видеть эту вашу даму изящно украшенной; а если вы ее не покажете так, чтобы ее красота была видна вполне, мы решим, что вы ее ревнуете.

– Государыня, – отозвался Маньифико, – если бы я считал ее красавицей, я показывал бы ее без украшений, а так, как пожелал Парис увидеть трех богинь{347}. Но если мне не помогут принарядить ее присутствующие здесь дамы, искусные в этом, боюсь, не только у синьора Гаспаро и Фризио, но и у всех других наших мужчин будет справедливый повод говорить о ней дурно. Поэтому, коль скоро она имеет у нас репутацию красавицы, может быть, лучше нам пока подержать ее в укрытии и рассмотреть те качества, о которых собирается еще досказать мессер Федерико применительно к придворному: ведь он бесспорно прекраснее, чем может быть моя дама.

– То, что было у меня на уме, – откликнулся мессер Федерико, – не настолько необходимо для придворного, чтобы нельзя было без этого обойтись. Но это почти новый предмет сравнительно с тем, о чем мы говорили до сих пор.

– И что же это за предмет? – спросила синьора герцогиня.

Мессер Федерико ответил:

– Я был намерен, насколько в моих силах, разъяснить, откуда явились эти общества и ордена, учрежденные великими государями под различными инсигниями, как орден Святого Михаила в королевском доме Франции, орден Подвязки, под именем святого Георгия, в королевском доме Англии; Золотого Руна – в бургундском: каким образом присваиваются эти достоинства и как их лишают, если на то есть причины; как они возникли, кто были их учредители и с какой целью они их учредили. Ибо и при великих дворах рыцарям этих орденов всегда оказывается честь.

Еще я думал, если хватит времени, поговорить не только о многообразии обычаев, употребляемых при дворах христианских государей в служении им, в празднованиях, в их появлениях на публичных зрелищах, но рассказать кое-что и о дворе Великого Турка, и особенно, еще больше, о дворе Софи, царя Персии{348}. Ибо я слышал от купцов, долго живших в этой стране, что тамошние благородные рыцари весьма мужественны и галантны и в общении между собой, в ухаживании за женщинами и во всех своих делах являют учтивость и сдержанность, а в делах с оружием, когда приходится, в играх и празднествах – величавость, раскованность и легкость. Еще я имел удовольствие разузнать, какие приемы во всем этом у них более всего ценятся, каковы у них торжества, что считается изяществом в одеяниях и оружии, в чем они отличаются от нас, а в чем похожи; как развлекаются их женщины, сколь скромно одаряют они милостью тех, кто служит им ради любви. Но в самом деле, сейчас нет времени углубляться в рассуждения обо всем этом – прежде всего потому, что еще предстоит говорить и о другом, что гораздо ближе к нашему предмету.

III

– Напротив, – сказал синьор Гаспаро, – рассказать об этом и о многих других вещах было бы ближе к нашему предмету, чем сочинять эту самую придворную даму, потому что правила, данные придворному-мужчине, годны также и для женщины; ибо она, точно как мужчина, должна разбирать время и место, и соблюдать – насколько позволит скудость ее ума – все другое, о чем столько было говорено.

Однако, вместо этого, может быть, совсем неплохо было бы преподать некоторые тонкости, касающиеся личного служения монарху, ибо придворному подобает их знать и проявлять изящество в их исполнении. Или же, в самом деле, поговорить о методе, какого следует держаться в телесных упражнениях, как ездить верхом, действовать оружием, бороться, и в чем заключаются трудности этих действий.

Синьора герцогиня ответила, смеясь:

– Государи не станут использовать для личного служения такого превосходного придворного, как этот{349}; а обучать телесным упражнениям, развитию силы и ловкости предоставим нашему мессеру Пьетро Монте в удобное для него время. Но сейчас Маньифико не должен говорить ни о чем другом, как только о той даме, которой вы, синьор Гаспаро, кажется, уже начинаете побаиваться, а потому и хотите увести нас в сторону от предмета.

Но синьора Гаспаро поддержал Фризио:

– Да ясное дело: некстати и не ко времени сейчас разглагольствовать о женщинах, когда еще столько осталось не сказанного о придворном. Незачем мешать одно с другим.

– Вы очень заблуждаетесь, – откликнулся мессер Чезаре Гонзага, – ибо как ни один двор, сколь угодно великий и пышный, без женщин не может иметь в себе ни красоты, ни блеска, ни веселья и ни один придворный не будет изящным, любезным или отважным и ни за что не станет выполнять акробатические упражнения на скаку, если его не побуждает к тому общение с женщинами, любовь к ним и желание доставить им приятное, так и разговор о придворном никогда не будет полон, если женщины своим участием не внесут свою долю изящества, которым они совершенствуют и украшают придворное искусство…

Синьор Оттавиано вставил со смехом:

– …показав кусочек той приманки, которой они сводят с ума мужчин!

IV

А синьор Маньифико, обращаясь к синьоре герцогине, сказал:

– Итак, государыня, если вам угодно, я начну говорить то, что от меня требуется, хотя и очень сомневаюсь, что смогу удовлетворить ожиданиям. И конечно, куда легче было бы мне сочинить некую государыню, достойную быть царицей всего мира, чем совершенную придворную даму, – ибо я не знаю, откуда взять пример этой дамы, а за примером для царицы мне не нужно было бы ходить далеко: достаточно лишь представить божественные достоинства одной государыни, которую я знаю лично, и, созерцая их, направить все мои мысли на ясный словесный образ того, что многие видят очами. А если б я не мог иного, достаточно мне было бы лишь назвать ее имя, чтобы считать мой долг исполненным.

– Не выходите за пределы темы, синьор Маньифико, – отвечала синьора герцогиня, – но придерживайтесь установленного порядка и сочините придворную даму, чтобы у вашей столь замечательной государыни была та, которая могла бы ей достойно служить.

И Маньифико продолжил:

– Тогда, государыня, чтобы было ясно, что ваши повеления побуждают меня дерзнуть даже на то, чего я не умею, буду говорить об этой превосходной даме, какой бы я хотел ее видеть. И когда создам ее на свой вкус, то, не имея возможности иметь другую, я уж, на манер Пигмалиона, себе ее и возьму{350}. А что до сказанного синьором Гаспаро, будто те же правила, что установлены для придворного-мужчины, годятся и для женщины, – я придерживаюсь другого мнения. Потому что, хотя некоторые качества являются общими и равно необходимыми для мужчины и для женщины, есть и иные, более приличные женщине, чем мужчине, а есть такие, что приличны мужчине, а женщине должны быть совершенно чужды. То же самое скажу и о телесных упражнениях; но прежде всего остального, думаю, женщина должна отличаться от мужчины в своих повадках, манерах, словах, жестах, походке. Ибо как ему прилично выказывать некую солидную и твердую мужественность, так женщине – мягкую и изящную нежность, с той женственной миловидностью, которая в каждом ее движении – идет ли она, стоит или говорит что-либо – всегда явит ее женщиной, без какого-либо сходства с мужчиной.

Добавляя такое примечание к правилам, которые граф Лудовико и мессер Федерико установили для придворного, я, конечно, тоже полагаю, что женщине надо уметь пользоваться многими из них, украшая себя наилучшими качествами, как говорит синьор Гаспаро. Ибо, на мой взгляд, многие душевные добродетели необходимы женщине так же, как и мужчине. Равным образом и то, что мы сочли нужным для придворного: иметь благородное происхождение, избегать нарочитости, отличаться врожденным изяществом во всех своих действиях, иметь добрые обыкновения, быть разумной, осмотрительной, не высокомерной, не завистливой, не злоречивой, не тщеславной, не спорщицей, не неумехой, знать, как заслуживать и хранить благоволение своей госпожи и всех остальных, быть безупречной и изящной во всех занятиях, приличных для женщины. Еще мне кажется, что красота ей необходима больше, чем придворному-мужчине; ибо, в самом деле, женщина в целом много теряет, когда некрасива. И она должна быть более внимательной к своему внешнему виду и больше остерегаться дать кому-либо повод говорить о ней дурно, но вести себя так, чтобы ее не пятнала не только вина, но даже и подозрение, – ибо у женщины меньше способов защититься от клеветы, чем у мужчины.

Но поскольку граф Лудовико очень подробно рассказал о главном предназначении придворного, считая им военное дело, мне кажется уместным также сказать, каково, по моему разумению, главное предназначение придворной дамы. И если я успешно с этим справлюсь, то буду считать себя уплатившим бо́льшую часть моего долга.

V

Итак, оставляю в стороне душевные добродетели, которые у придворной дамы должны быть общими с придворным-мужчиной, – как осмотрительность, великодушие, умеренность и многие другие, а равным образом те качества, которые приличны всякой женщине, – быть доброй и сдержанной, умело управлять имением мужа, своим домом и детьми, если она замужем, и все остальные, что требуются от добропорядочной матери семейства. Хочу сказать, что живущей при дворе, на мой взгляд, прежде всего остального подобает иметь любезную обходительность, чтобы она могла общаться с человеком любого положения в приятных и скромных беседах сообразно времени, месту и качеству собеседника, и пусть этому сопутствуют спокойствие и умеренность манер и, вместе с печатью достоинства на всех ее действиях, проворная живость ума, чуждая всякой грубости, так чтобы по причине ее доброго расположения ее считали не только стыдливой, осмотрительной и человечной, но и любезной, остроумной и сдержанной. Поэтому ей нужно придерживаться некой трудной середины, словно составленной из вещей противоположных, доходя в точности до некоторых границ, но не переступая их.

Эта женщина не должна, ради желания выглядеть добропорядочной и целомудренной, быть настолько нетерпимой и выказывать такое отвращение к компаниям и разговорам не совсем скромным, чтобы тут же подниматься и уходить; ибо легко подумать, будто она изображает такую строгость с целью скрыть то, что, как она опасается, могут узнать о ней другие. Да и вообще, такая угрюмость всегда отталкивает. Но еще менее подобает ей, из желания показать себя раскованной и общительной, говорить бесстыдные слова и держаться с неумеренной и необузданной фамильярностью, выказывая повадки, позволяющие счесть ее такой, какой она, возможно, не является. А оказавшись там, где ведут такие разговоры, пусть она слушает их с легким румянцем стыда.

Точно так же следует избегать ошибки, в которую, как я видел, впадают многие: самой говорить и слушать, как говорят дурно о других женщинах. Ибо те, которые, слыша о бесчестном поведении других женщин, бывают взволнованы и показывают, что не верят молве, считая чуть ли не чудовищным такое бесстыдство, дают тем самым поруку того, что сами не допустят себя до такого греха, раз уж он кажется им столь огромным. Но о тех, кто только и знает копаться в чужих любовных историях, рассказывая о них подробно и с жаром, подумаешь, что они завидуют и даже не скрывают этого, чтобы никто по ошибке не приписал им того же. По их смешкам и ужимкам можно понять, сколь великое удовольствие находят они в таких разговорах. Из этого происходит то, что мужчины, слушая будто бы с охотой, на самом деле чаще всего думают о таких женщинах плохо и ставят их весьма низко. Им кажется, что таким поведением их побуждают к дальнейшим действиям, отчего они переходят часто к поступкам, приносящим заслуженное бесчестие, а женщин этих впоследствии уважают настолько мало, что не только не ищут общения с ними, а даже гнушаются им.

Напротив, нет столь дерзкого и наглого среди мужчин, который не оказывал бы почтения женщинам, которые имеют славу добропорядочных и честных. Ибо такая строгость, умеряемая рассудительностью и добродушием, – словно щит против дерзости и скотства наглецов. И можно видеть, как одно только слово, одна улыбка, один, самый маленький, знак благосклонности честной женщины любой мужчина ценит выше, чем все признания и ласки тех, которые беззастенчиво выказывают недостаток стыдливости. Если даже на деле эти женщины и не развратны, то развязным смехом, вольным языком и нецеломудренными повадками они подают о себе знак, будто являются таковыми.

VI

И поскольку слова, за которыми не стоит нечто важное, пусты и несерьезны, придворной даме нужно не только уметь различать, с каким человеком она говорит, для учтивого общения с ним, но и иметь познания во многих вещах, из которых она могла бы выбирать подходящие к качествам собеседника, избегая говорить то, чем можно его невольно обидеть. Пусть остерегается вызвать раздражение неумеренным хвастовством или излишней болтливостью. Пусть не примешивает к шутливым беседам вещи серьезные или к беседам серьезным шутки и розыгрыши. Пусть не принимает самонадеянно вид, будто знает то, чего не знает, но с надлежащей скромностью достойно покажет себя в том, в чем разбирается на деле, избегая во всем, как уже было сказано, нарочитости.

Таким образом, украсив себя добрыми нравами, она и телесные занятия, подобающие женщине, будет исполнять с высоким изяществом, а беседы ее будут красноречивы и полны благоразумия, целомудренны и приятны. Так она станет не только любимой, но и уважаемой целым светом и, наверное, достойной нашего совершенного придворного как по своим душевным, так и телесным качествам.

VII

Дойдя до этого момента, Маньифико умолк так, что могло показаться, будто его рассуждение окончено. И синьор Гаспаро сказал:

– Вы, синьор Маньифико, действительно богато украсили эту даму, придав ей замечательные качества. Мне, однако, представляется, что говорили вы уж очень общо и лишь по имени упомянули несколько вещей столь важных, что, кажется, вы просто постыдились разъяснять их подробно, не научили им, а словно пожелали их ей, как подчас желают чего-то невозможного и сверхъестественного. Поэтому хотелось бы, чтобы вы разъяснили нам получше, каковы телесные занятия, приличные для придворной дамы, и как именно должна она вести беседу, и что это за многие вещи, которые ей, по-вашему, пристало знать. И имеете ли вы в виду, что благоразумие, великодушие, воздержанность и многие другие названные вами добродетели пригодятся ей единственно в управлении своим домом, детьми, семьей (хоть вы и не желаете, чтобы это было ее первостепенным предназначением) или же, на самом деле, в том, чтобы вести беседы и изящно выполнять те самые телесные упражнения? И, ради всего святого, берегитесь употребить эти бедные добродетели на занятия столь низкие, что их впору будет стыдиться.

– Нет, вы положительно не можете не выказать при любом случае вашего дурного отношения к женщинам! – улыбаясь, отвечал Маньифико. – Но я, кажется, сказал достаточно – особенно для таких слушателей, как наши. Ибо, думаю, среди них нет ни одного, кто бы не знал, что женщине не пристало упражняться с оружием, скакать верхом, играть в мяч, бороться и делать многое из того, что прилично мужчинам.

– А ведь у древних, – возразил Унико Аретино, – было в обычае, что женщины нагими боролись с мужчинами. Но мы утратили это доброе обыкновение, как и многие другие.

– И мне случалось видеть, как женщины играли в мяч, – сказал мессер Чезаре Гонзага, – а еще упражнялись с оружием, скакали верхом, ходили на охоту и делали почти все, что делает мужчина.

VIII

Маньифико сказал в ответ:

– Раз уж мне дано право сочинить эту даму по собственному вкусу, я не только не одобряю, чтобы она делала суровые и требующие большой крепости мужские упражнения, о которых у нас шла речь, но и приличные для женщины пусть делает с разбором и с тем кротким изяществом, которое, как мы говорили, ей так к лицу. И не хотелось бы мне видеть, чтобы она, даже танцуя, делала движения слишком бойкие или требующие чрезмерных усилий, а в пении или игре на музыкальных инструментах – резкие и частые фиоритуры, показывающие больше мастерства, чем мелодичности; также и сами инструменты, на которых она играет, должны соответствовать этому намерению. Вообразите, как неприятно видеть женщину, играющую на барабане, дудке, или трубе, или других подобных инструментах, оттого что резкость их звука скрывает или вовсе отнимает мягкую нежность, так украшающую любое ее движение. Поэтому, когда она готовится танцевать или играть, пусть ждет, пока ее попросят, соглашаясь не без доли стеснения, показывая ту благородную стыдливость, которая противоположна развязности. С тем же намерением подобает ей и согласовывать свои наряды, одеваясь так, чтобы не казаться тщеславной и легкомысленной. Но поскольку женщине позволительно, да и положено, более тщательно заботиться о своей красоте, чем мужчине, и при этом существуют разные роды красоты, нашей даме следует уметь разбираться, какие платья увеличивают ее изящество и лучше подходят к тому, чем она в этот момент намерена заниматься, и именно те и надевать.

Если она сознает в себе яркую и живую красоту, пусть содействует ей и движениями, и словами, и платьями, чтобы все это имело оттенок веселости; равно как другая, сознающая свою плавную и степенную повадку, соединяет с ней и другие средства в том же роде, чтобы еще подчеркнуть то, что даровала ей природа. Таким же образом, будь она несколько более дородной или, наоборот, более худощавой, чем нужно, будь она белокожей или смуглой, – пусть помогает сама себе своим платьем, но сколь возможно незаметнее; и пусть кажется, что, держа себя всегда ухоженной и чистой, она не прилагает к этому особенного старания.

IX

Но синьор Гаспаро спрашивает меня, что это за вещи, в которых наша дама должна быть осведомлена, и в какой манере ей подобает общаться, и предназначены ли ее добрые качества на то, чтобы служить этому общению. Отвечаю: пусть она имеет познания во всем том, что, по мнению графа Лудовико и мессера Федерико, должен знать придворный. А в тех упражнениях, о которых мы говорили, что они ей не подходят, пусть разбирается в той мере, как те, кто ими не занимаются сами, – хотя бы с целью уметь похвалить и оценить подвиги рыцарей сообразно их заслугам.

Итак, повторяя вкратце сказанное, пусть наша дама имеет познания в литературе, в музыке, в живописи, умеет танцевать и поддерживать праздничное веселье. Прибавим к этому скромную умеренность, поддержание доброй славы о себе и остальное, что мы выше сочли важным для придворного. Так она будет весьма изящной в своих речах, в смехе, в играх, в остротах – словом, во всем – и способной непринужденно вести беседу, вставить, в пределах приличного, острое и меткое слово, шутить с любым человеком, с каким ей случится иметь дело. И хоть кажется, что сдержанность, великодушие, воздержность, крепость духа, осмотрительность и другие добродетели не имеют значения в досужей беседе, пусть наша дама украшается ими всеми, не столько ради самой беседы – хотя они и в беседе могут пригодиться, – сколько чтобы просто быть добродетельной. Чтобы добродетели вызывали почтение к ней и все, что она ни делает, составлялось бы из них.

X

– Нет, это просто изумительно! – расхохотался синьор Гаспаро. – Раз уж вы даровали женщинам и науки, и великодушие вместе со сдержанностью и умеренностью, как это вы еще не додумались вверить им управление городами, составление законов, командование войсками? И как мужчин еще не отправили на кухню и не посадили за прялку?

Также смеясь, Маньифико ответил:

– Да это, возможно, было бы и не худо!

И он продолжил:

– Неужели вам не известно, что Платон, поистине не бывший большим поклонником женщин, вверяет им охрану города, а другие бранные дела оставляет за мужчинами?{351} Вы не верите, что среди них найдутся многие, которые сумели бы править городами и командовать войсками не хуже мужчин?{352} Я не вверил им этих обязанностей лишь потому, что сочиняю придворную даму, а не королеву. Но уже вижу, что вы хотели бы исподволь вновь повторить ту хулу, что вчера синьор Оттавиано возвел на женский пол: будто они – несовершенные существа, не способные ни на какое доблестное деяние и не имеющие ни достоинства, ни цены в сравнении с мужчинами. Однако, поистине, и он, и вы находитесь в тяжком заблуждении, коли думаете так.

XI

– Я не собираюсь повторять ничего из уже сказанного, – ответил синьор Гаспаро. – Это вы принуждаете меня говорить слова, которые могут быть обидны для наших дам, чтобы ожесточить их против меня, сами притворной лестью желая заслужить их милость. Но они настолько рассудительнее других женщин, что больше любят правду, даже если она будет не совсем в их пользу, чем ложные похвалы. Они не оскорбятся, если кто скажет, что достоинство мужчин выше, и сами сознаются, что вы тут наговорили небылиц и будто на смех приписали придворной даме какие-то небывалые вещи и столько добродетелей, что куда там Сократу, Катону и всем философам, сколько их ни есть на свете! По правде сказать, я удивлен, что вы не постыдились настолько перейти все границы. Вам вполне было бы достаточно сделать вашу придворную даму красивой, скромной, честной, любезной и чтобы она умела, не нарушая приличий, развлекать всех танцами, музыкой, играми, шутками, остротами и другими вещами, которые устраиваются при дворе ежедневно. Но дать ей знание обо всем на свете, да еще приписать ей добродетели, столь редкие даже среди мужчин, не только ныне, но и в прежние века, – такого ни стерпеть, ни слушать невозможно!

А что женщины суть создания несовершенные и, следовательно, ниже мужчин и не способны на их доблести, – на этом я вовсе не собираюсь настаивать, ибо добродетелей присутствующих здесь дам хватит, чтобы уличить меня во лжи. Я лишь повторяю то, что оставили нам в своих писаниях мудрейшие из людей: что природа, всегда намереваясь и замышляя создавать вещи более совершенные, если бы могла, постоянно производила бы мужчин; а когда рождается женщина, это изъян или ошибка природы, противная тому, что она хотела бы сотворить. Как мы наблюдаем это в случаях, когда кто рождается слепым, хромым или с каким иным недостатком или когда на дереве появляются многие плоды, которые так и не вызревают, так и женщину можно назвать существом, произведенным наугад и случайно{353}. Посмотрите на дело{354} мужчины и женщины и отсюда сделайте вывод о степени совершенства одного и другой. Но поскольку эти изъяны женщин – вина природы, сотворившей их такими, мы не должны их за это ни ненавидеть, ни лишать их подобающего уважения. Однако оценивать их выше, чем они суть, представляется мне явным заблуждением.

XII

Ясно было, что Джулиано Маньифико дожидается продолжения речи синьора Гаспаро. Видя, однако, что тот умолк, он тут же вступил в спор:

– Касательно несовершенства женщин вы, кажется мне, привели аргумент вовсе никудышный. И хоть, может быть, и не стоило бы сейчас входить в такие тонкости, я вам в ответ на него изложу мнение сведущих, сообразное самой истине, что сущность во всякой вещи не может принимать в себя больше или меньше. Ибо как ни один камень с точки зрения самой сущности камня не может быть более камнем, чем другой, и ни одно дерево – более деревом, чем другое, так и ни один человек не может быть более человеком, нежели другой. Следовательно, по своей формальной сущности мужчина не может быть совершеннее женщины, потому что и тот и другая рассматриваются под видом человека, и то, в чем они отличны друг от друга, есть вопрос акциденции, но не сущности. Если же вы мне скажете, что мужчина совершеннее женщины пусть не по сущности, то хотя бы по акциденции, я вам возражу: в таком случае нужно, чтобы эти акциденции относились или к душе, или к телу. Если говорить об относящихся к телу, то есть что мужчина более крепок, проворен, ловок, вынослив к тяготам, я отвечу, что это весьма слабый довод, ибо среди самих мужчин те, кто имеют эти качества более развитыми, чем у других, не пользуются ради этого бо́льшим почетом; даже на войне, где большинство дел требуют немалого труда и сил, выше всего ценятся не самые крепкие; что же до тех, что в душе, отвечу, что все вещи, доступные пониманию мужчин, доступны и пониманию женщин; и куда проникает ум одного, туда может проникнуть и ум другой.

XIII

Выдержав небольшую паузу, Джулиано Маньифико, улыбнувшись, прибавил:

– Вам известно, что философы утверждают: те, кто мягок телом, более способны к умственной деятельности? Поэтому нет сомнения, что женщины, будучи мягче телом, еще и способнее умом и разум их более приспособлен к умозрениям, чем мужской{355}.

И продолжил:

– Но если оставить это и судить, как вы того хотите, о степени совершенства мужчин и женщин из их дел, то, рассмотрев действия{356} природы, найдем, что она создает женщин такими, каковы они суть, не случайно, но приспособив к насущной цели; ибо хотя она дает им не крепкое тело и невоинственную душу, наряду со многими другими качествами, противоположными мужским, но особенности и одного, и другой клонятся к одной цели, заключающей в себе одну и ту же пользу. Ибо как по причине своей слабости женщины менее решительны, по той же причине они более осторожны; потому что матери вскармливают детей, а отцы их обучают; отцы же, с их телесной крепостью, приобретают вне дома то, что матери, с их домоседством, сохраняют внутри дома, и это заслуживает не меньшей похвалы.

Кроме того, из истории, как древней (хотя мужчины во все века были весьма скупы на похвалы женщинам и редко о том писали), так и новой, мы знаем, что доблесть у женщин всегда была не меньше мужской; мы находим известия о таких женщинах, которые вели войны и одерживали в них славные победы, с великим благоразумием и справедливостью управляли царствами, – словом, делали все, что сделали бы мужчины. Что касается наук, разве не читали вы о многих женщинах, изучивших философию? О других, которые были совершеннейшими в поэзии? Или о тех, что вели судебные дела и прекрасно произносили перед судьями обвинительные и защитительные речи? О рукоделиях же их было бы слишком долго говорить, да и нет необходимости в таком свидетельстве. Итак, если ни в своей глубинной сущности, ни в акциденциях мужчина не совершенней женщины – о чем, кроме разума, свидетельствуют примеры, – то я не понимаю, в чем еще состоит его превосходство.

XIV

А на ваши слова – будто намерение природы всегда заключается в том, чтобы производить вещи более совершенные, и поэтому она, если б могла, производила бы только мужчин, а производить женщин – скорее ошибка или изъян природы, нежели ее намерение, – я отвечаю, что они решительно опровергаются. Не понимаю, как вы осмеливаетесь утверждать, будто природа не имеет намерения производить женщин, без которых невозможно продолжение человеческого рода, к чему природа стремится более всего на свете. Ибо именно посредством союза мужчины и женщины она производит детей, которые возвращают все доброе, полученное в детстве, своим престарелым родителям, питая их и повторяя их пример тем, что сами порождают других детей, от которых надеются в старости получить то, что в молодости дали своим родителям. Тем самым природа, словно совершая круговорот, наполняет вечность и таким образом дарует смертным бессмертие. Поскольку же для этой цели нужны в равной степени мужчина и женщина, не вижу оснований говорить, будто женщина произведена более «случайным образом», чем мужчина. Конечно, правда то, что природа всегда стремится к произведению более совершенных вещей, а поэтому и стремится воспроизводить человека как вид, но при этом не больше стремится производить мужчину, чем женщину. Напротив, если бы она делала одних мужчин, то производила бы несовершенство; ибо как из тела и души получается состав, лучший, чем его части, – то есть собственно человек, – так из совокупления мужчины и женщины получается состав, сохраняющий человеческий род, без чего части его уничтожились бы. И поскольку по самой природе мужчина и женщина всегда вместе и не могут быть друг без друга, – не имеющий женщины не должен зваться мужчиной, согласно определению того и другой, равно как не должна зваться женщиной та, что не имеет мужчину. И коль скоро только один пол в отдельности от другого является несовершенством, древние богословы приписывают Богу оба пола. Почему и Орфей говорил, что Юпитер есть и мужчина, и женщина{357}; и в Священном Писании читаем, что Бог сотворил человека, по своему образу, мужчиной и женщиной{358}, и поэты нередко, говоря о богах, смешивают один пол и другой{359}.

XV

– Мне кажется, не стоило бы входить в такие тонкости, – ответил синьор Гаспаро, – потому что наши собеседницы нас не поймут. И хотя я, отвечая вам, приведу наилучшие доводы, поверят – или по меньшей мере сделают вид, что поверили, – будто я не прав, и тут же вынесут то суждение, на какое способны.

Однако, раз уж мы в это углубились, приведу лишь то, что является, как вы знаете, мнением мудрейших: мужчина подобен форме, а женщина – материи{360}: как форма совершеннее материи и даже дает ей существование, так мужчина гораздо совершеннее женщины. И помнится, я некогда слышал, что один великий философ в неких своих «Проблемах», задаваясь вопросом: «Отчего естественным образом женщина всегда любит мужчину, первым получившего от нее любовные утехи, а мужчина, напротив, ненавидит женщину, которая первая соединилась тем же образом с ним?» – в качестве причины приводит то, что в этом акте женщина получает от мужчины совершенство, а мужчина от женщины – несовершенство; а каждый от природы любит то, что делает его совершенным, и ненавидит то, что делает его несовершенным{361}. Есть и другой сильный довод в пользу совершенства мужчины и несовершенства женщины: вообще любая женщина желает быть мужчиной, повинуясь природному инстинкту, который побуждает ее стремиться к своему совершенству.

XVI

Маньифико не задумываясь ответил:

– Бедняжки желают быть мужчиной не ради того, чтобы сделаться совершеннее, но чтобы, получив свободу, вырваться из-под того господства, которое мужчины захватили над ними своей собственной властью. И сравнение с материей и формой отнюдь не ко всему приложимо; ибо мужчина женщине придает совершенство не так, как форма – материи. Материя от формы принимает само свое существование и без нее существовать не может; напротив, чем большее количество материи имеют формы, тем они менее совершенны, а всего совершеннее они в отдельности от материи{362}. Но женщина не получает от мужчины свое существование; но как она получает от мужчины свое совершенство в качестве женщины, так и сама делает совершенным мужчину, и вместе они становятся способны к порождению, чего ни один из них не может сам по себе.

Причину же постоянной любви женщины к своему первому мужчине и ненависти мужчины к своей первой женщине я вижу не в том, как определяет ее ваш философ в своих «Проблемах», а в постоянстве, устойчивости женщин и в непостоянстве мужчин, и не без причины, коренящихся в их природе: мужчина, будучи горяч, из этого качества берет легкость, порывистость, непостоянство; и наоборот, женщина из своей холодности – покой, серьезность, более устойчивые впечатления.

XVII

Но тут синьора Эмилия, потеряв терпение, обратилась к Маньифико:

– Ради Бога, как-нибудь уже кончайте с этими вашими «материями» и «формами», мужчинами и женщинами и говорите так, чтобы вас понимали. Мы хорошо расслышали и поняли то дурное, что сказали о нас синьор Оттавиано и синьор Гаспаро, но каким образом вы нас защищаете, решительно понять не можем. И мне сдается, вы ушли от темы, так и оставив у нас в душе дурной осадок от речей наших врагов.

– Не называйте нас таким словом, синьора, – отвечал синьор Гаспаро, – потому что его скорее заслуживает синьор Маньифико, который, расточая женщинам фальшивые похвалы, показывает, что истинных и не существует.

Но Маньифико не смутился:

– Не сомневайтесь, государыня, на все будет дан ответ. Но я не собираюсь говорить о мужчинах несправедливых грубостей, подобных тем, что были сказаны о женщинах. И, случись кому-нибудь записать наши беседы, не хочу, чтобы на месте «материй» и «форм» оставались только доводы, приведенные против вас синьором Гаспаро, безо всякого ответа.

– И все-таки я не понимаю, синьор Маньифико, – не ослаблял между тем напора синьор Гаспаро, – как вы, признавая, что женщина по своему телесному составу холодна, а мужчина горяч, можете отрицать, что он по природным качествам совершеннее. Ведь тепло куда благороднее и совершеннее, чем холод, ибо оно активно и производительно; и, как вам известно, небеса изливают сюда, на землю, только тепло, а не холод, который не входит в дела природы. И, как я думаю, то, что женщины по своему телесному составу холодны, как раз является в них причиной боязливости и робости{363}.

XVIII

– Вы снова хотите рассуждать о тонких вещах, – ответил Джулиано Маньифико. – Вот увидите, каждый раз будете только хуже биты. Итак, послушайте. Я соглашусь с вами, что теплота сама по себе совершеннее, чем холодность; но там, где речь идет о вещах смешанных и сложных, это не действует. Иначе более совершенным было бы то тело, которое горяче́е; но ведь это не так: наиболее совершенны тела, имеющие умеренную температуру. Добавлю, что женщина по составу холодна лишь сравнительно с мужчиной, который по причине излишней теплоты находится дальше от умеренности; но сама по себе она умеренна или, во всяком случае, более мужчины склонна к умеренности, имея в себе ту влажность, пропорциональную естественной теплоте, которая в мужчине из-за излишней сухости чаще испаряется и иссякает. Она имеет также такую холодность, которая сопротивляется естественному теплу и умеряет его, приближая к умеренности; а в мужчине избыточное тепло часто доводит тепло естественное до крайней степени, и оно, по недостатку того, что могло бы его питать, испаряется. Отчего мужчины, в акте зачатия больше теряя влагу, чем женщины, часто бывают меньше их полны жизненной силы, – так что в этом совершенство можно даже скорее приписать женщинам, которые, живя дольше мужчин, в большей степени, чем они, исполняют намерение природы.

О тепле, которое изливают на нас небеса, сейчас незачем говорить, потому что этот пример ничего не дает для нашего обсуждения; ведь, поскольку это тепло сохраняет все вещи в подлунном мире, как теплые, так и холодные, его нельзя рассматривать как нечто противоположное холодности. Но робость женщин, пусть даже имеющая вид некоего несовершенства, возникает из похвального качества – тонкости и чувствительности жизненных пневм, которые моментально представляют уму чувственные образы, и поэтому легко приходят в волнение от внешних вещей. Ведь зачастую можно видеть людей, которые не боятся ни смерти, ни чего-либо другого, но при всем этом их не назовешь храбрыми, потому что они не сознают опасности и, подобно бессловесным, идут туда, где видят дорогу, ни о чем прочем не думая; и все это лишь от грубости нечувствительных пневм. Поэтому о безумном нельзя сказать, что он отважен. Истинное величие духа происходит из сознательной решимости и ясного изъявления воли поступить так-то, ценя честь и долг выше всех опасностей на свете, – когда человек, даже видя перед собою явную смерть, сохраняет такую твердость сердца и души, что чувства не сковываются, не помрачаются ужасом, но делают свое дело, осознавая и осмысляя должное так, будто находятся в полном покое. И мы видели и знаем многих мужчин такого рода, но знаем также и многих женщин, которые и в древности, и в наше время выказали величие духа и явили миру дела, достойные немолчной хвалы, не меньшие тех, что совершили мужчины.

XIX

– Эти дела, – вставил Фризио, – начались, когда первая женщина, согрешив сама, ввела и прочих в грех против Бога, оставив человеческому роду в наследство смерть, недуги, скорби и все те горести и бедствия, которые он терпит и по сей день.

Джулиано Маньифико и тут не замедлил с ответом:

– Раз уж вам пришла охота забраться в священные предметы, – неужели вы не помните, что это преступление было исправлено тоже некой Женщиной, принесшей нам намного больше пользы, чем та, первая, вреда? Настолько больше, что вину, оплаченную такими заслугами, даже называют счастливейшей?{364} Не мне бы вам говорить, насколько достоинства всех человеческих существ, сколько их ни есть в мире, ниже Госпожи нашей Пресвятой Девы, чтобы не смешивать вещей божественных с этими нашими глупыми рассуждениями. Не мне бы вам рассказывать, сколько женщин с неизмеримой стойкостью предали себя на жестокую смерть от рук тиранов ради имени Христова или о тех, которые в ученых состязаниях посрамили множество идолопоклонников. А если вы скажете мне, что то совершилось чудом и благодатью Святого Духа, я вам отвечу, что никакая доблесть не заслуживает стольких похвал, как та, что доказана свидетельством самого Бога. А о многих других женщинах, о которых сейчас не будем говорить подробно, вы и сами можете узнать, особенно читая святого Иеронима, который некоторых своих современниц возвеличивает такими дивными похвалами, каких хватило бы на самого наисвятого из мужчин{365}.

XX

Да еще подумайте, сколько было других, о которых никто не упоминает, ибо эти бедняжки сидят в затворе без той напыщенной гордости, что ищет имени святости среди черни, как делают ныне многие проклятые лицемеры. Забыв или скорее пренебрегая заповедью Христа: да умастит постящийся свое лицо, чтобы не казаться постящимся, и да совершаются молитвы, милостыни и другие добрые дела не посреди площади, не в синагогах, но втайне, так чтобы левая рука не знала, что делает правая{366}, – они утверждают, будто нет ничего лучше для мира, чем подавать ему добрый пример. И вот, пригнув шею и опустив очи долу, распуская о себе молву, будто не хотят даже говорить с женщинами и питаться чем-либо, кроме сырой зелени, они ходят немытые, в оборванных рясах, обманывая простаков, и при этом не стесняются подделывать завещания, поселять между мужьями и женами смертельную вражду, подчас вплоть до отравления, использовать чары, заговоры, творя всевозможные безобразия, да еще ссылаются на сочиненное от своего ума изречение: «Si non caste, tamen caute»{367}; оно кажется им лекарством, которое исцеляет любое страшное злодейство, и основательно убеждает тех, кто не вполне осторожен, будто любые, сколь угодно тяжкие грехи Бог простит, лишь бы они совершались втайне, не порождая дурного примера. И под покровом святости и этой тайны они силятся то замарать чистую душу какой-нибудь женщины, то посеять вражду между братьями, управлять государствами, вознести одного, задавить другого, затащить кого на плаху, кого в тюрьму, кого отправить в изгнание, они готовы быть служителями преступления и даже хранителями награбленного для князей этого мира… Зато другие, отринув стыд, находят удовольствие в том, чтобы выглядеть холеными, гладко выбривая шкурку{368} и красиво одеваясь; на ходу они приподнимают края рясы, чтобы были видны их облегающие чулки, а в поклоне изгибаются, показывая красоту фигуры. Иные даже при служении мессы бросают многозначительные взгляды и делают жесты, которыми, как им кажется, они привлекают симпатии и внимание. Коварные и преступные люди, безмерно чуждые не только благочестия, но и всякого доброго нрава! Когда же кто обличает их распутную жизнь, они насмехаются над ним, ставя пороки себе чуть ли не в заслугу.

Синьора Эмилия прервала Маньифико:

– Вам, наверное, доставляет большое удовольствие злословить монахов, раз вы настолько увлеклись этим без всякого повода. Но, нашептывая сплетни о посвятивших себя Богу, вы совершаете величайшее зло, а себе лишь попусту отягощаете совесть. Ибо, если бы не было тех, кто молится Ему за нас, мы получали бы намного больше кар, чем получаем теперь.

Маньифико лишь усмехнулся:

– Как это вы догадались, синьора, что я говорил о монахах, если я не назвал их по имени? Но я вовсе не нашептываю, а говорю открыто и ясно. И речь идет не о хороших, а о лукавых и преступных, о которых я не сказал еще тысячной доли того, что знаю.

– Вот и прекратите говорить о монахах, – твердо сказала синьора Эмилия. – Я считаю за тяжкий грех вас слушать и, чтобы не слушать, сейчас уйду.

XXI

– Хорошо, – сказал Маньифико. – Больше не буду об этом. Но, возвращаясь к похвалам женскому полу, скажу, что синьор Гаспаро не назовет мне такого несравненного мужчину, у которого не найдется жена, дочь или сестра равного с ним достоинства, а то и выше. Не говоря о том, что многие из женщин были источником бесчисленных благ для своих мужчин и исправили множество их ошибок.

Итак, мы показали, что женщины по природе способны к тем же доблестям, что и мужчины, и видели достаточно примеров этого. И если я просто признаю за женщинами то, что они способны иметь, часто имели в прошлом и имеют теперь, то не понимаю, почему синьор Гаспаро твердит, будто я рассказываю небылицы. На свете всегда были и есть женщины, также близкие к придворной даме, которую сочинил я, как есть и мужчины, близкие к тому придворному, которого сочинили наши друзья.

– Не убеждают меня доводы, которым противоречит опыт, – сказал синьор Гаспаро. – Попроси я вас назвать имена женщин, достойных равной похвалы с мужчинами, которым доводились женами, сестрами или дочерьми или были для них причиной какого-то блага, боюсь, что вы окажетесь в затруднении.

XXII

– Если меня что и затруднит, так это обилие примеров, – парировал Маньифико. – Будь у меня достаточно времени, я бы рассказал вам об Октавии, жене Марка Антония и сестре Августа{369}, о Порции, бывшей дочерью Катона и женой Брута{370}, о Гайе Цецилии, супруге Тарквиния Древнего{371}, о Корнелии, дочери Сципиона{372}, и о бесчисленных других, перечисляя лишь самых известных, не только наших, но и тех, что были среди варваров. Упомянул бы, например, Александру, жену Александра, царя иудейского{373}: когда после смерти ее мужа народ, распаленный яростью, схватился за оружие, чтобы предать смерти оставшихся после него двух сыновей, мстя за жестокое рабство, в котором их отец держал своих подданных, она сумела смягчить это справедливое негодование и в кратчайшее время сделала благосклонными к ее детям те самые души, которые их отец в течение многих лет против них ожесточал, творя свои безмерные несправедливости.

– Вот и расскажите, – отозвалась синьора Эмилия, – как она это сделала.

И Маньифико рассказал:

– Видя сыновей в такой опасности, она немедленно повелела вытащить тело Александра на середину площади и, созвав граждан, сказала, что знает, сколь праведным негодованием против ее супруга горят их души, ибо жестокие беззакония, преступно совершенные им, вполне этого заслуживают. И как при его жизни она всегда хотела отвратить его от такого злодейского поведения, так теперь готова доказать это и помочь им со всей возможной суровостью покарать его мертвым. Пусть же возьмут его тело, бросят его в пищу псам, пусть терзают его самыми жестокими способами, которые только смогут придумать. Но при этом она умоляла сжалиться над невинными детьми, которые не могли не только быть причастны к злодействам отца, но и знать о них. И эти слова оказались столь действенными, что яростная ненависть, которой был охвачен весь народ, тут же смягчилась и обратилась в сострадательную любовь: они не только при общем согласии избрали этих мальчиков себе в государи, но и тело умершего удостоили почетного погребения.

Здесь Маньифико выдержал паузу, а затем продолжил:

– Вы не читали даже о том, что жена и сестры Митридата проявили куда меньший страх перед смертью, чем сам Митридат?{374} А жена Гасдрубала – чем Гасдрубал?{375} Не знаете, что Гармония, дочь Гиерона Сиракузского, пожелала умереть в пламени родного города?{376}

– Да уж до чего упрямство их доходит, мы знаем, – сказал Фризио. – Есть женщины, что, если уж задумали, ни за что на свете не переменят решения. Как та, что, утопая и уже не в силах сказать мужу: «Нет, ножницами!», все еще делала ему знак руками!{377}

XXIII

Джулиано Маньифико, засмеявшись, сказал:

– Упрямство ради добродетельной цели называется стойкостью. Не упрямой, а стойкой назовем мы Эпихариду, римскую вольноотпущенницу, которая, зная о заговоре против Нерона, проявила такую стойкость, что и под самыми страшными пытками, которые можно вообразить, не выдала никого из его участников{378}, хотя многие благородные сенаторы и всадники при одной лишь угрозе этих пыток трусливо выдавали братьев, друзей и самых любимых и близких людей на свете{379}. А что скажете о другой, по имени Леэна, почитая которую афиняне поставили перед воротами акрополя бронзовую львицу без языка, в знак ее непоколебимого молчания? Так же и она, зная о заговоре против тиранов, не устрашилась смертью двух великих мужей, своих друзей и, терзаемая бесчисленными и жесточайшими муками, не выдала никого из заговорщиков{380}.

Тут мадонна Маргарита Гонзага, до тех пор слушавшая в молчании, сказала:

– Вы как-то слишком кратко рассказываете о доблестных делах, совершенных женщинами; ибо хотя наши враги, конечно, все это слышали и читали, но делают вид, будто ничего не знают, желая, чтобы сама память о них исчезла. Но если вы дадите нам, женщинам, услышать об этих подвигах, мы хотя бы почтим их.

XXIV

– С удовольствием, – отвечал Маньифико. – Сейчас я расскажу вам о женщине, совершившей то, что под силу лишь редчайшим из мужчин. Думаю, это и сам синьор Гаспаро признает.

И начал так:

– В Массилии был некогда обычай, как считается, перенесенный из Греции: в городе хранился яд, приготовленный на отваре цикуты, и его давали тому, кто предъявлял сенату города основания, по которым ему приходится расстаться с жизнью: из-за какой-то сильной тяготы или по другой справедливой причине, – так, чтобы тот, кто слишком много потерпел от превратностей судьбы, мог не терпеть их дольше, а тот, кто вкусил слишком большое счастье, не боялся, что оно переменится. И однажды, когда в городе находился Секст Помпей…

Тут Фризио вмешался, не дожидаясь продолжения:

– Вы, кажется, заводите какую-то слишком долгую историю.

– Вот видите, – улыбнулся Маньифико, обращаясь к мадонне Маргарите, – Фризио не дает мне говорить. А я хотел рассказать вам об одной женщине, которая, доказав сенату, что имеет справедливое основание умереть, радостно и без малейшего страха выпила в присутствии Секста Помпея яд, с таким мужеством, с такими разумными и полными любви наставлениями домашним, что Помпей и все остальные, видя такую мудрость и уверенность этой женщины в ужасающем переходе из этой жизни, пораженные, стояли, обливаясь слезами{381}.

XXV

– Помнится, читал я одну речь, – усмехнувшись, сказал синьор Гаспаро, – в которой какой-то горемычный муж просил у сената разрешения умереть, в качестве законной причины называя то, что не в силах терпеть трескотню своей жены, говоря, что скорее готов выпить отраву, о которой вы рассказываете, что ее специально хранили в городе для подобных случаев, чем день-деньской ее слушать.

Джулиано Маньифико ответил:

– Сколько несчастных женщин имели бы справедливую причину просить позволения на смерть из-за того, что у них нет больше сил терпеть не только злые слова, но куда злейшие поступки своих мужей! Некоторые из них, кого я знаю сам, выносят на этом свете столько мук, что говорят, будто живут в аду.

– А тому, что многие мужья выносят от жен такие терзания, что каждый час молят о смерти, не верите? – отозвался синьор Гаспаро.

– Какую же неприятность, – спросил Маньифико, – могут причинить жены мужьям, которая будет столь же непоправимой, как те, что причиняют подчас мужья женам? Ведь жены находятся в покорности у мужей – если не по любви, то, по крайней мере, из страха.

– Определенно, – сказал синьор Гаспаро, – то малое, что они делают хорошего, делается лишь из страха, ибо мало какая из них в тайне души не питает ненависти к мужу.

– Да вовсе напротив! – возразил Маньифико. – И если сами вспомните то, что читали, вся история говорит о том, что почти всегда жены любят мужей больше, чем мужья жен. Видели вы или слыхали когда-нибудь, что какой-то муж сделал своей жене такой знак любви, как сделала своему мужу Камма? Помните?

– Не знаю ни кто она такая, ни какой знак она сделала, – отвечал синьор Гаспаро.

– И я тоже, – сказал Фризио.

– Так послушайте. А вы, мадонна Маргарита, постарайтесь сохранить это в памяти.

XXVI

Эта Камма была прекраснейшая молодая женщина, украшенная такой скромностью и такими добрыми качествами, что им дивились не меньше, чем ее красоте. И, сверх всего остального, всей преданностью сердца любила она своего мужа, которого звали Синатом. Случилось, что другой знатный муж, занимавший намного более высокое положение, чем Синат, бывший, кажется, даже правителем того города, где они жили, влюбился в эту молодую женщину и долгое время пытался всеми путями и способами овладеть ею, но тщетно. Наконец, убедив себя, что лишь ее любовь к мужу была причиной того, что она противится его желанию, он велел убить этого Сината. Но после этого, непрерывно продолжая настаивать, добился не большего, чем прежде. И поскольку его любовь возрастала с каждым днем, он твердо решил сделать ее своей женой, хоть она и была положением намного ниже. Так что ее родные, повинуясь настоянию Синорига (так звали влюбленного), стали увещевать ее покориться, убеждая, что ее согласие принесет большую пользу ей и им, а отказ будет, напротив, для них для всех опасным. Она некоторое время противилась им, но наконец сказала, что согласна. Родные сообщили это известие Синоригу, который чрезвычайно обрадовался и распорядился, чтобы свадьбу отпраздновали немедленно. И когда оба они ради этой цели торжественно вступили в храм Дианы, Камма повелела поднести некий сладкий напиток, который смешала сама, и перед изображением Дианы в присутствии Синорига сама отпила половину, а потом, как этого требовал брачный обычай, своей рукой подала оставшуюся половину жениху; он допил до конца. Камма, видя, что ее замысел удался, с радостью преклонила колени перед изваянием Дианы и сказала: «О богиня, ты, зная заветное моего сердца, будь мне доброй свидетельницей в том, сколь трудно мне было после того, как умер мой дорогой супруг, не наложив на себя руки, терпеть скорбь этой горестной жизни, в которой я не чувствовала никакой радости и не имела утехи, кроме надежды на возмездие, – и вот оно наконец совершилось. Полной радости и счастливой спешу я к сладостному пребыванию с душой, которую в жизни и в смерти любила больше самой себя. А ты, злодей, мечтавший быть моим мужем, повели, чтобы вместо брачного чертога готовили тебе могилу. Ибо я приношу тебя в жертву блаженной тени Сината».

Синориг, ошеломленный этими словами и уже чувствуя мучительное действие яда, испытал многие снадобья, но они не помогли. И была ли судьба благосклонна к Камме, или это надо назвать как-то иначе, но, прежде чем умереть, она узнала о смерти Синорига. И, услышав об этом, с облегчением простерлась на одре, глазами в небо, призывая непрестанно имя Сината со словами: «Сладчайший мой супруг, теперь, когда я принесла твоей кончине как последние дары слезы и отмщение, я не вижу здесь больше ничего, что осталось бы сделать, и бегу из мира, от этой жизни, без тебя горькой: ведь только ради тебя она была мне милой. Поспеши же мне навстречу, господин мой, и так же радостно прими эту душу, как радостно идет она к тебе». И с этими словами, раскинув руки, будто вот-вот готовая обнять мужа, она умерла{382}. Скажите же, Фризио, что вы о ней думаете?

Фризио отвечал:

– Думаю, что вам хочется разжалобить до слез наших дам. Но пусть даже все это и было на самом деле – в наше время такие женщины, доложу я вам, на свете уже не обретаются.

XXVII

– Да еще как обретаются! – с живостью возразил Маньифико. – Вот послушайте, что я вам еще расскажу.

Жил в Пизе, уже на моей памяти, один дворянин по имени мессер Томазо – фамилию сейчас не упомню, хотя не раз ее слышал от моего отца, очень дружившего с ним. Этот, стало быть, мессер Томазо однажды, плывя из Пизы в сторону Сицилии по своим делам на маленьком суденышке, был настигнут несколькими галиотами мавров{383}, которые так неожиданно подобрались сзади, что моряки их не заметили вовремя. И хотя они и защищались сколько могли, но, поскольку их было мало, а врагов много, суденышко оказалось захвачено вместе со всеми, кто там был, кто цел, кто ранен, кому уж как повезло, а вместе с другими – и мессер Томазо, который храбро сражался и даже убил своей рукой брата капитана одного из галиотов. И тот капитан, разъяренный, понятное дело, из-за потери брата, захотел, чтобы мессер Томазо достался в добычу именно ему. Ежедневно избивая и мучая, он привез его в Барбарию, чтобы всю жизнь держать в плену, в крайнем унижении и великих муках.

Остальные пленники, теми или иными путями с течением времени получив свободу и вернувшись домой, рассказали его жене, которую звали мадонна Арджентина, и детям о жестокой жизни и великом бедствии, в котором пребывал мессер Томазо и обречен был безнадежно оставаться до самой смерти, если бы Бог чудесно не помог ему. Они, узнав обо всем этом, стали пытаться освободить его разными средствами. И когда он уже и сам свыкся с мыслью о смерти в плену, ревностное сострадание к нему так возбудило ум и отвагу одного из его сыновей, по имени Паоло, что тот, презрев всякую опасность, решился или сам умереть, или освободить отца. И устроил это таким скрытным способом, что пленник прибыл в Ливорно прежде, чем в Барбарии узнали, что он оттуда уплыл.

Из Ливорно, уже в полной безопасности, мессер Томазо написал жене, сообщая о своем освобождении и о том, где он находится, и что на следующий день уже надеется ее увидеть. Добрая и благородная женщина, которая столько вынесла и не думала, что ее радость так близка и что она, ради любви и доблести сына, вот-вот встретит мужа, которого так любила и уже не чаяла когда-либо видеть, прочитав письмо, подняла очи к небесам и, призвав имя мужа, пала замертво на землю. И каких только средств не перепробовали, отлетевшая душа больше не вернулась в тело. Горестное зрелище, достаточное, чтобы умерить человеческие желания, отвратив их от неудержимого стремления к чрезмерной радости!

XXVIII

– Почему вы уверены, что она умерла не от горя, узнав, что муж возвращается домой? – со смехом отозвался Фризио.

– Потому что с этим не согласуется вся остальная ее жизнь, – ответил Маньифико. – Напротив, думаю, что ее душа, не в силах терпеть промедления в том, чтобы увидеть его очами тела, покинула это тело и, восхищенная желанием, мгновенно полетела туда же, куда при чтении письма полетела ее мысль.

Синьор Гаспаро сказал:

– Возможно, эта женщина была слишком любвеобильна, так как женщины всегда и во всем доходят до крайности, которая является злом. Сами же видите, что излишней любовью она причинила зло как себе самой, так и мужу и детям, чью радость от столь желанного, обретенного в таких опасностях освобождения обратила в горе. Так что вам не стоит приводить эту женщину в пример как одну из тех, что стали причиной многих благ.

– Я привожу ее в пример того, что есть жены, поистине любящие своих мужей, – отвечал Маньифико. – А тех, которые стали причиной многих благ, мог бы привести вам неисчислимое множество. Могу рассказать вам о столь древних, что они кажутся почти сказочными, и о тех, что, наряду с мужчинами, были изобретательницами столь значительных вещей, что удостоились называться богинями, как Паллада или Церера{384}; о сивиллах, устами которых Бог часто говорил миру, открывая будущее{385}, о тех, что наставляли величайших из мужей, как Аспазия{386} и Диотима, которая к тому же своими жертвоприношениями на десять лет отсрочила грозившую Афинам чуму{387}. Могу рассказать вам о Никострате, матери Эвандра, научившей латинян письму{388}, и еще об одной женщине, которая была наставницей поэта Пиндара{389}; о Коринне{390} и Сафо{391}, совершеннейших в поэзии, – но не хочется забираться так далеко. Оставив прочее, скажу лишь, что женщины, возможно, не менее мужчин послужили величию Рима.

– А вот об этом было бы интересно послушать, – сказал синьор Гаспаро.

XXIX

– Так слушайте, – сказал Маньифико. – После завоевания Трои многие троянцы, уцелевшие при этом разгроме, бежали кто куда, и часть из них, испытав много бурь, пристала к берегу Италии близ устья Тибра. Сойдя на землю, чтобы поискать себе пищу, мужчины пошли разведать местность. Тогда женщины, оставшиеся на кораблях, самостоятельно приняли полезное решение, которое положило конец опасному и длительному морскому странствию и вместо утраченной родины даровало им новую. Посовещавшись между собой, они в отсутствие мужей подожгли корабли. И первая, положившая этому начало, звалась Рома. А поскольку они боялись ярости мужчин, то при их возвращении вышли им навстречу и бросились обнимать и целовать – одни своих мужей, другие родственников, выказывая такую любовь и ласку, что смягчили в них первый порыв гнева, а потом уже спокойно объяснили причину своего мудрого умысла. И троянцы, частью вынужденные необходимостью, частью оттого, что были доброжелательно приняты местными жителями, вполне удовлетворились тем, что сделали их женщины, и поселились рядом с латинами, в том месте, где потом был основан Рим. Отсюда произошел у римлян тот древний обычай, что женщины, встречаясь с родными, всегда целовали их. Вот так эти женщины и послужили началу Рима{392}.

XXX

А сабинские женщины послужили увеличению Рима не в меньшей степени, чем троянки – его основанию. Ибо Ромул, вызвав против себя общую вражду своих соседей тем, что похищал их женщин, со всех сторон испытывал удары войны. Будучи весьма храбр, он вышел победителем из всех этих войн, кроме войны с сабинянами, самой трудной, потому что Тит Таций, царь сабинян, был очень мужественен и мудр.

И вот после одного жестокого боя между римлянами и сабинянами, с тяжелейшими потерями для обеих сторон, когда они готовились к новому жестокому бою, сабинские женщины, одетые в черное, терзая на себе распущенные волосы, скорбно рыдая, не боясь оружия, которое уже хотели обнажить противники, пришли на поле битвы и встали между своими отцами и мужьями, умоляя их не омочать руки в крови тестей и зятьев. А если не в радость им это родство, – говорили они, – то пусть обратят свое оружие на них, своих жен и дочерей, ибо много лучше им будет умереть, чем или жить вдовами, или остаться без отцов и братьев, зная, что их отцы убиты теми, от кого рождены их дети, или что их мужья убиты их отцами. Идя с такими стенаниями и плачем, многие из них держали на руках своих малышей, из которых иные уже начинали говорить и, казалось, хотели играть со своими дедами. Женщины, показывая своим отцам внуков, говорили, плача: «Вот ваша кровь, которую вы столь неистово и яростно хотите пролить вашими же руками».

И столь сильны были любовь и благоразумие этих женщин, что не только между двумя враждовавшими царями установилась неразрушимая дружба и был заключен союз, но, что еще более удивительно, сабиняне переселились в Рим, и из двух народов составился один. Это весьма укрепило силы Рима благодаря мудрым и великодушным женщинам, которых Ромул весьма почтил тем, что, разделив народ на тридцать курий, он дал им имена сабинянок{393}.

XXXI

Здесь Маньифико умолк, но, видя, что и синьор Гаспаро молчит, заговорил снова:

– Так вам не кажется, что эти женщины были причиной блага для их мужей и послужили величию Рима?

Синьор Гаспаро ответил:

– Конечно, они достойны многих похвал. Но если бы вы, рассказывая о добрых делах женщин, говорили и об их проступках, то не умолчали бы о том, что в той же войне с Титом Тацием одна женщина, изменив Риму, указала врагам тропу, пользуясь которой удобно было захватить Капитолий, отчего римляне едва не оказались полностью истреблены{394}.

Маньифико, не смутившись, отвечал:

– Вы упоминаете об одной дурной женщине, а я вам говорю о бесчисленных добрых; а кроме уже упомянутых, мог бы привести в защиту своей правоты тысячу и других примеров пользы, принесенной Риму женщинами. Например, рассказать, по какой причине был воздвигнут один храм Венере Вооруженной, а другой – Венере Безволосой{395} и как был учрежден праздник Служанок в честь Юноны, ибо служанки некогда избавили Рим от вражеской осады{396}. Но, оставив все это, спрошу вас: а великое дело раскрытия заговора Катилины, о чем много хвалится Цицерон, – разве началось оно не благодаря одной порочной женщине?{397} За это ее можно назвать причиной того добра, которое Цицерон, как он хвастается, сделал для Римской республики{398}. Будь у меня в запасе довольно времени, я рассказал бы вам о том, как часто женщины исправляли многочисленные ошибки мужчин; но боюсь, что эта моя речь уже слишком затянулась и наскучила. Так что, выполнив, насколько было в моих силах, поручение, данное мне нашими дамами, я хотел бы уступить место тому, кто расскажет вещи, более достойные внимания.

XXXII

– Не смейте уловкой лишать женщин тех истинных похвал, которых они достойны! – пылко сказала синьора Эмилия. – И помните, что пусть даже синьору Гаспаро и, может быть, синьору Оттавиано наскучило слушать вас, но мы, женщины, так же как и все, кроме них, мужчины в нашем кругу, слушаем вас с удовольствием.

Маньифико настаивал на том, что пора ему закончить, но женщины в один голос принялись его упрашивать, и он наконец с улыбкой продолжил:

– Чтобы не растравлять синьора Гаспаро против меня еще больше, скажу лишь вкратце еще о некоторых, пришедших мне на память, не упомянув многих, о ком мог бы поведать.

Филипп, сын Деметрия{399}, приступив с войском к Хиосу и осадив его, разослал указ, в котором всем рабам, которые из города перебегут на его сторону, обещал свободу и жен их хозяев. Этот позорный указ привел хиосских женщин в такое негодование, что они с оружием в руках вышли на городские стены и так ожесточенно сражались, что в скором времени отогнали Филиппа от города с позором и большим уроном, – чего прежде них не могли добиться мужчины.

В другой раз хионянки, которые отправились в изгнание вслед за своими мужьями, отцами и братьями и поселились в Левконии, совершили не менее достославное дело. Эритрейцы{400}, уже жившие там, вместе со своими союзниками пошли войной на этих хиосцев; и те, не в силах долго сопротивляться, согласились на мир, причем им разрешалось уйти из города, взяв с собою лишь плащ и рубаху. Но их женщины, услышав о таком бесславном соглашении, весьма оскорбились, упрекая мужчин, что они, сложив оружие, пойдут перед лицом врагов как голые. А когда мужья ответили, что договор уже заключен и его нельзя отменить, женщины сказали им, чтобы они, сбросив одежду, шли со щитами и копьями, а врагам отвечали бы, что это и есть их плащ и рубаха. Так, последовав совету своих женщин, хиосцы покрыли немалую часть стыда, которого не могли избежать полностью.

Войско Кира было разгромлено в одной из битв; и персы, бежавшие под защиту городских стен, встретили женщин, которые вышли за ворота и встали у них на пути, говоря: «Куда бежите, трусы? Может, хотите спрятаться в нас, там, откуда вышли?» Услышав эти и другие слова и поняв, насколько они ниже духом, чем их женщины, персы устыдились, вернулись к врагам и в новой схватке разбили их{401}.

XXXIII

Здесь Маньифико остановился и взглянул на синьору герцогиню:

– На этом, государыня, позвольте мне закончить.

Синьор Гаспаро только усмехнулся:

– Да уж придется закончить, коли не знаете, что еще сказать.

Засмеялся и Маньифико:

– Вы меня так поддеваете, что вам грозит опасность поневоле всю ночь слушать похвалы женщинам. Вам придется узнать и о спартанках, с радостью принимавших весть о геройской смерти своих сыновей, и о других, которые отрекались от сыновей или даже убивали их своими руками, узнав об их трусости{402}. И о том, как женщины Сагунта в час погибели их родного города выступили с оружием против войска Ганнибала{403}; как, когда войско германцев было разбито Марием, их женщины, не получив милости на то, чтобы им жить в Риме на свободе в услужении у дев-весталок, поголовно убили себя и своих маленьких детей{404}. И о множестве других примеров, которыми полны книги древних историков.

– Эх, синьор Маньифико, – только и нашелся сказать синьор Гаспаро, – один Бог знает, как оно там было. Слишком ведь далеко от нас то время. Налгать можно было много всякого, а правды теперь уже не выяснить.

XXXIV

Маньифико, однако, не терял надежды убедить собеседника:

– Хорошо, оставим слишком древние времена. Сравните доблесть женщин с доблестью мужчин в любой век, и найдете, что они никогда, вплоть до наших дней, нимало не уступали мужчинам. Если перейдем ко времени, когда над Италией владычествовали готы, то найдем у них королеву Амаласунту, долго правившую с удивительным благоразумием{405}, затем Теоделинду{406}, королеву лангобардов, женщину исключительной доблести. У греков найдем императрицу Феодору{407}, а опять же в Италии среди многих других госпожу графиню Матильду{408}, о похвальных достоинствах которой я предоставил бы сказать графу Лудовико, поскольку она принадлежала к его роду.

– Нет, – отвечал граф, – уж, пожалуйста, вы сами. Хвалить свое как-то не к лицу.

Маньифико продолжал:

– А сколько славных женщин найдем мы в прошлые века в этом благороднейшем доме Монтефельтро! Сколько из фамилий Гонзага, Эсте, Пио! А если захотим говорить о наших временах, нам не нужно будет искать их долго, они рядом с нами. Но я не хочу приводить себе в поддержку имена здесь присутствующих, чтобы не казалось, будто вы лишь из вежливости соглашаетесь с тем, что просто невозможно оспорить.

Теперь давайте покинем пределы Италии; вспомните, что в наши дни мы видели Анну, королеву Франции, монархиню, не менее великую собственными добродетелями, чем величием государства; если по справедливости, милосердию, щедрости и святости жизни мы захотим сравнить ее с королями Карлом и Людовиком (ведь она была супругой сначала одного, а затем другого), то увидим, что она в этом нисколько не ниже их{409}. Взгляните также на мадонну Маргариту, дочь императора Максимилиана, которая с величайшей осмотрительностью правила и до сего дня правит своим государством{410}.

XXXV

Но даже не говоря обо всех прочих, скажите мне, синьор Гаспаро, какой из христианских государей наших дней или прошлого, по вашему мнению, заслуживает сравнения с Изабеллой, королевой Испании?{411}

– Ее муж – король Фердинанд, – не задумываясь ответил синьор Гаспаро.

– И я не буду с этим спорить, – сказал Маньифико. – Если сама королева сочла, что он достоин быть ее мужем, и так его любила и почитала, нельзя сказать, что он недостоин сравнения с ней. Но думаю, что репутация, которую он приобрел благодаря ее выбору, была для него не меньшим приданым, чем королевство Кастилии.

– Я считаю, напротив, что многие деяния короля Фердинанда прославили королеву Изабеллу, – ответил синьор Гаспаро.

Но Маньифико возразил:

– Если только не все живущие в Испании – господа и простые люди, мужчины и женщины, бедные и богатые – договорились лгать в похвалу королеве, то не было в наши времена для мира столь яркого примера истинной доброты, великодушия, предусмотрительности, благочестия, чести, учтивости, щедрости – одним словом, всякой добродетели, как королева Изабелла. И хотя слава этой государыни чрезвычайно велика во всех странах, среди всех народов – те, которые, живя с ней в одной стране, были свидетелями ее деяний, единогласно утверждают, что эта слава рождена ее добродетелями и заслугами. И кто захочет рассмотреть ее дела, без труда поймет, что это правда. Если даже опустить все бесчисленные свидетельства этого, которые можно было бы привести, будь это нашей целью, всякий знает, что, когда она взошла на престол, бо́льшая часть Кастилии была захвачена грандами; но она все вернула – и таким справедливым способом, что сами лишенные этих земель остались ей преданными, смирившись с тем, что распрощались с прежними имениями. Прекрасно известно и то, с какой отвагой и осмотрительностью защищала она свои королевские владения от весьма могущественных врагов. Точно так же ей одной принадлежит честь славного завоевания королевства Гранады, ибо в столь долгой и трудной войне с упорными врагами, сражавшимися за свое добро, свою жизнь, свою веру, сражавшимися, как они верили, во имя Бога, она неизменно выказывала – и своим умом, и всей своей личностью – столько доблести, что, пожалуй, в наши времена немногие государи дерзали не то что уподобиться, но даже завидовать ей. Кроме того, все знавшие ее утверждают, будто обладала она столь божественной манерой править, что одной ее воли, казалось, было достаточно, чтобы каждый без ропота и возражений делал должное; и даже в собственных домах, тайком люди едва ли дерзали делать то, что, как они думали, придется ей не по нраву. И причиной этого было в значительной степени чудесное умение распознавать и выбирать служителей, способных к тем делам, в которых она была намерена их использовать. И так хорошо умела она сочетать строгую справедливость с искусством быть милосердной и щедрой, что никто не мог пожаловаться, будто доброе дело в ее дни было плохо вознаграждено, а злое – слишком жестоко наказано. Отчего в народе установилось высшее почтение к ней, составленное из любви и страха, которое до сих пор остается столь укорененным во всех душах, что, кажется, люди верят, будто она смотрит на них с неба и вот-вот выскажет им оттуда или похвалу, или порицание. И поэтому ее именем и способами, ею определенными, управляются поныне эти королевства, так что хоть и прекратилась ее жизнь, но живет авторитет, подобно колесу, которое долго вращали с усилием, и оно немалое время продолжает крутиться само по себе, хоть его уже никто не двигает. Кроме того, судите сами, синьор Гаспаро: все великие и славные чем-либо в наши дни люди Испании были выдвинуты королевой Изабеллой. И Гонсало Фернандес, Великий Капитан{412}, гордился именно этим гораздо больше, чем всеми своими славными победами и теми почтенными и доблестными делами, которые и в мирное, и в военное время сделали его таким знаменитым, что слава, если она не неблагодарна, всегда будет возвещать ему в мире бессмертные похвалы, свидетельствуя, что мало было у нас на веку королей и великих государей, превосходивших его в великодушии, мудрости и всяких доблестях.

XXXVI

Вернемся, однако, в Италию. И здесь нет недостатка в превосходнейших государынях; в Неаполе, например, у нас есть две замечательные королевы{413}; а недавно там же, в Неаполе, умерла королева Венгрии, как вы знаете, замечательная государыня, бывшая вполне под стать своему супругу – непобедимому и славному королю Матвею Корвину{414}. Такова же и герцогиня Изабелла Арагонская{415}, достойная сестра неаполитанского короля Ферранте, которая, словно золото в огне, в превратностях судьбы показала свою доблесть и смелость. Перейдем в Ломбардию: и вот перед вами синьора Изабелла, маркиза Мантуи, для превосходнейших добродетелей которой будет даже обидой, если говорить о них так сдержанно, как вынужден будет любой, кто захочет говорить о ней в этом месте{416}. Я сожалею также, что никто из вас{417} не знал ее сестру, герцогиню Миланскую Беатриче{418}, а иначе никогда не сомневались бы в силе ума женщины. А высокие достоинства их матери Элеоноры Арагонской, герцогини Феррары{419}, свидетельствовали не только о том, что она истинная дочь короля, но и что она заслуживала быть королевой государства куда большего, чем то, которым обладали ее предки. А насчет другой скажу – много ли известно вам на свете мужчин, которые выдержали болезненные удары судьбы так невозмутимо, как королева Неаполя Изабелла?{420} Пережившая потерю королевства, изгнание и смерть мужа, короля Федерико, и двоих детей, плен своего первенца, герцога Калабрийского, она и теперь держит себя истинной королевой и так переносит тяготы прискорбной бедности, что каждый может убедиться: с переменой судьбы она не утратила своего достоинства. Не говоря уже о других бесчисленных знатных синьорах и даже о женщинах низкого положения – как, например, о многих женщинах Пизы{421}, которые в защите их родного города против флорентийцев явили такую высокую отвагу, такое презрение к смерти, на какое способны разве что самые неустрашимые духом люди на свете, и иные из них даже были прославлены знаменитыми поэтами.

Мог бы я упомянуть и об иных, достигших совершенства в литературе, в музыке, в живописи, в скульптуре; но не хочу продолжать называть такие примеры, которые и без того всем вам хорошо известны. Достаточно того, что, если вы сами поразмыслите о женщинах, которых знаете, вам нетрудно будет осознать, что большинство из них достоинством и заслугами не ниже, чем их отцы, братья и мужья, и что многие из них были причиной блага для мужчин и зачастую исправляли их ошибки.

А если нет сейчас на свете тех великих цариц, что шли покорять далекие страны и воздвигали величественные здания, пирамиды и города – как Томирис, царица скифская{422}, Артемизия{423}, Зенобия{424}, Семирамида{425} и Клеопатра{426}, так нет теперь и мужчин, подобных Цезарю, Александру, Сципиону, Лукуллу и тем славным римским императорам.

XXXVII

– Да уж не говорите! – со смехом возразил Фризио. – Нынче сколько угодно женщин вроде Клеопатры и Семирамиды; и пусть нет у них стольких царств, войск и сокровищ, зато хватает желания подражать этим царицам в наслаждениях, в том, чтобы сверх всякой возможности угождать своим похотям.

– Вам, Фризио, прямо-таки нравится нарушать границы, – сказал Маньифико. – Только в наши времена на несколько Клеопатр приходится несметное число Сарданапалов{427}, а это куда хуже.

– Сравнение ваше не годится, – поспешил на помощь союзнику синьор Гаспаро. – Не надо думать, что мужчины невоздержностью превосходят женщин. А если бы даже и было так, то не было бы хуже, ибо невоздержность женщин порождает безмерные беды, которых не бывает от невоздержности мужчин. И потому обычай, как вчера говорилось, предусмотрительно позволил женщинам иметь недостаток в остальном, чтобы они всеми силами могли поддерживать одну эту добродетель чистоты, без которой неясно будет, чьи дети, и распадутся узы, скрепляющие мир кровным родством и естественной любовью каждого к тому, кого он произвел. Потому-то женщинам строже возбраняется распущенность, чем мужчинам, которые не вынашивают детей по девять месяцев в утробе.

XXXVIII

– Нет, поистине блестящие аргументы! – воскликнул Маньифико. – Удивляюсь, как вы еще в книгу их не записали. Но объясните мне, будьте любезны, почему распутство мужчинам не вменяется в такой же степени в порок, как женщинам, раз уж они, как по природе более способные к добродетели и обладающие бо́льшими достоинствами, легче могут хранить эту добродетель воздержания. Будь они сами воздержны, тогда и не возникало бы сомнений, чьи дети. Допустим даже, что женщины более похотливы; но они не смогли бы рожать сами от себя, без участия мужчин, если бы мужчины, как более воздержные, не стали бы удовлетворять их похотливость.

Но если взглянуть правде в глаза, вы и сами признаете, что это мы, мужчины, нашей собственной властью присвоили себе такое право, что для нас эти грехи считаются простительными, и подчас мы ими даже хвалимся, а женщин хотим карать за них смертью или по меньшей мере клеймом пожизненного позора. Но раз уж такое мнение укоренилось, я бы счел правильным еще более жестоко наказывать тех, кто позорит женщину клеветой; и полагаю, что каждый настоящий рыцарь обязан всегда – если надо, то и с оружием в руках – защищать правду: особенно когда узнает, что какую-то женщину ложно обвиняют в нецеломудрии.

XXXIX

– Я тоже, – ответил с улыбкой синьор Гаспаро, – не только согласен с вами, что это долг каждого достойного рыцаря, но и считаю весьма благородным покрывать иные проступки, которые женщина может допустить или по несчастному стечению обстоятельств, или по слишком большой любви: так что, как видите, там, где это согласно с разумом, я еще больше стою на стороне женщин, чем вы. Да, не отрицаю: мужчины многовато себе позволяют, зная, что, по общепринятому мнению, распутство не несет им такого бесчестия, как женщинам. Но женщины, по причине слабости их пола, склонны к похотям куда больше, чем мужчины; если они подчас и воздерживаются удовлетворять свои вожделения, то лишь из-за стыда, а душой всегда к ним готовы. Потому мужчины и наложили на них страх, как узду, почти насильно удерживая их в добродетели целомудрия, без которой, по правде сказать, в них мало что было бы ценного; ибо единственная польза миру от женщин – чадородие.

Иное дело мужчины, которые правят городами, водят армии и делают множество важных вещей. Если вам так уж хочется, я не буду спорить, могут или не могут делать это женщины: достаточно того, что они этого не делают. А когда случалось мужчинам сравниться с ними в воздержности, они превосходили женщин в этой добродетели так же, как и во всех других, хоть вы с этим и не согласны. Я не буду рассказывать на эту тему столько историй или сказок, сколько тут насказали вы, и сошлюсь только на примеры воздержания двух молодых государей, причем после победы, которая обычно делает наглыми даже людей низкого положения.

Первый пример – воздержность Александра Великого по отношению к прекраснейшим женщинам Дария, побежденного им врага{428}. Другой – воздержность Сципиона{429}. Когда он приступом взял один город в Испании, к нему, двадцатичетырехлетнему, привели прекрасную и благородную молодую девушку, плененную вместе с другими. Узнав, что она – невеста одного из знатных людей той страны, Сципион не только удержался от какого-либо бесчестного поступка по отношению к ней, но вернул ее неоскверненной жениху, приложив от себя богатый подарок{430}. Могу напомнить вам и о Ксенократе, который был настолько воздержан, что, когда одна прекрасная женщина легла с ним рядом нагая и употребила все ласки, все способы возбудить его, которые только знала, а она была на них великая мастерица, то не смогла исторгнуть из него ни малейшего признака вожделения, потратив на это целую ночь{431}. И о Перикле, который, только услышав, как некто слишком бойко расхваливал прелести одного мальчика, строго укорил его{432}. И о многих других мужчинах, хранивших воздержание по собственной воле, а не от стыда и не от страха наказания, как бо́льшая часть женщин, держащихся этой добродетели, которых мы за нее еще должны восхвалять, а те, кто ложно винит их в нецеломудрии, достойны, по-вашему, тяжелейшей кары!

XL

Но тут в разговор вступил долгое время молчавший мессер Чезаре:

– Только подумайте: синьор Гаспаро умудряется порочить женщин, даже когда говорит им в похвалу! Но если синьор Маньифико мне позволит, я кое-что отвечу на то, в чем, как я убежден, синьор Гаспаро их оболгал. Так будет лучше и для синьора Маньифико, и для меня: он немного отдохнет и сможет потом еще рассказать о прекрасных качествах придворной дамы. А мне будет приятна возможность вместе с ним исполнить долг настоящего рыцаря, защищая истину.

– Я и сам попрошу вас об этом, – отозвался синьор Маньифико, – потому что, кажется, я сделал все посильное из того, что был должен, а предстоящий разговор уже выходит за пределы моей темы.

И мессер Чезаре начал:

– Я даже не хотел бы говорить о пользе, которую приносят миру женщины, помимо рождения детей, потому что уже достаточно было показано, насколько они необходимы не только для нашего бытия, но и для благобытия{433}. Но скажу, синьор Гаспаро, что, если они, как вы утверждаете, больше, чем мужчины, наклонны к телесным похотям и при этом больше, чем мужчины, воздерживаются от них, с чем вы тоже согласны, они тем более достойны похвалы, чем менее силен их пол в сопротивлении естественным желаниям. А говоря, что они делают это от стыда, вы вместо одной добродетели дарите им целых две; так как, значит, стыд в них сильнее вожделения, и потому они удерживаются от дурного, я делаю вывод, что этот стыд, который есть не что иное, как страх бесчестия, – редчайшая добродетель, свойственная мало кому из мужчин.

Если бы мог я, не навлекая на себя хулы всей мужской половины человечества, рассказать, насколько многие из мужчин погружены в разврат, то есть в порок, противоположный этой добродетели, то осквернил бы непорочные уши, слушающие меня{434}. И по большей части эти оскорбители Бога и природы уже стары, одни имея призванием священство, другие – философию, третьи – священные законы, и управляют государствами с суровостью, достойной Катона, на лице, будто собравшем в себе все целомудрие мира.

И они-то еще твердят, будто женский пол ненасытно похотлив! А сами при этом ни о чем другом на свете не скорбят, как о том, что им не хватает естественной силы удовлетворять все свои мерзкие вожделения, которые продолжают жить у них в душе и тогда, когда природа забирает их у тела; поэтому часто изобретают такие способы, при которых сила не требуется.

XLI

Но не хотелось бы заходить слишком далеко: с меня будет довольно, если вы признаете, что женщины больше воздерживаются от распутства, чем мужчины, и, определенно, их удерживает не какая-то иная узда, а лишь та, которую они налагают на себя сами. А вот вам и доказательство: большинство тех женщин, которых мужья или отцы держат под слишком тягостным надзором или бьют, менее целомудренны, чем имеющие какую-то свободу. Но говоря в целом, великой уздой для женщин является любовь к истинной добродетели и чести, которую многие из них, которых я знаю, ценят дороже собственной жизни.

Зачем скрывать? Каждый из нас видел, как иные молодые люди, обладающие знатностью, скромностью, рассудительностью, смелостью, красотой, влюбившись в какую-то женщину, тратят много лет, беспрерывно настаивая, одаривая, умоляя, плача, делая все, что только можно вообразить, – и все тщетно! И хоть обо мне и не скажешь, что по своим достоинствам я вовсе не заслуживаю быть любимым, но представьте: по причине непоколебимого и слишком сурового целомудрия одной особы я не раз оказывался на краю смерти.

– Пусть вас это не удивляет, – ответствовал синьор Гаспаро. – Женщины, которых упрашивают, никогда не отвечают желаниям тех, кто упрашивает. А кого из них не упрашивают, те упрашивают сами.

XLII

– Я, признаться, не встречал мужчин, которых упрашивали женщины, – сказал мессер Чезаре. – Зато знаю немало таких, которые, видя, что зря старались и тратили время, обращаются к отмщению, поистине замечательному: всем рассказывают, будто досыта вкусили того, что на самом деле только воображали в мечтах. Злословить и сплетать небылицы, чтобы о какой-нибудь добропорядочной женщине толпа разносила порочащие россказни, им представляется естественной частью придворной жизни. Вот эти, подло хвастающиеся победой над какой-либо достойной женщиной – правду они говорят или лгут, – поистине заслуживают тяжелейшей кары и муки. И если подчас такая кара их настигает, не знаю, как по достоинству похвалить ее исполнивших. Ибо если они лгут, то какое злодейство может быть больше, чем ложью лишить женщину того, что она ценит дороже жизни? Лишить именно за то, за что ее следовало бы чтить бесконечными похвалами! Если же они говорят правду, то какой казни достоин мерзавец, воздающий подобной неблагодарностью женщине, когда она, побежденная притворной лестью, притворными слезами, неотступными мольбами, жалобами, хитростями, коварством, лживыми клятвами, позволила излишне увлечь себя любовью, а потом безоглядно, забыв об осторожности, отдала себя в добычу столь лукавой душе?

Отвечу вам и относительно неслыханной воздержности Александра и Сципиона, на которую вы сослались. Не спорю, и тот и другой поступили весьма похвально. Но чтобы вы ни говорили, будто я под видом случаев из древности рассказываю сказки, приведу в пример женщину из нашего времени, женщину более низкого положения, которая выказала куда бо́льшую воздержность, чем оба этих великих мужа.

XLIII

Знал я в свое время одну красивую и любезную девушку, чье имя не назову, чтобы не дать повод для злословия многим невеждам, которые, как только услышат, что женщина влюбилась, сразу думают о ней дурное. Итак, эта девушка, в которую был долгое время влюблен один знатный и прекрасно воспитанный юноша, всем сердцем и душой полюбила его. И знал об этом не только я, которому она сама все охотно по секрету открывала так, будто я был ей даже не братом, а любимой сестрой; но все видевшие ее в присутствии любимого ясно чувствовали ее страсть.

Так вот она, любя столь пламенно, как только может любить душа, до краев полная любовью, прожила два года, сохраняя такое самообладание, что не подала этому юноше ни одного знака, что любит его, кроме разве что тех, которые нельзя было скрыть. Она ни разу не пожелала ни заговорить с ним сама, ни получить от него письмо или подарок, хотя и дня не проходило, чтобы ей не предлагалось то или другое; а как ей этого хотелось, я хорошо знаю. Ибо, если ей изредка тайно удавалось получить в руки какой-то предмет, прежде принадлежавший ему, она хранила его так трепетно, что казалось, будто в нем сосредоточена ее жизнь и все ее благо. И за все это время она ни разу не пожелала доставить ему иное удовольствие, кроме того, что, видя его, позволяла и ему видеть себя, и еще несколько раз ей случилось на публичных празднествах танцевать с ним, как и с другими. И поскольку по всем своим качествам они вполне подходили друг другу, то оба, она и юноша, желали, чтобы столь сильная любовь пришла к счастливой цели и они сделались мужем и женой. Этого желали и все мужчины и женщины их города, кроме лишь ее жестокого отца, который по какой-то злостной и необъяснимой прихоти хотел выдать ее за другого, более богатого. И этому несчастная девушка не воспротивилась ничем, кроме лишь горьких слез. И хоть злополучный брак, к отчаянию бедных влюбленных и при великом сострадании всего города, был заключен, этого удара судьбы оказалось недостаточно, чтобы вырвать столь глубоко укорененную любовь из обоих сердец; она длилась еще три года, притом что молодая женщина весьма осмотрительно ее скрывала и всячески старалась отсекать свои, теперь уже безнадежные, желания. Все это время она продолжала упорно хранить целомудрие; и, видя, что не может честным образом принадлежать тому, кого любила больше всего на свете, предпочла смирить свое желание и по-прежнему не принимала от него ни посланий, ни подарков и даже не отвечала взглядом на взгляд. Сделав свой окончательный выбор, эта бедняжка, истомленная неотступной печалью и до предела ослабленная долговременной страстью, за три года умерла, решив скорее отвергнуть столь вожделенные радости и утехи, а потом и саму жизнь, нежели потерять честь. Были у нее способы и пути получить желаемое тайным образом, без риска быть ославленной или потерпеть какой-либо вред; но она удержалась от того, чего так хотела и к чему непрестанно побуждал ее тот человек, которому одному лишь на свете она была рада служить. Удержалась не от страха или по какой-то другой причине, а ради одной лишь любви к истинной добродетели.

А что скажете вы о другой, которая в течение шести месяцев почти каждую ночь лежала рядом с влюбленным в нее и безмерно дорогим ей мужчиной? Находясь как бы в саду, полном сладчайших плодов, побуждаемая и собственным желанием, и мольбами и плачем того, кто был ей дороже, чем жизнь, она удержалась вкусить от них. И хоть была пленена и лежала нагою, окованная цепью любимых рук, ни разу не сдалась, но сохранила неоскверненным цветок своей чести{435}.

XLIV

Кажутся ли вам, синьор Гаспаро, эти подвиги воздержания равными поступку Александра? Ведь он был пламенно влюблен не в женщин Дария, а во всемирное величие: мысль о бессмертии непрестанно подгоняла его стрекалом славы к трудам и опасностям, так что он не только всеми другими вещами, но и собственной жизнью не дорожил, чтобы стяжать себе имя более славное, чем любое другое. И нас должно удивлять, что с такими помышлениями в сердце он воздержался от того, к чему не особенно и стремился? Ведь не может быть, чтобы он, ни разу прежде не видевший этих женщин, в одно мгновение их полюбил; скорее, возможно, он гнушался ими, так как Дарий был ему врагом. И в таком случае любое проявление похоти по отношению к ним было бы поруганием, а не любовью. И не великое дело, что Александр, который покорил мир великодушием не меньше, чем оружием, удержался от поругания женщин.

Воздержание Сципиона поистине достойно большой похвалы; но и оно, если хорошо размыслить, не сравнится с воздержанием тех двух женщин; ибо и он тоже удержался от того, к чему не стремился, будучи молодым полководцем во вражеской стране, в самом начале серьезнейшей кампании, имея на родине как тех, которые многого от него ждали, так и строгих судей, подчас каравших не только за большие, но и за совсем малые проступки; он помнил, что среди этих судей есть и его враги. Сознавал и то, что, поскольку девушка знатная и обручена знатному человеку, он, нанеся ей бесчестие, может возбудить против себя такую вражду, которая сильно отдалит, а то и совершенно отнимет у него победу. Поэтому он и сдержал несильное и вредное для него самого вожделение, показав и власть над собой, и честность вместе со щедростью, что дало ему взамен, как пишут историки, души всех тех людей и стоило целого войска, ибо своим благоволением он завоевал сердца, которые, возможно, для силы оружия оказались бы неприступными. Так что в его случае можно говорить скорее о военной хитрости, чем о воздержности. Хотя слава этого происшествия, может быть, и преувеличена, ибо некоторые авторитетные писатели утверждают, что эта девушка все-таки была использована Сципионом для любовных утех{436}. Зато сказанное мной выше сомнению не подлежит.

XLV

Фризио усмехнулся:

– А вы, должно быть, ваши истории в Евангелии вычитали.

– Я рассказываю о том, чему сам был очевидцем, – ответил мессер Чезаре. – Поэтому, наверное, охотнее, чем вы и многие другие, поверю, что Алкивиад встал от ложа, где провел ночь с Сократом, не иным, нежели дети, которые спят со своими отцами{437}. Ибо, конечно, такое место и время, как ложе и ночь, кажутся странными для созерцания той чистой красоты, которую, как нам пишут, Сократ любил, не оскверняя никаким недостойным пожеланием. Ведь хоть любил он больше красоту души, чем тела, но любил ее в юношах, а не в старцах, несмотря на то что последние более мудры{438}.

Ну и, конечно, для восхваления воздержности вы просто не могли найти лучшего примера, чем Ксенократ! Весь погруженный в науки, сдерживаемый и обязываемый самим занятием своим – философией, которая и заключается-то в добрых нравах, а не в словах, престарелый, с уже угасшей силой естества, когда он уже не мог ни совокупиться, ни даже сделать вид, что может, он – о диво! – удержался от публичной женщины! Да она уже тем, что публичная, могла быть ему только противна. В воздержность тут скорее бы верилось, если бы было видно, что он чувствует вожделение, но все-таки воздерживается; или еще если бы он воздерживался от того, что старики любят больше браней Венеры, – от вина. Но, чтобы лишний раз подтвердить его старческую воздержность, пишут, что он был тогда хорошенько «отягощен вином»{439}. Помилуйте, но что для старика может быть дальше от воздержности, чем пьянство? А если воздержание от дел Венеры в таком ленивом и хладном возрасте достойно великой славы, какой, скажите, славы заслуживают цветущие девушки, как те, о которых я вам только что рассказывал? Одна, подчинив суровейшему закону все свои чувства, не только очам не давала видеть то, что было их истинным светом, но из самого сердца вырывала те мысли, что долгое время одни только и давали сладчайшую пищу для поддержания ее жизни. Другая, пламенно влюбленная, будучи много раз в объятиях того, кого любила больше всего остального мира, и сражаясь с собой и с тем, кто был ей дороже себя самой, побеждала пылкое вожделение, столь часто побеждавшее и побеждающее мудрых мужчин. Неужели вам не кажется, синьор Гаспаро, что писателям должно быть стыдно упоминать в этом случае Ксенократа как образец воздержности? Да я побьюсь об заклад, что всю ту ночь и все утро до самого обеда он от этого вина проспал как мертвый и, словно одурманенный опием, не мог даже продрать глаза, чтобы рассмотреть, что там вытворяет над ним эта женщина.

XLVI

Все, и мужчины и женщины, дружно рассмеялись. И синьора Эмилия, еще улыбаясь, обратилась к синьору Гаспаро:

– Уверена, синьор Гаспаро, что, если вы еще немного подумаете, найдете и другие прекрасные примеры воздержания в таком же роде.

– Может быть, синьора, вам кажется этим другим прекрасным примером упомянутый им Перикл? – не ослаблял напора мессер Чезаре. – Мне удивительно, что он еще не вспомнил воздержания и дивных слов того, у которого одна женщина потребовала слишком большую плату за ночь, а он ответил, что «не хочет покупать раскаяние так дорого»{440}.

Все снова рассмеялись; и мессер Чезаре, выдержав паузу, продолжил:

– Синьор Гаспаро, простите за правду, но поистине удивительны примеры воздержания, которые приписывают себе мужчины, обвиняя в невоздержности женщин, среди которых мы ежедневно видим бесчисленные свидетельства воздержности. Ведь определенно, если хорошо подумать, нет крепости, столь неприступной и столь хорошо защищенной, которая не сдалась бы при первом приступе от тысячной доли тех осадных машин и хитростей, которые применяют мужчины для завоевания стойкой женской души. Посмотрите: из тех, кого подняли из ничтожества государи, кого обогатили и сподобили великой чести, сколько таких, что, получив от них крепости и замки, от которых зависела безопасность государства и самой жизни этих государей, из алчности предали их врагам, не боясь ни стыда, ни того, что прослывут предателями! Ох, дай Боже, чтобы еще при нашей жизни число таких негодяев сократилось настолько, чтобы нам легче было найти человека, исполняющего свой долг, чем перечислять толпы этот долг нарушивших! Разве не видим мы ежедневно и других, которые убивают людей в лесах или рыщут в море ради одного лишь разбоя? Сколько мы видим прелатов, продающих имущество церкви Божией? Юристов, подделывающих завещания, творящих бесчисленные беззакония? Людей, за деньги готовых на лжесвидетельство? Врачей, которые ради той же цели травят больных? А сколь многие идут на невероятные низости из-за страха смерти? И однако, мы нередко видим, как этим весьма действенным доводам – и деньгам, и страху смерти, – выдерживая жестокие брани, противостоит нежная и тонкая девушка! Ибо многие среди них избрали за лучшее принять смерть, нежели потерять честь.

XLVII

– Только не верится мне, что такие остались на свете в наши дни, – сказал синьор Гаспаро.

Мессер Чезаре отвечал:

– Я не стану больше ссылаться на древних, но скажу вам, что много можно встретить (да мы и встречаем) таких, что ради чести презирают и смерть. Прямо сейчас мне приходит на ум: когда французы разоряли Капую (ведь не столько же лет минуло с тех пор, чтобы вы этого не помнили?), одну красивую молодую и благородную горожанку схватила и потащила из дома шайка гасконцев. И когда ее довели до берега реки, текущей через город, она сделала вид, будто хочет зашнуровать туфлю, так что ведший ее на минуту выпустил ее из рук, – и она тут же бросилась в воду.

А что скажете вы об одной простой крестьяночке? Дело было несколько месяцев назад в Гадзуоло, близ Мантуи. Вместе с сестрой она вышла жать пшеницу и, истомленная жаждой, зашла в один дом напиться. Хозяин дома, молодой, видя, что она красива и никого с нею нет, схватил ее за руки и сначала по-хорошему, затем с угрозами стал склонять ее исполнить его желание; она сопротивлялась все упорнее; наконец, жестоко избив, он взял ее силой. Простоволосая, растрепанная, в слезах, она вернулась в поле к сестре, но так и не захотела рассказать ей, хоть та и настаивала, о насилии, которое потерпела в том доме. Затем они пошли домой, и казалось, что она понемногу успокаивается; не выказывая уже никакого волнения, она дала сестре некоторые поручения; когда же дошли до высокого берега Ольо – реки, текущей близ Гадзуоло, – она, немного отстав от сестры, не знавшей и даже не подозревавшей, что было у нее на уме, бросилась с обрыва. Сестра со скорбью и слезами побежала за ней вдоль реки, которая сильным течением быстро уносила ее вниз. Каждый раз, когда несчастная показывалась из воды, сестра бросала ей веревку, которую взяла с собой, чтобы вязать снопы; и хотя веревка не раз падала ей прямо в руки, так как ее несло недалеко от берега, девушка непреклонно и решительно отстраняла, отталкивала ее от себя и, уклоняясь от всякой помощи, которая могла спасти ей жизнь, вскоре обрела смерть. И двигало ею не благородство крови, не страх еще более жестокой смерти или позора, но лишь скорбь об утраченном девстве.

Теперь можете представить, сколько других женщин совершают поступки, достойные вечной памяти, которые остаются неизвестными. Ведь поступок, давший столь яркое свидетельство о добродетели этой девушки, был совершен, можно сказать, едва ли не вчера; и никто не говорит о ней, и даже имени ее никто не знает{441}. Хотя, не приключись тогда же и смерть епископа Мантуанского, дяди нашей синьоры герцогини{442}, обрывистый берег Ольо, в том месте, где она бросилась в воду, непременно был бы украшен теперь прекрасным памятником{443} в честь столь великой души, которая при жизни обитала в смиренном и худородном теле, но тем бо́льшую славу заслужила по кончине{444}.

XLVIII

Здесь мессер Чезаре ненадолго умолк, а затем, поскольку все тоже молчали, продолжил:

– На моей памяти был подобный случай и в Риме. Одну красивую и благородную молодую римлянку долгое время обхаживал человек, который якобы ее сильно любил; но она и смотреть на него не хотела, не говоря о чем-то большем. Тогда он подкупил ее служанку, и та, желая получить еще больше, уговорила свою госпожу в один не особенно празднуемый день пойти в церковь Святого Себастьяна. Заранее известив об этом влюбленного и научив его, что делать, она завела девушку в один из тех темных гротов, которые обычно посещают все приходящие на поклонение к святому Себастьяну, а там, спрятавшись, ожидал ее юноша. Оказавшись в гроте наедине с той, которую так любил, он стал так нежно, как только мог, умолять ее сжалиться и переменить прежнюю суровость на любовь. Но, видя, что все мольбы тщетны, перешел к угрозам, а когда и это не помогло, принялся яростно ее избивать. Твердо решившись исполнить свое намерение, если не иными средствами, то насилием, и пользуясь помощью лукавой женщины, которая ее сюда привела, он, однако, так и не смог уговорить ту, которой желал; бедная девушка хоть имела и слабые силы, но и словом и делом защищалась, как только могла. Наконец, видя, что не может добиться желаемого из-за ее отвращения к нему, и боясь, как бы ее родные, узнав о происшествии, не покарали его, этот негодяй с помощью служанки, боявшейся того же, задушил несчастную девушку и там же, в гроте, ее и оставил, а сам, бежав из города, сумел скрыться. Служанка же, ослепленная собственным преступлением, бежать не смогла. Схваченная на основании улик, она во всем созналась и получила достойное возмездие. Тело же неустрашимой и благородной женщины с великой честью было поднято из грота и перенесено в Рим для погребения, с лавровым венком на челе, провожаемое бесчисленной толпой мужчин и женщин, и не было из них никого, кто вернулся бы домой без слез; и таким образом все множество народа не меньше оплакивало, чем прославляло, эту удивительную душу.

XLIX

Но перейду к тем женщинам, о которых вы и сами знаете: разве не слышали вы о том, как синьора Феличе делла Ровере, плывя в Савону, подумала, что паруса, показавшиеся вдали, – это корабли папы Александра, посланные за ней в погоню, – и со всей решительностью приготовилась броситься в море, в случае если они приблизятся и не будет средства бежать{445}. И не надо думать, будто она решилась на это опрометчиво, ибо вы, как и все остальные, знаете, с каким умом и осторожностью соединена редкая красота этой женщины.

Не могу умолчать и об одном высказывании нашей государыни герцогини, которая, прожив с мужем целых пятнадцать лет как вдова, не только ни разу не открыла этого ни одному человеку на свете, но и, побуждаемая своими родными оставить это вдовство, избрала за лучшее претерпеть изгнание, бедность и все роды несчастья, нежели принять то, что всем другим казалось великой удачей и милостью судьбы…

Мессер Чезаре хотел продолжать, но синьора герцогиня прервала его:

– Говорите о чем-нибудь другом, а этого не касайтесь: вам еще много о чем надо сказать.

Мессер Чезаре только вставил:

– Но вы же этого не станете отрицать. Ни вы, синьор Гаспаро, ни вы, Фризио.

– Конечно нет. Да только единица – число невеликое, – невозмутимо ответил Фризио.

L

Тогда мессер Чезаре сказал:

– Да, столь великие поступки совершают немногие женщины. И все равно: те, что стойко обороняются в любовных бранях, изумительны; а те, что подчас бывают побеждены, заслуживают немалого сочувствия; ибо, конечно, посулы влюбленных ухажеров, уловки, которые они измышляют, сети, которые раскидывают, столь многообразны и крепки, что большое диво, если слабая молодая женщина сможет их избегнуть.

Бывает ли день, бывает ли час, когда обожатель не соблазняет такую осаждаемую деньгами, подарками и всевозможными вещами, которые, как он воображает, доставят ей удовольствие? Есть ли время, когда она может выглянуть в окно – и не увидеть, как внизу ходит неугомонный поклонник, пусть и молча, но с глазами, говорящими яснее слов, со скорбным и поблекшим лицом, пылко вздыхая, подчас даже в слезах? Когда может она выйти из дома в церковь или еще куда-либо, чтобы он не был постоянно перед глазами, не встречал ее за каждым углом с печалью и страданием, написанными во взгляде – так, будто он вот-вот расстанется с жизнью? Не говоря уже об изысканности в одежде, о всяких ухищрениях и выдумках, девизах и импрезах, праздничных забавах и танцах, об играх и маскарадах, о состязаниях и турнирах, – когда она знает, что все это устраивается в ее честь.

Проснется ли она ночью – не иначе как или от музыки, или оттого, что это полночное привидение бродит вокруг дома, испуская вздохи и жалобные стоны. Заговорит ли со служанкой – та, заранее подкупленная, уже протягивает ей подарочек, письмецо, сонет или еще что-нибудь подобное от воздыхателя; а к слову ввернет и то, как пылает страстью этот бедненький, как не жалеет себя, служа ей; и ничего-то он от нее иного не ищет, как только честного и достойного, и хочет лишь одного – побеседовать с ней. И тут уже на любое препятствие находятся свои средства: поддельные ключи, веревочные лестницы, снотворные; свидание расписывается как нечто вовсе невинное; приводятся примеры других девушек, которые поступают гораздо хуже; все представляется простым и легким; всего-то и труда – сказать: «Согласна». А если бедняжка не сдается легко, в ход идут разные посулы, находятся разные способы бить в одну точку, чтобы разрушить препятствие; много и таких, которые, видя, что лесть и ласка не помогают, переходят к угрозам, говоря, что, мол, расскажут мужу то, чего и не было. А иные договариваются с отцами, а подчас и с мужьями, и те, за деньги или чтобы получить какие-то милости, отдают собственных дочерей и жен в жертву против их воли. Иные же пытаются волшебством и чарами лишить их той свободы воли, которую Бог даровал человеческим душам; и можно бывает видеть поразительные последствия этого.

Но я и за тысячу лет не сумею перечислить все уловки, которые используют мужчины с целью подчинить женщин своим желаниям: они неисчислимы. А кроме тех, до которых додумывается каждый сам собой, имеются в достатке и нарочно сочиненные книги, где во всех подробностях поучают, как соблазнять женщин.

А теперь подумайте, как от стольких сетей могут уберечься эти простодушные голубки, когда их соблазняют такими сладкими приманками. И великое ли дело, если, видя себя многие годы любимой, обожаемой красивым, благородным и воспитанным юношей, который ради служения ей тысячу раз на дню подвергает себя смертельной опасности и не думает ни о чем другом, как только угодить ей, – женщина согласится наконец полюбить его (ведь вода, непрерывно капая, протачивает и твердый мрамор!){446} и, побежденная страстью, уступит ему то, чего она сама – как вы говорите – по природе, по немощи своего пола желает якобы намного больше, чем ее воздыхатель! И вы считаете этот проступок столь тяжким, что бедняжка, плененная такими обольщениями, не заслуживает даже и того прощения, что даруют подчас убийцам, разбойникам и изменникам? И вам угодно думать, что этот грех столь огромен, что если сколько-то женщин впало в него, то их пол надо заклеймить презрением буквально во всем и весь сполна объявить неспособным к воздержанию, невзирая на то что многие женщины остаются непобежденными и в своей безмерной стойкости перед длительными соблазнами любви – тверже, чем скалы перед морским прибоем?

LI

Когда мессер Чезаре, окончив свою речь, умолк, синьор Гаспаро начал было отвечать, но синьор Оттавиано со смехом прервал его:

– Да уступите же ему победу, ради Бога! Я уж вижу, что вам тут не добиться толку. Зато станете врагом не только всем нашим дамам, но и большинству мужчин.

Посмеялся и синьор Гаспаро:

– Напротив, дамы должны меня усердно благодарить. Если бы я не возражал синьору Маньифико и мессеру Чезаре, когда бы еще они услышали столько похвал в свою честь!

Мессер Чезаре заметил на это:

– Похвалы, которые высказали женщинам синьор Маньифико и я, – лишь малая толика того, что можно сказать. Все они слишком общеизвестны, так что с нашей стороны были даже излишними. Кто не знает, что без женщин невозможно чувствовать отрады и довольства во всей нашей жизни, которая без них была бы грубой, лишенной всякой сладости и более суровой, чем у горных зверей? Кому не известно, что только женщины прогоняют из наших сердец все порочные и низменные мысли, горести, невзгоды и ту смутную тоску, что столь часто им сопутствует? И если хорошо поразмыслим, поймем, что и от познания великих вещей не отводят они умы, но, напротив, пробуждают их; что и на войне они делают мужчин несравненно более неустрашимыми и отважными, чем обычно. И отнюдь невозможно, чтобы над сердцем мужчины, в котором однажды возгорелось пламя любви, когда-либо возобладала низость. Ибо кто любит, тот и сам все сильнее стремится стать таким, чтобы и его полюбили, и всегда боится, как бы что-то постыдное не принизило его в глазах того, кому он желает быть дорог, и готов тысячу раз в день идти на смерть, чтобы показать себя достойным этой любви.

Поэтому, если бы кто собрал войско из влюбленных, которые сражались бы в присутствии любимых женщин, тот победил бы весь мир, – разве что если против него выйдет другое войско, тоже целиком влюбленное. И поверьте, что Троя десять лет держалась против всей Греции не чем другим, как тем, что многие влюбленные, выходя на битву, облачались в доспехи в присутствии своих женщин, и подчас сами эти женщины помогали им, а при расставании говорили слова, воспламенявшие их и придававшие им сверхчеловеческую силу. А сражаясь, они знали, что их женщины смотрят на них со стен и башен, отчего им казалось, будто вся их отвага, все их подвиги вызывают похвалу их любимых, и это было им лучшей наградой на свете.

По мнению многих, победа короля Испании Фердинанда и королевы Изабеллы над королем Гранады в немалой степени совершилась благодаря женщинам. Ибо когда испанское войско выходило против врага, в большинстве случаев выходила и королева Изабелла со всеми своими фрейлинами, а в войске было много благородных рыцарей, которые были в них влюблены; и по пути к месту, где предстояло сразиться с врагом, они постоянно беседовали со своими дамами; а потом, каждый простившись со своей, на глазах у всех шли на врага со свирепостью, которую им придавала любовь, и с желанием показать каждый своей госпоже, что служат им настоящие храбрецы. И так, благодаря нежно любимым женщинам, испанские рыцари нередко малым числом обращали в бегство и убивали бесчисленное множество мавров. Поэтому не знаю, синьор Гаспаро, что за извращенное суждение побудило вас порочить женщин.

LII

Разве вы не видите, что причиной для любого изящного занятия, в котором находит удовольствие свет, являются именно женщины? Для чего иного мы учимся красиво танцевать и плясать, если не для того, чтобы понравиться женщинам? Кто вникает в сладкозвучие музыки по иной причине, кроме этой? Кто станет сочинять стихи – во всяком случае, на народном языке – для иной цели, если не чтобы выразить чувства, воспламеняемые женщинами? Подумайте также, скольких замечательных стихов на греческом и латыни мы были бы лишены, если бы поэты мало чтили женщин. Даже не говоря о прочих, разве не было бы великой потерей, если бы мессер Франческо Петрарка, столь божественно написавший о своей любви на нашем языке, целиком ушел в сочинения на латыни, что он и делал бы, если бы временами его не уводила от них любовь к мадонне Лауре? Я уже не говорю о славных дарованиях, живущих в мире ныне и присутствующих здесь, которые каждый день приносят замечательные плоды, избирая темой лишь красоту и достоинство женщин. Вы знаете, что Соломон, желая мистически написать о высочайших и божественных предметах, чтобы покрыть их неким изящным покрывалом, измыслил пламенный и чувственный диалог между влюбленным и его любимой, не находя в нашем земном мире более приличествующего и уместного уподобления божественным вещам, чем любовь к женщине. Он желал дать нам таким образом почувствовать толику благоухания той божественной премудрости, которую как от научения, так и по благодати ведал больше, чем другие{447}.

Так что не было нужды, синьор Гаспаро, обо всем этом спорить – во всяком случае, столь многоречиво. Вашим сопротивлением истине вы не дали нам услышать множество других прекрасных и важных вещей, относящихся к совершенству придворной дамы.

– Я думаю, ничего нового сказать уже нельзя, – ответил синьор Гаспаро. – Но если вам кажется, что синьор Маньифико недостаточно украсил вашу даму всякими достоинствами, это уже не его упущение, а самого устроившего так, что число добродетелей в нашем мире ограниченно{448}. Ведь синьор Маньифико дал ей все, какие только есть.

– А вот теперь увидите, – смеясь, сказала синьора герцогиня, – что он найдет еще и другие!

Маньифико лишь покачал головой:

– Честное слово, государыня, думаю, я сказал достаточно – и сам вполне доволен этой моей дамой; а если другим нашим собеседникам она не нравится, пусть оставят ее мне.

LIII

На какое-то время все умолкли, затем мессер Федерико сказал:

– Синьор Маньифико, чтобы побудить вас добавить что-то еще, хотел бы спросить вас: что считаете вы самым важным в общении придворной дамы? То есть я хотел бы услышать, как она должна вести себя в одном частном вопросе, который кажется мне очень важным. Ибо, хотя превосходные качества, приданные ей вами, включают ум, знания, рассудительность, проворство, скромность и многие другие, обладая которыми она должна уметь разумно беседовать с любым человеком на любую тему, я полагаю, что прежде всего ей надлежит знать относящееся к любовным беседам. Ведь любой учтивый рыцарь, используя для приобретения благосклонности дам все упомянутые нами прекрасные занятия, утонченности и хорошие манеры, для той же цели применяет и слова. И делает это, не только будучи движим любовной страстью, но часто и чтобы оказать честь женщине, с которой говорит; ему кажется, выказав ей любовь, он тем самым дает свидетельство, что она достойна этого чувства и что ее красота и дарования заставят любого служить ей. Поэтому хотел бы я знать, как должна дама в подобном случае разумно себя вести, как отвечать тому, кто в самом деле ее любит, и тому, кто лишь делает вид; и надо ли ей притворяться, будто она не понимает, или отзываться на эти чувства, или отвергать их и как ей управлять собой.

LIV

– Охотно отвечу, – сказал синьор Маньифико. – Прежде всего, надо научить ее распознавать, кто лишь притворяется, что любит, а кто любит в самом деле. Что касается ответа на любовные чувства, думаю, что не надо давать верх над собой воле другого больше, чем своей собственной.

– Вот и разъясните ей, пожалуйста, – сказал мессер Федерико, – каковы наиболее точные и надежные признаки любви ложной и настоящей и какого свидетельства достаточно, чтобы ясно увериться в любви, которую ей выказывают.

– Не знаю, – ответил, смеясь, Маньифико. – Мужчины теперь до того коварны, что принимают на себя бесчисленные личины и порой плачут, когда им на самом деле смешно; так что впору посылать их на Твердый Остров и пропускать под Аркой Истинных Влюбленных{449}. Но чтобы эта дама, которую мне подобает особенно беречь, раз уж я ее создал, не впала в те же ошибки, в которые, как я видел, впадают многие, я сказал бы ей: пусть она не принимает с легкостью на веру, что ее любят. И да не поступает, как иные, которые и не пытаются притвориться, будто не понимают, что с ними говорят о любви, пусть даже намеками, но с первого слова подставляют уши под все комплименты, которые им делают, – или же отрицают их так, что скорее поощряют к любви говорящих с ними, чем уклоняются.

Итак, я за то, чтобы моя дама при любовных беседах не давала себе воли верить, что говорящий ей о любви любит на самом деле. И если этот собеседник, как многие, самонадеян и говорит дерзко, пусть ясно дает ему понять, что ей это неприятно. Если же он разумен, держит себя в пределах умеренности и говорит о любви прикровенно – так учтиво, как, думаю, и будет говорить придворный, сочиненный нашими друзьями, – пусть дама делает вид, что не понимает, подводя под его слова другой смысл, стараясь переменить тему, и делает это так же скромно, тонко и осмотрительно, как и все остальное, о чем мы уже говорили. Если же разговор таков, что нельзя притвориться не понимающей, пусть обратит все в шутку, показывая, будто понимает так: ей говорят комплименты, чтобы оказать ей честь, а не потому, что она на деле такова; пусть всячески преуменьшает свои достоинства, приписывая вежливости собеседника расточаемые ей похвалы. Так всем покажет свою сдержанность и лучше защитит себя от обольщений. Вот как, думаю, должна держать себя придворная дама в любовных беседах.

LV

– Синьор Маньифико, вы так рассуждаете об этом, будто всякий, кто говорит с женщинами о любви, непременно лжет и ищет обольстить их, – сказал мессер Федерико. – Будь оно так, я назвал бы ваши наставления уместными. Но если рыцарь, который заведет такой разговор, поистине любит и чувствует в себе ту страсть, что подчас жестоко терзает людские сердца, – не думаете вы, в какую муку, беду, погибель ввергаете его, уча женщину, коли заговорит он о своих чувствах, не верить ни одному его слову? Стало быть, мольбы, слезы и многие другие признаки – все это пустое? Смотрите, синьор Маньифико, как бы не вышло, что сверх той жестокости, что по природе имеют многие из этих женщин, вы внушите им еще бо́льшую.

Маньифико отвечал:

– Я говорю не о тех, кто любит, а о тех, кто ведет любовные беседы, в которых одно из главных условий – это чтобы не прекращался поток слов. У истинных же влюбленных сердце пылает, а язык холодеет, говорят они отрывочно и внезапно умолкают; так что не будет ошибкой сказать: кто сильно любит, тот мало говорит. Но это, думаю, нельзя подвести под одно определенное правило по причине разницы в человеческих обычаях. Скажу лишь одно – пусть дама будет настороже и всегда помнит, что мужчины могут выказывать любовь с гораздо большей безопасностью для себя, чем женщины.

LVI

Синьор Гаспаро, рассмеявшись, сказал:

– Синьор Маньифико, вы не хотите, чтобы эта ваша совершенная дама полюбила и сама, даже точно зная, что любят ее? Ведь, если придворный не видит себя любимым в ответ, невероятно, что он будет продолжать любить; таким образом она лишит себя многих добрых вещей, особенно же того служения и преклонения, которыми влюбленные чтут, вплоть до обожания, достоинства любимых женщин.

– В этом я не собираюсь быть ей советчиком, – отвечал Маньифико. – Говорю лишь, что любовь в том смысле, в каком говорите сейчас вы, прилична, по-моему, лишь женщинам незамужним; ибо, если эта любовь не может закончиться браком, поневоле совесть женщины будет всегда нечиста из-за влечения к вещам непозволительным, чем она рискует запятнать добрую славу, которая для нее так много значит.

Улыбнулся и мессер Федерико:

– Это ваше мнение, синьор Маньифико, кажется уж слишком строгим, и сдается мне, вы его позаимствовали от какого-нибудь проповедника, из тех, что упрекают женщин, влюбленных в кого-нибудь из мирян, чтобы самим воспользоваться ими. И слишком суровые законы налагаете на замужних, потому что много есть таких, к кому мужья без причины питают великую ненависть и тяжко оскорбляют их – один тем, что любит другую, иной – над законной женой измываясь так, насколько только хватает выдумки. А иные отцами против воли выданы замуж за стариков, больных, отвратительных, постылых, жизнь с которыми – одно непрерывное мучение. И если бы таким женщинам было позволено разводиться с теми, с кем они оказались столь несчастливо соединены, тогда, возможно, было бы недопустимым, чтобы они любили кого-то другого, кроме мужа. Но когда, или по дурному расположению звезд, или по разности телесного устройства супругов, или еще по какому стечению обстоятельств, на том ложе, которое должно быть гнездом согласия и любви, окаянная адская ярость сеет семя своей отравы, из чего вырастают отвращение, подозрения и колючие шипы ненависти, терзающей эти несчастные души, жестоко связанные неразрывными цепями до самой смерти, почему вы не согласны позволить этой женщине искать некоторого облегчения от столь жестокого бича и дать другому то, что муж не только презирает, но и чем гнушается? Я, конечно, думаю, что имеющие подходящих им и любимых мужей не должны наносить поругания их чести; но другие, если отказываются любить того, кто любит их, наносят поругание себе самим.

– Нет, себе самим наносят поругание те, которые любят не мужа, а кого-то другого, – возразил Маньифико. – Впрочем, часто не в нашей власти внушить любовь или ее отвергнуть. И если придворной даме выпала такая печальная судьба, что ненависть мужа и любовь другого мужчины нудят ее полюбить его взаимно, я стою за то, чтобы она вручала любящему разве что внутренний мир своей души. И чтобы никогда не давала ему никакого ясного знака любви – ни словом, ни жестом, ни каким иным образом, чтобы он это определенно узнал.

LVII

Но тут со смехом вмешался доселе молчавший мессер Роберто да Бари:

– Я подаю апелляцию на ваш приговор, синьор Маньифико, и, думаю, многие подпишутся вместе со мной. Но раз уж вам угодно учить замужних, чтобы они, скажем так, дичились, вы хотите, чтобы и незамужние были так же жестоки, упрямы и не давали чуть-чуть утехи тем, кто их любит?

– Если моя придворная дама не замужем и ей случится полюбить, – спокойно ответил синьор Маньифико, – я хотел бы, чтобы она любила того, за кого сможет выйти замуж, и тогда не сочту за грех, если она сообщит ему о своей любви каким-то знаком. На это, однако, дам ей одно короткое правило, которое легко запомнить: пусть она делает любящему ее любые знаки взаимности, исключая те, что могли бы внушить влюбленному надежду добиться от нее чего-то бесчестного.

Вот к чему надо быть очень внимательными; ибо это ошибка, в которую впадает бессчетное число женщин. Ведь они обычно больше всего на свете хотят быть красивыми; а поскольку иметь много поклонников кажется свидетельством красоты, стараются приобрести их сколь возможно больше и от этого часто доходят до развязности. Оставив скромную сдержанность, которая им так к лицу, они бросают дерзкие взгляды, говорят непристойности и совершают бесстыдные поступки, думая, что на них будут охотнее смотреть, их будут охотнее слушать и тем самым они привлекут к себе любовь. Но это не так; ибо не любовь выказывают им мужчины, а похоть, привлеченную мнением об их легкой доступности. Я не хочу, чтобы моя придворная дама выглядела так, будто предлагает себя чуть ли не каждому, кто пожелает, ловя взгляды – а с ними и вожделения – тех, кто на нее смотрит. Но пусть своими достоинствами, добродетельными повадками, миловидностью, изяществом вселяет в души видящих ее ту истинную любовь, питать которую мы обязаны ко всему, что любезно{450}, и то уважение, которое всегда отнимает надежду у помышляющих о чем-то бесчестном. Тот же, кого полюбит такая женщина, пусть будет доволен даже малейшим знаком ее чувства и ценит больше один ее любовный взгляд, чем обладание всем остальным.

И что остается прибавить такой даме, как разве то, чтобы ее полюбил такой совершенный придворный, как сочиненный нашими друзьями, и чтобы и она взаимно полюбила его. И так оба в полноте обретут свое совершенство.

LVIII

Окончив свою речь, синьор Маньифико умолк. И синьор Гаспаро тут же подвел итог, весело глядя на синьору Эмилию:

– Теперь точно не посетуешь, будто синьор Маньифико не довел придворную даму до пределов совершенства! Теперь уж, если найдется такая хоть одна, даже я соглашусь, что она ровня нашему придворному.

– Я обязуюсь найти ее вам, как только вы найдете этого придворного, – ответила синьора Эмилия.

Мессер Роберто снова вставил свое слово:

– С тем, что женщина, сочиненная синьором Маньифико, совершенна, не поспоришь. Но в этих последних чертах, относящихся к любви, мне кажется, он сделал ее уж слишком суровой, особенно настаивая на том, чтобы она своими словами, жестами и повадками лишала всякой надежды воздыхателя, всеми способами приводя его в отчаяние. Ведь каждый знает, что человеческие желания не простираются туда, где нет надежды. Бывают женщины, которые, быть может гордясь своей красотой и достоинствами, на слова любви сперва отвечают, что никогда не пойдут навстречу, но потом начинают смотреть милостивее и приветливее, как бы отчасти смягчая надменность слов благосклонностью поступков. Но если эта дама и поступками, и словами, и всем поведением полностью лишает надежды, то, думаю, наш придворный, если он не глуп, не станет ее любить; и она, оставшись без любящего, так и не приобретет чаемого вами совершенства.

LIX

– Я за то, чтобы моя придворная дама лишала не всякой надежды, но лишь надежды на дела бесчестные, – отвечал синьор Маньифико. – А если придворный так благороден и сдержан, как сочинили его наши друзья, он не станет не только на них надеяться, но и желать их. Ибо если причиной любви этого придворного к моей даме будут ее красота, нрав, ум, доброта, познания, скромность и многие другие свойства, которые мы ей дали, то непременно и цель этой любви будет добродетельной. И если придворный завоюет любовь моей дамы такими средствами, как благородство, воинская храбрость, познания в литературе и музыке, учтивость, большое изящество в речах и беседах, – то по необходимости и сама цель любви будет одного качества со средствами, которыми она достигается.

Кроме того, как на свете существуют различные виды красоты, так и желания мужчин бывают различны. И многие пугаются и не решаются ухаживать, видя в женщине такую степенную, серьезную красоту, что, когда она ходит, стоит, шутит, делает любое дело, всякий раз своей сдержанностью внушает некое почтение смотрящему на нее. Куда чаще, привлекаемые надеждой, любят женщин легких и ласковых, столь любезных и нежных, что они во взгляде, словах, поступках выказывают как бы теплящуюся в глубине страсть, которая обещает легко разгореться в любовь. Иные, опасаясь обмана, любят женщин, которые столь свободны во взглядах, речах и поступках, что делают первое приходящее им в голову с такой простотой, за какой не скрывается никакой задней мысли. А есть и немало возвышенных душ, которые, считая, что доблесть состоит в преодолении трудностей и что сладчайшая победа – завоевать то, что другим кажется неприступным, смело решаются любить красоту женщины, выказывающей бо́льшую суровость, чем другие, во взгляде, словах и поступках. Тем самым они желают доказать, что их доблесть в состоянии подчинить неприступную душу, склонив даже волю, строптиво бунтующую против любви.

И эти мужчины, столь уверенные в себе, считая себя защищенными от обмана, легко влюбляются в женщин, которые сметливостью и искусством прикрывают тысячи плутней, или же в высокомерных красавиц, скупящихся на лишнее слово, на малейшую улыбку, будто презирая того, кто ими любуется или за ними ухаживает. Есть и другие, удостаивающие любви только тех женщин, которые буквально во всем проявляют высшее изящество, самые благородные манеры, сочетают в себе все знания и все грации вместе, словно собрав цвет добродетелей со всего мира.

Так что, если моя дама лишится ухаживаний, порожденных низменными надеждами, без поклонников она все же не останется, ибо обязательно найдутся вдохновляемые как ее заслугами, так и сознанием собственной доблести, позволяющей им сознавать себя достойными ее любви.

LX

Мессер Роберто пытался противоречить, но синьора герцогиня осадила его, подтвердив правоту синьора Маньифико, а затем добавила:

– У нас нет причин жаловаться на синьора Маньифико. Считаю, что сочиненная им придворная дама вполне под стать нашему придворному, да еще и с некоторым преимуществом, – ведь синьор Маньифико преподал ей уроки в любви, чего не сделали сочинившие придворного.

– Да, очень полезное дело – научить женщин любви, – вставил Унико Аретино. – Редко мне приходилось видеть таких, которые бы это умели. Но почти все они соединяют с красотой жестокость и неблагодарность к тем, кто вернее всего им служит и по своему благородству, учтивости и добродетели был бы достоин получить в награду их любовь, но при этом часто отдают себя в добычу набитым глупцам, порочным бездарям, – а те их не только не любят, но и ненавидят.

Поэтому, чтобы они гнушались таких ужасных ошибок, может быть, хорошо бы прежде всего научить их, как избирать поистине достойного любви и как впоследствии любить его. Для мужчин это не столь необходимо, ибо они и так слишком хорошо это знают. Я сам это могу подтвердить, ибо меня не учил любви никто, кроме божественной красоты и еще более божественного нрава одной госпожи, – так что не обожать ее было не в моей воле и не требовалось мне в этом ни искусства, ни наставника. Думаю, что так бывает со всеми, кто истинно любит. Поэтому более уместно было бы учить придворного тому, как сделаться любимым, чем как любить.

LXI

– Вот и поведайте нам об этом, синьор Унико, – сказала синьора Эмилия.

Унико ответил:

– Думается мне, речь должна идти о том, как, ухаживая за женщиной и делая ей приятное, приобрести ее благоволение. Но о том, в чем женщины видят настоящее ухаживание и что им приятно, надо бы, наверное, послушать самих женщин. Им часто хочется вещей столь странных, до каких ни один мужчина не додумается, а порой они даже сами не знают, чего им хочется. Поэтому хорошо, если бы вы, синьора, – поскольку вы женщина и, следовательно, должны знать, что нравится женщинам, – взяли на себя этот труд и принесли всем нам великую пользу.

– Вы, синьор Унико, имеете у женщин такой безусловный успех, что не нужно лучшего доказательства ваших познаний в этой области, – сказала синьора Эмилия. – Вы прекрасно знаете все способы завоевать их милость; вам и впору быть наставником в этом деле.

– Синьора, – ответил Унико, – самый полезный совет, который я мог бы дать одному влюбленному, – это помешать вам влиять на даму, чьей милости он ищет. Ибо сколько бы добрых качеств ни видели во мне, как вы говорите, остальные женщины, – все они, вместе с самой преискренней любовью, не помогли мне сделаться любимым ею, не пересилив ту неприязнь ко мне, которую вы ей внушили.

LXII

Синьора Эмилия вскинула брови:

– Синьор Унико, Боже сохрани меня не только сделать, но даже помыслить что-то такое. Попытайся я внушать к вам неприязнь, я бы не только перешла границы должного, но и выставила бы себя неразумной: ведь внушить ее невозможно. Однако если вы таким способом хотите заставить меня говорить о том, что приятно женщинам, я, пожалуй, скажу. Но если вам мои слова не понравятся, на себя и пеняйте.

По-моему, тот, кто стремится быть любимым, должен любить сам и быть любезным{451}: этих двух вещей достаточно, чтобы приобрести любовь женщины. Теперь отвечу на ваше обвинение. Всякий знает и видит, что вы очень даже любезны. Однако в том, что вы любите искренне, как говорите, я, признаться, сомневаюсь, – вероятно, и не я одна. Вас даже слишком можно полюбить, и вы были любимы многими женщинами. Но большие реки, разделяясь на множество рукавов, становятся малыми ручьями; так и любовь, разделенная на много предметов, ослабевает.

Эти же ваши постоянные жалобы и обвинения в неблагодарности, адресованные женщинам, которым вы служили (чему я, зная о множестве ваших достоинств, не верю), – что-то вроде маскировки, способ утаить милости, утехи и удовольствия, которых добились вы в любви, и заверить женщин, которые вас любят и отдают себя вам, что вы их не ославите. Они и рады, что вы так открыто повсюду показываете ваши выдуманные любови, прикрывая настоящие – которые у вас были с ними. И если те женщины, любовь к которым вы изображаете, не так просты, чтобы вам верить, это совсем не потому, что я кому-то внушаю неприязнь к вам. Просто ваши любовные приемы становятся мало-помалу известны.

LXIII

– Я даже не стану опровергать ваши слова, – отозвался Унико. – Уж, видно, такова моя судьба, что мне не верят, когда я говорю правду. Зато вам верят даже в том, что вы придумываете.

– Вы лучше скажите, синьор Унико, что вы не настолько любите, как в том уверяете, – парировала синьора Эмилия. – Ведь если бы любили, то все ваши желания направили бы на то, что есть благо для вашей любимой, и хотели бы того же, чего и она: ведь таков закон любви, не правда ли? Но ваши обильные жалобы на нее выдают или какой-то обман с вашей стороны, о чем я уже сказала, или что хотите того, чего она не хочет.

– Я как раз того и хочу, чего хочет она! Это и есть доказательство моей любви, – все более распалялся синьор Унико. – А жалуюсь потому, что она не хочет того, чего хочу я, и в этом знак, что она меня не любит… согласно тому же закону, на который сослались вы.

Но синьора Эмилия твердо продолжала:

– Тот, кто полюбит, должен с самого начала целиком сообразовываться с желаниями любимой и по ним направлять собственные желания, так чтобы они стали слугами, а сама душа – послушной служанкой, не думая ни о чем другом, как только преобразиться, сколь возможно, в душу любимой, и находя в этом свое высшее счастье. Истинно любящие так и поступают.

– Вот именно! Высшим счастьем для меня было бы, если бы одна-единственная воля руководила ее и моей душой, – выдохнул Унико.

– Так и трудитесь над этим, – подвела черту синьора Эмилия.

LXIV

Тут вмешался давно молчавший мессер Бернардо:

– Без сомнения, истинно любящий сам, не нуждаясь в подсказках, направляет все свои помыслы на то, чтобы угодить и услужить любимой женщине. Но поскольку иной любящий подчас не может сам узнать всякий раз, чего требует от него это любовное служение, я считаю, что, кроме самой любви и служения, нужно подавать и другие знаки этой любви, столь ясные, чтобы женщина не могла притвориться, будто не понимает, что ее любят. Но делать эти знаки он должен так скромно, чтобы не казалось, будто он невысоко ее ставит. И раз уж вы, синьора, заговорили о том, что душа любящего должна быть послушной служанкой любимой, сделайте милость, разъясните этот секрет; он кажется мне очень важным.

Мессер Чезаре улыбнулся:

– Если любящий настолько скромен, что стыдится дать знать о своих чувствах, пусть напишет.

– Нет, – сказала синьора Эмилия. – Если он так сдержан, как подобает, то, прежде чем дать женщине знать о своих чувствах, пусть убедится, что не оскорбит ее этим.

– Всем женщинам нравится, чтобы их умоляли о любви, даже если они намерены отказать в том, о чем их просят, – вставил свое синьор Гаспаро.

– Вы очень обманываетесь, – немедленно отозвался Джулиано Маньифико. – Я решительно не советовал бы нашему придворному поступать так, если он не уверен в успехе.

LXV

– Так что же ему делать? – спросил синьор Гаспаро.

– Если он хочет-таки написать ей или сказать, – начал Маньифико, – пусть делает это с большой умеренностью и осторожностью, чтобы первые его слова мягко коснулись ее души и затронули ее волю лишь прикровенно, оставляя возможность притвориться, будто она не понимает, что речь идет о любви. Тогда, если встретится препятствие, он оставит себе возможность отступить, сделав вид, будто говорил или писал с другой целью, чтобы не потерять хотя бы те простые ласку и привет, которые женщина часто дарит тому, кто, по ее мнению, принимает их как знак дружбы, – но отказывает в них, лишь только обнаружит, что их расценивают как знак любви. А слишком порывистый мужчина своей излишней самонадеянностью, спешкой и упрямством часто теряет такое дружеское расположение, и поделом: ведь любой порядочной женщине кажется, что ее мало ценят, если непочтительно ищут ее любви, еще не послужив ей.

LXVI

Поэтому, как я считаю, придворный, желая подать женщине весть о своей любви, должен больше показывать эту любовь своим поведением, чем словами, ибо, поистине, подчас любовное чувство лучше узнается в молчаливом вздохе, в почтении, в робости, чем в тысячах слов. Пусть глаза будут верными гонцами, носящими послания сердца, – ибо они более действенно говорят о живущей в нас страсти, чем речи, письма или другие вестники, и не только открывают мысли любящего, но подчас и возжигают ответное чувство в сердце любимой. Ибо животные пневмы, порождаемые в сердце и выходящие через глаза, попадая в другие глаза, как стрела в цель, естественным образом проникают в сердце, как в свое собственное жилище, где смешиваются с другими пневмами и, содержа в себе тончайшее естество крови, входят в кровь близ сердца, куда они проникли, разогревают его, делая подобным себе и готовым к восприятию образа, который принесли с собой{452}. И так понемногу, ходя туда и обратно путем через глаза к сердцу и нося трут и огниво красоты и грации, с помощью ветра желания они воспламеняют тот огонь, который столь сильно разгорается и не ослабевает, так как его постоянно подпитывают веществом надежды.

Поэтому глаза можно назвать проводниками любви, особенно если они красивы и нежны; черные, с их ясной и сладостной глубиной, или же синие; веселые, смеющиеся – или иные, с милым и проникновенным взглядом. И кажется, будто пути, дающие выход пневмам, столь глубоки, что в них видно самое сердце. Итак, глаза находятся в засаде, как солдаты во время войны. Весь вид красивого и соразмерного тела манит и влечет смотрящего издалека, пока он не подошел; но лишь он приблизится, глаза стреляют в него и парализуют, точно ядом, – особенно же когда прямо в упор выпускают лучи в глаза любимого существа, а те одновременно делают то же. Ибо токи встречаются, и в этом сладком столкновении один воспринимает качество другого, как это видно на примере больного ока, которое, если уставится на здоровое, передает ему свой недуг. Итак, мне представляется, что наш придворный в состоянии сообщить о любви своей избраннице таким способом.

Правда, те же глаза, если ими не владеть искусно, зачастую открывают любовные желания тем, кому открывать их мужчина менее всего хотел бы. Пламенные страсти, которые любящий желает открыть лишь любимой, через них как бы зримо просвечивают наружу. Поэтому человек, не выпустивший из рук поводья разума, ведет себя осторожно, помня о времени и месте, и, когда надо, воздерживается от пристальных взглядов, хоть они и являются для него сладчайшей пищей. Ведь слишком трудное дело – любить на глазах у общества.

LXVII

На последние слова Маньифико откликнулся давно молчавший граф Лудовико:

– Порой нет беды, если даже любовь открыта. Видя, что любящие не стараются ее утаить и им не важно, знают о ней или нет, окружающие подчас думают, что эта любовь не клонится к цели, обычной для любовников. Поэтому если мужчина не опровергает сам такого мнения, то получает взамен некоторую свободу находиться в обществе любимой особы и публично разговаривать с ней, не вызывая подозрений. Чего лишены пытающиеся держать все в тайне, ибо это наводит на мысль, что они надеются на некую большую и вот уже близкую награду и не желают, чтобы об этом узнали другие.

К тому же я видел, как в сердце женщины вдруг рождалась горячая любовь к тому, кто прежде оставлял ее совершенно равнодушной, когда она узнавала о мнении многих, будто ее с этим мужчиной связывает взаимная любовь. Думаю, причина тут была одна: это всеобщее суждение казалось ей достаточным свидетельством, что он достоин ее любви. Как будто молва приносила ей от любящего послания более правдивые и достоверные, чем его собственные слова или письма. Так что этот слух в обществе иногда не только не вредит, но даже бывает на пользу.

– Любовь, которой служит молва, опасна уже тем, что на мужчину будут показывать пальцем, – возразил Маньифико. – И желающему осмотрительно идти этим путем поневоле нужно делать вид, будто в душе у него горит намного меньший огонь, чем на самом деле, довольствоваться тем, что ему кажется малым, скрывать желание и ревность, горести и отрады, подчас смеясь устами, когда сердце плачет, и показывать себя расточительным в том, над чем он дрожит от жадности. Это трудно, почти невозможно. Так что, если придворный захотел бы прислушаться к моему совету, я бы всячески увещевал его держать свою любовь в тайне.

LXVIII

– Тогда вам надо научить его, как это делать, – сказал мессер Бернардо. – Думаю, это отнюдь не маловажно. Ладно – знаки: иной делает их так скрытно, что, почти помимо всякого жеста, вожделеемая им особа читает в его лице и глазах, что́ у него на сердце. Но мне довелось слышать длительный и свободный разговор между влюбленной парой об их любви, из которого окружающие не могли уяснить ничего определенного, ни даже точно понять, что речь идет о любви; таковы были сдержанность и осмотрительность беседовавших. Ибо они, словно не чувствуя ни малейшего стеснения оттого, что их слушают, говорили друг другу вполголоса слова, важные для обоих, и громко – все остальные, которыми могли поддерживать разговор о чем угодно.

– Столь подробное обсуждение предосторожностей, нужных для сохранения тайны, бесконечно затянуло бы наш разговор, – сказал мессер Федерико. – Я скорее хотел бы остановиться на том, как должно любящему сохранять благоволение своей дамы, что кажется мне совершенно необходимым.

LXIX

Маньифико отвечал:

– Думаю, что средства, годящиеся, чтобы приобрести это благоволение, сгодятся и чтобы его удержать; все сводится к тому, чтобы делать приятное любимой женщине и никогда не оскорблять ее. Но трудно было бы дать на этот счет твердое правило, ибо человек не очень осмотрительный совершает в бесчисленных вещах ошибки, которые хоть и кажутся мелкими, однако тяжело оскорбляют душу женщины. В это чаще других впадают мужчины, угнетаемые страстью: каждый раз, говоря с любимой, они жалуются и сетуют столь горько и желают подчас чего-то столь невозможного, что этой назойливостью становятся невыносимы. Другие, сжигаемые ревностью, так отдаются скорби, что безудержно злословят того, кого подозревают, иногда и вовсе без его вины, как и без вины самой женщины, и не разрешают ей ни говорить с ним, ни даже смотреть в его сторону. И таким образом не только оскорбляют женщину, но порой добиваются того, что она действительно начинает любить соперника. Ведь любовник своей боязнью, что женщина оставит его ради другого, признаёт себя ниже его по достоинствам и заслугам, чем сам склоняет женщину к любви к этому другому: понимая, что его порочат с целью вызвать у нее отвращение, она не поверит этим словам, будь они даже правдой, и только скорее его полюбит.

LXX

– Признаюсь, я бы не смог удержаться от того, чтобы злословить соперника; я не так мудр! – воскликнул, смеясь, мессер Чезаре. – Разве что вы научите меня какому-нибудь лучшему способу сокрушить его.

Посмеялся и синьор Маньифико:

– Знаете пословицу: «Когда твой враг в воде по пояс, подай ему руку и помоги выйти; а когда по горло – придави ему голову ногой, чтобы быстрее утонул»? Вот так многие и со своими соперниками поступают: пока нет верного способа его сокрушить, притворяются скорее его друзьями, чем врагами; а когда предоставляется явная возможность его растоптать, говорят о нем всякие гадости, истинные ли, ложные, и делают это без зазрения совести, не брезгуя никакими ухищрениями и обманами, всяким способом, какой только могут вообразить.

Но поскольку мне не хочется, чтобы наш придворный когда-либо прибегал к обману, я за то, чтобы он не уступал сопернику благосклонность своей подруги, действуя только любовью, преданным служением, доблестью, мужеством, благоразумием и сдержанностью. Словом, чтобы он был достойнее соперника и всегда во всем был осторожен и осмотрителен, остерегаясь бездарных нелепиц, в которые часто и в разных обстоятельствах впадают многие глупцы.

Я знаю таких, которые, пишут ли женщинам, говорят ли с ними, используют всегда прямо-таки язык Полифила{453} и так держатся за риторическую изощренность, что бедняжки смущаются и кажутся себе невеждами, и час проводят, как тысячу лет, в нестерпимом желании уйти, не кончив беседы. Другие безудержно хвастают, а иные порой говорят вещи, которые оборачиваются в упрек и вред им самим. Например, меня смешит, когда иной, начиная любовные заигрывания, в то же время говорит в женском кругу: «Я еще не встретил женщины, что полюбила бы меня» – и не понимает, что те, кто его слушают, сейчас же подумают, что, стало быть, этот мужчина не стоит не только любви, но и медного гроша. Сочтя его за полное ничтожество, они не полюбят его и за все золото мира: ведь полюбить такого – значит стать хуже других, которые не полюбили. Иной, чтобы вызвать неприязнь к сопернику, имеет глупость говорить при женщинах: «Такой-то – самый везучий на свете. Ни красоты, ни ума, ни мужества нет, ни словами, ни делами не выдается, а женщины за ним так и бегают». Так, выдавая зависть к этому везению, он сам подталкивает поверить в то, что соперник, пусть ни словами, ни делами не замечателен, а все-таки владеет каким-то секретом, за который его любят все женщины.

LXXI

Граф Лудовико, улыбнувшись, сказал на это:

– Уверяю вас, умный придворный, желая приобрести милость женщины, такого конфуза ни за что не допустит.

– Ни такого, какой допустил один весьма уважаемый и благородный дворянин, – подхватил мессер Чезаре, – чье имя не буду называть, чтобы не задевать честь мужчин.

– Что же он сделал? Расскажите, – попросила синьора герцогиня.

Синьор Чезаре рассказал:

– Приглашенный одной знатной госпожой, которая его любила, он тайно приехал в город, где находилась и она, увиделся с ней и побеседовал, сколько позволяли и она сама, и время. При отъезде, со многими горькими слезами и вздохами уверяя, как невыносимо болезненна для него разлука, он молил любимую непрестанно помнить о нем, да заодно… и за гостиницу заплатить. Поскольку, мол, раз он приехал по ее просьбе, то справедливо, чтобы и расход был не на нем.

Тут все женщины рассмеялись, говоря, что уж имени благородного этот человек никак не заслуживает, а многие из мужчин почувствовали тот стыд, который должен был бы чувствовать он сам, если бы постарался напрячь ум и осознать свой постыдный промах. И синьор Гаспаро, обращаясь к мессеру Чезаре, сказал:

– Лучше было вовсе не рассказывать это ради чести женщин, нежели не называть его имя ради чести мужчин. Ибо можно представить, сколь большого ума была эта знатная синьора, раз полюбила такое безмозглое животное. Да еще того гляди выбрала его как самого разумного среди многих, служивших ей, и отогнала от себя с неприязнью другого, кому этот невежа и в слуги не годился.

Граф Лудовико вымолвил с усмешкой:

– Кто знает, может, он был разумен во всем остальном и только с гостиницей оплошал? Но часто от чрезмерной любви мужчины делают большие глупости. И, глядя правде в глаза, разве не случалось и с вами такого, и даже не раз?

LXXII

Мессер Чезаре, также улыбнувшись, сказал:

– Сделайте одолжение, давайте не будем открывать наших промахов.

– И все-таки стоило бы открывать, чтобы уметь исправить, – ответил синьор Гаспаро и продолжил, обращаясь к Маньифико: – Ну а теперь, когда наш придворный знает, как приобрести и как сохранить милость своей дамы и как отнять ее у соперника, вы, синьор Маньифико, просто обязаны научить держать в секрете свои любовные дела.

– Я, кажется, сказал уже довольно, – отвечал Маньифико. – Пусть кто-нибудь другой говорит об этой секретности.

Тогда мессер Бернардо и все остальные вновь принялись упрашивать его. Наконец Маньифико сказал с улыбкой:

– Вы просто меня искушаете. Все вы даже слишком обучены любовным делам. А если хотите знать больше, подите почитайте Овидия.

– Но как я могу полагаться на его советы в любви, – возразил мессер Бернардо, – если он одобряет и считает совершенно уместным, чтобы мужчина в присутствии любимой женщины притворялся пьяным{454} (прекрасный способ приобрести милость, не правда ли?), а чтобы дать ей знать о своей любви, рекомендует на пиру обмакнуть палец в вино и написать это на столе!{455}

– В те времена такое не считалось неприличным, – осклабился Маньифико.

– Но если мужчинам тех времен не претило подобное безобразие, значит они не имели такой утонченности в любовном служении, как мы, – заметил мессер Бернардо. – Но давайте не будем уклоняться от предмета: как научиться сохранять любовь в тайне.

LXXIII

– На мой взгляд, чтобы хранить любовь в тайне, нужно избегать причин, делающих ее явной, – сказал Маньифико. – Таких причин много, но одна из основных – это когда любящие стремятся к излишней секретности и никому не доверяют. Ибо каждый любящий желает, чтобы любимая знала о его чувствах; но когда у него нет услужливого и верного друга, вынужден подавать более многочисленные и ясные знаки, чем если бы пользовался его помощью. Но знаки, которые подает сам любящий, вызывают намного больше подозрений, чем если бы это делали посредники. Души людей по природе любопытны, и всякий из посторонних, как только заподозрит что-то, сразу начинает доискиваться истины, а узнав ее, разглашает без стеснения, даже находя в этом удовольствие. Иное дело – когда у влюбленного есть друг: он не только помогает сочувствием и советом, но часто и ошибки, которые в ослеплении допускает влюбленный, старается исправить, заботясь о сохранении тайны и предвидя многие вещи, которых тот предвидеть не в состоянии. Высказывая свои чувства, изливая их задушевному другу, мы чувствуем величайшее облегчение, но равным образом и любовные наслаждения наши увеличиваются от возможности поделиться ими.

LXXIV

– Есть и другая причина, намного больше способствующая разглашению любовных тайн, чем названная вами, – сказал синьор Гаспаро.

– Какая же? – спросил Маньифико.

Синьор Гаспаро оказался и на этот раз верен себе:

– Пустое тщеславие, соединенное с безумием и бессердечием женщин, которые, как вы сами сказали, стараются иметь сколь возможно больше влюбленных в них. Вот чего им хочется: пусть все эти влюбленные сгорают хоть в пепел, а потом, после смерти, воскресая вновь, возвращаются к ним живыми, чтобы умереть снова. Даже любя сами, они наслаждаются мучением любящих, ибо полагают, что скорби, несчастия – да такие, что влюбленный постоянно призывает смерть, – вот истинное свидетельство, что они любимы и своей красотой способны делать мужчин несчастными и счастливыми, даруя им смерть или жизнь по своей прихоти. Одной этой пищей они и питаются, и безмерно до нее жадны: чтобы не остаться без нее, они и не удовлетворяют влюбленных вполне, и не лишают их надежды бесповоротно. Но, желая постоянно держать их в тревоге и вожделении, проявляют некую властную неумолимость в угрозах, смешанных с надеждами, – лишь бы любящий каждое слово, взгляд, жест возлюбленной почитал за высшее счастье! А чтобы нe только любящие, но и все остальные считали их стыдливыми и целомудренными, они нарочно выставляют перед всеми эти свои жестокие и неблаговидные повадки. Пусть все думают: раз она так издевается над тем, кого сочла достойным любви, то как, вероятно, поступает с недостойным! В своем предубеждении она подчас верит, что такая хитрость защитит ее от бесчестья, проводи она хоть каждую ночь с какими-нибудь подонками, которых едва знает! И при этом, ради наслаждения страданиями и немолчными жалобами какого-нибудь блестящего рыцаря, она лишит саму себя тех наслаждений, которые еще, возможно, были бы как-то извинительны! Такие женщины сами причиной того, что бедный влюбленный в крайнем отчаянии решается на такие поступки, которые враз делают известным то, что надо было всеми способами держать в строжайшей тайне.

А есть еще вот какие, – продолжал он, волнуясь все больше. – Когда она ухитрится внушить многим, будто каждого из них любит, начинает тешиться тем, что возбуждает между ними ревность, оказывая ласки и милости одному в присутствии другого! А когда увидит, что тот, кого она любит больше, уже уверился в ее любви через сделанные ему знаки, тогда туманными речами и напускным пренебрежением останавливает его, чем прямо-таки пронзает ему сердце, притворяясь, будто он ей вовсе безразличен и она готова полностью отдаться его сопернику! Отсюда происходят ненависть, вражда, бесчисленные скандалы, а то и просто гибель, потому что крайнее возбуждение страсти, которое испытывает мужчина, неизбежно выльется наружу, – а для женщины это окончится позором и бесчестьем.

А иной из них мало одной этой пытки ревностью: после того как любящий уже представил всяческие свидетельства своей любви и преданного служения и она, приняв их, подала ему некие приметы ответного чувства, вдруг, безо всякой причины, совершенно неожиданно, принимает неприступный вид, притворно обвиняет его в холодности и, измышляя все новые и новые подозрения, будто он ее не любит, делает вид, что любым способом готова с ним разлучиться. И из-за всех этих невзгод бедняге приходится начинать сначала, делать опять все те же знаки, будто заново принимаясь ухаживать за ней, – целыми днями слоняться вокруг ее дома, а когда она выходит, не сводя с нее глаз, следовать за ней и в церковь, и в любое место, куда ни пойдет. Все возвращается: плач, вздохи, терзания… а когда ему наконец удается с ней поговорить, – то и мольбы, проклятия, отчаяние, словом, все приступы ярости, в которые ввергают несчастных влюбленных эти хищницы, более тигриц охочие до крови!

LXXV

Все подобные плачевные улики бывают слишком ясны и понятны – и подчас больше для других, чем для той, которая является их причиной, – и за немногие дни становятся настолько известными, что уже нельзя сделать ни шага, ни малейшего жеста, который не был бы замечен тысячей глаз. Бывает, намного прежде, чем впервые предадутся влюбленные любовным утехам, о них уже толкует и судит весь свет. По одной лишь причине: увидев, что любящий, доведенный едва не до смерти жестокими терзаниями, решительно и всерьез хочет отступить, женщина впопыхах начинает показывать, что любит его всем сердцем, даря ему все удовольствия и себя саму, – будто нарочно, чтобы ему, утратившему прежнее пламенное вожделение, плод любви казался менее сладок и он меньше чувствовал себя ей обязанным.

И все это единственно ради желания делать наперекор! И поскольку о такой любви широко расходится молва, одновременно становятся общеизвестны и все ее последствия: женщина опозорена, а любовник, выходит, лишь зря потерял время и труды, сократив себе жизнь бесплодными и безотрадными горестями. А все потому, что получил желаемое не тогда, когда оно было столь манящим, что сделало бы его счастливым, но когда стал почти, или даже совсем, разочарован, когда сердце его до того истерзали горькие страсти, что он не испытал уже ни наслаждения, ни удовлетворения.

LXXVI

Никто не пытался прерывать возбужденную речь синьора Гаспаро. Когда же он умолк, синьор Оттавиано сказал, улыбнувшись:

– Вы давеча притихли и прекратили говорить о женщинах дурное; зато теперь ударили по ним крепко! Точно отступили назад, чтобы разогнаться и сильнее ушибить. Но, честное слово, вы не правы; пора бы уже угомониться.

Синьора Эмилия весело переглянулась с синьорой герцогиней:

– Смотрите-ка, государыня, в стане наших противников начались раздоры.

– Не называйте меня так, – отозвался синьор Оттавиано. – Я вам не противник, но мне порядком надоел этот спор. Не потому, что мне досадно видеть победу женщин, но потому что он заставил синьора Гаспаро злословить их свыше всякой меры, а синьора Маньифико с мессером Чезаре – хвалить их, может быть, тоже несколько сверх должного. Кроме того, затянув эту беседу, мы упустили из виду много других прекрасных вещей, которые еще можно было сказать о придворном.

– Вот, вы все же остаетесь нашим противником! – сказала синьора Эмилия. – То-то вам и неприятна вся эта беседа, и даже столь прекрасная придворная дама вам не нужна. И вовсе не в том дело, что осталось еще что-то не сказанное о придворном, – наши друзья сказали о нем все, что могли, и ни вы, ни кто другой уже ничего не прибавите. Но вы просто завидуете сказанному в честь женщин.

LXXVII

– Конечно, я не жажду к рассказанному о придворном добавить еще многое другое, – сказал синьор Оттавиано. – Раз все довольны тем, как он вышел, то и я удовлетворен. Я поправил бы его только в одной вещи: сделал бы его несколько бо́льшим другом женщин, чем синьор Гаспаро, но, может быть, не до такой степени, чем оба его противника.

– Хорошо, – сказала синьора герцогиня. – Все-таки нам нужно увидеть, хватит ли у вас таланта довести придворного до еще большего совершенства, чем граф и мессер Федерико. Сделайте уж милость, расскажите, что у вас на уме. Иначе мы подумаем не то, что вам нечего прибавить к уже сказанному, но что вы хотите умалить похвалы нашей даме, если она кажется вам равной придворному: ведь вы же сами убеждаете нас, что он мог бы быть намного совершеннее.

Синьор Оттавиано с улыбкой ответил:

– Похвалы и порицания, данные здесь женщинам, так заполнили уши и ум слушателей, что уже не оставляют места ни для чего другого, да и час слишком поздний.

– Тогда отложим до завтра, – сказала синьора герцогиня, – чтобы иметь больше времени для беседы. Похвалы и порицания, которые, по вашим словам, в избытке дали женщинам обе стороны, за это время рассеются из умов наших слушателей, так что они будут способны воспринять ту истину, которую выскажете вы.

С этими словами синьора герцогиня поднялась с места и, милостиво отпустив всех, удалилась в свой самый внутренний покой, и остальные также отправились спать.

Четвертая книга

о придворном графа Бальдассаре Кастильоне к мессеру Альфонсо Ариосто

I

Закончив описание предыдущих вечеров и обдумывая, как буду записывать беседу четвертого, я чувствую, как между речами разных персонажей меня преследует одна и та же горькая мысль, напоминая мне о человеческой ничтожности и обманчивости наших надежд, о том, как судьба или на полпути, или у самой цели разбивает наши хрупкие и тщетные замыслы, а иногда потопляет их еще задолго до того, как они издали завидят гавань.

Вновь приходит мне на память, как немного спустя после этих наших бесед безвременная смерть отняла у нашего двора трех редчайших рыцарей в самом цвете лет и надежде славы. Первым был синьор Гаспаро Паллавичино, которого поразившая его жестокая болезнь уже не раз доводила до края. И хотя дух в нем был столь силен, что какое-то время поддерживал жизненные пневмы в теле, борясь со смертью, он все-таки завершил свой естественный путь далеко не в зрелом возрасте, – величайшая потеря не только для нашего двора и для его родных и друзей, но и для всей Ломбардии.

Не в долгом времени умер и мессер Чезаре Гонзага, оставив всем знавшим его горькую и скорбную память о его смерти. Ибо, если уж столь редко производит природа таких людей, казалось бы, не подобало бы ей отнимать их у нас так рано. Ведь можно с уверенностью сказать, что мессер Чезаре был похищен смертью в тот самый момент, когда начинал подавать уже нечто большее, чем надежды, когда его уже начинали ценить так, как заслуживали его прекраснейшие качества. Ибо и многими доблестными делами он уже вполне проявил себя, блистая и благородством, и литературным и военным талантом, и похвальными обычаями. От его доброты, ума, духа, знаний можно было ожидать очень многого.

Через короткое время скончался и мессер Роберто да Бари, оставив в глубокой печали весь наш двор; да и как было не скорбеть всем нам о смерти этого молодого человека – добронравного, любезного, редкого по красоте облика и стати, находившегося в самом цветущем и крепком состоянии, какого только можно пожелать!

II

Думаю, если бы они оставались живы, то достигли бы степеней, на которых могли бы дать всем знающим их ясное свидетельство того, сколь достоин славы был урбинский двор и сколь украшен замечательными рыцарями. Ведь таких степеней достигли почти все, сложившиеся при нем: поистине, из троянского коня не вышло столько царей и военачальников, сколько вышло из урбинского двора людей, отличившихся доблестью и от всех получивших самую высокую оценку. Ибо, как вам известно, мессер Федерико Фрегозо стал архиепископом Салерно, граф Лудовико – епископом Байё, синьор Оттавиано – дожем Генуи, мессер Бернардо Биббиена – кардиналом Святой Марии в Портике, мессер Пьетро Бембо – секретарем папы Льва, синьор Маньифико поднялся до титула герцога Немурского и того величия, в котором находится ныне{456}; синьор Франческо Мария делла Ровере, префект Рима, сам стал герцогом Урбино; хотя дом, где он был вскормлен, достоин много большей хвалы за то, что из него вышел государь столь редкий и столь совершенный в любой доблести, каким мы его ныне видим, чем за то, что он достиг герцогства. И немалой причиной этого я считаю благородное окружение, постоянно вращаясь в котором он всегда видел примеры похвальных обычаев или слышал о них. И думаю, что та же причина, которая – по доброму ли случаю, или по милости звезд – столь долгое время дарила Урбино наилучших государей, еще и теперь остается в силе, производя те же следствия. Можно надеяться, что и добрая судьба так воспоследует этим доблестным делам, что счастье династии и государства не только не уменьшится, но будет расти день ото дня, чему видим уже много ясных примет, среди которых главная – то, что небо даровало нам такую государыню, как Элеонора Гонзага, наша новая герцогиня. Ибо если когда и соединялись в одном теле знания, грация, красота, ум, такт, гуманность и все другие добрые обычаи, то в ней они скреплены в некую цепь, так что все вместе приводят в гармонию и украшают каждое ее движение.

Итак, продолжим беседы о нашем придворном в надежде, что и после нас не будет недостатка в тех, кто найдет славные и досточестные примеры добродетели при нынешнем урбинском дворе, как мы теперь находим в прежнем{457}.

III

Как рассказывал мне синьор Гаспаро Паллавичино, весь день после бесед, описанных в предшествующей книге, синьора Оттавиано почти совсем не видели при дворе, и многие думали, что он уединился, желая без помех обдумать предстоящую речь. И когда в обычное время все собрались у синьоры герцогини, пришлось посылать на его розыски, поскольку он долго не появлялся; так что многие рыцари и придворные дамы обратились к танцам и другим развлечениям, думая, что сегодня беседа о придворном не состоится. Все были заняты кто чем, когда пришел синьор Оттавиано, которого уже почти и не ждали, – и, видя, что мессер Чезаре Гонзага и синьор Гаспаро танцуют с дамами, с широкой улыбкой сказал, отдав обычный поклон синьоре герцогине:

– Я ожидал, что и сегодня синьор Гаспаро продолжит злословить женщин. Но вот, вижу его танцующим с одной из них и готов поверить, что он заключил мир со всеми. И как я был бы рад, если бы спор (или, хорошо, назовем его беседой) о придворном на этом и закончился.

– Беседа наша не окончена, – отвечала синьора герцогиня, – потому что я не такой враг мужчин, как вы – женщин, и не хочу, чтобы придворного лишали подобающей ему чести и тех украшений, которых вы ему сами вчера наобещали.

Сказав это, она велела остановить танец и садиться по обычным местам. Так и сделали, и, когда все приготовились внимательно слушать, синьор Оттавиано начал:

– Государыня, поскольку мое желание придать нашему придворному немало других добрых качеств я подтвердил торжественным обещанием рассказать о них, с удовольствием это делаю. И не то чтобы я надеялся сказать все, что возможно сказать; я хочу только разубедить вас в том, что вы вчера подумали: будто я пообещал продолжить рассуждение с целью в основном умалить похвалы придворной дамы, возомнив, что придворный может быть еще совершеннее, и стремясь таким приемом возвысить его над ней. Поэтому, чтобы уложиться во время, которого у нас сегодня не так много, как в прежние вечера, постараюсь быть краток.

IV

Итак, продолжая рассуждение говоривших прежде меня, которое я одобряю и подтверждаю, хочу сказать, что из вещей, которые мы называем благими, некоторые благи просто и сами по себе – как умеренность, сила, здоровье и все качества, водворяющие в душах покой; другие благи в том или ином отношении и в видах цели, на которую направлены, – как законы, щедрость, богатство и тому подобные. И полагаю, что совершенный придворный, такой, как изобразили его граф Лудовико и мессер Федерико, может быть вещью поистине благой и достохвальной – но не просто и не сам по себе, а сообразно цели, к которой он может быть устремлен.

Ибо поистине если, будучи благороден, одарен изяществом, любезен, искушен во множестве занятий, придворный не приносит иного плода, кроме того, что он сам для себя таков, – то, мне кажется, ради стяжания такой высоты в придворном искусстве не стоило вкладывать столько усердия и труда, сколько необходимо желающему ее достигнуть. Я даже сказал бы, что многие из качеств, которые ему присвоены, – как умение искусно танцевать, устраивать празднества, петь, играть – пустяки и суета, а в человеке высокого положения они скорее дают повод к упреку, чем к похвале. Ибо все эти утонченности, импрезы, остроты и прочее подобное, что относится к общению с дамами и любовным делам, – пусть многие считают иначе – часто приводят только к женственному расслаблению душ, к развращению молодежи и к жизни, наполненной сладострастием. По этой причине само имя итальянцев покрывается позором, и лишь немногие из нас способны решиться не то что на смерть, но даже на какое-то опасное предприятие. И есть, несомненно, великое множество других дел, которые, если подойти к ним с мастерством и усердием, принесли бы гораздо больше пользы и в дни мира, и на войне, чем вот такое придворное искусство, взятое как самоцель. Если же подобные действия придворного устремлены к доброй цели, связанной с долгом (что я и подразумеваю), то, как полагаю, они не только не вредны и не суетны, но весьма полезны и достойны безмерной похвалы.

V

Итак, полагаю, цель совершенного придворного, о которой вплоть до этого момента ничего не было сказано, состоит в том, чтобы посредством качеств, приданных ему моими предшественниками, до такой степени заслужить благоволение и расположение государя, которому он служит, чтобы быть в состоянии говорить ему, и говорить всегда, правду обо всем, что этому придворному прилично знать, без страха и опасности прогневать его. А если знает, что ум государя наклонен к вещам непотребным, отваживался бы противоречить ему, тонко пользуясь милостью, приобретенной с помощью своих добрых качеств, чтобы, отводя правителя от всякого порочного намерения, наставлять его на путь добродетели.

Таким образом, имея в себе ту доброту, которую ему придали наши друзья, вместе с живостью ума, любезностью, осмотрительностью, осведомленностью в литературе и многих других вещах, он при любом деле сумеет правильно указать своему государю, сколько чести и пользы принесут ему и его окружению справедливость, щедрость, великодушие и прочие добродетели, приличествующие доброму государю, и, напротив, сколько бесславия и вреда произойдет от пороков, им противоположных. Поэтому я считаю, что если музыка, празднества, игры и прочие приятные способы времяпровождения – это как бы цветы, то побуждать своего государя к добру, содействовать ему в добре и предостерегать его от зла – вот истинный плод придворного искусства.

Похвальное в благих поступках заключается главным образом в двух вещах: когда мы выбираем целью наших намерений истинное благо и когда умеем находить уместные и действенные средства движения к этой намеченной цели. И несомненно, стремится к наилучшей цели дух человека, пекущегося о том, чтобы его государя не вводили в заблуждение, чтобы он не слушал льстецов, клеветников и обманщиков и отличал добро от зла, первое любя, а второе ненавидя.

VI

Думаю, что качества, приданные нами придворному, могут быть удобными средствами достичь этой цели. Ибо из многих заблуждений, которые мы наблюдаем сегодня у многих из наших государей, главнейшие суть неосведомленность и самоуверенность; а корень обоих этих зол – не что иное, как обман: дело, заслуженно ненавистное Богу и людям, а для правителей вредоносное еще более, чем для всех остальных. Ведь правителям, более чем чего-либо другого, не хватает того, что они в первую очередь должны иметь в достатке, а именно: говорящих правду и помнящих добро. Те, кто им враждебны, конечно, не имеют побуждения оказывать им такую услугу; напротив, они только рады, если правитель живет порочно и коснеет в своих пороках; с другой стороны, они не решаются злословить его публично из страха быть наказанными. Из друзей же лишь немногие имеют к правителю свободный доступ; да и эти немногие опасаются порицать его так же свободно, как это можно делать в отношении частных лиц; и подчас и они, чтобы заслужить милость и благосклонность, предлагают ему одно только развлекающее и приятное, пусть оно будет даже дурным и бесчестным. Так друзья превращаются в льстецов и, ища выгоды от своей близости, говорят и делают все в угоду государю, по большей части прокладывая себе дорогу ложью и отнимая у его души знание не только о внешнем, но и о самом себе. И эта ложь – гнуснее любой другой, ибо душа, заблуждающаяся относительно себя, сама себя обманывает.

VII

Государи, не слыша ни о чем слова правды и опьяняемые той разнузданной свободой, которую несет с собой неограниченная власть, обилием развлечений, погруженные в удовольствия, скоро привыкают к самообману и растлеваются душой. Видя, что все им повинуются и чуть ли не поклоняются, как богам, с великими почестями и похвалами, не слыша не только ни единого упрека, но и возражений, от неосведомленности они переходят к крайнему самомнению и уже не принимают ни чужого совета, ни даже просто иного мнения. Думая, что мудро править – самое легкое на свете дело, для которого не требуется ни искусства, ни учения, но лишь сила, они обращают свою душу и все свои мысли лишь к удержанию власти, полагая истинным счастьем возможность делать все, что хочется. Из-за этого иные из них ненавидят разум и справедливость; и то и другое кажется им какой-то уздой, способом поработить их и уменьшить благо и удовольствие, какие они имеют, царствуя. Они думают, что их владычество утратит полноту и цельность, если они будут вынуждены повиноваться долгу и чести, ибо полагают, что тот, кто повинуется, – не настоящий государь.

Следуя этим предубеждениям, отдавая себя во власть самомнения, они становятся спесивы; верят, что надменным лицом и суровостью, пышными одеяниями, золотом и драгоценными камнями, почти не показываясь на глаза подданным, они приобретают подлинный престиж и их считают почти богами. А по моему мнению, они похожи на тех колоссов, что делали в прошлом году в Риме для праздника на Пьяцца Агоне: снаружи имея вид героев и коней, проходивших в триумфальном шествии, они внутри были набиты паклей и ветошью. Но такие государи даже хуже, – ибо колоссы поддерживаются в вертикальном положении собственной тяжестью, а эти, не имея достаточного противовеса внутри, возвышаясь на несоразмерно слабых основаниях, от собственной тяжести рушатся, из одной ошибки впадая в бесчисленные{458}. Ибо их неосведомленность вкупе с ложным мнением, будто они не могут ошибиться, будто могущество, которым они обладают, происходит от их мудрости, влечет их дерзко захватывать государства любыми способами, законными и незаконными, когда они только могут.

VIII

Но если бы они решились знать и делать то, что должны делать, они бы так же решительно отказались от правления, как сейчас за него борются. Они поняли бы, сколь отвратительно и вредно, что они, поставленные править, менее разумны, чем подданные, которые обязаны им повиноваться.

Смотрите же: незнание в музыке, в танцах, в верховых упражнениях никому не вредит; и однако, кто не понимает в музыке, тот стыдится петь при других; кто не умеет танцевать, тот танцевать и не пойдет; кто не обучен вольтижировать, также не осмелится на это. А от неумения управлять людьми происходит столько зла, столько смертей, разрушений, пожаров, катастроф, что не найдешь на земле более пагубной заразы. И однако, иным государям, вовсе не понимающим в управлении, не стыдно за него браться – и не в присутствии четырех или шести человек, но на глазах у всего мира, – ибо они поставлены так высоко, что на них устремлены все взоры, и не только большие, но и мельчайшие их недостатки всем заметны. Так, мы читаем, что Кимона укоряли за то, что он любил вино, Сципиона – за сны, а Лукулла – за пиры{459}. Но если бы грехам государей нашего времени сопутствовали и доблести, что были у тех древних! Они если в чем и допускали оплошности, но не уклонялись от предостережений и поучений тех, кому считали возможным довериться в исправлении этих ошибок, и даже настойчиво стремились строить свою жизнь по правилам выдающихся людей: Эпаминонд – Лисия Пифагорейца, Агесилай – Ксенофонта, Сципион – Панетия{460}, равным образом и многие другие. Но приди внезапно к иным из наших государей строгий философ, или кто угодно, кто захотел бы открыто и неухищренно показать им этот ужасающий их лик подлинной добродетели, научить их благим нравам и жизни, приличной доброму государю, – я уверен, они отскочат от него, как от змеи, или поднимут на смех, как последнее отребье.

IX

Итак, поскольку в наши дни государи весьма испорчены дурными нравами, неосведомленностью и самомнением и трудно возвещать им истину и вести к добродетели, а люди пытаются заслужить их милость обманом, лестью и подобными порочными путями, я считаю, придворный посредством тех галантных качеств, которыми одарили его граф Лудовико и мессер Федерико, легко может и должен снискать благоволение и так привязать к себе душу своего государя, чтобы иметь к нему свободный и беспрепятственный доступ и говорить ему о любой вещи, не досаждая. Если он будет именно таков, как сказано, то достигнет этого малыми усилиями и таким образом приобретет возможность всегда своевременно открывать ему истину, а сверх того, постепенно прививать его душе добро, учить его воздержности, стойкости, справедливости, умеренности, давая попробовать на вкус, сколько сладости таится под малой горечью, на первый взгляд представляющейся тому, кто восстает против собственных пороков. Ибо пороки всегда приносят вред и скорбь, а следуют за ними бесславие и хула, тогда как добродетели несут пользу, радость и похвалу. И к этим добродетелям пусть он побуждает государя на примере прославленных полководцев и других знаменитых людей, которым древние ставили в публичных местах статуи из бронзы, мрамора, а подчас и золота, как в честь их, так и в побуждение другим, чтобы благородная ревность звала их к такой же славе.

X

Так он сможет повести правителя суровым путем добродетели, как бы осеняя его тенистыми ветвями и осыпая прелестными цветами, чтобы облегчить тому, чьи силы слабы, утомление от трудного пути, – и когда музыкой, когда боевыми и верховыми упражнениями, когда стихами, когда беседами о любви и всеми иными способами, о которых говорили наши друзья, постоянно занимать его честными удовольствиями, с помощью этих приманок непрестанно напечатлевая в нем добродетельные навыки, обольщая целительным обманом, подобно осторожным врачам, которые нередко, желая дать больному и слишком нежному ребенку горькое лекарство, намазывают горлышко сосуда чем-то сладким. С помощью этого покрова удовольствия всегда и везде преследуя свою цель, придворный заслужит бо́льшую хвалу и награду, чем любым другим добрым делом на свете. Ибо нет никакого блага, которое столь послужило бы общей пользе, чем добрый государь, и нет зла, которое бы так всем вредило, как государь злой. И нет казни столь жестокой и изощренной, которая была бы достойной карой негодным придворным, использующим во зло благородные и приятные способы и прекрасные качества, с их помощью заискивая перед государями, чтобы развратить их и свести с пути добродетели на путь порока. Ибо можно сказать, что эти люди вливают смертоносный яд не в один сосуд, из которого выпьет один человек, но в общественный источник, из которого пьет весь народ.

XI

Синьор Оттавиано замолчал, и могло показаться, что больше говорить не будет. И тогда синьор Гаспаро принялся возражать:

– Я не думаю, синьор Оттавиано, что этому добросердечию, воздержности и иным добродетелям, которые придворный, по-вашему, должен преподать своему государю, можно научиться; их имеют те, кому они даны от природы и от Бога.

Посмотрите: нет на свете ни одного мерзавца, ни одного столь дрянного от рождения человека, ни одного столь несдержанного и несправедливого, который, если его спросят, таков ли он, подтвердит: «Да, я таков». Любому сколь угодно злому хочется, чтобы его считали справедливым, сдержанным и добрым. Но так не было бы, если бы этим добродетелям можно было научить; ибо не стыдно не знать то, чему ты не учился, но зазорно быть лишенным того, чем тебе подобает быть украшенным от природы. Поэтому каждый и старается скрыть естественные недостатки как души, так и тела, что мы видим на слепых, хромых, скрюченных и на других калеках или уродах. Хотя эти недостатки можно было бы приписать природе, однако никому не хочется носить их на себе самом, поскольку кажется, будто этим недостатком, словно некой печатью и клеймом, сама природа свидетельствует о его злонравии.

Подтверждает мое мнение и миф, согласно которому Эпиметей наделил людей дарами природы так скупо, что сделал их нуждающимися во всем гораздо больше всех остальных животных{461}; и тогда Прометей похитил у Минервы и Вулкана тот изобретательный ум, с помощью которого люди стали находить себе средства к жизни. Но у них не было ума гражданского, чтобы селиться совместно в городах и жить по нравственным правилам, так как этот ум в твердыне Юпитера охраняли весьма бдительные стражи, столь страшные для Прометея, что он не осмеливался приблизиться к ним. И тогда, умилосердившись над жалким положением людей, которые, не имея гражданских добродетелей и не будучи в состоянии собираться вместе, становились легкой добычей зверям, Юпитер послал на землю Меркурия принести им справедливость и стыд, чтобы двумя этими вещами устроились города и граждане могли жить и действовать сообща. Он хотел дать их людям не так, как другие искусства, в которых одного сведущего хватает на множество несведущих (как, например, врачевание), но так, чтобы они были запечатлены в каждом, и установил закон, чтобы всех не имеющих справедливости и стыда, как несущих городам погибель, изгоняли и казнили{462}. Так что эти добродетели, синьор Оттавиано, дарованы людям Богом и даются от природы, а обучить им нельзя.

XII

– Стало быть, по-вашему, синьор Гаспаро, – воскликнул, почти не сдерживая смеха, синьор Оттавиано, – люди настолько несчастны и имеют столь извращенное устройство ума, что своим искусством умудряются приручать диких зверей – медведей, волков, львов, могут научить птицу летать по воле человека и из лесов, от своей естественной свободы, возвращаться в клетку, в плен, – но тем же искусством не могут или не хотят научиться помогать себе самим, усердно и старательно работая над улучшением собственной души? Это все равно как если бы врачи со всем тщанием учились лечить болезни ногтей или молочную корочку у младенцев, совершенно пренебрегая лечением лихорадок, плеврита и прочих тяжких недугов: каждый ведь понимает, что это было бы безрассудством.

Итак, я считаю, что нравственные добродетели не целиком даются от природы, ибо ни одно свойство не может быть привито тому, кому оно совершенно чуждо. Мы можем это видеть на примере камня: хоть десять тысяч раз подбрось его кверху, он не приучится делать это сам. И если бы добродетели были так же естественны для нас, как для камня – тяжесть, мы никогда не могли бы приучиться к пороку. Но и пороки также не являются для нас естественными, ибо в таком случае мы никогда не смогли бы стать добродетельны; и было бы вовсе несправедливо и глупо наказывать людей за те промахи, которые совершаются по самой природе, без нашей вины. И ошибочны были бы законы, которые казнили бы злодеев за прошлые злодеяния, поскольку нельзя сделать бывшее небывшим: они смотрят в будущее, чтобы тот, кто поступил дурно, не делал этого впредь или дурным примером не побудил к злым делам других. Таким образом, законы подразумевают, что добродетелям научиться можно. И это совершенно верно, ибо мы рождаемся способными воспринять их, так же как и пороки. И поэтому привычка к добродетели или к пороку делает одно из них нашим характером: сначала мы совершаем добродетельные или порочные поступки, а от этого уже сами делаемся добродетельными или порочными. Со свойствами же, данными нам от природы, бывает иначе; сначала мы имеем способность к применению их, а затем уже применяем. Как, например, в области чувств: сначала нам дается способность видеть, слышать, осязать, а затем мы видим, слышим и осязаем, хотя многие из этих действий совершенствуются при обучении. Поэтому толковые педагоги не только учат детей письму, но учат и приличным и достойным манерам в еде, питье, разговоре, походке.

XIII

В силу сказанного, как в других искусствах, так и в добродетелях необходимо иметь наставника, который и учением, и добрыми напоминаниями поощрял и пробуждал бы в нас те нравственные добродетели, чьи семена посеяны в глубине нашей души, и, как умелый земледелец, возделывал бы их, открывал им путь к свету, вырывая вокруг колючки и сорняки похотей, которые часто настолько затемняют и подавляют наши души, что не дают им ни цвести, ни приносить те плоды, которых одних лишь и следует желать от человеческих сердец.

В этом смысле нам соприродны те чувства справедливости и стыда, которые, как вы сказали, Юпитер послал каждому человеку на земле. Но как слепой, сколь бы ни был он крепок телом, двигаясь к какой-то цели, часто промахивается, так ростки добродетелей, насажденных в нашей душе в потенциальном виде, зачастую ни во что не вырастают, если им не помогать учением. Чтобы воплотиться в деле и совершенно войти в привычку, недостаточно, как уже говорилось, одной природы, но нужны искусно привитый навык и разум, способный очистить и просветить душу, сняв с нее мрачный покров неведения, от которого происходят почти все людские заблуждения. Если бы добро и зло было легко распознать и воспринять, каждый из нас непременно избирал бы добро и уклонялся от зла. Поэтому добродетель почти можно свести к рассудительности и умению избирать доброе, а порок – к безрассудству и неведению, которые отнимают верное суждение. Ибо люди никогда не избирают зло, думая, что оно зло, но обманываются неким подобием блага{463}.

XIV

– Однако есть много таких, которые ясно сознают, что творят зло, и все-таки его творят, – заметил синьор Гаспаро, – оттого что удовольствие, которое они получают в настоящем, для них перевешивает ту кару, которая их еще, может быть, не настигнет, – как воры, убийцы и им подобные.

– Истинное удовольствие всегда благо, а истинная скорбь всегда зло, – отвечал синьор Оттавиано. – Но те, о ком вы сказали, обманывают себя, принимая ложное удовольствие за нечто истинное, а истинную скорбь за нечто ложное, и через ложные удовольствия часто впадают в истинные беды.

Так вот, искусству отличать истину от лжи научиться можно, и добродетель, с чьей помощью мы избираем то, что поистине благо, может быть названа истинной наукой, более полезной в человеческой жизни, чем любая другая, ибо она изгоняет неведение, от которого, как я уже говорил, рождается всякое зло.

XV

Тут в разговор вступил мессер Пьетро Бембо:

– Не знаю, синьор Оттавиано, убедите ли вы синьора Гаспаро вашими утверждениями, что всякое зло рождается от неведения и что мало таких, которые, греша, поистине сознают, что грешат, не обманываясь относительно и истинного удовольствия, и истинной скорби. Ведь, разумеется, те, кого называют невоздержными, судят о своем грехе разумно и верно и сознают, что вожделения, вопреки должному, толкают их ко злу. Они сопротивляются похоти, выставляя доводы разума, отчего удовольствие и скорбь вступают в битву с рассудком; но в конце концов разум, побежденный слишком сильным желанием, сдается. Так корабль, какое-то время выдерживавший удары стихии, наконец, пораженный слишком яростным порывом ветра, утратив якорь, с разорванными снастями, отдает себя на волю судьбы, уже не полагаясь в своем спасении ни на руль, ни на стрелку компаса.

Итак, невоздержные допускают свой грех с неким двусмысленным угрызением совести и почти против воли, чего не происходило бы, не сознавай они, что творимое ими есть зло; в противном случае они без всякого сопротивления разума охотно бежали бы вслед своей похоти и назывались бы уже не невоздержными, а распущенными, что много хуже{464}. Поэтому невоздержание считается меньшим грехом, ибо сохраняет в себе долю разума; а воздержание – добродетелью несовершенной, ибо сохраняет в себе часть аффекта{465}. И мне не кажется возможным говорить, будто согрешения невоздержных происходят от незнания или что они обманывают себя и не грешили бы, если бы сознавали, что в самом деле грешат.

XVI

Синьор Оттавиано ответил:

– Ваш довод, мессер Пьетро, хорош, но, по-моему, более по форме, чем по сути. Хотя невоздержные, греша, находятся в этом внутреннем раздвоении, так что и разум их спорит с похотью, и зло представляется им злом, но до совершенного познания, что оно зло, они не доходят, и это познание не проникает в них настолько глубоко, как следовало бы. В них присутствует скорее нетвердое мнение, нежели определенное знание, – потому разум в них и сдается перед аффектом.

Имея об этом истинное знание, они не грешили бы; ведь аффект всегда берет верх над разумом по незнанию, подлинное же знание никогда не бывает побеждено аффектом, исходящим лишь от тела, но не от души. Будучи хорошо направляемо и руководимо разумом, такое знание становится добродетелью; в противоположном случае – становится пороком. Но разум обладает такой силой, что всегда подчиняет себе чувство; он проникает удивительными способами и путями, чтобы местом, принадлежащим ему по праву, не овладело неведение. Хотя пневмы, и нервы, и кости в себе и не имеют разума, но, когда возникает в нас то движение души, мысль как бы встряхивает и натягивает узду пневмам, и все члены становятся на изготовку: ноги приготовляются бежать, руки – брать или делать то, о чем думает душа. То же наглядно проявляется и в людях, которые по незнанию порой съедают какую-то отвратительную и негодную пищу, так искусно приправленную, что на их вкус она кажется весьма нежной и изысканной; потом, узнав, что́ это было, они не только душой испытывают скорбь и отвращение, но и само их тело, согласуясь с суждением ума, эту пищу исторгает.

XVII

Синьор Оттавиано хотел и дальше продолжать свое рассуждение, но его прервал Джулиано Маньифико:

– Синьор Оттавиано, если я верно расслышал, вы назвали воздержание несовершенной добродетелью, ибо оно сохраняет в себе часть от аффекта. А я думаю, что ту добродетель, которая в споре разума с похотью приносит победу разуму, надо считать более совершенной, нежели ту, что побеждает, не имея противостоящего ей аффекта, ибо мне представляется, что такая душа воздерживается от зла не ради добродетели, а просто потому, что оно мало ее влечет.

Синьор Оттавиано не задумываясь отозвался:

– Кого бы вы сочли лучшим полководцем: того, кто в открытом бою подставляет себя опасностям, но все-таки побеждает, или того, кто своим мужеством и рассудительностью изматывает силы врагов, доводя их до того, что они уже не могут сражаться, и тогда побеждает без боя и опасности?

– Более достоин похвалы, без сомнения, тот, кто одерживает более убедительную победу, – сказал Маньифико, – если причиной ее не является трусость противников.

– Правильно вы рассудили, – сказал синьор Оттавиано. – Так вот, воздержание можно сравнить с полководцем, который мужественно сражается и, хотя враги сильны и могущественны, одолевает их, пусть и не без большого труда и опасности. А умеренность, свободная от всякого возбуждения, подобна тому полководцу, который одолевает и становится хозяином положения, не вступая в бой. И если в той душе, где она обитает, огонь похоти не только укрощен, но до конца угашен, она подобна хорошему государю, который, разгромив в гражданской войне злоумышлявших против него внутренних врагов, вручает скипетр и полную власть разуму. Так эта добродетель, не принуждая душу, но мирно внедряя в нее некую властную убежденность, склоняющую ее к целомудрию, делает ее тихой и полной покоя, уравновешенной, размеренной. Приведя все свои стороны во внутреннее согласие, украшающее ее ясным ненарушимым спокойствием, душа становится полностью послушной разуму, готовой направить за ним любое свое движение, следовать туда, куда он захочет ее повести, без какого-либо внутреннего недовольства, подобная кроткому ягненку, всегда бегающему за матерью: куда она, туда и он. Такая добродетель обладает высшим совершенством, и она-то особенно приличествует государям, ибо от нее родятся и многие другие.

XVIII

– Мне непонятно, какие добродетели, приличествующие государю, могут родиться от этой воздержности, – сказал мессер Чезаре Гонзага, – если она, как вы говорите, отнимает у души аффекты. Это, возможно, к лицу какому-нибудь монаху или отшельнику; но спрашивается, какая польза великодушному, щедрому, храброму на войне государю от того, чтобы никогда, ни при каких обстоятельствах не испытывать ни гнева, ни ненависти, ни благоволения, ни отвращения, ни вожделения, ни какого-либо аффекта, – и как он без этого сможет пользоваться уважением у народа и у войска?

Синьор Оттавиано отвечал:

– Я не говорю, что воздержание должно отнимать и исторгать из человеческой души аффекты, и мне это не кажется благом, ибо в них имеются и частицы добра, но то, что в аффектах порочно и противно чести, воздержание приводит в повиновение разуму. Однако не подобает во избежание душевных потрясений полностью искоренять аффекты: это все равно как если ради обуздания пьянства вовсе запретить пить вино или под тем предлогом, что на бегу порой люди падают, запретить всем бегать. Ведь объездчики лошадей не запрещают им ни бежать рысью, ни скакать галопом, а только хотят, чтобы они делали это своевременно и по воле всадника. Аффекты, изменяемые умеренностью, благоприятствуют добродетели: гнев способствует неустрашимости, ненависть к злодеям способствует справедливости, подобно тому и другие добродетели находят себе поддержку в аффектах. Если их совершенно устранить, они оставят разум слабым и вялым, неспособным к действию, подобно кормчему корабля, оставленного ветром в великом затишье.

Не удивляйтесь же, мессер Чезаре, если я сказал, что от умеренности родятся многие другие добродетели. Ибо когда душа приведена в согласие этой гармонии, то посредством разума она легко приобретает истинную крепость, делающую ее бестрепетной, защищенной от всякой опасности и как бы стоящей выше человеческих страстей, а вместе с крепостью – и справедливость, эту непорочную деву, подругу скромности и добра, царицу всех других добродетелей, ибо она учит делать то, что должно делать, и избегать того, чего должно избегать. Тем самым она является совершеннейшей из добродетелей, ибо посредством ее совершаются дела всех остальных и она полезна обладающему ею как ради него самого, так и ради других. Ведь без нее, как сказано, сам Юпитер не мог бы править своим царством{466}. Также и великодушие сопутствует им всем, увеличивая их; но оно не может пребывать в одиночестве, ибо не имеющий других добродетелей великодушным быть не может. Проводником их является рассудительность, состоящая в том, чтобы суждение неукоснительно делало выбор в пользу добра. В эту счастливую цепь вплетаются также щедрость, стремление к великим делам, жажда чести, добродушие, любезность, доброжелательность и многие другие, которые сейчас было бы долго перечислять.

Но если наш придворный будет поступать так, как мы сказали, то все эти добродетели он обретет в душе своего государя, каждый день видя от них столько новых прекрасных цветов и плодов, сколько нет в самых изысканных садах мира, и почувствует в душе величайшее удовлетворение, вспоминая, что подарил государю не золото и серебро, сосуды, одежды и подобное, как делают глупцы, у которых у самих этого нет в достатке, а у получающего дары имеется в избытке, но ту добродетель, которая среди всех человеческих вещей является, возможно, самой драгоценной и редкой: способ править так, как должно. Ведь этого одного хватит, чтобы сделать людей счастливыми и вновь вернуть миру тот золотой век, что, как пишут, был при Сатурновом царстве{467}.

XIX

Поскольку на этом месте синьор Оттавиано сделал небольшую паузу, чтобы перевести дух, в разговор немедленно вступил синьор Гаспаро:

– Синьор Оттавиано, так какой же строй вам кажется наиболее пригодным, чтобы вернуть миру упомянутый вами золотой век: монархия во главе с добрым государем или благоустроенная республика?

– Я, конечно, предпочту монархию во главе с добрым государем, – отвечал синьор Оттавиано, – ибо это строй, более согласный с природой и, если позволительно сравнивать вещи малые с вещами бесконечно большими, более подобный владычеству Бога, который сам единолично управляет Вселенной. Но если вернуться к земным вещам, мы видим, что у людей все дела, требующие большого искусства, – управление войсками и большими флотами, строительство зданий и тому подобное – возлагаются на одного, который уже управляет как знает. Так и в нашем теле работа всех членов происходит по воле сердца. Кроме того, представляется уместным, чтобы народы управлялись государями, как и многие животные, которым природа внушает подобное послушание как нечто благотворное. Так, и олени, и журавли с другими перелетными птицами всегда поручают себя руководству вожака, которому следуют и подчиняются, а пчелы, будто выполняя общий устав, с таким почтением относятся к своему царю, как самые почтительные народы на свете. Все это – один огромный довод в пользу того, что монархическое правление более сообразно природе, чем республиканское.

XX

– А мне представляется, – возразил на это мессер Пьетро Бембо, – что, поскольку свобода дарована нам Богом как высший дар, нет оснований ее забирать у человека или устраивать так, чтобы один имел ее больше, чем другой, – как это происходит при правлении государей, большинство из которых держат подданных под весьма суровым гнетом. Напротив, в благоустроенных республиках люди такой свободой пользуются. Кроме того, при вынесении приговоров в судах, при принятии решений мнение одного чаще оказывается ошибочным, чем мнение многих; ибо смятение мыслей – от гнева ли, от негодования или от похоти – легче входит в душу одного, нежели в души множества людей, которое, подобно большому количеству воды, менее подвержено порче, нежели малое. Скажу, что и пример животных не кажется мне подходящим, ибо олени, журавли и прочие не навсегда выбирают себе, за кем следовать и кого слушаться, но попеременно дают главенство то одному, то другому, что скорее выглядит республикой, чем монархией. Это-то и можно назвать настоящей и равной для всех свободой, когда те, что какое-то время повелевают, затем снова повинуются. Равно и пример пчел не кажется уместным, ибо этот их царь не одного вида с ними; и тому, кто хотел бы дать людям поистине достойного государя, нужно было бы сыскать его среди другого вида, с природой более совершенной, чем человеческая. Тогда было бы разумно, чтобы люди ему повиновались, так же как овцы в стаде повинуются не одной из овец, а пастуху, то есть человеку, представителю вида более достойного, чем они. В силу этих доводов, синьор Оттавиано, я считаю республиканское правление более желательным, чем королевское.

XXI

– Против вашего мнения, мессер Пьетро, приведу лишь один довод, – ответил синьор Оттавиано. – Существуют только три способа хорошо управлять народом: первый – монархия, второй – правление добрых граждан, которых в древности называли оптиматами, третий – народоправство. А их искажение, тот противоположный порок, в который каждый из этих способов правления впадает, когда повреждается и растлевается, – это когда монархия становится тиранией, когда правление добрых граждан сменяется правлением немногих могущественных и отнюдь не добрых и когда народоправство узурпируется чернью, которая, смешивая сословия, вверяет распоряжение всем произволу толпы{468}. Несомненно, из этих трех дурных способов правления худший – тирания, что может быть доказано многими доводами; стало быть, выходит, что из трех добрых способов лучший – монархия, ибо противоположен худшему, а, как вам известно, следствия противоположных причин противоположны и сами между собой.

Теперь относительно сказанного вами о свободе. Истинной свободой следует называть не то, когда человек живет как хочет, а когда он живет, следуя добрым законам. Повиноваться не менее естественно, полезно и необходимо, чем повелевать; и некоторые вещи природой созданы, отделены и определены для того, чтобы повелевать, как иные вещи – чтобы повиноваться. Есть, правда, два способа господства: один – властный и насильственный, подобный тому, как господа обращаются с рабами, и таким же образом душа повелевает телу; и другой, более мягкий и миролюбивый – так добрые государи правят гражданами на основе законов, и таким же образом повелевает разум вожделению. Полезны оба этих способа, ибо тело самой природой приспособлено для повиновения душе, так же и вожделение – разуму. И есть много людей, деятельность которых направлена только на пользование телом; они так же отличаются от добродетельных, как тело отличается от души. Будучи существами разумными, они причастны разуму настолько, что лишь знакомы с ним, но им не обладают и не извлекают из него пользу. Они рабы по самой природе, и им полезнее повиноваться, чем повелевать.

XXII

– Ну а каким образом следует повелевать разумными и добродетельными и теми, которые не суть рабы по природе? – спросил синьор Гаспаро.

– Тем самым спокойным способом, которым цари управляют гражданами, – ответил синьор Оттавиано. – И хорошо поручать добрым гражданам те магистратуры, с которыми они способны справиться, чтобы и они могли повелевать и управлять менее мудрыми, чем сами, – с тем лишь условием, что главное управление должно зависеть лишь от высшего государя. А на сказанное вами, что разум одного легче совращается, чем разум многих, я отвечу: зато легче найти одного доброго и мудрого, чем многих. И законно предполагать, что таким добрым и мудрым может быть король, происходящий от знаменитого корня, склонный к добродетелям в силу своего врожденного инстинкта и славной памяти своих предков и воспитанный в добрых нравах. И, даже не принадлежа к другому виду, высшему, чем человеческий (как вы сказали о царе пчел), он тем не менее с помощью данных ему наставлений, образования (и с помощью искусства придворного, которого наши друзья сделали столь разумным и благим!) будет весьма и весьма справедлив, сдержан, умерен, мужествен и мудр, полон щедрости, склонен к великим делам, благочестив и милосерден – словом, будет в высшей степени достославен и угоден людям и Богу, чьею милостью приобретет ту героическую доблесть, с которой превзойдет пределы человечества, так что скорее будет заслуживать имени полубога, чем смертного.

Ибо Бог радуется и покровительствует не тем государям, что хотят подражать Ему видимостью всемогущества и поклонением со стороны людей, а тем, которые посильно пытаются уподобляться Ему в благости и мудрости и, обладая ими, желают и умеют делать добро и тем самым быть Его служителями, распределяя на пользу смертным блага и дары, получаемые от Него. Поэтому как на небе солнце, луна и другие звезды являют миру, словно в зеркале, некое подобие Божие, так на земле намного более схожий образ Бога являют те добрые государи, что любят Его и чтут и показывают народу яркий свет Его справедливости, сопутствуемый тенью божественного разума и мысли. И сам Бог участвует в чистоте, беспристрастии, справедливости, благости их правления, богатого и другими неисчислимыми блаженными дарами, куда ярче свидетельствующими о Божестве, чем свет солнца или непрестанное круговращение неба с разнообразным бегом звезд.

XXIII

Итак, Бог поручил народ охране государей, которые, следовательно, должны иметь о нем тщательное попечение, чтобы дать в этом отчет, как добрые наместники своему господину, – любя народ, считая всякое добро или зло, случающееся с ним, своим собственным и заботясь прежде всего остального о его счастии. Поэтому государь не только должен быть сам добр, но и других делать добрыми, – как наугольник, которым пользуются архитекторы, не только сам по себе прям и правилен, но позволяет делать прямыми и исправлять все предметы, к которым его прикладывают. И доброта государя вернее всего доказывается тем, что добр его народ, так как жизнь государя – закон и пример для граждан, и от его нрава поневоле зависят все остальные. Не подобает невежде учить, равно как тому, кто неупорядочен сам, устанавливать порядки для других или тому, кто сам падает, поднимать с земли других.

Так что, если государь хочет хорошо исполнять свою должность, ему следует приложить все усердие и тщание к обретению мудрости. И да установит внутри себя и неуклонно соблюдает во всем закон разума, не записанный на бумаге, не выбитый на металле, но высеченный в его сердце, так чтобы не только знать о нем, но чтобы этот закон был ему внутренне привит, жил в нем как часть его самого, днем и ночью, везде и всегда извещая его, говоря в его сердце, отгоняя от него ту смуту, которой подвержены необузданные души. С одной стороны, истомленные как бы глубоким сном неведения, а с другой – изнуряемые своими порочными и слепыми похотями, души эти всегда терзаются неукротимой яростью, как порой спящие – дикими и наводящими ужас снами.

XXIV

А если злой воле дать больше власти, это лишь увеличит ее терзания. Когда государь может делать все, что хочет, велика опасность, как бы он не захотел чего-то недолжного{469}. Хорошо сказал Биант, что, получив начальство, люди ясно показывают, каковы они{470}. Ибо как в сосудах, когда они пусты, трудно распознать малую трещинку, но стоит налить в них какую-то жидкость, сразу поймешь, с какого боку течь, – так испорченные и поврежденные души нечасто выдают свои пороки, пока не наполнишь их властью, – и тогда такие люди не выдерживают ее тяжести и распускаются, и со всех сторон льются из них похотливость, гордость, гневливость, наглость и все тиранические повадки, таившиеся у них внутри. И вот они уже без стеснения преследуют добрых и мудрых, вознося злых, и не терпят, чтобы в городах были дружба, товарищество, взаимопонимание между гражданами, но прикармливают шпионов, доносчиков, убийц, чтобы устрашить людей, сделать их робкими и малодушными, сеют раздоры с целью их разобщить и ослабить. И от этих приемов происходит затем для несчастного народа неисчислимый ущерб и пагуба, а для самих тиранов – зачастую жестокая смерть или по меньшей мере непрерывный страх. Ведь добрые государи боятся не за себя, а за тех, кем повелевают, а тираны боятся тех, кем повелевают; и чем большим числом народа повелевают они, чем более могущественны, тем больше боятся и тем больше имеют врагов.

С каким, представьте, страхом, с какой застывшей душой Клеарх, тиран Понта, выходил каждый раз на площадь, или в театр, или на пир, или еще в какое публичное место, если у себя дома он, как пишут о нем, спал, забившись в сундук? Или другой – Аристодем Аргивский, собственное ложе сделавший подобием тюрьмы? Во дворце у него была комната под потолком – так высоко, что нужно было забираться туда по лестнице, и он спал там со своей любовницей, и ее мать на ночь убирала лестницу, а утром приставляла обратно.

Так вот, образ жизнь доброго государя должен быть совершенно противоположным; она должна быть свободна и небоязненна, и так дорога гражданам, как их собственная, и устроена как отчасти деятельная и отчасти созерцательная{471}, по мере того, что нужно для блага народа.

XXV

– И какая, по-вашему, жизнь, деятельная или созерцательная, больше подобает государю?

Синьор Оттавиано улыбнулся:

– Вы, вероятно, думаете, что я считаю себя тем совершенным придворным, который должен все знать и использовать ради уже названной благой цели. Вспомните, однако, что господин граф и мессер Бернардо наделили его многими качествами, которых у меня нет; так что давайте сначала позаботимся о том, чтобы его найти, а уж тогда я доверю ему и это, и все остальное, что подобает иметь доброму государю.

– Мне кажется, если у вас и нет каких-то качеств, приписанных нашему придворному, это, вероятнее всего, что-то вроде искусства музицировать, танцевать или иного столь же маловажного, нежели действительно относящегося к наставлению государя и к самой цели придворного искусства, – сказал синьор Гаспаро.

– Не может быть маловажной никакая вещь, помогающая заслужить милость государя, – отвечал синьор Оттавиано. – А именно это, как мы уже говорили, необходимо, прежде чем придворный решится учить его добродетели. Я уже показал, что научиться ей можно, и это столь же полезно, сколь вредно неведение, от которого родятся все пороки, и прежде всего ложное мнение о себе. И по-моему, сказал достаточно – возможно, даже больше, чем обещал.

– Мы будем тем больше обязаны вашей щедрости, чем больше удовольствие, доставленное вами, превзойдет то, что вы обещали, – сказала синьора герцогиня. – Пусть же вас не затруднит ответить так, как сочтете нужным, на вопрос синьора Гаспаро. И, ради всего святого, расскажите нам, чему вы будете учить вашего государя, если он будет нуждаться в наставлениях. Представим, что вы уже вполне заслужили его милость и вам позволено свободно говорить ему все, что приходит вам на ум.

XXVI

Синьор Оттавиано с улыбкой ответил:

– Да получи я милость от кого-либо из государей, которых знаю, чтобы свободно высказывать ему свое мнение, – боюсь, что меня очень скоро лишили бы этого права. Кроме того, прежде чем учить, нужно сначала научиться.

Но раз уж вам угодно, чтобы я ответил синьору Гаспаро, скажу, что, на мой взгляд, государи должны уделять внимание и деятельной жизни, и созерцательной, но, впрочем, больше – созерцательной, так как для них она разделяется на две части. Одна состоит в том, чтобы верно познавать и судить, вторая – в том, чтобы приказывать правильно, подобающим образом, приказывать то, что разумно, приказывать в том, в чем государь действительно разбирается, и тому, кто в состоянии правильно исполнить, приказывать там и тогда, когда это действительно можно и нужно. Именно это имел в виду герцог Федерико, говоря: кто умеет приказывать, того всегда слушаются. Приказывать есть главная обязанность государей, которым надлежит зачастую лично следить за выполнением приказов, а в случае надобности – и самим действовать, что уже относится к жизни деятельной. Но вообще целью жизни деятельной должна быть жизнь созерцательная, как целью войны – мир, а целью трудов – отдых.

XXVII

В связи с этим в обязанности доброго государя входит также просветить свой народ таким образом, дать ему такие законы и установления, чтобы народ мог жить в досуге и мире, в безопасности и с достоинством, похвальным образом пользуясь целью своих действий, то есть покоем. Ибо многие государства и государи во время войны неизменно оказывались преуспевающими и великими, но, едва достигнув мира, сразу же разрушались, теряя свое величие и блеск, подобно железу, ржавеющему без дела. И это происходило лишь потому, что не научены были жить в мире и пользоваться благом досуга. А всегда только воевать, не стремясь к миру как к цели, недопустимо, – хоть иные государи и полагают главным своим устремлением господство над соседями, для чего воспитывают свои народы в воинственной жестокости, в привычке к грабежам, убийствам и тому подобным делам, поощряя это наградами и называя доблестью.

Ведь было некогда в обычае у скифов, что не убивший врага не имел права на пиру пить из чаши, которую разносили по кругу. В иных странах было принято вкапывать вокруг могилы столько столбов, сколько врагов умертвил погребенный. Все это и подобное делалось для поддержания в людях воинственности, с единственной целью: господствовать над прочими. Но это, во-первых, почти совсем несбыточно, как дело, которое завершить можно, лишь покорив весь мир, а во-вторых, не основано на разуме, ибо противно природе желать другому того, чего себе не желаешь.

Поэтому государи должны воспитывать в народе воинственность не ради жажды господства, а чтобы защитить и себя, и сам народ от желающих поработить его или в чем-то несправедливо ущемить; или еще – чтобы изгонять тиранов, давая доброе правление народам угнетенным; или же чтобы подчинить тех, которые таковы по природе или заслужили быть рабами, чтобы хорошим управлением даровать им досуг, покой и мир. К той же цели должны быть устремлены и законы, и все правовые установления, карающие злых, – не по ненависти к ним, но чтобы они не были злыми и не нарушали спокойствия добрых. Ибо поистине ужасно и достойно всякого порицания на войне, которая сама по себе есть зло, выказывать себя мужественными и опытными людьми, а в дни мира и спокойствия, которые суть благо, – невеждами и глупцами, неспособными этим благом воспользоваться.

Стало быть, на войне народ должен учиться доблестям, полезным и необходимым для достижения ее цели, то есть мира; в мирное же время для достижения свойственной ему цели, то есть покоя, он должен учиться достойным качествам, являющимся целью для качеств, упомянутых выше. Таким образом и подданные будут добрыми, и государю доведется намного больше хвалить и награждать, нежели наказывать; и царствование будет счастливым как для подданных, так и для него самого, не насильственным, подобным власти господина над рабом, но мягким и ласковым, подобным отношению доброго отца к доброму сыну.

XXVIII

– Мне бы хотелось узнать, – сказал синьор Гаспаро, – какие качества полезны и необходимы на войне и какие вы считаете похвальными для мирного времени.

– Все качества хороши и полезны, если клонятся к доброй цели, – ответил синьор Оттавиано. – А на войне важнее всего та истинная твердость, которая освобождает душу от смятения страстей, так что она не только не боится опасностей, но и не придает им значения. Не менее важны стойкость и терпение, чтобы душа оставалась непоколебимой при любых ударах судьбы. Затем, как на войне, так и вообще подобает иметь качества, подразумеваемые понятием о честном человеке: справедливость, сдержанность, умеренность. Но куда больше нужда в них в мирное время, на досуге, – ибо часто люди в благоденствии, при отсутствии забот, когда им благоволит судьба, становятся несправедливы и необузданны, позволяя себе растлеваться удовольствиями; так что именно в мирное время люди сильнее всего нуждаются в этих добродетелях, ибо досуг слишком легко допускает злые обычаи в души. Поэтому в древности и говорили, что рабам не нужно давать досуга{472}. И полагают, что египетские пирамиды строились для того, чтобы держать народ занятым, ибо весьма полезно каждому быть привычным к перенесению тяжелых трудов.

Имеется много и других весьма полезных добродетелей; но достаточно и уже названных. Сумей я преподать моему государю такие, и столь же добродетельные, уроки, как те, что мы здесь наметили, я счел бы себя вполне достигшим цели, стоящей перед добрым придворным.

XXIX

– Синьор Оттавиано, – оживился синьор Гаспаро, – коль уж вы так расхвалили правильное воспитание, сказав, что, по-вашему, именно оно прежде всего другого наделяет человека достоинствами и делает его добрым вообще, – я хотел бы знать: то обучение, в котором придворный будет наставлять своего государя, нужно начинать с обыкновения, с повседневных навыков, чтобы государь ими приучался к добрым поступкам как бы непроизвольно? Или же надо начинать с общих основ: доходчиво показать ему, каково добро, каково зло, и, прежде чем он выйдет в путь, дать ему понятие, каков добрый путь, чтобы им идти, и каков дурной, чтобы от него держаться подальше? Словом, вводить добродетель в душу и закреплять ее в ней надо через разум и понимание или же через навык?

– Вы заводите меня в слишком долгий разговор, – отозвался синьор Оттавиано. – Но чтобы не казалось, будто я уклоняюсь от ответа, скажу. Как мы состоим из души и тела, так и душа в нас разделяется на две части: в одной живет разум, в другой – вожделение. Как в зачатии человека тело предшествует душе, так неразумная часть души предшествует разумной. Это показывает пример детей, в которых почти сразу после рождения видны гнев и жадность; затем, с течением времени, проявляется и разум. Поэтому нужно заботиться о теле прежде, чем о душе, и сначала о желаниях, а потом о разуме, – но заботиться о теле ради души, о желаниях – ради разума. Ибо как умственная добродетель совершенствуется учением, так нравственная добродетель – навыком. Так что сначала нужно обучать через навык, чтобы он руководил желаниями, еще не причастными разуму, тем самым направляя их к добру, а затем укреплять их посредством понимания, которое хоть и позднее являет свой свет, но дает способ полнее применять добродетели тому, кто уже хорошо закалил душу постоянной привычкой. По моему мнению, главное – чтобы постоянной привычкой в нас стало добро.

XXX

Здесь синьор Гаспаро вновь остановил синьора Оттавиано:

– Прежде чем вы продолжите, позвольте узнать, как именно предполагаете вы заботиться о теле, раз уж сами сказали, что сначала надо заниматься им, а потом душой.

– Спрашивайте об этом упитанных и румяных, – ответил, улыбаясь, синьор Оттавиано. – Мое тело, как видите, не из самых ухоженных. А вообще на эту тему можно рассуждать в самом широком охвате, начиная с того, в какое время лучше всего жениться, чтобы дети были ни слишком близки к отцу по годам, ни слишком далеки, потом говорить о занятиях с детьми и их воспитании с самых первых дней после рождения и позднее, чтобы растить их правильно сложенными, здоровыми и крепкими.

Тут синьор Гаспаро, пряча улыбку под серьезной миной, сказал:

– Мне думается, ради того, чтобы дети выходили хорошо сложенными и красивыми, женщинам больше всего понравилось бы быть общими, как предлагает Платон в своем «Государстве», и именно таким образом, как учит он.

– Да перестаньте же, – рассмеялась синьора Эмилия. – Мы помирились с вами при условии, что вы больше не будете поддевать женщин.

– Я и не думал поддевать, – с невинным видом ответил синьор Гаспаро. – По-моему, это очень похвально: желать установления обычая, одобренного столь мудрым человеком.

– Итак, давайте выслушаем синьора Оттавиано, – вставил мессер Чезаре Гонзага, тоже еле сдерживая улыбку, – и посмотрим, найдет ли себе место эта идея среди его предложений, которые, кажется, еще далеко не иссякли. Может быть, его государь даже закрепит ее законом?

– Тех немногих идей, что я уже высказал, – будто не замечая общего оживления, ответил синьор Оттавиано, – вероятно, достаточно, чтобы помочь государю быть добрым, насколько это возможно в наши дни, но, чтобы разобрать дело подробнее, потребуется гораздо более долгий разговор.

Синьора герцогиня благосклонно кивнула:

– Поскольку это не стоит нам ничего, кроме слов, говорите, пожалуйста, все, что приходит вам на мысль полезного для обучения вашего государя.

XXXI

Синьор Оттавиано с готовностью продолжил:

– Я научил бы его и многим другим вещам, государыня, – при условии, что разбирался бы в этом сам, – среди прочего тому, как выбрать из подданных некоторое число благородных людей, наиболее известных и мудрых, с которыми он обсуждал бы любое дело, даровав им право и полную свободу высказывать без обиняков свое мнение, и относился бы к ним так, чтобы всем было понятно, что он обо всем хочет знать правду и ненавидит самую малейшую ложь. Кроме этого совета знатных, я порекомендовал бы выбрать людей и из народа пониже, составив из них народный совет, который пусть сообщается с советом знатных по всем городским нуждам, принадлежащим как к публичной, так и частной сфере. И таким образом все – государь как голова и знать с простым народом как члены – составят единое слаженное тело, правление которого будет исходить преимущественно от государя, но при участии остальных. Так государство будет иметь форму, составленную из трех видов доброго правления – монархии, аристократии и народоправства{473}.

XXXII

Затем я показал бы ему, что из всех попечений государя важнейшим является попечение о справедливости; и ради ее поддержания на важные посты следует выбирать мудрых и испытанных людей, чье благоразумие подлинно, то есть соединено с добротой, ибо иначе оно будет не благоразумием, а изворотливостью. Без этой доброты все искусство, вся изощренность казуистов будут не чем иным, как разрушением и погибелью и для законов, и для судей, а вина за всякое их преступление падет на того, кто назначил их на должность.

Я сказал бы, что от справедливости зависит и благоговение перед Богом, которое является долгом для всех, а в первую очередь для государей, которые должны любить Его больше чего-либо другого и к Нему, как к истинной цели, направлять все свои действия и, по слову Ксенофонта, чтить и любить Его всегда, но особенно в благоденствии, чтобы с более основательной верой просить Его о милости, когда окажутся в беде{474}. Ибо невозможно править хорошо ни собой, ни другими без помощи Бога, который добрым порой посылает благоприятную судьбу как свою служительницу, избавляя их от больших опасностей, а порой отвращает ее, чтобы они не забывали ни о Нем, ни о человеческой осмотрительности, задремав в покое. Ведь осмотрительность подчас исправляет неприязнь фортуны так же, как искусный игрок в кости исправляет неудачные броски умелым ведением игры.

Еще я, конечно, советовал бы государю быть поистине благочестивым, но не суеверным, и не увлекаться пустяками чародейства и предсказаний; ибо, соединяя с человеческой предусмотрительностью благочестие и истинную религию, он заслужит и благоприятную фортуну, и покровительство Бога, что лишь умножит его успехи и в дни мира, и в дни войны.

XXXIII

Еще я рассказал бы ему, как должен он любить свое отечество и свой народ, не слишком порабощая его, чтобы не стать ненавистным, – ибо из этого возникают мятежи, заговоры и тысяча других зол, – и не отпуская слишком на волю, чтобы не вызывать к себе пренебрежения, от чего происходят в народе распущенность и разврат, грабежи, воровство, убийства без всякого страха перед законом, а часто – падение и полная гибель городов и царств. Затем – как он должен любить своих приближенных всякого ранга, соблюдая полное равенство между всеми в одних вещах, таких как справедливость и свобода, и разумное неравенство в других – в щедрости вознаграждения, распределении почестей и назначений сообразно неравенству заслуг, которые не должны превосходить наград, уж лучше пусть награды щедростью превосходят заслуги. За это подданные не просто полюбят, но станут обожать государя, и ему не понадобится для охраны своей жизни обращаться к иностранцам, ибо его будут охранять соотечественники – как для своей, так и для его пользы. И любой будет охотно повиноваться его законам, видя, что государь сам повинуется им, будучи их стражем и неподкупным исполнителем. Так он составит о себе среди народа столь твердую репутацию, что, даже если ему случится когда-нибудь сделать нечто противоречащее закону, все будут знать, что это делается для доброй цели, и отнесутся к его воле с тем же уважением, как и к самим законам. И души граждан будут обузданы так, чтобы добрые не стремились иметь сверх необходимого, а злые – не могли.

Ибо весьма часто излишние богатства становятся причиной великого разорения – как в несчастной Италии, которая давно уже стала и остается добычей для иноземцев как из-за богатств, которыми наполнена, так и по причине дурного правления. Хорошо, чтобы большинство граждан не были ни слишком богатыми и ни слишком бедными, ибо слишком богатые часто становятся гордыми и дерзкими, а слишком бедные – подлыми и вороватыми; но люди среднего состояния не восстают на других и сами живут, не боясь восстания против себя. А когда этих средних большинство, они входят в бо́льшую силу, и ни бедные, ни богатые не могут составить заговора против государя, против кого-либо другого или поднять мятеж. Так что лучшее средство избежать подобного зла – во всем поддерживать середину.

XXXIV

И я сказал бы, что ему следует использовать эти и многие другие удобные средства, чтобы в умах подданных не возникало мысли о перевороте или изменении государственного строя. Ведь чаще всего за это берутся или ради поживы, или в надежде получить почести, или по причине понесенного урона, или боясь позора. Такие поползновения в душах людей рождаются то от ненависти и негодования, толкающих их на отчаянные поступки, по причине несправедливостей и обид, нанесенных им алчными, надменными и жестокими начальниками, то подчас от презрения, которое вызывает у них нерадение, малодушие и бездарность государей. Во избежание и того и другого нужно завоевывать в народе любовь и авторитет, чего государь добьется, оказывая благодеяния и честь добрым, но предусмотрительно, подчас сурово, препятствуя злым и мятежным достигнуть могущества. Лучше предотвратить это заранее, чем отнимать у них силу, когда они ее уже приобрели.

А еще я сказал бы государю: для того чтобы народ не впал в такое преступление, нет лучшего способа, чем хранить его от дурных обычаев, особенно тех, что вкрадываются постепенно, ибо они суть тайная зараза, растлевающая города раньше, чем добронравные примут против них меры и даже чем заметят их. Так я напоминал бы государю о долге хранить подданных в спокойствии, даруя им блага души, тела и фортуны, – но так, чтобы блага тела и фортуны помогали им проявлять блага души, которые чем больше и изобильнее, тем бо́льшую приносят пользу, а с благами тела и фортуны так не бывает. И если подданные будут добры, мужественны и верно направлены к цели – то есть к счастью, – государь станет поистине велик. Ибо то правление, когда подданные добры, когда их верно направляют, когда ими умело повелевают, и заслуживает называться истинным и великим.

XXXV

– А я думаю, что государь, у кого все подданные добры, будет не очень-то великим. Ведь добрых людей повсюду мало, – попытался пошутить синьор Гаспаро.

Синьор Оттавиано невозмутимо ответил:

– Если какая-нибудь Цирцея обратит всех подданных короля Франции в скотов, ведь вы же не назовете его тогда великим государем? Пусть он даже хорошо управляет многими тысячами душ, но это будут души бессловесных. И напротив, если все стада, которые пасутся хотя бы здесь, по нашим окрестным горам, превратить в толковых и храбрых рыцарей, разве вы не согласитесь, что пастухи, управляющие ими и умеющие держать их в подчинении, стали теперь великими государями? Сами видите: не количество подданных, но их качество делает государей великими.

XXXVI

Синьора герцогиня, синьора Эмилия и все прочие долго и весьма внимательно слушали рассуждения синьора Оттавиано. Когда же он остановился, как будто закончив речь, заговорил долго ждавший своей очереди мессер Чезаре Гонзага:

– Конечно, синьор Оттавиано, нельзя сказать, что ваши доводы лишены резона и пользы. Однако я склонен думать, что если вы с их помощью будете образовывать вашего государя, то заслужите скорее звание хорошего школьного учителя, чем хорошего придворного, а он будет больше похож на дельного управителя, нежели на великого государя.

Я не спорю с тем, что государи, правя народами, должны блюсти справедливость и добронравие; но думаю, им достаточно избирать себе добрых министров, чтобы они исполняли все это, – но собственная должность государей намного выше. И если бы я сам считал себя тем превосходным придворным, которого обучили граф Лудовико и мессер Федерико, и пользовался благоволением моего государя, я, конечно, ни в коем случае не поощрял бы его ни в каком порочном деле. Но, стремясь к той доброй цели, которую ставите вы, – и сам подтверждаю, что именно она должна быть плодом трудов и поступков придворного, – я старался бы запечатлеть в его душе образ некоего величия, с таким подлинно царственным блеском, с такой решительной быстротой ума, с таким несокрушимым мужеством на войне, чтобы оно внушало любовь и почтение к нему и чтобы преимущественно этим он и был славен и известен миру.

Еще я сказал бы, что он должен соединять величие с неким отеческим добродушием, мягкой человечностью, умением приласкать и своих, и чужих разумно и в меру, сообразно заслугам, при этом во всем поддерживая великолепие, достойное его ранга, не умаляя его ни в одной черте чем-то унизительным, но и не вызывая ненависти слишком надменной суровостью. И что подобает ему быть весьма щедрым и великодушным, одаривая всех без скупости (ведь не зря говорится, что сам Бог – казначей у щедрых государей), задавать великолепные пиры, устраивать празднества, игры, публичные представления, иметь множество превосходных лошадей, ради пользы во время войны и развлечений в дни мира, а также соколов, собак и все, что служит увеселению самих государей и народа. Словом, поступать так, как синьор Франческо Гонзага, маркиз Мантуи, который подобными вещами кажется скорее королем Италии, чем властителем одного из городов{475}. Я старался бы поощрять его в строительстве великих зданий, и для того, чтобы жить с должной честью и чтобы оставить по себе память потомкам, – как создал себе памятник герцог Федерико этим замечательным дворцом; как теперь создает папа Юлий храмом Святого Петра и улицей, ведущей от Апостольского дворца к павильону Бельведера{476}, и многими другими зданиями; как еще древние римляне создавали памятники, руины которых, во множестве видные в Риме, в Неаполе{477}, в Поццуоли{478}, в Байях{479}, в Чивитавеккья{480}, в Порто{481} и даже за пределами Италии и во многих других местах, ясно свидетельствуют о величии этих божественных душ. Так поступал и Александр Великий, который, не довольствуясь славой, которую стяжал тем, что покорил мир силой оружия, воздвиг в Египте Александрию, в Индии – Букефалию и другие города по многим странам; а еще думал о том, как придать горе Афону очертания человеческого тела и на левой руке создать обширный город, а на правой – огромную чашу, в которую собирались бы все реки, текущие с горы и, наполняя ее, изливались бы в море. Замысел поистине великий, достойный великого Александра!{482}

Вот какие дела, синьор Оттавиано, по моему мнению, подобают выдающемуся, истинному государю, венчая его славой и в мирное, и в военное время, – а не копание во всех этих мелочах, не забота лишь о том, как властвовать и покорять тех, кому положено быть под властью, или о пользе подданных, или о том, как устранять от управления управляющих дурно. Если бы римляне, Александр, Ганнибал вникали во все подобное, то не взошли бы на вершину той славы, которой они удостоились.

XXXVII

Синьор Оттавиано отвечал с улыбкой:

– Те, которые не вникали во все это, поступали бы гораздо лучше, если бы вникали; хотя, если хорошо рассудить, вы обнаружите, что вникали многие, особенно те, наиболее древние, как Тезей или Геркулес. Не думайте, будто Прокруст, Скирон, Как, Диомед, Антей, Герион{483} были не что иное, как жестокие и безжалостные тираны, против которых вели непрестанную смертельную войну эти великодушные герои. И за освобождение мира от столь несносных чудовищ (ведь тиранов иначе и не назвать) воздвигались Геркулесу храмы, приносились жертвы и воздавались божеские почести. Ибо искоренение тиранов – благодеяние, столь полезное для мира, что совершающий его заслуживает куда большей награды, чем та, что подобает смертному.

И если говорить о тех, кого вы назвали, не кажется ли вам, что Александр принес своими победами пользу побежденным, научив стольким добрым обычаям те варварские народы, которые одолел, что, можно сказать, сделал их из зверей людьми? В малонаселенных странах он воздвиг множество прекрасных городов, введя здесь нравственную жизнь, и как бы соединил Азию с Европой узами дружбы и святых законов, так что побежденные им были счастливее всех других. Ибо одних он научил брачной жизни, других – возделыванию земли, третьих – религии, четвертых – не убивать престарелых родителей, но кормить их, пятых – не сходиться со своими матерями, и тысячам других вещей, которыми можно подтвердить ту пользу, какую принесли миру его победы{484}.

XXXVIII

Но, если оставить древних, возможно ли предприятие более значительное и достославное, предприятие, сулящее бо́льшую пользу, чем соединение всех христианских сил против неверных? Не кажется ли вам, что если бы эта война завершилась победоносно и привела многие тысячи людей к свету христианской истины, то принесла бы побежденным не меньше пользы, чем победителям? И поистине, подобно тому как некогда Фемистокл, изгнанный с родины, когда персидский царь принял его, обласкал и почтил несметными и богатейшими дарами, сказал бывшим с ним: «Друзья, мы погибли бы, если бы не погибли»; то же, и с еще большим основанием, могли бы сказать турки и мавры, ибо в их поражении заключалось бы их спасение{485}.

И я надеюсь, что это счастье нам еще доведется увидеть, если получит корону Франции – пошли ему Бог долгую жизнь! – монсиньор Ангулемский, подающий о себе столько надежд, о чем три дня назад говорил синьор Маньифико; а корону Англии – синьор дон Генрих, принц Уэльский{486}, который ныне возрастает во всякой добродетели рядом со своим великим отцом, как нежный побег в тени прекрасного многоплодного дерева, чтобы оно обновилось в еще большей красоте и еще большем плодоносии, когда настанет срок. Ибо кажется, что в этом государе природа пожелала показать всю свою щедрость, совместив в одном теле столько совершенств, сколько хватило бы украсить бессчетное множество людей, как пишет оттуда наш Кастильоне, обещая рассказать еще больше по своем возвращении.

Вставил слово и мессер Бернардо Биббиена:

– Великие надежды подает о себе и дон Карл, принц Испании{487}: не достигнув еще и десяти лет, он выказывает столько ума и столь верные признаки доброты, осмотрительности, скромности, великодушия и всякой добродетели, что если корона христианской Империи, как ожидают, достанется ему, то, как можно думать, он затмит имена многих древних императоров и сравняется славой с самыми знаменитыми государями, правившими когда-либо.

XXXIX

Немного переведя дух, синьор Оттавиано продолжил:

– Итак, я думаю, что таких – и столь божественных – государей послал на землю Господь, подобными по юности, военной силе, величию их государств, красоте и стати, чтобы они были согласны между собой и в этом благом устремлении. А если суждено быть между ними какой-то зависти и соперничеству, то пусть лишь в том, кому из них быть первым, наиболее ревностным и пылким в таком достославном подвиге.

Однако довольно об этом; вернемся к нашему рассуждению.

Мессер Чезаре, те дела, которые, как вы того желаете, должен делать государь, и я считаю весьма великими и похвальными. Но учтите, что, если он не знает того, что я хочу ему внушить, не обучил этому свою душу и не направил ее по пути добродетели, навряд ли он сумеет быть великодушным, щедрым, справедливым, решительным, благоразумным или обладать другими качествами, которые от него требуются. А я хочу сделать его таким не ради чего иного, как для того, чтобы он мог проявлять эти качества на деле. Ибо как не все, кто строит, хорошие архитекторы, так не все, кто дает, поистине щедры. Ведь добродетель никогда и никому не вредит. При этом многие похищают добро у одних, чтобы раздаривать другим; они щедры за чужой счет; иные дают тем, кому ничего не должны, оставляя в беде и нищете тех, перед кем обязаны; иные дают нехотя и почти с презрением, так что видно, что делают это принужденно; иные не только не делают это прикровенно, но созывают свидетелей и прямо-таки трубят о своих милостях; а есть и такие, что, как безумные, в один момент вычерпывают до дна свой источник щедрости, так что потом пользоваться им уже не могут.

XL

Значит, в этом, как и в других вещах, надо быть рассудительным и руководиться благоразумием, которое непременно должно сопутствовать всякой добродетели. Ведь добродетели, по сути своей являясь серединой, недалеки от крайностей, то есть пороков; и немудрый легко впадает в эти крайности. Как трудно в круге отыскать точку центра, так же трудно отыскать точку добродетели, находящуюся посередине между двух крайностей, которые порочны, – одна как недостаток, а другая как излишек, – и мы уклоняемся то к одной, то к другой. Это можно понять из удовольствия и отвращения, которые мы чувствуем в себе: ради первого мы готовы делать то, чего не должны делать; из-за второго отказываемся делать то, что должны. Хотя удовольствие намного опаснее: наше суждение часто повреждается им. Но поскольку трудное дело – познать, насколько человек удален от добродетельной середины, нам приходится самим понемногу сдвигаться в сторону, противоположную той крайности, к которой мы сознаем себя склонными: похожим образом выпрямляют искривленные жерди. Вот и мы таким способом приблизимся к добродетели, находящейся, как уже сказано, в серединной точке.

Выходит, стало быть, что погрешаем мы многообразно, а исполняем наш долг лишь одним-единственным образом, подобно лучникам, которые попадают в цель, пустив стрелу лишь в одном-единственном направлении, а пустив в любом другом, промахиваются. И часто иной государь, желая быть человеколюбивым и любезным, допускает бесчисленные поступки, роняющие его достоинство, и настолько унижает себя, что его презирают. Другой, желая поддержать ту торжественную величавость, о которой у нас шла речь, соответствующей властью, становится суровым и нетерпимым. Иной, желая слыть красноречивым, производит тысячу неестественных движений и разражается длинными нарочитыми сплетениями слов, слушая только себя самого, в то время как остальные не знают, куда деваться от скуки.

XLI

Итак, мессер Чезаре, не называйте мелочью ничто из того, что могло бы послужить совершенствованию государя в чем угодно, даже в самом малом. И не думайте, будто я считаю за упрек моим рекомендациям ваши слова, что с их помощью скорее воспитаешь хорошего управителя, чем хорошего государя. Ибо, возможно, и нет лучшей похвалы для государя, чем назвать его добрым управителем. И если бы мне выпало наставлять его, я учил бы его быть управителем не только в уже названных вещах, но и в гораздо меньших, чтобы он, насколько возможно, вникал во все частности жизни своего народа и ни на кого из своих министров не полагался настолько, чтобы полностью вверить ему бразды правления и свободу решений.

Ибо нет того, кто был бы в совершенстве способен ко всем делам, и намного больше ущерба происходит от легковерия государей, нежели от их недоверчивости, которая часто не только не вредна, но приносит огромную пользу. Хотя здесь государю необходима рассудительность, чтобы понимать, кто заслуживает доверия, а кто нет. Пусть он старается вникать в дела своих министров и быть их цензором, устранять и прекращать ссоры и тяжбы между подданными, примирять их, связывая родством, действуя так, чтобы город был соединен дружеским согласием, как один дом, чтобы он был многонаселен, не беден, спокоен, изобиловал искусными ремесленниками. Пусть покровительствует купцам, ссужая их деньгами, пусть будет щедр и почтителен в гостеприимстве по отношению к чужеземцам и монахам. Пусть умеряет всякое излишество; ибо часто из-за ошибок, допускаемых в этом, которые кажутся малыми, города доходят до гибели. Поэтому разумно, чтобы государь назначал пределы великолепию частных домов, пирам, чрезмерному приданому женщин, их роскошеству, их тщеславию в играх и костюмах, которое служит лишь свидетельством их глупости. Ибо слишком часто из-за своих амбиций и той зависти, которую они питают одна к другой, они пускают по ветру состояния мужей, а порой за блестящий камешек или иную мелочь вручают свое целомудрие любому желающему.

XLII

– Синьор Оттавиано, – со смехом воскликнул мессер Бернардо Биббиена, – вы опять становитесь на сторону синьора Гаспаро и Фризио!

– Тот спор окончен, и у меня нет охоты заводить его снова, – улыбнулся синьор Оттавиано. – Так что о женщинах я говорить больше не буду; вернусь лучше к моему государю.

Но Фризио не смолчал:

– Да можно бы вам уже оставить его и быть довольным тем, как он у вас вышел. Ведь легче, право, сыскать женщину со всеми достоинствами, о которых говорил синьор Маньифико, чем государя с достоинствами, о каких говорите вы. Думается мне, выходит у вас что-то вроде государства по Платону – такое если и увидишь, то разве что на небесах.

Но синьор Оттавиано бодро ответил:

– Когда мы говорим о вещах возможных, если они даже и труднодостижимы, есть надежда на то, что они сбудутся. Возможно, мы еще увидим их в наше время, и не на небе, а на земле. Конечно, небеса так скупо посылают совершенных государей, что на столетие едва ли приходится один, но кто знает, не выпадет ли такая удача на нашу долю?

Его поддержал граф Лудовико:

– И я смотрю на это с достаточно крепкой надеждой. Мы уже говорили о трех великих, относительно которых можно надеяться, что в них найдется то, что, как мы сказали, подобает совершенному государю. Но и в Италии сейчас имеются сыновья монархов, которые хоть и не обладают таким могуществом, но, может быть, возместят его недостаток доблестью. Мне кажется, среди них выказывает наибольшую природную одаренность, подавая о себе и наибольшие надежды, синьор Федерико Гонзага, первенец маркиза Мантуи, племянник нашей синьоры герцогини{488}. Помимо благородства нрава и благоразумия, которые видны в нем уже в столь юном возрасте, его наставники рассказывают удивительные вещи: как он талантлив, как стремится к делам чести, как великодушен, учтив, щедр, как любит справедливость. От такого начала нельзя не ожидать прекраснейших плодов.

– Не стоит пока слишком распространяться об этом, – заметил Фризио. – Будем молить Бога, чтобы ваша надежда не оказалась тщетной.

XLIII

Тогда синьор Оттавиано, взглянув на синьору герцогиню с таким видом, будто речь окончена, сказал:

– Вот, государыня, все, что мог я поведать о цели, стоящей перед настоящим придворным. Если я и не сказал достаточно обо всем, то теперь вы хотя бы видите, что можно еще кое-что прибавить к его совершенству, кроме того, на что указали наши друзья. Хотя, как мне кажется, они опустили и это, и все, что я еще мог бы назвать, не потому, что им об этом известно меньше, чем мне, а чтобы не слишком утруждать себя. Поэтому пусть продолжают, если у них осталось еще что-нибудь.

Синьора герцогиня отвечала:

– Уже так поздно, что скоро нам придется закончить. Кроме того, мне кажется, не стоит примешивать другое рассуждение к вашему. Вы собрали в нем столько разнообразных и прекрасных вещей, которые можно сказать о цели придворного искусства, что не только сами являетесь именно тем совершенным придворным, которого мы ищем, и вполне годитесь быть добрым наставником вашему государю, но, если фортуна будет к вам милостива, станете, вероятно, и прекраснейшим государем, что послужит на бо́льшую пользу вашему отечеству.

Синьор Оттавиано только улыбнулся в ответ:

– Боюсь, государыня, что, окажись я на таком посту, будет со мной то, что обычно бывает и с другими, лучше умеющими говорить, чем делать.

XLIV

Последовал недолгий обмен мнениями, когда каждый говорил что хотел; хвалили сказанное синьором Оттавиано, хотя не обошлось и без возражений. И поскольку решили, что идти спать еще рано, Джулиано Маньифико обратился к синьоре герцогине:

– Государыня, я не люблю обманов, поэтому мне приходится возразить синьору Оттавиано. Он – думаю, из-за того, что вступил в секретный сговор с синьором Гаспаро против женщин, – впал в две ошибки, по моему мнению, огромные. Первая: желая поставить своего придворного впереди придворной дамы, придав ему нечто такое, достигнуть чего ей было бы не под силу, он поставил его впереди даже самого государя, что абсолютно никуда не годится. Вторая: он задал ему цель труднейшую, если не вовсе невозможную; а если кто к этой именно цели и стремится, того уже не надо называть придворным.

– Я не понимаю, – сказала синьора Эмилия, – почему так уж трудно или невозможно придворному следовать такой цели. И в чем синьор Оттавиано поставил его впереди государя, тоже решительно не могу понять.

– Правильно, не уступайте ему! – отозвался синьор Оттавиано. – Я не ставил придворного впереди государя. И не вижу, чтобы я впал в какую-либо ошибку относительно цели придворного искусства.

Но Маньифико был настроен решительно:

– Вы не можете отрицать, синьор Оттавиано, что причина, по которой следствие обладает таким-то свойством, имеет это свойство в большей степени, чем его приобретает следствие. Поэтому неизбежно придворный, чьи наставления приведут государя к такому совершенству, будет совершеннее этого государя; таким образом, он будет выше достоинством, чем сам государь, что крайне несообразно.

Что же до цели придворного искусства, к названной вами можно стремиться, если возраст государя мало отличается от возраста придворного; но и в этом видится затруднение, ибо где мала разница в годах, понятно, что мала она и в мудрости. Но если государь стар, а придворный молод, то естественно такому государю знать больше, чем знает молодой придворный. Так случается не всегда, но зачастую, и тогда цель, которую вы ставите перед придворным, оказывается недостижима. Если же государь молод, а придворный стар, то навряд ли придворный сможет добиться влияния на государя с помощью тех достоинств, которые вы ему придали: ведь, право, упражнения с оружием и иные телесные занятия – дело молодых, старикам они уже не под силу; да и музыка, танцы, празднества, игры, любовные дела в этом возрасте смешны. Мне кажется, они совершенно не к лицу наставнику в образе жизни и нравах, который должен быть степенным и авторитетным человеком, зрелым по годам и опыту и, если возможно, настоящим философом, бывалым капитаном, знающим буквально все. Поэтому, мне кажется, наставник государя не должен называться придворным, но заслуживает намного более важного и почетного звания.

Так что простите меня, синьор Оттавиано, если я разоблачил вашу уловку: полагаю, я был должен это сделать ради чести моей дамы. Вы хотите, чтобы она была ниже достоинством, чем этот ваш придворный; а я с этим мириться не собираюсь.

XLV

Но синьор Оттавиано только рассмеялся в ответ:

– Синьор Маньифико, если вы уж так желаете похвал для вашей дамы, лучше было бы поднимать ее до уровня нашего придворного, а не опускать его до уровня дамы. Ведь никто не запрещает и придворной даме наставлять свою государыню, стремясь с нею к той же цели придворного искусства, которую я поставил придворному в отношении его государя. Но нет, вам больше хочется опорочить придворного, чем снискать похвалы вашей даме. Тогда уж пусть будет и мне позволено защищать моего придворного.

Отвечая на ваши возражения, скажу, что я нигде не объявлял наставления придворного единственной причиной добрых качеств государя. Ибо если государь не склонен от природы и не способен к этим качествам, все заботы и наставления придворного будут тщетны – как впустую будет трудиться прилежный земледелец, если возьмется возделывать и засевать лучшими семенами бесплодный морской песок: ведь для песка бесплодие – естественное свойство. Но когда к доброму семени, посеянному в плодородной земле, при хорошем климате, прибавляется еще и человеческое прилежание, то мы всегда видим, как в изобилии являются и плоды. И не один земледелец этому причиной, хоть без него другие факторы помогли бы мало или и вовсе не помогли бы. Много есть государей, которые были бы добры, будь их души хорошо возделаны: я говорю именно о таких, а не о тех, которые подобны бесплодной земле и от природы настолько чужды добрых обычаев, что наставить их на правильный путь никакого учения не хватит.

XLVI

И поскольку, как уже сказано, в нас вырабатываются обыкновения, сообразные нашим поступкам, а в поступках и состоит добродетель, нет ничего невозможного или удивительного в том, чтобы придворный направлял государя ко многим добродетелям, таким как справедливость, щедрость, великодушие, которые государь, по величию своего сана, может легко исполнять на деле, обращая их себе в навык, – чего не может придворный, не имея способа осуществлять их делом. Так государь, приведенный к добродетели придворным, может стать более добродетельным, чем придворный. Вспомните, что точильный камень, который сам ничего не режет, делает острым железо. По-моему, даже если придворный наставляет государя, это не повод говорить, что он обладает бо́льшим достоинством, чем государь.

Относительно того, что цель придворного искусства (как я его понимаю) трудна, если вообще достижима, и что придворный, стремящийся к ней, уже не должен именоваться придворным, но заслуживает более важного имени, – трудности этой я не отрицаю, ибо найти столь совершенного придворного не легче, чем этой цели достичь. Но я не считаю ее недостижимой даже и в том случае, который вы привели в пример; ибо, если придворный молод и не знает того, что мы ему вменили в обязанность знать, о нем и говорить незачем, – значит, это не тот придворный, которого мы предполагаем. И наоборот, невозможно, чтобы тот, от которого мы ожидаем познания в этих вещах, был слишком молод.

В случае же, если государь столь мудр и добр сам по себе, что не нуждается ни в напоминаниях, ни в советах других (хотя, как любому известно, это маловероятно), придворному достаточно быть таким, что, если бы государю понадобился совет, он мог бы искусно такой совет подать. А еще может действенно выполнять вторую часть своего долга, то есть не допускать, чтобы государя обманывали, всегда открывать ему правду обо всем, противиться льстецам, клеветникам и всякому, кто будет ухищряться совратить душу государя бесчестными удовольствиями. Таким образом он по большей части выполнит свою задачу, если даже и не сделает всего. И то, что он этого не сделает, не даст повода его упрекать, поскольку он не делает по благой причине: ведь согласитесь, если прекрасный врач оказывается в месте, где все здоровы, нет причины говорить, будто он не соответствует своей цели, раз никого не лечит. А как намерением врача должно быть здоровье людей, так намерением придворного – добродетельность его государя. И для одного, и для другого достаточно, чтобы его цель была ему потенциально присущей внутренне, если субъект, на которого она направлена, таков, что нет нужды добиваться ее внешними действиями.

Если же придворный так стар, что ему уже не подходит заниматься музыкой, участвовать в празднествах и играх, упражнениях с оружием и других телесных занятиях, это еще не значит, что именно этот путь к милости его государя для него закрыт. Пусть даже годы препятствуют ему заниматься всем этим, – они не препятствуют ему в этих вещах разбираться; а если он занимался ими в молодости, это даст ему настолько более совершенное суждение о них и умение наставить в них государя, насколько вообще годы и опыт дают лучшее познание всего. И таким образом, старый придворный, будь он даже не в силах практически делать что-то из предписанного ему, все-таки будет достигать стоящей перед ним цели: наставлять государя на добро.

XLVII

И то, что вам не хочется называть его придворным, меня нисколько не огорчает. Ибо природа не положила человеческим достоинствам такого предела, чтобы нельзя было от одного возвыситься до другого; напротив того, нередко рядовые воины становятся полководцами, обычные люди – королями, священники – папами, а ученики – учителями, вместе с новым достоинством приобретая и новое имя. Так что и я не счел бы слишком дерзким сказать, что стать наставником государя и есть цель придворного.

Хотя не знаю, кто откажется от этого звания совершенного придворного; мне оно представляется в высшей степени похвальным. Мне даже кажется, что Гомер, изобразив в качестве примера для человеческой жизни двух людей, которые всех прочих превосходили: Ахилл в подвигах, а Улисс в умении стойко переносить испытания, хотел также изобразить и совершенного придворного: им был Феникс, который, после того как рассказал Ахиллу о своих любовях и прочих свойственных молодости делах, прибавил, что был послан к нему его отцом Пелеем, чтобы сопутствовать ему и учить его, как говорить и поступать{489}. А это ведь и есть не что иное, как цель, которую предписали мы нашему придворному.

Думаю, что и Аристотель с Платоном не погнушались бы званием совершенного придворного, ибо ясно видно, что они были причастны придворному искусству, устремляясь к его цели, – один с Александром Великим, другой – с царем Сицилии. Поскольку доброму придворному требуется знать природу и наклонности государя, чтобы, таким образом, по надобности и возможности искусно получить его расположение, как мы уже сказали, теми путями, которые дают к нему надежный доступ, и затем вести его к добродетели, Аристотель так хорошо изучил природный нрав Александра и так умело к нему приспособился, что Александр любил его и чтил больше, чем отца, и во свидетельство своего благоволения приказал, например, восстановить прежде разрушенную Стагиру, его родной город. Аристотель не только направил его на достославнейшую цель – стремление сделать мир единой всеобщей родиной, а все человечество – единым народом, живущим в дружбе и согласии под единым правлением и единым законом, который сиял бы всем, как солнце, – но и до такой степени обучил естественным наукам и доблестям души, что сделал его весьма мудрым, сильным, сдержанным – кратко сказать, настоящим нравственным философом не только на словах, но и в делах. Ведь нельзя представить себе более благородной философии, чем то, что сделал Александр: привел к гражданской жизни дикие народы, обитающие в Бактрии и на Кавказе, в Индии и Скифии, научил их семейной жизни, земледелию, почтению к отцам, воздержанию от грабежей, убийств и иных дурных обычаев, воздвиг в далеких странах столько славных городов{490}; его законы привели несметное число людей от жизни звериной к жизни человеческой; и все это сформировал в Александре Аристотель, пользуясь приемами доброго придворного. Чего не умел делать Каллисфен, хоть Аристотель и показал ему пример: желая быть чистым философом и строгим служителем нагой истины, не примешивая к ней придворного искусства, он лишился жизни, и не только не послужил Александру на пользу, но принес ему дурную славу{491}.

Тем же методом придворного искусства образовывал и Платон Дионисия{492} Сиракузского, но затем обнаружил, что этот Дионисий – тиран, подобный книге, переполненной изъянами и ошибками, которую легче полностью отскоблить, чем исправлять, ибо нельзя смыть с него то пятно тирании, которым он был долгое время замаран. И тогда он отказался действовать путем придворного искусства, решив, что здесь оно бесполезно. Так же следует поступить и нашему придворному, если он по воле судьбы окажется на службе у государя столь дурного по натуре, так закосневшего в пороках, как чахоточный в своем недуге. Ибо в таком случае он должен уйти с этой службы, чтобы его не порицали за злые дела его господина и чтобы не чувствовать той тоски, которую испытывают все добрые, которые находятся в услужении у злых.

XLVIII

Синьор Оттавиано остановился, и синьор Гаспаро не преминул вставить шпильку:

– Не думал я, что наш придворный сподобится такой чести. Раз у него сами Аристотель с Платоном в товарищах, тогда уж точно никто не погнушается таким званием. Только как-то не уверен я, что Аристотель и Платон когда-либо танцевали, или играли на музыкальных инструментах, или вольтижировали на коне.

– Едва ли допустимо кажется даже вообразить, будто эти божественные умы в чем-то не разбирались, – отвечал синьор Оттавиано. – Куда вероятнее, что они владели всем относящимся к придворному искусству; ибо, когда требуется, они пишут обо всем так, что и мастера в тех предметах, о которых они пишут, видят, что они разбирались в этих материях до тонкостей, доходя в их познании до последних глубин. И нет основания говорить, будто придворному – или наставнику государя, как кому угодно его называть, – стремящемуся к той доброй, названной нами цели, не приличествует какое-либо из умений, предписанных ему нашими друзьями, будь он хоть самый строгий философ и человек святой жизни. В любом возрасте, в любом месте, в любое время эти занятия не противоречат ни добрым нравам, ни скромности, ни знаниям, ни мужеству.

XLIX

– Помнится мне, – сказал синьор Гаспаро, – что, когда вчера эти господа рассуждали о качествах придворного, им захотелось, чтобы он был влюбленным. Но, подводя итог всему сказанному вплоть до последнего момента, можно признать почти необходимым, чтобы придворный, своей доблестью и авторитетом способный вести государя к добродетели, был человеком в возрасте; ибо лишь в весьма редких случаях мудрость опережает годы – и особенно в тех вещах, которые постигаются опытом. Не знаю, прилично ли ему, уже пожилому, быть влюбленным? Ведь, как уже говорилось сегодня, любовь стариков не красит, и то, как молодые проявляют нежность, любезность, утонченность, столь приятные женщинам, в стариках выглядит безрассудством, смешными глупостями, вызывающими у женщин отвращение, а у всех прочих смех. Так что, если бы этот ваш Аристотель, старый придворный, был влюблен и выделывал то же, что и юные влюбленные вроде тех, которых нам приходилось видеть в наши времена, – боюсь, у него вылетели бы из головы все поучения, заготовленные для государя, и, возможно, мальчишки свистели бы ему вослед, а у женщин не было бы лучшей забавы, чем насмехаться над ним.

Синьор Оттавиано невозмутимо ответил:

– Если все другие качества, рекомендованные придворному, приличны ему, будь он даже стар, не думаю, что мы должны лишать его и счастья любви.

– Как раз наоборот, – возразил синьор Гаспаро, – отняв у него эту любовь, мы придадим ему сугубое совершенство и позволим жить счастливо, без бед и превратностей.

L

Но тут в разговор вступил мессер Пьетро Бембо:

– Разве вы забыли, синьор Гаспаро, что синьор Оттавиано, хоть он и не большой знаток в любовных делах, несколько вечеров назад говорил нам, что влюбленные подчас готовы называть сладостными презрение и гнев, раздоры и муки, которые они терпят от женщин, и спрашивал, кто бы разъяснил ему, в чем находят они эту сладость?

Стало быть, если бы наш придворный, пусть даже старый, зажегся такой любовью, сладкой, без горечи, он не чувствовал бы ни бед, ни превратностей. Если он, как мы предполагаем, мудр, то не станет обманывать себя тем, будто ему к лицу все, что к лицу молодым. Но, любя, он будет любить так, что это не только не принесет ему порицания, но лишь доставит похвалы и великое счастье, не омрачаемое никакой досадой, что редко и даже почти никогда не бывает у молодых. И при этом он не перестанет наставлять государя и не сделает ничего, что заслужило бы насмешки мальчишек.

Услышав реплику Бембо, синьора герцогиня оживилась:

– Как хорошо, что вы, мессер Пьетро, в этот раз мало трудились в наших беседах: тем увереннее мы сейчас дадим вам слово и поручим наставить придворного в той счастливой любви, которая не принесет ни хулы, ни терзаний. Возможно, это и будет одним из самых важных и полезных качеств, которые до сего времени ему были приписаны. Так что, сделайте милость, скажите нам все, что об этом знаете.

Мессер Пьетро улыбнулся в ответ:

– Государыня, мне не хотелось бы, чтобы мои речи о том, что старому позволено любить, дали нашим дамам повод считать меня стариком. Поручите уж это дело кому-нибудь другому.

– Не следует вам избегать того, чтобы вас сочли старцем по уму, пусть вы и молоды годами{493}. Так что говорите и не смейте отнекиваться, – повторила синьора герцогиня.

– Но, право, государыня, чтобы говорить на эту тему, мне придется идти за советом к Отшельнику, с которым беседовал мой Лавинелло{494}, – сказал мессер Пьетро.

– Мессер Пьетро, – вмешалась синьора Эмилия почти раздраженно, – в нашем кругу нет никого, кто был бы непослушнее вас. Дождетесь вы наказания от синьоры герцогини, и поделом.

– Ради Бога, государыня, не гневайтесь, – ответил мессер Пьетро, еле скрывая улыбку. – Я расскажу все, что вам угодно.

– Говорите же, – отвечала синьора Эмилия.

LI

И мессер Пьетро, выдержав паузу и устроившись поудобнее, как тот, кто намерен говорить о чем-то важном, начал:

– Господа! Чтобы доказать, что старцы могут любить, не только не навлекая на себя порицания, но подчас и более счастливо, чем молодые, нам понадобится предварительно уяснить, что такое любовь и в чем состоит счастье, которого могут достичь влюбленные. Прошу вас выслушать меня внимательно: я надеюсь доказать вам, что нет человека, которому было бы неприлично быть влюбленным, будь он хоть на пятнадцать или двадцать лет старше нашего синьора Морелло.

Это вызвало оживленный смех. Дождавшись, пока он утихнет, мессер Пьетро продолжил:

– Итак, согласно тому, что установили древние мудрецы, любовь есть не что иное, как определенное желание наслаждаться красотой. И поскольку желание вожделеет только того, о чем оно знает, по необходимости желанию предшествует познание. Желание же по природе своей стремится ко благу, но само по себе слепо и не знает его. Однако природа устроила так, чтобы с каждой познающей способностью была соединена способность к вожделению. В нашей душе имеются три способа познания – чувством, разумом и интеллектом; от чувства проистекает вожделение, общее у нас с грубыми животными; от разума проистекает выбор, то есть свойственное человеку; от интеллекта же, которым человек может общаться с ангелами, проистекает воля. Как чувство познает чувственно воспринимаемые вещи, вожделение только их одних и желает; как интеллект обращен лишь к созерцанию вещей умопостигаемых, то и соответствующая ему воля питается лишь духовными благами{495}. Человек, разумный по своей природе, находясь между этими противоположностями, может своим выбором – склоняясь к чувству или же возвышаясь к уму – пристать к желаниям той или другой части. Теми же способами можно желать и красоты – это общеупотребительное имя подходит всем природным или искусственным вещам, составленным пропорционально и с должной соразмерностью, насколько то позволяет их природа{496}.

LII

Но, говоря о той красоте, которую мы сейчас имеем в виду, являющей себя только в телах, а особенно в лицах людей, вызывая пылкое желание, называемое у нас любовью, скажем, что она есть поток божественной благости{497}. И хотя распространяется она на все создания, подобно свету солнца, но когда встречает лицо соразмерное, составленное с определенным радостным согласием разных цветов, поддерживаемых игрою света и тени, симметрией линий, вселяется в нем и являет себя прекраснейшей, украшает и просветляет тот субъект, в котором она блистает, грацией и дивным сиянием, подобно солнечному лучу, когда он падает на прекрасный сосуд из чистого золота, отделанный самоцветами. Так эта красота с приятностью притягивает к себе людские глаза, через которые проникает в душу и напечатлевается в ней, новой своею нежностью волнует ее, услаждает и, воспламеняя собой, заставляет себя желать.

Если же душа, охваченная желанием насладиться этой красотой как неким благом, вверяет себя руководству чувства, то впадает в тяжелейшие заблуждения, решив, будто тело, в котором видима красота, является главной ее причиной, и, стало быть, чтобы насладиться красотою, следует насколько можно более интимно с этим телом соединиться. Но это неверно. Тот, кто думает, овладев прекрасным телом, насладиться его красотой, обманывается; им движет не истинное познание, основанное на разумном выборе, а ложное мнение, идущее от чувственной похоти, отчего и следующее затем удовольствие неизбежно бывает ложным и ущербным.

Поэтому любовники, удовлетворяющие с любимыми женщинами свои нецеломудренные желания, впадают в одно из двух зол: либо, достигнув желаемой цели, тут же не только чувствуют пресыщение и скуку, нo начинают ненавидеть то, что любили, как будто вожделение, обманутое ложным суждением чувства, приняв зло за добро, раскаивается в ошибке; либо они остаются в прежнем вожделении и голоде, не получив того, чего искали. И хотя слепое мнение, одурманивая их, внушает, будто в этот самый момент они испытывают наслаждение, – подобно тому, как подчас больные бредят, будто пьют из какого-то чистого и прохладного источника, – это их, однако, не удовлетворяет и не успокаивает.

От обладания тем благом, которого и желали благим образом, в душе обладающего всегда возникают покой и удовлетворение. И если бы желание было истинным и благим, они, удовлетворив его, стали бы успокоенными и умиротворенными. Но этого не происходит; напротив, обманутые этим сходством, они сразу же возвращаются к неудержимому вожделению, чувствуя столь же мучительную, как прежде, неистовую и неутолимую жажду того самого, чем надеялись овладеть во всей полноте.

Итак, влюбленные такого рода любят несчастливо, потому что или никогда не получают того, чего вожделеют, – а это большое несчастье, – или, если получают, оказывается, что приобрели себе зло, от которого только следуют беда за бедой, одна другой горше. Ведь и в начале, и в середине этой любви ничего другого они не чувствуют, как только тревоги, волнения, муки, трудности, изнурения. Потому-то считается, будто влюбленным свойственны бледность, печаль, непрестанные слезы и воздыхания, мрачное расположение духа, выражаемое то в молчаливости, то в жалобах.

LIII

Так вот, причиной этого бедствия в душах человеческих прежде всего является чувство, могущественное в юношеском возрасте, ибо цветение плоти и крови придает ему столько силы, сколько отнимает у разума, и таким образом легко убеждает душу следовать за вожделением. Ведь душа, заключенная в земной темнице, приставленная к службе управления телом и поэтому лишенная духовного созерцания, не может сама по себе ясно понимать истину. Ради познания вещей ей приходится выпрашивать представление о них у чувств; вот она и верит им, склоняется перед ними и позволяет им руководить собой, особенно тогда, когда они так сильны, что почти принуждают ее; а поскольку они обманчивы, то и наполняют ее заблуждениями и ложными мнениями.

И почти всегда бывает так, что молодые вовлекаются в эту чувственную любовь, во всем восстающую против разума, и тем самым становятся недостойными наслаждаться теми милостями и благами, которые дает любовь своим истинным подданным. И в любви-то не чувствуют они удовольствий, кроме тех, что чувствуют неразумные животные, зато горести получают намного более тяжкие.

Высказав это исходное – и совершенно верное – суждение, отмечу, что с находящимися в более зрелом возрасте происходит противоположное. Ибо, если эти люди в пору, когда душа не столь угнетена телесной тяжестью, когда естественная горячность начинает остывать, воспламеняются красотой и обращают на нее желание, руководимое разумным выбором, – они не обманываются и совершенным образом обладают красотой. И от обладания ею они всегда обретают благо, ибо красота – блага, и, следовательно, истинная любовь к ней весьма блага и свята и всегда производит благие действия в душах тех, кто уздой разума исправляет низость чувства. Пожилым делать это намного легче, нежели юным.

LIV

Также есть основание сказать, что старики могут любить безупречно и более счастливо, чем молодые. Впрочем, говоря «старик», я имею в виду не дряхлость, когда органы тела настолько ослаблены, что душа не может уже через них осуществлять свои добродетели, но когда мудрость в нас достигает своей настоящей силы.

Не умолчу и о следующем: полагаю, что хотя чувственная любовь во всяком возрасте есть зло, но для молодых она извинительна и в какой-то мере позволительна; ибо притом что несет печали, опасности, труды и те несчастья, о которых уже говорилось, однако многие, желая завоевать расположение женщины, совершают доблестные дела, которые пусть направлены и не к доброй цели, но добры сами по себе. Так из большой горечи они извлекают крупицу сладости, а по причине невзгод, которые терпят, в конце концов признают свою ошибку.

Как я считаю божественными тех молодых людей, которые обуздывают вожделения и любят разумно, так извиняю молодых, уступающих победу над собой чувственной любви, к которой они весьма склонны по человеческой слабости, – если они в этой любви проявляют благородство, учтивость, благоразумие и прочие достоинства, о которых говорили прежде меня, а когда выйдут из молодого возраста, оставят ее совершенно, отступив от чувственного вожделения, как от более низкой ступени на лестнице, по которой можно подняться к истинной любви. Но если и стариками они продолжают хранить в остылом сердце пламя похотей, подчиняя здоровый разум ослабленному чувству, то невозможно и высказать, сколь достойны они порицания. Как полные сумасброды, такие заслуживают, вместе с вечным позором, того, чтобы их причислили к неразумным животным, ибо мысли и способы чувственной любви слишком не согласуются со зрелым возрастом.

LV

Здесь Бембо сделал паузу, и тогда, видя, что остальные молчат, в беседу вступил синьор Морелло да Ортона:

– А если найдется крепкий, в хорошей форме старик, да еще и лицом поприятнее, чем иные молодые, – с какой стати вы запрещаете ему любить такой любовью, которой любят юноши?

Синьора герцогиня, прыснув со смеху, ответила вместо мессера Пьетро:

– Если уж у молодых любовь так полна несчастий, зачем, синьор Морелло, ввергать в эти несчастья еще и стариков? Нет, будь вы сами стары, как тут было сказано, вы бы не стали добиваться для стариков такой беды.

Синьор Морелло насупил брови:

– Беды для стариков добивается тут, похоже, мессер Пьетро. Это ему угодно, чтобы они любили каким-то странным образом, которого я лично уразуметь не могу. По мне, так обладать той красотой, что он тут так расхваливает, не обладая телом, – это какой-то сон.

– Вы согласны, синьор Морелло, что красота всегда бывает благой, как говорит мессер Пьетро? – спросил граф Лудовико.

– Да уж куда там! – отвечал синьор Морелло. – Если вспоминать, сколько же я видел среди красавиц злобных, жестоких, надменных! И сдается мне, так бывает почти всегда: красота делает их гордыми, а гордость – жестокими.

– Они, может быть, кажутся вам жестокими оттого, что не дают вам того, чего вы от них хотите? – сказал граф, широко улыбаясь. – Вот и пойдите в ученики к мессеру Пьетро, и он вас научит, как подобает старикам желать красоты, чего искать от женщин, чем быть довольным. И если останетесь в этих границах, увидите, что они не будут с вами ни горды, ни жестоки и c удовольствием пойдут вам навстречу.

Казалось, его слова несколько смутили синьора Морелло. Наконец он выпалил:

– Да не хочу я знать того, что меня не касается. Это вас пусть учат, как желать красоты тем молодым, которые силами и крепостью хуже стариков.

LVI

Тогда мессер Федерико, чтобы успокоить синьора Морелло и сменить тему, не давая ответить графу Лудовико, сказал:

– Может быть, синьор Морелло в чем-то прав, говоря, что красота не всегда блага. Ведь женская красота нередко бывает причиной безмерных зол, совершающихся в мире, – вражды, войн, убийств, разрушений: вспомним хотя бы гибель Трои. И красивые женщины по большей части горды и жестоки – или, как уже говорилось, нецеломудренны, – хотя это, кажется, в глазах синьора Морелло не порок. Да и среди мужчин-злодеев много таких, что не обделены красотой, и, кажется, сама природа сотворила их такими, чтобы им сподручнее было обманывать, сделав эту изящную видимость приманкой на крючке.

– Нет, – горячо возразил мессер Пьетро. – Даже не думайте, что красота может когда-либо быть не благой.

Но тут граф Лудовико, желая вернуть разговор в прежнее русло, прервал его:

– Раз синьор Морелло не хочет узнать то, что для него столь важно, научите этому меня. Покажите, как обрести старику счастье любви; пусть меня держат за старика, если это мне на пользу.

LVII

Мессер Пьетро, улыбнувшись, сказал:

– Я хотел бы сначала вывести из заблуждения наших собеседников, а потом исполню ваше желание.

– Господа, – вновь начал он, – я не хочу, чтобы, говоря дурно о красоте, которая является святыней, кто-нибудь из нас, как невежда и хулитель, подвергся Божьему гневу. И, желая предупредить синьора Морелло и синьора Федерико, чтобы они не лишились зрения, подобно Стесихору{498} (а это вполне справедливая казнь для презирающих красоту), скажу следующее. Красота рождается от Бога; она как круг, центром которого является благость, и как не бывает круга без центра, так не бывает красоты без благости{499}. Так что редко злая душа обитает в прекрасном теле, и поэтому внешняя красота – верный знак внутренней благости. И этот дар отпечатлевается в телах больше или меньше, как бы знаменуя характер души, посредством которого она познается извне. Как у деревьев красота цветов свидетельствует о том, что и плоды будут добрыми, так и в телах; недаром и физиогномисты по лицу зачастую узнают нрав, а порой и мысли людей. Более того, даже у животных облик дает понять свойства их нрава, который выдает себя в теле полностью. Вспомните, как в облике льва, коня, орла ясно узнаются ярость, порывистость, гордость, в овцах и голубях – чистая и простая невинность, хитрое лукавство в лисах и волках, и подобным образом – почти во всех остальных животных.

LVIII

Итак, безобразные по большей части злы, а красивые – благи; и можно сказать, что красота – приятное, веселое, милостивое и желанное лицо добра, а безобразие – мрачное, тягостное, неприятное и печальное лицо зла. Рассмотрев все вещи на свете, вы найдете, что те из них, которые добры и полезны, имеют и дар красоты.

А вот как составлен грандиозный механизм Вселенной, устроенный Богом ради существования и сохранения всего сотворенного. Круглое небо, украшенное многими божественными светилами, и в центре его Земля, окруженная стихиями и поддерживаемая собственным весом; Солнце, которое, обращаясь, освещает все и зимой приближается к самой нижней отметке, а потом понемногу поднимается на другой стороне; Луна, заимствующая от Солнца его свет, по мере того как приближается к нему или отдаляется от него, и другие пять звезд, каждая из которых по-своему совершает тот же круговой путь. Все эти вещи связаны в один порядок силой столь великой необходимости, что, если что-то в них переменить хоть на самую малость, они не смогут остаться вместе, и тогда обрушится мир. Но они имеют еще и такую красоту, такое изящество, что премудрые человеческие умы не могут вообразить ничего прекраснее.

Представьте теперь фигуру человека, которого можно назвать малым миром: мы видим, что каждая часть в нем составлена по принципу необходимости, искусно, а отнюдь не случайно, а общая их форма в совокупности весьма прекрасна. И трудно решить, больше полезности или изящества придают человеческому лицу и остальному телу все его члены – глаза, нос, рот, уши, плечи, грудь и другие части. То же можно сказать и о любом животном. Посмотрите на оперение птиц, на листву и ветви деревьев, которые даны им для сохранения их жизни, но при этом имеют и величайшее изящество. Но оставим природу, перейдем к человеческому мастерству. Возьмем корабль: нос, борта, реи, мачта, руль, весла, якоря, снасти – разве каждая из этих вещей не является совершенно необходимой? А вместе с тем все эти предметы обладают такой красотой, что, рассматривая их, можно подумать, будто они изобретены, чтобы радовать глаз не в меньшей степени, чем ради пользы. Колонны и архитравы поддерживают высокие лоджии и целые дворцы; но они не менее приятны глазам тех, кто ими любуется, чем полезны для самих зданий. Когда люди только начали возводить здания, они устраивали в храмах и жилищах возвышение посредине кровли не ради того, чтобы сделать их изящнее, но чтобы со всех ее сторон удобнее стекала вода; однако с пользой тут же соединилась и красота, – так что, если и под таким небом, откуда не падает ни дождя, ни града, будет воздвигнут храм без конька, шпиля или купола, его сочтут не имеющим ни внушительности, ни красоты.

LIX

Итак, не только чему-либо в мире, но и миру в целом воздается великая хвала, когда мы говорим: «Это прекрасно», – прекрасное небо, прекрасная земля, прекрасное море, прекрасные реки, прекрасные селения, прекрасные леса, деревья, сады, прекрасные города, прекрасные храмы, дома, войска. Словом, эта прелестная и одновременно священная красота любой вещи придает высшее достоинство. И можно сказать, что благое и прекрасное в каком-то смысле суть одно и то же, особенно же в человеческих телах; ибо главнейшей причиной их красоты считаю я красоту души, которая, как сопричастница той истинной божественной красоты, озаряет и делает прекрасным то, чего касается, – особенно же если тело, в котором она обитает, создано не из столь низкого вещества, чтобы она не могла отпечатлеть на нем свои черты. Поэтому красота – истинный победный трофей души, когда она божественной добродетелью одерживает верх над вещественной природой, своим светом одолевая мрак тела.

Нельзя, следовательно, говорить, что красота делает женщин гордыми или жестокими, хоть и кажется так синьору Морелло. И не надо вменять красивым женщинам в вину ту вражду, убийства, разрушения, причина которых – необузданные похоти мужчин. Я не отрицаю, что в мире можно найти красивых женщин, которые нецеломудренны; но склоняет к нецеломудрию вовсе не красота; наоборот, она отвращает от этого и направляет к благим обычаям – в силу связи, существующей между красотой и благостью. Но подчас дурное воспитание, постоянные притязания любовников, подарки, бедность, надежды, обманы, страх и тысячи других вещей побеждают стойкость красивых и добрых женщин; по этим же или подобным причинам могут становиться преступными и красивые мужчины.

LX

– Постойте-ка, – прервал Бембо мессер Чезаре. – Если правда то, что сказал вчера синьор Гаспаро, то несомненно, что красивые женщины целомудреннее безобразных.

– А что я сказал? – насторожился синьор Гаспаро.

– Если верно помню, вы сказали, что женщины, которых упрашивают, всегда отказывают тому, кто их просит; а те, кого не упрашивают, просят сами. Ясно же, что красивых больше упрашивают и склоняют к любви, чем безобразных; стало быть, прекрасные всегда отказывают и, следовательно, они чище, чем безобразные, которых не упрашивают, но они упрашивают сами.

Бембо усмехнулся, сказав:

– На это не знаешь что и ответить.

И он продолжал:

– Но часто бывает, что как другие наши чувства, так и зрение обманывается и принимает за прекрасное такое лицо, которое на самом деле не прекрасно. И поскольку в глазах и во всем облике некоторых женщин подчас различима некая похоть, выдаваемая в них бесчестными ужимками, многие, кому эта манера нравится, так как сулит им с легкостью получить желаемое, называют ее красотой. На деле же это – лишь приукрашенное бесстыдство, недостойное такого досточестного и священного имени.

Здесь мессер Пьетро Бембо умолк и некоторое время ничего не говорил, хотя собеседники упрашивали его продолжать рассказ о той же любви и о способах истинного наслаждения красотой. Наконец он сказал:

– Кажется, я уже ясно доказал свою мысль, что старики могут любить более счастливо, чем молодые, и мне незачем распространяться далее.

Граф Лудовико возразил:

– Вы лучше показали несчастье молодых, чем счастье старых, которым пока еще не объяснили, каким путем должны они следовать в этой их любви, сказав только, чтобы они вверили себя руководству разума. Но ведь многим кажется невозможным соединить любовь с разумом.

LXI

Бембо по-прежнему не хотел говорить дальше, но синьора герцогиня попросила его продолжать, и он повиновался:

– Слишком несчастна была бы человеческая природа, если бы наша душа, в которой легко может возникнуть такое пламенное желание, была вынуждена питать его только тем, что роднит ее с животными, и не могла бы обратить его к той другой, возвышенной стороне, которая свойственна именно ей. Поэтому, коль уж вам так угодно, я не стану уклоняться от рассуждения о столь возвышенном предмете. А поскольку я сознаю себя недостойным говорить о святейших таинствах Любви, молю ее двигать моей мыслью и моим языком так, чтобы я мог показать этому превосходному придворному, как любить иначе, чем любит непосвященная толпа. И раз уж я посвятил Любви всю мою жизнь с самого детства, пусть и теперь мои слова, сообразно с этим намерением, послужат ей в похвалу.

Итак, по причине того, что человеческая природа в юности сильно склоняется к чувствам, придворному, пока он молод, можно дозволить любить чувственно; но если затем, в более зрелые годы, случится ему возжечься любовным желанием, он должен быть осторожен и беречься от самообмана, не позволяя ввергнуть себя в те бедствия, в которых молодые заслуживают скорее сочувствия, чем порицания, а старые, напротив, скорее порицания, чем сочувствия.

LXII

Поэтому, когда предстает его взору какой-либо милый облик красивой женщины, соединенный с изящными повадками и учтивыми манерами, и такой, что он, как опытный в любви, чувствует в нем некое родство с собой, – лишь только он обнаружит, что очи его ловят этот образ и забирают в сердце, а душа начинает с удовольствием созерцать его и чувствовать в себе воздействие, волнующее и постепенно разогревающее ее, и что животные пневмы, блистающие вовне через очи, все подливают масла в огонь, – он должен тут же, в самом начале, принять срочные меры предосторожности, пробудить разум и вооружить им цитадель своего сердца и так перекрыть подходы для чувств и вожделений, чтобы они не могли проникнуть в нее ни силой, ни обманом. И таким образом, если пламя угаснет, то угаснет и опасность. Но если оно крепнет и растет, придворный, чувствуя себя плененным, пусть всей душой решится бежать от всякого безобразия вульгарной любви, но встать на божественный любовный путь под водительством разума, и прежде всего пусть примет во внимание, что тело, где сияет эта красота, не есть источник, откуда она рождается, но что красота, будучи вещью бестелесной и, как мы уже сказали, божественным лучом, много теряет от своего достоинства, будучи соединена с этим низким и тленным предметом, ибо она тем более совершенна, чем меньше причастна ему, а когда полностью от него отделена, тогда становится совершеннее всего; и что как нельзя слушать нёбом и обонять ушами, так отнюдь невозможно насладиться красотой и удовлетворить возбуждаемое ею в наших душах желание – осязанием, но это возможно сделать лишь тем чувством, истинным предметом которого и является красота, то есть способностью зрения.

Итак, да удалится он от слепого суждения чувств и да впивает лишь очами этот блеск, эту грацию, эти любовные искры, улыбки, повадки и все другие приятные проявления красоты; равным образом да впивает слухом сладость голоса, созвучие слов, гармонию музыки, если любимая женщина музицирует. Так душа вкусит сладостнейшую пищу посредством двух этих чувств, которые, имея в себе мало телесного, являются служителями разума, и не сведет желание, обращенное на тело, в некую бесчестную похоть.

Затем пусть он служит своей даме, творит ей угодное и оказывает всякую честь, дорожа ею больше, чем самим собой, и предпочитая все ее удобства и удовольствия собственным, и пусть любит в ней красоту души не меньше, чем красоту тела; а поэтому пусть заботится о том, чтобы она не впала в какую-либо ошибку, но предостережениями и добрыми напоминаниями старается всегда приводить ее к скромности, умеренности, истинному целомудрию, чтобы в ней обитали лишь мысли невинные и непричастные безобразию пороков.

Так, сея добродетель в саду этой прекрасной души, он и сам соберет плоды прекраснейших нравов и вкусит их с дивным наслаждением. И это будет истинным порождением и проявлением красоты в красоте, что некоторые и называют целью любви{500}. Таким путем наш придворный всегда будет желанен своей любимой, и она всегда будет выказывать себя почтительной, нежной и любезной к нему и не менее желающей угодить ему, чем быть им любимой; желание каждого из них будет согласно с честью и с желанием любимого, что сделает их обоих в высшей степени счастливыми.

LXIII

Тут уж синьор Морелло не смог утерпеть:

– Породить красоту в красоте на деле – это, как я понимаю, породить красивого мальчонку от красивой женщины. Если она вот так угодит любовнику, это я сочту куда более ясным знаком, что она его любит, чем всякими любезностями, о которых вы тут нам толкуете.

Бембо с улыбкой ответил ему:

– Не будем, синьор Морелло, выходить из границ. Немалые знаки любви подает женщина, когда дарит своему возлюбленному такую драгоценность, как красоту, и теми путями, которые ведут к душе, то есть через зрение и слух, посылает взгляды своих очей, образ лица, голос, слова, которые, проникая в самое сердце любящего, свидетельствуют о ее любви.

Синьор Морелло сказал:

– Взгляды и слова могут быть, да часто и бывают, свидетельствами ложными, и у кого нет лучших залогов любви, чем они, тот, по моему мнению, ничем еще не гарантирован. И я, честное слово, ожидал, что вы сделаете эту вашу даму полюбезней да пощедрей к придворному, чем синьор Маньифико сделал свою. Но сдается мне, оба вы с ним вроде тех судей, которые запросто вынесут решение против своих, лишь бы только их считали мудрыми.

LXIV

Бембо сказал:

– Конечно, я хочу, чтобы моя дама была любезнее к моему немолодому придворному, чем дама синьора Маньифико – к молодому. И это разумно, ибо мой придворный желает лишь сообразного с честью, так что дама может подарить ему все это, не боясь никакого упрека. Но дама синьора Маньифико, которая далеко не так уверена в скромности своего молодого поклонника, должна дарить ему только то, что честно, и отказывать в том, что бесчестно. Поэтому, конечно, мой, которому дарят все, что он просит, счастливее, чем тот, кому одно дарят, а другое нет.

И чтобы вам еще яснее было, что разумная любовь счастливее чувственной, добавлю: одни и те же вещи в случае чувственной любви надо подчас не уступать, а в случае разумной – дарить, поскольку в чувственной они бесчестны, а в разумной – честны. И женщина, угождая тому, кто любит ее благим образом, кроме того, что будет дарить ему приятные улыбки, искренние и тайные беседы, острить, шутить с ним вместе, брать его за руку, может также, не навлекая упрека и не выходя из границ разумного, дойти до поцелуя, что в чувственной любви, согласно правилам синьора Маньифико, непозволительно. Ибо, поскольку поцелуй является сопряжением и тела и души, есть опасность в том, что любящий чувственной любовью склонится более к телесной части, чем к душевной. Но любящий разумной любовью сознаёт, что хотя губы и являются частью тела, однако через них дается выход словам, истолкователям души, и тому внутреннему дыханию, которое само можно назвать душой. И он наслаждается, соединяя свои губы с губами любимой женщины в поцелуе, не потому, что им движет какое-то нечистое желание, но чувствуя, что эта связь открывает путь друг к другу для их душ, которые, будучи влекомы взаимным притяжением, взаимно изливаются одна в тело другой, смешиваясь вместе до такой степени, что каждый из двоих имеет две души, а каждая из душ в этом сочетании правит как бы двумя телами{501}. И поцелуй можно скорее назвать сопряжением душевным, чем телесным, ибо над душой он обладает такой силой, что, увлекая ее с собой, почти отделяет от тела. Потому и все чистые влюбленные желают поцелуя как соединения душ, потому и божественно влюбленный Платон говорит, что при поцелуе его душа подходит к устам, чтобы выйти из тела{502}. А почему отделение души от вещей чувственных и полное соединение с умопостигаемыми может быть обозначено через поцелуй, говорит Соломон в своей божественной книге Песни песней: «Да лобзает он меня лобзанием уст своих»{503}, показывая желание души быть восхищенной божественной любовью к созерцанию небесной красоты, чтобы, соединяясь с нею всем существом, оставить тело.

LXV

Все с величайшим вниманием слушали рассуждение Бембо. Когда он сделал небольшую паузу, никто не попытался вставить ни слова: ждали продолжения. Обведя слушателей глазами, он сказал:

– Раз уж вы побудили меня начать рассказ о счастливой любви нашего немолодого придворного, продолжу еще немного. Останавливаться на этом месте весьма опасно, сознавая, что, как говорилось не раз, душа весьма уступчива перед чувствами; и пусть даже разум с помощью доводов будет избирать доброе, познавая, что красота, о которой мы говорим, не от тела рождается и будет обуздывать бесчестные пожелания, однако верное суждение искажается самим созерцанием ее только в теле. И если даже от этого не приключится другого зла, уже одно то, что любящий не видит предмет своей любви, несет с собой большое страдание, ибо поток этой красоты, когда она перед ним, дает ему дивное наслаждение и, согревая сердце, пробуждает и растапливает некоторые добродетели, спавшие и словно застывшие у него в душе. Питаемые любовным теплом, они оттаивают и кипят вокруг сердца, посылая вовне, посредством очей, те пневмы, тончайшие пары, образуемые самой чистой и светлой частью крови, которые принимают образ красоты и формируют его, обогащая тысячей разных украшений. И душа наслаждается и с неким удивлением пугается, но и радуется, и, будто в исступлении, одновременно со сладостью чувствует и страх, и благоговение, как перед святыней. И кажется ей, будто она пребывает в своем раю.

LXVI

Но тот любящий, который усматривает красоту лишь в теле, теряет это благо и это счастье, как только любимая женщина, удалившись, оставляет его очи без их света, а следовательно, и душу без ее блага. И если красота находится далеко, любовное течение уже не согревает сердца, как в ее присутствии, и протоки пересыхают, но память о красоте еще несколько возбуждает те добродетели в душе, так что они стремятся распространять пневмы. Но пневмы, найдя пути непроходимыми, не могут выйти; и все-таки, пытаясь это сделать, как бы стрекалами изнутри колют душу, причиняя ей жесточайшее страдание, подобно тому как бывает у маленьких детей, когда из их нежных десен начинают пробиваться зубы. Отсюда – слезы, вздохи, горести и муки любящих: ибо душа их постоянно огорчена, истерзана и словно впадает в неистовство, пока та возлюбленная красота не предстанет перед нею вновь. А тогда сразу успокаивается, чувствует передышку и, вновь погруженная в красоту, вкушает сладостнейшую пищу, отнюдь не желая отрываться от милого зрелища.

Так вот, чтобы избежать мук такого отсутствия и наслаждаться красотой, помимо страдания, придворному нужно при помощи разума полностью перевести желание от тела на одну лишь красоту и, насколько возможно, созерцать ее саму в себе, простую и чистую, творя ее в своем воображении отвлеченной от всякого вещества. Пусть таким образом он сделает ее милой подругой своей души и тогда уже наслаждается ею, имея ее рядом с собой днем и ночью, без опасения ее утратить. И пусть всегда напоминает себе, что тело – совсем не то, что красота, и в нем не только не увеличивается, но уменьшается ее совершенство.

Так наш немолодой придворный пребудет вне всех тех горестей и бед, которыми почти всегда терзаются молодые: ревности, подозрений, негодования, ярости, отчаяния и неистовых порывов гнева, часто ввергающих в такое помрачение, что иные не только избивают женщин, которых любят, но и себя самих лишают жизни. Он не оскорбит ни мужа, ни отца, ни братьев, ни другой родни любимой женщины, не опозорит ее саму; он не будет вынужден с великим трудом обуздывать глаза и язык, чтобы не выдать свои желания другим; он не будет страдать от ее отъездов и отсутствий. Всегда нося свое драгоценное сокровище в тайнике сердца, он силой воображения будет живописать внутри себя эту красоту еще намного ярче, нежели какова она на самом деле.

LXVII

Но среди этих благ любящий найдет и другое, еще намного большее благо, если только захочет воспользоваться своей любовью как ступенью к другой, гораздо более возвышенной. Это обязательно произойдет с ним, если он будет помнить, сколь тесные оковы наложит на себя, созерцая красоту лишь одного тела. Чтобы освободиться от этой тесноты, он будет нанизывать в мысли своей новые и новые украшения, так что, собрав вместе все красо́ты, создаст некий всеобъемлющий образ и сведет множество красот в ту единственную, что изливается на весь вообще человеческий род. И таким образом будет созерцать уже не отдельную красоту одной женщины, но ту всеобщую, что украшает все тела. Ослепленный этим величайшим светом, он уже не будет печься о меньшем, но, пылая более совершенным пламенем, будет отныне мало ценить то, что столь высоко ценил прежде.

Эту ступень любви, хотя она весьма высока и немногие достигают ее, однако, еще нельзя назвать высшей. Ибо, поскольку воображение, являясь органической силой, имеет познание лишь посредством тех начал, которые приданы ему в помощь чувствами, оно не до конца очищено от сумрака материи и, даже рассматривая эту всеобъемлющую красоту отвлеченно и только саму в себе, все-таки различает ее не вполне ясно и не без некой двусмысленности, по причине связи между образами, которые оно рисует, и телом. Достигающие в любви этой степени похожи на нежных птенцов, только меняющих пушок на оперение, которые хоть уже и вспархивают чуть-чуть на своих слабых крылышках, но не смеют удаляться от гнезда и вверять себя ветрам и открытому небу.

LXVIII

Когда наш придворный достигнет этой ступени, его хоть и можно назвать весьма счастливым влюбленным по сравнению с погрязшими в убожестве чувственной любви, но я все-таки не хочу, чтобы он этим и довольствовался. Нет, пусть отважно идет вперед по возвышенному пути вслед за вожатым, ведущим его к пределу истинного счастья. И вместо того чтобы выходить мысленно из себя, как тот, кто хочет рассмотреть телесную красоту, пусть обращается он внутрь себя, чтобы созерцать видимое очами разума, которые начинают приобретать остроту и проницательность, когда очи тела теряют лучшую часть своей привлекательности. И тогда-то душа, отчуждившаяся от пороков, очищенная изучением истинной философии и получившая опыт в делах интеллекта, обратившись к созерцанию собственной сущности, словно очнувшись от глубочайшего сна, открывает в себе те очи, что имеются у всех, только немногие их используют, видит в себе луч света, который есть истинный образ ангельской красоты, ей сообщенной, и, в свою очередь, сама сообщает телу слабую тень этой красоты. Однако, ослепнув к земным вещам, душа становится весьма зрячей к вещам небесным, и подчас, когда свойства, движущие тело, забываются ею в прилежном созерцании или же связываются сном, она, не удерживаемая ими, чувствует некое тайное благоухание истинной ангельской красоты и, восхищенная сиянием ее света, воспламеняется. И следует за ней так неудержимо, что словно опьяняется и бывает в исступлении, желая с нею соединиться. Ибо кажется ей, что она напала на след Бога, в созерцании которого, как в своей блаженной цели, стремится обрести покой. Пылая этим счастливейшим пламенем, она поднимается к своей лучшей части – интеллекту – и теперь, не омрачаемая уже темной ночью земных вещей, видит божественную красоту, но наслаждается ею не в полном совершенстве, ибо созерцает ее только в своем отдельном интеллекте, которому не под силу охватить красоту безмерную и вселенскую. Поэтому, не довольствуясь этим благодеянием, любовь дарует душе еще большее счастье, от частной красоты отдельного тела приводя ее ко всеобщей красоте всех тел, а на высшей степени совершенства от частного интеллекта – к интеллекту вселенскому.

Тогда душа, зажженная святейшим огнем истинной божественной любви, летит к соединению с ангельской природой, не только совершенно утрачивая чувство, но, более того, не нуждаясь уже и в речах разума. Ибо, преображенная в ангела, понимает все умопостигаемые вещи и без какой-либо завесы или дымки видит пространное море чистой божественной красоты – и вбирает его в себя, и наслаждается высшим счастьем, непостижимым для чувств.

LXIX

Итак, если красо́ты, ежечасно видимые этими помраченными очами нашего тленного тела и которые суть не что иное, как призрачные сновидения и тени красоты, кажутся нам столь прекрасными и милыми, подчас воспламеняя в нас жарчайший огонь вкупе с таким наслаждением, что никакое счастье мы не можем сравнить с тем, что чувствуем порой от единственного взгляда любимых женских глаз, – подумать только, какое радостное удивление, какое блаженное изумление наполняет души, достигшие видения божественной красоты! Какое сладостное пламя, какой нежный пожар, надо полагать, разгорается из источника красоты высшей и истинной! Ибо она – начало всякой другой красоты, она не растет и не убывает, но прекрасна всегда и сама по себе, прекрасна в любой из своих частей, совершенно проста, подобна только самой себе, не причастна ничему другому, но столь прекрасна, что все остальные прекрасные вещи лишь потому прекрасны, что заимствуют свою красоту у нее.

Вот какова эта красота, неотличимая от высшей благости, своим светом зовущая, влекущая к себе все в мире. Она не только тому, что причастно интеллекту, дарит интеллект, тому, что разумно, – разум, тому, что чувственно, – чувство и волю к жизни, – но и растениям, и камням сообщает, словно отпечаток себя самой, движение и естественное устремление их свойств.

И такая любовь настолько больше, настолько счастливей других, насколько превосходнее вызывающая ее причина. И как естественный огонь очищает золото, так этот священнейший огонь в душах уничтожает, сжигает все смертное, животворя и украшая ту небесную часть души, что была прежде умерщвлена и погребена чувством. Она – тот самый костер, на котором, как описано у поэтов, сгорел Геркулес на вершине Эты, посредством сожжения став после смерти божественным и бессмертным{504}. Она – пылающий терновый куст Моисея{505}, разделившиеся огненные языки{506}, огненная колесница Илии, посылающая удвоенную благодать и блаженство душам тех, кто удостоится ее видеть, когда она взлетает от земного праха к небу{507}. Направим же все мысли и силы нашей души к этому святейшему свету, указующему нам путь к небу, и, следуя по нему, отбросим те привязанности, в которые облеклись в своем нисхождении. По лестнице, на низшей ступени которой находится тень чувственной любви, взойдем в тот возвышенный чертог, где обитает небесная, истинная, поистине достойная любви красота, сокрытая в глубинных тайниках Божиих, чтобы не могли видеть ее взоры непосвященных. Здесь обретем мы блаженный предел наших желаний, истинный отдых от трудов, верную помощь в бедствиях, полезнейшее лекарство в недугах, безопаснейшую гавань в мятежных бурях житейского моря.

LXX

Какой же смертный язык, о пресвятая Любовь, способен достойно воспеть тебя? Ты, прекраснейшая, преблагая, премудрая, происходишь из единства красоты, благости и премудрости Божией, и пребываешь в нем, и в него, по нему, как по кругу, возвращаешься. Ты, сладчайшая связь мира, посредство между небесным и земным, благостным умягчением преклоняешь горние добродетели к управлению теми, что ниже их, и, обращая мысли смертных к их первоначалу, их с ним сопрягаешь. Ты приводишь в согласие стихии, побуждая природу производить то, что рождается в преемстве жизни. Ты соединяешь разделенное, несовершенному даешь совершенство, неподобному – подобие, враждующему – дружбу, земле – плоды, морю – спокойствие, небу – животворный свет. Ты отец{508} истинных наслаждений, милостей, мира, кротости, благоволения; ты враг грубой дикости, лени, – одним словом, ты всякому благу начало и конец. И поскольку тебе угодно обитать в цвете прекрасных тел и прекрасных душ и оттуда порой помалу являть себя глазам и умам достойных тебя видеть, думаю, что твоя обитель сейчас – здесь, среди нас.

Так удостой же, Господи{509}, услышать наши молитвы, пролейся в наши сердца и сиянием твоего святейшего огня просвети нашу тьму и, как достойный вождь веры, покажи нам в этом слепом лабиринте истинный путь. Исправь обман чувств и после долгого блуждания в иллюзиях даруй нам истинное и прочное благо. Позволь нам обонять духовные ароматы, животворящие силу ума, позволь услышать небесную гармонию, столь согласную, чтобы в нас больше не нашлось места никакой разноголосице страстей. Упои нас от того неисчерпаемого источника радости, что всегда наслаждает и никогда не дает пресыщения и пьющему от его живых и прозрачных вод подает вкус истинного блаженства. Очисти лучами твоего света наши очи от туманного невежества, чтобы они больше не дорожили смертной красотой и знали, что вещи, которые они, как им казалось, видели, не существуют, а те, которых они не видели, существуют поистине. Прими наши души, сами себя тебе приносящие в жертву; сожги их на живом огне, пожигающем всякую бренную некрасоту, чтобы они, всецело отделенные от тела, соединились вечной и сладчайшей связью с божественной красотой, а мы, отлучившись от самих себя, как истинно любящие, могли преобразиться в любимого и, вознеся их от земли, получили доступ на пиршество ангелов, где, вкушая амброзию и нектар бессмертия, наконец умрем счастливейшей и животворной смертью{510}, как некогда умерли те древние отцы, души которых ты пламенной добродетелью созерцания восхитил из тела и соединил с Богом.

LXXI

Бембо, до этого момента говоривший с таким пылом, словно был в каком-то восторге, наконец умолк. Он все еще оставался недвижим, с глазами, обращенными к небу, как бы в исступлении, когда синьора Эмилия, вместе с другими весьма внимательно слушавшая рассуждение с начала до конца, слегка дернула его за фалду и сказала:

– Смотрите, мессер Пьетро, как бы от таких мыслей и ваша душа не рассталась с телом.

– Государыня, – ответил мессер Пьетро, – это было бы не первым чудом, какие сотворила со мной любовь.

Тут синьора герцогиня и все остальные снова принялись настаивать, чтобы Бембо продолжил рассуждение. Каждый словно чувствовал в душе какую-то искру божественной любви, возбуждавшей его, и все хотели слушать еще и еще. Но Бембо подвел черту:

– Господа, я сказал все, что священное неистовство любви{511} повелело мне сказать. Теперь, когда, похоже, оно больше не воодушевляет меня, я навряд ли сумею что-то прибавить. Думаю, любовь не хочет, чтобы мы дальше открывали ее тайны и чтобы придворный поднялся выше той ступени, которую я показал ему, как то было угодно самой любви. Возможно, далее распространяться об этом предмете уже непозволительно.

LXXII

– В самом деле, – сказала синьора герцогиня, – если немолодой придворный способен следовать по тому пути, который вы ему показали, разумным для него будет довольствоваться таким счастьем и не завидовать молодому.

– Дорога, ведущая к такому счастью, кажется мне настолько крутой, что, полагаю, мало кто сможет по ней идти, – заметил мессер Чезаре Гонзага.

Вставил и синьор Гаспаро фразу в своем обычном роде:

– Да, думаю, мужчинам этой дорогой идти трудно, а женщинам – невозможно.

Синьора Эмилия, рассмеявшись, погрозила ему пальцем:

– Синьор Гаспаро, вы то и дело принимаетесь за старое и обижаете женщин. Обещаю вам, прощения больше не будет.

Синьор Гаспаро ответил:

– Я не обижаю вас, говоря, что души женщин не так легко очищаются от страстей, как души мужчин, и не столь расположены к созерцанию, сколь это необходимо, по словам мессера Пьетро, чтобы вкусить божественную любовь. Нигде не написано, чтобы какая-либо женщина получила такую милость; зато мы знаем, что ее удостоились многие мужчины – как Платон, Сократ, Плотин{512} и многие другие, а также и наши святые отцы, например святой Франциск, на котором пылающий любовью дух оставил священную печать пяти ран{513}; и не иная добродетель, а только любовь могла восхитить святого Павла к видению тайн, о которых непозволительно говорить человеку{514}, и лишь она же могла показать святому Стефану отверстые небеса{515}.

На речь синьора Гаспаро немедленно отозвался Джулиано Маньифико:

– Нет уж, в этом деле женщины мужчинам не уступят. Ведь сам Сократ признается, что все любовные тайны, которые он знал, были открыты ему женщиной, той самой Диотимой. И ангел, огнем любви изранивший святого Франциска, тем же знаком отметил и некоторых женщин нашего времени{516}. Вспомните и о том, что святой Марии Магдалине были отпущены многие грехи, ибо она возлюбила много{517}; и, возможно, по благодати не меньшей, чем у святого Павла, была она многократно восхищена ангельской любовью до третьего неба{518}. Вспомните и о многих других, которые, как я вчера говорил более пространно, ради любви Христовой не пожалели жизни, не убоявшись ни мук, ни какого-либо вида смерти, сколь угодно страшной и жестокой. А они не были старыми, каким хочет мессер Пьетро сделать своего придворного, но нежными и хрупкими девушками, в том самом возрасте, в котором, говорит он, мужчинам позволительна чувственная любовь.

LXXIII

Синьор Гаспаро рвался уже отвечать, но синьора герцогиня твердо сказала:

– Пусть судьей в деле будет мессер Пьетро Бембо. Я доверяю ему решение вопроса, способны ли женщины к божественной любви так же, как мужчины, или нет. Но поскольку спор между вами может затянуться, лучше будет отложить его на завтра.

– То есть до этого вечера, – уточнил мессер Чезаре Гонзага.

– Как – до этого вечера? – сказала синьора герцогиня.

– Потому что уже утро, – ответил мессер Чезаре и указал на свет, пробивавшийся через щели между ставнями.

И все поднялись с мест в большом удивлении, так как не ожидали, что беседа затянется настолько дольше обычного. Начавшись гораздо позднее обычного времени, она своей приятностью настолько увлекла участников, что те и не заметили, как пробегают часы. И ни у одного не слипались глаза, что всегда бывает, если не лечь спать в привычное время. Открыв окна на той стороне дворца, что выходит на высокую вершину горы Катри{519}, они увидели, как на востоке уже занялась прекрасная розовая заря и исчезли все звезды, кроме нежной правительницы неба – Венеры, хранящей границы ночи и дня. От нее, казалось, струился тихий ветерок, который, колким холодом наполняя воздух, уже начал пробуждать в шелестящих лесах ближних холмов сладостные птичьи созвучия. И все, почтительно попросив разрешения у синьоры герцогини, направились в свои покои, уже не нуждаясь в свете факелов: довольно было утреннего света. Уже на выходе из покоев синьоры герцогини синьор префект обернулся к ней и сказал:

– Государыня, чтобы покончить спор между синьором Гаспаро и синьором Маньифико, мы вместе с судьей придем сегодня вечером раньше, чем вчера.

– Лишь при одном условии, – ответила вместо герцогини синьора Эмилия. – Если синьор Гаспаро захочет нападать на женщин, изобретая против них, как у него в обычае, какую-нибудь клевету, пусть заранее пообещает подчиниться приговору. А до тех пор я объявляю его подозреваемым, уклоняющимся от суда{520}.

Приложение

Письмо Альфонсо Вальдесу{521}

Господин Вальдес,

отвечая на ваше письмо, считаю уместным, прежде чем перейти к остальному, известить вас о том, что дошло до меня относительно тех предметов, о которых вы мне пишете. Итак, сообщаю вам, что когда двор находился в Бургосе{522}, мне было передано, что, вы написали некий «Диалог», в котором содержалось многое порочащее папу и другое, едва ли совместимое с христианством. Я счел своим долгом разузнать об этом деле и, насколько в моих силах, воспрепятствовать ему и поэтому сделал попытку достать вашу книгу, но не смог. В Валенсии, а затем в Монсоне{523} я опять приложил к этому некоторые старания, но увидеть ее мне так и не удалось, и я успокоился. Поскольку ее нельзя было раздобыть, я подумал, что она изъята по вашему распоряжению и уже не ходит по рукам, что вы возвратили ее себе и больше не распространяете.

И вот на днях, будучи здесь, в городе Мадриде{524}, я узнал от многих, что ваша книга разошлась во множестве копий и ее собираются напечатать и разослать в Италию, в Германию и многие другие страны. И все, говорившие мне об этом, высказывали мне величайшее недовольство и почти порицание за то, что я, находясь на посту, доверенном мне его святейшеством, остаюсь прохладен, уже не первый раз слыша о вещи, едва ли не на глазах у меня столь злохулительно написанной против Церкви и против папы. Так вот, когда книга наконец попала мне в руки, прочитав ее и не единожды обдумав, я испытал то огорчение, которое, думаю, почувствует любой считающий себя истинным христианином и слугой папы и императора. Говорю это, чтобы вы знали, что из двух обвинений, выдвинутых против меня в вашем письме, одно бьет мимо: то, что я злословлю вашу книгу со слуха, не видев ее. Еще вы упрекаете меня в том, что я известил императора и сказал, что в вашей книге многое против христианской веры и против определений признанных ее соборов, и что я говорил ему, будто имел с вами об этом беседу, но вы не оставили своего упорства. По вашим словам, вы не можете не попенять мне за то, что я, долго притворявшийся вашим другом, предпринимаю нечто, настолько затрагивающее вашу честь, что вы были не в силах в это поверить. Отвечаю вам: вы должны были верить, что если мое уважение к вам не могло отвратить вас от злого дела, то и ваше не могло отвратить меня от дела доброго, которое было для меня и обязанностью по службе, и нравственным долгом. И хоть я не стремлюсь водить дружбу с недобрыми людьми, но все же удовлетворил долгу дружбы – и, может быть, даже больше необходимого, – когда через моего секретаря Габриэле (как вы сами вспоминаете в вашем письме) известил вас, что до моих ушей дошло, будто вы пишете нечто злое и бесчестящее папу, и просил вас хорошенько подумать и не делать дела, вам неподобающего. А как поступили вы – отказались ли от вашей затеи или же проявили упрямство, – показывает сама ваша книга.

Теперь перейду к вашим словам, что если я утверждаю, будто в «Диалоге» содержится что-то противное христианской религии и определениям Церкви (задевая этим вашу честь), то должен прежде разобраться в нем получше, а вы стоите на всем, что написали. Повторяю: я разобрался в нем и, хорошо обдумав, сказал императору, что в вашем диалоге содержится много высказываний, совершенно нечестивых и противоречащих установлениям Церкви. И, кроме оскорбления, наносимого этим христианской вере, вы наносите его особенно личности папы; ибо злодейски ищете способа лживо его порочить, за что заслуживаете сурового наказания. Я также просил, чтобы его величество сам изволил прочесть «Диалог», чтобы убедиться в правде сказанного мною. Если вы, стало быть, в этом меня упрекаете, – я не очень обеспокоен, ибо знаю, что все добрые люди, которые прочтут вашу книгу, увидят мою правоту и узнают о вашем лукавстве, сопряженном с неблагоразумием и такой путаницей, что не только читатели, но, может быть, и вы сами не сознаете того, что хотели сказать. Разве что вам, увлеченному какой-то злобой, потребовалось изрыгнуть яд клеветы, который вы таили в душе; ибо вы подумали, что нынешнее время благоприятно для самых черных дел. И поскольку главное содержание вашей книги – злословие в адрес папы, как видно каждому и как сами вы признаете, сказав, что перешли в ней границы, говоря дурное о его святейшестве, потому что вас «принуждала сама тема», – думаю, одно это уже делает очевидным для каждого, было ли у меня законное основание донести до императора эту правду, как и все остальное, что содержится в вашей книге. И поскольку при нынешнем разорении Рима совершились дела, никогда прежде не слыханные, вам показалось хорошим способом – среди других, использованных вами для клеветы на его святейшество, – утверждать, будто злодейства, творившиеся папой и его клиром в Риме, намного тяжелее сотворенных солдатами. Вы всячески хотите представить, что разорение произошло по вине папы и по попущению Бога, и в ответ на то, что можно сказать о злодействах солдат, ссылаетесь лишь на «обычай войны» и «суд Божий», утверждая, будто «клирики поступали еще хуже». А в нестерпимой жажде еще более отягчить вину, которую лживо возлагаете на папу и римский двор, позволяете себе уже такое непотребство, что порицаете божественный культ, христианские обряды и обычаи и клевещете на всех, почитающих распятия, статуи Христа и Богородицы и мощи святых. С целью оправдать поднявших руку на Рим, на Церковь и папу, вы прославляете поджоги, разрушения, пытки, святотатства, убийства и любые бесчеловечные и нечестивые дела, какие только можно вообразить. Но ваше намерение настолько возмутительно для разума, богопротивно и противоестественно, что, думаю, вам не удастся убедить ни одного доброго человека, хоть вы и кажетесь сами себе очень красноречивым и разбирающимся в любых предметах, несмотря на вашу молодость. Возможно, вы читали, как некоторые из древних ораторов, желая показать силу своего красноречия, решались восхвалять дела непохвальные. Полагаю, что, следуя подобным примерам, вы пытались подражать Марку Антонию Оратору, который, защищая Норбана, восхвалял народные бунты и мятежи, да так искусно, что убедил слушателей и добился, чего хотел{525}. Однако, на мой взгляд, вам стоило подумать, что ради осуществления вашего намерения вам потребуется быть настолько же красноречивее Марка Антония, насколько злодейства, совершенные при разорении Рима, более жестоки, чем народные бунты и мятежи. А то, в чем вы особенно хотите обвинить папу, в такой мере чуждо истины, что даже если бы все прочее, сказанное в вашем диалоге, было столь правдиво, сколь оно на самом деле ложно, – этого одного хватило бы, чтобы полностью лишить доверия и остальное. И не затем я это говорю, чтобы столь нечестивый язык, как ваш, принялся хвалить папу; ибо не знаю лучшей похвалы, чем порицание со стороны восхваляющих то же, что и вы. Но поскольку своим изложением дела вы способны каким-то образом ввести в заблуждение тех, кто плохо осведомлен о нем, я хочу остановиться на некоторых его подробностях.

В начале вашего «Диалога» вы некоторыми торжественными фразами, мало, впрочем, относящимися к делу, пытаетесь прикрыть то, что имеете в душе, говоря, что невежество в людях столь велико, что вас не удивляют ложные суждения черни о происшедшем в Риме; ибо она сводит религию к внешним вещам и, видя их разрушение, думает, что вот-вот погибнет сама наша вера. Но кто хорошо размыслит над тем, что вы пишете, не останется в неведении о том, какого вы духа. И нет сомнения, что кто чувствует бо́льшую горечь от поруганий, которым в Риме подвергли папу и церковные святыни, – они-то и мудрее, и лучше, и они не чернь и не невежды, как говорите вы, поскольку судят о вещах, важных для Церкви, более здраво, чем вы. Затем вы говорите, что, считая похвальным само святое намерение, которым подвигнут простой народ, вы, однако, порицаете молчание тех, которые должны были бы развеять его заблуждение. Итак, вы клеймите невежеством и ложным суждением ту любовь, которую сами зовете святой, и объявляете, что намерены избавить чернь от заблуждения (с этих же самых слов начинал свои сочинения Мартин Лютер). И говорите, будто хотите сделать это ради славы Божьей, ради спасения христианского народа и в защиту чести императора. Но можно видеть, что вы скорее хотите ввести в заблуждение, чем от него избавить: ибо, пообещав одно, делаете другое. И ваш диалог, по вашим же словам, «выходящий на арену, чтобы раскрыть ваши желания», объявляет тайное намерение вашего сердца. И хотя я намерен отвечать только на письмо, а не на «Диалог», – разве насколько необходимость свидетельствовать правду понудит меня обращаться к нему, – не могу обойти молчанием некоторых вещей, относящихся к папе, ибо знать это важно для тех, кто не имеет понятия о ваших качествах. Ибо не знающий вас никогда бы не подумал, что найдется человек на свете, дерзающий бесстыдно лгать даже о вещах столь общеизвестных.

Отвечать же на прочее в вашем «Диалоге» я не стану трудиться, ибо столь невероятные противоречия и обманы, нечестие и злоба, обнаруживаемые по мере чтения книги, говорят за себя сами, и глаза и уши доброго христианина закрываются сами, не желая видеть и слышать вещи столь гнусные.

Отвечу лишь на то, в чем вы хотите уверить читателя как в главной предпосылке вашей книги: что освобождать от заблуждения находящихся в нем всегда хорошо и что люди, а особенно христиане, обязаны прежде всего другого прославлять Бога, заботиться о спасении народа христианского и о чести государей. Но впадающий в заблуждение никак не может избавлять от него других; хулящий Бога не может прославить Его, вводящий в мысли народа злое мнение не заботится о его спасении; кто увещевает государя творить зло, не чтит государя. И поскольку тема вашей книги (как я уже говорил и вы сами сознаетесь) – клевета на папу, не знаю, кто еще, кроме вас, назвал бы это средством прославлять Бога, спасать народ и чтить императора.

Еще вы говорите в начале «Диалога», что, во-первых, хотите показать, что император не несет никакой вины за случившееся в Риме, тем самым молча признавая, что там совершилось зло, – ибо вина есть там, где есть зло. Затем доказываете, что это было наглядным судом Божьим ради наказания города, где великому поруганию христианской веры сопутствовали все пороки, какие способна измыслить человеческая злоба. И стало быть, кажется, уже не хотите признавать его злом – ведь наказание зла не есть зло, – но объявляете его благом, а во многих местах и большим благом.

Эти противоречия вполне сродни намерению, отмеченному как злобой, так и печатью невежества, легкомыслия и тщеславия, которые вам не терпится выставить напоказ. Ибо, заявив в начале «Диалога», что не намерены дурно говорить о папе, вы признаёте, что о его личности не сумели бы судить, если бы даже захотели; но тут же начинаете рассуждать об обязанностях папы и, дав свое определение их, утверждаете, что его святейшество не только не делал того, что обязан был делать, но делал все прямо противоположное. Пользуясь бесчестными наветами и гнусностями, не останавливаясь ни перед чем, вы лживо обвиняете его, приписывая ему то, что было бы слишком тяжко даже для самого преступного человека на свете. И это представляется мне попыткой доказать первое ваше утверждение: что император не несет никакой вины за произошедшее в Риме. Насколько вам это удается, может судить любой.

В доказательство второго вашего утверждения – что это было наглядным судом Божьим – вы, насколько вижу, очерняете все, что делалось в Риме раньше. Упомянув о многих обманах и неблагочестии клира, вы обращаетесь к порицанию тех, кто почитает реликвии святых и образы Христа и нашей преславной Госпожи, и говорите, что под прикрытием этого некоторые священники обманывают невежд и простофиль, чтобы выманивать у них деньги, заставляя поклоняться фальшивым мощам. Вы усердно доказываете, что Бог и святые не ищут ни золота, ни серебра, ни в чем таком не нуждаются и не услаждаются никакими предметами; что не требуется посвящать Богу ничего телесного, но лишь душу, чистую от грехов, и что то, что жертвуется на Церковь, гораздо лучше давать бедным, и что лучше помогать им в их нуждах, чем украшать алтари и делать ковчеги для мощей; и что Христос не пекся о богатствах и временных благах. Далее вы называете весьма преступным, что священник, находясь в смертном грехе, служит мессу и принимает Святые Дары, и здесь же осуждаете сговоры, тяжбы, раздачу церковных должностей и канонизации. Итак, говоря обо всем, что совершается в Риме, вы вспоминаете дурное и пытаетесь скрыть доброе. Затем переходите к тому, что священники, принимая Христа в состоянии греха в свое тело, которое должно быть чистейшим храмом, наносят Ему большее оскорбление, чем солдаты, введя лошадей под своды храма Святого Петра.

Говоря это и многое другое подобное в своем «Диалоге», вы всячески подводите к заключению, что бедствие Рима – дело не только не вредное, но полезное для христианства, и этими доводами, столь плохо идущими к делу, что стыдно и называть их доводами, доказываете (в собственном самомнении) следующее ваше положение: что все это бедствие было якобы наглядным Божиим судом.

В самом деле, любые несчастные случаи, сколько их ни есть, можно назвать совершившимися по суду Божию, ибо без Его воли не происходит ничего. Но это не доказывает вашей правоты и не препятствует распознать в ваших речах злонамеренность, делающую более чем вероятным подозрение, что вряд ли вы добрый христианин. Вы приводите настолько произвольные и ребяческие доводы, что кажется приличнее не отвечать на них вовсе. Но все-таки я не оставлю их без краткого ответа, которого, по моему убеждению, будет вполне достаточно.

Те священники, которые обманывают народ фальшивыми мощами, чтобы разжиться деньгами, а равно и те, которые принимают Святое причастие в смертном грехе, совершают величайшее преступление, и те, что из неудержимой алчности беззаконными путями ищут имений, преступая заповеди Христа и человеческие законы, суть худшие из людей: отрицать это не станет никто из благоразумных. Но в моем уме не укладывается, как додумались вы привести эти недостойные дела в доказательство того, будто невеликое зло – грабить реликвии, хоть истинные, хоть ложные, будто убивать клириков, обнажать алтари, осквернять всякую церковную святыню, разорять церкви, превращая их в конюшни, – малый грех, по той причине, что, с другой стороны, имеются такие клирики, которые служат в смертном грехе, занимаются тяжбами, а может, и продают церковные бенефиции. Поистине, найдется ли кто столь невежественный, который не понимает, что прилагать к одним беззакониям другие – не значит их пресекать и нельзя исправить зло, делая еще худшее зло. А поскольку именно это и есть главное, на чем вы утверждаетесь, я думаю, что ответил вам достаточно.

Кроме того, скажу, что если и имеются дурные священники, то имеются и добрые, которые не принимают святых таинств в смертном грехе и не делают таких дел, о которых вы говорите, но суть верные друзья и слуги Бога, поистине благочестивые. Равно как есть многие, которые умеют достойно почитать, и почитают, мощи святых как подобает, то есть воздавая честь не мощам ради их самих, а ради того, что они представляют, и через видимое возводя мысль к созерцанию невидимого. А в таком случае, даже если мощи окажутся фальшивы, почитающий их не совершает греха идолослужения, ибо благ любой повод, возбуждающий в душах поклоняющихся усердие чтить и молить Бога с таким жаром веры, что благодаря ему мы подчас видим и чудеса. И если бы даже в каком-нибудь храме был крест, сделанный из виселицы или из чего-то другого столь же низкого, а все люди, думая, что он сделан из истинного Крестного древа, украшали бы его самоцветами, золотом и серебром, – они не только не погрешали бы, но могли бы и удостоиться многих Божьих милостей.

И если бы даже были там священники, обманывающие народ и через это ищущие обогащения, то разве можно покарать их, срывая украшения с этого креста и со всего остального, находящегося в церкви, убивая мужчин, женщин и детей, насилуя девиц, грабя, поджигая, все заливая кровью? И если какой-то дурной и преступный священник, встав от ложа женщины, идет с этим грехом служить мессу и причащаться святых таинств, – неужели те, которые разграбляют святую скинию и бросают освященную Жертву наземь, по этой причине перестают быть мерзейшими святотатцами, недостойными жить на земле? Полагаю, что оправдывать или приуменьшать грех святотатства, да еще и таким способом, как делаете вы, – величайшее нечестие. Да и доводы, приводимые вами, неуклюжи и не попадают в цель, не говоря уже о том, что это скорее не доводы, а богохульства.

Все мы знаем, что Бог и святые не заботятся о вещах и не нуждаются в них. Но люди любят вещи; и когда они, отнимая вещи у себя, ради любви к Богу подают их кому-то другому, это ясно показывает, что их любовь велика и сильна. А это и угодно Божьему величию, которое точно так же не имеет нужды в наших постах, паломничествах, молитвенных правилах, хождении босиком, отшельничестве, когда кто ест желуди и пьет одну ключевую воду, – но Ему весьма угодно пламя любви, побуждающей людей совершать эти дела ради желания послужить Ему. По той же причине угодны ему и те, которые украшают свои церкви, распятия, реликвии и образы святых, жертвуют деньги на поправку храмов и алтарей в знак послушания и благоговения. И если вы помните, в Евангелии от Матфея Христос, очистив прокаженного, сказал ему: «Пойди, покажи себя священнику и принеси дар, какой повелел Моисей, во свидетельство им»{526}. Вы же под словами, на первый взгляд добрыми, скрываете яд злобы и, принимая на себя личину милосердия, увещевая помогать бедным, хотите лишить чести культ и обряды Церкви, что отнюдь несообразно, ибо можно и чтить святыни, и заботиться о бедных. И пусть Бог не нуждается в вещах – однако весьма уместно для разнообразных церковных предметов использовать золото, серебро и другие драгоценности. Вы же в своем предложении обратить деньги в пользу бедных, как мне представляется, захотели подражать Иуде, сказавшему: «Для чего бы не продать это миро за триста динариев и не раздать нищим?»{527} И Христос упрекнул его словами: «Оставьте ее… ибо нищих всегда имеете с собою, а Меня не всегда»{528}. И евангелист Иоанн отмечает в этом месте, что Иуда сказал это не потому, что заботился о бедных, а потому, что был вором и любителем денег{529}.

Итак, богатства, каким-либо образом расходуемые в честь Бога, суть добрые траты. И, принимая как службу богатства, уделяемые на совершение священнодействий и на украшение Его храмов, Бог часто карает злодеев, нечестиво простирающих к ним руки. Яснейшие свидетельства этого весьма многочисленны, и не было никогда ни одного народа столь варварского, имей он понятие пусть даже не об истинной религии, то хотя бы о самом имени религии, чьи законы, обычаи и нравы не считали бы святотатство гнуснейшим из преступлений. Не только полководцы, не только морские корсары, но даже иные разбойники, грабящие на большой дороге, воздерживались и ныне воздерживаются посягать на святыни. И если перечтете древнейшие истории, начиная со времен Трои, найдете в них примеры эпидемий, моров и иных бесчисленных казней, постигавших войска за святотатство. Разве не видите, какие похвалы воздаются Помпею за то, что он, будучи в Иерусалиме, не стал прикасаться к тайне святого святых в Соломоновом храме?{530} Или Марку Марцеллу за то, что он в Сиракузах сохранил столько храмов и статуй?{531} Или Юлию Цезарю, почтившему в Египте храм Осириса?{532} Или Масиниссе, который, получив от одного из своих военачальников весьма большие и прекрасные слоновые бивни, как только узнал, что они взяты в храме Юноны, немедленно послал галеру и людей с приказом вернуть их в тот же храм? Их показывали там еще многие годы спустя; и на них было написано африканским письмом, что Масинисса получил их, не зная, откуда они происходили, а как только узнал, тут же послал вернуть их назад{533}.

Но поскольку я думаю, что еврейские дела памятны вам лучше, чем римские, вам следовало бы помнить о написанном в четвертой главе Второй Маккавейской книги. По причине того, что Иерусалимский храм был полон золота, серебра, драгоценных камней и денег, пожалованных туда Селевком, царем Азии, и другими монархами, Аполлоний, обладавший Сирией и Финикией, послал в Иерусалим некоего своего слугу Илиодора, и тот, против воли священника войдя в храм, чтобы вынести его сокровища, был жестоко наказан: явился всадник на внушающем ужас коне, и конь, избивая Илиодора копытами, повалил его на землю, а двое также чудесно явившихся юношей исхлестали его бичами до того, что он, умоляя о пощаде, был вынесен из храма ни живой ни мертвый{534}. Также и многие другие, как можно прочесть в еврейских историях, впадали в беды из-за греха святотатства. Разве не помните, как в Первой книге Царств говорится, что, когда Давид вывозил ковчег из дома Аминадава, Оза дерзнул коснуться ковчега, чтобы он не упал с колесницы, и Бог тут же поразил его смертью?{535} И что в книге Деяний апостольских пишется об Анании и его жене Сапфире, которые, продав свое поле, сохранили часть денег для себя и только остаток принесли к апостолам; и поскольку утаили они, что продали поле за бо́льшую цену, чем отдали, то оба немедленно умерли по суду Божию?{536}

Видите теперь, извиняют ли солдат, забравших из церквей Рима то, на что они не имели права, и простерших руки к дарохранительнице не чтобы защитить ее от падения, но чтобы похитить ее и нанести ей крайнее бесчестье, ваши слова о том, что якобы клирики поступали хуже и что Бог заповедает не заботиться о вещественном? Но Бог, который тот же, что был всегда, который тогда столь же мало нуждался в золоте и серебре, сколь и ныне, как сказано в книге Исхода, повелел, однако, Моисею сказать евреям, чтобы они приносили начатки и отдавали их священникам; и были среди этих приношений золото, серебро, украшения и драгоценные камни, ткани фиолетовые, пурпурные и других цветов, масла и душистые мази. Еще Он пожелал, чтобы они создали святилище и скинию из разнообразных пород ценного дерева, покрытые золотом, а также фигуры серафимов, венцы, кольца и сосуды, и все это из самого чистого золота, и колонны с золотыми навершиями и основаниями из серебра, и алтарь, также весь отделанный золотом. И заповедает Он всему народу платить по числу душ, как богатым, так и бедным, чтобы деньги направлялись на потребы скинии, и обещает, что это будет полезно их душам. А еще повелевает украсить одежды Аарона золотом и драгоценностями так, что и описать невозможно{537}. Из этого вы можете понять, что как в те времена Богу было угодно, чтобы Его храм, алтари и скинии были украшены золотом и драгоценностями, а облачения Его священников были столь богаты и драгоценны, то и теперь неугодно Ему, чтобы их грабили, обдирали и портили. И хотя тогда же Он допустил, что войско евреев было разбито и рассеяно, а ковчег Завета – захвачен филистимлянами, и этот разгром совершился также по суду Божию, как говорите вы о нынешнем, римском, разгроме, – но Сам же и показал, что не терпит этого святотатства со стороны филистимлян: повсюду, куда они привозили ковчег, Он посылал смерть и пагубу жителям тех мест; и филистимляне отослали ковчег в Иерусалим со многими золотыми дарами, чтобы умилостивить Бога{538}. И добрые люди не говорили тогда, как говорите вы, будто Бог допустил это ради большего блага и будто священники поступали хуже, чем солдаты; но все испытывали крайнюю скорбь. Вот и Илий, услышав известие о разгроме войска и о гибели двух своих сыновей, терпеливо выдержал это; но, когда узнал, что пленен ковчег, почувствовал такую боль, что тут же и умер{539}.

Думаю, если кто способен разузнать об этом, обнаружит, что и многие добрые прелаты и монахи святой жизни во время нынешнего разгрома Рима умерли от скорби, видя, как святыни подвергаются такому бесчестию, что страшно и описывать. И хоть я поистине глубоко сочувствую добрым клирикам, бывшим в Риме (ибо невозможно утверждать, что таких там не было) и жестоко умерщвленным, как только в город ворвались солдаты, но еще больше сострадаю выжившим, которые принуждены были видеть собственными глазами то адское зрелище, которое так отменно оправдывает ваш Лактанций, с превеликим удовольствием слушая рассказ архидиакона. И не могу не думать о неутолимой печали, горе, потрясении, о желании смерти, о смятении, о слезах и стонах старцев, столько лет проведших в этой святой церкви, которым много раз случалось собственными руками вынимать для показа святой Убрус Христов, при величайшем благоговении народа, при разноязыких восклицаниях паломников, приходивших почтить эту благословенную реликвию, называя ее великой милостью Бога…{540} Теперь же они видели, как по алтарям и кельям, бывшим обителями молитвы, дерзко, в ярости, в жажде крови, в поисках золота и серебра рыщут вооруженные солдаты, убивая мужчин и женщин, юных и старых, и даже малых детей, повергая на землю столько священных реликвий, столько почитаемых изображений, мощи и кровь святых мучеников, смертью своею засвидетельствовавших, что они любили Христа больше жизни.

Что должны были думать видевшие, как перед их глазами обрушили на землю ковчег для главы святого апостола Андрея, вырезанный из мрамора с прекрасными украшениями, куда папа Пий II с великим благоговением, вместе с сонмом кардиналов и прелатов, возложил ее собственными руками и где до сих пор видно высеченное на том же мраморе свидетельство, что Великий Турок послал эту главу папе из самого Пелопоннеса в почетнейший дар, а недалеко от нее, в другом ковчеге – наконечник копья, пронзившего ребра Христовы, тоже с великим торжеством присланный одним из султанов в дар папе Иннокентию VIII!{541} Те, кто видел, как эти священные реликвии, посланные турецкими императорами нашим понтификам, с таким почтением и благоговением народа были помещены в храме апостолов, как в подобающем для них месте, теперь были вынуждены смотреть, как в том же храме их попирают и топчут ногами люди, называющие себя христианами, воюющие под знаменами католического императора! Пусть подумает тот, в чьем сердце теплится хоть искра христианского благочестия, как можно было это вынести, как не разорвались от скорби эти сердца, как не лишались чувств добрые люди, видевшие это!

Но пусть все это творили нечестивые и преступные солдаты, не знающие ни закона, ни страха Божия, пусть было среди них множество еретиков и иудеев, пусть благочестивые люди вынесли это несчастье, насколько было в их силах. Но чтобы в собственном доме императора, государя столь благочестивого, справедливого, добродетельного, нашелся некий секретарь, оправдывающий столь мерзкое нечестие и тем самым публично выказывающий себя врагом христианских обычаев и обрядов, представляется мне столь нестерпимо чудовищным, что, даже видя это, я не решаюсь верить глазам. Поистине, вы и есть такое чудовище, ибо не только оправдываете это нечестие, но и прославляете его, и в своей отлично составленной речи показываете весь ваш талант и ораторское мастерство, используя множество риторических приемов – обобщения, гиперболы, литоты – так, как вам кажется уместным. Среди прочего я отметил, с каким удовольствием в иных местах вы украшаете вашу речь шутками и остротами. Думаю, вам показалось удачной находкой – из того, что святые, находясь в этой жизни, не пеклись о вещественном, сделать вывод, что тем менее пекутся о нем после смерти: вы как бы хотите доказать, будто святым приятно обнажение их останков от всего того, чем они пренебрегали, ходя по земле.

Эти ваши шутки кажутся мне вовсе не смешными и недостойными доброго христианина; вы точно решились подражать тирану Дионисию, который, увидев в одном и том же храме статуи Асклепия с бородой и Аполлона без бороды, сказал, что нехорошо быть сыну более старым, чем отец, и отнял у статуи Асклепия золотую бороду. Точно так же, обнаруживая, что какие-нибудь из идолов держат в руках золотой венок или что-то еще ценное, он забирал это, говоря, что они сами протягивают это ему, или еще говорил, что мы каждодневно выпрашиваем у богов каких-то благ, и, когда они сами нам предлагают, незачем отказываться{542}. Вы же, подобными остротами против христианской религии выказывая глумление и презрение к ее обрядам, к установлениям Церкви, ко всему священному, думаете насмешить других, говоря о «кафтане Святой Троицы», о «частице потока Кедрон», о «ветхих чулках святого Иосифа». Вы рассказываете о немце, который, надев на голову кардинальскую шляпу, нес на плече бочонок вина, о солдатах, которые выводили епископов с виноградными венками на головах для продажи на Камподеи-Фьори и проигрывали их в кости и карты! Вы благодарите тех, которые держали этих епископов в тюрьмах! И так же, как все остальное, ради смеха, рассказываете о ревизоре, разбившем образ Мадонны; а ведь этому человеку, на мой взгляд, следовало вести себя умереннее, то есть перенести образ на другое место и дать правильное наставление народу, рассказав, насколько большее достоинство имеют Святые Дары по сравнению с образом; но столь враждебный поступок не был достоин того, чтобы отзываться о нем с такой радостью и похвалой{543}. А если вы возразите мне, что сами не хвалите ни того ни другого, а лишь передаете беседу двоих, спорящих друг с другом, отвечу вам: и нам тоже знакома эта ученая манера писать в виде диалогов. Мы знаем, что в обычае у платоников было все делать предметом спора, но ничего не утверждать. Но вы не столь осторожны на письме, чтобы не было понятно, чьи суждения в диалоге вы одобряете, а кому предоставляете высказать тысячу невежественных суждений, чтобы легче их опровергнуть. Ясно, что мнения Лактанция – это ваши мнения, и Лактанций – это вы. И для вас будет вполне законным сменить имя и отныне называться Лактанцием.

Что касается сказанного вами о тяжбах в Риме, конечно, добро было бы извинить их. И спрошу вас: было ли где когда, чтобы люди не ссорились? В какие времена не было несогласий и противоречий между людьми? И нет сомнения, что из двух судящихся один прав, а другой нет, но подчас и оба считают себя правыми. Так что, во всяком случае, добрых в этих тяжбах не меньше, чем дурных. А если вы скажете, что добрые еще до тяжбы должны отказаться и от нее, и от имения, за которое судятся, – я отвечу: из этого скоро произошло бы совершенно неподобающее: все дурные стали бы богачами, а все добрые – бедняками, что было бы отнюдь не на всеобщую пользу христианского мира. Такие совершенные качества, как презрение к вещам и любовь к бедности, не заключены в человеческой природе; во всяком случае, они не всеобщи. Как известно каждому, согрешать свойственно человеку, и Христос всегда прощал согрешивших, если те просили Его от чистого сердца. И если человек согрешает, будь он даже священником, еще нет причины говорить, что он не христианин. И не следует ради этого изводить под корень всех священников, лишать их имущества, пытать их, убивать, сжигать церкви и делать им столько зла, сколько хотите вы, чтобы им делали.

Но вам недостаточно обосновывать ваше мнение подобными замечательными аргументами; вы, чтобы вам никто не мог возразить, все сваливаете на Бога, утверждая, будто случившееся в Риме дозволил Он сам, желая произвести из этого «большее благо». Честно говоря, мне кажется, уличные воры и разбойники подчас говорят о религии более разумно и учтиво, нежели вы. Ибо, когда их предают в руки правосудия, чтобы обезглавить, они, не имея, что сказать в свое оправдание, просят о милости со словами, что это дьявол внушил им сделать такое-то зло, пытаясь на него возложить вину за свое преступление. И это гораздо более пристойно, чем делаете вы, возлагая вину на Бога и говоря, будто Он дозволил это ради большего блага. Вы подгоняете слова к этому термину «дозволил», рассчитывая, что нельзя будет распознать ваше намерение. Но очевидно одно: дозволение Бога в этом случае состояло не в чем ином, как в том, что он не возбранил этому войску, оставив его при его свободной воле. При желании оно могло удержаться от тех злодеяний, которые совершило, – злодеяний, порожденных скорее подстрекательством дьявола, чем попущением Божиим, на которое точно так же можно сослаться в извинение тех зол, которые, по вашим словам, творят священники и все остальные люди на свете, как ссылаетесь вы в извинение дел, сотворенных солдатами в Риме, – ведь, конечно, ни одно дело не совершится, если Бог не допустит ему совершиться.

Более же верным и более христианским суждением было бы сказать, что Бог допустил столь тяжкое и жестокое гонение на свою Церковь, чтобы и папа, и кардиналы, и прелаты, и все терпеливо пострадавшие заслужили награду на небесах, чем говорить, что это было наказанием их пороков. Ибо, если рассмотрите самое начало нашей веры, найдете, что вся она утверждается на терпении гонений и что истинные христиане не избегают их, подражая Христу, который, будучи Богом, соизволил претерпеть великое поношение и позорную смерть. И истинными подражателями Его были мученики, а не тираны, наполнившие могилы теми святыми костями, которые вы так осмеиваете и вокруг которых поднимаете столько шума за то, что христиане почитают их, оправляя в золото и серебро. Вы так восхваляете тех злодеев, которые их обдирают и обкрадывают, будто желаете доказать, что заповедь{544} направлена не столько против воров и разбойников, собирающих себе имение насилием, убийством и пыткой, сколько против тех, кто тратит его на украшение церквей и реликвий святых. Так что по-вашему выходит, будто убийство и разбой суть великое добро и творящий это ради присвоения чужого имущества умеряет и исправляет грех тех, кто желает имущества.

Итак, приведенный вами довод, по-моему, того же сорта, что и другие, что и все учение, последователем которого вы себя выказываете. Поистине, оно сильно разит лютеранством (назовем это так){545} и мнениями других еретиков, которые были пообразованнее вас, но, возможно, не имели худшего, чем вы, устремления воли. Правда, вы стремитесь прикрыть и приукрасить ваши суждения тем, что вставляете их в диалог на кастильском языке и употребляете притворные слова; но в конце концов, уставши притворяться, говорите, что «Бог дозволил появиться Лютеру», смягчая термином «дозволил» ваше лукавое лицемерие: кажется, и вину за Лютеровы злые дела вы хотите возложить на Бога, и в сильном возбуждении порицаете папу и прелатов, вменяя им в грех его отлучение.

Несомненно, вы многое себе позволяете и высоко о себе мните, если не просто посреди Испании, но в самом доме императора осмеливаетесь публично защищать и поддерживать худшего врага и злейшего еретика, когда-либо восстававшего против церкви Христовой. Не знаю, какое нужно более ясное свидетельство, что вы лютеранин, чем это: ибо малого недостает, чтобы вы потребовали заживо вписать его во святые. А чтобы уже не оставалось ни малого сомнения относительно ваших намерений, вы повторяете и одобряете все его суждения, – так что вполне понятно, ради какой цели вы с таким страстным желанием просили епископа Альгеро{546} добыть для вас у папы бреве{547}, позволяющее вам читать книги Лютера. Ибо и безо всякого бреве вы так хорошо в них поднаторели, что дерзаете рассуждать, как полезно было бы изменить многие древние установления Церкви и отвергнуть многие вещи, утвержденные на соборах. И можно понять: то, что говорите вы о статуях и мощах святых, говорит на самом деле Лютер; равно как и о том, что клирикам нужно вступать в брак, о том, что доходы Церкви должны распределяться рукою мирян, что следует отменить бо́льшую часть празднуемых ныне праздников, дозволить есть мясо в пятницу и субботу, в навечерия праздников и в Великий пост, о том, чтобы сделать каждого епископа папой в своей епископии, – все это и многие другие вещи, похваляемые вами, суть в чистом виде учения Лютера.

Но не хочу углубляться далее в эти предметы; ибо хотя защита дела Церкви и христианской религии – долг любого доброго человека, тем не менее теперь я предоставляю это дело тем, кому оно специально поручено, чтобы не брать на себя чужие обязанности{548}. Я хотел бы перейти к тому, что касается личности папы, о котором вы говорите столь неуважительно, с такой злобой, что не знаю, можно ли христианину, оставаясь в пределах меры, говорить так даже о турке. Эту часть я оставил напоследок, чтобы лучше закрепить ее у вас в памяти. Здесь вы оправдываетесь двумя средствами: одно из них – сама тема, которая вас якобы вынудила, а второе – то, что вы «не можете оправдать императора, не обвинив папу». На первое я вам отвечу следующее: если тема вашего «Диалога» – злословие в адрес папы (как ясно видно и как вы сами сознаетесь), то за нее вам не следовало браться, ибо понтифики священны. И столь разнузданное злословие не допускается нигде и ни в какие времена не допускалось никаким законом. Даже и древних комиков, таких как Аристофан, Евполид, Кратил, Луцилий, упрекали в том, что они, бичуя пороки, указывали на лица; и наша сатира, происходящая от той комедии, тоже бичует пороки, но на лица не указывает. Вам также подобало бы знать, что законы вашей страны сурово карают тех, кто пишет сочинения, направленные против кого бы то ни было. И когда это так, вам кажутся честной и похвальной темой для вашей книги яростные нападки на папу, да еще с такой злобой, с такими вымыслами и столь явной ложью? Все лишь ради того, чтобы показать вашу ненависть и безрассудство?

Итак, чтобы уже сделать очевидным для всякого, что книга ваша наполнена обманами, в ее начале вы отнекиваетесь, говоря, будто ничто из сказанного в книге не говорится в осуждение достоинства и личности папы, так как подобает чтить достоинство каждого, а о личности вы не сумели бы сказать дурное, даже если бы хотели, – но тут же прибавляете, что разгром Рима произошел оттого, что папа пренебрегал исполнением своего долга, но делал противоположное ему, что он хотел воспретить императору отправлять правосудие, что он старался на погибель христианскому миру ради увеличения своей земной власти, что он поступал во всем противно учению Иисуса Христа и что по этой причине не может быть даже просто христианином, а тем более папой. Вы приписываете ему все поджоги, разрушения, убийства, святотатства и прочие нечестия, совершенные не только в Риме, но даже и в Ломбардии, сравнивая его с Нероном, Дионисием и Иродом, жесточайшим образом порицая помогавших ему делать столь отвратительные дела, и, призывая во свидетели Иисуса Христа и Его кровь, расцвечиваете риторическими красками эти злодейства, совершенные, как вы утверждаете, по его вине. И вы считаете, синьор Вальдес, что в этом нет злословия? Вы считаете, что остались верны тому, что пообещали в начале «Диалога»? Вы думаете, что это и есть «уважать достоинство и лицо папы»? Вы верите, что хорошо прикрыли вашу ложь в остальной книге тем, что высказали в самом ее начале ложь столь бесчестную и явную?

Но нет необходимости извинять то, что извинительно в глазах всех добрых людей. И я считал бы себя оскорбившим папу, если бы принялся защищать его в том, в чем вы безрассудно его обвиняете. Даже подвергнувшись столь тяжкому удару судьбы, его святейшество не до такой степени несчастен, чтобы чистота его жизни и его святые устремления не были хорошо известны людям добрым и всем, чьи глаза не закрыты завесой злобной зависти и ненависти к христианской вере, – ненависти, так ослепившей ваш рассудок, что вы не сумели отличить правду от лжи. Я хочу ответить лишь на некоторые пункты, на которые вы особенно напираете, чтобы люди, неосведомленные в этом, не оказались обмануты.

Во-первых, скажу, что между папой и императором не было противоречий, как вы ложно утверждаете, и что папа никогда не желал войны ни с императором, ни с кем-то другим и ничем не хотел обидеть императора, но лишь имел намерение осудить неслыханные дерзости и вымогательства, которые творило войско его величества на землях Церкви, то есть в Парме, Пьяченце и в остальной Ломбардии. А о том, сколь они были невыносимы, насколько выходили из всяких границ, свидетельствует разорение самого цветущего города, который только был в мире в наши времена, Милана. Еще и потомки будут помнить, что этот город, бывший щитом для войска императора против его врагов, оборонявшийся с такой верностью ему и с таким упорством против них, вынесший столь жестокую осаду, голод, разруху, столько смертей, – был после этого так бесчеловечно разграблен и разрушен самим же императорским воинством, что его жители как милости просили себе права уйти из него навечно, покинув имущество, дома, древние очаги, родной край. Правда заключается в том, что папа желал обуздать это войско, ради чего заключил союз с Францией и венецианцами, полагая, что у него не остается другого выхода. И что это правда, вот вам самое ясное доказательство, какое только можно представить.

Когда дела складывались так, что папа занял значительную часть Неаполитанского королевства, и его флот стоял у Неаполя, а войска его и его союзников были целы и невредимы, он позаботился о перемирии с вице-королем Неаполя Шарлем де Ланнуа{549}, с намерением лично прибыть в Барселону для переговоров с императором о всеобщем мире. Но, в силу превратности фортуны, последствия этого перемирия оказались плохими, а его прибытие в Барселону – сорвано тем бедствием для нашей религии, о котором говорить будут всегда, но не так, как говорите вы. И когда папа условился с вице-королем о тех владениях, которые тот держал от лица императора, когда уже выполнил соглашение, вернув Аквилу и Салерно, отведя флот и разоружившись, как тот, кто чувствует себя в безопасности, – тут на него и налегло императорское войско во главе с герцогом де Бурбоном{550}. И всем известно, каким образом это было. И поскольку, возможно, вы, вместе с иными подобными вам, скажете, что папа заключил перемирие не затем, чтобы ехать в Барселону, спрошу вас: а зачем тогда он это сделал? Ибо если он имел намерение досадить императору, то странно, что он, находясь в благоприятных обстоятельствах и имея в войне успех, будучи понуждаем со стороны союзников протестами и угрозами, отказался биться до победы, которую уже держал в руках. Ибо, как известно, он не только разоружился и отдал все, что захватил, но и предлагал деньги императорскому войску.

Таковы были условия перемирия, которое вы так очерняете, говоря, будто оно было оскорбительным для императора и роняющим его честь. И я вовсе не в силах понять, каким образом ваш тонкий ум сделал подобный вывод. Вы говорите, что папа заключил перемирие, зная, что император не сможет прокормить свое войско восемь месяцев без денег, если оно не воюет, и поэтому ему было необходимо, чтобы оно разошлось, и тогда папа рассчитывал его уничтожить? Но это мнение мало того что ложно, но и достойно смеха, потому что в течение восьми месяцев, на которые заключено было перемирие, папа, понятное дело, или приехал бы в Барселону, или бы не приехал. Если бы он приехал, стало бы ясно, что он не хочет уничтожить войско императора; а если бы не приехал, то я утверждаю, что перемирием он не смог бы нанести никакого вреда или помехи императорскому войску, но скорее оказал бы ему много блага и пользы. Потому что, во-первых, папа дал бы ему денег, а кроме того, из четырех неприятельских войск, противостоявших императорскому, увел бы одно – свое, и остались бы только три. Поэтому неосновательно говорить, будто императорское войско не могло прокормиться, если бы не вело войну в течение этих восьми месяцев: вполне могло оно воевать в свое удовольствие и даже лучше, чем раньше, не имея такого сопротивления. Могло сражаться с французским войском или же с венецианским и флорентийским, завоевывать города и так кормиться, тем более когда папа, как я уже сказал, снабдил его деньгами. Но если мы не хотим отрицать совершенно очевидное, папа твердо решил ехать в Барселону и уже дал распоряжения в Риме о том, что должно делаться во время его отсутствия, то есть был полностью нацелен на мир. И, желая увидеть его достигнутым, не уклонялся ни от опасности на море, ни от изнурения дальней дорогой, ни от какой другой тяготы, так что не папа был препятствием к миру, а те, которые считали себя имеющими мало, а хотели – любым способом – иметь много, и ради этого нанесли бесчестие императору, под прикрытием имени его величества учинив дело, неслыханное по своей чудовищности.

Но не имей мы даже других доказательств того бесконечного желания мира, которое было у папы, – дела, совершенные им по выходе из тюрьмы, дают понять, что́ было у него на душе до того, как он в нее вошел. Ибо, претерпев от императорского войска столько оскорблений, сколько я и при желании не смог бы исчислить, он все их забыл ради любви к Иисусу Христу. Поскольку искать отмщения обидчикам казалось ему препятствием к миру, он по доброй воле их простил – и не тогда, когда кто-то мог бы сказать, что он прощает их против воли, но когда эти его обидчики были теснимы французским войском и находились в большой нужде, терпя осаду в Неаполе. Притом что французы, венецианцы и флорентийцы не только побуждали, но принуждали его и даже грозили, одновременно делая ему всевозможные предложения, он не уклонился от своего первоначального намерения, но избрал за лучшее претерпеть страдание, остаться на милость французов, лишиться земель, которые у него отняли венецианцы, жить вне своего отечества, в нищете, без власти, нежели дать повод к новой войне. И в то же самое время он послал своих нунциев к императору, прося и умоляя его принять попечение о мире и покое всего христианства, а также написал к королям Франции и Англии, предлагая все средства, которые представлялись его святейшеству возможными для достижения этого.

И вы считаете, синьор Вальдес, что тем самым папа «творил дела, противоположные его обязанности»? Вы считаете, что это и есть «воздавать злом за добро», «разжигать новую войну», «сеять несогласия между согласными»? Ведь вы же говорите, что он именно это и делал? Вы думаете, что тот, кто не является подражателем Христа, смог бы простить столько обид и бесчестий, – когда его столько держали в неволе, как разбойника; когда он не мог ни есть, ни пить, ни спать иначе как по воле стерегших его посреди охватившей город заразы? Когда его принуждали давать бенефиции тем, кто убивал его клириков (по какой причине эти бенефиции и оказались праздны)? Давать отпущения по требованию любого подлого солдата из императорских войск? И все это при ежедневных угрозах, что его отведут в Гаэту, или убьют, или повесят заложников{551}, или сожгут и до конца опустошат Рим? Когда он видел, как у него на глазах разграбляется дворец Святого Петра и весь Рим, а из него тем временем выжимали громадную сумму денег? Видел, как разрушается замок и все укрепления святой Церкви, а его насилием заставляли производить в кардиналы и продавать церковное имущество для оплаты войска, которое не пошло освобождать Гроб Христов в Иерусалиме, но пришло в Рим разрушать гробы апостолов и мучеников и проливать кровь в жесточайших пытках и невиданных способах убийств?

И вы думаете, спрашиваю вас, синьор Вальдес, что папа, выдержавший все эти гонения столь терпеливо и, когда его раны еще кровоточили, выказавший такое самообладание, не стал искать отмщения, но приложил все усердие к достижению мира и к тому, чтобы его врагам, столько его истязавшим, не причинилось никакого зла, – вы думаете, такой папа достоин, чтобы его называли зачинщиком и поджигателем новой войны? Чтобы говорили, будто он вступил в сговор с королем Франции на погибель христианству; будто он разрушил и разорвал мир между императором и королем Франции; будто по его вине Венгерское королевство подверглось нападению турок; будто, напоминая его величеству о необходимости военных приготовлений против турок, он в то же самое время секретно готовился к войне против его величества; и будто один он несет вину за разорение Рима? Вы думаете, что этот папа настолько обезумел, что хотел кусать и грызть собственные члены? И что сын поневоле должен был связать отца, чтобы тот его не убил? Думаете, что если отец, имея некое несогласие с сыном, возвращает ему взятую у него часть его имения и, видя его идущим навстречу, повергает оружие на землю и, безоружный, спешит к нему, чтобы обнять, – что отец тем самым грозит сыну убийством? Вы полагаете, что его достойно приравнивать к Нерону и тирану Дионисию, как вы и делаете?

Откуда выкопали вы, будто папа давал другим инвеституры на страны, принадлежащие императору? Откуда узнали вы, что это папа впустил короля Франции в Италию? Что императору никогда не удавалось добиться от папы, чтобы он оставался беспристрастным и нейтральным и не стремился к нарушению мира? Зачем вы это говорите, когда весь мир знает, что он никогда не призывал ни к чему другому, кроме мира, и что только за этим послал кардинала Сальвиати в Испанию?{552}

И кто вам наплел, будто папа и слушать не хотел убеждавших его договориться с Бурбоном? Ведь всем известно, что при первой же возможности он согласился с переданным ему во Флоренции запросом Бурбона в придачу к шестидесяти тысячам дукатов, которые войско обязывалось возвратить, добавить сорок, а потом еще пятьдесят. Папа согласился на все, хоть и не знал, откуда взять деньги, чтобы угасить пожар войны, – но и этих сумм оказалось мало. Кто дал вам право так бесстыдно лгать на папу и на многих благородных господ, которых имена вы и произносить недостойны? Что это за самомнение, что за скотская наглость – думать, что вам позволено говорить все, что взбредет на ваш злобный ум, не ожидая ни наказания, ни даже простого возражения?

И вы еще дерзаете писать мне, что не можете не сетовать на то, что я ложно представил императору содержание вашей книги, прибавляя, будто никогда бы не подумали, что я могу так оскорбить вашу честь, и вы знаете, что меня ввели в заблуждение. А я почитаю оскорблением то, что вы вообразили, будто я, христианин, к тому же состоящий на службе у его святейшества, стерплю от вас или от кого угодно речи о нем, полные такого бесчестия, на какое решились вы. И дивлюсь вашей мысли, будто я должен беречь вашу честь, потерянную вами еще прежде вашего рождения, больше, чем честь папы, честь христианской религии и мою собственную. Вы еще скажите, что ничего не знаете о том, какое упорство встретил я в вас, – когда сами же признаете, что я послал к вам своего секретаря Габриэле с целью отговорить вас от продолжения затеянного вами дела. На вопрос, исполнили ли вы мою просьбу, отвечает сама книга, о которой я «не мог быть хорошо осведомлен» лишь в том случае, если в ней содержится что-нибудь, кроме зла.

Но я прекрасно осведомлен о вашей злонамеренности: ведь, чтобы обмануть и ввести в заблуждение, как то в вашем обычае, вы, уже напечатав книгу и разослав ее в Германию, Португалию и другие страны, говорите, будто хотите ее исправить. И, примешивая к невежеству злокозненность, говорите, будто намерены сделать это, чтобы услужить мне, – словно вы по милости и доброте вашей согласны оказать мне такую любезность, а не потому, что разум или долг требуют этого. А позже прибавляете, что хотите оставить все, как написали. Хорошо ли согласуется сохранение уже написанного с желанием исправить его? Но я, со своей стороны, обманывать вас не собираюсь и обещаю, что буду снова говорить с императором, и уверен – его величество выступит против вас настолько явно, что каждый узнает: ваше богохульное сочиненьице (вы ведь сами называете его сочиненьицем) ему не по сердцу. И тогда посмотрим, поможет ли вам ваше оправдание. Вы обнаружите тогда, что гораздо вернее и основательнее смогут сказать наказывающие вас, что справедливость принуждает их выбить из вас эту гордую спесь, нежели говорили вы, будто «тема принуждает вас» лживо чернить того, кого обязаны вы почитать и слушаться как главу всего христианства, коль сами вы христианин.

Уж если родились вы в столь злую минуту и, может быть, от природы так дурно созданы, что, повинуясь инстинкту, не можете удержаться от злоречия и лжи, выставляя наружу всю злобу, что имеете на сердце (впрочем, эта злоба и без слов видна в бледности вашего отвратительного лица, в ваших ядовитых глазах, в натянутой улыбке, в которой будто постоянно дышит предательство), – тогда стоило вам избрать для хулы предмет менее важный и поступить как те, что забавляются стрельбой из арбалета и ставят мишень там, где не ходят люди. Но вы поставили ее там, где вам казалось более удобным оскорблять, и направили в самую середину множество стрел, которые могут отскочить и вернуться к вам.

Надеюсь, этого достаточно для ответа на ту часть вашего послания, где вы говорите, что сама тема книги принудила вас говорить дурно о папе: я же заявляю, что не приличествовало вам браться за такую тему.

Вам не стоит удивляться, что я не смог ответить вам без сильного негодования и скорби. Для меня слишком нестерпимо, чтобы такой дрянной червяк, как вы, имел в себе столько яду, что воображал бы себя способным похоронить все труды тех, кто упорно пытается водворить в христианстве мир, – то, чего и я желаю больше всего на свете, и сам, чтобы однажды увидеть, как это совершится, понес множество трудов, разнообразными путями делая все, что в моих силах, ради этой цели. Потому я и предан ей по-особенному, и заинтересован в ней больше других, и не могу не чувствовать сильнее других боль и страдание от того, что столь великое благо подвергается опасности: ведь даже от самого ничтожного человека может подчас произойти большое зло. И, как я уверен, тот, кто рассмотрит причины нынешних бедствий Италии, обнаружит, что начало их было даже мельче, нежели то, которое вы вашим диалогом приготовляетесь дать новому мировому раздору.

Перехожу к другой части вашего «Диалога», где вы говорите, что, желая оправдать императора, не можете не обвинить папу. Эта ваша посылка меня весьма изумляет, и я чем больше над ней думаю, тем больше запутываюсь. Ибо вы не называете того дела, в котором не можете оправдать императора иначе как только обвинив папу; однако совершенно ясно, что это разгром Рима, за который, как вы в начале «Диалога» говорите, император не несет никакой вины. У тех, кого обвиняют, имеется лишь два способа оправдаться: первый – отрицать то, что ему вменяют в вину; второй – признавая это, утверждать, что они поступили по праву или по крайней необходимости. Ясно, что и император перед теми, кто обвинит его в злодействах, совершенных в Риме, не может оправдаться иначе как только или одним, или другим из названных способов.

Итак, если вы хотите оправдать его по первому, негативному способу – то есть утверждая, что он не разорял Рима и не одобрял этого (как вы и говорите в начале вашей книги), – то, конечно, такое оправдание не дает повода к обвинению папы; это очевидно каждому. Стало быть, вам остается оправдывать его, признавая, что он сделал то, в чем его обвиняют, но сделал это справедливо и не без оснований. Только в этом случае обвинение папы будет согласно с вашим намерением оправдать императора, которое вы выказываете еще и когда говорите о несогласии между императором и папой. Иного заключения из вашей посылки, на мой взгляд, вывести нельзя. И меня удивляет, откуда берется ваше двоемыслие и что вас заставляет в данном случае противоречить самому себе.

Но по зрелом размышлении представляется следующее: сами сознавая, что в вашем «Диалоге» только то и правда, что император не виноват в случившемся в Риме, вы пожалели, что высказали ее, и поэтому решили переписать по-новому в вашем письме. Ибо, имея такую любовь ко лжи, что она кажется вам украшающей ваш «Диалог», вы, наверное, страдали от этой единственной правды и огорчались от того, что для вас больше силы имеет ненависть к правде, присущая вам искони, чем честь императора. Ведь вам, как и любому, этот государь известен как великий друг правды, который скорее согласился бы остаться без оправдания, чем оправдываться ложью, – тем более что придуманное вами оправдание настолько бесчестно для его величества, что может быть скорее названо обвинением, чем оправданием.

Так почему же вы не говорите чистой правды, без примеси обмана: а именно того, что император не приказывал и не одобрял злодейств, совершенных в Риме, ни против папы, ни против кардиналов, но, напротив, был крайне огорчен этим? Сказав эту истину, вы не будете принужденным обвинять папу, и вам не потребуется лгать так бесстыдно, как вы это делаете, и не нужно будет говорить вещей неправдоподобных и до того противоречивых, что они исключают друг друга. Ибо вашей посылкой, сделанной в письме, вы явно признаете, что император действовал против папы, а в диалоге пишете, что он не приказывал и даже не знал ничего о том, что учинили в Риме.

Вы пишете далее в том же «Диалоге», что император не наказывает злодеев потому, что «не хочет воздавать злом за доброе дело», считая, что разорение Рима было делом скорее Божьим, чем человеческим. Таким образом, утверждается, что даже если разорение произведено не по приказу императора, то он, во всяком случае, согласился с ним, сочтя за «доброе дело». Относительно этой двусмысленности я не могу разобраться, каково было ваше намерение. И поскольку вы изначально поставили себе целью обвинять и злословить папу, а это может происходить лишь от ненависти, которую вы питаете к христианской религии, то я не хочу больше распространяться об этом, оставляя это на суд Божий, а также тех, в чьем ведении находятся такие дела. Думаю, вы скоро перед таким судом предстанете.

Но я не могу смолчать о другом. Никак не возьму в толк, чего ради вы хотите своими выдумками заставить людей верить лжи и обману о таком добром монархе, как император, когда известно, что его величество не только не повелевал и не одобрял злодейств, произошедших в Риме, но воспринял их с величайшей скорбью и засвидетельствовал это многократно в публичных беседах, когда с кем-либо заходила об этом речь. Он сказал это послам французского короля, короля Англии, венецианцам и флорентийцам, не раз писал об этом собственноручно папе в письмах, полных милосердия и сыновней любви, и, соболезнуя о заключении папы, послал гонцов с приказом его немедленно освободить. Если такова правда, зачем вы пытаетесь убедить мир, будто все эти проявления скорби, все эти слова – одно притворство? Зачем вы хотите, чтобы на императора были возложены грехи его войска? Зачем вы хотите, чтобы его считали обманщиком, имеющим одно на языке, а другое на уме? Смотрите, синьор Вальдес: ни о чем так усиленно не хлопотали враги императора, как убедить мир в том, что пытаетесь доказать вы. А вашим словам будет оказано куда большее доверие, чем словам тех, которые ищут очернить его любым способом, хоть правдой, хоть ложью.

Так что же толкнуло вас на это? После долгих размышлений я не нахожу и не могу вообразить ничего другого, кроме того, на что уже указывал выше: поскольку главная цель вашей книги – очернение папы, то причина, заставившая вас избрать эту цель, – не личная ненависть к его святейшеству, но ненависть к христианской религии вообще. Именно отсюда возникло в вас крайнее желание воспрепятствовать миру и снова разжечь вражду между папой и императором, чтобы увидеть новые разрушения и пагубы на небесах и на земле. Вы, вероятно, думаете этим оставить по себе память среди людей: ведь о тех, кто делает безмерно много зла, говорят не меньше, чем о сделавших великое добро. И если нашелся некогда тот, кто ради славы поджег храм Артемиды Эфесской, то не удивительно, что вам ради гораздо большей славы захотелось поджечь целый мир.

Ибо, положа руку на сердце, с какой другой целью можете вы говорить, будто император по праву может отнять земли у Церкви, низложить папу, лишить его государства и власти и этим сослужить великую службу Богу? Ради чего другого вы всяческой ложью пытаетесь убедить императора, будто его святейшество самый вероломный обманщик и злодей на свете и ни о чем другом не думает, как только нанести удар по его величеству, и в конечном счете объявляете его не только не папой, но даже и не христианином? Для чего эти злобные слова, для чего эти извращения истины? Лишь для того, чтобы, с одной стороны, папа из-за ваших слов, думая, что император намерен захватить государство Церкви и имеет столь низкое мнение о нем, какое вы хотите ему навязать, ни в чем не доверял императору и отнюдь не был расположен к дружбе с ним и чтобы уже просто от отчаяния пошел на всякие крайности, к которым отчаяние приводит. С другой стороны, чтобы император, видя такое поведение, тоже постоянно подозревал его святейшество и чтобы оба они, ожесточенные, постоянно всеми способами вредили друг другу, а тем временем кардиналы и христианские монархи, видя папу в плену, лишенным государства и власти, а Христову Церковь в смятении, решились во Франции, в Англии, или в Германии, или в любом другом месте поставить нового папу. И так совершился бы новый раскол в наше смутное время ересей и войн, и христианский мир распался бы окончательно, и открылись бы ворота туркам и маврам, и они бы вторглись в Италию, Испанию и куда еще им будет угодно, не встречая ни малейшего сопротивления.

Вполне понятно, что ваши замыслы и желания клонятся к этой цели и что для достижения их у вас не нашлось иных средств. Ибо, как любому известно, повода ко всяким бедствиям – тем, что уже миновали, и тем, что еще продолжаются, – всегда искали лукавые души, старавшиеся убедить, с одной стороны, папу, что император хочет отнять у него Рим и все земное владение Церкви, сокрушить всех государей и властителей Италии и править тиранически, – тогда как другие, с другой стороны, убеждали императора, будто папа не хочет, чтобы он имел такое величие, и ради этого договаривается с Францией пойти на него войной, отнять у него Неаполитанское королевство и герцогство Миланское и вообще лишить империи, используя против его величества любые средства, духовные и мирские. И с таким тщанием сеял дьявол ненависть и раздор, что и совершились те дьявольские дела, которые все мы видели.

Теперь же, когда начинает являться истина и видятся многие знаки благоволения папы к императору, как и его величества к папе, – подобно морякам корабля, разбитого долгой и опасной бурей, которые, завидев вдали гавань, вновь надеются на спасение, весь христианский мир, и особенно истерзанная и разоренная Италия, обретает толику надежды на успокоение. И каждый поступает согласно своей природе: как огорчаются злые от этого начатка добра, так радуются ему добрые. Как добрые и духом, и всеми силами тела и чувств подвизаются о том, чтобы совершилось благо, так злые употребляют любые хитрости, любые козни, любые обманы, чтобы пожар войны, с ее разрушениями и пагубами, не только не угасал, но только больше разгорался.

Боюсь, что вы – один из тех, кому не хотелось бы видеть конец терзаний христианского мира; а причину этого я не знаю, чему приписать, кроме ваших внутренних качеств. Не думаю, что это Бог дозволил вам быть таким и чтобы от этой вашей злой воли произошло некое благо, – как, по вашему мнению, Он дозволил то, что связано с Лютером, – и надеюсь, что недостанет у вас силы исполнить ваши злые желания. А император, уже положивший начало исцелению христианского мира освобождением папы, и далее послужит Богу, воздавая Ему за те великие милости, которые Бог ему подал и будет подавать ежедневно, и будет действовать так, что удостоится получить еще намного бо́льшие милости, вкупе со столь великой всемирной славой, какой не имел еще ни один государь. А вы, злобные души, служители дьявола, будете по-прежнему грызть самих себя от ненависти и зависти при виде любого добра, совершаемого в мире.

В вашем письме, написав, что не понимаете, какое такое упрямство нашел я в вас, вы все же подтверждаете, что оставите все, как написали. И я уже не удивляюсь тому, что вдобавок к другим вашим качествам вы еще и безмерно упрямы, и решительно упорствуете во зле, во всяком деле доказывая вашу злонамеренность поступками, которые под стать вашим словам.

Я не знаю, какое еще свидетельство нужно о жизни того, кто оправдывает святотатства, убийства, поджоги и разрушения, кто говорит, что разгром Рима и церкви совершился для блага христианства, и хвалит подвергавших папу и кардиналов такому бесчестию, что души добрых христиан трепетали, представляя, что так могли поступать разве что турки. И раз уж вы хотите оставить все, как написали, я прямо сейчас представляю себе суд, перед которым вы будете доказывать, что поднявшие руку на папу и кардиналов не только не заслуживают отлучения, но достойны славы и оказывают услугу Богу и что весь христианский мир им обязан, а канонист, который с этим не согласен, показывает свое скудоумие; что гораздо лучше папе оставаться в руках императора, а его освобождение, напротив, повлечет за собой зло; что если держать его в плену, то мудрые и разумные будут считать это великим добром, славя благоразумие и доблесть его величества, а осуждать это будут одни простецы и невежды, заблуждениям которых нельзя потакать. По-вашему, стало быть, все, умолявшие императора отпустить папу, все, принявшие как великую скорбь его пленение и разгром Рима, – это заблуждающиеся простецы и невежды, и даже сам император, услышавший их и исполнившийся скорби, оказывается невеждой.

Видите вы, подлый и бесстыжий, что обвиняете всех добрых людей? Я сам могу поклясться, что зрил по этому случаю слезы всех прелатов, всех синьоров, всеобщую печаль и общий траур по всей Испании. И хоть я получил столько чести и любезности от этого превосходного народа, что никогда их не забуду и уже не могу считать себя в меньшей степени испанцем, чем итальянцем, более всего прочего обязывает меня зрелище всеобщей скорби и сострадания, которые испытывали великие и малые, мужчины и женщины, знатные и незнатные, бедняки и богатые – словом, люди всякого рода – от разрушения Рима и бедствий, перенесенных папой. И только вы, с несколькими подобными вам, при этом столь горьком гонении, когда скорбели даже неразумные звери и скоты и самые камни, – только вы радовались разрушению мира и с невиданной жестокостью вместо сострадания, этой единственной утехи несчастных, захотели воздвигнуть ненависть против жалких остатков, уцелевших от Рима и церкви после пожара, подражая злобным словам тех преступных иудеев, что говорили Пилату, побуждая его осудить Спасителя на смерть: «Если отпустишь Его, ты не друг Кесарю!»{553} Уподобляясь им, вы не только говорили, но и писали, что если император отпустит папу, то не сможет оправдаться и оставит по себе дурное мнение среди людей. И вы, мол, не знаете, что скажут о нем в будущем и какой ответ он даст Богу за то, что не смог использовать столь удобную возможность сослужить Ему службу и сотворить благо, достопамятное для христианского мира.

Неужели вы сами не сознаете, каким оскорблением миру будет оставить вас жить на земле? Были ли когда сказаны более гнусные слова? Был ли когда дан более преступный совет какому-либо государю? Какой зловредный язык осмелился когда-либо произнести что-то более бесчеловечное и зверское? Вы же, реформатор уставов и обрядов христианства, новый Ликург, новый законотворец, исправитель признанных святых соборов, новый цензор человеческих нравов, проповедуете, чтобы император реформировал Церковь, держа в плену папу и кардиналов, и что этим делом он не только сотворит службу Богу, но и себе приобретет в мире бессмертную славу? И хотите побудить его к такому нечестивому и преступному делу, сравнивая с Иисусом Христом и утверждая, что если он это совершит, то люди будут вечно говорить: «Иисус Христос основал веру, а император дон Карл V – восстановил».

Ах вы, дерзкий кощунник, адская фурия! Вы, стало быть, еще осмеливаетесь глаза поднимать? Дерзаете показываться перед людьми? И не боитесь, что Бог пошлет с неба молнию и сожжет вас? Не боитесь, что самые темные духи, обитающие на дне адской бездны, утащат вас из мира? Готовьтесь же, ибо божественное правосудие не оставляет столь омерзительные грехи безнаказанными. Поверьте, вороны выклюют ваши зловредные глаза раньше, чем они увидят столь желаемое вами зло, и собаки изгложут мерзкий язык, который вы использовали как орудие, чтобы поджечь мир, раньше, чем вам удастся побудить императора сделать что-то, что не является служением Богу. Так что оставьте на это всякую надежду; ибо его величество, следуя своему благоразумию и рассудительности, доверяя членам своего королевского совета и преподобнейшим прелатам, монахам, грандам и сеньорам Испании, в один голос просившим его величество об уврачевании столь великого зла, познал, в чем состоит истинное восстановление нашей веры, и освободил папу, и возвратился к той любви и тому сыновнему послушанию перед его святейшеством, которое никогда не прерывалось, но встретило некое препятствие – не по вине кого-то из них двоих, а по дьявольскому действию и наущению подобных вам лукавых душ – таких, полагаю, как те, что хвалят ваш «Диалог», а не таких, кого хотите вы увлечь за вашим суждением. И вы ни за что не уверите меня в том, что, как пишете в вашем письме, господин великий канцлер{554}, и господин Хуан Мануэль{555}, и многие богословы видели и одобрили вашу книгу. Ибо, как прекрасно известно, господин канцлер постоянно побуждал императора к тому самому, что его величество и исполнил на деле; то же самое и дон Хуан Мануэль, и оба они оплакивали разрушение Рима как бедствие всей Италии{556}. А что касается богословов, поименованных в вашем письме, которым «Диалог» якобы понравился еще больше, чем вам самому, и они хвалили, одобряли его и, желая иметь копию, настаивали на его напечатании, – могу засвидетельствовать, что некоторые из них отзывались мне весьма дурно и о вас, и о вашей книге; и, оскорбленные тем, с какой наглостью вы лживо прикрываете ваше преступное суждение их авторитетом, возможно, еще вознегодуют о том куда сильнее, чем вы можете вообразить.

Но вернемся к вам, чтобы вы узнали, как быстро обнаружилось и стало всем известно ваше злобное невежество. Вы с великими угрозами предсказывали дурные последствия от освобождения папы. Но теперь его святейшество вот уже много месяцев находится на свободе. И при всех потрясениях, совершающихся в Италии, когда войско императора находится в большой опасности и, кроме самого Неаполя, все Неаполитанское королевство – в руках французов, которые одерживают верх, как того и опасались, – при всем этом, сделайте милость, скажите: какое зло последовало от освобождения папы, какое затруднение для христианского мира, для Италии, для войска императора, для кого-нибудь лично? Ответьте, вы, новоявленный пророк бед, якобы грядущих в наказание за доброе дело, и бесславия, грозящего императору, если он не обрушит мир, как вы ему советуете.

Думаю, вы и сами ясно видите улики, свидетельствующие о вашей злонамеренности; но вы столь бесстыдны, что упорно желаете «оставить все, как написали» и, кажется, не только не боитесь наказания, но ожидаете даже награды за ваши религиозные сочинения. И я уверен: великодушие папы и императора столь велико, что они, возможно, простят вас за относящееся к ним, за то оскорбление, когда вы без вины выставили их обоих самыми нечестивыми и жестокими тиранами на свете; но не подобает, чтобы тот или другой простили вам оскорбление, нанесенное Христу и всей нашей религии. И даже если бы они решили оставить без наказания ваш проступок, не желая думать о столь презренном субъекте, как вы, – поверьте, этого не допустит народ, и сами камни поднимутся с земли, чтобы побить вас, прогоняя из Испании. Ибо эта христианнейшая нация ненавидит и преследует еретиков; и было бы ни с чем несообразно с великим тщанием разыскивать и карать еретиков тайных, а потом терпеть открытых. Так что идите и несите вашу заразу куда-нибудь еще, например в Германию, ибо ваш «Диалог», посланный впереди вас, уже проложил вам путь туда, где вы с радостью будете приняты Лютером и его последователями; но не надейтесь заразить, подобно паршивой овце, все это стадо Христово, о здравии которого хорошо печется его пастырь.

До сих пор вы своим лицемерием обманывали тех, которые могли подозревать, что в вас все еще жив корень заблуждений ваших предков; но не думайте, что, обнаружив себя, вы добьетесь уважения; ибо не замедлят в исполнении своих обязанностей господа инквизиторы, которых в начале вашего «Диалога» вы называете фарисеями и суеверами, говоря, что вам известно, какие пойдут о нем лживые толки. Но они-то как раз и вынесут суждение весьма правдивое. И выйдет на поле обвинитель, раскрывающий ваши тайные чаяния, и не будет вам защиты от Иисуса Христа, на которую вы надеетесь, ибо Христос не защищает своих врагов и не восполняет своей благодатью недостатки тех, в ком нет доброй воли, а отдает их под меч правосудия.

Вот тогда вы и увидите, хорошо ли вы сослужили обещанную вами тройную службу, и на пользу ли пошло славе Божией, спасению Его народа и чести императора ваше лютеранство. А равно и то, что вы вносите новшества в христианскую религию, изменяете постановления древних и одобренных соборов, не уважаете обычаи и обряды Церкви, употребляемые в течение многих веков, и убеждаете в том, что разрушать города, грабить и сжигать церкви, вытаскивать монахинь из монастырей и насиловать их, пытать и убивать не только простых христиан, но и священников, держать в плену папу – величайшее добро и служение Богу. И то еще, что вы разжигаете новую войну и повергаете папу в отчаяние, и желаете побудить императора к захвату Государства Церкви{557}, и уверяете весь мир, будто его величество повелел и одобрил разорение Рима, и зло, произведенное там, считает Божьим делом, и лишь обманул папу под прикрытием добрых слов и притворной дружбы. И то, наконец, что вы порочите, называя невеждами и неразумными всех синьоров и прелатов Испании, как и прочих, умолявших императора освободить папу.

И так как в другом месте вы говорите, что испанцы, к которым вы обращаетесь, столь разумны и рассудительны, что разберутся в любом вопросе, каким бы трудным он ни был, я очень верю, что распознают они и ваше злое намерение и достойно его покарают. А поскольку в конце «Диалога» вы приглашаете архидиакона перейти в церковь Сан-Бенито, чтобы завершить там вашу духовную беседу, будем считать это предзнаменованием: к вашему лицу прекрасно идет «сан-бенито»{558}, и в нем, вероятно, вы и закончите жизнь. Ведь, учитывая ваше упрямство, надо ожидать, что вы скорее будете держаться за последние слова вашего письма (где говорите о желании «оставить в нем все, как написано»), чем за первые (где вы притворяетесь, будто хотите его исправить); так что упрямством вы проложите себе путь к наказанию, а не исправлением – к помилованию.

П. Епифанов

Крупицы человечности: Бальдассаре Кастильоне и книга его жизни

Памяти Анны Ильиничны Хоментовской{559}

Если наш читатель и никогда не был в Лувре, но хотя бы однажды внимательно просматривал альбом работ Рафаэля, то наверняка помнит портрет Бальдассаре Кастильоне. Он всегда приковывает внимание, хотя и не сразу удается определить, чем именно. Проходит какое-то время, пока зритель осознает, что перед ним повторение композиции леонардовской Моны Лизы, написанной примерно десятью годами раньше: тот же треугольник фигуры, тот же градус ее поворота, знакомый жест сложенных рук. Сходство и в то же время различие, способное навести на мысль о вызове молодого художника старшему. Не в мастерстве, не в технике, но в самой концепции портрета и стоящей за ним творческой мысли.

Загадке, игре, развоплощенности Джоконды противостоят человечность, ясность, деловитая серьезность, приземленная, но словно «уютная» плотность; обстановке внеисторического мифа или сновидения – ощущение документальности, «здесь и сейчас»; поэтической сублимации – прозаизм, отдающий чем-то домашним. Зритель чувствует, что Кастильоне немного засиделся перед мольбертом художника, но как человек, не привыкший раздражаться, да еще и увлеченный рождением картины, готов потерпеть. Зимы в Риме пятьсот лет назад были холоднее, чем теперь, и он оделся потеплее, чтобы не замерзнуть в нетопленой мастерской; по беличьему меху рукавов его камзола хочется провести пальцем; жест сомкнутых на животе рук перестает быть иероглифом или символом, как у Джоконды, но передает скрываемую, но все-таки чуть заметную «нахохленность». Тридцатисемилетний придворный напоминает птицу, голубя или самца горлицы, примостившегося в зимний день под выступом городской крыши. Его лицо, обрамленное русой бородой, не мягкой и не жесткой, не средиземноморского типа; его можно было бы принять за выходца с севера Европы – германца или славянина. В нем не пульсируют страсти, ему не свойственны порывы; перед нами человек умный, положительный, надежный, не отчаянно храбрый, но и не робкий, успевший кое-что повидать в жизни. Он неприхотлив, но ценит уют; деятелен без суеты; зная, что такое бой, он всеми способами предпочтет сохранить мир, но за свое достоинство встанет бестрепетно; он дорожит дружбой, но в том, что поистине важно, только сам себе голова; он не завидует чужому уму, таланту, богатству, силе, счастью в любви: есть и у него за душой кое-что такое, в чем он не уступит другим.

Об этом человеке у нас и пойдет речь.

* * *

Летом 1478 года девятнадцатилетний рыцарь Кристофоро Кастильоне, потомок одного из знатных и древних ломбардских родов[1], вассал маркиза Лудовико II Гонзага, покинул свое палаццо в Мантуе, охваченной эпидемией чумы. Он увозил молодую беременную жену Луиджу[2] подальше от зараженного воздуха города, в родовое владение Казатико. Здесь, в маленьком замке[3] на краю селения, в День святого Николая (6 декабря), когда по местному обычаю послушным детям дарят яблоки, Луиджа подарила жизнь своему первенцу, Бальдесару, или, как чаще мы встречаем написанным это имя, Бальдассаре. Его назвали в честь одного из царей-волхвов, которых таинственная звезда, воссиявшая на Востоке, привела поклониться новорожденному младенцу Христу. Не потому ли много лет спустя Рафаэль, впустив своего друга Бальдассаре на сцену знаменитой фрески «Афинская школа», изобразит его в виде персидского мудреца-волхва Зороастра?

В последующие годы в семействе родились дочери Полиссена, Франческа, Анна и сын Иеронимо[4]. Детство Бальдассаре прошло между Казатико и Мантуей; при мантуанском дворе он получил и свое первоначальное образование.

* * *

В 1490 году Бальдассаре, хорошо воспитанный, покладистый и способный двенадцатилетний подросток, был отправлен в Милан на попечение дальних родственников по отцу, занимавших высокие посты при герцогском дворе. Судя по тому, что позднее, по возвращении в Мантую, у молодого рыцаря тяжело складывались отношения с его государем Франческо Гонзага, можно предположить, что Кристофоро, зная характер и натуру и своего сына, и молодого маркиза, считал, что иное место и иная среда лучше подойдут для образования и карьеры Бальдассаре. Миланское герцогство тех лет, весьма увеличившее свой политический вес под жесткой рукой регента Лудовико Сфорца, по прозванию Моро, соединялось множеством давних и различных связей как с Францией, так и со Священной Римской империей, чьими вассалами предки Бальдассаре были в течение ряда столетий. Кристофоро вполне мог питать надежду, что способности его сына смогут найти доброе применение, если открыть для него более широкий горизонт.

В Милане юношу принял под покровительство глава старшей ветви клана, граф Джован Стефано Кастильоне, сенатор и дипломат. Здесь Бальдассаре продолжил и образование в гуманистическом ключе, обучаясь древним языкам, литературе, философии, точным наукам и музыке. Совершенному владению латынью – главным языком дипломатии, наук и, в немалой степени, литературы – он учился у гуманиста Джорджо Мерулы[5], чтению греческих классиков – у афинского выходца, филолога и эрудита Димитрия Халкокондила[6]. Наставником юноши в римской литературе был Филиппо Бероальдо, комментатор Апулея, Варрона и Колумеллы[7]. При блестящем дворе Моро находились в то время Леонардо, Браманте, Амброджо Бергоньоне, математик Лука Пачоли, гуманист Филельфо и многие другие виднейшие деятели искусства и наук. Сведя знакомство с художественной средой, Кастильоне сохранил интерес и симпатию к ней на всю дальнейшую жизнь: вероятно, он и сам чувствовал в себе нереализованную склонность к творческому труду. Но главным делом юного рыцаря считалась разносторонняя военная подготовка, в которой, надо полагать, Бальдассаре достиг немалых успехов, если его, уже почти пятидесятилетнего, просил об уроках фехтования не кто иной, как император Карл V.

1494 год, когда Бальдассаре был причислен к штату придворных, стал роковым как для Миланского герцогства, так и для всей Италии, открыв собой длительный (шестьдесят пять лет) период почти непрерывных, невиданных по размаху и жестокости войн между великими державами, стремившимися овладеть обильной, заманчиво-прекрасной, но раздробленной страной. Именно Лудовико Сфорца явился одним из первых и самых деятельных поджигателей военного пожара. В целях сохранения режима своей власти, законность которой оспаривалась другими итальянскими государями, особенно королем Неаполя Ферранте I[8], он заключил союз с французским королем Карлом VIII, поддержав притязания Карла на неаполитанский престол. Лудовико пропустил войска Карла через свои владения и снабдил его деньгами, потребными для ведения войны.

Легкая и скорая победа над Неаполитанским королевством, сделавшая французов на какое-то время хозяевами юга Апеннин, устрашила не только государей Италии, но и тяжеловесов европейской политики: Священную Римскую империю, Испанию и Англию. Против непомерного усиления Франции стал складываться широкий союз. В его создании принял активное участие и зачинщик войны Лудовико Сфорца, не желая оказаться на проигравшей стороне. Ведь цель, с которой он затеял эту войну, была достигнута: угрожавший ему Неаполь получил такой удар, от которого оправиться уже не смог.

Нам неизвестно в точности, как затронули эти события юного Бальдассаре. Его покровитель Джован Стефано провел весь 1494 год и больше половины следующего во Флоренции, где безуспешно развивал перед главами республики идею общеитальянской лиги против французов. Возможно, Бальдассаре сопровождал его в этой миссии.

К лету 1495 года лига против Франции все-таки сложилась, но без участия Флоренции, а под эгидой Венецианской республики – давнего соперника Милана.

6 июля 1495 года объединенное войско Венеции, Милана и Мантуи, возглавленное мантуанским герцогом Франческо, встретилось на равнине близ городка Форново с армией Карла VIII, возвращавшейся из Неаполя во Францию. Итальянцы, численно превосходя противника в два с половиной раза и имея шансы на сокрушительную победу, однако, ее упустили. Битва окончилась практически вничью, французское войско смогло уйти за Альпы, а итальянцы потеряли вдвое больше убитыми и ранеными, чем их противники. Кристофоро, отец Бальдассаре, командуя мантуанской конницей, получил под Форново тяжелую рану, последствия которой за четыре года свели его в могилу. Он умер в апреле 1499 года, успев прочесть письмо от графа Джован Стефано с похвалами добронравию и способностям его сына и обещанием подыскать ему в Милане красивую и знатную невесту. Возможно, это несколько облегчило его предсмертные часы.

Похоронив отца, Бальдассаре остался старшим мужчиной в семье. Однако если и не главой, то, во всяком случае, сердцем семьи оставалась мать. Вместо сына, которого судьба годы напролет держала вдалеке от родного гнезда, Луидже предстояло хранить замок в Казатико и управлять хозяйством на родовых землях. Ей же выпало и растить детей самого Бальдассаре: мать пережила сына на тринадцать лет.

* * *

Вернуться к миланскому двору Бальдассаре помешала новая война. В сентябре того же 1499 года в Ломбардию вступила французская армия, предводимая новым королем Людовиком XII. Происходя по линии матери из рода графов Висконти, прежних синьоров Милана, Людовик не скрывал намерений присоединить город к своим владениям. Перед лицом наступающего врага Лудовико Моро спешно покинул Милан, пообещав вернуться с усиленным войском и отбить герцогство. Но придворные, военные, городские старейшины не собирались дожидаться своего государя. Милан без сопротивления присягнул на верность завоевателю; граф Джован Стефано, человек, нужный при любом режиме, стал одной из ключевых фигур новой городской администрации.

* * *

Дело рыцаря – служить, и Бальдассаре поступает на службу туда, куда идти было естественней всего: ко двору маркиза Франческо Гонзага, за род которого отдал силы, здоровье и жизнь его отец. В новой войне властитель Мантуи не пытался противостоять французам; он видел задачу лишь в том, чтобы сохранить государство под властью своей семьи. В октябре Франческо выезжает со свитой навстречу Людовику XII, чтобы засвидетельствовать ему вассальную покорность. В Павии мантуанский отряд присоединяется к королевскому войску, чтобы через несколько дней участвовать в триумфальном въезде короля в Милан. Здесь же находятся со своими приближенными, готовые служить любому желанию христианнейшего короля, Эрколе д’Эсте, герцог Феррары, и сын папы Александра Чезаре Борджиа, недавно получивший от Людовика титул герцога Валентинуа.

Сохранилось большое письмо Бальдассаре к родственнику, отосланное из Милана 8 октября. Ведя подробный, внимательный к деталям, сдержанный, объективный рассказ, в котором уже узнается будущий стиль реляций дипломата, юноша не может сдержать горечь от наглости завоевателей, с первых минут показывающих, что отныне жизнь и смерть итальянца любого чина и звания находятся в их руках.

Бальдассаре рассказывает, как во время парада на глазах у разряженной толпы лучник-гасконец бьет мечом плашмя по затылку конюшего его господина, и тот не осмеливается ответить даже словом. Он пишет, как король, только что на скаку метавший хищные взгляды на горожанок, под гром барабанов и труб вступает в герцогский замок – Кастель Сфорцеско. «Некогда принимавший цвет людей этого мира, он теперь полон пьяных притонов и пропах калом». В воротах король останавливается и неожиданно для сотен зрителей вынимает меч из ножен. Народ замирает; хватается за мечи и королевская охрана. «Но его величество не пролил крови; он просто помахал мечом в воздухе»[9]. Покоренным подобает трепетать.

* * *

В январе 1500 года маркиз вверяет двадцатидвухлетнему Кастильоне начальство над гарнизоном замка Кастель Мантовано, рядом с границей владений Вероны. Перед ним стоит задача организовать оборону против солдат его бывшего синьора Лудовико Сфорца, пытающихся прорваться к Милану.

Затем Кастильоне начинают давать и дипломатические поручения. В марте 1503 года молодой человек в составе мантуанского посольства едет в Рим, к папе Александру VI. Вечный город, впервые увиденный Бальдассаре, поражает его контрастом между величественно-молчаливыми руинами прошлого и лукавой суетой современности.

В Риме Бальдассаре пишет свои первые, дошедшие до нас стихи. Их тему – размышления над бренностью человеческих дел при виде римских развалин – в последующие три века подхватят поэты и живописцы всей Европы. Но для начала XVI века она еще свежа; молодой автор вкладывает в сонет сильное, непосредственное и зрелое чувство. В нем уже проступают его личность и судьба. При чтении этих строк, написанных Кастильоне во цвете лет, словно видишь его в последнюю пору жизни, с новой острой болью в сердце за судьбу Вечного города…

Superbi colli, e voi sacre ruine,

che ’l nome sol di Roma ancor tenete,

ahi! che reliquie miserande havete

di tant’anime excelse e peregrine!

Teatri, archi, colossi, opre divine,

trïumphal’ pompe glorïose e liete,

in poco cener pur converse siete

e fatte al vulgo vil favola alfine.

Così, se ben un tempo al tempo guerra

fanno l’opre famose, a passo lento

e l’opre e i nomi il tempo invido atterra.

Vivrò dunque tra’ miei martir’ contento;

ché se ’l tempo dà fine a ciò ch’è in terra,

darà forsi anchor fine al mio tormento[10].

«Величавые холмы и вы, священные руины, еще удерживающие одно лишь имя Рима! Увы, сколь плачевные останки многих возвышенных и редких душ храните вы! Театры, арки, колоссы, божественные творения, пышные и радостные триумфальные торжества! Вы обратились в горстку пепла и, наконец, лишь в сказку для низкой черни. Итак, если даже иногда спорят со временем славные творения, постепенно оно погребает их вместе с именами. Буду же радостен среди моих терзаний; ибо, если время полагает конец всему на земле, может быть, положит оно конец и моей муке».

Молодой поэт сознает: все в истории, как и в жизни, необратимо; великие дела, как и самые заурядные, погребает одна и та же земля. И это дает ему странную отраду: ведь и людские злодейства, и людские страдания тоже обречены кануть в воронку времени. Остается исполнять свое дело из чистого долга, сохраняя мужество и честь. Скоротечность жизни утешает; смерть, даже героическая, не обольщает памятью потомков и славой; поэт ждет от нее лишь покоя. Здесь словно предвосхищен за три века другой певец мудрой и торжественной печали – Джакомо Леопарди[11].

Печальную и трезвую весть этих стихов современники приняли и оценили. Еще до того, как сочинения Кастильоне стали издаваться печатно, сонет расходился в рукописях. Позднее, независимо друг от друга, его переложили на свои языки такие первоклассные поэты Европы, как Жоашен дю Белле, Пьер Скаррон, Эдвард Спенсер и Лопе де Вега.

Университетские курсы и хрестоматии не относят Бальдассаре Кастильоне к выдающимся поэтам; вероятно, он и сам считал себя дилетантом, находя в стихах способ галантного времяпровождения (вспомним, что в «Придворном» одобряется стихотворство такого рода) или – что случалось нечасто – подчиняя метру и рифме сильные и глубокие переживания. К его стихам второго рода мы в этом очерке обратимся не раз; они для нас – уникальные и достоверные документы его внутренней жизни и мысли.

Если Кастильоне и не поднялся на ту высоту, какой мог бы достичь, стань поэзия для него главным делом жизни, тем не менее его стихи, и итальянские, и латинские, доносят до читателя напряженный труд мысли и сердца[12]. На наш взгляд, к Кастильоне-поэту можно приложить слова, сказанные о поэте другого народа и другой эпохи: «Он у нас оригинален, ибо мыслит. Он был бы оригинален и везде, ибо мыслит по-своему, правильно и независимо, между тем как чувствует сильно и глубоко»[13].

* * *

Летом 1503 года маркиз Франческо Гонзага принимает от Людовика XII пост верховного военачальника французской армии, посланной на отвоевание Неаполитанского королевства. Кастильоне, следуя за государем, в седле пересекает бо́льшую часть Италии с севера на юг. Король желает выказать великодушие, вверив главенство бывшему врагу, не останавливаясь даже перед его невысокими полководческими качествами. Но французские рыцари считают унизительным подчиняться итальянцу, намеренно уязвляя его болезненное самолюбие. Дисциплина и моральный дух армии невысоки, и скоро настанет день, когда запоздалая замена Гонзага на другого полководца уже не спасет ее от поражения.

А сейчас, в двадцатых числах августа, войсковую колонну настигает гонец с вестью о внезапной смерти папы Александра VI. С этим событием на итальянских весах чаша Франции становится намного легче. Всякому понятно, что соотношение сил радикально изменилось; сочтены дни и сына папы, французского ставленника Чезаре Борджиа, еще недавно наводившего ужас на всю Среднюю Италию. Но решение о походе остается неизменным, войско продолжает назначенный ему путь.

О тягостных мыслях, что владели душой Бальдассаре, свидетельствует еще один сонет, написанный в Гаэте, городе на Тирренском побережье, ставшем опорной базой французского наступления. В них могли узнать себя многие итальянские рыцари, вынужденные, в силу феодальной присяги своим синьорам, участвовать в войне чужеземцев за господство на итальянской земле. Адресат этого стихотворного послания – Чезаре Гонзага, двоюродный брат Бальдассаре по матери, его верный друг, спутник на многих дорогах жизни, товарищ в делах любовных и литературных.

Cesare mio, qui sono ove il mar bagna

la riva a cui diè l’ossa e ’l nome mise

morta colei ch’ebbe il figliuol d’Anchise

nutrice a Troia e ne suoi error compagna.

Qui la vittoria espetta e Franza e Spagna

di sue rapine e prede mal divise,

e chi al barbaro giogo si sommise

or tardo del suo error si pente e lagna.

Tra foco, fiamme, stridi orrendi e feri,

fame, roine e martïal furore,

meno mia vita in duri aspri sentieri;

e pur vivon scolpiti in mezzo il core

tutti l’antichi miei dolci pensieri,

ché Mаrte ha sol la scorza e ’l rest’Amore.

«Мой Чезаре, я здесь – где море омывает берег, которому по смерти оставила свои кости и дала имя бывшая сыну Анхиза кормилицей в Трое и спутницей в его скитаниях[14]. Здесь чают победы Франция и Испания в схватке за награбленную, но худо поделенную добычу; и запоздало скорбит и жалуется о своей ошибке тот, кто подчинился чужеземному игу. Среди пальбы и огня, ужасающих и диких воплей, голода, разрушений и военного безумия я веду мою жизнь по труднопроходимым и крутым тропам; но живы высеченные в глубине сердца мои прежние сладостные мысли – ибо Марсу принадлежит лишь моя оболочка, а все остальное – Любви».

«Марсу (т. е. войне и военной службе) принадлежит лишь моя оболочка, а все остальное – Любви». Эти слова молодого Кастильоне стоит вспомнить при чтении последних страниц «Придворного». Удивительным образом и книга, посвященная придворной среде, казалось бы решительно враждебной всякому искреннему чувству, завершится пылким и вдохновенным гимном Любви.

В декабре, необычайно снежном, слякотном и ветреном, маркиз, до крайности раздраженный неповиновением и соперничеством среди командиров, сложил с себя полномочия под предлогом болезни и развернул мантуанский полк обратно на север, в сторону Рима. Похоже, по состоянию войска он предвидел, что дело кончится плохо. Иначе сложно объяснить дерзость его поступка, который навряд ли мог остаться без возмездия со стороны Людовика XII. На пятый день после Рождества испанские силы, укрепившиеся на берегу реки Гарильяно, под главенством талантливого, смелого и любимого солдатами Гонсало де Кордова перешли в контрнаступление и наголову разгромили французов и их итальянских вассалов.

* * *

Бальдассаре встретил Рождество в Риме; маркиз Франческо, спешивший к празднику домой, разрешил своему молодому помощнику остаться здесь до весны.

За не столь уж долгое время отсутствия Бальдассаре в Риме произошло немало нового. Замученный многолетней подагрой папа Пий III скончался на двадцать восьмой день понтификата, и волей нового конклава католическую церковь возглавил непримиримый враг Борджиа, кардинал Джулиано Мария делла Ровере, принявший имя Юлия II. (Его имя, выбранное как символ, должно было напоминать современникам не о ком-то из святых, но о Юлии Цезаре!) Лишь четыре года назад делла Ровере, скрывавшийся во Франции от наемных убийц Борджиа, въехал в Милан в составе свиты Людовика XII. Однако теперь, зная его крутой и воинственный нрав, кардиналы ждали от него новой политики, независимой от внешних сил.

Рим будто обновился; в воздухе витали новые надежды. Новый папа немедленно развернул в Ватикане престижное строительство по проектам Донато Браманте[15]; искали живописцев для монументальных росписей в портиках, залах и лоджиях новых дворцов.

После месяцев военных лагерей, конных переходов и боев Бальдассаре оказался в абсолютно новой среде. Он увлеченно знакомился с меценатами, учеными, зодчими, живописцами и скульпторами, с первыми римскими археологами – теми, кто в эти годы начинал исследование, обмеры и расчистку руин, занимался поиском предметов античного искусства. (Взрывной рост интереса к римским древностям стал одной из характерных примет понтификата Юлия II.) Рассматривая и изучая древние памятники, Кастильоне не спешил возвращаться под крыло матери, которой не терпелось скорее женить сына: кандидатуры невест в Мантуе предлагались ей одна за другой. Но молодой человек пока вовсе не был озабочен брачными проектами.

Тогда же произошла важнейшая в судьбе Кастильоне встреча с Гвидобальдо да Монтефельтро, герцогом Урбино, только что с оружием в руках вернувшим себе государство, два года назад захваченное войсками Чезаре Борджиа. Два друга и родственника Бальдассаре – Чезаре Гонзага и Лудовико ди Каносса, недавно перешедшие на службу в Урбино, – горячо убеждали его не задерживаться у маркиза Франческо, а последовать их примеру. Они были уверены, что служба у такого государя, как герцог Гвидобальдо, будет вполне гармонировать с широкими интересами Бальдассаре к наукам, искусству и интеллектуальному общению. Более того, друзья обещали сами походатайствовать перед герцогом о принятии его на службу.

Как раз перед этим Гвидобальдо прибыл в Рим, чтобы принять от папы Юлия жезл и штандарты гонфалоньера Церкви – почетного предводителя войск Святого престола. Когда герцогу представили Бальдассаре, он без долгих раздумий согласился принять его на службу и сам написал маркизу Франческо, своему шурину, письмо с просьбой отпустить к нему поименованного молодого человека. Маркиз ответил принужденно-вежливым согласием, выдававшим сильное недовольство. Сколь велико было это недовольство, стало ясно лишь спустя время.

Получив отпускную грамоту, Кастильоне в мальчишеском нетерпении поскакал в Форли (составляя 400 км от Рима по прямой, на практике это расстояние было, конечно, намного больше), где войско Гвидобальдо осаждало наемников Чезаре Борджиа, запершихся в двух последних крепостях. Он горел желанием принять участие в бою, чтобы на деле доказать новому государю свою верность и отвагу… но уже на самом подъезде к лагерю загнанная лошадь пала, сломав ногу всаднику. Судьба словно упорно сопротивлялась тому, чтобы Бальдассаре искал себе воинских лавров. Вместо подвигов ему пришлось месяц вылеживаться в палатке. Герцог при возможности навещал молодого человека, следя за ходом его лечения.

* * *

В конце августа, после победоносного завершения военных действий, Бальдассаре вместе с герцогским войском прибыл в Урбино. Здесь его радушно, как дальнего родственника, земляка, приятного и умного молодого человека, имеющего отличные рекомендации, встретила герцогиня Элизабетта Гонзага, женщина, которую всю свою жизнь Кастильоне будет безмерно любить и почитать.

Два года назад он уже видел герцогиню, изгнанную из Урбино военной опасностью, во время ее печального приезда в Мантую. Тогда же он услышал и о герцоге Гвидобальдо, его злоключениях и тяжелой борьбе за возвращение отеческого удела. Всем известным печальным фактом была ранняя подагра герцога, жестоко мучившая его с девятнадцатилетнего возраста.

Но, конечно, любимой темой для светских сплетен была супружеская жизнь герцогской четы. После заключения брака между шестнадцатилетним Гвидобальдо и семнадцатилетней Элизабеттой оказалось, что на супружескую жизнь и зачатие ребенка юный герцог не способен. Никакие способы лечения эффекта не дали; врачи не могли найти физических причин; молва склонялась к объяснению магическому, считая виновником несчастья дядю герцога, Оттавиано, который якобы опаивал юношу приворотными зельями. Молодая жена сильно страдала, но, вопреки настояниям родных, отказалась покидать мужа. Осталась она верной супругу и тогда, когда над его государством сгустились тучи войны, а здоровье его тем временем неуклонно и стремительно разрушалось.

Спустя годы Кастильоне напишет о герцоге:

«…Фортуна была так враждебна всякому его замыслу, что лишь изредка он добивался результата в задуманных им делах; и хотя ему были свойственны мудрая осмотрительность и стойкий дух, выглядело так, что все им предпринимаемое, хоть на войне, хоть во всем остальном, всегда кончается для него плохо… Многие и разнообразные бедствия… он неизменно выносил с таким мужеством, что фортуне никогда не удавалось одолеть его добродетель. Напротив, презирая доблестной душой поднимаемые ею бури, он жил в болезни словно здоровый, в злосчастиях словно счастливейший, с великим достоинством и всеми почитаемый» (Придворный. I, 3).

В том, что заполняло собой ежедневную жизнь урбинского двора, – в приятных беседах, когда ученых, когда шутливых, в турнирах, увеселениях, танцах, возглавляемых синьорой герцогиней и ее подругой, живой и остроумной Эмилией Пиа, в галантных влюбленностях, окружавших Элизабетту Гонзага, в непрестанном потоке именитых гостей – можно было увидеть не более чем средство развлечения от женской нереализованности и тоски, – единственное, чем больной герцог мог вознаградить свою бедную супругу. Многие, как при дворе, так и вне его, глубже на дело и не смотрели. Но наш герой был не из таких. Сильная и искренняя, уже не вассальная, но подлинно дружеская преданность этой семейной паре, которую Бальдассаре усвоил и носил в себе всю последующую жизнь, коренилась не во внешних качествах супругов, не в высокой культуре и образованности, не в том, что мы сейчас назвали бы «интеллигентностью» (хотя и это сильнейшим образом отличало Гвидобальдо от прежде виденных им государей). И даже не в особой, редкостной атмосфере урбинского дворца, созданной еще отцом Гвидобальдо, герцогом Федерико. Все названное могло привлечь молодого придворного лишь в самом начале знакомства. Но чтобы его верность и любовь окрепли и сохранились до конца дней, когда ни Гвидобальдо, ни Элизабетты уже не было в живых, чтобы эти чувства не померкли в сумятице эпохи, насквозь пропитанной предательством, – требовалось нечто куда более сильное.

Попробуем неспешно вглядеться в портреты Гвидобальдо и Элизабетты, исполненные Рафаэлем как раз в ту пору, когда с ними познакомился Кастильоне. Среди известных итальянских портретов начала XVI века эти два зритель выделит сразу. Лица мужа и жены, с их совсем разными чертами, в каком-то отношении так похожи, что их можно принять за брата и сестру. В обоих портретах нет ничего оживляющего, приподнимающего, ничего такого, что можно было бы ожидать от парадного изображения. Супруги не вскидывают энергично и властно взгляд на зрителя (для контраста можно привести портреты мантуанской правящей семьи или тициановский портрет следующего герцога Урбино – Франческо Мария делла Ровере), – напротив, они опускают глаза почти как… бедняки, – во всяком случае, как люди, носящие в себе опыт, слишком тяжелый, чтобы делиться им с посторонними.

Облик Гвидобальдо лишен условно «мужественных» черт. Красота его супруги, о которой немало говорили современники, тоже далеко не очевидна: заказчица явно не ждала от художника, что он ей в чем-то польстит. Изображаемые не имеют намерения «подать» себя; они словно укрывают что-то от поверхностного взгляда.

Ничего или почти ничего не зная о судьбах тех, кто изображен на портретах урбинской серии – герцогской четы, да еще знаменитой «Немой» (о ней тоже пойдет у нас речь), – зритель остается озадаченным. Пишущий эти строки много лет назад сам пережил такое недоумение: эти лица надолго остались в памяти как какой-то нерешенный вопрос. Из документов и свидетельств – не в последнюю очередь из писем и сочинений Кастильоне – мы поймем, что́ скрывают эти лица: страдание, далеко не только физическое, принятое как неизбежность. Вглядимся – и увидим: через непреодолимость страдания оба супруга, с их острой нравственной чуткостью и умом, познают и принимают боль жизни как таковой, сострадая любому существу. Вспомним приведенный выше «римский» сонет Кастильоне; ведь и в нем происходит обмен состраданием между душой поэта и тысячами душ, память о которых хранят тысячелетние руины. Как было этим людям не найти и не понять друг друга!

«Фортуна враждебна добродетели». Мысль, которую Кастильоне не раз повторит в «Придворном», присутствует и в портретах. Перед нами люди, принимающие враждебность судьбы с мужественным смирением, сохраняя нетронутым в себе главное, святое, возвышенное. Удар судьбы, несчастье такие люди способны обратить в тихую победу, в мало кому приметное явление нравственной силы.

Кастильоне с юности любил учиться. После того как его образование было прервано войной и смертью отца, Урбино стал для него новой школой. Стараясь использовать возможности, которые предоставляла ему жизнь, он учился не только с книгой в руках в редкие часы уединения, но и среди придворных увеселений рядом с умными и знающими людьми, как афинские юноши на пирах с Сократом. Легкие, перемежающие обсуждение серьезных вопросов шутками, никого ни к чему не обязывающие ночные беседы при дворе он и будет описывать потом как школу, учащийся в которой может получить добрые плоды не только в практической жизни, но и в духовном росте.

Герцог Гвидобальдо сразу дал понять Бальдассаре, что он его ценит и надеется на его карьерный рост. С первых же дней он поставил молодого мантуанца над отрядом из пятидесяти всадников своего личного конвоя.

* * *

Папская милость, которой пользовалось герцогство Урбино при Юлии II, давая немалые гарантии безопасности, была нелегким бременем. Назначая изможденного болезнью Гвидобальдо на пост гонфалоньера Церкви, папа, вероятно, руководствовался лишь нежеланием давать этот пост кому-то, кого он опасался. Он сам был главным двигателем и стратегом своих военных предприятий; тем не менее участие гонфалоньера в принятии и осуществлении важных решений считалось обязательным.

В сентябре 1504 года гонец вручил Гвидобальдо требование прибыть в Рим для обсуждения и подготовки предстоящей кампании против Венеции, в ходе недавней смуты прибравшей под свою власть несколько «папских» городов в Романье. Герцог, осенней порой жестоко страдавший от подагры, в ответе через посланца поблагодарил за оказанную честь, но попросил понтифика повременить. Реакцией папы был приступ ярости, сопровождавшийся выкриками «трус» и «предатель». Промозглым и ветреным декабрем Гвидобальдо, еще более разбитый недугом, чем три месяца назад, выехал в Рим при горьких слезах супруги и женской половины двора. На полпути урбинский обоз разделился из-за того, что герцога пришлось-таки выхаживать в придорожной гостинице; бо́льшая часть свиты прибыла в Рим на девять дней раньше синьора. Когда Гвидобальдо, без кровинки в лице, с закушенными посиневшими губами, наконец сошел с коня близ папского дворца, его еле успели подхватить под руки: идти без посторонней помощи он не мог. Зато папа был утешен послушанием герцога. Впрочем, в ближайшие дни обострение подагры у него самого несколько ослабило его воинственный раж.

Тяжелая зима вызвала большую заболеваемость в Риме, в том числе среди войск, и подготовку похода поневоле отложили. Пользуясь задержкой, посланцы Венеции наносили Гвидобальдо, не вставшему с постели, визит за визитом. Больному пришлось служить негласным посредником между сторонами хотя бы ради того, чтобы не отправляться в мучительную, если не смертельную для него экспедицию. Тем временем герцогиня Элизабетта по-хозяйски принимала в Урбино венецианское посольство из двух сотен человек, добиравшееся до Рима по весенним дорогам. Долг был красен платежом: именно в Венеции пять лет назад нашла себе укрытие герцогская чета, изгнанная из Урбино войсками Борджиа.

Венецианцы были пышно и торжественно приняты в Ватикане, но, самым приятным образом проведя в Вечном городе несколько недель, так ничего и не добились. Отпуская их, папа клятвенно пообещал, что из владений Святого престола ни пяди в чужих руках не оставит.

В Урбино затянувшиеся холода убили всякие виды на урожай. В течение года около трехсот человек в городе умерли от голода и эпидемии. Впрочем, с родины Бальдассаре получал вести, что и там дела обстояли не лучше.

Кастильоне так томился по яркому делу, которое позволило бы ему проявить перед господином свою верность и храбрость, что, кажется, и военный поход был бы на руку. Осенью герцог поручил ему секретную миссию в Мантую, к маркизу Франческо. Поскольку, вопреки всем неблагоприятным обстоятельствам года, поход был назначен, Гвидобальдо хотел предупредить шурина, что у папы есть секретная цель: отложив атаку против венецианцев, захватить по пути Перуджу и Болонью. Род Гонзага был тесно связан с родом болонских правителей Бентивольо, и герцог считал необходимым подать маркизу весть об опасности. Ее должен был доставить Бальдассаре – как человек, пользовавшийся прежде у маркиза полным доверием. Но лишь только Бальдассаре пересек границу мантуанских владений, Гонзага отдал приказ его арестовать: болезненное самолюбие и мстительность, кажется, говорили в нем сильнее и почтения к зятю, и политических расчетов. Бальдассаре остался цел и невредим лишь потому, что кто-то из знакомых вовремя оповестил его об опасности[16].

В августе следующего, 1506 года Кастильоне возглавил посольство от герцога Гвидобальдо к Генриху VII, королю Англии. История началась еще в 1504-м, когда английские послы прибыли поздравить папу Юлия с избранием; при этом Гвидобальдо, как гонфалоньеру Церкви, была вручена мантия ордена Подвязки – свидетельство высшего почета в островном королевстве. Той же чести некогда был удостоен его отец, а теперь король счел своевременным подтвердить высокое уважение, которым традиционно пользовался в Англии урбинский дом. Но собственно посвящение в члены ордена, с вручением его знака на золотой цепи, совершалось королем лично. Поскольку герцогу ехать в Англию было не под силу, его лицо, согласно уставу ордена, мог представлять некий «благороднейший и безупречный рыцарь». Чтобы придать Бальдассаре больше блеска и веса, папа Юлий сделал его рыцарем ордена Золотой шпоры, одной из высших регалий Святого престола.

* * *

В свое время герцог Федерико отправлял английскому королю в качестве даров породистых лошадей и охотничьих собак. Гвидобальдо посылает картину «Святой Георгий поражает дракона» (св. мученик Георгий – небесный покровитель ордена Подвязки), работу Рафаэля.

Рафаэль был рано осиротевшим сыном придворного художника и поэта Джованни Санти, около двадцати лет отдавшего украшению урбинского дворца и прославлению его обладателей. Герцогская семья поддержала одаренного мальчика, взяв на себя расходы на его обучение у знаменитого Перуджино. И вот уже Рафаэль, всего лишь двадцатилетний, с удивительной быстротой завоевывает славу первой кисти Италии. В пору признания и славы он хранил со своими синьорами самые теплые отношения, а те гордились им как подлинной звездой своего небольшого государства.

Дарить друг другу произведения искусства в начале XVI века среди европейских монархов было еще вовсе не в обычае: Гвидобальдо решился на это едва ли не первым. Понимая это, он послал вместе со «Святым Георгием» и более традиционные подарки: лошадей и охотничьих собак. В любом случае выбор герцога выражал нечто новое в представлении монарха о себе и своей общественной роли. С одной стороны, он посылал как бы некую местную редкость, подобно тому, как послал вместе с картиной и добрых мантуанских жеребцов, как польский король прислал Юлию II невероятно красивые мантии из русского соболя, а португальский король его преемнику, Льву Х, – слона из только что завоеванного Гоа. Ведь Рафаэль был едва ли не первым знаменитым художником, рожденным в Урбино, да еще и воспитанным при дворе и обученным при содействии герцогской семьи. Поэтому в подарке содержалась и еще одна весть: о государе как о воспитателе и возделывателе прекрасного. В «Придворном» прозвучит и эта идея[17].

В английское путешествие Кастильоне взял с собой портрет герцогини Элизабетты, написанный Рафаэлем для него лично. В Лондоне он посвятил этому живописному образу два сонета, один из которых мы здесь приведем.

Quando il tempo, che ’l ciel cogli anni gira,

havrà distrutto questo fragil legno,

com’hor qualche marmoreo antico segno,

Roma, tra tue ruine ognuno ammira,

verran quei, dove anchor vita non spira,

a contemplar l’espressa in bel dissegno

beltà divina da l’humano ingegno,

onde alcun havrà invidia a c’hor sospira.

Altri a cui nota sia vostra sembianza,

E di mia mano spesso in altro loco

Vostro valor, e ‘l mio martír dipinto,

Alhor certo, diran, quel chiaro fuoco

Ch’accese da desio più che speranza,

Lo cuor del Castiglion mai non sia estinto.

«Когда время, обращая небо вместе с годами, разрушит это хрупкое дерево – подобно тому, как ныне мраморные обломки древности видны всякому среди твоих развалин, Рим, – тогда люди, в которых теперь еще не дышит жизнь, будут созерцать в прекрасном рисунке запечатленную человеческим талантом божественную красоту, и каждый будет завидовать тому, кто теперь вздыхает. А иные, кому известны ваши черты, ваша добродетель и мое страдание, многократно описанные моей рукою, скажут: поистине, яркое пламя, возжегшее сердце Кастильоне желанием сверх надежды, не догорит никогда»[18].

Поэт говорит загадочно: если разрушится доска, на которой написан портрет, на чем же будут созерцать люди красоту изображенной? В его стихах? В каком-то мистическом видении? Или он предвидел, что века спустя работы Рафаэля и в самом деле перенесут на холст? Время действительно разрушило «хрупкое дерево»: портрет, о котором здесь говорится, не сохранился до наших дней. Но красота образов Рафаэля за полтысячелетия не померкла; проникнуть в ее глубины, скрытые от поверхностного взгляда, нам немало помогают и писания Кастильоне.

Читатель, конечно, задумается и о том, какие чувства питал молодой придворный к своей госпоже и, если они были так сильны, не грозило ли это его отношениям с господином. По традиции, восходившей к провансальской поэзии трубадуров и проповедуемой ими этике куртуазной любви, жена господина была объектом любовного преклонения для его рыцарей. Как государь был образом Бога, так госпожа принимала на себя черты, близкие к Богородице или олицетворению Божественной Премудрости, и поэтическое восхваление ее придворными поэтами варьировалось от земного и чувственного восхищения ее женской красотой до возвышенного почитания в качестве некой надмирной сущности. К концу XIII века на Юге Франции школа трубадуров пришла в упадок, но ее заветы были восприняты итальянской поэзией «сладостного нового стиля», давшей великие образцы служения Прекрасной Донне в лице Данте и Петрарки. Наследует ей в данном случае и наш герой. И как у обоих названных поэтов любовь к Донне не выходила и не могла выйти за пределы чисто поэтического переживания, так и Кастильоне ни разу в жизни не попытался нарушить границы своей поэтической любви к герцогине Элизабетте. Впрочем, это чувство имело в его жизни столь важное и разностороннее значение, что нам еще не раз придется говорить о нем.

* * *

Путешествие урбинского посольства в Британию сложилось весьма удачно; переход через Альпы и полуторамесячный путь по Франции обошлись без серьезных затруднений. Переправе через Па-де-Кале, как на английский берег, так и обратно, не помешали зимние бури. В начале февраля Кастильоне, полный впечатлений, везя богатые ответные подарки, достиг Ломбардии. Здесь он смог наконец, после трех с половиной лет разлуки, посетить родные места, обнять мать и оплакать младшего брата – одну из тысяч жертв эпидемии минувшего года. Пробыть в родном доме – и где бы то ни было на мантуанской территории – ему было позволено не более трех дней, о чем его специально уведомил посланник маркиза.

Держа путь далее на юг, 20 февраля Кастильоне прибыл в Болонью, только что «возвращенную под власть Святого престола» и еще не опомнившуюся от многодневных торжеств в честь папы. «Папа сражается, завоевывает, проводит триумфы, словом, в совершенстве играет роль Юлия (т. е. Цезаря. – П. Е.)», – писал в те дни Эразм Роддердамский, оказавшийся свидетелем событий[19]. Гвидобальдо, как обычно принужденный сопутствовать папе в его походах, встретил своего посланца в постели, обложенный подушками. Герцогу было совсем худо (февраль и март всегда были для него мучительны), и по Болонье даже прошел слух о его смерти. Но через несколько дней он с огромным трудом поднялся и вместе с приближенными поспешил домой: папа уведомил его, что соизволяет посетить Урбино на обратном пути, продолжая празднование своих побед. Необходимо было распорядиться о приготовлениях, выжимая последние ресурсы маленького государства на ублажение понтифика и его свиты.

В последний день февраля Кастильоне вместе с государем прибыли в Урбино, а три дня спустя нагрянул и папский кортеж. Герцогский дворец и весь город наполнились невероятной суетой. Но после отъезда его святейшества, когда и Гвидобальдо с супругой, и их приближенные смогли почувствовать себя свободнее, – и состоялись, как утверждает Кастильоне, беседы, описанные годы спустя в его книге «Придворный».

Уверение автора, будто он не присутствовал при этих беседах, не успев еще вернуться из Англии, не более чем литературный прием: Кастильоне хотел изложить мнения оппонентов как бы со стороны, нигде не обозначая собственного отношения к той или иной позиции. Беседы могли быть и не совсем такими, как описаны. В уста персонажей, реальных и хорошо известных лиц, автор вкладывал подчас собственные мысли; относительно некоторых мест в книге это вполне доказуемо. Однако известно и то, что он советовался с этими людьми, отсылая им черновики и прося вносить замечания и поправки[20].

Метод Кастильоне мог зависеть и от распространенного в его время платонического образа мысли. В предисловии к книге, отвечая упрекающим его, будто он вывел образ придворного, какого никогда не бывало, Кастильоне пишет: «Я предпочту заблуждаться вместе с Платоном, Ксенофонтом и Марком Туллием, рассуждавшими об умопостигаемом мире и идеях, среди которых, по их мнению, существуют идеи совершенного государства, совершенного государя, совершенного оратора: ибо в нем также существует и идея совершенного придворного» (I, 3). Подобным образом автор мог пытаться выявить и «платоновские идеи» реальных людей, описывая их не так, как они вели себя, поступали и говорили в грубой телесной оболочке, а как бы приподнимая их над земной реальностью. Некоторые персонажи книги (во всех случаях – это люди, уже умершие ко времени завершения работы над ней) выглядят как памятники, образцы определенных похвальных качеств: Джулиано Медичи и Чезаре Гонзага – рыцарского благородства и возвышенного отношения к женщине, Оттавиано Фрегозо – самоотверженного служения общественному благу, и т. п.

* * *

По решению, принятому Гвидобальдо еще в 1504 году, после его смерти герцогство, за отсутствием прямого наследника, должно было перейти к юному Франческо Мария делла Ровере, его племяннику по матери, который по отцу доводился племянником папе Юлию II. Юноша был официально усыновлен герцогом; папа, горячо заинтересованный в деле, тут же пожаловал подростку чин префекта Рима, то есть, формально говоря, верховного блюстителя внутренней безопасности и порядка в Вечном городе. Синьор префект (prefettino, префект-малыш, как звали его за глаза) стал постоянной и важной фигурой при урбинском дворе. Кастильоне в своей книге мельком упоминает, как блестящая и по большей части титулованная компания, ведя беседу в покоях герцогини, немедленно встает с мест, как только юный Франческо Мария входит в зал (I, 54).

Осенью 1507 года Урбино имел случай узнать нрав своего будущего государя. До синьора префекта дошел слух, что его сестра Мария, молодая вдова[21], живя здесь же, при дворе, состоит в связи с любимым приближенным герцога – рыцарем Джован Андреа Баво и имеет тайно прижитого от него ребенка. Джован Андреа был родом из простых веронских горожан, но получил от герцога рыцарское звание и замок Сассокорваро за свою храбрость и преданность в войне с Борджиа. Вероятно, пара рассчитывала узаконить свои отношения: Джован Андреа был у Гвидобальдо в явном фаворе, а Мария могла надеяться на содействие дяди-понтифика. Но ее младший брат расценил эту связь как пятно на родовой чести делла Ровере. В один из первых дней ноября, пользуясь тем, что герцог ненадолго отъехал из Урбино, синьор префект пригласил ничего не подозревавшего Джован Андреа на свою половину дворца. Как только тот вошел в покои наследника, двое слуг заломили ему руки за спину, а семнадцатилетний Франческо Мария нанес ему двадцать семь ударов кинжалом. Убедившись, что жертва мертва, юноша ускакал в свое родовое владение Сенигалью. Спустя пару часов нашли убитым и дворцового мастера-резчика, доставлявшего записки от Марии ее возлюбленному. Первой окровавленное тело Джован Андреа увидела герцогиня Элизабетта. Гвидобальдо, вернувшийся домой, как только ему передали страшную новость, был совершенно раздавлен случившимся. Все, о чем он мог распорядиться, – это омыть тело убитого рыцаря и с почетом отнести его в собор, где на следующий день, при общих рыданиях герцогской четы, двора и горожан, над ним был совершен погребальный обряд. Через несколько дней префект вернулся во дворец как ни в чем не бывало.

«Благодаря мудрости и умению господина герцога все уладилось; господин префект снова здесь и восстановлен в милости его светлости, а тот, кого больше нет среди живых, уже забыт»[22]. Эти слова из письма Кастильоне матери от 2 декабря не могут не возмутить наше нравственное чувство – и тем не менее вполне отвечают понятиям эпохи. «Убийство чести» в глазах общества не только не считалось преступлением, но даже одобрялось как исполненный долг мужчины, пекущегося о репутации семьи. Кроме того, дело имело и политический подтекст, особенно чувствительный в ситуации, когда герцогский престол переходил не по линии прямого потомства. Сын Джован Андреа от брака с одной из делла Ровере входил в круг претендентов на власть в Урбино, что было чревато опасностями в будущем. Поэтому лица, близко стоявшие ко двору, в том числе и Кастильоне, как ни печально об этом говорить, могли принять кровавую развязку с долей облегчения. Простил любимого племянника и папа Юлий. Гвидобальдо оставалось покрыть дело молчанием и винить в трагедии самого себя, не пресекшего роковую любовь при ее зарождении.

В те годы итальянский высший свет взбудоражила целая серия подобных убийств, на фоне которых месть юного префекта выглядела «умеренной». Например, вскоре, в 1510 году, кардинал Луиджи Арагонский, потомок королевской семьи Неаполя, руками наемных головорезов уничтожит не только морганатического мужа своей сестры Джованны, герцогини Амальфи, – юной вдовы, как и Мария делла Ровере, – но и саму Джованну вместе с рожденными от него двумя детьми-младенцами.

И ноябрьский инцидент, и сам Джован Андреа были действительно преданы забвению. Хроники Урбино о нем молчат; картина случившегося восстанавливается лишь из секретных донесений венецианского посла. Безгласным и безымянным памятником остался лишь рафаэлевский портрет молодой женщины, чье странное выражение лица дало повод назвать его La Muta («Немая»): по одному из преданий, лицо несчастной Марии, на котором застыл отпечаток пережитого потрясения и невысказанной боли.

* * *

В ночь с 11 на 12 апреля 1508 года Гвидобальдо умер во дворце Фоссомброне, одной из своих резиденций, куда врачи посоветовали ему переехать из-за необычных холодов, обостривших его страдания. Герцог умирал мирно и светло, получив перед смертью облегчение мучительных болей, причастившись, пособоровавшись, благословив рыдавшую у одра жену и объявив придворным последнюю волю: Элизабетта назначалась регентом герцогства до достижения наследником двадцатипятилетнего возраста. Простившись со всеми, Гвидобальдо уснул так тихо, что никто не заметил минуты, когда он отошел. О его похоронах современники писали, что ни одного итальянского государя не оплакивали так всеобще и искренне.

После смерти Гвидобальдо Кастильоне остался на службе у нового государя. К военным операциям Святого престола, от которых покойный отстранялся, сколько мог, его преемник был лучше приспособлен и по душевному складу, и по физическому здоровью. Однако и он, молодой и пылкий до ярости, как все мужчины его рода, не мог угнаться за воинственным пылом престарелого дяди. Юлий II, всю жизнь сжимавший в себе, как пружину, неимоверные амбиции, в пору физического одряхления выпустил их на волю. «Этот старый подагрик полон решимости быть гроссмейстером мировой игры», – писал в 1510 году венецианский вельможа Доменико Тревизан.

Италию закружило и понесло каким-то смерчем. Все войны этих лет имели зачинщиком и главным двигателем папу Юлия. В 1509 году он, заручившись поддержкой Священной Римской империи и Франции, вел войну с Венецией; в 1510-м, наоборот, вместе с Венецией выступил против итальянских союзников Франции (в первую очередь Феррары). Борьба с ними продолжалась и в 1511-м. Каждой войне предшествовала булла, отлучавшая вражескую сторону от Церкви. В каждой из войн рядом с папой, под страхом любых кар, обязывался быть герцог Урбинский со своим войском.

Переписка Кастильоне с матерью, хорошо сохранившаяся, показывает его тогдашнюю жизнь как во внешних событиях, так и во внутренних переживаниях. Из военных лагерей то близ одного, то близ другого города Италии он пишет ей просьбы о присылке теплой одежды, денег, продуктов для себя и слуг, овса для лошадей. Жалованье, которое в Урбино всегда было скромным, теперь задерживается на многие месяцы из-за непомерных военных расходов. Как и многие в папском войске, Кастильоне часто болеет – от простуды, инфекций, физического и морального изнурения.

«Мы нанесли ужасный ущерб и урон сельской округе этой бедной Равенны, но хорошо, что хоть сам город не пострадал. Я делал так мало вреда, как только мог; зато вижу, что все вокруг обогатились, кроме одного меня. Но я не жалею об этом…»[23] – пишет он матери из-под Равенны в мае 1509 года.

Из только что взятой в начале 1511 года Мирандолы Бальдассаре посылает в Казатико мулов с имуществом, принадлежащим графу Алессандро Тривульцио, которого папские войска захватили в плен, в письме прося мадонну Луиджу сохранить имущество в целости до освобождения графа[24].

Не в силах повлиять на происходящее вокруг, Кастильоне, сообщая об отправке к очередному театру военных действий, никогда не просит мать пожелать ему победы, но повторяет всегда одну и ту же фразу: «Пусть Бог сам управит наши дела». Любая разница между враждующими сторонами стирается, победа не радует и не выглядит торжеством справедливости. Твоя победа, быть может, поражение твоего брата или друга. Сегодня ты ограбил и убил, завтра другой, повинуясь тому же закону военной необходимости, сделает это с тобой. Война делит людей не по цветам флагов, а по тому, хочет ли человек сохранить в себе лучшее и чистое или охотно превращается в одержимого, в живое орудие насилия.

Как одержимого описывают донесения дипломатов папу Юлия: «Папа в неистовой ярости; он сквернословит и проклинает всех своих командиров с первого до последнего, а больше всех герцога Урбинского, который не хочет идти вместе с ним. Он клянется Телом Христовым, что выбьет отсюда этих варваров (французов. – П. Е.), изрубит гарнизон на мелкие кусочки, сровняет с землей Мирандолу, а затем пойдет на Феррару…» (донесение Иеронимо Липпомано в Венецию, январь 1511).

В те же дни, в засыпанном снегом лагере под Мирандолой Кастильоне пишет на латыни большую элегию с таким сюжетом: ночной порой над стенами осажденного города появляется тень его прежнего синьора Лудовико Пико, кондотьера, сражавшегося за папу и год назад погибшего в бою (пушечное ядро оторвало ему голову). Мертвый Лудовико обращается к папе, осаждающему теперь его родной город, обороняемый гарнизоном во главе с его вдовой Франческой Тривульцио:

…Отче, о пастырь народов, о мира верховный

Владыка, что надзираешь над родом земным,

Мира и правды податель, с их кротким покоем,

Единый, кому вручены жизнь и спасенье людей!

Ты, кому Бог вверил ключи преисподней и неба

И оба царства сделал покорными воле твоей!

Чем мог согрешить я, злосчастный? Или

Какая вина моя столь пред тобой тяжела,

Что и отчизну мою, и детей, и жену, и очаг мой

Хочешь ты погубить, все истребленью предав?…[25]

Далее Лудовико с горьким укором напоминает папе об ограбленных и угнанных в плен крестьянах, дрожащих от страха девушках, уведенных стадах, разоренных виноградниках, разрушенных жилищах… Речь его прерывает, сотрясая землю, грохот канонады. Зарево поднимается над осажденным городом, и призрак скрывается во мраке.

24 января 1511 года, после месяца осады, графиня Франческа покинула город вместе с двумя малыми детьми и уцелевшими солдатами гарнизона, уплатив папе выкуп в 6000 золотых скуди, но при этом пообещав, что «еще вернется получить обратно свое». В июне того же года ее отец, старый полководец на французской службе Джан Джакомо Тривульцио, развернув перед городскими стенами пушечную батарею, без единого выстрела вернул Мирандолу под власть дочери.

* * *

Военные демарши папы, с растратой тысяч человеческих жизней, разорением городов и селений, контрибуциями и казнями, кончились ничем. К 1512 году французы, нанеся войскам Святого престола несколько крупных поражений, вновь восстановили контроль над недавно утраченными городами, чье население, вкусившее от папских милостей, встречало иноземцев с ликованием. Юлий II, обессиленный и опустошенный, угасал. 21 февраля 1513 года его не стало. Мало кто искренне жалел о нем. «Жаль только, что такое радостное событие не совершилось пять лет назад», – записал венецианский посол. Любимый племянник Франческо Мария делла Ровере, которого Юлий вознес на высоту власти, обогатил новыми владениями, но и помучил изрядно, не захотел даже присутствовать на погребении дяди, послав Кастильоне вместо себя.

Последним актом Юлия II, имевшим к тому же косвенное отношение к судьбе нашего героя, было закрепление за Урбинским герцогством области Пезаро, прилегающей к Адриатическому побережью. Из апеннинских междугорий маленькое государство впервые в своей четырехвековой истории вышло к морю. Франческо Мария на радостях пожаловал верному соратнику графский титул и замок Новиллара, из которого открывался прекрасный вид на Адриатику. Кастильоне, за девять лет беспорочной службы не наживший ничего, кроме долгов, мог наконец почувствовать себя настоящим синьором и землевладельцем. Друзья наперебой поздравляли его; знатнейшие семейства Италии рады были видеть его зятем. Даже маркиз Мантуи сообщил ему о своем добром и дружественном расположении. Растроганная мадонна Луиджа в письмах засыпала Бальдассаре советами, где и как приискать для хозяйства верного и честного управляющего: уж она-то знала, что ее сын куда лучше умеет устраивать дела своих господ, чем свои собственные.

Рим, а с ним и вся Италия ждали мира и успокоения. На конклаве, собравшемся через две недели после кончины папы, довольно быстро, хоть и почти неожиданно для всех, определилась личность, привлекшая к себе общие симпатии и надежды: тридцатисемилетний, а значит, небывало молодой для папского сана кардинал Джованни Медичи, сын Лоренцо Великолепного. Он пленял всех мирным, улыбчивым, дружелюбным нравом и веселостью – словом, противоположностью в характере и манерах умершему папе Юлию, для которого излюбленным делом было внушать страх. Даже известная лень кардинала и склонность к легкомысленным забавам располагали в его пользу: в курии недолюбливали и побаивались аскетов. Что особенно важно, он выглядел чуждым воинственных амбиций предшественника и равноудаленным от двух главных соперников в борьбе за гегемонию на Апеннинском полуострове – Испании и Франции.

Для герцогства Урбино Джованни Медичи был с самого начала конклава желанным кандидатом; ведь в течение ряда лет при урбинском дворе постоянно жил его брат Джулиано, да и кардинал Джованни был здесь частым гостем. Когда он взошел на папский престол под именем Льва Х, Франческо Мария и его двор испытали большое облегчение. Еще одним обнадеживающим фактором было то, что круг своих ближайших сотрудников новый папа собрал из лиц, тесно связанных с Урбино. Собственно, все это была одна старая дружеская компания, проводившая прежде немало времени в садах и галереях урбинского дворца: ученые мужи Пьетро Бембо и Якопо Садолето, назначенные папскими секретарями, граф Лудовико да Каносса – теперь папский домоправитель, наконец, Бернардо Биббиена, казначей Святого престола, вскоре получивший кардинальскую шапку. Все они были любимыми собеседниками Кастильоне, и граф, забросив хлопоты с пожалованным замком и угодьями, с охотой отдался новой миссии урбинского представителя в Риме. На тридцать пятом году, казалось, ему не только было гарантировано безбедное и безопасное существование, но и дана возможность удачнейшим образом совмещать все свои таланты – поэта, эрудита, дипломата, советника сильных мира сего… И где? В сердце христианского мира, в Вечном городе, древней славой и красотой которого Кастильоне был некогда очарован с первого взгляда.

* * *

Время рассказать подробнее об одной из самых вдохновляющих и сильных привязанностей в жизни нашего героя – его дружбе с Рафаэлем. Бальдассаре подружился с художником еще на первом году службы в Урбино. Рафаэль вызвал у него восхищение. Молодой рыцарь, полный мыслей «о доблестях, о подвигах, о славе», встретил еще более молодого человека (тот был младше пятью годами), который своим победным восхождением к славе был обязан не войне, не придворным интригам, но лишь красоте, которую он воплощал в своих картинах, и искусству, с которым он это делал.

Теперь, в 1513 году, когда Кастильоне провел в Риме много насыщенных месяцев, его дружба с Рафаэлем получила как бы новый импульс. Оба встретились зрелыми людьми в зените жизненных сил; один – титулованный царедворец, почти «вельможа»; другой – любимый художник нового папы. Через год Рафаэль будет назначен главным архитектором строящегося собора Святого Петра, а немногим позднее – «префектом всех мраморных и каменных работ» и главным смотрителем римских древностей. Вопреки привычному распределению социальных ролей (аристократ – покровитель или заказчик, художник – покровительствуемый или наемный работник), Бальдассаре почитал за честь быть не просто «другом», но и практическим сотрудником Рафаэля. Нам еще представятся случаи показать это сотрудничество на примерах. Художник, в свою очередь, охотно прибегал к советам Кастильоне.

Упомянем один, кажется, уникальный случай из того времени.

В 1513–1514 годах Рафаэль работает над фреской «Триумф Галатеи» для виллы богатейшего банкира Агостино Киджи. Из сохранившегося письма его к Кастильоне, написанного тогда же, мы узнаем, что сюжет для этой росписи был не выбран заказчиком, но предложен художнику нашим героем. Рафаэль сделал массу эскизов и послал их другу, чтобы тот выбрал наиболее удачный. Вот в каких выражениях он об этом пишет:

«Что касается „Галатеи“, я счел бы себя большим мастером, если бы в ней была воплощена хотя бы половина из того многого, о чем ваша светлость мне пишет; но в ваших словах я снова узнаю ту любовь, которую вы ко мне имеете. И говорю вам: чтобы написать красавицу, мне нужно видеть много красавиц, с тем условием, что вы вместе со мной изберете от них самое лучшее»[26].

Нам привычна мысль о ранимости и своенравии художников, их нетерпимости к покушениям на их творческую свободу. Нельзя не удивиться тому, что великий и уже признанный в качестве такового живописец кротко вверял себя замыслу, вкусу и суждению другого человека – не художника и не мецената. На чем основывалось это безусловное доверие?

Сначала о главном персонаже фрески. Нимфа Галатея (имя ее означает: «молочно-белая»), одна из сотни дочерей Нерея, бога спокойного моря и благополучных плаваний, не относится к широко известным персонажам греческой мифологии. Гомер и Гесиод лишь бегло упоминают ее в общем списке нереид, прибавляя, впрочем, к ее имени хвалебные эпитеты: ἀγακλειτή (преславная), εὐειδής (прекрасная видом)[27]. Первым уделил ей особое внимание сицилийский поэт Феокрит (III в. до н. э.), не без комизма описавший безнадежную любовь к красавице-нимфе косматого и одноглазого циклопа Полифема[28]. Овидий сделал из этой шуточной сценки маленькую трагедию, дополнив сюжет Феокрита историей любви Галатеи к юному Акиду, которого Полифем из ревности убивает[29]. Но чтобы сделать из Галатеи царицу, окруженную почестями морских божеств, избрать ее центральным персонажем большой многофигурной фрески, нужно было основываться еще на чем-то, кроме античных преданий[30].

Для Кастильоне это имя имело совершенно особое значение. Еще зимой 1508 года он, в соавторстве с Чезаре Гонзага, воспел Галатею в пасторальной эклоге «Тирсис», поставленной в марте того же года урбинским придворным театром. (Эта постановка оказалась последней земной утехой для умиравшего герцога Гвидобальдо.) Кастильоне не скрывал, что в образе Галатеи, недостижимой возлюбленной пастуха Иола, в лице которого выступал сам автор, была представлена как объект платонической любви и преклонения герцогиня Элизабетта. Эклога кончалась триумфом Галатеи, принимающей почести восхищения от нимф и пастухов. Рафаэль вернул Галатею в ее родную мифологическую среду – круг морских божеств. Но, хорошо зная об эклоге, он полагался на представления ее автора о том, каким должен быть облик Галатеи, если искать ему уже не поэтическое, но живописное воплощение. Так оба друга, храня память об Урбино прежних дней и совершая как бы некое совместное служение женскому идеалу, делают центром фрески идеальный образ Элизабетты.

В «Придворном» Кастильоне устами Пьетро Бембо рассказывает нам кое-что об этой ренессансной любви на расстоянии, соединявшей в себе неоплатоническую мистику с традициями куртуазной любви трубадуров. Автор прямо и настойчиво рекомендует такую любовь интеллектуалам из высшего общества.

«…Чтобы избежать мук… отсутствия (далекой или недоступной возлюбленной. – П. Е.) и наслаждаться красотой, помимо страдания, придворному нужно при помощи разума полностью перевести желание от тела на одну лишь красоту и, насколько возможно, созерцать ее саму в себе, как простую и чистую, творя ее в своем воображении отвлеченной от всякого вещества. Пусть таким образом он сделает ее милой подругой своей души и тогда уже наслаждается ею, имея ее рядом с собой днем и ночью, без опасения ее утратить. И пусть всегда напоминает себе, что тело – совсем не то, что красота, и в нем не только не увеличивается, но уменьшается ее совершенство… Всегда нося свое драгоценное сокровище в тайнике сердца, он силой воображения будет живописать внутри себя эту красоту еще намного ярче, нежели какова она на самом деле» (IV, 66; курсив мой. – П. Е.).

Далее мы еще будем подробнее говорить о том, что перед нами не просто изощренная игра ума и чувств, не галантная забава, а нечто другое, гораздо более насущное и серьезное для людей эпохи. Пока же вернемся к жизненной канве нашего героя.

* * *

В январе 1516 года папа Лев Х объявил о начале судебного процесса против Франческо Мария делла Ровере. Герцог обвинялся: 1) в убийстве кардинала Алидози, папского легата в Болонье, совершенном пять лет назад (Франческо Мария был тогда прощен своим дядей-понтификом)[31], и 2) в уклонении от поставки войск для прошлогодней неудачной кампании Святого престола против Франции. В Риме усиленно распространялись слухи о тайном сговоре герцога с французским королем. Впрочем, не надо было быть посвященным в тайны Ватикана, чтобы понимать, ради чего и почему именно теперь затеян этот процесс. Для рода Медичи, после нескольких поколений борьбы со сторонниками республиканского строя во Флоренции, настал момент закрепить наследственный монархический статус. Лучшим способом для этого было овладеть каким-то наследственным доменом.

Приняться ранее за осуществление этого плана мешали противоречия внутри самой семьи потомков Лоренцо Великолепного. Джулиано Медичи, официальный глава Флорентийской республики, младший брат папы, первый, с кем Лев Х связывал свои амбициозные планы, категорически отказывался от участия в каких-либо кознях против герцогов Урбино, которым был благодарен за приют в долгие годы изгнания. Джулиано считал себя другом Франческо Мария и высоко почитал вдовствующую герцогиню Элизабетту. Но он был тяжело болен, и его состояние ухудшалось; папа предполагал, что брат долго не проживет. Срочно требовалось придать максимальный вес кандидату номер два – двадцатитрехлетнему племяннику папы Лоренцо II. Папа не питал больших иллюзий относительно этого ленивого, слабохарактерного и распутного молодого человека. Но надо было спешить использовать выгоды положения.

Лоренцо усиленно толкала на этот путь его честолюбивая мать Альфонсина Орсини. При всей бесталанности, амбиций ему было не занимать; обольстить его мечтой о новых владениях и «настоящем» монаршем титуле труда не составляло. Весьма ко времени пришелся трактат Никколо Макиавелли «Государь», поданный Лоренцо в 1515 году с патетическим посвящением, в котором автор сулил ему и его семейству власть над всей Италией. Макиавелли довольно прозрачно, на примере действий Чезаре Борджиа в 1502 году, указывал Лоренцо, куда направить первый удар: по областям Романья и Марке. Урбино был настоящей жемчужиной этого края.

Франческо Мария, вызванный в Рим для ответа перед папским трибуналом, уклонился, опасаясь за свою безопасность. Вместо него в Рим приехала вдовствующая герцогиня и в течение двух месяцев пыталась умолять папу «не пускать по миру» герцогскую семью и ее саму, напоминая о былой дружбе и гостеприимстве, обо всем добром, что связывало братьев Медичи с покойным Гвидобальдо и с нею. Тем временем 17 марта Джулиано скончался. Лоренцо, еще ранее того назначенный генерал-капитаном войск Святого престола, принял бразды правления Флорентийской республики.

Кастильоне, как официальный представитель герцога, осуществляя связь между Урбино и Римом, мог лишь соблюдать корректность в диалоге, чтобы не спровоцировать чего-то худшего, по возможности поддерживая кроткие усилия герцогини. 18 апреля папа объявил: если Элизабетта клятвенно пообещает ему, что Франческо Мария прибудет на суд, то он готов отложить вынесение приговора. В донесении от того же числа Кастильоне писал герцогу: «Все столь серьезно, что не дело подданного давать совет», намекая, что жизнь и свобода его государя находятся под угрозой. По итогу суда, проведенного в отсутствие обвиняемого, Франческо Мария лишался герцогского титула и владений. 27 апреля была издана булла, отлучающая осужденного от церкви, и заранее подготовленное войско Святого престола под командованием Лоренцо Медичи немедленно двинулось на Урбино; одновременно другое войско выступило из Флоренции. О сражении со столь сильным противником нечего было и думать. Франческо Мария с молодой женой и вдовствующей герцогиней, спешно покинув дворец, едва успели отплыть из гавани Пезаро. Из всех городов и крепостей государства решились на сопротивление лишь гарнизоны двух неприступных замков Рокка-ди-Пезаро и Сан-Лео. Но после нескольких месяцев осады и они сдались «на почетных условиях», то есть с сохранением свободы и оружия. Лоренцо на радостях решился последовать рецептам Макиавелли и проявить себя подлинно государственным мужем, способным переступать, когда нужно, через обещания, суверенным в своем праве казнить и миловать: отпустив рядовых солдат, он тут же повесил поверившего его гарантиям кастеллана Рокка-ди-Пезаро[32].

В течение нескольких дней Рим и Флоренция освещались праздничными фейерверками. В августе Лоренцо был провозглашен герцогом Урбино.

Для семьи делла Ровере начались годы изгнания. Обе герцогини поселились в родной Мантуе, не без колебаний принятые маркизом; герцогу, над которым тяготело отлучение, ставившее его жизнь вне закона, пришлось найти себе убежище и лишь изредка тайно навещать семью. Кастильоне убедил Франческо Мария разрешить ему вернуться на службу при мантуанском дворе, мотивируя это тем, что дипломатическим, а не военным путем ему будет удобнее приносить пользу своему господину.

Маркиз Франческо Гонзага, нескрываемо довольный тем, что вновь заполучил ценного придворного, окружил Кастильоне знаками благоволения. После тринадцатилетнего перерыва Бальдассаре мог свободно расположиться в своем родном доме, с пожилой матерью, видеться с сестрами, не ожидая никакой беды. Время было подумать о том, что он так долго откладывал, – о создании семьи.

В октябре того же года Бальдассаре женился на шестнадцатилетней Ипполите Торелли, девушке из старинного рода, рано оставшейся без отца и матери. Ипполита по завещанию располагала отнюдь не большим приданым, зато была милой, неподдельно скромной и верной; едва ли не с первого взгляда она пленила тридцативосьмилетнего жениха. Теперь граф охотно отдался мирным домашним заботам.

* * *

Тем временем Франческо Мария делла Ровере, ценой едва ли не всего семейного достояния собрав наемное войско, ближайшей зимой повел его на отвоевание Урбино. Ему удалось разгромить в нескольких битвах Лоренцо Медичи и овладеть почти всей территорией герцогства. После того как Лоренцо, получив огнестрельную рану, покинул военный лагерь, предоставив другим проливать кровь за бесчестно полученное им владение, папа поручил войско своему ближайшему доверенному лицу кардиналу Биббиене, бывшему мессеру Бернардо, так хорошо знакомому нам по страницам «Придворного». Этот записной острослов, зачинщик всех веселых забав при урбинском дворе в дни Гвидобальдо повел дело чрезвычайно пассивно; возможно, в случае победы герцога он рассчитывал уверить его в своем тайном сочувствии и саботаже приказаний папы.

Франческо Мария, со своей стороны, целые восемь месяцев храбро и талантливо сражался не только против соединенных сил Рима и Флоренции, но и против испанских и французских отрядов, высланных папе на помощь. Но он был крайне ограничен в средствах, а позволять войску грабить население собственного государства не хотел, и это вызвало недовольство наемников. В то же время понтифик, понимая, что может одолеть делла Ровере только измором, шел на самые отчаянные меры ради пополнения военной казны. Историки считают, что поборы и активная продажа кардинальских званий, введенные им ради войны с делла Ровере, ускорили реформационный взрыв 1519 года в Германии. Не выдержав войны на истощение, Франческо Мария вынужден был отступить.

* * *

Кастильоне не принял участия в походе своего бывшего государя. В августе 1517 года Ипполита родила ему первенца – Камилло, еще через год – дочь Анну. Между семейными и хозяйственными заботами граф снова берется за работу над своей книгой; ее текст, с поправками и дополнениями, он посылает на критику старым друзьям – все тем же Каноссе, Бембо, Биббиене – так, будто печальные обстоятельства последних лет не отдалили их друг от друга.

В феврале 1519 года в возрасте пятидесяти двух лет умер маркиз Мантуи Франческо Гонзага, и власть перешла к его сыну, девятнадцатилетнему Федерико. Вскоре несчастье посетило и дом Медичи: 28 апреля, спустя две недели после родов, умерла Мадлен де ла Тур, принцесса из французского королевского дома, супруга Лоренцо, браком с которой Франциск I надеялся закрепить свое влияние на Флоренцию. Последствия трудных родов оказались отягощены сифилисом, которым несчастную юную женщину заразил гуляка-муж. А еще через неделю скончался и сам давно подточенный недугом герцог. Обещанной славы нового Цезаря, которую сулил Макиавелли, ему не досталось. Злой памятью о нем остались не столько его собственные беспутства, сколько сирота-дочь Катарина, будущая королева Франции, с чьим именем история навсегда свяжет убийства Варфоломеевской ночи. А возможно, единственной памятью доброй – надгробие, стоящее в знаменитой капелле Медичи против надгробия его дяди Джулиано. Знаменитый Il Pensieroso[33], юный могучий герой в отрешенном созерцании, шедевр Микеланджело, вовсе не имеет сходства с жалким внуком и тезкой прославленного деда.

* * *

Смерть второго племянника сильно ударила по геополитическим амбициям папы. Еще более страшным ударом стала начавшаяся в Германии Реформация. Зато ослабление понтифика подало новые надежды и мантуанскому герцогу, и Франческо Мария делла Ровере. Кастильоне был послан в Рим, чтобы находиться при курии, следя за переменами политической обстановки и защищая интересы нового синьора Мантуи, – и, кажется, был рад этому поручению. Печаль от разлуки с женой и детьми уравновешивалась нетерпеливым ожиданием новых дел и встреч. В Риме его ждал желанный ему круг художников и ученых, старые знакомые и друзья, и прежде всего Рафаэль, прогулки и беседы с ним среди руин древних форумов и на виллах Тиволи.

Не говоря много о деталях дипломатической активности Кастильоне той поры, упомянем о деле, которое граф принял на себя абсолютно бескорыстно и при этом отнюдь не с меньшей энергией, чем свои посольские обязанности. Речь идет о сотрудничестве с Рафаэлем в воссоздании топографии античного Рима. К 1519 году Рафаэль составил великое множество чертежей, описаний древних памятников и подробных исследований строительной техники римлян, что позволяло, при наличии средств и доброй воли, предпринять масштабную реконструкцию не только отдельных зданий, но со временем и целых кварталов и форумов Вечного города в их былом величии. Кастильоне, в составе тесного круга друзей и единомышленников художника, приложил немало усилий, чтобы подготовить этот материал к изданию в виде альбома гравюр с подробными комментариями. Текст предваряющего альбом послания папе, как показывают сохранившиеся черновые рукописи, был совместно написан Кастильоне и Рафаэлем. Этот документ, плод сотворчества художника и политика, интересен не только с точки зрения своей непосредственной темы. Попробуем, пробившись сквозь толщу неизбежного этикетного красноречия, глубже вдуматься в его смысл. Приведем лишь самое начало.

«Многим людям, святейший отец, измеряющим своим малым разумом величайшие вещи, повествуемые о римлянах по части военного искусства, а о самом городе Риме – по части удивительного архитектурного мастерства, богатых украшений и величины зданий, эти вещи чаще представляются вымыслом, чем истиной. Со мною (послание написано от лица Рафаэля. – П. Е.) обыкновенно бывает иначе; ибо я, усматривая из еще видимых нами остатков руин Рима божественность этих древних душ, считаю обоснованным полагать, что многие дела, кажущиеся нам невозможными, для них вовсе не были трудны. Ибо поскольку я весьма усердно изучаю эти древности и приложил немалую заботу к их тщательному поиску и старательному измерению, а также, читая надежных авторов, сравнивал произведения с их описаниями, то полагаю, что приобрел некоторые познания в древней архитектуре. И это дает мне величайшую отраду от познания такой превосходной области, но вместе с ней – и величайшую скорбь, когда я вижу словно труп достославного отечества, бывшего некогда царицей мира[34], растерзанный столь жалким образом. И коль скоро для каждого является долгом сострадание к родным и к родине, считаю долгом положить все мои малые силы на то, чтобы придать насколько возможно больше жизни некоему образу, как бы тени родины, поистине всеобщей для всех христиан, некогда столь чтимой и могущественной, что людям уже казалось, что она одна под небесами сильнее фортуны и, вопреки естественному ходу вещей отнятая у смерти, будет пребывать вечно.

Но время, завистливое к славе смертных, не полагаясь вполне лишь на свои силы, словно сговорилось с фортуной и с непросвещенными и гнусными варварами, которые к его безжалостной пиле и ядовитым зубам присоединили нечестивую ярость, меч, огонь и все то, чего оказалось достаточным, чтобы уничтожить этот город. И те славные творения, которые и сегодня, как и прежде, хранили бы первозданную свежесть и красоту, злобные люди (нет, скорее звери!) сожгли и разрушили в своем бешеном порыве и беспощадной ярости – однако не до такой степени, чтобы не сохранился некий общий остов, лишенный украшений, – как бы скелет без плоти.

Но что сетовать на готов, вандалов и прочих преступных врагов, если те, которые как отцы и опекуны должны были защищать эти бедные останки Рима, сами долгое время только и занимались их разрушением? Сколько пап, святейший отец, имевших то же служение, что и ваше святейшество, но отнюдь не вашу мудрость, не такую же доблесть и величие духа и не то милосердие, что уподобляет вас Богу, – сколько, повторяю, понтификов занимались разрушением древних храмов, статуй, арок и других прославленных зданий! Сколько их позволяло ради одной лишь добычи пуццоланы подкапывать фундаменты, отчего вскоре оседали на землю и здания! Столько извести нажгли из статуй и других древних украшений! Осмелюсь сказать, что новый Рим, находящийся перед нашими глазами, столь великий, прекрасный, украшенный дворцами, церквями и другими зданиями, – весь он, если разобраться, построен на извести из древних мраморов. Не могу без крайнего сожаления вспоминать, что за время моего пребывания в Риме, то есть меньше чем за одиннадцать лет, были разрушены многие прекрасные вещи: как Мета, что была на Виа Алессандрина[35], несчастная Арка[36], много колонн и храмов…

Так пусть же, святейший отец, не последней среди мыслей вашей святыни будет забота о том малом, что сохранилось от древней матери итальянской славы и величия, с целью не допустить, чтобы свидетельство таланта и доблести божественных душ, своей памятью подчас возбуждающих к доблести и дух наших современников, искоренялось или повреждалось злыми и невежественными людьми. Ибо, увы, и поныне наносятся оскорбления душам, своей кровью дающим миру столь великую славу.

Но более того, да стремится ваше святейшество, оставив живым пример древних, сравняться с ними и превзойти их не только великими зданиями (как вы уже прекрасно делаете), не только поощрением добродетелей, пробуждением талантов, наградой за талантливые труды, но и сеянием святейшего семени мира между христианскими государями. Ибо как бедствие войны несет разрушение всем наукам и искусствам, так мир и согласие дарят народам счастье и похвальный досуг, который может предоставить этим искусствам поле для дела, а нам позволит взойти на вершину совершенства, которой по божественной мудрости вашего святейшества все надеются достигнуть в нашем веке.

Это и означает быть поистине кротчайшим Пастырем и даже прекраснейшим Отцом для всего мира»[37].

Авторы послания призывают папу строить заботу о восстановлении архитектурной красоты Рима не столько на эстетических и археологических соображениях (которые, конечно, подразумеваются), сколько на идее наследования исторической миссии Рима. Такой миссией объявляется поддержание мира между народами. Если древние римляне поддерживали этот мир военно-державной мощью, то папский Рим, сознавая себя как религиозным центром, так и средоточием культурного потенциала Европы, должен действовать средствами культурного влияния и дипломатии. Здесь который раз в карьере Кастильоне проявляется понимание политики как сложнейшего комплекса человеческих связей, в котором красоте, знанию, творческому гению, обмену нематериальными благами должно принадлежать, во всяком случае, не меньшее место, чем военной и экономической мощи.

* * *

За первой римской миссией Кастильоне, продлившейся полгода, последовала еще одна, которой, против ожидания, предстояло затянуться на два года с лишним. До Мантуи дошли слухи, что некто из окружения Льва Х чернит перед ним имя молодого маркиза, внушая подозрения в заговоре против него. Чем могли кончиться такие слухи, мы уже знаем по делу Франческо Мария делла Ровере. Лучше Кастильоне посланца было не найти: его непоколебимая корректность в отношениях с людьми любого звания, прямодушие, соединенное с безукоризненной учтивостью, верность слову и умение хранить тайну – все это располагало к нему сильных мира. Папа Лев, будучи сам человеком безмерного лукавства и по логике вещей сам окруженный преимущественно лукавыми людьми, нуждался порой в общении с кем-то порядочным и правдивым. Осведомленный о том, что Кастильоне сохраняет связь с его врагом делла Ровере, Лев тем не менее мог обсуждать с ним серьезные вопросы, не опасаясь с его стороны никакого подвоха. И за доверие Кастильоне платил обидчику своего государя искренней доброжелательностью.

Итак, в конце мая граф снова расстался с семьей, но на этот раз с неохотой и печалью. В своих письмах с дороги он нередко жалуется на не оставляющее его дурное настроение. Ипполита была беременна третьим ребенком, и, вероятно, ее самочувствие внушало ему опасения. Смутная скорбь не оставляла его и в Риме.

* * *

Лето 1520 года выдалось напряженным. Шли переговоры о заключении союзного договора между папой и молодым испанским королем Карлом, которого сейм Священной Римской империи недавно избрал королем Германии и императором Священной Римской империи германской нации под титулатурой Карл V, наделив двадцатилетнего монарха властью над огромной частью Европы. С воинской энергией германского мира соединялись неисчислимые золотые ресурсы покоренной испанцами Америки. Уже первые шаги Карла показали, что при нем папство ожидают трудные времена. Играя на страхе Льва Х перед разгоравшейся в Германии Реформацией, император через своих представителей активно навязывал свою волю лукавому и малодушному понтифику.

От Кастильоне требовалось неотступное внимание ко всему происходящему на дипломатическом поле. В отличие от папы, пытавшегося торговаться и с Империей, и с Францией, отчаянно обманывая то одну, то другую сторону, он был убежден, что союзно-партнерские отношения с Империей на ближайшие десятилетия будут для Святого престола и для Мантуи единственным правильным выбором, а любое другое решение повлечет за собой катастрофу. Вступать в военный союз с Францией против Империи было безрассудством: у Империи на Апеннинском полуострове была устойчивая экономическая база в виде Неаполитанского королевства и Сицилии, тогда как французы не выдержали бы здесь длительной военной кампании. А в международном смысле такой выбор делал бессмысленной идею общеевропейского союза против турок, за который сам же папа на словах ратовал.

Но не только политические треволнения томили мантуанского посланника.

«У меня все хорошо, – пишет он матери в середине июля, – но я точно не в Риме, потому что нет в нем больше моего бедного Рафаэля»[38]. Художник умер незадолго до отъезда Кастильоне из дому, 6 апреля. Образ друга не выходит у Бальдассаре из мыслей: он посвящает его памяти две латинских элегии.

В одной из них, сочиненной как письмо Ипполиты самому Бальдассаре, боль от потери друга смягчена мыслями о далеком доме, любимой жене, детях, тихой семейной радости.

…Лишь образ, лицо доносящий твое, Рафаэля рукою

Писанный, облегчает немало заботы мои.

С ним забавляюсь, смеюсь и, бывает, шутя ему

Что-то скажу, а он – точно ответить готов.

Мне головой часто кивает согласно и, мнится,

Что-то желая сказать, твои произносит слова.

Отца узнает и приветствует лепетом мальчик.

Теша его, коротаю долготекущие дни…[39]

Зато вторая элегия, кажется, высвобождает всю горечь, заглушенную в первой:

За то, что искусством своим исцелил раздробленное тело,

За то, что воззвал Ипполита от Стиксовых вод,

Был Эпидаврянин сам увлечен в Стигийские волны[40]:

Жизни ценой стала целителя смерть.

Подобно и ты, Рима раздранное тело воссоздавая

Необычайным даром твоим, Рафаэль,

Города труп, истерзанный сталью, огнем и веками,

К жизни опять и к прежней взывая красе[41],

Зависть вызвал богов; Смерть возмутилась: как мог ты

Душу вдохнуть в бездыханных давно. И за то,

Что истребляемое ею за долгое время

Заново ты создавал, смертный презревши закон,

Падаешь, бедный, скошенный молодым, возвещая,

Что и все наше, и мы – Смерти обречены[42].

Кастильоне, как видим, выбирает темой лишь одну из сфер творчества Рафаэля, ту, в которой сам помогал другу. При жизни художника его труд по возрождению Рима получал слишком слабый отклик у папы Льва Х, поглощенного охотой, пирами и забавами, а после смерти оказался почти похоронен.

В элегии повторяется мысль о всесилии времени и смерти, об обреченности даже самых высоких человеческих замыслов, высказанная еще в раннем сонете 1503 года. Автор словно предчувствует близкие горести и в собственной судьбе, и в судьбе любимого города.

Но пока вернемся к домашним делам нашего героя, дав слово Ипполите Торелли:

«Мой дорогой супруг.

Я получила два ваших письма, одно от 24 июля, другое от 28-го. Вы, право, такой хороший, что заставляете меня чувствовать себя негодной; но это не от недостатка доброй воли с моей стороны. Я хотела бы писать вам чаще, но у меня не всегда получается. Рада узнать, что у вас все хорошо. Пожалуйста, берегите себя и будьте всегда в хорошем настроении. Моя беременность проходит хорошо; думаю, пошел уже восьмой месяц. Молите Господа Бога, чтобы мне благополучно разродиться. Если бы Он дал мне такую милость, чтобы вы приехали к этому времени, я бы не думала о том, сколько придется мне перестрадать… Наши дети здоровы, оба учатся читать. Но Камилло – озорной мальчик, и когда кто пытается учить его, он отвечает, что тот говорит все плохо, и делает вид, что знает это лучше. Маленькая Анна замечательно прочитывает всю азбуку и повторяет столько вещей, что все изумляются. Мне очень грустно было узнать, что вы потеряли нашего пса Грилло. Пожалуйста, сделайте все, чтобы его разыскать. Вам не было нужды напоминать мне о мехах, которые я вывесила проветрить; вы увидите, что они совершенно целы. Мастер Ладзаро продолжает отделывать детскую комнатку, но я не буду писать об этом много, потому что, как думаю, вам, наверное, уже написала мадонна Луиджа. От всего сердца прошу вас вспоминать меня иногда; ведь я думаю о вас постоянно, и нет у меня другой отрады, кроме как думать о вас. Сестра Лаура вам кланяется[43].

В Мантуе, во 2-й день августа, MDXX.

Ваша жена, которая любит вас больше, чем себя самое.

Моему дорогому и любимому супругу графу Бальдассаре Кастильоне, в Рим».

«Мой дорогой супруг.

Очень жаль, что, как вы пишете, у вас много неприятностей. Я так хотела бы, чтобы вы не принимали все это близко к сердцу. Если правда, что, как вы пишете, будь я с вами в Риме, вам не было бы так тяжело, то и мне было бы в радость быть там. Больше всего на свете я желаю быть с вами, и вся моя радость теперь – это получать ваши письма и думать о вас, и вспоминать вас вместе с Камилло. Мне грустно от того, что ваши слуги заболели. Пожалуйста, берегите себя и будьте всегда здоровы и веселы. И вспоминайте меня иногда, если уж вам без меня трудно. Будьте так добры, не забудьте о черном ворсистом шелке, который вы обещали приобрести для меня и послать его, когда сможете. Остается сказать вам, что я от всего сердца вам кланяюсь, и дети тоже.

В Мантуе, в 10-й день августа, MDXX.

Ваша жена, которая хочет одного – чтобы вы ее любили».

«Мой дорогой супруг.

Я родила малышку. Надеюсь, вы не будете этим недовольны. Но мне было хуже, чем в прошлый раз. То, о чем я говорила вам, действительно случилось, и у меня было три сильных приступа лихорадки. Однако сейчас мне лучше, и я надеюсь, что больше не буду болеть. Много писать вам не могу, потому что еще не совсем окрепла. От всего сердца кланяюсь вашей милости.

В Мантуе, в 20-й день августа 1520.

Ваша жена, немного уставшая от своих болячек»[44].

25 августа Ипполита умерла.

Нет, теперь я не жив, супруга сладчайшая, ибо

Жизнь мою вместе с телом твоим судьба унесла.

Жить буду я, когда в этой общей могиле

С костями твоими кости соединятся мои[45].

В стихах латинской надписи на надгробии Ипполиты Кастильоне все тот же – сдержанный, не дающий горю власти над собой. Как никогда не злословит он вышестоящих, так не клянет он собственный жребий, принимая совершившееся мужественно и собранно.

До конца жизни он уже не попытается ни жениться вторично, ни как-либо еще впустить женщину в свою судьбу.

* * *

Бальдассаре совсем оставил Мантую и Казатико, возложив попечение о детях и об имении на мать. «Пока мой дом и дети лучше в ваших руках, чем в моих», – писал он ей летом 1521-го. В каждом письме он подробно расспрашивает о здоровье и успехах детей, с каждой оказией посылает им подарки, но родной дом его явно тяготит. Однако и Рим остается теперь для него лишь местом службы, не суля ни нового круга друзей, ни новой любви, ни нового вдохновения. Умер Рафаэль, с которым, кажется, Кастильоне связывала самая чистая и искренняя дружба его зрелого возраста. Через два месяца после Ипполиты умер от чахотки кардинал Бернардо Биббиена, друг лукавый, но все-таки дорогой по памяти счастливых лет, проведенных в Урбино[46].

Бальдассаре внешне все тот же – он со всеми учтив, доступен, любезен. Но что в это время наполняет его душу? Что дает ему нравственные силы, в чем он находит отраду?

Размышление над текстами Кастильоне – особенно над стихами, где он раскрывает себя больше, чем в переписке даже с самыми близкими людьми, – наводит на мысль, что он с ранней молодости сроднился с отсутствием надежды на земное счастье. Мимолетное касание счастья он чувствует лишь во встречах с «гением чистой красоты», в тайне ее зыбкости и беззащитности, в какие-то редкие моменты простой и чистой человечности. Но проходит совсем немного времени – и прекрасное или гибнет, или бывает обесчещено и опошлено. Утрату этого мгновенного счастья Кастильоне принимает как возвращение к обычному порядку вещей. Рафаэль для него – чудотворец, полубог. В его искусстве человек встречается с божеством, в его трудах по исторической реконструкции Рима – человек обращает время вспять, противостоя его разрушительной силе. Но Рафаэль умирает тридцатисемилетним, не сделав и половины того, на что был способен, и Кастильоне не оплакивает несправедливость судеб, а, напротив, почти утешает себя мифологическим примером «божественной зависти». Безвременная гибель гения, как и безвременная кончина цветущей, любящей женщины, – закономерность в мире, где правит смерть, а уютнее всего чувствуют себя низость, посредственность и пошлость.

Кажется, это сознание и дает ему силы выполнять – спокойно, усердно и безнадежно – свой долг перед государями, которые пренебрегают его советами, подозревают его в недостаточной верности и неизменно платят неблагодарностью.

* * *

Даже кратко рассказывая о пребывании Кастильоне в Риме в качестве мантуанского посла, нельзя пройти мимо эпизода пусть, кажется, и незначительного, но всегда живо обсуждаемого биографами нашего героя. Речь идет о письме Кастильоне его государю, маркизу Федерико, от 13 февраля 1521 года. Кастильоне рассказывает о скачках в Риме на исходе карнавальной недели, в которых участвовал и конь маркиза. Мантуанский наездник уверенно шел впереди всех; но когда он уже был в нескольких шагах от палио – знамени, подхватив которое он стал бы победителем состязания, дорогу преградил, будто случайно выступив из толпы зрителей, солдат городской стражи. Конь остановился как вкопанный, и, пока наездник как-то справился с ситуацией, шедший вторым жокей знатного римского прелата Альдобрандино Орсини схватил палио.

Судьи состязания (а среди них были сам папа и виднейшие кардиналы), признав, что с мантуанским наездником «было поступлено очень скверно», тем не менее не согласились отдать ему украденное первенство. Солдата, впрочем, отвели под арест. Кастильоне пишет маркизу: «А я требовал, чтобы его или повесили, или хотя бы присудили ему три или четыре оборота веревки и потом послали на галеры. Во всяком случае, обещаю вашей светлости, он не останется без какого-то наказания…»[47]

Это место из переписки Кастильоне и века спустя ставит под сомнение его в целом почти безупречный моральный облик. Вот какой комментарий читаем, например, в очерке А. К. Дживелегова (самая известная работа о Кастильоне на русском языке):

«…Беда, если люди низших классов становятся Кастильоне на дороге. Тогда он делается свирепо-безжалостным, несмотря на всю утонченность и изящество… Человек, который требует казни или мучительного наказания за такой вздор, который не только не стыдится признаваться в этом, но даже ставит себе это в заслугу, должен обладать совершенно особенной психологией. Услужить своему государю хотя бы в пустяке – вот единственная забота, достойная хорошего слуги. Если при этом должен погибнуть какой-то маленький человек, вся вина которого в том, что он оказался недостаточно проворен или просто зазевался, тем хуже для него. Жизнь какого-то солдата – разве стоит о ней разговаривать!»[48]

Заметную неловкость испытывает и английская исследовательница Джулия Картрайт, которой этот эпизод представляется весьма дисгармонирующим со всем, что известно о характере и нравственных качествах Кастильоне[49].

Выскажем собственные соображения. Весной 1521 года в папской канцелярии обсуждался вопрос о назначении маркиза Федерико Гонзага на пост генерал-капитана Церкви. Папа Лев сам предложил Федерико этот пост полугодом раньше, но через некоторое время назначение повисло в воздухе. Причина была в том, что жест папы вызвал крайнее недовольство французского посла в Ватикане. Со времен достопамятного итальянского похода 1499 года, когда отец Федерико, маркиз Франческо, отдал себя под власть Людовика XII, французские короли считали Мантую своим союзником и в нужных случаях напоминали об этом ее государям. Получая сведения о том, как папа постепенно сближается с императором Карлом, главным врагом Франции, король Франциск I совсем не желал, чтобы маркиз Мантуи был связан с папой какими-то дополнительными военными и денежными обязательствами (должность генерал-капитана щедро оплачивалась), и через своего посла открыто требовал от Льва Х отозвать свое предложение. О том же старались, выполняя волю патрона, многочисленные агенты французского влияния среди кардиналов и чиновников Ватикана.

То, что могло показаться глупой случайностью, вероятнее всего, представляло собой провокацию с целью поссорить маркиза Федерико с папой. Неистовое самолюбие мужчин из рода Гонзага было хорошо известно. Происшествие, помимо всего прочего, било по репутации маркиза как обладателя лучшего конного завода в Италии, чьи лошади породой и выучкой ценились по всей Европе. Рассчитывали на скандал: или что маркиз напишет папе яростное письмо, или что кто-то из его вассалов (в данном случае, например, сам Кастильоне), негодуя об оскорблении, нанесенном государю, бросится на виновника с обнаженным мечом – и, как следствие, окажется запятнанным в глазах папы. Кастильоне, к его чести, не перешел грань. Но теперь надо было успокоить маркиза, который действительно мог в приступе гнева разрушить труды своего посла по долгому и кропотливому выстраиванию отношений между Мантуей и Святым престолом. Кастильоне, некогда сам испытавший на себе мстительность маркиза Франческо, знал, что гнев государя надо смягчать постепенно и исподволь. Это он и проделывает в письме его сыну с большим искусством, постепенно опуская планку жестоких требований, которые он якобы предъявил: 1) повесить, 2) послать на галеры и, наконец, 3) дать просто «какое-то» наказание, вплоть до самого легкого. Скорее всего, с лучником и ограничились легким или формальным наказанием, заплатив и за услугу, и за терпение. Кастильоне окончательно смиряет маркиза, уверив, будто все зрители единодушно отдали первенство мантуанскому наезднику. Остается отметить, что в своем письме граф воздерживается от оценок действий высоких лиц (тех же судей) и не выдвигает каких-то версий относительно мотивов их поведения, не поддерживая в государе подозрительности или обиды, но, напротив, пытаясь отвести мысль о подстроенной против него интриге.

Итак, перед нами не саморазоблачение «свирепо-безжалостного помещика», по Дживелегову, а пример той тщательной осмотрительности, какую Кастильоне неизменно рекомендует придворному в отношениях с государем.

* * *

Союзный договор между папой и императором, направленный против Франции, был наконец заключен в конце июня 1521 года. В августе к нему присоединился и английский король Генрих VIII. В ноябре папская армия под командованием маркиза Федерико Гонзага изгнала французов из Милана. Но ночью с 1 на 2 декабря Лев Х скоропостижно скончался, и через несколько часов Кастильоне мог написать своему государю: «Так фортуна делает все, что хочет, с нами, бедными смертными, и Господь Бог наш сокрушает человеческие планы, как считает нужным».

Лишь только весть о смерти понтифика достигла Франческо Мария делла Ровере, он немедленно принялся за военные приготовления, пользуясь помощью феррарского герцога Альфонсо д’Эсте, союзника французов. Пока Ватикан был охвачен смятением, пока заседал конклав, спешно собранное герцогом Урбинским войско за последнюю декаду декабря освободило всю территорию его государства, восторженно встреченное населением. Франческо Мария действительно мог гордиться победой; его пятилетняя, почти безнадежная, с минимумом средств и посторонней поддержки, борьба со всей мощью папства увенчалась успехом благодаря его непоколебимому упорству и смелости.

Кастильоне живо сочувствовал делу герцога, которое не мог не считать правым; но тем более он считал своим долгом предостеречь делла Ровере от следования логике войны: «враг моего врага – мой друг». Было понятно, что и Франческо Мария не откажется в этой ситуации от помощи французов, и они сами ухватятся за возможность опереться на него в своих планах относительно Италии. Поэтому Кастильоне считал куда более безупречной и полезной защиту интересов Франческо Мария на церковном суде, а не на поле битвы; и это имело практический резон, так как сложившаяся антифранцузская коалиция была заинтересована в том, чтобы герцог Урбинский не стал ее врагом.

Но, как можно понять, Франческо Мария, окрыленный победой, был мало расположен прислушиваться к своему многолетнему советнику. Более того, вновь овладев своими землями, городами и замками, он лишил Кастильоне прежнего подарка – замка Новиллара, мотивируя это обещанием, которое будто бы дал горожанам Пезаро за их поддержку в войне. И хотя, извещая Бальдассаре о своем поступке, он уверял графа, что ценит его по-прежнему, благодарит за службу и вернет ему замок при первом удобном случае, суть была ясна: Кастильоне оставался без всякого вознаграждения как за службу покойному герцогу Гвидобальдо, так и за все, что он сделал для самого Франческо Мария. Он больше не увидел замка Новиллара. Хуже того, Франческо Мария не возместил ничего из огромных расходов Кастильоне на переговоры относительно собственной судьбы герцога в самый тяжелый для него период 1516 года.

Тем не менее Кастильоне, со своей стороны, и в недолгий понтификат Адриана VI[50], и при новом папе из рода Медичи, Клименте VII[51], продолжал работать над дипломатической защитой как родной Мантуи, так и Урбинского герцогства, чье положение оставалось под угрозой в тисках захватнических амбиций великих держав. Как можно понять, делал он это не только из нравственного долга перед памятью герцога Гвидобальдо и светлым, неизменно дорогим ему образом герцогини Элизабетты. Признавая сложившуюся на европейском континенте политическую реальность, Бальдассаре, однако, хотел отстоять небольшие итальянские государства от поглощения могучими антагонистами. Потому что политика и внутри этих маленьких государств, и в их взаимных отношениях, при всей запутанности, не теряла человечности; вся она и строилась полностью на живых человеческих отношениях, не превращаясь во вращение шестеренок или жерновов бездушных бюрократических механизмов империй. Здесь всегда было в запасе что противопоставить голой силе, чем обезоружить ее или хотя бы смягчить. Следуя той же идее, Кастильоне, давно знавший все темные стороны порядков Рима, не мог не ценить человечные стороны папства, и его роль политического баланса, и культурную роль, и место в той живой народной вере, которая не могла быть убита никакими злоупотреблениями недостойных пастырей. Поэтому он стоял за папство свободное и достаточно сильное, не порабощенное извне, в то же время сопротивляясь попыткам расширить Папское государство за счет подавления малых княжеств.

* * *

В июле 1524 года Климент VII официально предложил графу стать нунцием Святого престола при мадридском дворе Карла V. Маркиз Федерико отпустил Бальдассаре без возражений: иметь своего верного человека рядом с повелителем большей части Европы было, во всяком случае, не менее выгодно, чем держать его в Риме.

«Пишу вашей милости с некоторым беспокойством, опасаясь расстроить вас одним делом, которое, впрочем, мне не кажется стоящим досады, – писал Бальдассаре 4 августа из Рима мадонне Луидже, которой предстояло вновь расстаться с сыном на целые годы; но ни сын, ни мать не знали, что расстаются уже навсегда. – Прошу вас хорошо рассмотреть это дело и поверить, что Господь Бог наш привел меня к нему ради моего же блага, по многим причинам, о которых я вам расскажу, когда мы увидимся. Надеюсь, это произойдет скоро. Его святейшество задумал послать меня в Испанию к императору для переговоров о всеобщем мире между христианами. Я не хотел соглашаться, не узнав, как рассудит об этом наш государь маркиз. Его светлость написал папе, что очень доволен. Итак, я принял это назначение в надежде заслужить и милость в очах Бога, и похвалу и честь от людей, и, может быть, принести немалую пользу»[52].

7 октября Кастильоне выехал из Рима, направившись сначала в Лорето, чтобы помолиться Богородице о благополучном путешествии, а оттуда – в Мантую, чтобы проститься с матерью и детьми.

Тем временем король Франциск I, успешно отбив попытку вторжения императорской армии в Прованс, перешел Альпы и вторгся в пределы Ломбардии. С первых дней его наступления папа стал стремительно склоняться на французскую сторону. Прибывшие в Рим королевские послы предложили ему города Парму и Пьяченцу взамен за предоставление французской армии беспрепятственного прохода к границе Неаполитанского королевства, которое Франциск надеялся отвоевать у Испании. 12 декабря папа согласился на предъявленные ему условия, подписав секретный сепаратный мир с Францией и продолжая в то же время уверять императорского посланника герцога Сессу в своей верности прежним договоренностям с Карлом V. Наконец 5 января о союзе между понтификом и королем Франциском было объявлено публично.

Можно представить себе отчаяние Кастильоне, когда по пути своего следования в Испанию в каждом новом городе он, полномочный посол папы, узнавал о резких поворотах в политике Ватикана, в которые его никто не посвящал, но ему предстояло давать в них объяснение перед императором – теперь уже не союзником, но врагом!

Пройдя через земли юга Франции, к началу февраля посольство достигло испанской границы. 9 февраля Кастильоне был в Барселоне, а 24-го писал в папскую канцелярию из Сарагосы, прося инструкций и сообщая о всеобщем негодовании, с которой встречают в Испании обескураживающие новости из Рима. Предстояла теперь двухнедельная дорога до Мадрида. На этом последнем отрезке пути графа настигла новая весть из Италии: 24 февраля, в день рождения императора Карла, его войско, находившееся в Ломбардии в самом затруднительном положении, неожиданно и отчаянно атаковало лагерь французов, осаждавших Павию. Результат был ошеломляющим: погибли лучшие французские военачальники, а сам король взят в плен. Война была проиграна в одном-единственном бою. Героем дня стал полководец императорского войска маркиз Фернандо д’Авалос, муж поэтессы Виттории Колонна.

Вечером 11 марта посольство въехало в Мадрид, а наутро император Карл уже принял папского нунция в своем дворце. Кастильоне приходилось совершенно безнадежно оправдывать перед ним папу. Император был безупречно вежлив, говоря о понтифике, но Кастильоне остался в большом беспокойстве относительно возможных последствий, о чем и писал в Рим тем из кардиналов, на чью поддержку мог рассчитывать. Но вокруг папы была по-прежнему сильна профранцузская партия, не обескураженная ни разгромом при Павии, ни даже пленением Франциска I. Одним из столпов этой партии был старый товарищ Кастильоне по годам, проведенным в Урбино, а к тому же родственник – Лудовико да Каносса, ныне епископ Байё.

В июне того же года в Испанию был привезен венценосный пленник – Франциск I. Он прожил здесь более полугода, окруженный роскошью и почестями, на которые не скупился Карл V, склоняя короля к подписанию мирного договора. Наконец Франциск, принеся клятву на Евангелии, отказался от притязаний на какие-либо государства и земли в Италии, уступил Империи Бургундию и Фландрию и, в довершение всего, дал обещание жениться на сестре Карла V, португальской королеве Элеоноре. После всего этого роскошно обставленного унижения Франциск был с почетом отпущен.

Все это произвело мрачное впечатление на итальянцев, находившихся при дворе Карла, – как послов итальянских государств, так и их соотечественников, занимавших при императоре важные посты, – в первую очередь на великого канцлера Меркурино да Гаттинара, одного из главных идеологов и инженеров имперской внешней политики. Гаттинара был вдохновлен идеей всемирной монархии, некогда провозглашенной Данте; служение имперскому величию было формой его искреннего итальянского патриотизма. В подчинении единому иерархическому началу он видел спасение своей страны, но в его планы отнюдь не входил слом всей ее традиционной политической системы. А именно это и угрожало Италии в случае значительного ослабления Франции. При отсутствии сильного противовеса император уже не нуждался бы в итальянских князьях как в союзниках; он сделал бы их рабами. У всех на глазах была печальная судьба Неаполя: самое крупное из итальянских государств было низведено испанцами до положения завоеванной провинции. Представители королевской династии жили, как птицы в золотой клетке; иные из них, в удобное для новых хозяев время, при туманных обстоятельствах умирали, другим навязывали брачные союзы, неспособные произвести потомство.

Не мог не предвидеть такого развития событий и Кастильоне. Но, органически неспособный к двурушничеству, он всегда располагал себя к доверию партнеру, вызывая обоюдное доверие к себе. Такая линия была избрана им и в отношении Карла V. То, что Папская курия пыталась интриговать между великими державами, раздавая и Империи, и Франции тайные обещания и открыто склоняясь каждый раз на сторону грубой военной силы, Кастильоне возмущало как поведение не только безнравственное и провокационное, но и в высшей степени недальновидное: любой из двух соперников, уличив папу в нарушении принятых обязательств и в сговоре с противной стороной, был вправе покарать его как предателя. И жертвой этой кары могло стать население Рима и всего Папского государства.

* * *

В октябре 1525 года в Испании стало известно о заговоре, направляемом папой Климентом, с целью вырвать Неаполитанское королевство из рук императора. Предложение возглавить выступление и получить неаполитанскую корону было тайно сделано главнокомандующему имперскими войсками в Ломбардии, герою Павии, Фернандо д’Авалосу. Тот выдал заговорщиков, объявив обо всем своему государю. Папа очередной раз показал себя врагом императора, причем врагом неискусным, незадачливым, недальновидным.

В декабре Кастильоне написал понтифику длинное личное письмо (обычно он писал его секретарям), в котором сквозь все ритуальные выражения преданности прорывалось настоящее отчаяние.

«…Я вполне сознаю, что с моей стороны глупо и самонадеянно указывать вашему святейшеству, который в своей безмерной предусмотрительности и совершенной благости больше поймет за один миг, чем я за тысячу лет, и всегда расположен и готов на поиск и исполнение всякого добра. Но верю, что меня извинит та любовь, с которой я от всего сердца служу вам, толкающая меня на этот проступок. Поистине, я решаюсь на него, лишь крайне желая чести и славы вашему святейшеству и того, что если Бог хочет за наши грехи покарать нас новой войной, пусть, по крайней мере, не кажется, что ваше святейшество первым взяло факел в руку и принялось со всех сторон разжигать этот пожар, закрывая путь к миру, а открывая – к нашествию турок и порабощению христианских народов. Несомненно, мнение о вашей доброте, благочестии, чистоте жизни, которое ваше святейшество стяжало во всем мире, о чем я безмерно радуюсь, слыша, как ваша слава звучит здесь, в Испании, – заслуживает, чтобы от вас ожидали не сеяния войн…»[53]

Раздраженный папа в ответ лишил Кастильоне той небольшой части из испанской церковной дани, на которую нунций, как ответственный за ее сбор, имел право. Все продолжалось по-прежнему; о новых замыслах и проделках святейшего отца и его окружения нунций узнавал, лишь когда о них говорил уже весь мадридский двор и едва ли не народ на улицах. Кастильоне стал помногу болеть.

Вернувшись во Францию, король Франциск отрекся от всех данных императору обещаний и немедленно принялся за подготовку к новой войне в Италии с целью «восстановить свою честь». О том, как это было воспринято в Риме, нунцию снова пришлось узнавать лишь из слухов.

«…Здесь многие утверждают как истинную правду, что папа заключил соглашение с Францией, – писал он в мае в Рим своему единомышленнику, немецкому кардиналу Шенбергу. – Доверяя благоразумию его святейшества, не сомневаюсь, что он в любом случае примет лучшее решение – то, которое приведет к миру и спокойствию. Думаю, что, если он вступит в союз с Францией, от этого неизбежно начнется война, по естественному желанию христианнейшего короля, который ищет славы для себя и отмщения за прошлое. А если последует война, любой ее исход послужит к ущербу папы, который не получит добра, если христианнейший король станет владыкой мира, хоть бы он и был с ним в союзе, так как в минувшее время король был оскорблен его святейшеством; а если король проиграет, его поражение будет и поражением папы. Ведь папа таким образом вызывает вражду со стороны императора, который теперь настроен по отношению к его блаженству весьма доброжелательно, если я не самый несведущий человек на этом свете»[54].

Письмо Кастильоне еще не успело достичь Рима, как Испания уже узнала о том, что папа присоединился к коалиции Франции, Англии, Флоренции, Венецианской республики и герцогства Миланского против Империи. Перчатка была брошена, и Карл V не замедлил ее поднять. Военные действия немедленно начались в Ломбардии, где стояла большая императорская армия. Всего лишь год назад Милан, отвоеванный императором у французов, был передан под власть сына Лудовико Моро, герцога Франческо II. Теперь же, когда герцог вступил в союз с Францией, императорские войска взяли Милан и жестоко разграбили его. Впрочем, для ведения большой войны на нескольких фронтах и с участием флота Карлу V требовались огромные деньги. Созванный им для этой цели парламент не согласился их предоставить: испанцы всех сословий сочли войну с папой преступлением против веры. Ужасное впечатление в стране произвела весть о вторжении в Ватикан восьмитысячного войска кардинала Помпео Колонны[55] при участии императорского посла Уго де Монкады в ночь с 19 на 20 сентября: наемники, часть которых составляли испанцы, разграбили папские драгоценности, украли и повредили немало святынь, подвергнув пыткам тех, кого нашли в ватиканских дворцах (сам папа с кардиналами успели укрыться в замке Святого Ангела). Нападение было столь наглым и разнузданным, что император, заранее негласно одобривший его как средство давления на папу, был вынужден публично оправдываться, изображая все случившееся самоуправством Колонны.

Почти одновременно Рима достигли устрашающие вести с востока Европы: 26 августа в бою со стотысячной османской армией было разгромлено венгерское войско, погиб король Лайош. Турки выходили к восточным границам Империи; неотложная организация сопротивления им становилась жизненной необходимостью как для императора Карла, так и для всей Европы. Война Климента VII против Империи в глазах христианского мира становилась неправой, противореча собственным призывам папы к всеобщему крестовому походу на магометан.

Угнетенный и устрашенный, папа был вынужден прекратить военные действия в Ломбардии. Начались переговоры о мире между главными участниками противостояния, но при этом выяснилось, что Франциск I, несмотря на неблагоприятное для него изменение ситуации, не отказывается от планов реванша. Французские послы при мадридском дворе вели себя вызывающе. В то же время Кастильоне не получал из Рима никаких ясных инструкций, а папский нунций во Франции писал ему, чтобы он во всем придерживался одной линии с французами. Но это было невозможно и потому, что граф чувствовал их крайнюю враждебность, и потому, что его единственной целью могла быть не поддержка воинственных намерений Франциска, а скорейший выход из войны как Святого престола, так и, по возможности, других итальянских государств, которые могли жестоко пострадать в случае ее продолжения.

«[Французы] злословят меня, – писал Кастильоне в Рим кардиналу Сальвиати 19 февраля 1527 года, – объявляя меня „имперцем“, не знаю уж, по какой причине, – разве что, видя, как ласковы ко мне император и остальные вельможи, а я не уклоняюсь от этого. Мне думается, что, если император мне доверяет, это может подчас принести пользу и папе. И я, по правде сказать, не вижу необходимости менять свое поведение, желая считаться порядочным человеком. Мне было бы стыдно, если бы в мои годы кто-либо усомнился относительно меня в том, в чем, как полагаю, до сих пор не сомневался»[56].

В марте папа заключил с имперским командующим в Ломбардии Шарлем де Ланнуа[57] соглашение о восьмимесячном перемирии. В Северной Италии было сосредоточено 35-тысячное войско Империи, преимущественно состоявшее из немецких ландскнехтов – в большинстве бедных крестьян, пошедших на войну с намерением разжиться от грабежа. Перемирие поводов грабить не оставляло, тогда как платить войску было нечем; голодные, плохо одетые, обозленные бездействием, солдаты представляли собой взрывоопасную массу, и Ланнуа добился от папы выплаты 60 тысяч дукатов, чтобы их на какое-то время успокоить. Но сумма эта была абсолютно недостаточной. Войско взбунтовалось и двинулось к югу, грабя все на своем пути. Командиры, не имея сил противостоять, шли за разъяренными солдатами, уже не столько управляя, сколько увлекаемые людской стихией. Но принимали участие в грабежах и разделе награбленного, конечно, и они. Император не мог ничего предпринять, чтобы взять ситуацию под контроль: известия о происходящем в Италии доходили до Мадрида не меньше чем за пять недель; столько же потребовалось бы для передачи ответных распоряжений. В любом случае в планы Карла V явно не входило содержать восемь месяцев огромное войско из собственной казны.

Рим манил воображение ландскнехтов колоссальными богатствами. Тема корыстности и продажности католической иерархии бурно обсуждалась в Германии, и даже те солдаты, которых, возможно, не интересовала вероучительная сторона проповеди Лютера, испытывали живейшую ненависть к кардиналам, чиновникам курии, огромному церковному аппарату, кормившемуся от даней и сборов со всего христианского мира. В своем собственном убеждении они шли, конечно, «грабить награбленное», «вершить праведную месть», что только придавало им энергии и жестокости. Но вместе с ними шли и наемники-испанцы, и итальянские кондотьеры. Эти-то, во всяком случае, считали себя добрыми католиками, но тоже не хотели возвращаться с войны с пустыми руками и, коль скоро ситуация складывалась так помимо их воли, плыли по течению событий. На всем пути к Риму бушующий поток не встретил заметного сопротивления со стороны итальянских князей, каждый из которых боялся только за свои владения. Не решился дать бой ландскнехтам и завзятый храбрец и вояка герцог Франческо Мария делла Ровере, принявший предложение Венецианской республики возглавить ее войско. В своей борьбе за Урбино в 1517 и в 1521 годах он и сам охотно пользовался услугами иностранных наемников – немцев, швейцарцев, испанцев. И, как никто, хорошо знал, что разобщенным и робким итальянцам против этой силы не выстоять.

5 мая имперское войско после почти двухмесячного изнурительного перехода по весенним дорогам достигло Вечного города. Предъявленный папе ультиматум о немедленной сдаче был отвергнут; впрочем, на что рассчитывал папа в данном случае, непонятно. На следующее утро начался штурм. При первом приступе погиб Шарль де Бурбон, официально считавшийся командиром имперцев. После этого подчиняться было некому, и ландскнехтов направляло лишь желание мстить, грабить и насиловать. Захватив городские стены, они ворвались в Рим. Восемь дней город опустошался и заливался кровью так, как никогда прежде в своей истории: XVI век оставил позади бесчинства готов и вандалов в пятом.

Жестокость и алчность солдат не щадили никого. Бо́льшая часть тех кардиналов или нобилей Рима, которые, будучи сторонниками императора, надеялись, что их дома и дворцы не тронут, жестоко просчиталась: их не только грабили до нитки, но и пытали, требуя выкупа. К тем, кто смог откупиться от наемников-испанцев, врывались потом наемники-немцы, убивали или мучили мужчин, насиловали женщин и забирали все, что находили. Разорены и осквернены были все храмы и монастыри города; пытавшихся найти в них защиту без жалости убивали. В одной лишь недостроенной базилике Святого Петра были убиты около тридцати человек, бежавших под защиту святого алтаря. После испанцев и немцев в Рим пришли крестьяне из Римской Кампаньи, вассалы Помпео Колонны, которые с позволения своего господина грабили то, что еще оставалось.

Франческо Гвиччардини[58] в своем рассказе о событиях приводит (впрочем, по слуху) печальный и постыдный эпизод, связанный с государями Кастильоне, маркизами Мантуи. Во время разграбления города маркиза Изабелла д’Эсте смогла откупить свой римский дворец за пятьдесят две тысячи дукатов, собранные с купцов, укрывшихся в нем со своими товарами. Но фактически защитили дворец не столько деньги, сколько тот факт, что одним из командиров имперского войска был ее двадцатилетний сын Ферранте; шла молва, что десять тысяч дукатов из выкупа Ферранте взял в свою пользу[59].

В отсутствие единого командования, войско разделилось на шайки, одни из которых остались в разоренном и обезображенном городе на целый год, другие, уходя на грабительские рейды, возвращались. Пресекать разбой и террор было по-прежнему некому. За это время болезни, распространившиеся от нечищенных городских клоак, от непогребенных трупов, лежавших на улицах и в домах, от массового насилия над женщинами и разгула, унесли, по оценкам некоторых историков, до тридцати тысяч жизней как горожан, так и самих солдат.

Замок Святого Ангела, в котором укрылся папа с частью свиты, в течение месяца выдерживал осаду, но затем, когда внутри началась чума, сдался, и Клименту VII довелось сполна испить чашу унижений и издевательств. В октябре по приказу императора он был освобожден и вскоре тайно перебрался в Орвието.

17 июня вести о событиях в Риме достигли Мадрида. Передавали, что император, услышав подробности дела, сильно помрачнел, но не прервал турнира, во время которого ему их сообщили. Впрочем, новость быстро разлетелась по стране, и епископы в знак траура и протеста закрыли церкви.

На следующий день Карл созвал на аудиенцию послов иностранных держав и со слезами на глазах говорил им, что не виновен в злодеяниях и святотатствах, совершенных без его ведома. В том же духе был выдержан и высочайший манифест, направленный ко всем государям Европы. Одновременно в письме имперской канцелярии в Ватикан разгром Рима без обиняков назывался «праведной Божьей карой». Никто из военачальников и офицеров, повинных в грабежах и насилиях, не был наказан, а иные даже значительно продвинулись по службе.

Если Рим, город для европейской цивилизации уникальный, после погрома восстал в обновленной красоте, то папский нунций в далекой Испании получил в этой трагедии рану, от которой уже не смог оправиться. Для Кастильоне май 1527 года стал границей между полнокровной, раскрытой в будущее жизнью и медленным угасанием.

* * *

«Рим был не только цитаделью христианской веры, кормилицей талантливых людей и мирным жилищем муз, но и нашей общей матерью[60]. Кто, приходя сюда чужаком, уроженцем иной страны, не был нежно принят и взлелеян на ее нежных коленях? Какой пришелец с самого края света не был принят ею как почетный гость? Для скольких она стала милее и дороже родной земли? Или какая душа, побывав здесь, не вернулась домой благороднее и мудрее оттого, что узнала ее? И найдется ли кто-нибудь, живший в Риме даже самое короткое время, кто не покидал бы его стены с неохотой и не радовался бы первой возможности вернуться туда? Поистине, это не разрушение города – это разрушение целого мира»[61].

Эти слова Эразма Роттердамского, написанные по свежим следам римской трагедии, Кастильоне мог бы повторить от себя с не менее страстной убежденностью.

Среди убитых, умерших от эпидемии, от последствий пыток и издевательств, были хорошо знакомые и близкие ему люди – клирики, ученые, литераторы, археологи. Шальным ядром был убит дипломат Паоло д’Ареццо, недавний товарищ Кастильоне по миссии в Испании. Агостино Фольетту, еще одного папского дипломата, бывшего, как и Кастильоне, сторонником союза с Империей, солдаты долго мучили, вымогая выкуп; наконец, через несколько дней, его, бредшего по улице в поисках любой пищи, застрелил пьяный солдат. Погибли общие товарищи и сотрудники Кастильоне и Рафаэля по исследованиям римских древностей – поэт, эрудит, археолог Андреа Фульвио, только что подготовивший к печати историческое описание Рима в пяти книгах, и Марко Фабио Кальво, старый грецист, переводчик Гесиода и Гиппократа. Двое других ученых его круга, Джованни да Удине и Джулио Кловио, претерпели жестокие пытки. У их общего товарища, папского секретаря Анджело Колоччи, погибла библиотека, коллекцию античных мраморов солдаты разбили вдребезги, самому Колоччи, чтобы остаться в живых, пришлось выдать все свое достояние, – равно как и Маркантонио Раймонди, художнику, гравировавшему изображения древних памятников, выполненные Рафаэлем. Кастильоне, вероятно, утешало то, что до всего этого ужаса не дожил ни сам его великий друг, ни его возлюбленная Маргерита Лути, запечатленная им на множестве картин, а после смерти Рафаэля ушедшая в монахини: ведь в дни погрома и монастырские стены никого не спасали от насилия.

Не меньше, чем гибелью друзей, Кастильоне был травмирован осквернением христианских святынь: «…Хоть я поистине глубоко сочувствую добрым клирикам, бывшим в Риме… и жестоко умерщвленным, как только в город ворвались солдаты, но еще больше сострадаю выжившим… И не могу не думать о неутолимой печали, горе, потрясении, о желании смерти, о смятении, о слезах и стонах этих старцев, столько лет проведших в этой святой церкви, которым много раз случалось собственными руками вынимать для показа святой Убрус Христов, при величайшем благоговении народа, при разноязыких восклицаниях паломников, приходивших почтить эту благословенную реликвию, называя ее великой милостью Бога… Теперь же они видели, как по алтарям и кельям, бывшим обителями молитвы, дерзко, в ярости, в жажде крови, в поисках золота и серебра рыщут вооруженные солдаты, убивая мужчин и женщин, юных и старых, и даже малых детей, повергая на землю столько священных реликвий, столько почитаемых изображений, мощи и кровь святых мучеников, смертью своею засвидетельствовавших, что они любили Христа больше жизни»[62].

На протяжении нашего очерка мы не раз имели возможность видеть, что Кастильоне ни в какую пору своей сознательной жизни не был оптимистом. От цинизма и отчаяния его спасали, пожалуй, несколько усвоенных им вещей. Первая – согласие с волей Бога, какова бы она ни была; эта мысль повторяется во множестве его писем к матери, равно как и в письмах матери ему. Несомненно, все это были для Кастильоне не просто слова. Вторая – сильное чувство дворянского долга, подкрепляемое доброй родовой славой. Третья – громадное уважение к творчеству; Кастильоне верил, что сокровища творчества, знания и мысли не погибают вполне, даже если гибнет их материальная оболочка. И наконец, четвертая – вера в возвышенную любовь.

Рим, в каком-то смысле, собирал в себе все эти нравственные нити. Он был для Кастильоне не только центром мира, но и отражением его собственного духа во всем самом для него дорогом, он был, можно сказать, его духовным телом. Оплакивая Рим древний, Кастильоне не раз называет его «растерзанным трупом». Труды Рафаэля как художника и археолога, его собственные труды как дипломата были попыткой воскрешения этого тела. Мы помним, как воспринял Кастильоне смерть Рафаэля: как «восстановление прав» Времени и Смерти, поколебленных смелым порывом гения. Казалось бы, и нынешнее разорение Рима можно было осмыслить и пережить подобным образом и хотя бы так утешиться. Но страдание Кастильоне усугублялось тем, что он находился вдалеке от любимого города и не мог выплакать свое горе на его пепелищах. Ему значительно прибавляли скорби упреки в бездействии и едва ли не в предательстве, обрушенные на него в послании папы, лишь только Климент VII, еще находившийся в плену, получил возможность писать. Папа винил в трагедии Рима, естественно, не себя и не своих советников, сделавших все, чтобы довести конфликт с Империей до крайнего ожесточения, а нунция, который годами предупреждал его, что́ может стать результатом такой политики.

Мы не знаем документально, каково было состояние здоровья Бальдассаре, но, кажется, вскоре после рокового события он почувствовал себя опасно больным. Возможно, это был рак. В июле следующего года он написал детям письмо на латыни, очень похожее на завещание.

«Моим дорогим детям Камилло, Анне и Ипполите.

Я уверен, дорогой сын Камилло, что ты всячески желаешь моего возвращения домой. Ибо, если и природа, и законы учат нас почитать родителей после Бога, можно сказать, что ты передо мной в особенном долгу, так как я удовольствовался тем, что имею одного сына, и не пожелал разделить ни свое достояние, ни свою любовь с другим. И ты обязан уплатить мне этот сыновний долг, чтобы я не пожалел о своем решении. Не сомневаясь, что ты это понимаешь, прошу тебя усвоить: мне не просто слегка хотелось бы исполнения этого долга, как некоторым другим родителям, но я требую его от тебя так, как если бы это было моей собственной обязанностью. Этот долг ты легко исполнишь, глядя на замечательного учителя, которого ты получил старанием друзей, почитая его как отца и повинуясь его указаниям так же, как моим. Я же, столь долго находясь вдали от вас, не могу дать тебе лучшего совета, чем эта строка из Вергилия, которую решаюсь повторить без хвастовства:

Прими, сынок, от меня доблесть и труд неустанный,

удачливость – от других[63].

Ты, Анна, которая впервые сделала для меня столь милым слово „дочь“! Пусть оно будет украшено в тебе добрым нравом! Как сияет в тебе телесная красота, пусть подобна ей будет и красота добродетели, и пусть в дальнейшем, хваля тебя, говорят и о ней.

И ты, моя Ипполита! Как хочу я, чтобы ты сознавала, чье имя носишь, и хорошо, если ты будешь как бы почти впереди сестры, старшей тебя по возрасту. Но продолжайте обе, как начали. И поскольку мать, родившую вас, вы потеряли раньше, чем узнали, подражайте нравам той, что воспитала вас, так чтобы все в один голос говорили, как вы на нее похожи.

Будьте здоровы.

В Монсоне, в 3-й день июльских ид, MDXXVIII.

Ваш отец Бальтасар Кастильоне»[64].

Но нам не удастся закончить очерк жизни нашего героя на этой страдальчески-просветленной ноте. Кастильоне предстояло еще сразиться за его поруганный Рим. Сразиться пером – и в этом поединке отдать, вероятно, последние душевные силы. Речь пойдет о его полемике с Альфонсо Вальдесом.

* * *

Год рождения Альфонсо Вальдеса с точностью не известен[65]. Кастильоне в 1528 году обращается к нему как к человеку слишком молодому, для того чтобы иметь глубокие познания: «Вы… кажетесь сами себе очень красноречивым и разбирающимся в любых предметах, несмотря на вашу молодость». Он был шестым из десяти[66] детей в семье Фернандо де Вальдеса, дворянина и потомственного регидора (правителя) города Куэнка. Мать Альфонсо, а также его бабушка по отцу происходили из еврейских семей, принявших католическое крещение под угрозой изгнания из страны. Брат матери, служивший священником в той же Куэнке, в 1491 году был обвинен инквизицией в вероотступничестве и сожжен, а сам регидор подвергнут крупному штрафу за «укрывательство ереси». Осуждение кого-либо из семьи трибуналом инквизиции влекло за собой «общественное бесчестье» для остальных ее членов, что дало впоследствии повод Кастильоне назвать Вальдеса «потерявшим честь еще прежде рождения». Но, как бы то ни было, Альфонсо и его брат Хуан смогли получить хорошее образование в университете Алькала и познакомиться с видными учеными своего времени, среди которых, в частности, был священник Пьетро Мартире д’Ангьера, выходец из Италии, близкий сначала к королям Фердинанду и Изабелле, а потом и к Карлу V, наставник придворных рыцарей, дипломат и историк. Он и ввел Альфонсо ко двору молодого императора, указав на большие способности юноши. Поступив на службу к великому канцлеру Империи Меркурино Гаттинаре, тоже итальянцу, Альфонсо в составе дипломатических миссий посетил разные страны Европы. Его должность называлась: «секретарь по латинским бумагам его величества». Это значило, что через руки молодого человека проходила немалая часть международной переписки Империи (латынь была основным языком дипломатии). С началом новой войны между Империей и коалицией под главенством Франции канцелярия начинает выпуск печатных бюллетеней, рассылаемых по Испании и ко дворам Европы, где защищается позиция Империи по всем текущим военно-политическим вопросам. Отвечает за эту работу Альфонсо Вальдес.

До 1527 года у Кастильоне не было столкновений с Альфонсо; кажется, общались они довольно дружелюбно. С одной стороны, Кастильоне всячески старался поддерживать добрые отношения с его начальником и господином Гаттинарой, как с человеком, от которого немало зависело в итальянской политике Империи. С другой стороны, нунций не был намерен смягчать в глазах папы и его окружения то, как лукавая политика Ватикана воспринимается при императорском дворе, и выпады против Рима, которые с увлечением делал в своих публикациях Вальдес, мало его смущали. Они доносили имперскую позицию со всей возможной резкостью; как мы уже видели, не менее резко и сам нунций оценивал иные демарши папской дипломатии.

Именно Вальдес был автором триумфального письма имперской канцелярии, отправленного в Ватикан, как только весть о разгроме Рима достигла Мадрида. Вся вина в происшедшем возлагалась там исключительно на папу, а имперское войско объявлялось исполнителем божественной воли. Не было никаких сожалений и извинений. Очевиднейшим образом Вальдес писал то, что полностью одобрялось его начальством, – притом что лично император при всяком удобном случае выражал по поводу трагедии огорчение, возмущение и прочие чувства, владевшие подавляющей частью набожных католиков. И хотя Кастильоне во всех своих донесениях и письмах в Италию уверял корреспондентов любого уровня в искренности Карла, навряд ли он сам вполне мог уверить в ней себя самого. Ибо стар как мир обычай властителей перекладывать ответственность за свои самые неблаговидные и непопулярные инициативы на кого-то из подчиненных. Но не дело дипломата разоблачать властителя в этом, если целью является достижение компромисса.

В отличие от Кастильоне, прошедшего многолетнюю школу «искусства возможного», Вальдес, с его молниеносной карьерой, из безвестности поднявшийся к трону владыки полумира, не был и не стремился быть мастером компромиссов. Интеллигент, книжник, оказавшийся рядом с сокрушительной мощью, он видел себя одним из созидателей нового миропорядка. Ему представлялось, что в имперской канцелярии, этом мозговом центре сверхдержавы, небывалой со времен Августа и Траяна, он сможет осуществить на практике идеи нравственного обновления христианского мира, изложенные Эразмом Роттердамским. Рим, эта цитадель заблуждения и порока, которые смело бичевал Эразм, неминуемо должен был пасть перед истиной.

«Хотя, по свидетельству Евангелия, Петр сказал: „Вот мы оставили все и последовали за тобою“[67], однако его достоянием именуются поля, города, селения, налоги, пошлины, права владения. Ревнуя о Христе, папы огнем и мечом отстаивают „наследие Петрово“, щедро проливают христианскую кровь и при этом свято веруют, что они по завету апостольскому охраняют невесту Христову – церковь, доблестно сокрушая ее врагов. Как будто могут быть у церкви враги злее, нежели нечестивые первосвященники, которые своим молчанием о Христе позволяют забывать о Нем, которые связывают Его своими гнусными законами, искажают Его учение своими за уши притянутыми толкованиями и убивают Его своей гнусной жизнью»[68].

Вальдес, полный, как ему казалось, пророческой ревностью, написал на кастильском языке «Диалог о событиях, приключившихся в Риме», где повторил и развил обличения Эразма, доведя их до практического вывода, какого не делал и сам Эразм: видимые святыни Рима сам Вышний промысел обрек на осквернение и уничтожение, ибо нечестивцы, забыв о невидимом Боге, о Его заповедях, о подлинной сути христианского учения, обратили их в предмет идолослужения и неправедной наживы.

«Диалог» завершался утверждением, что если император «теперь реформирует Церковь, то достигнет в этом мире величайшей славы, которой никогда еще никто не достигал, и до конца мира будут говорить, что Иисус Христос основал Церковь, а император Карл V – восстановил. А если он этого не сделает, то, даже если все это произошло без его воли и он имел и имеет самые лучшие намерения… не знаю, что скажут о нем потомки, – писал Вальдес, – и какой ответ он даст Богу в том, что не сумел использовать такую возможность, как сейчас, чтобы принести необычайную службу Богу и несравненное благо всему христианскому общежительству»[69].

Итак, Вальдес призывал императора идти до конца и полностью лишить католическую церковь светской власти и земных богатств.

Кастильоне, как видим мы на многих страницах «Придворного», был далеко не в восторге от того состояния Церкви, которому был свидетелем. Но он признавал вещи так, как они сложились в течение многих веков, и навряд ли мог себе представить строй и быт Италии без церковных владений, бенефициев, десятин, без возможности церковной карьеры для немалой части итальянской знати и, разумеется, без церковного покровительства университетскому образованию, учености и искусствам. Почти все, что страстно влекло его в Рим, все, что было ему дорого в нем, все, чем Рим был уникален во Вселенной, находилось в какой-то связи с папством: именно папство вдыхало жизнь в остатки Рима древнего, и оно же насыщало торжественностью, красотой и содержанием Рим новый. Оно наполняло город и его храмы молитвой верующих всего христианского мира, и оно же наполняло его пороками и нечестием. Кастильоне, рожденный и выросший вдали от Рима, впервые увидевший его двадцатипятилетним, в письмах и стихах называет Рим родиной. А родину любят такой, какова она есть, вместе с тем, что само по себе даже способно внушать отвращение.

Для Кастильоне Рим – живые люди: это священники, совершающие мессы на тысячах его престолов, монахи и монахини его монастырей, это художники, скульпторы, каменотесы, плотники, укладчики мостовых, кузнецы, портные, зеленщицы и молочницы на рынках. Это те, кто создавал Рим трудами каждого дня, те, с кем его самого связывали сотни больших или малых дел и впечатлений. Знаменитые римские блудницы – да, и они были частью судьбы его или кого-то из его друзей; есть у него и стихи, посвященные недолгим римским подругам. И он живо мог представить себе долю каждого из этих знатных и совершенно безвестных, праведных и грешных людей, оказавшихся во власти ничем не ограниченной жестокости.

Ничего подобного не чувствовал Вальдес. Ничто в Риме не привязывало его сердца, ничего в нем не было жаль.

В отличие от Кастильоне, Вальдес не видел войны, ее ужасы не преследовали его в воспоминаниях и снах. Одуревшие от крови и разгула наемники представлялись ему стройными рядами вершителей Божьей правды; но даже их самих, тысячами беспомощно вымерших от чумы в разоренном ими городе, молодому теоретику не было жаль, когда перед его мысленным взором вставал головокружительный исторический шанс «принести необычайную службу Богу и несравненное благо всему христианскому общежительству».

Человек, имевший мало практического жизненного опыта, но очень восприимчивый, Вальдес легко и поверхностно заимствовал от тех, кого почитал или от кого зависел, мысли, слова и манеры. Презрительный тон по отношению к «темным людям», подхваченный у Эразма, он соединяет с верой в божественное покровительство своей собственной персоне и миссии, копируя в этом отношении канцлера Гаттинару.

Хотя Вальдесом при написании «Диалога», несомненно, двигали и убежденность, и личный интерес, его книга не могла восприниматься как выражение лишь частного мнения. Идеолог из канцелярии не решился бы обнародовать ни одной строчки, которая не была бы угодна его начальнику, великому канцлеру, и все это прекрасно понимали. Вальдес давал свою рукопись на прочтение большому числу испанских сановников, и, несмотря на наличие в ней мест, жестоко бьющих по традиционному испанскому благочестию, все ее шумно одобряли.

В ту пору при императорском дворе горячо обсуждалось предполагаемое прибытие Эразма Роттердамского, самого крупного и влиятельного среди европейских интеллектуалов, ко двору императора Карла. Этого события ждали как настоящего триумфа имперской идеи и начала новой реформы Церкви, способной спасти ее от лютеровского раскола и напора еще более радикальных протестантских течений. Поэтому даже места в «Диалоге» Вальдеса, очень близко напоминавшие лютеровские тезисы, не пугали: столь сильна была вера в призвание императора удержать единство христианского мира перед лицом как внутренних противоречий, так и турецкой угрозы. «Кто посмеет отрицать, что все идет по планам Цезаря? Ему будет дано поднять до небес престиж христианского мира, чтобы, после того как он сокрушит нечестие и коварство варваров, весь земной шар последовал святейшему учению Креста», – писал Гаттинара.

* * *

Тем временем военные действия между имперскими и французскими силами в Италии продолжались с усиленным ожесточением. Теперь их ареной стала территория бывшего Неаполитанского королевства. Но Климент VII, получивший жестокий урок, даже в моменты, когда военное счастье сильно склонялось на сторону Франции, не делал новых попыток блокироваться с ней; напротив, огромные суммы из церковной казны шли на выплаты испанскому и немецкому войску. Порукой лояльности папы были несколько кардиналов, содержавшихся в Неаполе в качестве заложников.

1528 год принес имперской армии неожиданный большой успех. На сторону Карла перешел, вместе со всем генуэзским флотом, адмирал Андреа Дориа, чьи силы до сих пор обеспечивали преобладание Франции в морской войне. На суше французское войско понесло жестокие потери от тифа и дизентерии.

Чем яснее становилось, что победа достанется Карлу V, тем больше наращивала дипломатические усилия Папская курия. Ей теперь был нужен мир, гарантирующий Святому престолу покровительство императора, коль скоро играть самостоятельную роль не оставалось сил. Линия, которую ранее, вопреки мнению большинства курии, безуспешно защищал Кастильоне, теперь оказывалась для Ватикана единственным способом выживания. Летом в Барселоне прошли наконец переговоры и был составлен проект мирного соглашения между Святым престолом и Империей. 16 сентября Карл торжественно объявил Государственному совету о своем решении лично ехать в Италию, чтобы принять императорскую корону от папской руки.

Но тем опаснее звучала пропаганда «окончательного решения» вопроса с папством, запущенная пером Альфонсо Вальдеса. Распространение «Диалога», пусть даже не печатное, а в списках, в глазах общества могло значить, что канцелярия его величества продолжает прощупывать мнения испанской и европейской элиты, готовая, в случае каких-то помех к соглашению с папой, вернуться к уже испробованным карательным методам.

* * *

Текст «Диалога» попал в руки Кастильоне в августе 1528 года. Имевший совсем другой официальный статус, чем его автор, Кастильоне, не обращаясь к Вальдесу непосредственно, послал к нему своего секретаря с советом «хорошенько подумать и не делать неподобающего дела». Вальдес ответил, что книгу больше не распространяет и в печать не отдает. Однако у нунция были другие сведения: в частности, до него дошло, что копии «Диалога» разосланы в Италию, Германию и Фландрию и что при дворе ведутся-таки разговоры о его напечатании. Тогда Кастильоне обратился к самому императору Карлу, указав, что писания близкого к нему молодого чиновника, откровенно враждебные католической церкви, вредят делу наметившегося сближения между Империей и Святым престолом. Карл ответил уклончиво, после чего известил Вальдеса о действиях нунция. Вероятно, император и его приближенные хотели свести дело на уровень личной полемики, чтобы не обсуждать его на уровне официальном: Вальдесу предоставлялось самому защитить перед нунцием свое сочинение. Тот направил Кастильоне письмо, где, почти не пряча раздражения за ритуальной вежливостью, подчеркивал, что за правоту его дела ручается согласное мнение многих уважаемых людей (первыми были названы Гаттинара и имперский посланник при Ватикане Хуан Мануэль), что печатать свою книгу он не собирается, не считая ее за что-то великое, но и отказываться от нее не станет. Навряд ли Кастильоне мог ожидать другого ответа.

В октябре 1528 года нунций взялся за большое письмо Вальдесу. По жанру это письмо воспринимается как открытое, предназначенное для публики; тем не менее оно дошло до нас лишь в единственной копии 1579 года, переданной в Государственный архив Турина из одного фамильного собрания, – что ставит вопрос: было ли оно в реальности направлено еще кому-либо, кроме прямого адресата? И даже более того: было ли оно вообще отправлено или так и осталось в бумагах автора? В архивах Испании этого письма нет, и до XVIII века, когда рукопись была найдена, о нем никто не знал. Тем не менее по языку, манере строить предложения, отдельным фразеологическим конструкциям оно, несомненно, подлинное.

Свирепый тон этого документа, в этом отношении не похожего ни на что другое, когда-либо выходившее из-под пера Кастильоне, выдает не только глубочайшее душевное волнение, но и, кажется, физическое страдание от усиливающейся болезни. Весь гнев, все негодование, которое за все последние полтора года Бальдассаре не мог выплеснуть, принужденный сохранять в общении с императором и его сановниками неизменную корректность, вырвались в этом письме на волю.

Книжник, легко приносящий в жертву «великой цели» тысячи людских жизней и Рим, со всеми его святынями и памятниками, плодами труда и вдохновения многих веков, вызывает у Кастильоне настоящую ненависть – чувство, вообще крайне мало ему свойственное. Как Вальдес легко сбрасывает несчастные жертвы солдатского насилия с исторических счетов, так же откровенно и безжалостно Кастильоне выражает надежду на то, что его оппонент закончит свою жизнь в «сан-бенито» – костюме для осужденных трибуналом инквизиции. Для этого он, словно не вполне надеясь на силу аргументов, на протяжении письма многократно напирает на происхождение своего противника. Кастильоне, не чуждый, надо признать, обычных для христиан его времени предрассудков и отчужденно-неприязненного отношения к евреям (в его переписке сыщется пара подобных обмолвок), явно не был последовательным юдофобом: иначе он не выписывал бы себе из Италии в Испанию за тридевять земель сочинения философа Леона Еврея, не восхищался бы музыкантом еврейского происхождения Якопо да Сан Секондо, не водил бы дружбу с испанскими офицерами из марранов. Но в письме Вальдесу ему все средства кажутся хороши; он явно нацелен уничтожить врага, хорошо зная, сколь лакомой добычей для испанской инквизиции являются крещеные евреи. Массовая фабрикация против марранов дел «о вероотступничестве», суд по которым зачастую завершался костром, сделалась в Испании статьей пополнения королевской и церковной казны. На это явно рассчитывает Кастильоне, приписывая Вальдесу сознательную подрывную работу против Церкви, государства и мира между христианскими народами.

Верил ли Бальдассаре в то, что ставил в вину своему врагу? Смеем предположить, что нет: как мы видим и из «Придворного», и из переписки, и из биографии, он хорошо разбирался в людях, а люди талантливые его особенно интересовали. Он был способен понять Вальдеса и с лучшей стороны: как того, кто действительно верил, что своими трудами в имперской канцелярии служит очищению христианства и обновлению мира. Разве не с подобной верой в обновляющую силу разума, истины и добра собирался воспитывать своего государя истинный придворный, выведенный в последней части его собственной книги? И то, что Вальдес мыслил это обновление совсем не так, как Кастильоне, вдобавок не затрудняясь тем, что для окончательной победы добра придется пожертвовать бо́льшим или меньшим числом человеческих жизней, разрушенными городами, уничтоженными плодами человеческих трудов, могло ведь быть и вполне искренним; последующая история человечества явила немало ярких примеров в этом роде. Сознательная клевета в борьбе с искренним, убежденным противником всегда остается негодным средством. Трудно допустить, что Кастильоне этого не понимал. Как рыцарь, он вполне был способен осознать, что нарушает правила честного поединка. Возможно, это и объясняет своеобразную и загадочную судьбу письма.

Стоит коснуться еще некоторых важных аспектов письма: они важны независимо от того, было письмо обнародовано или нет, но, с другой стороны, тоже могли повлиять на его судьбу. Ярость Кастильоне, сознательно или нет, обращена не только и не столько на Вальдеса, но куда выше. Неписаным правилом тогдашней политической полемики было, не касаясь достоинства особы, облеченной властью, светской или духовной, со всей силы бить по ее подчиненным[70]. Знал император или не знал о движении своей армии на Рим, мог или не мог предотвратить погром, – он воспользовался всеми плодами этого злодеяния, не сделав затем ничего ни для исцеления ран города, ни для наказания виновных[71]. А теперь Кастильоне, в видах будущего сближения двух врагов, папы и императора, приходилось оправдывать обоих в глазах друг друга и общественного мнения. Если молодой Вальдес понимал свою задачу очень просто: чтобы очистить от вины императора, нужно во всем обвинять папу, то от Кастильоне требовалось убедить потенциальных читателей (испанский двор, а возможно, и весь правящий класс Империи и Европы), что для прочного мира и союза между Римом и Мадридом не существует ни объективных, ни личных препятствий; мешают ему лишь происки отдельных ничтожеств.

Вероятно, дальнейшее сближение позиций обеих сторон побудило как можно скорее предать забвению историю с «Диалогом». Вальдеса никто не укорил ни словом; его положение при императоре только упрочилось[72]. Но известно и другое: через считаные дни после составления письма Карл предложил нунцию епископскую кафедру города Авилы вместе с двенадцатью тысячами дукатов годового дохода[73]. Не было ли это попыткой «успокоить» Кастильоне? Очень похоже на то. Бальдассаре, поблагодарив за оказанную ему честь, ответил, что не может принять ее, когда между Святым престолом и Империей отсутствует действительный мир.

В декабре Кастильоне исполнилось пятьдесят. Душевное состояние, в котором встречал он день своего рождения, описано в стихах – последних, которые от него остались. О его состоянии физическом мы не знаем ничего определенного, но, видимо, оно было не менее тяжелым.

A che più a un infelice far ritorno,

odioso e ingrato mio giorno natale?

Tempo era hormai che la Parca fatale

chiudessi agli anni miei l’ultimo giorno!

Forsi speri vedermi di ostro adorno,

ma a me conviensi pompa funerale,

ché hor veggio ben come una vita frale

e mille morti a un tempo cominciorno;

sì che non chieder, fra tanti martiri,

di fior’ corone, o che d’arabo odore

in segno di letitia el ciel respiri:

sacrificio harai ben dal mio dolore,

ché con lamenti, lachryme e suspiri

te celebran la lingua, gli occhi e il core.

«С каким еще бо́льшим несчастьем ты возвратишься ко мне, ненавистный и злосчастный день моего рождения? С давних пор роковая парка скрывала последний день моих лет. Может быть, ты надеешься видеть меня облаченным в пурпур? Но мне к лицу погребальные пелены, ибо теперь вижу, как одна хрупкая жизнь и тысяча смертей начались для меня одновременно. Итак, посреди стольких страданий не стану просить ни цветочного венка, ни того, чтобы небо благоухало аравийскими ароматами в знак радости. Но ты принесешь, как праздничную жертву, мою скорбь – ибо жалобами, слезами и вздохами празднуют тебя мои уста, глаза и сердце».

В конце января 1529 года, когда примирительный визит в Италию был вполне подготовлен, император еще раз настоятельно предложил Кастильоне епископство Авилы. На этот раз Бальдассаре ответил согласием. Во всяком случае, так передали в те дни в своих донесениях несколько иностранных послов. Сам же Кастильоне, не говоря ничего о епископстве, писал домой, что чувствует себя хорошо, как никогда за все время, проведенное им в Испании.

6 февраля в Толедо происходили праздничные торжества по случаю предстоящего отъезда императора. Кастильоне лежал при последнем издыхании; рядом с ним неотступно находились его племянник Лудовико Строцци и врачи, присланные по личному распоряжению императора. Утром 7-го он отошел.

Император почтил папского нунция роскошными похоронами, на которых присутствовал весь двор. Тело Кастильоне было положено в кафедральном соборе Толедо, рядом с останками древних кастильских королей. «Умер один из лучших рыцарей этого мира», – сказал Карл после похорон.

Папа Климент, скорбя по усопшему, повелел уплатить его долги, разделаться с которыми Кастильоне при жизни так и не удалось. Луиджа Гонзага ответила на папские соболезнования с той же немудрящей и непоколебимой набожностью, что звучала всегда в ее письмах сыну, но и с достоинством. Может быть, именно эту материнскую, простонародную, не затронутую никакими веяниями эпохи веру Кастильоне и защищал горячее всего в своей яростной полемике с Вальдесом.

«Святейший отец,

целую ваши святые стопы. Узнав о неожиданной смерти моего любимого и единственного сына мессера Бальдесара, я почувствовала такую крайнюю скорбь, которую может понять каждый, осознавая эту величайшую утрату, которую я понесла в преклонном, более чем семидесятилетнем возрасте, и его бесконечное почтение и нежную любовь ко мне, его убогой и несчастной матери. Но поскольку такова воля всемогущего Бога, я, помня о том, что мой сын умер на службе вашему блаженству и Святому престолу, и о прекрасных качествах, бывших в нем (хоть воспоминание о них и пронзает мне сердце, как нож), могу лишь возблагодарить Божью благость за все, что ей было угодно. Как на мое единственное прибежище и утешение, я во всем полагаюсь на милосердие вашего святейшества, дающее мне уверенность, что верное служение моего сына не будет забыто. В своей жизни он не сподобился за него той награды, на какую позволяли надеяться его заслуги. Но он оставил образ своей верности вашему святейшеству – единственного сына с двумя маленькими сестрами, которых я постараюсь научить всем добрым делам, каким смогу, веря, что ваше святейшество будет их защитником и помощником. Припадая вместе с ними к вашим святейшим стопам, молю вас, да соизволите дать душе моего сына полное отпущение грехов. Оказав ему такую милость, вы принесете мне величайшее утешение, так как больше всего на свете я желаю, чтобы его душа ощутила помощь от дражайших духовных сокровищ вашего блаженства и святой Церкви. Снова целуя ваши святейшие стопы, со всяким смирением вверяю себя вашему блаженству.

Вашего святейшества смиреннейшая раба, несчастная

Алуиза Гонзага да Кастильоне»[74].

В 1530 году останки Бальдассаре Кастильоне были перевезены в Мантую и положены в пригородной церкви Санта-Мария делле Грацие, служившей усыпальницей маркизов Гонзага.

Приобретшая широкую популярность еще при жизни Кастильоне в нескольких рукописных вариантах, после смерти автора книга стяжала такой успех, которого он не мог и вообразить. За шестнадцатый век число ее изданий в одной Италии перевалило за сорок, а по всей Европе – за сотню. В 1534 году был опубликован испанский перевод, в 1537-м и 1585-м – два французских, в 1561-м – английский, в 1561-м, 1571-м и 1577-м – три латинских, в 1565-м и 1593-м – немецкий, в 1566-м – польский. Не выходил «Придворный» из моды и в последующие два века. Разумеется, не обошло книгу папского нунция и внимание церковных властей: в 1576 году она была внесена в «Индекс запрещенных книг».

* * *

Надеемся, что даже краткий и пунктирный рассказ о жизни Бальдассаре Кастильоне убедит вдумчивого читателя в том, что его книгу, неразлучную его спутницу в течение двух с лишним десятилетий, было бы неправильно и неплодотворно рассматривать отдельно от судьбы и личности автора. Время Итальянских войн, заполнившее собой всю сознательную жизнь Кастильоне, было временем бесчисленных человеческих трагедий, если употреблять это слово в обыденном смысле; но автор «Придворного», пощаженный многими тогдашними бедствиями, предстает нам и как настоящий герой трагедии в античном смысле – трагедии, достойной Софокла и Еврипида: как человек, ведущий неравную борьбу с превратностями судьбы и социальными условиями за внутреннюю красоту, за лучшее не только в себе, но и в других. По родовому предназначению военный, Кастильоне борется за любую самую хрупкую возможность для мирного сосуществования и творческого труда людей, за то драгоценное и вечное в европейской цивилизации, что не подвластно всем формам соперничества и вражды – классовой, межгосударственной, религиозной. Именно это, как нам представляется, а не «благовоспитанность и изысканные манеры»[75] подразумевал Карл V, назвав Кастильоне после его смерти «одним из лучших рыцарей этого мира».

* * *

Часто высказывается, с опорой на авторитетные имена, мнение, будто Кастильоне «усматривает в блестящем, всесторонне развитом придворном воплощение гуманистического идеала личности»[76]. Изображение этого идеала и объявляется главной целью книги.

Но сам Кастильоне не говорит об «идеале личности», а рассматривает придворного под углом его социального положения и обязанностей, формулируя свою задачу прямо и просто: «…Если возможно, создадим такого придворного, чтобы тот князь, который будет достоин его службы, даже если его государство мало, мог бы именоваться величайшим государем» (I, 1).

Вот и еще одно, не менее авторитетное суждение, которое мы, однако, также не можем принять: «Все дело здесь в эстетическом любовании антично-средневековыми ценностями, в превращении своей собственной жизни в предмет эстетического любования. Только так и можно понять… Бальдассаре Кастильоне»[77].

Для оценки, насколько справедливо это суждение, начнем с того, что просто обведем взглядом круг персонажей «Придворного». В его центре – тяжело больной, с трудом поднимающийся с постели герцог со своей девственной женой, которой не дано познать радостей материнства. (Ко всему прочему ее, как и мужа, давно изводит подагра, но об этом книга молчит.) И именно они, эта несчастная пара, по крепкому убеждению Кастильоне, поистине достойны именоваться великими государями. Значит, если уж в «Придворном» и идет речь о совершенстве, то представление о нем у автора совсем не такое, которое мы привычно-поверхностно приписываем Ренессансу, глядя на микеланджеловского «Давида» или на «Персея» Бенвенуто Челлини.

Нам говорят: «Герой Кастильоне умен и красив, одарен поэтическим и музыкальным талантами, скромен, приветлив и обходителен… Как воплощение гармонии и красоты придворный совершенен и эстетически»[78]. Однако живые люди, объекты любви, дружбы и даже преклонения Кастильоне далеки от приписываемого ему идеала, искусственного и, надо признаться, довольно скучного.

Приглядимся и к другим участникам бесед. Граф Лудовико ди Каносса, толково рассуждающий о важности для придворного физических и особенно военных упражнений, сам, оказывается, ничем из этого не владеет. Морелло да Ортона, единственный пожилой человек во всей компании, – кроме того, что бывалый солдат, он еще и талантливый музыкант, и сочинитель музыки (о чем мы знаем из других источников), но при этом враг разговоров о чем-либо возвышенном; вдохновенные речи Бембо его раздражают. Юный Гаспаро Паллавичино, уже подточенный туберкулезом, который скоро сведет его в могилу, утешается тем, что несколько комично изображает женоненавистника, постоянно пикируясь с синьорой Эмилией. Николо Фризио, будущий монах-картузианец, выглядит в книге изрядным циником. Нет, воплощений идеала мы не находим и в этом кругу. Явно посмертно идеализирован Джулиано Маньифико, у Кастильоне похожий на свою прекрасную статую работы Микеланджело из капеллы Медичи. В книге он настолько светлая личность, что кажется изображенным так для контраста своему брату Джованни, будущему папе Льву, обидчику урбинской герцогской семьи, которого Кастильоне «наказывает» тем, что ни разу в книге не упоминает. Перед нами люди большей частью весьма неглупые и хорошо воспитанные (дорогого стоит хотя бы их умение дружелюбно и необидно спорить) – но вот, пожалуй, и все. В отличие от сократических диалогов Платона, в диалогах Кастильоне нет живого образца, того, кто заведомо прав. Что же до похвал, переполняющих отдельные места книги, – не принимать же за чистую монету написанные то «по долгу службы», то «в счет уплаты долга» похвалы лицам, от которых Кастильоне в каком-то отношении зависел (герцог Франческо Мария делла Ровере и его супруга Элеонора, маркиза Изабелла д’Эсте, ее брат кардинал Ипполито и др.).

Может быть, сказать вслед за Витторией Колонна, что герой книги – сам ее автор? Если так, мы приходим к тому, с чего начали: из всех светских и духовных государей, которым служил Кастильоне, «великим государем» – в его смысле – может быть назван только бедный Гвидобальдо. Да, вот такой, каким мы его знаем: в своих отступлениях и возвращениях, в своей нередкой беспомощности, в неудачах, в вынужденной покорности Юлию II, прощающий поверженного Чезаре Борджиа и прощающий наследника-убийцу, весь, каков есть…

Ничего триумфального, бодрячески-жизнеутверждающего в книге нет; среди всех шуток в ней находится мало места даже для простого оптимизма. «Фортуна враждебна добродетели» – звучит в ней почти рефреном.

В завершение бесед суд синьоры герцогини все-таки выберет среди собеседников того, кто достоин звания совершенного придворного. «Вы… не только сами являетесь именно тем совершенным придворным, которого мы ищем, и вполне годитесь быть добрым наставником вашему государю, – объявляет она синьору Оттавиано Фрегозо, – но, если фортуна будет к вам милостива, станете, вероятно, и прекраснейшим государем, что послужит на большую пользу вашему отечеству» (I, 43). Смелый и верный воин, человек чести и высоких понятий о государственном служении, он имеет слабое и болезненное тело, не обладает талантами в музыке и танцах и откровенно признается в свои тридцать шесть лет, что вовсе неопытен в делах любовных. Этот чудак действительно станет главой государства – дожем Генуэзской республики, «правителем, без сомнения, превосходнейшей добродетели, за свою справедливость и другие выдающиеся качества настолько любимым у себя в городе, насколько может быть любим правитель там, где полно соперничающих группировок и не совсем еще угасла в умах людей память о древней свободе» – так напишет о нем Гвиччардини[79]. В Итальянских войнах Фрегозо вступит в союз с королем Франции – то есть выберет позицию, противоположную той, что отстаивал Кастильоне. Плененный имперским полководцем маркизом Фернандо д’Авалосом, Фрегозо умрет в его замке на острове Искья. Как всегда в таких случаях, пойдет молва, что его отравили…

Вот и вся карьера «идеального придворного». И разве в одной фортуне тут дело? Разве не логика вещей, решений, поступков привела синьора Оттавиано к такому концу? Уж сам-то Кастильоне прекрасно это понимал. Нет, учебником политического успеха его книгу не назовешь. И приходится признать, что идеал для него не сводится к искусственному подбору тех или иных качеств.

Так что же такое эта книга? Что хочет сказать ею автор? Чему по большому счету мы можем в ней научиться?

* * *

Отвечая на эти вопросы, нам с самого начала нужно держать в памяти важное историческое обстоятельство. Ломбардия, родина Кастильоне, область приальпийская, близкая к Провансу и Бургундии (родовое предание говорит об исторической связи фамилии Кастильоне с обеими этими областями), с XI до XIV века являлась частью ареала знаменитой придворной поэзии трубадуров. В центре внимания этой поэзии, бытовавшей, как известно, на провансальском языке, находилась благородная, утонченная, так называемая куртуазная (фр. сourtois, ит. cortese; от corte – двор) любовь, понимаемая как преданное рыцарское служение госпоже и определяющая все стороны мироощущения и поведения ее носителя. Здесь с представлениями о феодальной иерархии и вассальной верности, с благоговейным, одновременно мистическим и чувственным почитанием Пресвятой Девы причудливо сплеталось поэтическое, юношески-свежее и радостное, как свойственно молодой культуре, восприятие красоты мира. Добродетели, прославляемые трубадурами и культивируемые в круге посвященных – носителей и певцов куртуазной любви, – составляют единый этико-эстетический идеал под именем Cortesia, включающий и доблести рыцарского ряда (мужество, верность, послушание и др.), и общую упорядоченность, гармоническую уравновешенность личности, выражаемую понятием Mеzura (мера), и такое качество, как Joi (радость), означающее способность к открытому и свободному созерцанию красоты в Божьем мире и в человеке. Обладающий этими добродетелями, даже если он не был рыцарем по сословной принадлежности, в рамках куртуазного круга приобретал все права благородства; поэты даже самого скромного происхождения здесь чтились не ниже знати[80].

Конечно, аристократия духа никогда и нигде не была вполне тождественна аристократии крови, и реальные нравы дворов не совпадали с идеалом cortesia, пусть Данте и настаивал на обратном, говоря: «Cortesia и честность суть одно и то же; а поскольку в старину добродетели и добрые нравы были приняты при дворах – так же как в наши дни принято противоположное, – это слово было заимствовано от дворов [государей], и сказать „cortesia“ было все равно что „придворный обычай“. Но если бы это слово было заимствовано от дворов, особенно итальянских, в наше время оно означало бы не что иное, как гнусность»[81].

Книга Кастильоне на всем протяжении текста хранит многочисленные свидетельства того, каким живым и сильным оставалось в начале XVI века наследие трубадуров и созданной ими куртуазной этики. Как, конечно, было и в их времена, Кастильоне легче говорить об «идее совершенного придворного», чем об эмпирической реальности; но он, в отличие от Данте, не ищет царства добродетелей при дворах невозвратной старины, а призывает стремиться к ним здесь и сейчас. В этом смысле он ближе к трубадурам, чем Данте, живший на двести лет раньше. Этого словно не замечают многие, утверждая чисто возрожденческий характер его ценностей. Мы не знаем, умел ли наш герой читать на провансальском, или, может быть, ему посчастливилось слышать певцов и сказителей, устно донесших поэзию минувших веков, или он слышал о трубадурах лишь в рассказах стариков, – однако их весть дошла до него совершенно живой и реализовалась не как литературная условность и игра, но как подлинное убеждение и усвоенный образ поведения[82]. Причем происходило все это в эпоху сверхдержав, наемных войск и огнестрельного оружия, когда рыцарство казалось неминуемо вырождающимся. Ему совсем не нужно было читать на провансальском или слушать сказителей: традиция трубадуров продолжилась в поэзии Сицилийской школы, затем – Сладостного нового стиля, затем – Петрарки, затем – петраркистов, одним из которых – можно сказать, главой движения – был Пьетро Бембо, герой «Придворного».

Создается впечатление, что в слово cortegiania, придворное искусство, Кастильоне вкладывает смысл, близкий к смыслу понятия cortesia у трубадуров и Данте. Отметим, что именно словом «cortesia» он характеризует две личности, изображаемые им с особенной любовью, – Джулиано Маньифико и Оттавиано Фрегозо.

В пользу непосредственной близости Кастильоне к миросозерцанию и этике трубадуров свидетельствует то, что в XIII веке, всего за два столетия до его рождения, северная Италия входила в ареал распространения поэзии и культуры куртуазной любви. Земляком Кастильоне был знаменитейший из трубадуров-итальянцев Сорделло: замок Гойто, где родился Сорделло, находится в двадцати километрах от Казатико – родины нашего героя. Итальянские трубадуры, независимо от места происхождения, подданства и места в феодальной иерархии, были связаны узами дружества между собой и со своими провансальскими и каталонскими собратьями. Память и о них самих, и об их значении для итальянской поэзии и литературного языка сохранялась в кругу друзей Кастильоне, что видно, например, из того, как обстоятельно и уважительно говорят о них участники диалога Пьетро Бембо «Проза о народном языке»; среди них – хорошо известные нам Джулиано Маньифико и Федерико Фрегозо (в предисловии к книге, изданной в 1525 году, Джулиано Маньифико упоминается еще здравствующим, под титулом герцога Немурского, что может относиться к периоду между февралем 1515-го и мартом 1516 года, когда, вероятно, и была завершена в основном работа над рукописью).

Так что же, перед нами экзотический памятник перевода давних, чисто поэтических ценностей и идеалов на язык назидательной прозы своего времени?

И это правда, – но не вся, а лишь ее часть.

В течение веков и отнюдь не случайно книгу Кастильоне сопоставляют с сочинением, во многих смыслах ей совершенно противоположным, – «Государем» Никколо Макиавелли. Начаты обе книги были в одно и то же время, в 1513 году. Закончил Кастильоне своего «Придворного» намного позже, в 1524-м, вероятнее всего успев прочесть книгу Макиавелли. Нигде, даже в частной переписке, он не упоминает бывшего секретаря Флорентийской республики, хотя, без сомнения, знал о нем и, вероятнее всего, встречался с ним лично. Кастильоне, по складу его личности, было легче не писать о людях, слишком ему неприятных. Из сравнения этической направленности «Государя» и «Придворного», как и из всего, что знаем мы о биографии того и другого автора, можно вывести, что, по всей вероятности, граф относился к Макиавелли, как к человеку, политику и литератору, с глубокой антипатией. Но в ходе своей длительной работы над книгой, признавался Кастильоне себе в этом или нет, он не мог не учитывать мысль Макиавелли. То, как он формулирует свою главную задачу – создать образ «такого придворного, чтобы тот князь, что будет достоин его службы, даже если его государство мало́, мог бы именоваться величайшим правителем», – неуклонно ставит перед нами вопрос о целях и о методах этого государя, а следом и о том, что́ есть реальная политика в условиях Италии (да и шире, всей Европы) XVI века?

* * *

Макиавелли смотрит на политику как на личную игру властителя, живущего, подобно божеству, в мире своих намерений и планов. В уме государя словно разыгрывается шахматная партия. Предполагается, что подчиненные беспрекословно выполнят им порученное: столько-то фигурок будет бито, столько-то пожертвовано, столько-то разменяно. Ни одна из этих фигурок не имеет ровно никакого самостоятельного значения, занимая лишь некое (обычно бесконечно малое) место в планах государя: она делает то, что нужно ему, и живет, поскольку и пока в ней есть потребность; человеческое сопротивление, личное или коллективное, – лишь механическое «сопротивление материала», не более. При массе верных наблюдений книга Макиавелли остается техническим руководством для тирана, одного из тех, кто не может допустить, чтобы жизнь шла сама, своим свободным потоком. Для тех, кто считает, что у жизни нет иного назначения, как вращать жернова замыслов властителя.

Макиавелли утверждал в своем сочинении, что следует «настоящей, а не воображаемой правде вещей»[83]. Однако, как будет сказано гораздо позже, в XX веке, «люди действия, люди больших начинаний – всегда сновидцы; они предпочитают реальности грёзу. Но силой оружия они заставляют и других видеть свои сны»[84]. Сны государя, естественно, должен видеть и любой из проводников и исполнителей его воли. При этом подходе книга о придворном – такая, как замышляет и пишет ее Кастильоне, – просто не нужна. Придворным Макиавеллиева государя может быть человек абсолютно послушный государю и обладающий крепкими нервами; пожалуй, с него и хватит.

В представляемом так мире нет иной ценности, кроме государства, а государство есть то, что видит в своем «сне», в своих честолюбивых планах его властитель. Но ведь Макивелли прекрасно знает, что не все идет по расчетам властителя. И поскольку даже те формулы, которые он предлагает, не могут гарантировать успеха, Макиавелли ссылается на «фортуну» или «расположение звезд». Но это не должно смущать адресата книги. Неизвестность еще больше горячит кровь авантюриста, человека азарта, а настоящий политик, по Макиавелли, всегда авантюрист.

«…И все-таки я полагаю, что натиск лучше, чем осторожность, ибо фортуна – женщина, и кто хочет с ней сладить, должен колотить ее и пинать – таким она поддается скорее, чем тем, кто холодно берется за дело, – игриво-расчетливо пишет он Лоренцо Медичи, известному охотнику до плотских удовольствий. – Поэтому она, как женщина, – подруга молодых, ибо они не так осмотрительны, более отважны и с большей дерзостью ее укрощают»[85].

Кастильоне действительно не о чем спорить с Макиавелли; они не только говорят на разных языках, но и мыслят в разном поле. Для Кастильоне политика – это само свободное течение жизни людей в их общении, состоящем из бесчисленного множества нюансов. Не борьба интересов, но текучее, пульсирующее взаимопроникновение самых разнообразных факторов в отношениях. Пестрая ткань, непрерывно ткущаяся из мыслей, слов и дел, поведения и восприятия бесчисленных людей. Посвятив свою книгу не государю-единодержавцу, а людям двора, как мужчинам, от канцлера до пажа, так и женщинам, Кастильоне сосредотачивает внимание на этих великих и малых, промежуточных, но отнюдь не пассивных звеньях в сплетениях событий. Тем более если они (здесь мы вспоминаем о поэтической составляющей книги) по своему таинственному призванию суть посвященные, строители и служители храма благородной Любви. И от этой величайшей, надмирной цели не вправе уклониться никто из них, если он поистине благороден душой. Мир для Кастильоне – не та неукрощенная масса, которая только и ждет, когда ей овладеет, навязав свою волю, некто сильный, дерзкий и непреклонный. Мир для Кастильоне, если обратиться вслед за Макиавелли к женскому образу, не лукавая блудница, как для флорентийца – его «фортуна», а Прекрасная Дама, ждущая благоговейного, неусыпного, верного и мужественного служения сердца. Но это служение остается, как ему и приличествует, предметом тайны. А на уровне того, что открыто взгляду, Кастильоне учит вниманию к каждой мелочи в ежедневном общении, как в серьезных делах, так и в галантных забавах.

* * *

Теперь попытаемся объяснить присутствие в «Придворном» тем, которые на поверхностный взгляд могут показаться посторонними основному содержанию книги.

Чем объясняется, например, пространная апология женщин, далеко выходящая за пределы обсуждения качеств именно придворной дамы? Кастильоне просто хочет понравиться читательницам? Даже если хочет, главное не в этом; но, сам будучи и военным, и дипломатом, он по опыту знает, что женщины участвуют в политике подчас действеннее и властнее, чем рыцарь в латах или посол в бархатной мантии. Итальянские войны дали тому массу примеров. Когда мужчины чувствовали себя щепками во власти бури, бросаемыми туда и сюда, и никто из носящих оружие не был уверен, что ему не придется завтра обнажить меч против родственника или друга, большое значение приобретала неформальная дипломатия женщин.

Мы не говорим сейчас об авантюристках и обольстительницах, которых всегда и везде в истории использовали для шпионажа и интриг. Были они и при тех дворах, где Кастильоне приходилось служить или бывать. Но думает он не о таких, и важно для него другое. Высшие дамы из знатных фамилий, тесно породненных друг с другом, предпринимали массу усилий для сохранения уз родства и взаимопомощи, для облегчения мужчинам путей к восстановлению мира. Они смягчали ходатайствами суровость пап и королей, предупреждали друг друга об опасности, грозившей мужчинам, принимали изгнанников – равно со «своей» стороны и с «чужой», выхаживали раненых и утешали пленников. Враг мог через недолгое время превратиться в союзника и наоборот, а ведь нередко он был родственником или давним гостем. Мужчина, от простого рыцаря до короля (вспомним Франциска I при Павии) мог попасть в плен; пленивший мог держать его у себя с расчетом на выкуп или как заложника, – но комфорт, сытость, здоровье пленника напрямую зависели от госпожи дома. Кастильоне, неоднократно принимавший живое участие в судьбе пленных, как свидетельствует его переписка, каждый раз объединял собственные усилия с хлопотами знатных женщин.

Пройдет семь месяцев после его смерти, и кровавая война Империи и Франции, стоившая здоровья и жизни ему самому, завершится «Пактом дам» (это название так и закрепится в истории). О достижении взаимоприемлемых условий мира будут договариваться не оба монарха-соперника, – но, чтобы мужчины могли «сохранить лицо», переступая через те или иные сделанные ранее заявления, дело возьмут на себя мать Франциска I принцесса Луиза Савойская и тетка императора Карла герцогиня Маргарита Австрийская.

Еще одна увлекающая Кастильоне тема – канон итальянского языка. Читателю, мало знакомому с итальянскими реалиями, может показаться, что ей уделено непропорционально большое место. Но оно не выглядит слишком большим, если учитывать понимание автором политики как искусства общения. История Италии полностью оправдывает этот подход, ибо еще и теперь, в век сильнейшего развития массовых коммуникаций, в повседневной жизни Апеннинского полуострова на всех уровнях, от парламента до самых маленьких коллективов и отдельных семей, продолжает проявляться региональный антагонизм, традиционная неприязнь между северянами и южанами, носителями различных местных культур, характеров, темпераментов, обычаев, диалектов и подходов к тому, какой должна быть правильная итальянская речь. Это ставит серьезные препятствия моральному (да и не только моральному) единству страны, которое – и итальянцы признают это сами – так и не сложилось более чем за полтора века единства государственного. Доводы Кастильоне[86] и сегодня звучат злободневно; такт и взвешенность, проявленные им в языковом вопросе, и по сей день не стали достоянием миллионов итальянцев.

Также и целая диссертация о комическом, о видах шуток и правилах их применения, занимающая больше половины второй книги, – не просто повод разбавить изложение изрядным количеством анекдотов. Обстоятельность, с которой Кастильоне работает над темой комического, не оставляет сомнения в том, что за ней стоит серьезное намерение, отнюдь не постороннее общему замыслу книги. Хорошо известно, что в Средневековье, а еще, вероятно, больше – в ту переходную эпоху, какой был XVI век, люди сильнейшим образом нуждались в смехе. Кажется, эта потребность возрастала пропорционально уровню окружающего страдания от войн, смертоносных болезней и голода – всего того, чем эпоха Итальянских войн была чрезвычайно богата. К физическому и моральному страданию в чистом виде добавлялось, особенно в среде правящего класса, мучительное чувство ответственности за ошибочные или неправедные политические решения, влекшие порой муки и смерть тысяч людей. Заглушая боль совести, иные итальянские государи нуждались в смехе, как в наркотике, отчего шуты могли приобретать при дворах неожиданно большой вес (как, например, многократно упомянутый в «Придворном» фра Мариано у папы Льва Х) или претендовать на занятие высоких должностей (вспомним разговор Юлия II cо своим шутом Прото ди Лукка (II, 62)). Несколько позже, в 1580-е годы, но отражая ситуацию, сложившуюся в течение столетия, североитальянский литератор Томазо Гардзони напишет: «Ныне, в новое время, шутовство настолько выросло в цене, что у господских столов шутов толпится больше, чем любого рода талантливых людей»[87]. В этой ситуации порой даже люди, занимавшиеся вполне серьезными делами, начинали вести себя как паяцы, удерживая благосклонность господина самыми грубыми и вульгарными шутками и проказами, как, например, Бернардо Биббиена в бытность секретарем папы Льва. Обсуждение вопроса о том, какая шутка уместна в достойном и разумном общении, не роняя морально его участников, имело для эпохи большую, несомненную ценность.

Так, осмысливая различные аспекты коммуникации между людьми – не носителями непременно выдающихся умственных и нравственных дарований, не близкими друзьями и единомышленниками, но в кругу, определенном социальными условиями, в отношениях, осложняемых неравенством и корыстью, – Кастильоне бережно подбирает каждую крупинку человечности, правды и красоты и кладет на чашу весов против всего, что им чуждо: насилия, унижения, обмана.

* * *

На протяжении рассказа о жизни Кастильоне мы многократно видели, как органично в его натуре сочетаются и содействуют друг другу поэтичность и реализм. Мы уже знаем, что в дискуссии о «придворной любви», начатой в третий вечер бесед и продолженной, с еще большей энергией, в четвертый, наш автор наследует многовековой традиции куртуазной любви, вдохновлявшей провансальских трубадуров.

Но жизнь двора полна и «внепоэтических» любовных историй, в которых естественное влечение вплетается в ткань феодальных отношений, запутывая наследные права. Нам памятна смертельная развязка романа Джован Андреа Баво и Марии делла Ровере. В 1511 году от связи Джулиано Маньифико с замужней дамой урбинского двора там же, в Урбино, родится Ипполито Медичи – будущий кардинал, которого борьба за власть с его племянником Алессандро (в свою очередь внебрачным сыном Лоренцо Медичи) приведет к ранней насильственной смерти. Через два года после него погибнет и Алессандро, также убитый родственником. В родном доме самого Кастильоне, в Казатико, в 1520-е годы воспитывается маленькая Ливия, девочка, рожденная от связи между мантуанским маркизом Федерико и его, Кастильоне, замужней кузиной; зная о том, кто ее отец, она смело обижает и свою несчастную воспитательницу, мадонну Луиджу, и родных детей Бальдассаре. Случаи совершенно обыденные (у какого из синьоров нет связей на стороне и внебрачных детей!), но так часто несущие в себе семя трагедии…

Разговор об обучении придворной дамы целомудренной любви, не пятнающей ее репутацию, – одно из загадочных мест в книге. Странно уже то, что защита этой любви вверена Джулиано Маньифико, известному неукротимым сладострастием[88]. Тем не менее синьора Эмилия, то ли в шутку, то ли всерьез, называет Джулиано «известным защитником чести женщин». Несколько мужчин – участников беседы отвергают наставления Маньифико как нереалистичные и едва ли не ханжеские, зато их с одобрением принимает женская половина компании. Создается впечатление, что эта часть книги адресована преимущественно читательницам. Раз уж сама природа сделала женщину привлекательной для мужчины, а двор, с его блеском и разными видами галантного досуга, еще более усиливает это притяжение, Кастильоне побуждает женщин рассудительно пользоваться им в добрых целях, чтобы естественная склонность полов друг к другу, поставленная в разумные границы, содействовала умножению при дворе доблестей и талантов, а не плодила смуту и горе.

В четвертой книге рассуждение о любви мудрой и чистой, возобновленное от лица Пьетро Бембо, поднимается от житейского и практического уровня к мистическому созерцанию.

«По лестнице, на низшей ступени которой находится тень чувственной любви, взойдем в тот возвышенный чертог, где обитает небесная, истинная, поистине достойная любви красота, сокрытая в глубинных тайниках Божиих, чтобы не могли видеть ее взоры непосвященных. Здесь обретем мы блаженный предел наших желаний, истинный отдых от трудов, верную помощь в бедствиях, полезнейшее лекарство в недугах, безопаснейшую гавань в мятежных бурях нашей жизни» (IV, 69).

Кастильоне – христианин, и не только по имени; вера в нем неотделима от морального долга – прежде всего от почитания матери, которая была для него в течение всей его жизни неоспоримым религиозным и нравственным авторитетом. При этом вера прошла в нем через массу искушений его эпохи и личной судьбы. Он стремится оправдать доводами веры культуру своего социального слоя, ища интеллектуальное подкрепление этому в неоплатонизме Фичино, Дьяччето, Бембо, Леона Еврея. Подобно традиционному пути христианской добродетели, путь его жизни, во всех ее аспектах – сына, мужа и отца, воина, придворного, преданного чтителя прекрасного в жизни и искусстве, – должен представлять собой восхождение к тому, что абсолютно и бессмертно. Первый, к кому обращен его призыв, – он сам. То же средство он предлагает и своим современникам из благородного сословия.

Говоря устами Бембо о красоте, естественным образом связанной с благостью и порождающей любовь, способную возвысить человека вплоть до Бога, Кастильоне имеет в виду не только сферу любви между мужчиной и женщиной. Красота и любовь должны руководить человеком во всей его жизнедеятельности и в отношении к миру в целом, делая его вдохновенным. Если прочитывать мысль Кастильоне так, станет понятной связь между нею и предшествующим рассуждением Оттавиано Фрегозо о цели служения придворного. Синьор Оттавиано доходит до земных вершин этой цели: истинный придворный помогает сделаться справедливым своему государю, а плоды этой справедливости благотворно сказываются на жизни его народа. Рассуждение Бембо возносит цель еще выше:

«Ты, сладчайшая связь мира, посредство между небесным и земным, благосклонным смягчением преклоняешь горние добродетели к управлению тем, что ниже их, и, обращая мысли смертных к их первоначалу, их с ним сопрягаешь. Ты приводишь в согласие стихии, побуждая природу производить то, что рождается в преемстве жизни. Ты соединяешь разделенное, несовершенному даешь совершенство, неподобному – подобие, враждующему – дружбу, земле – плоды, морю – спокойствие, небу – животворный свет. Ты отец истинных наслаждений, милостей, мира, кротости, благоволения; ты враг грубой дикости, лени, – одним словом, ты начало и конец всякого блага. И поскольку тебе угодно обитать в цвете прекрасных тел и прекрасных душ и оттуда порой помалу являть себя глазам и умам достойных тебя видеть, думаю, что твоя обитель сейчас – здесь, среди нас» (IV, 70).

Участников беседы, и в их лице читателей книги, автор призывает увидеть в самих себе обитель высшей, Божественной Любви, создавшей и устроившей мир, – Любви, которая, по известнейшему слову Данте, «движет Солнцем и иными звездами»[89]. Сообразно этому и следует всем, государям и подданным, большим и малым, понимать свое предназначение. Вот для чего автор хочет, чтобы его придворный «был влюблен». Любовь, поднимаясь в его уме каждый раз до своих надмирных высот, будет наставлять его, не давая ему уклониться от своего истинного призвания.

* * *

В годы, когда начинает складываться абсолютизм, когда Европе грозят невиданные прежде по беспощадности религиозные войны, когда душа христианской цивилизации растлевается уничтожением цивилизаций Америки и черной работорговлей, Кастильоне упорно торит пути сохранения человеческого самостояния. Ему кажется, что небольшие, не обросшие чиновничьим аппаратом итальянские государства, в которых государь остается доступным для своих подданных, еще дают такую возможность. Но чтобы она стала реальной, рыцарство должно обрести ту цельность жизни и самосознания, которую предлагала этика трубадуров. Кастильоне дает новое развитие этике благородной любви. Рыцари должны стать поэтами – и не просто для приятного времяпровождения при дворе (хотя начинает Кастильоне именно с этого), но чтобы поэзия и одушевляющая ее любовь освящали их отношение к миру, к господину, к равным и низшим, к другу и врагу, делали их воинскую отвагу праведной, благородной, не чуждой милосердия и бережного уважения к трудам мирных людей. Ведь влюбленный смотрит на все и на всех светлым взглядом и ради той, которую он возвышенно любит, не может проявить себя жестоким, алчным, наглым перед любым земным существом.

Вот какие уроки мог извлечь из книги Кастильоне внимательный читатель-современник. Могут пригодиться они и нам с вами.

* * *

Есть смутный слух о том, что русский перевод «Придворного» появился еще в начале XVII века[90]. Никаких вещественных следов его никто не указал. Если этот слух не является плодом вымысла или недоразумения, такой перевод мог быть связан с первой попыткой приобщить русских дворян к европейскому образованию, предпринятой в 1602 году царем Борисом Годуновым. Ни один из восемнадцати молодых дворян, посланных им тогда для обучения во Францию, Англию и Германию, на родину не вернулся[91]; однако кто-то из них, добившись успеха в изучении языков, перевел книгу, находившуюся тогда в зените популярности, или с оригинала, или с одного из европейских переводов. В таком случае эта рукопись, возможно, поныне хранится в одной из старинных библиотек Европы.

То, что книгу Кастильоне не попытались перевести у нас ни в период реформ Петра, ни в течение остального XVIII века, не слишком удивляет. Русскому читателю могли показаться совершенно непонятными, например, слова о «целомудренной любви», а участие женщин на равных в беседе с мужчинами – предосудительным[92]. Рассуждения о том, что придворный должен уйти от господина, который приказывает делать нечто бесчестное (II, 23), звучали в абсолютистской России как крамола. Опасение русским цензорам могло внушать и то обстоятельство, что «Придворный» продолжал числиться в «Индексе запрещенных книг» католической церкви.

Исследователи-филологи отмечают несомненное влияние Кастильоне в мемуарах Екатерины II, написанных на французском и обращенных к европейскому читателю; но это остается фактом немецкой, а не русской культурной истории. На родине принцессы Софии, будущей императрицы всероссийской, «Придворный» и в XVIII веке продолжал пользоваться громадным уважением. Но в Россию он не проник даже в екатерининское царствование. Читая (и почитая) европейских авторов, ценивших Кастильоне и ссылавшихся на него, наши интеллектуалы того времени сами до его книги не добирались. Ее не упоминают ни «русский путешественник» Николай Карамзин, ни Константин Батюшков, прекрасно знавший итальянский язык и литературу и проживший несколько лет в Италии, ни Василий Жуковский (называем имена самых европейски ориентированных наших литераторов). Не найдем мы ссылок на «Придворного» и в сочинениях Пушкина.

* * *

И все-таки нельзя сказать, что огромное влияние, которое оказала книга Кастильоне на культуру Европы, не бросило никакого отблеска на культуру русскую. Через своих учителей начала XIX века – французских и английских авторов – развитые представители русского дворянства восприняли идущую от Кастильоне идею благородной непринужденности (или «небрежности»), свободы, простоты в манере держать себя и одеваться, в делах воинской доблести, в искусстве. Естественной парой этой непринужденности мыслилась «грация» – еще один знакомый нам термин Кастильоне.

«Что за красноречие, что за прелесть слога, какая грация и чистота стихов, какое искусство и простота!» (курсив мой. – П. Е.). Эта запись из дневника офицера Федора Мирковича, сделанная в 1812 году, вскоре после Бородина, во время лечения от тяжелой раны, над томиком трагедий Расина, ясно показывает нам хорошо усвоенные уроки Кастильоне, пусть даже дошедшие непрямым путем[93].

…Пускай и в сединах, но с бодрою душой,

Беспечен, как дитя всегда беспечных граций,

Он некогда придет вздохнуть в сени густой

Своих черемух и акаций, —

такой образ поэта рисует в стихах 1817 года Батюшков[94].

«Грация» в соединении с «небрежностью» станет одним из излюбленных мотивов поэзии Пушкина.

…Веселых граций перст игривый

Младые лиры оживлял,

И ваши чела обвивал

Детей пафосских рой шутливый.

Но я, неопытный поэт,

Небрежный ваших рифм наследник,

За вами кра́дуся вослед…[95]

Это еще лицейские стихи (1815), но и в зрелые годы Пушкин напишет в похвальной рецензии о стихах Федора Глинки: «Небрежность рифм и слога, обороты то смелые, то прозаические, простота, соединенная с изысканностию – все дает особенную печать его произведениям»[96] (курсив мой. – П. Е.).

Влияние писателя-итальянца, конечно тоже опосредованное, чувствуется у Пушкина и в характеристиках его героев. Татьяна Ларина, Маша Троекурова («Дубровский»), Лиза Берестова («Барышня-крестьянка») – эти и другие милые поэту образы подлинного женского аристократизма, непременно сопровождаемого простотой, неухищренностью, достоинством, целомудрием и верностью, явственно несут на себе печать канона, данного в книге Кастильоне[97].

* * *

Только в самом конце XIX века встречаем мы едва ли не первое прямое упоминание Кастильоне одним из знаменитых русских.

«Прочел прекрасную книгу Кастильона. Это был истинный христ[ианин] 16 века»[98], – записывает в своем дневнике Лев Толстой.

Нужно с самым пристальным вниманием отнестись к этой характеристике, единственной в своем роде. Так ни до, ни после Толстого о нашем герое не говорил никто. Замечание русского писателя представляется нам зорким, а формулировка – весьма емкой. Напомним, что к 1895 году он уже начал работу над «Отцом Сергием», «Фальшивым купоном» и будущим романом «Воскресение», дописывает «Хозяина и работника». Все эти вещи напрямую связаны с его религиозно-нравственным учением. В них Толстой проповедует, служа учению Христа так, как его отныне понимает.

«…Говоря: я христианин, я не говорю ни то, что я исполнил учение, ни то, что я лучше других, я говорю только то, что смысл чел[овеческой] жизни есть учение Христа, радость жизни есть стремление к исполнению этого учения, и потому все, что согласно с учением, мне любезно и радостно, все, что противно, мне гадко и больно», – пишет Толстой в 1881 году. Значит, то же самое чувство он обнаруживает и в авторе «Придворного»?

Постараемся пояснить, как мы понимаем его мысль.

Толстой видит, как все нити повествования в книге Кастильоне сходятся в одну точку, к вдохновенному завершающему гимну Любви, – и узнает в нем новозаветное: «Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог [пребывает] в нем»[99].

Далекий от мистики и богословия, сосредоточенный целиком на нравственной стороне христианского учения, русский писатель открывает в «Придворном» мощный нравственный импульс. Для Толстого важно и то, что свою «проповедь» Кастильоне ведет в форме абсолютно непринужденной, внешне полностью светской, идеально подходящей для его сословия и его времени, без отсылок к церковному авторитету и даже букве Писания. В «Придворном», впрочем, не найти следов толстовского «непротивления злу силой»; но потому и делается уточнение: «16 века». Кастильоне – сын своего века и своей среды, но и находясь в границах этого века и этой среды, на взгляд Толстого, он выступает провозвестником вечного света.

Толстой и сам до болезненности остро ощущал границы, поставленные ему средой и положением. В графе Кастильоне граф Толстой узнает «своего»: пленника происхождения, положения и обязанностей, товарища по духовному призванию – и восхищается тем, как естественно, без надрыва итальянский писатель прошлого служит словом тому, чему стремится служить он сам.

Так прочитываем мы, впрочем не претендуя на полноту, мысль Толстого. Не обсуждая сейчас его понятий об «истинном христианстве», разделим испытанную им радость узнавания и встречи. Он находит в Кастильоне собеседника, друга, брата.

Так и мы в нашем XXI веке можем испытать подобную радость обретения друга, размышляя над страницами книги Кастильоне. И может быть, пройдя извилистыми тропами споров людей далекого времени, вместе с ними увидим, «как на востоке уже занялась прекрасная розовая заря и исчезли все звезды, кроме нежной правительницы неба – Венеры, хранящей границы ночи и дня» (IV, 73). Эта утренняя свежесть и рождение света дадут нам осознать, что у мира и человечества впереди еще большой путь, требующий от нас и наших потомков мудрости, надежды, мужества и верности.

1

Представители рода Кастильоне были знамениты уже в XI в., когда Готифредо да Кастильоне занимал кафедру архиепископа Миланского – вторую по значению в Италии. В 1241 г. Гоффредо Кастильоне под именем Целестина IV в течение шестнадцати дней даже занимал папскую кафедру. За последующие семь веков тот же род дал немало кардиналов, епископов и правоведов. Ветвь, идущая от Кристофоро Кастильоне через Бальдассаре, не прекратилась и до наших дней.

2

Луиджа принадлежала к младшей, нетитулованной ветви рода Гонзага, члены которой не имели права на наследование власти и чье положение и благосостояние целиком зависели от воли маркиза.

3

Эта резиденция в Казатико зовется просто Corte Castiglioni, «двором Кастильоне», но укреплена довольно солидными оборонительными стенами и башнями.

4

Иеронимо с детства был предопределен родителями к духовной стезе, но рано умер (1506), не успев занять каких-то важных постов, о чем немало хлопотал старший брат. Полиссена и Франческа вышли замуж и имели детей. Анна в юные годы постриглась в монахини, став сестрой Лаурой.

5

Джорджо Мерула (наст. фам. Мерлани; 1430–1494) после окончания Миланского университета преподавал латинский язык и словесность в Мантуе, а затем в Венеции, где открыл собственную школу. Здесь же подготовил к печати по рукописям первое издание комедий Плавта, а также римских авторов, писавших о сельском хозяйстве. В 1483 г. по приглашению Лудовико Моро вернулся в Миланское герцогство, где продолжал преподавание до конца жизни. Является также автором нескольких исторических сочинений.

6

Димитрий Халкокондил (ит. Demetrio Calcondila; 1423–1511) – выходец из знатной афинской семьи. В 1449 г. прибыл в Италию; в течение нескольких лет давал студентам частные уроки греческого языка и платонической философии в Перудже. В 1462 г. получил кафедру греческого языка в Падуанском университете, с 1475 г. работал во Флоренции, где входил в круг местных интеллектуалов (М. Фичино, К. Ландино, А. Полициано). В 1488 г. впервые подготовил к печати «Илиаду» и «Одиссею» на языке оригинала, а также выпустил книгу филологических статей и комментариев. С 1491 г. преподавал на кафедре греческого языка в Милане. Автор пособия по греческой грамматике. Женившись в 61 год на простолюдинке, произвел на свет десять детей.

7

Филиппо Бероальдо (1453–1505) – гуманист, профессор риторики и поэзии в Болонском университете, популярнейший преподаватель классической латыни. Издал и снабдил комментариями ряд произведений римской классики; особенный успех имел подготовленный им сборник античных текстов по сельскому хозяйству. Автор трактата о связи между землетрясениями и эпидемиями.

8

Ферранте был дедом Изабеллы, жены миланского герцога Джан Галеаццо Сфорца (1469–1494), отстраненного от власти и, по мнению многих, уморенного дядей-регентом. См. примеч. 415.

9

Lettere del conte Baldessar Castiglione ora per la prima volta date in luce e con annotazioni storiche illustrate dall’abate P. A. Serassi. Vol. 1. Padova: G. Comino, 1769. P. 4.

10

Текст стихов Кастильоне, написанных на вольгаре, приводится здесь и далее по изданию: Castiglione B. Cesare Gonzaga. «Rime» e «Tirsi». Città di Castello, «I Libri di Emil». Bologna, 2018. P. 15–16. В XVII в. Стефано Ланди написал для них прекрасную музыку, при этом местами переменив порядок слов.

11

Джакомо Леопарди (1798–1837) – самый значительный итальянский поэт XIX в., философ и филолог. Автор около сотни стихотворений и нескольких сборников философских размышлений.

12

Поскольку для нас, в соответствии с нашей задачей, наиболее важна в стихах Кастильоне его мысль, стихи приводятся здесь и далее в подстрочном переводе, чтобы не жертвовать мыслью ради рифмы или размера.

13

Баратынский // Пушкин А. С. Полное собр. соч.: В 10 т. Т. 7. Критика и публицистика. Л.: Наука, 1978. С. 153.

14

Кайета (ныне Гаэта) – название мыса и города на Тирренском побережье, которое предание производит от имени кормилицы легендарного Энея, умершей и погребенной здесь.

15

Донато Браманте (1444–1514) – один из ведущих архитекторов Возрождения, основоположник т. н. римского классицизма. В юности учился и работал преимущественно как живописец в Урбино, в мастерской Лучано Лаураны (см. примеч. 20); затем более двадцати лет провел в Ломбардии, где выполнил много монументальных архитектурных проектов. После взятия Милана французами в 1499 г. переехал в Рим. Папа Юлий II сделал его главным архитектором базилики Св. Петра. Работал над реконструкцией римских улиц, спроектировал ряд крепостей и храмов в других городах Италии. Проявил себя также как музыкант, композитор и автор стихов.

16

Маркиз Франческо в этой своей обиде доходил до проделок трагикомических. Когда год спустя Гвидобальдо послал к нему Кастильоне с поручением выбрать на конном заводе маркиза лучшего коня для отправки в дар королю Англии, Гонзага, один из первых магнатов Италии, как жуликоватый барышник, не устыдился подсунуть полуслепого.

17

Запутанная история этой картины, еще в середине XVI в. попавшей в частные руки, говорит о том, что и адресат, и его наследники недостаточно высоко оценили подарок. В 1639 г. Карл I вновь вернул картину в королевскую собственность, но после его казни она была продана с молотка. В 1772 г. полотно Рафаэля было куплено императрицей Екатериной II у наследников французского коллекционера Пьера Кроза́ и до 1928 г. находилось в Эрмитаже.

18

Castiglione B. Cesare Gonzaga. «Rime» e «Tirsi». Cità di Castello, «I Libri di Emil». P. 42.

19

Cartwright J. The Perfect Courtier. Baldassare Castiglione: His Life and Letters, 1478–1529. Vol. 1. London: Murray, 1908. P. 193.

20

Например, 20 октября 1518 г. Кастильоне пишет Пьетро Бембо: «Я убедительно прошу вашу милость потрудиться прочесть ее (книгу. – П. Е.) целиком или хотя бы частично; если книга, как того следует ожидать, полна недочетов, они, во всяком случае, не могут быть бесчисленны. Прошу вас не очень переживать относительно стиля, так как его можно и изменить; но если содержание или форма этих бесед вам не по вкусу, я изменю ее, убрав или прибавив все, что вам будет угодно». Подобные письма Кастильоне рассылал всему кругу своих образованных друзей, настойчиво прося их так или иначе выразить свое отношение к написанному.

21

Мария делла Ровере (1482–1538) – в первом браке замужем за кондотьером Венанцио Варано, синьором г. Камерино, убитым в 1503 г. по приказу Чезаре Борджиа. По некоторым свидетельствам, после трагического завершения романа с Джан Андреа была выдана замуж за Галеаццо Мария Риарио, сына знаменитой Катерины Сфорца (см. примеч. 58 и 352).

22

Lettere del conte Baldessar Castiglione… Vol. 1. Padova, 1769. P. 35.

23

Lettere del conte Baldessar Castiglione… Vol. 1. Р. 50.

24

Ibid. Р. 52.

25

Opere volgari e latine del conte Baldessar Castiglione. Novellamente raccolte, ordinate, ricorrette, ed illustrate… da G. Antonio e G. Volpi… Padova: Comino, 1733. P. 341.

26

Lettere del conte Baldessar Castiglione… Vol. 1. Р. 172–173 (второго счета). В литературе встречаются различные датировки «Триумфа Галатеи», от 1511 до 1515 г.; но письмо, хоть и не датированное, может относиться только к 1514 г., так как в нем упомянуто о назначении Рафаэля начальником над строительством Сан-Пьетро, а Кастильоне уже титулуется графом.

27

Гомер. Илиада. XVIII, 45; Гесиод. Теогония. 250.

28

Феокрит. Идиллии. XI.

29

Овидий. Метаморфозы. XIII, 738–897.

30

Что касается Галатеи, жены скульптора Пигмалиона, то древний миф о скульпторе, влюбившемся в изваянную им из мрамора женщину, не называет ее Галатеей. Это имя впервые дано ей в лирической пьесе Жан-Жака Руссо «Пигмалион» (1770). В итальянской литературе до Кастильоне имя Галатеи появлялось, кажется, всего один раз: в Одиннадцатой эклоге Петрарки, где под этим именем поэт оплакивает свою умершую возлюбленную Лауру. Но ничего подобного обожествлению Галатеи, с которым мы встречаемся в пьесе «Тирсис» и на фреске Рафаэля, мы здесь не находим.

31

См. примеч. 287.

32

Ср.: Макиавелли. Государь. XVII: «…Каждый государь желал бы прослыть милосердным, а не жестоким, однако следует остерегаться злоупотребить милосердием. Чезаре Борджа многие называли жестоким, но жестокостью этой он навел порядок в Романье, объединил ее, умиротворил и привел к повиновению… Поэтому государь, если он желает удержать в повиновении подданных, не должен считаться с обвинениями в жестокости. Учинив несколько расправ, он проявит больше милосердия, чем те, кто по избытку его потворствует беспорядку. Ибо от беспорядка, который порождает грабежи и убийства, страдает все население, тогда как от кар, налагаемых государем, страдают лишь отдельные лица. Новый государь еще меньше, чем всякий другой, может избежать упрека в жестокости, ибо новой власти угрожает множество опасностей» (пер. Г. Муравьевой). Свое поучение Макиавелли сопровождает примерами своевременных и эффектных, по его мнению, расправ.

33

Задумчивый (ит.).

34

Слово «Roma» (Рим) в латинском и итальянском языках имеет женский род.

35

Большая пирамида, которую считали гробницей Сципиона Младшего; полностью разрушена по воле папы Александра VI.

36

В конце XV – нач. XVI в. в Риме были разрушены три древних триумфальных арки: здесь, возможно, имеется в виду арка императора Гордиана, чьи материалы были использованы для постройки дворца Апостольской канцелярии около 1513 г.

37

Lettere del conte Baldessar Castiglione… Vol. 1. Р. 149–150 (второго счета).

38

Lettere del conte Baldessar Castiglione… Vol. 1. Р. 72.

39

Opere volgari e latine del conte Baldessar Castiglione… P. 345.

40

Согласно греческому мифу, Асклепий, сын Аполлона, искуснейший врач, воскресил из мертвых царевича Ипполита, сына Тесея, разбившегося на колеснице. За это Зевс убил Асклепия своим перуном, но позднее даровал ему бессмертие. Стикс – река, по которой, по представлениям древних, души переправляются в царство мертвых. «Эпидаврянином» Асклепий назван потому, что в г. Эпидавр находился его особо чтимый храм.

41

Здесь прямо повторены слова из послания Рафаэля и Кастильоне Льву Х (см. выше).

42

Opere volgari e latine… P. 353.

43

Анна, младшая сестра Кастильоне, принявшая в монашеском постриге имя Лауры.

44

Перевод писем выполнен по публикации: Vetrugno R. «Pregola la non me voglia dementichare». Lettere di Ippolita Torelli Castiglione // Studi Linguistici Italiani. XXX (2004). Р. 204–233.

45

Opere volgari e latine… P. 355.

46

Перед смертью Биббиена завещал Кастильоне образ Мадонны работы Рафаэля, всегда висевший над его ложем. По письмам создается впечатление, что для старых урбинских друзей имена герцогини Элизабетты и Рафаэля, как и все, связанное с этими двумя личностями, были как бы паролями, теми «половинками кольца», соединив которые они вновь осознавали свое родство. Работы Рафаэля, как религиозные, так и светские, хранились ими как вещи глубоко интимные: Кастильоне, посылая завещанную ему «Мадонну» матери, просит «не показывать ее никому» (Lettere del conte Baldessar Castiglione… Vol. 1. Р. 75).

47

Вероятно, имеется в виду поднятие на дыбе за вывернутые назад руки на «три-четыре оборота» веревочной бобины, т. е. на метр-полтора от земли. Цит. по: Ossola C. «Il Libro del Cortegiano»: Ragionamenti ed expedizioni // Lettere Italiane.Vol. 31, N 4. 1979. Р. 530.

48

Дживелегов А. К. Очерки итальянского Возрождения. М.: Федерация, 1929. Цит. по: http://www.italia-mia.narod.ru/ocherki.html. Эта книга, вышедшая из печати в год резкого усиления репрессий против представителей «бывших эксплуататорских классов» и старой интеллигенции, носит на себе приметы как политической ситуации в стране, так и личной судьбы автора, бывшего члена ЦК партии кадетов, сумевшего обеспечить себе место в официальной советской науке. Убедиться в этом легко, сравнив текст о Кастильоне 1929 г. с первым вариантом того же очерка, опубликованным в журнале «Вестник Европы» за 1914 г. В варианте 1929 г. успешно перековавшийся историк клеймит Кастильоне как «реакционного помещика», противопоставляя ему «прогрессивных» героев: Чезаре Борджиа, якобы «железной метлой выметавшего тиранов» («железная метла» – узнаваемое клише большевистской фразеологии), или беспринципного клеветника Пьетро Аретино, которого Дживелегов называет «интеллигентом-разночинцем». Мотивы большинства поступков Кастильоне он трактует цинически, выдавая это за объективно-критический взгляд.

49

Cartwright J. Op. cit. Vol. 2. P. 103.

50

Адриан VI (1459–1523), в миру Адриан Буйенс, выходец из бедной фландрской семьи. Получив богословское образование в Лувенском университете, позднее стал там профессором и деканом. С 1506 г. – советник Маргариты Австрийской (см. примеч. 410), вступившей на пост губернатора Нидерландов. Воспитатель будущего императора Карла V. В 1516 г. Карл, став королем Испании, сделал Адриана епископом, а затем кардиналом, главой всей испанской инквизиции. Не присутствуя на конклаве 1522 г., кардинал Буйенс был избран папой заочно. Итальянские прелаты не любили и не уважали нового папу, не имевшего связей среди итальянской знати и нацеленного на реформирование и чистку Римской курии.

51

Климент VII (1478–1534), в миру Джулио Медичи, незаконный сын Джулиано Медичи (не персонажа нашей книги, а родного брата Лоренцо Великолепного, убитого за месяц до рождения ребенка) от его любовницы, тоже рано умершей. Воспитывался при дяде. С 1495 по 1513 г., во время изгнания Медичи, жил вне Флоренции. В 1513 г. его кузен Джованни, ставший папой под именем Льва Х, сделал его архиепископом Флоренции и кардиналом. При Льве во многом определял внешнюю политику Святого престола. Избран папой после смерти Адриана VI. Тяготение Климента VII к союзу с Францией в 1524–1526 гг. привело к столкновению с Империей во главе с Карлом V, что имело последствием знаменитое разграбление Рима императорским наемным войском в 1527 г. В 1529 г. заключил с Империей мирный договор, а в 1530-м короновал императора Карла в Болонье. В 1533 г., чтобы не лишиться окончательно поддержки Франции, выдал Катарину, дочь Лоренцо II Медичи, за принца Генриха Валуа, сына Франциска II. По возвращении с ее брака, заключенного в Марселе, заболел малярией, от которой и умер. Молва приписывала его смерть отравлению.

52

Lettere del conte Baldessar Castiglione… Vol. 1. Р. 86.

53

Lettere del conte Baldessar Castiglione… Vol. 2. P. 23.

54

Ibid. P. 45–46.

55

Помпео Колонна (1479–1532) – представитель знатного и могущественного римского рода, воевал под началом своего дяди Просперо на стороне испанцев в кампании 1503 г., отличился в битве при Гарильяно. С 1508 г. – епископ Риети; в 1511 г. организовал неудачный заговор против папы Юлия II, но после его провала был прощен. Получил кардинальский сан при Льве Х. Соперник папы Климента VIII. В 1526 г. секретно предложил императору Карлу поднять восстание в Риме против папы. После выступления 19–20 сентября 1526 г. указом папы был лишен кардинальского достоинства и всех церковных доходов. Однако разграбление Рима в мае 1527 г. вынудило папу примириться с Колонной. В 1528 г. Колонна ушел с большим отрядом войска в Неаполитанское королевство, надеясь получить от императора пост вице-короля, в чем встретил большое сопротивление со стороны неаполитанской знати и народа. Его скоропостижная смерть породила слухи об отравлении.

56

Lettere del conte Baldessar Castiglione… Vol. 2. P. 139.

57

Шарль де Ланнуа (1487–1527) – выходец из франко-фламандского рыцарского рода, член совета вельмож Нидерландов. С 1522 г. – вице-король Неаполя, одновременно с 1523 г. главнокомандующий имперскими войсками в Италии. В 1525 г. привез в Испанию плененного короля Франциска, желая присвоить себе лавры победы, в действительности принадлежавшие другому полководцу – Фернандо д’Авалосу. Один из инициаторов неудачного Мадридского мирного договора с Францией.

58

Франческо Гвиччардини (1483–1540) – выходец из богатой флорентийской семьи, близкой к роду Медичи. Свои исторические и мемуарные сочинения («История Флоренции», «Семейные воспоминания», «Мои воспоминания») начал писать в возрасте 25 лет. Получив юридическое образование, после нескольких лет практики был направлен послом Флоренции в Испанию (1512). С 1515 г. занимал административные посты у папы Льва Х. Деятель профранцузской партии. В 1530 г. принял участие в реставрации власти Медичи во Флоренции. В 1531–1534 гг. – папский губернатор Болоньи. В последние годы, удалившись от государственных дел, написал свое главное сочинение – «История Италии».

59

Ферранте I Гонзага (1507–1557) – младший сын маркиза Мантуи Франческо Гонзага. Впервые отличился на службе у императора Карла V во время войны с Францией в 1526 г. В мае 1527 г. участвовал со своими солдатами в разграблении Рима. В 1530 г. возглавлял осаду Флоренции, имевшую результатом реставрацию режима Медичи, за что был удостоен звания кавалера ордена Золотого руна. С 1535 по 1546 г. – вице-король Сицилии, с 1546 по 1554 г. – губернатор Милана. Умер от ран после битвы при Сен-Кантене (август 1557).

60

Напомним, что Roma, латинское и итальянское название Рима, имеет женский род.

61

Cartwright J. Op. cit. Vol. 2. P. 339–340.

62

Из письма А. Вальдесу. См. с. 398 наст. издания.

63

Вергилий. Энеида. XII, 435–436.

64

Lettere del conte Baldessar Castiglione… Vol. 2. P. 363.

65

Примерная дата «около 1490 г.», указываемая в ряде изданий энциклопедическо-справочного характера, не основана на документах, а представляет собой лишь одну из версий. Имеются при этом основания предполагать, что в действительности Вальдес родился в самые последние годы XV в. или же на рубеже веков. Будь между ним и Кастильоне всего десять-двенадцать лет разницы, навряд ли тот попрекал бы его юношеской самоуверенностью. Тридцать восемь лет в XVI в., как и в гораздо более поздние времена, – время полной и глубокой зрелости. Мы, со своей стороны, склоняемся к мысли, что Вальдесу в 1528 г. было никак не больше тридцати.

66

По другим сведениям, двенадцати.

67

Евангелие от Матфея, 19: 27.

68

Эразм Роттердамский. Похвала глупости. 59. Пер. П. Губера.

69

Диалог о событиях, приключившихся в Риме. Ч. II, окончание (пер. мой. – П. Е.).

70

Вальдес, информируя Эразма о столкновении с Кастильоне, довольно простодушно объясняет, что, «оправдывая императора по всем пунктам, возлагал вину на папу, вернее, на его советников». Вальдес явно оправдывает себя самого, стараясь показать Эразму, что действовал «по правилам». Впрочем, текст «Диалога» (который Вальдес Эразму не отослал) содержит и вполне прямые обвинения в адрес Климента VII. Имеются и другие странные моменты: например, Вальдес в 1529 г. представляет перед Эразмом дело так, будто первый секретарь императора Жан Лаллеман, движимый «смертельной ненавистью» к нему, Вальдесу, «подкупил» Кастильоне, и тот начал против писателя-правдолюбца кампанию клеветы. Однако в письме самому Кастильоне 1528 г. Вальдес называл Лаллемана среди первых из вельмож, горячо одобривших «Диалог». Правдой может быть и то и другое: секретарь императора, одобривший «Диалог», когда он казался своевременным и эффективным средством пропаганды, позднее, когда в изменившихся условиях он стал помехой, мог сам побудить Кастильоне к его опровержению.

71

В октябре 1528 г., отвечая на воззвание папы о голоде в Риме, Карл распорядился доставить в город пшеницу из Сицилии, но не в порядке даровой помощи населению, а лишь взаимообразно.

72

В мае 1529 г. Вальдес с удовлетворением писал Эразму: «Христос вскоре покарал злобу этих мракобесов: Лаллеман был уличен в измене и изгнан от нашего двора, а нунций умер от тяжелейшей болезни. Так я, маленький человечек, не имея ни покровителя, ни возможности оправдаться, но одним лишь содействием Христа нашего Господа победил козни таких больших людей». Сопутствуя императору в его германских поездках, Вальдес умер в Вене в 1532 г. Даже когда после смерти Карла V другие писания Вальдеса были запрещены в Испании, «Диалога о событиях, приключившихся в Риме» осуждение не коснулось. В 1530-е «Диалог» был анонимно отпечатан в Италии; в 1590-е гг. протестантские издательства распространяли его в Англии, Голландии и Германии.

73

После скончавшегося 23 октября 1528 г. епископа Франсиско Руиса.

74

Cartwright J. Op. cit. Vol. 2. P. 473–474.

75

[В «Придворном»] «изображалось изысканное общество, все внимание которого было сосредоточено на внешней стороне жизни; в этом обществе… превыше всего ставили благовоспитанность и изысканные манеры» (Де Санктис Ф. История итальянской литературы. Т. 2. М.: Иностранная литература, 1964. С. 639).

76

Пинский Л. Реализм эпохи Возрождения. М.; СПб.: Гуманитарная инициатива, 2015. С. 13.

77

Лосев А. Эстетика Возрождения. М.: Мысль, 1982. С. 115.

78

Брагина Л. Гуманистическая мысль итальянского Возрождения. М.: Наука, 2004. С. 35.

79

Guicciardini F. Storia d’Italia. Vol. IV. Bari: Laterza, 1929. P. 162.

80

Мейлах М. Указ. соч. С. 32, 91.

81

Данте. Пир. II, X, 8.

82

Любовь-почтение-преклонение Кастильоне по отношению к герцогине Элизабетте, выраженное им в ряде сонетов и эклог, – прямое воскрешение провансальской Fin’Amors. В «Придворном» он избегает всякого намека на эту любовь, храня тайну о ней от непосвященных, в полном соответствии с куртуазной этикой. Противоположно этому поведение Унико Аретино, навязчиво выставляющего любовь к герцогине на всеобщее обозрение. Хотя выходки Унико прощаются ему именно как поэту, действующему формально в рамках традиции, они свидетельствуют лишь о ее вырождении.

83

Государь. XV.

84

Вейль С. Спасенная Венеция. Действие II, сцена 6 (речь Рено) // Тетради. Т. 2. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2016. С. 378 (пер. П. Епифанова).

85

Государь. XXV.

86

Собственная позиция Кастильоне выражена, несомненно, речью графа Лудовико ди Каносса, тогда как противоположная ей, изложенная от лица мессера Федерико Фрегозо, суммирует взгляды Пьетро Бембо.

87

Tomaso Garzoni da Bagnacavallo. La piazza universale di tutte le professioni del mondo, Venezia: Giovanni Battista Somasco, 1587. P. 816.

88

В последние годы жизни Джулиано сладострастие приобрело у него характер разрушительной зависимости, подрывавшей его и без того слабое здоровье. Если верить письмам его племянника Лоренцо от сентября 1514 г., Джулиано после возвращения в город от термальных источников, где он принимал врачебные ванны, закрывался на несколько суток с четырьмя или шестью женщинами для всенощных оргий, полностью бросая государственные дела. Каждый раз после подобного времяпровождения он снова нуждался во врачебной помощи.

89

Данте. Рай. XXXIII, 145.

90

Cartwright J. Op. cit. Vol. II. P. 440.

91

Пекарский П. Известия о молодых людях, посланных Борисом Годуновым для обучения наукам в Англию в 1602 году (Извлечено из 11 т. «Записок Императорской Академии Наук»). СПб., 1867. С. 1–6.

92

По этой же причине Лукаш Горницкий, готовя к публикации польскую версию «Придворного» (1566), заменил в ней всех дам мужчинами, а многое просто удалил, боясь шокировать патриархальные нравы. В XVII в. эту версию переиздали в прежнем виде: очевидно, к подлинному тексту книги общество по-прежнему не было готово.

93

Цит. по: Лотман Ю. Роман Пушкина «Евгений Онегин». Комментарии. Л.: Просвещение, 1983. С. 275. Ф. Я. Миркович (1790–1866) был впоследствии генералом от кавалерии и генерал-губернатором в западных областях Империи. «Военная энциклопедия» (СПб., 1911–1915) особо отмечает в нем стремление «привить молодым людям любовь к просвещению, облагородить их вкусы и искоренить грубость привычек».

94

«Беседка муз» (1817).

95

«К моему Аристарху» (1815).

96

«Литературная газета» 1830 г. № 1–13. М.: Советская Россия, 1988. С. 143.

97

Интересно, что во всех упомянутых произведениях присутствуют какие-то «английские» мотивы. «Онегин» пронизан ими с начала до конца; Троекуров устраивает имение на английский манер; Лизу воспитывает бонна-англичанка. Совпадение это может быть хоть ненамеренным, но и неслучайным: сочетание критериев «простоты» и «грации» Пушкин воспринял через английских авторов XVIII в., теоретиков и выразителей т. н. дендизма, который и стал формой укоренения на английской почве принципов Кастильоне. Этой теме посвящена интереснейшая статья: Евдокимова С., Гольштейн В. Эстетика дендизма в «Евгении Онегине» // Пушкин и мировая культура: материалы VI Международной конференции, Крым, 27 мая – 1 июня 2002 г. СПб.; Симферополь, 2003. С. 72–87.

98

Дневники. Запись от 4 июня 1895 г.

99

Первое послание Иоанна, 4: 16.

П. Епифанов

Примечания

1

Мигел да Силва (ок. 1480–1556) – португальский аристократ, граф. Посол португальского короля в Риме с 1514 г., с 1526 г. – епископ Визеу, в 1539 г. получил сан кардинала. Обвиненный в измене королем Жоаном III, был лишен португальского подданства, но продолжал успешную карьеру при папском дворе до конца жизни. Был известен широкой гуманистической образованностью.

2

Гвидобальдо да Монтефельтро (1472–1508) – сын Федерико да Монтефельтро (1422–1482). Стал герцогом Урбино после смерти отца, в возрасте десяти лет. Несмотря на тяжелую болезнь (подагру), участвовал в ряде военных кампаний на стороне Святого престола при папе Александре VI. Тем не менее в 1502 г. был изгнан из Урбино войсками сына папы, Чезаре Борджиа, намеревавшегося овладеть всей Центральной Италией; вернул себе герцогство после смерти Александра VI, в 1503 г. Неспособный иметь наследника, вскоре усыновил юного Франческо Мария делла Ровере, приходившегося племянником и ему самому, и новому папе Юлию II.

3

Франческо Мария делла Ровере (1490–1538) – сын Джованни делла Ровере, герцога Соры, синьора Сенигальи, племянник кардинала Джулиано делла Ровере, в будущем папы Юлия II. Рано остался без отца. Изгнанный в 1502 г. из родового владения войсками Чезаре Борджиа, нашел приют у дяди по матери, герцога Гвидобальдо. Усыновленный им в 1504 г., в 1505 г. женился на Элеоноре Гонзага, племяннице супруги Гвидобальдо, герцогини Элизабетты. В 1508 г. стал герцогом Урбино и вслед за тем получил звание генерал-капитана Церкви, т. е. главнокомандующего войск Святого престола. В 1517 г. лишен герцогства папой Львом Х, передавшим Урбино своему племяннику Лоренцо II Медичи. После смерти папы в 1521 г. смог вернуть Урбино и свое положение в папском войске. В течение 1510-х и 1520-х гг. участвовал в ряде военных кампаний. Проявил нерешительность при вторжении в Италию германских ландскнехтов императора Карла V (1526); отсутствие деятельного сопротивления им привело в конечном счете к разграблению Рима в марте 1527 г. В относительно мирные 1530-е гг., следуя традиции урбинского дома, мог посвящать больше времени престижному строительству и меценатству. Умер, отравленный своим брадобреем.

4

В рукописях сочинение Кастильоне ходило под заглавием «Четыре книги о Придворном». Первое венецианское издание 1528 г., а также сделанные с него вскоре французский и испанский переводы вышли как «Il Libro del Cortegiano» («Книга о Придворном»), а в дальнейшем книга чаще издавалась как «Il Cortegiano» («Придворный»). Вариативность сохраняется и в современных изданиях.

5

Виттория Колонна (1490/1492–1547) – известная поэтесса. Происходя из знатного римского рода, по матери приходилась герцогу Гвидобальдо двоюродной племянницей. В 1509 г. выдана замуж за маркиза Пескары, Фернандо д’Авалоса, кондотьера на службе испанского двора, который проводил всю жизнь в военных походах и с женой почти не виделся. В 1525 г. овдовела; уделяла много энергии литературным занятиям и делам христианской благотворительности. Вдохновительница религиозного кружка, ставившего задачей реформацию католической церкви, не выходящую из рамок ортодоксии. Уже на склоне лет Виттория стала объектом пылкой платонической любви Микеланджело и адресатом его любовных стихов.

6

Мессер – вежливое обращение к любому человеку из «приличного общества» – как дворянину, так и состоятельному горожанину, уважаемому мастеру, человеку искусства. Женская форма – мадонна. Синьор (или синьора), с прибавлением имени, – так обращаются к феодальным владетелям городов, замков и селений, независимо от величины их владения. В контексте книги это слово иногда уместнее переводить как «государь», чем как «господин». Синьор, без прибавления имени, – на всем протяжении книги так обращаются к Франческо Мария делла Ровере, наследнику герцога; синьора (тоже без прибавления имени) – к герцогине Элизабетте Гонзага: все участники находятся в государстве, где абсолютным главой, государем является ее муж, а она – государыней. Вторая, к кому обращаются точно так же, – ее сноха и наперсница Эмилия Пиа, – не потому, чтобы ее положение при дворе было особенно высоко, но потому, что герцогиня назначает ее председателем и распорядителем бесед от своего лица, «наделяя всей своей властью» (см. с. 25).

7

Альфонсо Ариосто (1475–1525), начав карьеру придворного при дворе феррарских герцогов д’Эсте, с 1496 г. перешел на службу к герцогу Миланскому Лудовико Сфорца. Здесь и произошло его знакомство с Кастильоне. В 1499 г. он вернулся в Феррару, где оставался на дипломатической службе все оставшиеся годы жизни. Двоюродный дядя поэта Лудовико Ариосто. Кастильоне называет Ариосто, скончавшегося пятидесятилетним, «молодым человеком», конечно, по воспоминаниям об их юношеской дружбе.

8

Джулиано деи Медичи (1479–1516) – третий сын Лоренцо Великолепного, унаследовавший его прозвище, далее к нему так и будут обращаться: синьор Маньифико (Великолепный). После смерти брата Пьеро на короткий срок стал синьором Флоренции, из которой изгнан в 1494 г. за открытое служение интересам французской короны. Годы изгнания провел при дворе Урбино и в Венеции. В 1512 г. вместе с другим братом, Джованни (будущим папой Львом Х), и с помощью испанских войск отвоевал Флоренцию. С 1513 г. капитан Флорентийской республики. Король Франции, заинтересованный в союзе с Флоренцией, удостоил его титула герцога Немурского. Герцог Джулиано скоропостижно умер во время совместных приготовлений папской и французской дипломатии к тому, чтобы выставить его претендентом на неаполитанский престол.

9

Бернардо Довици да Биббиена (1470–1520) – с молодых лет придворный у семейства Медичи. В годы их изгнания из города (1494–1512) входил в свиту Джованни Медичи (будущего папы Льва Х), проживавшего при урбинском дворе. В 1513 г. получил от Льва Х кардинальский сан, приобрел большой вес при папском дворе. Автор комедии «Каландрия», имевшей длительный успех у зрителей. В 1517 г. приказом папы Биббиена был на короткое время назначен командующим папским войском в борьбе против Франческо Мария делла Ровере, попытавшегося вернуть отобранное у него годом раньше герцогство Урбино.

10

Церковь Святой Марии в Портике (Santa Maria in Portico) – одна из древнейших т. н. титулярных церквей Рима, представители которых входят в коллегию кардиналов.

11

Оттавиано Фрегозо (ок. 1470–1524) – представитель влиятельного генуэзского рода, племянник герцога Гвидобальдо со стороны матери. С 1487 г., когда семейство Фрегозо было изгнано из Генуи, переселился в Урбино, где получил прекрасное образование и военную подготовку. Провел бо́льшую часть молодости при дворе Урбино. В 1502–1504 гг. проявил доблесть в борьбе с войсками Чезаре Борджиа, защищая крепость Сан-Лео. С 1506 г. не раз безуспешно пытался овладеть Генуей; наконец, завоевав город с помощью испанского отряда, в июне 1513 г. был провозглашен дожем. Пытался проводить политику, направленную на примирение партий и международную защиту интересов генуэзского купечества. Во время французского вторжения в 1515 г. счел за единственный выход подчиниться Франции на условиях широкой автономии города и, отказавшись от титула дожа, принял пост королевского губернатора Генуи. Последовательно отстаивал интересы города, одновременно подавляя внутри его заговоры и мятежи. В мае 1522 г. Генуя после недолгой осады была взята испанцами, а Фрегозо, плененный их командиром Фернандо д’Авалосом, отправлен на о. Искью, где и умер. Знаменитые современники (П. Бембо, Н. Макиавелли, П. Альчионьо, Дж. Садолето) отзывались о нем с похвалами как о высоконравственном человеке, талантливом и мужественном политике, носителе высокой культуры.

12

Элизабетта Гонзага (1471–1526) – дочь маркиза Мантуи Федерико I Гонзага и Маргариты Баварской. В 1488 г. выдана замуж за герцога Урбинского Гвидобальдо да Монтефельтро, больного и неспособного к супружеской жизни, о чем не была предупреждена. С достоинством переносила тяготы жизни с больным мужем и военные невзгоды; была дважды изгнана из Урбино – в 1502 г. (см. примеч. 2) и в 1517 г. (см. примеч. 3). После того как в 1521 г. Франческо Мария делла Ровере снова овладел герцогством, вернулась с ним и герцогиня Элизабетта. Славилась покровительством людям науки и искусства.

13

По ряду исторических и географических факторов Италия является страной с огромным количеством диалектов, подчас имеющих такие отличия между собой, что носители одного вовсе не понимают носителей другого. Число диалектов, во всяком случае превышающее сотню, измерить точно весьма трудно, так как внутри каждого крупного диалекта можно вычленить более мелкие варианты. Это положение уходит корнями, вероятно, еще в Античность, когда местные варианты народной латыни складывались под влиянием языков древних италийских племен (лигурский, оскский и др.), а также греческого на юге и кельтских языков на севере полуострова. В Средневековье различия были усилены феодальной раздробленностью и внешними воздействиями, оставлявшими глубокие следы в языке (переселения германцев в IV–VI вв., вторжения арабов и норманнов и далее, вплоть до франко-испанских войн XVI в.). Первые заметные шаги к сложению литературного общеитальянского языка относятся к XIII в. и связаны с деятельностью т. н. тосканско-сицилийской поэтической школы, а также с проповедью св. Франциска Ассизского и его учеников на «народном языке». Свои канонические литературные образцы этот «народный язык» (в специальной литературе он и называется «вольгаре»; от volgo – простой народ) получил в XIV в. в творчестве великих тосканцев – Данте Алигьери, Франческо Петрарки и Джованни Боккаччо. Основой для него стали тосканские диалекты (прежде всего флорентийский); впрочем, в литературной форме вольгаре подчас стремился к восстановлению близости с латинскими формами, к очищению от слов сугубо местных, а также к использованию и внетосканского лингвистического материала. Дискуссия относительно форм и путей развития итальянского литературного языка, начатая трактатом Данте «De vulgari eloquentia» (заглавие традиционно переводится на русский как «О народном красноречии», 1303–1305), велась и в последующие века и не до конца угасла даже в наши дни. В начале XVI в. одной из авторитетных позиций была опора на язык тосканской поэзии и прозы XIV в. как на единственную норму литературной речи, провозглашенную П. Бембо. Кастильоне, будучи многолетним другом и корреспондентом Бембо, имел, как мы увидим из дальнейшего изложения, другую точку зрения. Впрочем, при подготовке к печати текст книги Кастильоне был отредактирован издателями в сторону большего соответствия тосканским языковым нормам.

14

Феофраст (ок. 370 – между 288 и 285 г. до н. э.) – греческий философ, естествоиспытатель, теоретик музыки. Родившись на Лесбосе, с молодых лет жил в Афинах, куда приехал ради образования. Преемник Аристотеля во главе школы перипатетиков (Ликея). Этот случай передает Цицерон в диалоге «Брут, или Об ораторском искусстве», 46.

15

Имеются в виду знаменитые античные сочинения: 1) диалог Платона «Государство», где от лица Сократа ведется рассуждение о наилучшем устройстве греческого города-государства; 2) написанная Ксенофонтом «Киропедия» («Воспитание Кира»), описывающая формирование качеств идеального монарха на примере Кира Старшего, создателя Персидского царства. В отличие от Платона, рассматривающего традиционную для греков модель самодовлеющего полиса, Ксенофонт описывает правителя сверхдержавы, предвосхищая будущую империю Александра; 3) трактат Марка Туллия Цицерона «О государстве» и несколько его диалогов, посвященных ораторскому искусству (на последние Кастильоне ссылается особенно обильно).

16

Изречение взято у римского писателя II в. н. э. Авла Геллия. Ср.: Аттические ночи, XII, 11, 7: «Истина – дочь времени» (Геллий приводит эти слова со ссылкой на «одного из древних поэтов»).

17

«Промах», заключающийся в том, что мессер Альфонсо убедил друга писать на тему, превосходящую его способности, а тот согласился.

18

В Англии Кастильоне находился как посол от герцога Гвидобальдо к королю Генриху VII; поводом миссии было награждение герцога орденом Подвязки, высшим знаком отличия английской короны, которым прежде был награжден его отец. Покинув Италию в конце августа 1506 г., Кастильоне прибыл в Лондон 1 ноября, где пробыл не больше месяца, т. к. 9 февраля уже извещал письмом свою мать о приезде в Милан. Задержавшись в Ломбардии, чтобы посетить мать и увидеть родные места, он вернулся к урбинскому двору 28 февраля 1507 г., т. е. примерно за неделю до начала бесед.

19

Федерико да Монтефельтро (1422–1482) – граф, а с 1474 г. – герцог Урбино. С 16 лет воевал в наемном войске знаменитого кондотьера эпохи Никколо Пиччинино во главе собственного отряда. В 1444 г., после убийства сводного брата Оддантонио, овладел властью в Урбино. И у современников, и у потомков возникали сомнения в его непричастности к заговору, хотя и противоположное никогда не было доказано. В последующие годы был занят укреплением своей власти, подавляя заговоры и мятежи, до самой смерти не оставлял службы кондотьера; неоднократно избирался главнокомандующим войск тех или иных коалиций. Был при этом одним из самых культурно-ориентированных правителей и крупнейших меценатов Италии; употребил огромные усилия и средства для создания дворцового ансамбля в Урбино и собирания его уникальной библиотеки.

20

Аналогия между домом (конечно, аристократическим) и городом восходит к идеям архитектора и теоретика архитектуры Леона Баттисты Альберти (1404–1472): «Дом есть маленький город… при его постройке надо учесть почти все, что относится к строительству города: он должен быть вполне здоровым, иметь благоприятное положение, доставлять всякие удобства, которые нужны для жизни мирной, спокойной и отрадной» (пер. В. Зубова). Последователем Альберти был автор проекта урбинского дворца Лучано Лаурана.

21

Эту знаменитую библиотеку герцог Федерико собирал преимущественно во вторую половину правления, с 1460 по 1482 г., увлекшись книгами под влиянием своей образованной второй жены Баттисты Сфорца. Коллекция включала только рукописи, выполненные большей частью на пергаменте; многие из них были переписаны и богато украшены в собственном скриптории герцога. В составе библиотеки числилось более 600 книг на латыни и вольгаре, 168 – на греческом, 82 – на еврейском и 2 – на арабском; кроме полного собрания известных на то время античных авторов, она включала главным образом труды философского, теологического, естественно-научного и технического содержания. Библиотека не подверглась разграблению даже во время захватов Урбино войсками Чезаре Борджиа в 1502 г. и Лоренцо II Медичи в 1516 г. В 1517 г. Франческо Мария делла Ровере, на время отбив Урбино у Медичи, вывез книги деда в Мантую; они вернулись на место после его восстановления на урбинском престоле. Собрание было значительно расширено при его внуке Франческо Мария II (1549–1631), а после смерти последнего, в связи с отсутствием наследника и присоединением герцогства к владениям Святого престола, было вывезено в Рим, где вошло в состав Ватиканской апостольской библиотеки.

22

Федерико умер в возрасте шестидесяти лет.

23

Альфонсо II (1448–1495) – старший сын короля Неаполя Ферранте I. Еще в бытность наследником престола стяжал недобрую славу распутством, жестокостью и вероломством; при этом не унаследовал широких культурных интересов отца и деда. Король в 1494–1495 гг. Бежал из Неаполя при наступлении на город войск французского короля Карла VIII, отрекшись от престола в пользу сына. Умер на Сицилии.

24

Ферранте II, известный также как Ферранте-младший или Феррандино (1469–1496) – сын Альфонсо II, принявший от отца власть после отречения последнего от престола в 1495 г. Энергичный, доступный, с живым умом, в глазах современников он резко контрастировал с надменным и малоспособным отцом. При поддержке Испании успешно сражался с захватившими Неаполитанское королевство французами. Скончался от малярии.

25

Александр VI (1431–1503) – в миру Родриго Борха (известен по итальянизированной форме фамилии: Борджиа), выходец из арагонского аристократического рода. Будучи племянником Каликста III (римский папа в 1455–1458 гг.) по линии матери, стал в 1456 г. кардиналом, а в следующем году – вице-канцлером Святого престола. В последующие годы путем интриг и подкупа овладел большим количеством епархий и монастырей в Италии и за ее пределами. Избран папой римским в 1492 г. Вел политику укрепления личной власти, централизации и военно-дипломатического усиления Папского государства с крайним цинизмом, вероломством и жестокостью. Не знающая границ половая распущенность папы подавала повод к слухам (возможно, преувеличенным) о кровосмесительных и противоестественных связях внутри его семейства.

26

Юлий II (1443–1513) – в миру Джулиано делла Ровере, из знатного итальянского рода. С 1471 г. – епископ г. Карпантра во Франции, с 1472 г. – кардинал. В кардинальском сане приобрел еще несколько богатых епископий в Италии и Франции (где был папским легатом), став одним из влиятельнейших членов курии. В 1490-е гг. главный и непримиримый противник Александра VI; после избрания последнего на папство был вынужден искать убежища у французского короля. Папа римский в 1503–1513 гг. Почти все время своего понтификата вел войны ради усиления Папского государства. В 1508 г. с целью ослабления Венецианской республики вступил в коалицию со Священной Римской империей, Францией и Испанией (Камбрейская лига), а в 1511 г. – в коалицию с Испанией, Англией и Венецией и швейцарскими кантонами, к которой присоединились затем Империя и Англия (Священная лига), стремясь к уничтожению французского военного присутствия в Италии.

27

Латинскому и греческому.

28

Т. е. общения с герцогом.

29

Эмилия Пиа да Карпи (нач. 1470-х – 1528) – вдова Антонио да Монтефельтро (ум. 1500), брата герцога Гвидобальдо по отцу (Антонио был внебрачным сыном герцога Федерико), по кончине мужа поселившаяся при урбинском дворе. Самая близкая подруга герцогини Элизабетты Эмилия разделила с ней тяготы двух изгнаний из Урбино. Как утверждала молва, умерла с книгой «Придворный» в руках, взволнованная воспоминаниями.

30

Импреза – символическая картинка с сопровождающим ее девизом, обычно на латыни, который сочинялся в связи с каким-то важным обстоятельством в жизни ее обладателя (данным или исполненным обетом, сильной любовью, изгнанием и т. п.). Этот жанр имел популярность среди дворянства всей Европы в XV–XVII вв.; разгадывание смысла импрез было светским развлечением. Их составлению и связанным с ними историям посвящались целые книги, например «Диалог об импрезах ратных и любовных» Паоло Джовио (1559), «О знаменитых импрезах» Дж. Рушелли (1566) и др.

31

Федерико Фрегозо (1480–1541) – потомок одного из влиятельнейших родов Генуи, изгнанного из города в ходе борьбы партий. Вместе с братом (см. примеч. 11) вырос, получил образование и провел молодость при дворе Урбино. С 1507 г. – архиепископ Салерно. С 1513 г. – глава вооруженных сил Генуэзской республики; на этом посту успешно боролся с турецкими корсарами. В 1522 г. возглавлял оборону Генуи от испанских войск. После захвата города нашел убежище во Франции, где, получив сан аббата, продолжил свое образование, в частности занявшись изучением еврейского и халдейского языков. Увлекался также изучением каббалы. В 1526 г. участвовал в операциях французского флота в Италии. В 1529 г. вернулся в Италию; с 1539 г. – кардинал.

32

Пьетро Бембо (1470–1547) – выходец из знатной венецианской семьи, писатель, поэт, переводчик, ученый-гуманист. Живя в Урбино с 1506 по 1512 г., являлся центральной фигурой придворного интеллектуального кружка. В 1513–1521 гг. – в Риме, приближенный папы Льва Х. 1520-е гг. провел в Падуе, где, несмотря на принесение монашеских обетов, стал отцом троих детей от своей возлюбленной Морозины. Активно занимался здесь литературными трудами в стихах и прозе. В 1529 г. назначен официальным историографом Венецианской республики. С 1539 г. – кардинал.

33

Чезаре Гонзага (1475–1512) – представитель младшей ветви рода Гонзага, кондотьер. Двоюродный брат по матери Кастильоне, был его близким другом. Служил у феррарского герцога Эрколе д’Эсте, затем у Чезаре Борджиа, с 1504 г. – на службе у герцога Гвидобальдо, после его смерти – у Франческо Мария делла Ровере. Автор лирических стихов в петраркистском духе; в соавторстве с Кастильоне им была написана пасторальная эклога «Тирси», поставленная в дворцовом театре герцогов Урбино весной 1508 г.

34

Лудовико да Каносса (1475–1532) – из рода веронских графов, родственник Кастильоне по матери. В 1515 г. получил от Льва Х епископский сан. Затем выполнял ответственные поручения французского двора, за которые был награжден епископством в Байё. В 1526 г. посол французской короны в Венеции. Последние годы жизни провел на родине, в Вероне.

35

Гаспаро Паллавичино (1486–1511) – маркиз Кортемаджоре, правитель половины маленького двухчастного государства, носившего родовое имя своих владетелей – Паллавичино. Умер молодым от чахотки, оставив власть малолетнему сыну.

36

Лудовико Пио (ум. 1510) – родственник Эмилии Пиа да Карпи, кондотьер-наемник на службе сначала у неаполитанских королей, затем у Лудовико Сфорца и, наконец, у папы Юлия II.

37

Сиджизмондо Риккарди, по прозвищу Морелло да Ортона, из рода маркизов Ортоны, изгнанный из Неаполитанского королевства после его перехода под власть Испании (род Риккарди традиционно занимал профранцузскую позицию). Служил при дворах Урбино и Мантуи; ценился, в частности, как талантливый лютнист, сочинитель мадригалов и музыки к ним. О его высоком статусе при урбинском дворе говорит упомянутый в документах факт, что в 1504 г., когда герцогу Гвидобальдо было возвращено звание генерал-капитана Церкви, Морелло было доверено держать знамя папских войск при их торжественном освящении в урбинском соборе. В описываемое время ему должно было быть, вероятно, несколько за шестьдесят лет.

38

Пьетро да Наполи – придворный родом из Неаполя, перешедший на службу к урбинским герцогам. Под его именем сохранилась рукопись перевода Книги Бытия с еврейского оригинала – единственная память о его ученых занятиях.

39

Роберто да Бари, судя по происхождению из г. Бари в Апулии, также был эмигрантом из Неаполитанского королевства. В 1510–1511 гг. в составе папских войск участвовал в войнах против Венеции и Феррары. Жестоко простудившись во время зимней осады Мирандолы, уже не оправился от недуга и умер в 1512 г.

40

Унико Аретино, т. е. Единственный (в значении: «неподражаемый») Аретинец – прозвище Бернардо Аккольти (1458–1535), уроженца Ареццо, поэта-импровизатора. За девять лет до описываемых событий он был изгнан из Флоренции по политическим мотивам и, живя постоянно в Риме, путешествовал по дворам итальянских властителей. Никогда не упускал из виду военно-политической конъюнктуры; поднося хвалебные стихи наиболее сильным и полновластным на тот или иной момент лицам (папе Александру VI и его сыну Чезаре, Лудовико Сфорца, Алессандро Фарнезе и др.), завязывая перспективные любовные романы (например, с Лукрецией Борджиа), собрал немалое состояние, позволившее ему в 1520 г. купить герцогство Непи, удержать которое ему, впрочем, не удалось. Аккольти так и умер изгнанником в Риме.

41

Джан (Джован) Кристофоро Романо (1456–1512) – скульптор и медальер. Работал над украшением герцогского дворца в Урбино как в самом начале своей художественной карьеры (1470–1480-е), так и в ее конце (после 1500). Был экспертом герцогской семьи в приобретении предметов искусства.

42

Пьетро Монте (1457–1509) – знаменитый миланский оружейный мастер, а также учитель физической подготовки и фехтования.

43

Антонио Мария Терпандро – музыкант, игравший на цистре, и певец. Пробовал себя в сочинении стихов в петраркистском духе. После 1512 г. – в капелле папы Льва Х.

44

Николо́ (итальянизированная форма имени) Фризио – уроженец Германии; его прозвище означает представителя германской народности фризов, живущей в Северной Германии и Нидерландах. Авантюрист, живший при многих итальянских дворах, оказывая высоким покровителям услуги дипломатического, разведывательного и иного характера. Сохранилась, в частности, переписка о приобретении им античных скульптур для мантуанской маркизы Изабеллы; в 1509 г. Фризио рассказывал о себе, будто от лица папы Юлия II подписывал договор о создании Камбрейской лиги. В книге представлен человеком довольно узких понятий; это, впрочем, не мешало ему водить дружбу с утонченными личностями, как Бембо, поэт да Порто и др. В одном из своих писем к матери 1506 г. Кастильоне живо рассказывает, как Фризио заботился о нем во время его тяжелой болезни. Возможно, в близкое к этому время (точная дата неизвестна) Кастильоне написал полемическое «Письмо к Фризио в защиту женщин», все аргументы которого впоследствии были включены в III книгу «Придворного» и приписаны разным персонажам книги. Последнее историческое известие о Фризио: в 1510 г. он принес монашеские обеты в картузианском монастыре Неаполя, известном правилами строгого затворничества; Бембо почтил поступок друга трогательным сонетом.

45

Папа Юлий II, во главе совместной экспедиции войск Святого престола и французской короны, вошел в Болонью 11 ноября 1506 г., изгнав оттуда местных властителей из рода Бентивольо.

46

Папский кортеж прибыл в Урбино 3 марта 1507 г.

47

Костанца Фрегозо (1472–1531) – сестра братьев Оттавиано и Федерико Фрегозо; воспитывалась, как и они, при урбинском дворе. Была предметом периодических ухаживаний со стороны Пьетро Бембо. Гораздо позже описываемых событий, в возрасте почти сорока лет, вышла замуж за графа Маркантонио Ланди из Пьяченцы.

48

Древняя ритуально-магическая практика, сохранившаяся в Апулии, в округе города Саленто, вплоть до нашего времени. В XX в. большую известность получили посвященная исследованию этого феномена книга этнолога Эрнесто де Мартино «Саленто, земля раскаяния» (1959) и одноименный документальный фильм.

49

Мореска – название группы театрализованных танцевальных представлений, бытовавших первоначально в Италии и на Мальте, объединяя в себе пантомимные танцы, танцы с оружием, танцевальные битвы, танцы-соревнования и другие, в которых исполнители принимали на себя роли экзотических, мифических или фольклорных персонажей. В течение долгого времени мореске приписывали магрибское, т. е. арабское или берберское, происхождение, производя сам термин от слова «moro» – мавр; теперь некоторые исследователи склонны видеть в ней остаток очень древней собственно италийской традиции культового танца. Начиная со второй половины XV в. морески получили почти повсеместное распространение в Европе.

50

Фра Мариано Фетти (ок. 1460–1531) – доминиканский монах; в качестве шута и устроителя развлечений, подчас чрезвычайно грубых, имел успех при дворе Медичи и других итальянских дворах. С 1513 г. был шутом и хранителем личной печати папы Льва Х (Джованни Медичи), привязанного к фра Мариано еще с детских лет. После смерти папы ходил слух, что именно фра Мариано принял его последнюю исповедь. Он действительно говорил о некой «благодати безумств», якобы почивавшей на нем: «Когда я прикасался к вам, еще такому нежному, только родившемуся, я этим касанием говорил вам о благодати безумств, так что без меня у вас их не было бы и без них вы никогда не получили бы поста капитана республики и войска и не могли бы даже просто вздохнуть» (из его письма к Лоренцо II Медичи, 1515).

51

Монах-доминиканец, любимый шут мантуанской маркизы Изабеллы, который, часто навещая Урбино, иногда оставался здесь надолго.

52

Объектом этой речи является герцогиня Элизабетта, страстную влюбленность в которую Аккольти усердно изображает. Выражения, которые могут показаться недопустимо вольными, на самом деле вполне укладываются в канон любовной лирики «сладостного нового стиля», прекрасно знакомой всем присутствующим. Аккольти отчасти заимствует свои обличения и хулы у Петрарки, рассчитывая на то, что их источник известен и самой герцогине, и окружающим. «Душа медведицы, тигрицы, кроткий зверь / В подобье ангела, но с видом человека, / Меж страха и надежд, меж слез и смеха / Играет мною…» – говорит поэт о Лауре, своей «милой врагине» (Канцоньере. CLII; пер. мой – П. Е.).

53

Приводим в подстрочном переводе текст сонета по изданию: Opere volgari e latine del conte Baldessar Castiglione, novellamente raccolte, ordinate, ricorrette, ed illustrate / Ed. Giorgio Antonio Volpe e Gaetano Volpi. Padova: Comino, 1733. Р. 99. В оригинале он полностью составлен из слов, начинающихся на букву S. «Соизволь, о море красоты и добродетели, / Мне, твоему слуге, избавиться от великого недоумения: / Означает ли S, которое ты носишь на белоснежном челе, / Мое лишение – или мое здоровье, / Являет ли оно помощь – или рабство, / Подозрение – или уверенность, / Тайну – или безрассудство, / Надежду – или вопль, спасен я – или погребен! / Раскованы ли мои суровые цепи? / Ибо страшусь, не показываешь ли ты знак / Гордости, моих воздыханий, суровости, / Терзания, крови, пота, муки и презрения. / Но если дать место чистой правде, / Это S изображает, с немалой изобретательностью, / Другое солнце, беспримерное как по красоте, так и по бессердечию». На известном портрете Элизабетты Гонзага кисти Рафаэля, почти современном описываемым событиям, чело герцогини вместо этой подвески украшено изображением скорпиона.

54

Ипполито д’Эсте (1479–1520) – пятый сын феррарского герцога Эрколе д’Эсте. Тогда как наследником герцогства был старший, Альфонсо, Ипполито от рождения был предназначен отцом к церковной карьере. В шесть лет получил сан аббата; в восемь по ходатайству своей тетки Беатриче, супруги венгерского короля Матвея Корвина, стал архиепископом Эстергомским и примасом Венгрии. Будучи кардиналом с 1493 г., он получил от Александра VI кафедры Милана, Феррары, Модены и Капуи и большое количество аббатств. При Юлии II, напротив, Феррарское герцогство вело войны со Святым престолом, и Ипполито лично принимал участие в командовании войсками. В 1519 г., уступив миланскую кафедру брату, вскоре умер. Отличался деспотизмом, крайним своеволием и жестокостью. Примерно за год до этой беседы, когда Анджела Борджиа (племянница папы Александра VI), близости с которой добивался Ипполито, сказала ему, что ей больше нравится его брат Джулио, кардинал Ипполито с толпой слуг напал на Джулио, изувечил его, выколов глаз, и едва не убил. Кастильоне в течение нескольких лет был связан перед кардиналом Ипполито большим денежным долгом, чем, вероятно, и объясняется это восхваление, сильно отдающее лестью.

55

В оригинале стоит слово «gratia», имеющее широкий диапазон значений: от того, что сегодня мы называем «грацией», «грациозностью» до «милости» и даже до «благодати» в специальном христианском теологическом значении. Это слово – один из «главных» терминов этической и эстетической мысли итальянского Возрождения. У разных авторов и в разных контекстах его смысловые поля подчас не совпадают, что составляет отдельную тему для исследователей – историков и филологов. В научных изданиях это слово, очень важное, как увидим в дальнейшем, и для нашего автора, часто оставляется без перевода и передается как «грация». Так поступают и проф. О. Ф. Кудрявцев, выполнивший перевод 1-й книги «Придворного» на русский язык (впервые опубл. в кн.: Опыт тысячелетия. Средние века и эпоха Возрождения: быт, нравы, идеалы. М.: Юристъ, 1996), и Л. М. Баткин, посвятивший Кастильоне большую главу в своем труде «Леонардо да Винчи и особенности ренессансного творческого мышления» (Избранные труды: В 6 т. Т. 2. М.: Новый хронограф, 2015. С. 194–202), и Л. М. Брагина в своей монографии «Итальянский гуманизм эпохи Возрождения» (М.: Изд-во МГУ, 2002. С. 302 и сл.), и др. В настоящем издании, рассчитанном на широкий круг читателей, представляется уместным дать перевод слова «gratia», наиболее сообразный, по нашему мнению, теме и задаче сочинения Кастильоне. Человек конкретно-практических задач, писавший не для кабинетных мыслителей, а для людей дела, он, конечно, подразумевает под этим словом то, что может быть недвусмысленно понято и достигнуто на деле. Нам представляется вероятным, что Кастильоне в понимании грации был близок к Леону Еврею (1463–1520), философу, переселившемуся из Португалии в Италию и писавшему на вольгаре; Кастильоне с интересом читал «Диалоги о любви», главное произведение Леона, и даже выписал их в Испанию во время своего пребывания там. Ср. у Леона: «Красота – это грация, которая радует душу, узнающую ее, и побуждает к любви; хорошая вещь или человек, в которых заключена эта грация, прекрасны; но хорошее, не обладающее грацией, не прекрасно» (пер. А. Хоментовской). Т. е. грация в поведении есть именно то, что вызывает симпатию к человеку и его действиям.

56

Т. е. общих прародителей Адама и Еву.

57

Берто – речь, очевидно, идет о комическом актере. В документах первой половины XVI в. имеются упоминания о Берто делла Бьява, известном в то время венецианском комике. Он ли имеется в виду, сказать трудно.

58

В комментариях к «Придворному», начиная с изданий XVI в. и вплоть до нашего времени, повторяется предположение, что диалог имел место между графиней Катериной Сфорца и Гаспаре Сансеверино – двумя историческими персонажами, каждый из которых остался в памяти потомков своего рода образцом: Катерина – женской отваги, а Гаспаре – солдафонской грубости и жестокости (его прозвищем было Capitan Fracassa – Капитан Разруха). Это, скорее всего, неправда: отношения между графиней и неаполитанским кондотьером не ограничились одной встречей, а имели длительную историю; в частности, Гаспаре сражался на ее стороне против венецианцев и французов. В 1499 г. Катерина, вдова, мать восьми детей, младшему из которых исполнился год, возглавила оборону города Форли от превосходящих войск Чезаре Борджиа, сражалась с мечом в руках и была пленена, лишь получив серьезную рану и потеряв способность сопротивляться.

59

Вероятно, имеется в виду недавняя осада Пизы войсками Флорентийской республики (июль – сентябрь 1505).

60

Изречение приводит римский писатель I в. н. э. Валерий Максим (Достопамятные деяния и изречения, VIII, 14). Философ, о котором идет речь, – Демокрит из Абдеры (ок. 460 – ок. 370 г. до н. э.).

61

В том смысле, что оба в поединке выказали одинаковое малодушие, сражаясь лишь напоказ.

62

Алкивиад (450–404 гг. до н. э.) – афинский политический деятель и полководец периода Пелопоннесской войны, сочетавший в себе большой военный и ораторский талант с крайним честолюбием, роскошеством и распутством. Античные биографы связывали отмеченную черту личности Алкивиада с его желанием первенства во всем и повсюду. «Родившись в… Афинах, он был первым среди граждан по благородству и блеску своего обихода; когда же, изгнанный оттуда, явился в Фивы, то настолько приспособился к местным обычаям, что никто не мог сравниться с ним в трудолюбии и телесных упражнениях, – ведь беотийцы отличаются скорее телесной силой, чем остротой ума; у лакедемонян, издавна усматривающих высшую доблесть в воздержании, он вел сугубо строгий образ жизни, превосходя всех спартанцев простотою пищи и одежды; побывав у фракийцев – людей, приверженных к вину и любовным утехам, – и тех обогнал в подобных усладах; прибыв к персам, у которых выше всего ценится охотничья удаль и роскошная жизнь, так приладился к их привычкам, что сами они не могли надивиться на его отвагу и великолепие. Так и вышло, что, с какими бы людьми он ни жил, везде он оказывался самым первым и самым любимым» (Корнелий Непот. Алкивиад. 11).

63

Оборонительное и наступательное фехтовальные упражнения.

64

Командная игра всадников, имеющая арабское происхождение; через испанцев на рубеже XV и XVI вв. получила распространение в Италии.

65

Великий конюший (коннетабль) – одна из высших придворных должностей во Франции XV–XVIII вв. В ведении его находились королевская Великая конюшня в Версале, бывшая одновременно главным центром обучения сыновей дворян верховой езде, а также т. н. Школа пажей и все другие школы военного дела в королевстве. Галеаццо Сансеверино (1458–1525) – кондотьер, выходец из знатного неаполитанского рода, родной брат Гаспаре Сансеверино (см. примеч. 58). Долгое время состоял на службе у миланского герцога Лудовико Сфорца в качестве предводителя его войска. В 1500 г., будучи тяжело ранен в битве при Новаре, попал во французский плен. После освобождения безуспешно пытался добиться места при дворе императора Священной Римской империи Максимилиана. С 1505 г. – на службе у французских королей, бессменный и видный участник всех их военных кампаний в Италии. Погиб в 1525 г. в битве при Павии, защищая короля Франциска I. Единственный иностранец, удостоенный чина великого конюшего за всю историю этой должности. Известен галантностью и разносторонней образованностью; был другом Леонардо да Винчи, Луки Пачоли, Альбрехта Дюрера, Виллибальда Пиркгеймера и других знаменитых деятелей культуры.

66

См. примеч. 24.

67

Мессер Пьерпаоло – танцмейстер при урбинском дворе, сын знаменитого хореографа и теоретика танца Гульельмо Эбрео (ок. 1420 – ок. 1484), в конце жизни переселившегося в Урбино.

68

Губка – для удаления случайных капель грязи, а метелочка из перьев – для обмахивания пыли с платья.

69

Апеллес (ок. 370 – после 306 г. до н. э.) – греческий живописец, чье дарование в античности считалось не имеющим себе равных. Работал первоначально в Эфесе, но в правление Филиппа II перебрался в столицу Македонии Пеллу. Протоген (ок. 374/373 – 299/297 г. до н. э.) – греческий живописец, работавший преимущественно на Родосе. Случай описан у Плиния Старшего (Естественная история, XXXV, 79, 80).

70

Игра слов: стоящее в оригинале tavola одновременно означает и «стол», и «деревянная панель» (как основа для картины; живопись на натянутом холсте была еще в новинку).

71

Среди сельского населения округи г. Бергамо, как, впрочем, и в других горных местностях Северной Италии, вплоть до середины XX в. были широко распространены такие заболевания, как эндемический зоб, сильно затруднявший речь, и сопутствующий ему кретинизм. В итальянской медицинской статистике еще век назад существовал даже термин «кретинические селения» – те, где умственная отсталость была уделом большой (а то и большей) части жителей. Причиной этого народного бедствия была нехватка йода в воде и пище. «Бергамское наречие» служит мессеру Федерико примером речи людей умственно неразвитых и чуждых культуры.

72

«Три знаменитых писателя» – Данте, Петрарка, Боккаччо.

73

Имеется в виду «Канцоньере» (т. е. «Песенник»), сборник из 366 стихотворений (преимущественно сонетов) на вольгаре, посвященных Петраркой его возлюбленной Лауре де Нов с 1336 по 1374 г.

74

Эвандр – легендарный царь, по преданию переселившийся из греческой Аркадии в Италию и основавший город Паллантий на месте будущего Рима. Турн – персонаж «Энеиды», царь племени рутулов. Эней, убив Турна в поединке, женился на его невесте Лавинии.

75

Салии – римская коллегия жрецов Марса и Квирина. Древние песнопения, о которых идет речь, исполнялись ими во время ритуальных плясок в честь Марса. Гораций (65–8 гг. до н. э.) пишет, что в его времена их слова были уже практически никому не понятны (Послания, II, 1, 86).

76

Марк Антоний Оратор (143–87 гг. до н. э.) – политик и оратор, консул 99 г. до н. э. Противник Гая Мария, пал одной из жертв массовых убийств, последовавших за победой его партии.

77

Луций Лициний Красс (140–91 гг. до н. э.) – политик и оратор, консул 95 г. до н. э. Делил с Марком Антонием (см. выше) славу лучшего оратора своего времени. Для него был характерен виртуозный ритмический стиль (азианизм), при котором прозаический текст делился на ритмизованные клаузулы.

78

Квинт Гортензий Гортал (114–50 гг. до н. э.) – политик и оратор, консул 69 г. до н. э. Многократный соперник Цицерона на громких процессах эпохи.

79

Марк Порций Катон Старший (234–149 гг. до н. э.) – римский политический и государственный деятель, консул 195 г. до н. э. Известен также как писатель и оратор.

80

Публий Вергилий Марон (70–19 гг. до н. э.) – великий римский поэт, автор эпической поэмы «Энеида». Широко известны также более ранние его труды – цикл пастушеских стихов «Буколики» и «Георгики», дидактический цикл, посвященный земледелию. Будучи совершенно самостоятельным мастером, в жанровом отношении Вергилий наследует греческим образцам: Гомеру, Гесиоду и Феокриту. Квинт Энний (239–169 гг. до н. э.) – римский поэт, автор огромной исторической поэмы «Анналы», дошедшей до нас лишь во фрагментах.

81

Гораций. О поэтическом искусстве. 270–272.

82

Там же. 50–62: «Да позволено будет и то, что не слыхано было /…скромно ввести в обращенье. / К новым, недавно введенным словам, окажут доверье, / Если в них греческий строй слегка изменен. /…Чем заслужу я немилость / Вмале трудясь, коль язык Катона и Энния многим / Обогащал отцовскую речь, находя для предметов / Новые имена? Дозволено было и будет / Слово вводить, зачеканив его современной печатью. / Как меняются листья в лесу с отживающим годом, / Старые падают: так и слова отжившие гибнут, / А порожденные вновь зацветают, как юноши силой» (пер. А. Фета).

83

См. Цицерон. Брут. 21. Сервий Сульпиций Гальба (194 или 191 – после 137 г. до н. э.) – римский военачальник, политик и оратор, консул 144 г. до н. э. Кроме недюжинного ораторского дара, известен жестокостью и вероломством, которые проявил в Испании, возглавляя римское войско во время войны с лузитанами.

84

Там же. 18–19.

85

Античные писатели и поэты сохранили предание о временах, когда народы Средиземноморья употребляли в пищу желуди (Павсаний. Описание Эллады. VIII, 1, 2; Страбон. География. III, 3, 7; Плиний Старший. Естественная история. VII, 56; Вергилий. Георгики. 1, 5; Овидий. Метаморфозы. I, 106 и др.).

86

Гораций. О поэтическом искусстве. 309: «Знание – вот начало и источник искусства правильно писать» (пер. мой. – П. Е.). Ср. также: Цицерон. Об ораторе. I, 2, 5.

87

Primor – совершенство, безупречность; также: прелесть, загляденье (употребляется и как обращение к близкой женщине) (исп.).

88

Accertare – здесь в значении: попасть в цель; от «acertar» (исп.).

89

Avventurare – здесь в значении: рискнуть; от «aventurar» (исп.).

90

Ripassare – здесь в значении: проверить, обговорить, обсудить; от «repasar» (исп.).

91

Senza rimproccio – безупречный; от sans reproche, т. е. «без упрека» (фр.).

92

Attillato – здесь в значении: роскошно одетый; от «atildado» (исп.).

93

Creato, от исп. «creado» – креатура, фаворит.

94

Имеются в виду основные диалекты древнегреческого языка: аттический, дорийский, ионический и эолийский.

95

Тит Ливий (59–17 гг. н. э.) – римский историк, автор «Истории от основания города» в 142 книгах. Родился и вырос в Патавии (совр. Падуя). Это замечание было сделано историком Г. Азинием Поллионом еще при жизни Ливия.

96

Вергилий был родом из Мантуи.

97

Граф сравнивает слова «Капитолий», «Иероним», «смелый», «хозяин» в вариантах, более близких к латыни, с теми же словами, произносимыми на тосканский манер.

98

Оскский язык – язык ряда племен Южной и Средней Италии, объединяемых общим именем осков или опиков. Родствен латинскому; к настоящему времени частично расшифрован. Сохранилось более трехсот надписей на нем, относящихся к периоду с V по конец I в. до н. э., когда, как считается, этот язык полностью угас.

99

Провансальский язык – язык коренного населения Прованса, исторической области на юго-востоке Франции, ограниченной с востока Альпами, а с юга Средиземным морем. Между XI и XIII в. на нем существовала богатая литература, ядром которой была поэзия трубадуров, повлиявшая на всю позднейшую европейскую лирику. Поскольку провансальская школа распространилась далеко за пределы собственно Прованса, и ее нормы и представления были восприняты не только носителями языка, а и поэтами из других регионов Франции и сопредельных стран (в том числе итальянцами), язык этой поэзии, впитав в себя много инородных элементов, стал чисто литературным языком определенной культурной среды. Немудрено, если простые провансальцы, говорившие на том или ином из местных диалектов, не могли понять язык трубадуров; последние нередко сознательно стремились сделать свою речь понятной лишь посвященным – тем, кто разделял идеал благородной, т. н. куртуазной любви, служившей главной темой для провансальской лирики. Об этой поэтической традиции, ее содержании и ее месте в мировоззрении Кастильоне см. подробнее в нашей статье «Крупицы человечности Бальдассаре Кастильоне и книга его жизни». См. также: Мейлах М. Язык трубадуров. М.: Наука, 1975. C. 19–26.

100

Бидоне да Асти (?—?) – певец, впоследствии принятый в капеллу папы Льва Х.

101

Маркетто Кара (1465–1525) – певец, лютнист и композитор, особенно известный сочинениями в жанре фроттолы. Граф называет его «наш», поскольку Маркетто был, как и он сам, уроженцем Вероны.

102

Джорджо Барбарелли да Кастельфранко (1478–1510) – живописец, более известный как Джорджоне.

103

Исократ (436–338 гг. до н. э.) – афинский оратор, идеолог объединения Греции под «сильной рукой» и завоевательного похода на Восток, закономерно пришедший к промакедонской позиции.

104

Лисий (445–380 гг. до н. э.) – афинский оратор. Не будучи афинянином по рождению (ему так и не удалось получить гражданские права), считался у древних образцовым классиком языка аттической прозы.

105

Эсхин (389–314 гг. до н. э.) – афинский государственный деятель, оратор. Проведя более тридцати лет в изгнании, открыл ораторскую школу на Родосе.

106

Гай Папирий Карбон (ум. 119 г. до н. э.) – выходец из римского плебейского рода, политик и оратор, консул 120 г. до н. э. Союзник братьев Тиберия и Гая Гракха в их борьбе за аграрную реформу, впоследствии перешел на сторону их врагов.

107

Гай Лелий Мудрый (188 – ок. 125 г. до н. э.) – политик, оратор и интеллектуал, консул 140 г. до н. э. Противник братьев Гракхов.

108

Римская история знает трех Сципионов Африканских. Здесь имеется в виду Публий Корнелий Сципион Эмилиан Африканский Младший (185/184–129 гг. до н. э.) – приемный внук Сципиона Африканского Старшего, победителя во Второй Пунической войне. Полководец и политик, консул 147 и 134 гг. до н. э. Возглавил римскую армию в Третьей Пунической войне, взял и разрушил Карфаген (146 г. до н. э.). Вдохновитель влиятельного кружка аристократов – знатоков и любителей греческой культуры, получившего его имя.

109

Гай Сульпиций Гальба (ок. 158 – после 109 г. до н. э.) – политик, член жреческой коллегии, оратор. Неудачно защищался от обвинений в заговоре и был осужден, но его защитительная речь, по свидетельству Цицерона, высоко ценилась как образец красноречия.

110

Публий Сульпиций (124/123–88 гг. до н. э.) – политик, законодатель и оратор, народный трибун 88 г. до н. э. Убит во время террора Суллы.

111

Гай Аврелий Котта (124 или 120 – 74 или 73 гг. до н. э.) – политик и оратор, консул 75 г. до н. э., участник многих резонансных судебных процессов своего времени.

112

Вероятно, имеется в виду Гай Семпроний Гракх (154/153 – ок. 121 г. до н. э.) – младший из известных братьев Гракхов, народный трибун 123 и 122 гг. до н. э., Как оратор в диалогах Цицерона удостаивается высоких похвал.

113

Марк Антоний, Луций Лициний Красс – см. о них примеч. 76 и 77. Список греческих и римских ораторов, названных графом Лудовико, полностью заимствован из диалога Цицерона «Брут, или О знаменитых ораторах».

114

Ср.: Цицерон. Об ораторе. II, 23, 98.

115

Там же. III, 9, 35.

116

Анджело Полициано (наст. фам. Амброджини; 1454–1494) – поэт, филолог-гуманист и драматург. Придворный у Лоренцо Великолепного. Писал на вольгаре и латыни. Из его сочинений на вольгаре наиболее известны «Сказание об Орфее» и «Стансы на турнир».

117

Лоренцо деи Медичи, по прозванию Великолепный (1449–1492) – глава Флорентийской республики в 1469–1492 гг. Продолжая политику отца, под видимостью сохранения республиканских институтов вплотную подвел режим своей власти к суверенной монархии. Прославленный покровитель наук и искусств. Известен также поэтическими сочинениями.

118

Франческо Каттани да Дьяччето (1466–1522) – флорентийский философ-платоник, ученик Марсилио Фичино. В частности, разрабатывал теорию платонической любви.

119

Цицерон. Об ораторе. III, 9, 35.

120

Тиберий Катий Асконий Силий Италик (25/26 – после 101 г. н. э.) – римский оратор и поэт, философ-стоик; административный деятель, консул 68 г. Автор большой поэмы о Второй Пунической войне.

121

Публий Корнелий Тацит (сер. 50-х – ок. 120 г. н. э.) – римский историк и гражданский деятель, консул 97 г. Особенно известен крупными историческими сводами – «Историей» и «Анналами», а также первым по времени описанием Германии.

122

Гай Саллюстий Крисп (87/86 – ок. 35 г. до н. э.) – римский историк, чьи дошедшие до нас сочинения «О заговоре Катилины» и «О Югуртинской войне» ценятся и как образец литературного языка и стиля.

123

Гай Юлий Цезарь (100–44 гг. до н. э.), кроме своей ведущей политической роли в переходе Рима от республики к монархии, проявил себя в своих «Записках о Галльской войне» и как мастер исторической прозы.

124

Марк Теренций Варрон (116–27 гг. до н. э.) – ученый-энциклопедист и писатель, автор множества сочинений по различным отраслям знаний.

125

Демосфен (384–322 гг. до н. э.) – знаменитый афинский оратор, непримиримый борец за независимость Афин от Македонии.

126

Ср.: Эсхин. Против Ктесифонта о венке. 166: «Неужели вы не помните, каковы были мерзкие и непонятные его словечки, которые и выслушать-то нужно было иметь железные силы?.. Что это такое? словоблудие? слова или чудовища?» (пер. С. Ошерова и М. Гаспарова).

127

Ср.: Демосфен. За Ктесифонта о венке. 309: «Конечно, Эсхин, будь это твое многоупражненное витийство непритворным и предназначенным на благо отечества, от него произошли бы прекрасные и славные и для всех прибыльные плоды – союзы между городами, прибавление достатка, устроение торговли, полезное законодательство, разоблачение и одоление врагов» (пер. Е. Рабинович). Обе речи, Эсхина и Демосфена, были известны читателям эпохи в латинском переводе Цицерона.

128

Граф последовательно отстаивает более близкие к латыни варианты слов «удовлетворенный», «досточтимый», «причина» и «народ».

129

Ср. старинную итальянскую пословицу, восходящую к Овидию (Искусство любви, I, 251–252): «Né donna né tela a lume di candela» («Ни женщину, ни ткань [не выбирай] при свете свечи»).

130

Гай Валерий Катулл (ок. 87 – ок. 54 г. до н. э.) – римский поэт, известный в особенности любовными стихами и язвительными эпиграммами. Некоего Эгнация, некстати смеявшегося только для того, чтобы покрасоваться белизной зубов, Катулл вышучивает в своих эпиграммах 37 и 39.

131

Буквально такого утверждения в сохранившихся свидетельствах об учении Сократа нам найти не удалось. Но в целом оно соответствует интерпретации, данной наставлениям Сократа у Ксенофонта в «Воспоминаниях о Сократе». В диалогах Платона, напротив, от лица Сократа проводится мысль, что добродетели нельзя обучиться, но она дается как божественный дар, который человек может развить через припоминание (такова главная мысль, например, диалога «Менон»).

132

Будущий (с 1515) король Франциск I. Хорошо владея итальянским, прочел «Придворного» еще в ранней рукописной редакции 1513 г. и с большой похвалой отзывался о нем. У Кастильоне была даже мысль посвятить ему книгу, впоследствии им оставленная.

133

Ср.: Цицерон. Об обязанностях. I, 6, 18: «Ведь всех нас влечет к себе и ведет горячее желание познавать и изучать, и мы находим прекрасным превосходить других на этом поприще. Напротив, ошибаться, заблуждаться, не знать, обманываться, как мы говорим, дурно и позорно».

134

Ксенофонт (ок. 430 – не ранее 356 г. до н. э.) – древнегреческий писатель, историк и политик. В молодости ученик Сократа. В 401 г. до н. э. поступил на службу к персидскому принцу Киру Младшему, боровшемуся за престол; превратности, испытанные в Персии им и другими греческими наемниками после гибели Кира, описаны им в книге «Анабасис». «Киропедия» («Воспитание Кира») – еще одно значительное произведение Ксенофонта, о котором см. примеч. 15.

135

Луций Лициний Лукулл (117–56 гг. до н. э.) – римский политический деятель и полководец, особенно ярко проявивший себя во время Третьей Митридатовой войны (74–63 г. до н. э.). Консул 74 г. до н. э.

136

Луций Корнелий Сулла (138–78 гг. до н. э.) – римский военачальник и государственный деятель. Занимая командные посты в ходе Союзнической (91–88 гг. до н. э.) и Первой и Второй Митридатовых войн (89–85 и 83–81 гг. до н. э.), начал борьбу за захват власти в Римской республике (гражданская война 83–82 гг. до н. э.). В 82 г. до н. э. установил в Риме собственную диктатуру и организовал массовые убийства политических противников.

137

Гней Помпей Магн (106–48 гг. до н. э.) – римский военачальник и государственный деятель. Участник гражданской войны 83–82 гг., затем командующий армией республики в Серториевой (82–72 гг. до н. э.) и в Третьей Митридатовой войне. В 60 г. до н. э. стал членом триумвирата, вместе с Крассом и Цезарем. После его распада противостоял партии Цезаря в гражданской войне 49–45 гг. до н. э., в ходе которой был убит.

138

Марк Юний Брут (85–42 гг. до н. э.) – римский политический деятель, военачальник и оратор, главный герой трактата Цицерона «Брут, или О знаменитых ораторах», который Кастильоне активно использует в своем сочинении. Участник гражданской войны 49–45 гг. до н. э. сначала на стороне Помпея, потом на стороне Цезаря. В 44 г. до н. э. возглавил заговор против Цезаря, который кончился убийством последнего. В ходе начавшейся после убийства гражданской войны был разгромлен и убит.

139

Ганнибал (247–183 гг. до н. э.) – карфагенский военачальник, главнокомандующий армии Карфагена во Второй Пунической войне (218–201 гг. до н. э.). Ср.: Корнелий Непот. Ганнибал. С. 13: «…Этот великий муж, обремененный великими военными предприятиями, не жалел времени на ученые занятия, ибо после него осталось несколько сочинений на греческом языке» (пер. Н. Трухиной). Отрицательную часть характеристики Ганнибала Кастильоне заимствует у Тита Ливия (XXI, 4). Другие древние историки, оценивая его в целом куда более доброжелательно, упоминают, однако, и случаи проявления им жестокости: например, приказ убивать всех взрослых, отданный при взятии Сагунта в Испании.

140

Аристипп (ок. 435 – ок. 355 г. до н. э.) – философ, ученик Сократа, основатель киренской философской школы, известный проповедью гедонизма. Кастильоне здесь цитирует Диогена Лаэрция, который рассказывает о жизни Аристиппа при дворе тирана Сиракуз Дионисия Старшего, не утверждая, впрочем, что эти слова сказаны именно ему (О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. II, 8, 68).

141

Плутарх в трактате «Как отличить друга от льстеца».

142

Петрарка. Канцоньере. Сонет 187 (пер. мой. – П. Е.). Петрарка пользуется свидетельством, сохраненным у Цицерона (Речь за Архия. Х, 24): «Сколь многочисленных повествователей о своих подвигах имел при себе, как говорит предание, великий Александр! И все же он, остановившись в Сигее перед могилой Ахилла, сказал: „О, счастливый юноша, ты, который нашел в лице Гомера глашатая свой доблести!“» (пер. В. Горенштейна). По поводу этого сонета пишет Лоренцо Великолепный в одном из своих писем: «Если б не был Гомер божественным поэтом, та же могильная плита, что покрыла тело Ахилла, скрыла бы и его славу».

143

У Петрарки fortunato, как и у Цицерона – fortunatus, т. е. буквально: «удачливый».

144

Т. е. Гомера.

145

Имеется в виду Андреа д’Аламанно деи Медичи, камергер двора Джулиано Медичи, прозванный, сообразно своей комплекции, Grasso (толстый, жирный). Едва ли не единственное упоминание его в исторических источниках эпохи связано с тем, что во время войны Джулиано за возвращение власти над Флоренцией (1512) он отлично справился с продовольственным обеспечением его войска. Мессер Пьетро в шутку превозносит этого человека, по всей видимости не отличавшегося высокими культурными запросами, над малорослым и худым Бембо – блестящим писателем и эрудитом.

146

Об этом упоминает в одной из своих речей оратор Дион Хризостом (I в. н. э.). Плутарх также пишет, что Александр питал уважение к «музыке как искусству, вселяющему воинскую доблесть и воодушевляющему тех, кто в нем должным образом воспитан» (О судьбе и доблестях Александра. II, 2).

147

Об этом от лица самого Сократа в диалоге «Евтидем» (272с) рассказывает Платон, а за ним повторяют и другие античные писатели (Валерий Максим, Квинтилиан, Лукиан, Стобей и др.).

148

Например: Платон. Государство. III, 398b–403c; Аристотель. Политика. 1268b, 1279a, 1338a – b, 1339a.

149

Ср.: Плутарх. Ликург. XXI: «Терпандр и Пиндар были правы, находя связь между мужеством и музыкой. Первый говорит о лакедемонянах так: „Юность здесь пышно цветет, царит здесь звонкая Муза, / Правда повсюду живет…“ А Пиндар восклицает: „Там старейшин советы; / Копья юных мужей в славный вступают бой, / Там хороводы ведут Муза и Красота“. И тот и другой изображают спартанцев одновременно и самым музыкальным, и самым воинственным народом. „Кифары звук мечу не станет уступать“, – сказал спартанский поэт. Недаром перед битвой царь приносил жертву музам для того, мне кажется, чтобы воины… смело шли навстречу опасности и совершали подвиги, достойные сохраниться в речах и песнях».

150

15Cр.: Цицерон: Тускуланские беседы. I, 2, 4. Эпаминонд (ок. 410–362 г. до н. э.) – греческий полководец, демократический правитель Фив, глава Беотийского союза. Годы его правления стали для Фив эпохой наибольшего расцвета и могущества. Фемистокл (529–459 гг. до н. э.) – афинский государственный деятель, вождь демократической партии. Создатель афинского военного флота, который под его же руководством одержал при Саламине сокрушительную победу над флотом персов (480 г. до н. э.). В 471 г. до н. э. происками политических противников изгнан из Афин и был вынужден искать покровительства у вчерашних врагов – персов.

151

Псевдо-Плутарх. О музыке. 42.

152

Рассказ Геродота о лесбосском певце Арионе, спасшемся от гибели в открытом море на спине дельфина (История. I, 24), с разными вариациями повторена у нескольких авторов римской эпохи (Овидий, Плиний Старший, Плутарх, Авл Геллий, Лукиан и др.). Если у Геродота Ариона спасает Аполлон, внявший воспетому им священному гимну, то Овидий приписывает чудо божественной силе искусства самого певца (Фасты. II, 79–118). Кажется, Кастильоне опирается на версию Овидия.

153

Ср. у Аристотеля в «Политике»: «Обычными предметами обучения являются четыре: грамматика, гимнастика, музыка и иногда рисование» (VIII, 1337b). И далее: «…[рисование] изучают скорее потому, что оно развивает глаз при определении телесной красоты. Вообще, искать повсюду лишь одной пользы всего менее приличествует людям высоких душевных качеств и свободнорожденным» (1338а).

154

Это утверждает Плиний Старший в «Естественной истории» (XXXV, 36, 77).

155

Ср.: Плиний. Указ. соч. XXXV, 7, 19. Речь идет о Гае Фабии Пикторе (ум. после 304 г. до н. э.), расписавшем храм Спасения, построенный на Квиринале в память победы Рима над самнитами. Цицерон, напротив, решительно отрицает, что занятие живописью имело у римлян общественный престиж: «Если бы Фабий, один из знатнейших римлян, удостоился хвалы за свое живописание, то можно ли сомневаться, что и у нас явился бы не один Поликлет и Паррасий? Почет питает искусства, слава воспламеняет всякого к занятию ими, а что у кого не в чести, то всегда влачит жалкое существование» (Тускуланские беседы. I, 2, 4 / Пер. М. Гаспарова).

156

Raggio amoroso. Образ, повторяющийся неоднократно в итальянской поэзии XIII–XIV вв., но в разном значении. У Данте (канцона XX) «любовный луч» озаряет весь облик возлюбленной, когда в ней возгорается ответное чувство к любящему, а Петрарка (Канцоньере. Сонет 245) говорит о «блистающем и любовном луче» взгляда улыбающейся Лауры.

157

Плиний Старший. Естественная история. XXXV, 36.

158

Такие истории рассказывает, в частности, тот же Плиний о прославленном Зевксисе (см. примеч. 154) и об афинском живописце Никии (Указ. соч. XXXV, 9 и 11).

159

Об Апеллесе и Протогене см. примеч. 69. Деметрий, по прозвищу Полиоркет (т. е. Осаждатель городов; 336–283 гг. до н. э.) – македонский полководец, а в 294–285 гг. до н. э. царь. Этот эпизод рассказывается у Плиния Старшего (Естественная история. VII, 38) и, подробнее, у Плутарха (Деметрий. 22). После покорения Греции римлянами картина была увезена в Рим и погибла в пожаре города при Нероне.

160

Плиний. Указ. соч. XXXV, 40. Луций Эмилий Павел Македонский (229–160 гг. до н. э.) – римский политик и военачальник, под водительством которого Рим завершил завоевание Греции в ходе Третьей Македонской войны (171–168 гг. до н. э.). О Метродоре-художнике все древние источники, кроме Плиния, молчат, тогда как философ Метродор, современный этим событиям, упоминается у других авторов. Оба приведенных графом примера повторяют Леон Баттиста Альберти во «Второй книге о живописи» и Джорджо Вазари во вступлении к своим «Жизнеописаниям наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих».

161

Зевксис (работал в 420–380-х гг. до н. э.) – один из известнейших греческих живописцев, родом из Гераклеи Луканской. Речь идет о его картине, изображающей Елену Прекрасную (Цицерон. О нахождении материала. II, 1, 1–2). Плиний Старший (Указ. соч. XXXV, 36, 60) считает, что эту картину художник писал для Агригента. Кротона – греческий город в Калабрии (Италия), а Агригент – на Сицилии.

162

Франческо Мария делла Ровере, племянник и в будущем преемник власти герцога Гвидобальдо. От отца унаследовал звание префекта города Рима при папе Юлии II.

163

Фебус и Герардино (Джилардо) да Чева – кондотьеры-наемники из Пьемонта, в Итальянских войнах сражавшиеся то на стороне французского короля, то на стороне Империи; не меньше, чем беспринципностью, были известны жестокостью и склонностью к грабежу. Герардино покончил жизнь самоубийством, чтобы избежать казни за убийство родственника.

164

Этторе Романо, т. е. римлянин. Об этом персонаже нет точных сведений. Некоторые комментаторы без надежных оснований отождествляют его с Этторе Фьерамоска, рыцарем из Капуи, участником так называемого вызова при Барлетте (1503) – боя между тринадцатью французскими и тринадцатью итальянскими (на стороне испанской короны) рыцарями, окончившегося победой последних. Эта стычка, занимая очень скромное место в ходе франко-испанской войны за Неаполитанское королевство, в Италии вызвала тем не менее большой энтузиазм, так как поколебала распространенное в Европе мнение о невысоких боевых качествах итальянцев.

165

Винченцо Колли, по прозванию Кальмета (псевдоним, заимствованный из романа Боккаччо «Филоколо»; ок. 1460–1508) – поэт и литературный критик, выполнявший секретарские и иные обязанности при дворах крупных итальянских магнатов (Лодовико Моро, Чезаре Борджиа и др.). Служил при дворе герцогов Урбино с 1503 г.

166

Орацио Флоридо, в описанную пору канцлер при герцоге Гвидобальдо, позднее был секретарем его преемника Франческо Мария делла Ровере. Взятый в плен во время войны Франческо Мария с Лоренцо II Медичи (1517), был отослан в Рим к папе Льву Х, где его, с целью выведать политические секреты урбинского двора, подвергли жестоким пыткам, но он остался верен своему государю.

167

Франческо Мария в 1506 г. было шестнадцать лет. Его юношеский облик, запечатленный Рафаэлем на картине «Молодой человек с яблоком» (1505, Уффици), возможно, намеренно несколько приближен к внешности его бездетного дяди Гвидобальдо (известной по портрету того же Рафаэля), которому юноша был должен наследовать по праву усыновления.

168

Маргарита (1487–1537), внебрачная дочь маркиза Мантуи Франческо Гонзага, брата герцогини Элизабетты, выросла в Урбино, получив замечательное образование заботами тетки. Слыла подлинным украшением урбинского двора. Получила ряд блестящих предложений, но по разным причинам ни одно из них не завершилось браком. В 1513 г. поступила в монастырь ордена кларисс, где осталась до смерти.

169

Барлетта – музыкант и танцор, о котором будет еще раз кратко упомянуто во II книге (гл. 11). Больше о нем ничего не известно. Прозвище может указывать на происхождение из г. Барлетта в Апулии.

170

Басса, bassa danza – род танцев, которые исполняли, почти не поднимая ног над полом. Сопровождались музыкой инструментов низкого регистра.

Руэргский – в ориг. слово «roegarze», больше нигде не встречающееся. Жак Колен, первый французский переводчик «Придворного», в издании 1537 г. передал его как rouergoise – «руэргский». Руэрг – древнее графство на юге Франции, в Окситании, традиционно имевшей интенсивные культурные связи с севером Италии. Речь, вероятно, идет о каком-то оживленном танце, последовавшем за медленной и степенной бассой.

171

Перевод буквальный, в оригинале: сomodità. Аллюзия на слова Горация (О поэтическом искусстве. 175–176): «Много с собою удобств лета, прибывая, приносят, / Много уносят, начав убывать» (пер. А. Фета).

172

Пνεύμα – буквально: душа, дыхание, в христианском употреблении – дух, в т. ч. Божий (греч.). В лат. переводе: spiritus; Кастильоне использует соответствующее итальянское слово: spirto. Термин древнегреческих философов и физиологов, в разных школах имеющий различное содержание. Европейское Средневековье предпочитало следовать в его физиологическом применении или Аристотелю, или Галену, чья пневматическая теория психической деятельности существенно отличается от аристотелевской. Похоже, что Кастильоне в использовании этого термина опирается прежде всего на Гиппократа, для которого (как и для его предшественника Анаксимена) пневма – это жизненная сила, связанная с кровью, и на Галена, которому принадлежит сам термин «животная пневма».

173

Ср.: Цицерон. Об ораторе. II, 74: «Однажды, говорят, к нему явился какой-то ученый… и предложил научить его искусству памяти, которое тогда было еще внове. Фемистокл спросил, что же может сделать эта наука, и ученый ему ответил – все помнить. И тогда Фемистокл сказал, что ему приятно было бы научиться не искусству помнить, а искусству забывать то, что захочется» (пер. Ф. Петровского).

174

Филиппо Мария Висконти (1392–1447) – герцог Миланский; как и другие представители династии Висконти, отличался болезненной подозрительностью и жестокостью.

175

Борсо д’Эсте (1413–1471) – первый герцог Феррары из династии Эсте.

176

Никколо Пиччинино (1386–1444) – известный кондотьер-наемник, участник едва ли не всех междоусобных войн в Италии своего времени.

177

Платон. Федон. 60b – c.

178

Популярная в XV в. одежда без рукавов, в виде накидки спадающая на грудь и на спину, иногда поддерживаемая поясом.

179

Например, Цицерон в трактате «О пределах добра и зла» (гл. 6–7).

180

18 °Составление импрез (см. примеч. 30) с девизами (последние нередко заимствовались из Св. Писания или древних авторов) требовало хорошего вкуса и эрудиции. Мастера этого дела были в высокой чести у итальянской знати и щедро вознаграждались.

181

Ср.: Аристотель. Политика. VII, 15, 10: «Трагический актер Феодор… никогда не дозволял ни одному актеру, даже из числа посредственных, выступать ранее его, так как зрители свыкаются с теми звуками, какие они услышали сначала» (пер. С. Жебелева). Как видим, у Аристотеля актер заботился не о собственной славе, а о том, чтобы с самого начала задать высокий уровень исполнения как для зрителей, так и, естественно, для самих актеров.

182

Некоторые комментаторы, опираясь на слово «наш» и полагая, что имеется в виду один из кардиналов, родственно близких к урбинскому дому, видят в нем Галеотто Франчотти делла Ровере (ум. 1508), епископа Лукки, племянника папы Юлия II.

183

Брандо – вид энергичных групповых танцев, представлявших собой повторение простых шагов, прыжков и притоптываний и исполнявшихся в кругу или в цепочке. В этом случае речь идет, очевидно, о танце в форме, не обработанной специально для придворного обихода. В сохранившемся, например, до нашего времени народном варианте Нижнего Пьемонта брандо – круговой танец, который исполняют, взявшись за руки, двигаясь вправо и влево, с подпрыгиваниями и наклонами.

184

Мессер Федерико хочет сказать, что, если государь явится, например, при маскарадном представлении в костюме некоего мифического или исторического царя и будет изображать суд, заседание государственного совета или что-то еще, шуточно представляющее исполнение властных функций, он тем самым рискует подорвать почтение и доверие к своей реальной власти.

185

Аристотель в «Политике» (VIII, 6, 8) приводит миф о том, что Афина, создав флейту, отбросила ее, будто бы «в гневе на то, что при игре на флейте лицо принимает безобразный вид. Настоящая же причина, – комментирует далее философ, – конечно, заключается в том, что обучение игре на флейте не имеет никакого отношения к умственному развитию, Афине же мы приписываем и знание, и искусство» (пер. С. Жебелева). Близкое по смыслу рассуждение приписывает Плутарх Алкивиаду в своей биографии последнего. Еще подростком Алкивиад отказался «играть на флейте… считая это искусство низменным и жалким: плектр и лира, говорил он, нисколько не искажают облика, подобающего свободному человеку, меж тем как, если дуешь в отверстия флейт, твое лицо становится почти неузнаваемо даже для близких друзей. Кроме того, играя на лире, ей вторят словом или песней, флейта же затыкает рот, заграждает путь голосу и речи» (пер. С. Маркиша).

186

Морелло ценили при дворе как искусного лютниста. Его раздражение показывает, что он почувствовал в словах мессера Федерико выпад, направленный против него лично.

187

Лукиан Самосатский (ок. 120 – после 180 г. н. э.) – писатель-сатирик, эллинизированный сириец, среди творений которого имеется «Похвала мухе».

188

Первый из этих авторов – Фаворин (ок. 80 – ок. 150 г. н. э.), ритор и философ-скептик, эллинизированный галл. Среди написанных им речей, служащих для обучения ораторскому мастерству, есть и шутливые, как речь в похвалу лихорадке. Второй, возможно, Ульрих фон Гуттен (1488–1523), немецкий писатель, автор сатирических диалогов на латыни, направленных против папского Рима, духовенства и теологов-схоластов. Среди них – два диалога под общим заглавием «Лихорадка» (1518–1519); но на них Кастильоне мог сослаться разве что в последний период работы над книгой: в 1507 г. диалоги Гуттена еще не были написаны.

189

Синезий Киренский (370/375–413/414) – христианский богослов и философ-неоплатоник, автор философских и естественно-научных сочинений, а также церковных гимнов. Епископ г. Птолемаиды в Киренаике (совр. Ливия). «Похвала лысине» – шуточное сочинение, написанное им еще до принятия христианства. Ряд примеров пародийных похвал, приведенный у Кастильоне, в сокращенном виде соответствует подобному ряду, приводимому Эразмом Роттердамским в его «Похвале глупости» (1511), которую Кастильоне, несомненно, знал.

190

Cр.: Евангелие от Луки, 14: 8, 10.

191

Басня Эзопа «Собака и хозяин».

192

«Несчастна птица, что родилась в дурной долине». Старинная пословица, объясняемая так: «…привязанность к родному месту, даже если в нем плохо, не позволяет покинуть его, чтобы улучшить условия жизни» (Vocabolario degli accademichi della Crusca. T. V. Venezia, 1749. P. 135).

193

Тит Манлий Империоз Торкват (IV в. до н. э.) – римский военачальник, диктатор 363 г. до н. э. и консул 347, 344 и 340 гг. до н. э. Во время войны с латинами казнил сына за то, что последний, выехав в разведку во главе отряда всадников, вступил в бой с попавшимся навстречу латинским дозором. Несмотря на то что бой окончился победой римлян, за ослушание отец-консул приговорил сына к смерти, а потом похоронил с воинскими почестями (Тит Ливий. История Рима от основания города. VIII, 7).

194

Ср.: Квинт Курций Руф. История Александра Великого. III, 3, 6. Мессер Федерико приводит это место по памяти, с небольшими неточностями.

195

См. примеч. 71.

196

Орест, сын аргосского царя Агамемнона, и его двоюродный брат и верный друг Пилад – герои ряда греческих исторических мифов, а также трагедий Эсхила, Софокла и Еврипида.

197

Тесей, царь Афин, и Пирифой, царь племени лапифов, изображаются в греческой мифологии как неразлучные соратники в богатырских подвигах, вплоть до совместного похода в царство мертвых.

198

Речь идет о двух парах одноименных близких друзей, известных в истории Римской республики: 1) Гай Лелий (ум. после 160 г. до н. э.) и Публий Корнелий Сципион Африканский Старший (235–183 гг. до н. э.), соратники по Второй Пунической войне; и 2) сын вышеупомянутого Гай Лелий Мудрый (см. примеч. 107) и Публий Корнелий Сципион Эмилиан Африканский (см. примеч. 108).

199

Античные источники, описывающие этот эпизод, нам неизвестны. Поэт Франческо Берни (1497/98–1537) кратко пересказывает его в своем «Диалоге против поэтов», анонимно напечатанном в 1526 г., с некоторыми отличиями от варианта Кастильоне (у Берни это «арбалетчик, раз за разом метко попадающий в боб»). Якобы Александр послал этому умельцу в награду мешок бобов со словами: «Это чтобы у тебя было на что тратить время твоей жизни».

200

Якопо Саннадзаро (1458–1530) – неаполитанский поэт. Известен прежде всего как автор пасторального романа-поэмы «Аркадия», имевшего чрезвычайный успех у читателей Европы с конца XV по XVIII в. Много писал как на вольгаре, так и на латыни (цикл «Рыбацкие эклоги», поэма «О рождении Девы»). Отзвук Саннадзаро различим в поэзии самого Кастильоне; не исключено, что он говорит о собственных стихах.

201

Жоскен де Пре (ок. 1450–1521) – выдающийся французский композитор; в начале 1480-х гг. служил при дворе Людовика XI, а затем до 1504 г. при итальянских дворах (Милан, Рим, Феррара). Окончил жизнь в сане настоятеля собора в Конде-сюр-л’Эско (Франция).

202

Николетто Вернья (ок. 1420–1499) – итальянский философ, последователь Аверроэса (Ибн Рушда), андалусского философа XII в., астролог и медик. Долгое время преподавал в Падуанском университете. Рассказанный случай похож на анекдот, вышучивающий важные постулаты учения аверроистов: 1) тезис о единстве интеллекта как общего достояния человеческого рода и 2) первенство наук о природе перед гуманитарными науками.

203

Подеста – глава городского управления, наместник Венецианской республики, под властью которой находилась Падуя.

204

В платоновской «Апологии Сократа» читаем отзыв Сократа об одном знаменитом афиняне, слывшем виликим мудрецом: «…Этот муж только кажется мудрым и многим другим, и особенно самому себе, а чтобы в самом деле он был мудрым, этого нет; и я старался доказать ему, что он только считает себя мудрым, а на самом деле не мудр. От этого и сам он, и многие из присутствовавших возненавидели меня. Уходя оттуда, я рассуждал сам с собою, что этого-то человека я мудрее, потому что мы с ним, пожалуй, оба ничего в совершенстве не знаем, но он, не зная, думает, что что-то знает, а я коли уж не знаю, то и не думаю, что знаю» (21с – d / Пер. М. Соловьева).

205

Имеется в виду сражение при Форново, под Пармой (1495), французского войска во главе с королем Карлом VIII, возвращающегося из своего итальянского похода, против войск Венецианской республики и ее союзников – герцогств Милана и Мантуи. Бой шел с переменным успехом, пока наконец французы не ударили решительно по правому флангу противника, вызвав в итальянских рядах паническое бегство. (Этот момент, вероятно, и запомнился знакомому мессера Федерико.) Битву, почти уже было проигранную Лигой, свело к «ничьей» удачное нападение миланских конников на королевский лагерь, в результате которого Карл VIII едва избежал плена.

206

Речь, несомненно, идет о Леонардо да Винчи, чьи научные штудии и инженерные проекты расценивались современниками как чудачества.

207

Неаполитанский король Ферранте II, см. примеч. 24. Повышенное внимание молодого короля к своему внешнему виду отмечали и другие современники.

208

Передано у Светония (Божественный Юлий. XLV, 2).

209

Отсылка к Данте: «Для правды, имеющей обличье лжи, / Человек должен, по возможности, замыкать уста, / Ибо это без вины приносит срам» (Ад. XVI, 124–126; подстрочный пер. мой – П. Е.).

210

Cр.: Цицерон. Об ораторе. II, 69: «Итак, комизм предметов бывает двух видов: они уместны тогда, когда оратор в непрерывно шутливом тоне описывает нравы людей и изображает их так, что они или раскрываются при помощи какого-нибудь анекдота, или же в мгновенном передразнивании обнаруживают какой-нибудь приметный и смешной недостаток».

211

В оригинале угадывается аллюзия на стихи Петрарки (Канцоньере. CCXXXI).

212

Галеотто Франчотти делла Ровере (1477 или 1480–1508) – племянник папы Юлия II, сделавший при понтификате дяди молниеносную церковную карьеру. Епископ Лукки, Беневента и Виченцы, вице-канцлер Святого престола. См. также примеч. 182. Из того, что Кастильоне не сопроводил это место комментарием, можно предположить, что случай, упоминаемый здесь, был известен кругу его читателей еще спустя почти двадцать лет после разговора. Но в сохранившихся воспоминаниях и переписке современников о нем нет сведений, – возможно, потому, что его неудобно было предавать письму. Фра Мариано слыл мастером чрезвычайно озорных и подчас непристойных проделок.

213

Якопо да Сансекондо (ок. 1468 – после 1524) – знаменитый певец и музыкант. В начале XVI в. служил при дворах Мантуи, Феррары, Урбино; во время понтификата Льва Х был приглашен в Рим. Пьетро Аретино в едкой шутке приводит его в пример безудержного распутства. Кастильоне в одном из писем 1522 г. смутно упоминает о каких-то несчастьях, постигших певца в это время. Предположительно, послужил Рафаэлю моделью для изображения Аполлона в композиции «Аполлон на Парнасе» (Станцы Рафаэля, Ватикан).

214

О мореске см. примеч. 49. Возможно, здесь этим словом анахронистически означаются культовые пляски с оружием (как, например, римские культовые танцы куретов и салиев) или же древние мимы – фарсовые представления, которые, как и некоторые морески, имели в себе эротический элемент.

215

Буквально заимствовано у Цицерона. Ср.: Об ораторе. II, 58: «…о том, что такое смех, как он возникает, где его место в нашем теле, отчего он возбуждается и так внезапно вырывается, что при всем желании мы не можем его сдержать, каким образом он сразу захватывает легкие, рот, жилы, лицо и глаза, – обо всем этом пусть толкует Демокрит…» Демокрит, как в древности, так и в эпоху Возрождения, представлял собой типическую фигуру «смеющегося философа», в противоположность «плачущему философу» – Гераклиту.

216

Рar che stian male, senza però star male. В этом месте также почти дословно повторяется Цицерон; однако Кастильоне сознательно меняет его мысль. Ср.: Об ораторе. II, 58 / Пер. Ф. Петровского: «…источник и, так сказать, область смешного – это, пожалуй, все непристойное и безобразное; ибо смех исключительно или почти исключительно вызывается тем, что обозначает или указывает что-нибудь непристойное без непристойности».

217

Burla – в бытовом значении: шутка, а также – чепуха (ит.), от лат. burra – пустяк, безделица. Использование этого слова в специальном смысле в XVI–XVII вв. привело к выделению определенной разновидности комического под именем бурлеска.

218

Графы Аньелли – семейство родовитой мантуанской знати; с XII по XVIII в. его представители занимали высокие места при герцогском дворе.

219

Ср.: Катулл. Песнь 67: «Слышала я, и не раз, как хозяйка, бывало, служанкам / Много болтала сама о похожденьях своих, / <…> (Будто бы нет у дверей ни языка, ни ушей!)» (пер. С. Шервинского).

220

Vi – латинское слово «vis» (сила) в форме аблативного падежа, который может означать орудие или образ действия. Действительно, надпись может быть прочтена как: «Папа Александр – силой».

221

«Папа ничего не стоит» (лат.). Это и еще несколько мест книги, в которых Кастильоне затрагивает недостойных понтификов, епископов и монахов, дали повод для включения «Придворного» в «Индекс запрещенных книг» (1576).

222

Боккаччо. Декамерон. День VIII, новелла 2. Упоминаются песнопения из чина мессы: «Kyrie eleison» («Господи, помилуй», греч.) и «Sanctus, Sanctus, Sanctus Dominus Deus Sabaoth. Pleni sunt cæli et terra gloria tua» («Свят, Свят, Свят Господь Бог Саваоф. Полны небеса и земля славы Твоей», лат.).

223

Каландрино – персонаж четырех новелл Восьмого и Девятого дней «Декамерона» (VIII, 3; VIII, 6; IX, 3; IX, 5), суеверный простофиля, над которым потешаются, обманывая его, хитрецы Бруно и Буффальмакко.

224

О Берто см. примеч. 57. Никколо Кампани, по прозвищу Страшино (1478–1523) – актер и автор театральных фарсов; после 1513 г. был шутом при дворе папы Льва Х.

225

Туллий – древнеримское родовое имя. Здесь комический эффект производит припоминание о самом знаменитом носителе этого имени – Марке Туллии Цицероне, имя которого поселянин, вероятно, слышал в речи кого-то из образованных людей.

226

В христианской иконографии издревле утвердился обычай изображать ап. Павла с удлиненной, сужающейся книзу, бородой. Искусство готики и Ренессанса (Витторе Кривелли, Витторе Карпаччо, Антониаццо Романо и др.) подчас представляло его бороду особенно длинной и густой.

227

Эрколе д’Эсте (1431–1505) – сын Никколо III, маркиза Феррары, Модены и Реджо. Взошел на престол в 1471 г. после сводного брата Борсо, при котором владетели Феррары получили герцогское достоинство. Путем престижных брачных союзов, выгодных дипломатических связей и постоянного наращивания военных сил сделал Феррару одним из наиболее могущественных государств Италии. Проводимая Эрколе политика покровительства по отношению к евреям, изгнанным из Испании и Португалии, послужила мощному притоку в Феррару банковского и торгового капитала.

228

Кастеллинаин-Кьянти – укрепленный городок в южной части владений Флорентийской республики, имевший немалую стратегическую ценность. Описывается эпизод войны 1478 г. между Флорентийской республикой и коалицией Неаполитанского королевства, Папского государства и Сиены. Объединенным войском союзников командовал наследник неаполитанского престола принц Альфонсо (см. примеч. 23), носивший титул герцога Калабрийского. Осада закончилась сдачей города и временным его переходом под власть Сиены.

229

В оригинале «passatori». Это слово в военном языке эпохи имело два значения: 1) полые снаряды, начиненные ядом или легковоспламеняющейся смесью (другое их название – «свинцовые желуди»), и 2) копья, метаемые из баллисты. При значительном развитии артиллерии метательные машины, более удобные в транспортировке и разнообразные в применении, продолжали использовать и совершенствовать не только в XV, но и в XVI в.

230

Глупость ответа в том, что при выстреле из пушки отрава не могла сохранить свое действие. Этот анекдот, навряд ли исторически достоверный, можно скорее отнести к популярному вплоть до наших дней в любой части Италии фольклорному жанру насмешек над жителями других ее местностей. К этому жанру, как увидим ниже, и переходит разговор. В XV–XVI вв. борьба между Флоренцией и Сиеной во флорентийской литературе отражалась, в частности, через неустанное высмеивание сиенцев как тупиц. Как видим, противники платили флорентийцам той же монетой. На самом деле технической стороной борьбы за Кастеллину заведовали два блестящих специалиста: со стороны осаждавших – Франческо Мартини (1439–1501), сиенский архитектор, художник и военный инженер, автор трудов по теории архитектуры и военному искусству, а со стороны обороняющихся – флорентиец Джулиано ди Сангалло (1445–1516), не менее знаменитый архитектор, скульптор и военный инженер.

231

«Вышепоименованный» (ит.).

232

Пышный ритуал «бракосочетания Венеции с Адриатическим морем» проводился в день Вознесения Господня с начала XI в. в память о завоевании Далмации венецианским флотом во главе с дожем Пьетро II Орсеоло. Дож и вся высшая знать республики выплывали в море на специальной галере под названием «Букентавр» («Быко-кентавр»). После молебствия и окропления святой водой напротив церкви Св. Николая, покровителя моряков, дож бросал в море освященное золотое кольцо со словами: «Мы вступаем с тобой в брак, море. В знак истинного и вечного владычества».

233

Шкурки соболя в Италии считались огромной ценностью и знаком высокого престижа. В одном письме матери из Рима Кастильоне с увлечением рассказывает о том, как польское посольство преподнесло папе соболиную мантию и отдельно полтораста соболиных шкурок, «таких красивых, каких никогда не было видано в Италии» (март 1505).

234

Древнее греческое название Днепра, бывшее в употреблении у итальянских географов вплоть до XVIII в.

235

Неведомый нам по имени лукканец на триста лет предвосхитил знаменитого барона Мюнхгаузена, у которого тоже, как известно, на русском морозе слова людей и звуки почтового рожка замерзали, а потом оттаивали у жарко натопленной печки.

236

Палеотти – род разбогатевших болонских купцов, одна из ветвей которого получила дворянство и наследственное сенаторское достоинство; выходцы из нее прославились также как видные знатоки права. Об Аннибале Палеотти (или Палеотто; ум. 1516) известно, что в 1512 г. он был подвергнут тюремному заключению и штрафу в 400 дукатов по обвинению в заговоре, но уже в 1514 г. папа Лев Х утвердил его в звании сенатора, вопреки протестам большого числа горожан. Племянник Аннибале, Габриэле, был кардиналом и епископом Болоньи, а в 1590 г. при выборах папы рассматривался в качестве кандидата.

237

Слова «non ha letto» в итальянском языке могут быть поняты двояко: 1) «не имеет постели» (т. е. места для ночлега) и 2) «не читал». Во втором варианте ответ мессера Аннибале означает: «Какой же он ученый, если он не читал?»

238

«Дурак от рождения» (ит.). Епископ Потенцы – Якопо Де Нини ди Амелия (на кафедре с 1506 по 1521).

239

Галеотто Марцио (1427 – ок. 1497) – философ-гуманист, астролог, алхимик. Исполняя должность преподавателя поэзии и риторики в Болонском университете, был обвинен в ереси и бежал в Венгрию, где был приближен ко двору короля Матвея Корвина.

240

Lingua latrina – «язык – отхожее место» (лат.), вместо: lingua latina – «латинский язык».

241

Фамилия синьоры Эмилии Pia, имеющая значения: 1) «благочестивая» и 2) «милосердная», переделана в Impia (здесь: «жестокая», «немилостивая»). Несомненно, речь идет о письме отвергнутого воздыхателя.

242

«Из фурий страшнейшая рядом со мною лежит» (лат.). Переделанная цитата из Вергилия (Энеида. VI, 605–606): «Furiarum maxima juxta accubat». Перевод С. Шервинского:

«…из фурий страшнейшая тут же <…> за столом возлежит». Комический эффект усиливается тем, что обе части ответа, и итальянская, и латинская, звучат в одном стихотворном размере.

243

Иеронимо Донато (1457–1511) – посол Венецианской республики в Риме при папе Александре VI. «Крестный путь» (лат. Via Crucis) – шествие в память голгофских страданий Иисуса Христа, совершаемое в Страстную пятницу.

244

Овидий. Наука любви. I, 59: «Сколько в небе звезд, столько у тебя в Риме девушек» (лат.).

245

Донато подхватывает в том же стихотворном размере: «Сколько на пастбище козлят, столько у тебя в Риме развратных мальчишек». Сinædus означает юношу, служащего гомосексуальным утехам; многие прелаты предпочитали именно этот вид наслаждений.

246

Маркантонио делла Торре (ум. 1511) – медик и анатом; доктор медицины Падуанского университета с 1503 г. В 1510 г. перешел в университет Павии, где познакомился с Леонардо да Винчи, вместе с которым занимался анатомическими штудиями, но уже в следующем году был унесен эпидемией чумы.

247

Ср.: Евангелие от Луки, 16: 2: «Дай мне отчет в управлении твоем» (лат.).

248

Евангелие от Матфея, 25: 20: «Пять талантов ты дал мне: вот другие пять талантов я приобрел на них» (лат.).

249

Прото да Лукка – шут при дворе папы Юлия II, затем у Льва Х. Каламбур заключается в двух различных значениях слова officio: 1) некий церковный или административный пост, приносящий доход; 2) богослужебное последование. Кальо – городок на севере Ломбардии, у озера Комо.

250

Джованни Кальфурнио (или, в лат. варианте, Кальпурний; 1443–1503) – филолог-классик, автор обширных комментариев к изданиям римских поэтов. Преподавал риторику и греческий язык в университетах Венеции и Падуи. Здесь фамилия ученого производится от calore («тепло») и furno («печь»). «Некто» – вероятно, Раффаэле Реджо, коллега Кальфурнио по кафедре риторики, который публично высмеивал его как сына угольщика.

251

Томмазо Ингирами, по прозвищу Федра (1470–1516) – выходец из знатной фамилии г. Вольтерры; церковный дипломат при Александре VI, а при Юлии II – префект Ватиканской библиотеки. В возрасте тринадцати лет принял участие в представлении трагедии Сенеки «Ипполит», исполняя роль Федры (женские роли в тогдашнем театре поручались мужчинам). Спектакль, проходивший в Риме в древнем здании мавзолея Адриана, был прерван технической неполадкой, и юный актер заполнил паузу, развлекая публику импровизированными стихами на латыни. Сообразительный подросток был замечен; это и стало началом его карьеры. Эразм Роттердамский называл Ингирами «Цицероном своего времени».

252

«Помолимся о еретиках и раскольниках» (лат.). Этот замысловатый каламбур можно понять, только хорошо зная Священное Писание и комментарии к нему Отцов Церкви. Федра намекает на известную притчу о плевелах (Евангелие от Матфея, 13: 24–30, 37–43). Авторитетные толкователи Евангелия, как, например, свв. Иероним Стридонский и Августин Иппонийский, считали, что под плевелами (сорняками), выросшими посреди пшеницы, подразумеваются еретики и раскольники, сеющие свои заблуждения среди благочестивых христиан. Федра производит слово «кардинал» от латинского «сarduus», означающего «репейник», «чертополох» и все вообще колючие сорные растения.

253

Камилло Палеотто (ум. 1530?) – преподаватель риторики в Болонском университете, большой друг Кастильоне. Антонио Поркаро – выходец из знатной римской семьи, о котором мало что еще известно.

254

Об этом человеке нет сведений. Из того, что рассказчик не прибавляет к его имени обычное «мессер», можно понять, что он был (вероятно, по причине проявленной им трусости) полностью лишен общественного уважения. Галеотти – рыцарский род из Тосканы; в означенное время его представители служили у Медичи.

255

Мелкая монета из серебра низкой пробы (с конца XVI в. из меди), с XIII в. до 1861 г. бывшая в ходу почти во всех итальянских государствах.

256

В обеих фразах использован глагол passare. Герцог Гвидобальдо, по причине болезни нуждавшийся в помощи окружающих при переходе реки, сказал трубачу, чтобы он шел впереди, а тот понял так, будто герцог приказывает ему уйти с дороги.

257

Немец хотел пожелать учителю доброго вечера (bona sera), но спутал родовые и падежные окончания, и у него вышло: «Господин учитель, Бог да пошлет вам хорошего поздно» (bonum sero). На что получил ответ: «А тебе плохого рано». Филиппо Бероальдо (1453–1505) – гуманист, профессор риторики и поэзии в Болонском университете, популярнейший преподаватель классической латыни. Издал и снабдил комментариями ряд произведений римской классики; особенный успех имел подготовленный им сборник античных текстов по сельскому хозяйству. Автор трактата о связи между землетрясениями и эпидемиями.

258

Потребовавшему «Вина!» Киньонес ответил фразой, имеющей на испанском созвучное начало: «И вы не познали Его», повторив слова Христа, обращенные к иудеям: «Меня прославляет Отец Мой, о Котором вы говорите, что Он Бог ваш. И вы не познали Его» (Евангелие от Иоанна, 8: 54–55). Великий Капитан – граф Гонсало Фернандес де Кордова (1453–1515), видный испанский полководец, главнокомандующий испанской армией в Итальянских войнах 1494–1498 и 1499–1504 гг. Диего де Киньонес – его лейтенант, отличавшийся большой личной храбростью; убит в сражении с французами при Равенне (1512), в котором участвовал и Кастильоне.

259

Джакомо Садолето (1477–1547) – в молодые годы гуманист и поэт; при понтификате Льва Х стал папским секретарем, сохранив свое положение и при папе Клименте VII. С 1520 г. – епископ, с 1536 г. – кардинал. Покинув Рим за несколько дней до его разгрома ландскнехтами в 1527 г., избежал его ужасов. Как богослов вызвал на себя обвинения в излишнем снисхождении к идеям Реформации; был участником известного кружка ревнителей церковного обновления под покровительством Виттории Колонна (см. примеч. 5).

260

26 °Судьбу всех этих троих знатных и талантливых молодых людей определили трагические обстоятельства эпохи. Лудовико да Сан Бонифачо, кондотьер на службе Венецианской республики, всего двадцатилетним умер от чумы (1511). Уго Пеполи, сражаясь на стороне французского короля, был убит в битве при Капуе (1528). Эрколе Рангоне, большой приятель Кастильоне, при Льве Х поднялся до кардинальского сана и епископства. Карьера преуспевающего прелата была прервана разгромом Рима 1527 г.: вместе с папой Климентом VII осажденный в замке Св. Ангела, он умер от чумы.

261

Итальянизированная форма испанской фамилии Саласар де ла Педрада. Известно, что так звался испанский военный, в 1521 г. назначенный первым алькальдом (градоначальником) г. Мехико, но вскоре умерший. О нем ли идет речь, трудно установить.

262

Палла Строцци (1372–1462) – представитель рода банкиров Строцци, обладатель самого большого состояния среди флорентийских граждан, меценат и коллекционер предметов искусства. Глава лагеря противников Козимо Медичи. В 1434 г. изгнан, остаток жизни провел в Падуе.

263

Козимо Медичи Старый (1389–1464) – с 1420 г. глава банковского дома Медичи. После упорной борьбы с представителями аристократических родов в 1434 г. возглавил правительство Флоренции, постепенно превращенное им в орудие власти его семьи. Меценат, покровитель наук и искусств, организатор большого общественного строительства.

264

Эти слова приводит также Н. Макиавелли в «Истории Флоренции» (VII, 6).

265

Камилло Поркаро (ум. 1517) – брат Антонио Поркаро (см. примеч. 253), друг Бернардо Биббиены. При папе Льве Х получил епископство в г. Терамо.

266

Маркантонио Колонна (1478–1522) – во время Итальянской войны 1499–1504 гг. кондотьер в испанском войске Гонсало де Кордова; в 1505–1508 гг. на службе у Флорентийской республики; в 1509–1516 гг. – у Папского государства; в 1517 г. перешел на французскую службу. Убит при защите Милана от испанских войск, возглавляемых его родным дядей Просперо Колонной.

267

Диего Гарсия де Паредес (1468–1533) – испанский воин, отличавшийся громадным ростом, силой и исключительной храбростью; под командованием Гонсало де Кордова сражался в Итальянских войнах.

268

Людовик XII (1462–1515) – король Франции с 1498 г.; в течение всего правления безуспешно сражался с Испанией за господство в Италии.

269

Султан Джем (1459–1495) – младший сын султана Мехмеда II. Проиграв в борьбе за власть старшему брату Баязиду II, бежал сначала в Египет, а затем на Родос, обратившись за убежищем к ордену госпитальеров, но был взят ими в плен. Через несколько лет был передан в распоряжение папы Иннокентия VIII, а от него перешел под контроль Александра VI. Умер (вероятно, отравленный) вскоре после того, как французский король Карл VIII добился от Александра VI согласия передать ему Джема для участия в крестовом походе против Османской империи.

270

Великий Турок – так в Италии XV–XVIII вв. называли турецкого султана.

271

В печатном тексте книги стоит слово «liberalità», обычно означающее «щедрость». Так понимают это место и авторы французского перевода 1537 г. (liberalité) и английского перевода 1561 г. (liberality); но американский переводчик Л. Экштейн-Опдик (1908) передает его как «liberal arts», и мы склонны согласиться с ним. Состязаться в щедрости для подростков и юношей, мало сознающих реальную ценность вещей, – чистое безрассудство, и непонятно, чему и как при этом можно «обучиться». Скорее всего, Джем имел в виду именно искусства – в частности, поэзию, музыку и каллиграфию, которым обучали султанских детей. Впрочем, они занимались и разными видами спорта, особенно военного; сохранились свидетельства о том, что Джем весьма в них преуспевал. Он оставил большое количество стихов на турецком и персидском, которые высоко оцениваются знатоками; один из своих диванов (т. е. собраний стихов) он отослал Баязиду с надеждой на примирение. Возможно, Джем ставил себе в заслугу владение именно этим искусством.

272

Архиепископом Флоренции в описываемое время был Ринальдо Орсини (на кафедре с 1474 по 1509), из знаменитого римского аристократического рода; епископом Алессандрии (в Пьемонте) – Джованни Антонио Санджорджо (на кафедре с 1478, кардинал с 1493 до смерти в 1509), прежде бывший профессором права в Павийском университете.

273

Вероятно, Николетто Вернья (см. примеч. 202).

274

Антонио Каммелли, по прозвищу Пистойя (1436–1502) – придворный поэт и военный на службе у герцогов Феррары. Известен более всего сатирическими сонетами. Серафино Чиминелли д’Аквила (1466–1500) – поэт и музыкант; обучался музыке у знаменитого Жоскена де Пре. Состоял в свите кардинала Асканио Сфорца, неаполитанского короля Ферранте-младшего (в этот период был видным членом круга гуманистов в Неаполе), затем при дворах Урбино, Мантуи и Милана. Повсюду получая высокие похвалы своим талантам, нигде, впрочем, не задерживался надолго.

275

Джованни Гонзага (1474–1525) – младший сын маркиза Мантуи Федерико I; родной брат герцогини Элизабетты. Кроме службы при дворе старшего брата Франческо, состоял на военной службе поочередно у короля Ферранте-младшего, императора Священной Римской империи Максимилиана, французского короля Людовика XII. Его сын Алессандро (1497–1527) – кондотьер на службе герцогства Миланского. Во время Итальянской войны 1521–1526 гг. обесславил себя безудержными грабежами и насилиями, в частности, при захвате Казальмаджоре, венецианского владения в Ломбардии. Убит пушечным ядром.

276

Джакомо д’Атри, граф Пьянелла – получил графское достоинство от короля Ферранте-младшего в 1496 г. После потери Неаполитанским королевством независимости перешел на службу ко двору маркиза Мантуи Франческо Гонзага, при котором состоял личным секретарем.

277

Плутарх. Изречения царей и полководцев. 26, 1.

278

Французское слово «chevauchée» (в прямом смысле: поездка верхом) после Столетней войны (1337–1453) приобрело и переносное значение: быстрый, внезапный и беспощадный грабительский набег. Такие конные рейды далеко вглубь территории противника, наводившие ужас на мирное население, были излюбленной тактикой англичан. Итальянское слово «cavalcata», являясь прямой калькой с «chevauchée», в просторечии использовалось и как метафора полового акта.

279

Марио де Маффеи да Вольтерра (1459 или 1463–1537), получив широкое гуманистическое образование, избрал церковную карьеру. Выполнял важные дипломатические поручения Папской курии; при Льве Х достиг большого влияния. С 1516 г. – епископ Аквино, с 1519 г. – Кавайона (в Провансе). Страстный собиратель предметов искусства и книг. Славился остроумием и меткостью шуток.

280

Агостино Бевадзано (1480-е – 1549) – гуманист, поэт. В юные годы секретарь Пьетро Бембо (почитателем которого он оставался всю жизнь), при понтификате Льва Х переехал в Рим, где вскоре достиг поста аудитора Апостольского трибунала (высшего апелляционного суда католической церкви) и завел множество знакомств среди интеллектуалов и людей искусства. После разгрома 1527 г. оставив Рим, жил последовательно в Венеции, Вероне и Тревизо, полностью посвящая себя поэзии и философии. Последние годы жизни жестоко страдал от подагры.

281

Ср. характеристику Лоренцо Великолепного у Макиавелли: «Этот его образ жизни, его удачливость и мудрость были известны не только итальянским государям, но и далеко за пределами Италии, и у всех вызывали восхищение… которое ежедневно возрастало из-за неизменной его мудрости. Ибо в обсуждении тех или иных вопросов он бывал красноречив и силен доводами, в решениях благоразумен, в осуществлении решений быстр и смел… А между тем он был весьма склонен к любовным наслаждениям, любил беседу с балагурами и остряками и детские забавы более, чем это, казалось бы, подобало такому человеку: его не раз видели участником игр его сыновей и дочерей. Видя, как он одновременно ведет жизнь и легкомысленную, и полную дел и забот, можно было подумать, что в нем самым немыслимым образом сочетаются две разные натуры» (История Флоренции. VIII, 36. Пер. Н. Рыковой).

282

Федерико I Гонзага (1441–1484) – маркиз Мантуи с 1478 г., отец герцогини Элизабетты. Как до восшествия на престол был наемным кондотьером в войсках Миланского герцогства, так и в ранге самостоятельного правителя продолжал участвовать во всех его военных предприятиях. Умер от огорчения, когда отвоеванный им для Милана у Венеции город Азола при заключении мира был ей возвращен.

283

Николо Леонико (1456–1531) – гуманист; происходил из семьи греков-эмигрантов из Эпира. Преподавал греческий язык и философию в Падуанском университете, автор нескольких философских диалогов на латыни.

284

Агостино Фольетта (1450-е – 1527) – генуэзский нотариус, активный участник внутригородской политической борьбы. Изгнанный из города в 1507 г., выехал в Рим, где стал секретарем папы Юлия II. При нем, а также при Льве Х и Клименте VII, оказывал немалое влияние на внешнюю политику Папского государства, будучи проводником имперского влияния. Это не спасло его от пыток и ограбления в дни разгрома Рима 6–8 мая 1527 г., а три недели спустя он был убит на улице случайной пулей ландскнехта.

285

Джованни ди Кардона (катал. Жоан де Кардона; ок. 1470–1512) – испанский военный и чиновник, выходец из знатного каталонского рода. Родился на Сицилии, которой от имени арагонской короны управлял его дядя. В 1499–1503 гг. кондотьер на службе Чезаре Борджиа, в 1503–1504 гг. участник франко-испанской войны за обладание Неаполем. В 1509 г. назначен испанским губернатором Калабрии. В 1512 г. был тяжело ранен в битве при Равенне и вскоре умер.

286

Сантакроче – римский род, первоначально купеческий, который в XII в. получил рыцарское достоинство и постепенно, с помощью мифической генеалогии, приобрел репутацию знатного и древнего, восходящего якобы к Публию Валерию Публиколе, одному из «отцов» Римской республики. Изгнанные в 1480 г. из Рима за убийство политического противника (убийцей был дед Альфонсо Сантакроче, Просперо), в начале XVI в. вернулись и восстановили свое высокое положение. О самом Альфонсо, впрочем, почти ничего не известно.

287

Франческо Алидози (1455–1511) – секретарь кардинала Джулиано делла Ровере (будущего папы Юлия II), при его понтификате стал кардиналом и епископом Павии, с 1508 г. – папский легат в Болонье, где правил с большой жестокостью, казнив несколько десятков сторонников свергнутого рода Бентивольо. Имея большое влияние на папу (молва приписывала им гомосексуальную связь), открыто и непримиримо враждовал с племянником папы, герцогом Урбино Франческо Мария делла Ровере, причем папа брал обычно сторону Алидози, защищая его от любых обвинений. В 1511 г. восстание в Болонье против Алидози привело к реваншу партии Бентивольо и оккупации города французами. Оправдываясь в потере города, кардинал попытался обвинить Франческо Мария в измене. Кончилось тем, что Франческо Мария убил легата и был прощен папой. Упоминание Алидози в этом месте кажется анахронизмом; в марте 1507 г., когда происходили описываемые здесь беседы, он еще не был легатом в Болонье.

288

Альфонс I Великодушный (1396–1458) – король Арагона и Сицилии из династии Трастамара, в 1420 г. получивший от бездетной королевы Джованны II наследные права на неаполитанский престол. До 1442 г. вел почти беспрерывные войны с претендентами из Анжуйской династии. Утвердившись в конце концов в Неаполе, сохранил за собой только Неаполитанское королевство, отдав Арагон и Сицилию своему брату Хуану. Сам не отличавшийся образованностью, прославился как покровитель наук и искусств. Годы его правления на века остались в памяти неаполитанцев как лучший период в истории их города.

289

Чериньола – город в Апулии. 28 апреля 1503 г. здесь состоялось сражение между испанским войском под командованием Гонсало де Кордова и французским, во главе с королем Людовиком XII. Французы потерпели поражение, потеряв до трети своего войска.

290

Уго де Кардона – испанский военный, родной брат Жоана де Кардона (см. примеч. 285). Убит в битве при Павии (1525).

291

Оттавиано Убальдини делла Карда (1424–1498) – сын кондотьера Бернардино Убальдини и Ауры, сестры герцога Федерико да Монтефельтро. Рано потеряв отца, воспитывался при урбинском дворе. Стал советником и телохранителем молодого герцога Гвидобальдо. С хорошим политическим умом сочетал сильную приверженность к астрологии, был знатоком классической литературы и ценителем искусства. Именно он отвечал за пополнение блестящей герцогской библиотеки и строительство дворца в Урбино.

292

Антонелло да Форли (1420-е – 1482) – наемный кондотьер, родом из крестьян, отличавшийся храбростью и предприимчивостью; в годы службы Папскому государству командовал всей его конницей.

293

Кастеллан – начальник гарнизона замка или крепости.

294

Сан-Лео – крепость во владениях герцогов Урбино, расположенная на почти неприступной скале. Еще в раннем Средневековье не раз выдерживала длительные осады. Весной 1502 г. кастеллан Джованни Скамильоне сдал ее войскам Чезаре Борджиа, но в том же году сторонники Гвидобальдо ее отвоевали. В январе 1503 г. была вновь осаждена Борджиа; на этот раз осажденные, во главе с кондотьером Латтанцио да Бергамо, нанося осаждающим большие потери, продержались до августа, когда смерть папы Александра VI лишила Чезаре его главной опоры, и восставшее население герцогства восторженно встретило вернувшегося Гвидобальдо.

295

О Камилло Палеотто (Палеотти) см. примеч. 253. На самом деле высказывание заимствовано у Цицерона (Об ораторе. II, 67), который комментирует его следующим образом: «Такие остроты бывают и глуповатыми, но часто именно поэтому и смешными; и они годятся не только для скоморохов, но порой и для нас» (пер. Ф. Петровского).

296

Источник: Цицерон. Об ораторе. II, 67. Публий Корнелий Сципион Назика (ок. 230 – после 171 г. до н. э.) – римский политик и военачальник, консул 191 г. до н. э. О Квинте Эннии см. примеч. 80. «Вызывать его снизу». – Мессер Бернардо представляет римский частный дом, не имевший второго этажа, как что-то подобное средневековому итальянскому дому, похожему на крепость, с маленькими окошками над входом.

297

Кастильоне мог знать нескольких аристократов и церковных деятелей из разветвленного испанского рода Карильо, носивших имя Алонсо. Слова «у себя в Испании» как будто намекают на то, что этот Алонсо выполнял какие-то поручения в Италии и был известен в том числе при урбинском дворе. О том, какая именно из знатных дам из фамилии Боадилья здесь упомянута, комментаторы тоже строят различные догадки. Возможно, имеется в виду Беатрис Бобадилья-и-Оссорио (1462–1501), фрейлина королевы Изабеллы Кастильской, тайная любовница короля Фердинанда, которую Изабелла удалила от двора, выдав замуж за правителя острова Гомера в Канарском архипелаге. Здесь Беатрис стяжала себе мрачную славу жестоким притеснением, массовыми казнями и обращением в рабство коренных жителей Канар. По отзыву современника, это была «женщина безжалостная, жестокая, кровожадная, самолюбивая, грабительница, нимфоманка, отравительница, торговка людьми: госпожа Виселица-и-Нож». Если речь здесь идет именно об этой госпоже Бобадилья в ее «звездную» пору, то Алонсо, чтобы произнести свою дерзкую фразу, не рискуя головой, должен был иметь безусловную поддержку со стороны королевы.

298

Паоло Джовио передает другой подобный анекдот о Рафаэле. Однажды некая знатная дама пришла посмотреть на фигуры мифологических персонажей, написанные Рафаэлем под портиком в саду знаменитого римского банкира Агостино Киджи. Там были несколько фигур богинь и граций, а также нагие фигуры циклопа Полифема и Меркурия. Осмотрев и похвалив все с видом искушенного ценителя, дама наконец сказала: «Эти фигуры, без сомнения, превосходны; но не будете ли вы так добры пририсовать красивую розочку или лист на срамном месте у Меркурия?» – «Простите меня за неосмотрительность, синьора, – сказал Рафаэль. – Но почему вы не сказали, чтобы я сделал то же самое у Полифема, которого вы только что так расхвалили?» (Paolo Giovio. Lettere volgari. Venezia, 1560. Ff. 14–15).

299

Заимствовано у Цицерона (Об ораторе. II, 69).

300

Там же.

301

Шелковая или хлопчатобумажная ткань с блестящим цветочным узором по матовому фону.

302

Рафаэлло де’ Пацци (1471–1512) – флорентийский аристократ, выросший в изгнании после неудачи заговора его семейства против власти Медичи (1478). Служил наемным кондотьером у Чезаре Борджиа, затем у папы Юлия II. Убит в битве при Равенне (1512).

303

В Мессине (Сицилия), столице Сицилийского вице-королевства в составе испанской монархии, находился один из приоратов рыцарского ордена госпитальеров; офицеры ордена одновременно числились на испанской службе. Комментатор В. Чан называет имя этого приора – Педро де Акунья (как и упомянутому выше Рафаэлло де’ Пацци, ему суждено было погибнуть в битве при Равенне).

304

«Эта бумага да будет отдана той, что является причиной моих мучений» (исп.).

305

Одежда из ткани темно-розового цвета отличала представителей флорентийской знати. Макиавелли передает, что, когда Козимо Медичи упрекнули в изгнании из города порядочных граждан, он ответил: «Порядочного гражданина делают две меры розовой ткани» (История Флоренции. VII, 6).

306

Можно понять, что собеседник слыл малообразованным или не очень умным, поэтому в одежде ученого его скорее приняли бы за кого-то другого.

307

Малоизвестный представитель изгнанного из Флоренции рода, подобно упомянутому выше Рафаэлло, служивший наемником.

308

О Франческо Алидози см. примеч. 287. Шутка заключается в двусмысленности. «Saio», в наиболее употребительном значении, – ряса, признак духовного сана. «Saio d’arme» – камзол, надевавшийся поверх кольчуги или кирасы. Но Джаннотто делает из этого слова метафору: «saio d’arme» у него – «военная ряса». И для этого противоречивого одеяния не найти тканей более контрастных и кричащих расцветок, чем абсолютно противоречащие друг другу благочестивые слова и безбожные, бесстыдные поступки кардинала.

309

Уменьшительной форме имени Бартоломео – Мео – в народной речи и фольклоре придавалось нарицательное значение: балда, дурачок, простофиля. Антонио Риццо (1430–1499) – видный венецианский скульптор и архитектор; преданный суду по обвинению в растрате, бежал из Венеции в Чезену (город, ближайший к Форли), где и умер.

310

Stalla – конюшня, стойло.

311

Антонио Торелло (Торелли; ум. 1536) – личный камергер пап Юлия II и Льва Х.

312

Джован Лука Кастеллини да Понтремоло (ок. 1445–1510) – занимая должность судьи в Ферраре, был замечен герцогом Эрколе д’Эсте и приближен ко двору, долгое время выполнял важные дипломатические поручения. В 1508 г. рукоположен в епископы г. Реджо. В том же году папа Юлий II вызвал его в Рим и назначил аудитором Апостольского трибунала.

313

Доменико далла Порта. – Источники указывают среди аудиторов Роты этого периода единственного человека с этим именем: Доменико Яковаччи (1444–1527), который в 1506 г. был назначен ее деканом, в 1511 г. стал епископом, в 1517 г. – кардиналом. В сентябре 1526 г. от имени Святого престола вел переговоры с захватившими Рим войсками Помпео Колонны; в признательность за это получил звание казначея коллегии кардиналов. Умер вскоре после разграбления Рима немецкими ландскнехтами в мае 1527 г.

314

Rota – колесо (ит.). Папский трибунал имеет название «Апостольская Рота» потому что первоначально заседал в круглом зале, где члены сидели по кругу, как крепятся спицы в колесе.

315

Латино Джовенале де Манетти (1486–1553) – выходец из римской дворянской семьи. Будучи личным секретарем Бернардо Биббиены, при понтификате Льва Х, когда Биббиена стал кардиналом, сделал при папском дворе карьеру дипломата и эмиссара по важным поручениям. Среди прочих обязанностей в 1534 г. был назначен комиссаром по древностям Рима, что включало в себя охрану древних руин, надзор за раскопками и вывозом находок. Его собственная коллекция насчитывала не менее шестидесяти римских бюстов. Был также канцлером римского сената и занимал другие заметные посты в городской иерархии.

316

Этот поединок запомнился современникам. Его описывает, в частности, в своем «Рассуждении о дуэлях» французский писатель Пьер де Брантом (ок. 1540–1614): «Великий Магистр де Шомон, королевский наместник в герцогстве Миланском, также разрешил дуэль двум испанцам, попросившим его об этом… Один из них был сеньор Перальта, служивший прежде у французского короля… а другой – капитан Алдана. Они бились верхом, с посадкой по-мавритански, у каждого была рапира, кинжал и три дротика. Секундантом Перальты был другой испанец, а секундантом Алданы – благородный капитан Молар. Тогда выпало так много снега, что поединок был устроен в Парме на площади, с которой счистили весь снег, и, кроме снега, не было никакого другого барьера; каждый из сражавшихся исполнил свой долг отменно. Наконец месье де Шомон, который сам назначил место и был судьей, повелел им прекратить, воздав каждому равную честь». Капитана Луиса Гальего де Перальту с Кастильоне связывали долгие дружеские отношения; в одном из своих писем 1521 г. он называет его «твердым и мужественным человеком». В 1526 г. он, уже в звании полковника, погиб в битве при Фрозиноне.

317

Маэстро Марко Антонио – урбинский врач, которого считали помутившимся в рассудке из-за его странных проектов и увлечений: например, он написал собственную «книгу законов», которую считал более совершенной, чем все законы, бывшие в ходу в его время. Кастильоне вспоминает об этом персонаже в одном из писем 1524 г. Как видим, пробовал он силы и на драматургическом поприще.

318

Имя Боттоне созвучно со словом «bottone» («пуговица»).

319

Под именем Славонии в Средние века подразумевались территории на Балканах между реками Савой, Дравой, Сутлой и Дунаем.

320

Виселица делалась из трех бревен.

321

Андреа Кошья (или Косса) – неаполитанский дворянин, служивший в войске герцогства Миланского. Был известен как даровитый музыкант-лютнист и певец.

322

Кардинал Джованни Медичи, будущий папа Лев Х, секретарем которого был Биббиена.

323

Бьяджино Кривелло – капитан арбалетчиков правителя Милана Лудовико Сфорца, исполнитель его «щекотливых» поручений, отец его любовницы Лукреции Кривелли.

324

Более цветисто этот эпизод рассказывает Маттео Банделло в своих «Новеллах» (III, 26).

325

Губернатор Рима (Præfectus Urbis) имел высшую судебную и полицейскую власть в городе, отвечал также за благотворительность и заботу о бедных. Мог назначаться как из духовных лиц, так и из мирян.

326

Вероятно, кардинал Франческо Борджиа (1432 или 1441–1511), сын папы Каликста III.

327

Кардинал Галеотто Франчотти делла Ровере (см. примеч. 212).

328

Луиджи Арагонский (1474–1519), внук неаполитанского короля Ферранте I от его внебрачного сына Энрико. Оставшись в возрасте восемнадцати лет вдовцом, сделан кардиналом в 1494 г. в результате соглашения о политическом союзе между папой Александром VI и наследником Ферранте, Альфонсо II. В 1501 г. вместе со свергнутым королем Федерико (братом Альфонсо, правившим с 1495 г.) последовал во Францию в изгнание, но в 1503 г. вернулся в Рим, где занял высокое положение при новом папе Юлии II. В 1510 г. запятнал себя злодеянием, всколыхнувшим всю Италию: не терпя «бесчестия» – второго брака своей рано овдовевшей сестры Джованны, герцогини Амальфи, с человеком более низкого сословного статуса, подстроил убийство Джованны, ее супруга и малых детей.

329

Банки – квартал на правом берегу Тибра, начинающийся от моста Святого Ангела и в прежнее время занятый преимущественно банковскими конторами. Соответствует современным улицам Банки Векки, Банки Нуови, Банко ди Санто Спирито и др.

330

Барджелло – полицейский начальник.

331

Церковь Свв. Цельса и Юлиана, выходит на нынешнюю Виа дель Банко ди Санто Спирито.

332

Сведений об этом персонаже не сохранилось. Беккаделли – дворянский род из Болоньи, одна из ветвей которого – потомки поэта и гуманиста Антонио Беккаделли, по прозвищу Панормита (1394–1471), создателя Неаполитанской академии – жила в Неаполе.

333

Боккаччо. Декамерон. VIII, 3, 6 и 9.

334

Там же. VII, 1–9; VIII, 4 и др.

335

Гайо Понцио Калогеро (ок. 1460–?) – уроженец Мессины, изучавший право в Падуанском университете с 1479 по 1488 г. После окончания курса (неизвестно, насколько успешного) пробыл еще два года в Венеции, завязывая знакомства в здешнем культурном кругу и пытаясь добиться благоволения знатных особ. В 1490 г. вернулся на родину, после чего следы его теряются. Автор стихов, в основном любовных, имевших недолгий успех (они сохранились в рукописях). Судя по всему, в своем затянувшемся студенчестве Понцио не мог рассчитывать на достаточную материальную поддержку родителей, и розыгрыши вроде описанного были для него способом прокормиться.

336

Пьеде (стопа) – старая мера длины, в разных итальянских городах и регионах колебавшаяся от 29 до 52 см.

337

Гонелла и Мельоло – придворные шуты герцогов Мантуи.

338

Биббьена называет фра Мариано «нашим», поскольку тот долгое время состоял при дворе Медичи.

339

Боккаччо. Декамерон. III, 6.

340

Там же. VII, 7.

341

Там же. VII, 8.

342

Комментатор «Придворного» В. Чан предполагает, что на воротах могли быть изображения козлов и других рогатых животных. Но это имело бы смысл, если бы синьора Боадилья была замужем и изменяла мужу. Если же в этом и предыдущем случаях имеется в виду синьора Беатрис Бобадилья-и-Оссорио (см. примеч. 297), то она проживала в столице еще незамужней. Судя по контексту, речь может идти о фаллосах, крылатых или в виде рыб, обычном сюжете обсценных рисунков на стенах в романских странах, где эта традиция восходит еще к римским временам.

343

Сказано, конечно, иронически. Недолгая жизнь болезненного Гаспаро Паллавичино не была отмечена особенными военными подвигами.

344

По сказаниям мифологов, в частности Овидия (Метаморфозы. XI, 1–41), фракийские менады растерзали Орфея в вакхическом исступлении.

345

В оригинале: dandoci… una licenzia braccesca. Браччо да Монтоне, по прозвищу Браччо Фортебраччо («Сильная Рука»; 1368–1424) – кондотьер, во главе личного наемного войска служивший многим итальянским монархам. Смертельно ранен при осаде г. Аквилы. Поговорка обыгрывает как прозвище кондотьера, так и его известную склонность к безудержному насилию.

346

Авл Геллий. Аттические ночи. I, 1. Впрочем, у Геллия указана другая длина стадия – 600 стоп; причина этого разночтения нам неясна. На самом деле Олимпия находится не в Ахайе, а в другой греческой области – Элиде.

347

То есть обнаженной.

348

Исмаил I Сефеви (1487–1524) – шахиншах Персии с 1502 г., основатель династии Сефевидов. Интерес европейцев к Персии в годы правления Исмаила резко вырос, что было далеко не случайно. Военные успехи молодого шаха и быстрое расширение его державы позволяли видеть в Персии сильный противовес Османской империи. В контексте разговора персидский придворный обиход мог быть интереснее упомянутого здесь же турецкого по причине более свободного общения с женщинами.

349

Т. к. это было бы для него слишком низким занятием.

350

Греческий миф о скульпторе Пигмалионе, который создал прекрасную девушку из слоновой кости и влюбился в нее. По его молитве Афродита оживила статую, и та стала его женой и родила ему детей.

351

В «Государстве» Платона те женщины, что причислены к классу стражей, разделяют службу со стражами-мужчинами. «<Сократ:> <…> Считаем ли мы, что сторожевые собаки-самки должны охранять то же самое, что охраняют собаки-самцы, одинаково с ними охотиться и сообща выполнять все остальное, или же они не способны на это, так как рожают и кормят щенят, и значит, должны неотлучно стеречь дом, тогда как на долю собак-самцов приходятся все тяготы и попечение о стадах? <Главкон:> Все это они должны делать сообща. Разве что мы обычно учитываем меньшую силу самок в сравнении с самцами. <Сократ:> А можно ли требовать, чтобы какие-либо живые существа выполняли одно и то же дело, если не выращивать и не воспитывать их одинаково? <Главкон:> Невозможно. <Сократ:> Значит, раз мы будем ставить женщин на то же дело, что и мужчин, надо и обучать их тому же самому» (451d – e / Пер. А. Егунова).

352

Скепсис синьора Гаспаро заходит слишком далеко даже для его века. Ренессансная Италия имела перед глазами примеры женщин, не только управлявших городами, но и явивших примеры недюжинной воинской отваги. Большую известность в этом отношении получили графиня Катерина Сфорца, владетельница Форли, которая в 1499 г. решилась на практически безнадежную оборону города от далеко превосходящих войск Чезаре Борджиа, и графиня Костанца д’Авалос, правительница острова Искья, в 1503 г. успешно оборонявшая его от французского флота.

353

Из дальнейшего хода беседы будет яснее, что синьор Гаспаро придерживается в целом аристотелевского взгляда на женщину, подчас прямо цитируя Стагирита. Но в данном случае он заходит намного дальше: Аристотель, убежденный в природном несовершенстве женщин, однако, не относит рождение женщин к «ошибкам природы», но связывает зачатие мужского или женского плода с климатическими, погодными и возрастными факторами (О возникновении животных. IV, 1).

354

В оригинале: «operazion» («дело»), перевод греческого «ἔργоν». Снова используется аристотелевская терминология. Приведем в качестве комментария разъяснение современного ученого: «Деятельность, как поясняет Аристотель, в известном смысле можно уподобить цели, т. е. тому, „ради чего“ существует способность, „ибо как цель выступает дело, а делом является деятельность, почему и имя деятельность“ (ἐνεργεία) производится от имени „дело“ (ἔργоν) и по значению приближается к „осуществленности“ (ἐντελεχείαν) (Метафизика. IX, 8, 1050a). Эти термины – энергейя, эргон и энтелехия (от слова „телос“ – цель, конец), – как видим, самим Аристотелем характеризуются как родственные по смыслу. Иногда Аристотель соотносит потенцию с энтелехией, иногда же – с энергией… Тезис о приоритете деятельности (действительности) над способностью (возможностью) с точки зрения сущности очень важен для научной программы Аристотеля. Этот тезис полностью согласуется с аристотелевским учением об онтологическом первенстве формы по сравнению с материей. Нетрудно видеть, что положение о приоритете действительности над возможностью представляет собой философское выражение глубокого убеждения Аристотеля в том, что высшее не может возникать из низшего, что из хаоса самого по себе никогда не родится космос, из лишенного смысла – смысл, из материи – форма» (Гайденко П. История греческой философии в ее связи с наукой. Изд. 2-е. М.: Либроком, 2009). Те ограничения, которые искусственно связывали, ограничивали активность средневековой женщины, не давая полностью проявиться ее способностям, синьор Гаспаро принимает за ее «дело» и «осуществление».

355

Действительно, первым в ряду признаков «способного» человека у Аристотеля названо «более гибкое и мягкое тело», впрочем без всякой отсылки к женщинам (Физиогномика. B28). Но при этом именно Аристотель в своих сочинениях проводит идеи, милые сердцу синьора Гаспаро. «Прекраснее добродетели и деяния лиц лучших по своей природе, так, например, добродетели мужчин выше, чем добродетели женщин» (Риторика. I, 9); «женственность следует рассматривать как некий природный недостаток» (О возникновении животных. IV, 6); «мужчины… вообще, лучше» (Физиогномика. A5). В «Физиогномике» признаки у мужчин, которые Аристотелю кажутся женскими (безволосая грудь, невыпуклые коленки), говорят о пороках; в том же духе оцениваются и животные, относимые к «женственному» типу: «коварны и трусливы», «слабодушны, вороваты и лукавы» и т. п.

356

В оригинале: «effetti», т. е. следствия, результаты определенных причин. Вероятно, здесь это слово соответствует аристотелевскому термину «энтелехия» («осуществление»; см. примеч. 354).

357

В дошедших до нас фрагментах «Рапсодической теогонии», приписываемой Орфею, читаем: «Зевс стал первым, и Зевс – последним, яркоперунный. / Зевс – глава, Зевс – середина, все происходит от Зевса. / Зевс мужчиною стал, и Зевс – бессмертною девой» (фр. 168 / Пер. А. Лебедева).

358

Ср.: Книга Бытия, 1: 27: «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их».

359

В некоторых из т. н. «Орфических гимнов» подчеркивается андрогинная природа воспеваемых божеств. См. гимны IX (Селене), Х (Природе), XXXII (Афине).

360

Аристотель. О возникновении животных. I, 20.

361

Псевдо-Аристотель. Проблемы. IV, 10.

362

Отношение формы и материи – одна из тем I книги «Метафизики» Аристотеля.

363

Ср.: Аристотель. О возникновении животных. IV, 6: «…У людей мужской пол сильно отличается от женского теплотой своей природы… [Женщины] слабее и холоднее по природе, и женственность следует рассматривать как некий природный недостаток» (пер. В. Карпова).

364

Маньифико напоминает слова из пасхального богослужения: «О, счастливая вина, которая заслужила такого и столь великого Искупителя!» (Римский миссал, навечерие Пасхи, гимн «Да ликует сонм ангелов!»).

365

Иероним Стридонский, покинув Рим и поселившись в 386 г. в Вифлееме, возглавил там маленькую общину из знатных и образованных римлянок, ставших его духовными дочерьми и ученицами. Некоторым из них (Павле, Евстохии, Марцелле и др.) он посвятил пышные посмертные панегирики.

366

Ср.: Евангелие от Матфея, 6: 1–5, 16–17.

367

«Если не в чистоте, то хотя бы с предосторожностью» (лат.). Это изречение, происходящее из неизвестного источника (его приписывали то Соломону, то апостолу Павлу), в Средние века широко использовалось как практическое наставление для католического клира, тяготившегося обязательным целибатом. Приведем, например, свидетельство из «Деяний первосвященников церкви Гамбургской» хрониста Адама Бременского (XI в.): «Мы часто слышали, как наш архиепископ Адальберт, побуждая своих клириков к воздержанию, говорил: „Я предупреждаю вас, прошу, приказываю: отрешитесь от пагубных связей с женщинами; или же если вам не удается удержаться от них (что есть дело совершенных), то, по крайней мере, имейте стыд и уважайте узы брака, согласно сказанному: Если не в чистоте, то хотя бы с предосторожностью“». (Т. е. архиепископ фактически позволял клирикам иметь тайные сожительства, предостерегая от связей разве что с замужними женщинами, да и то лишь из опасения скандалов.)

368

В оригинале употреблено слово «cotica», обычно означающее свиную кожу.

369

Октавия Младшая (69–11 гг. до н. э.) – сестра Октавиана Августа. Вскоре после смерти первого мужа была выдана замуж братом за его тогдашнего союзника Марка Антония. Будучи оставлена Антонием, после его гибели воспитывала вместе собственных детей от первого брака, совместных детей, прижитых с Антонием, и его детей от прежних жен. В памяти современников осталась примером преданности, благородства и традиционных римских добродетелей.

370

Порция (ум. 42 г. до н. э.) – жена Марка Юния Брута, убийцы Цезаря. Покончила с собой, узнав о гибели мужа в битве при Филиппах.

371

Гайя Цецилия, жена пятого римского царя Тарквиния Древнего (по преданию, правил в 616–579 гг. до н. э.). В римском предании предстает как образцом домовитости и трудолюбия, так и мудрой обладательницей даров предвидения и врачевания.

372

Корнелия (II в. до н. э.) – дочь Публия Корнелия Сципиона Африканского, мать знаменитых братьев Гракхов. Оставшись после смерти мужа с одиннадцатью детьми, дала всем им прекрасное воспитание и образование.

373

Царица Саломея-Александра, супруга сначала царя Иудеи Аристобула I (104–103 гг. до н. э.), а после его смерти – царя Александра Янная (правил в 103–76 гг. до н. э.). К моменту смерти последнего была не моложе шестидесяти лет, а оба ее сына были давно взрослыми.

374

Речь идет о самоубийстве жен и сестер понтийского царя Митридата VI Евпатора перед сдачей римлянам крепости Фарнакия (71 г. до н. э.), где они находились. Митридат, бежавший после поражения, послал в Фарнакию преданного евнуха умертвить его жен, Беренику и Мониму, и двух сестер. По сообщению Плутарха, они встретили смерть неодинаково. Жены беспрекословно дали себя убить. «О незамужних сестрах царя рассказывают, что если одна из них выпила яд с громкой бранью и отчаянными проклятиями, то у Статиры не вырвалось ни одного злого или недостойного ее слова; напротив, она воздавала хвалу своему брату за то, что, сам находясь в смертельной опасности, он не забыл позаботиться, чтобы они умерли свободными и избегли бесчестия» (Плутарх. Лукулл. 18. Пер. С. Аверинцева).

375

Римские историки, описывая взятие Карфагена римской армией в 146 г. до н. э., подчеркивали контраст между поведением Гасдрубала, предводителя карфагенского войска, и его жены в последние часы перед окончательным падением города. Во все время войны проявлявший непомерное хвастовство и наглость перед противником и жестокость по отношению к согражданам, Гасдрубал в критический момент покинул семью и немногих оставшихся соратников и бежал к римлянам, прося пощады. Тогда его жена, надев на себя лучшую одежду и украшения, призвала на мужа кару богов, после чего зарезала обоих малолетних сыновей и бросилась в огонь (Полибий. Всеобщая история. XXXVIII, 8; Аппиан. Римская история. VIII, 131).

376

Гармония была дочерью царя Сиракуз Гелона (III в. до н. э.), сына Гиерона. Валерий Максим передает, что, когда во время гражданской распри в Сиракузах восставшая толпа предала смерти царскую семью, кормилица Гармонии, желая ее спасти, уговорила другую девушку надеть одежды царевны и выйти к убийцам. Та согласилась и была убита, не открыв, кто она. Гармония, узнав об этом и пораженная такой верностью, не стала скрываться и тоже приняла смерть. В книге Валерия Максима история о Гармонии соседствует с рассказом о жене Гасдрубала (III, примеры 8 и 9), и Маньифико, несомненно, спутал одну с другой.

377

Отсылка к истории о женском упрямстве, распространенной в Тоскане и вошедшей в поговорку. Некий человек просил жену сделать ножом прорезь в кожаной одежде, но она стала настаивать, что ее надо делать ножницами. Разгорелся спор, перешедший в ссору, а затем в драку, в ходе которой муж кинул жену в колодец. Она и оттуда кричала ему: «Нет, ножницами!», а когда захлебнулась, прежде чем окончательно утонуть, сделала знак рукой, изображая ножницы.

378

Корнелий Тацит (Анналы. XV, 51) представляет Эпихариду, наложницу одного из участников заговора, не просто осведомленной, но одной из ключевых фигур дела. Впрочем, возможно, что после ее смерти (она сумела удавиться перед второй серией пыток) заговорщики-мужчины, отводя вину от себя, в своих показаниях приписывали ей большее значение, нежели она в реальности имела.

379

Это предложение – прямая цитата из рассказа Тацита (Анналы. XV, 57).

380

Гетера Леэна (это имя означает «львица»), подруга Гармодия и Аристогитона, возглавивших заговор против афинских тиранов Гиппия и Гиппарха. О ней рассказывают Плутарх в трактате «О болтливости» и Павсаний в «Описании Эллады».

381

Валерий Максим. Достопамятные деяния и изречения. II, 6, 7–8. Секст Помпей Магн (75–35 гг. до н. э.) – римский военачальник, участник гражданских войн, сын Гнея Помпея Магна (см. примеч. 137). С 45 г. до н. э. возглавлял силы помпеянцев в борьбе против войск Цезаря в Испании, в 43 г. овладел Сицилией, в 42–40 гг. организовал морскую блокаду Италии. По условиям мирного договора 40 г. получил власть проконсула на всех захваченных им территориях. Но война вскоре возобновилась, и в 36 г. до н. э. Помпей, потерпев поражение от войск Октавиана Августа, оставил Сицилию. Переправившись в Малую Азию, потерпел здесь поражение от войск Марка Антония, был пленен и убит.

382

Этот рассказ почти одинаково передается Плутархом в трактатах «О женской доблести» и «Об Эроте». Кастильоне несколько расцвечивает его, делая Сината и Камму намного ниже по положению, чем Синориг (у Плутарха и убитый, и убийца равно знатны и находятся в родстве), и вводя, таким образом, тему сопротивления неправедному произволу сильного. Вымышлены им также патетические монологи Каммы. За два года до печатно-го издания «Придворного» эта история в почти тождественном виде появилась в книге «О происхождении народных пословиц» венецианского медика Алоиза Чинцио деи Фабрици, – что, вероятно, было одним из случаев плагиата, заставивших Кастильоне поторопиться с напечатанием своей книги (см. «Вступительное слово…»).

383

Мавры – здесь: корсары из Алжира, Туниса и Марокко (объединяемых ниже под именем Барбарии), которые часто нападали на торговые суда христианских стран как в открытом море, так и у самых берегов Италии.

384

Взгляд на античных богинь как на обожествленные исторические личности проводит, в частности, Боккаччо в своем сочинении «О знаменитых женщинах», которым активно пользуется Кастильоне.

385

Сивиллы – в античной мифологии вдохновленные божеством пророчицы. Упоминаются у Гераклита, Платона и многих поздних авторов. Для римской, а затем средневековой европейской культурной традиции особенно важен легендарный образ сивиллы Кумской. Она жила, по преданию, в Кумах (греческой колонии поблизости от Неаполя) и записывала свои предсказания на древесных листьях; по Вергилию, она предсказала Энею великое будущее его рода. Ей приписываются т. н. Сивиллины книги, в которых ранние христиане видели пророчества о пришествии Христа и прекращении идолопоклонства. В Средневековье сивилл почитали своего рода «пророчицами язычников», ставя в параллель пророкам Библии.

386

Аспазия (470 – ок. 400 г. до н. э.) – возлюбленная Перикла, имевшая на него значительное влияние, мать его сына Перикла Младшего. По мнению многих, до связи с ним была гетерой.

387

Диотима из Мантинеи – мудрая жрица, персонаж диалога Платона «Пир», возможно вымышленный. Сократ называет ее своей наставницей в «том, что касается Эроса», имея в виду философию любви, которую он излагает в диалоге (Пир. 48d).

388

Никострата – в римской исторической мифологии мать царя Аркадии Эвандра, поселившегося в Италии и основавшего город Паллантий на месте будущего Рима. Ей приписывается создание латинской азбуки на основе греческой. Отождествляется с римской богиней чадородия Карментой.

389

Согласно византийскому словарю Суды, это была Миртида (VI в. до н. э.), поэтесса из Беотии, известная лишь по небольшому обращенному к ней стихотворению Коринны (см. примеч. 390). Впрочем, в нем говорится лишь о состязании Миртиды с Пиндаром, а не о «поэтическом наставничестве». Иные источники называют наставницей Пиндара саму Коринну.

390

Коринна (кон. VI – пер. пол. V в. до н. э.) – греческая поэтесса родом из г. Танагры. В эллинистическую эпоху была включена в т. н. Александрийский канон как десятая в числе поэтов-лириков. От ее сочинений сохранилось лишь несколько небольших фрагментов.

391

Сафо (ок. 630–572/570 г. до н. э.) – поэтесса, уроженка г. Митилена на о. Лесбос. Известна прежде всего любовными стихами. Уже в Античности звалась «десятой музой» (Платон) и считалась как бы олицетворением женской лирики. Распространенное мнение, что Сафо была гетерой, не подтверждается историческими источниками.

392

Эту легенду передает Плутарх в сочинении «О женской доблести».

393

Этот легендарный эпизод из ранней истории Рима приводится здесь по Плутарху (Ромул. 19–20).

394

Там же (Ромул. 17) Плутарх приводит и сказание о Тарпее, дочери начальника стражей, охранявших Капитолийский холм, которая впустила на холм сабинян, рассчитывая на награду, но была ими убита.

395

Предание возводило основание храма Венеры Лысой к борьбе римлян за освобождение своего города от захвативших его кельтов, когда якобы римлянки обрезали свои волосы, чтобы изготовить из них веревки для метательных машин. Кастильоне заимствует его у раннехристианского писателя Лактанция, упоминающего параллельно и храм Афродиты (в латинском варианте Венеры) Вооруженной в Спарте, построенный в память об участии спартанских женщин наравне с мужчинами, с оружием в руках, в обороне города от восставших илотов (V в. до н. э.). Кастильоне и второй эпизод ошибочно относит к Риму.

396

Плутарх приводит устное предание, согласно которому поводом к установлению этого празднества послужил эпизод войны Рима с латинами. Воспользовавшись ослабленным состоянием Рима, еще не оправившегося от нашествия кельтов (390 г. до н. э.), латины привели к городу большое войско и послали передать римлянам, будто они «хотят, соединив два народа узами новых браков, восстановить дружбу и родство, уже пришедшие в упадок. Итак, если римляне пришлют побольше девушек и незмужних женщин, у них с латинянами будет доброе согласие и мир, подобный тому, какой некогда они сами заключили с сабинянами. Римляне не знали, на что решиться: они и страшились войны, и были уверены, что передача женщин, которой требуют латиняне, ничем не лучше пленения. И тут рабыня Филотида, которую иные называют Тутулой, посоветовала им не делать ни того ни другого, но, обратившись к хитрости, избежать разом и войны, и выдачи заложниц. Хитрость заключалась в том, чтобы послать к неприятелям самоё Филотиду и вместе с нею других красивых рабынь, нарядив их свободными женщинами; ночью же Филотида должна была подать знак факелом, а римляне – напасть с оружием и захватить врага во сне. Обман удался, латиняне ни о чем не подозревали, и Филотида подняла факел, взобравшись на дикую смоковницу и загородив огонь сзади покрывалами и завесами, так что противнику он был незаметен, а римлянам виден со всей отчетливостью, и они тотчас же поспешно выступили и в спешке то и дело окликали друг друга, выходя из ворот. Неожиданно ударив на латинян, римляне разбили их, и с тех пор в память о победе справляют в этот день праздник» (Плутарх. Ромул. 29. Пер. С. Маркиша под ред. С. Аверинцева).

397

Это была некая Фульвия, женщина знатного происхождения, которая, услышав о заговоре от своего любовника, сразу же донесла об опасности, грозившей республике (Саллюстий. Заговор Катилины. 23).

398

Цицерон посвятил заговору Катилины и собственной борьбе с ним четыре речи, произнесенные в присутствии сената (ноябрь – декабрь 63 г. до н. э.). Некоторые авторитетные историки (например, Т. Моммзен) считают меры, принятые против заговорщиков по инициативе Цицерона, не спасением Республики, но фактическим подрывом ее институтов под видом их защиты.

399

Царь Филипп V Македонский (238–189 гг. до н. э.) осаждал Хиос в 202–201 гг., в ходе т. н. Критской войны. Этот и следующий случаи рассказаны у Плутарха (О женской доблести, 3).

400

Жители малоазийского города Эритры, расположенного на побережье Ионического моря напротив о. Хиос. Местоположение Левконии неизвестно. Описываемые события относятся, вероятно, к VII в. до н. э.

401

Плутарх. О женской доблести. 16. Маньифико, не желая оскорбить слух дам, опускает подробность: персиянки вышли навстречу мужчинам, подняв платья до пояса. Описанный случай имел место, когда Кир, будущий великий царь-завоеватель, поднял персов на восстание против мидийского царя Астиага, чьими данниками они до тех пор были.

402

Многочисленные примеры такого рода собраны Плутархом в подборке «Изречения спартанских женщин», включенной в его «Застольные беседы».

403

Осада карфагенянами Сагунта, греческой колонии в Испании, связанной союзническими отношениями с Римом (219–218 гг. до н. э.), послужила поводом к началу Второй Пунической войны. Кастильоне заключает, что женщины Сагунта сражались наравне с мужчинами, из следующей фразы Тита Ливия: «Ганнибал распорядился предавать смерти всех взрослых подряд. Приказ этот был жесток, но исход дела как бы оправдал его. Действительно, возможно ли было пощадить хоть одного из этих людей, которые частью, запершись со своими женами и детьми, сами подожгли дома, в которых находились, частью же бросались с оружием в руках на врага и дрались с ним до последнего дыхания» (История Рима от основания города. XXI, 14 / Пер. Ф. Зелинского).

404

Валерий Максим. Достопамятные деяния и изречения. VI, 1. Германское племя тевтонов было разбито Гаем Марием при Аквах Секстиевых (ныне Эксан-Прованс) в Галлии в 102 г. до н. э.

405

Амаласунта (ум. 535) – дочь короля остготов Теодориха Великого. По смерти отца, согласно его завещанию, приняла регентство в королевстве до возмужания ее сына Аталариха. Имея хорошее образование, стремилась к сохранению римского культурного наследия в королевстве. После безвременной кончины Аталариха была отстранена от власти и убита.

406

Теоделинда (ум. 628) – дочь герцога Баварии Гарибальда I. Ее первый муж, король лангобардов Аутари, был отравлен через год после их брака. Второй муж – Агилульф, герцог Туринский; после его смерти (616) осталась регентшей при малолетнем сыне Аделоальде; но когда он достиг совершеннолетия, сохранила свое определяющее влияние. Будучи крещена в католичестве, стремилась примирить лангобардов-ариан с Римской церковью; в целом проводила политику религиозной терпимости, в т. ч. по отношению к язычникам и иудеям. В 626 г. Аделоальд и его мать были отстранены от власти. Точных сведений о том, как умерла Теоделинда, не сохранилось.

407

Феодора (ок. 500–548) – жена и соправительница императора Юстиниана. Женщина низкого происхождения, с темным прошлым, она стала сначала любовницей, а затем законной женой императора и в течение всей жизни оказывала сильнейшее всестороннее влияние на его политику. Причтенная Восточной церковью к лику святых, на Западе Феодора считалась в целом одиозной личностью: Римская церковь не могла ей простить ни покровительства монофизитской ереси, ни, особенно, насильственного смещения папы Сильверия, который был отправлен в изгнание и там умерщвлен (537). С другой стороны, высокая оценка Юстиниана, высказанная Данте в его «Божественной комедии», могла склонять и к более благоприятному взгляду на его супругу.

Не менее вероятно, однако, что здесь имеется в виду другая византийская императрица Феодора (815–867), жена императора-иконоборца Феофила, после смерти мужа оставшаяся регентшей при их сыне Михаиле. Собранный по ее инициативе церковный собор восстановил иконопочитание. Правила энергично и жестко, добившись ряда военных побед и подавив опасные для единства Империи восстания. В отличие от своей более известной тезки, эта Феодора почитается в качестве святой также и Западной церковью.

408

Матильда ди Каносса (1046–1115) – обладательница Каносского домена, большого государственного объединения североитальянских земель, главная союзница папы Григория VII в борьбе с императором Генрихом IV. Продолжала борьбу с Империей и ее союзниками и после смерти Григория, положив начало двухвековому противостоянию гвельфов и гибеллинов. Последние годы жизни провела в монастыре, завещав земли, находившиеся под ее властью, Римской церкви.

409

Анна Бретонская (1477–1514) – герцогиня Бретани, дочь герцога Бретонского Франциска II. После целого ряда неудачных помолвок с разными наследными принцами Европы, призванных обеспечить независимость Бретани от французской короны, и даже заочного брака с императором Максимилианом, французское вторжение принудило ее в возрасте четырнадцати лет выйти замуж за короля Карла VIII. В 1498 г., после смерти Карла, стала женой нового короля – Людовика XII. В этом качестве вернулась к управлению Бретанью. Была замечательно образована, считалась покровительницей искусств.

410

Маргарита Австрийская (1480–1530) – дочь императора Священной Римской империи Максимилиана и Марии Бургундской. С младенчества предназначенная в жены французскому королю Карлу VIII и помолвленная с ним, жила при французском дворе до тринадцатилетнего возраста в положении заложницы; помолвка была расторгнута. В 1497 г. выдана замуж за испанского инфанта, девятнадцатилетнего принца Хуана, но уже через полгода осталась вдовой. Второй муж Маргариты, герцог Савойский Филиберт II, умер через три года. С 1507 г. и до смерти (с четырехлетним перерывом) – правительница Габсбургских Нидерландов. Имела репутацию мудрой, справедливой и дельной правительницы, много способствовавшей экономическому процветанию страны. Вместе с матерью французского короля Франциска I Луизой Маргарита сыграла ключевую роль в заключении Камбрейского мирного договора 1529 г., положившего конец кровопролитной четырехлетней войне между Империей и Коньякской лигой во главе с Францией. Избегала жестоких мер против сторонников Реформации. Будучи покровительницей наук и искусств, собрала большую библиотеку, писала стихи и музыку.

411

Изабелла I Кастильская (1451–1504) – королева Кастилии и Леона, дочь короля Хуана II, сестра короля Энрике IV Бессильного. Была провозглашена наследницей престола после бесплодного брата в порядке примирения между враждующими сторонами гражданской войны. В 1469 г. тайно вышла замуж за арагонского принца Фердинанда. В 1474 г. провозглашена королевой, а в 1479 г., после того как Фердинанд стал королем Арагона, была провозглашена уния обоих государств. В 1480 г. в Кастилии, а в 1485 г. и в Арагоне была учреждена инквизиция, сосредоточившаяся прежде всего на преследовании морисков и марранов. Уничтожив по сфабрикованным обвинениям в вероотступничестве тысячи людей, она позволила двору обогатиться за счет конфискованного имущества казненных и изгнанных. В 1492 г. из Испании были изгнаны все евреи, не принявшие католического крещения. В войне 1481–1492 гг. Фердинанд и Изабелла овладели Гранадским эмиратом. Немедленно после открытия Нового Света испанской экспедицией Колумба была начата алчная эксплуатация американских владений. С 1495 г. Испания активно участвовала в Итальянских войнах; в 1504 г. завоевала Неаполитанское королевство. В целом правление Фердинанда и Изабеллы сделало Испанию самой могущественной в военном отношении державой в Европе.

412

См. примеч. 258.

413

Л. Экштейн-Опдик считает, что автор в этом месте, возможно, говорит об Ипполите Марии Сфорца (1446–1484), жене Альфонсо II (хотя она умерла за десять лет до восшествия ее мужа на престол и, при всех своих несомненных достоинствах, королевой не была), и Изабелле, супруге последнего неаполитанского короля Федерико II (о ней ниже, примеч. 420). Но Маньифико говорит не в прошедшем, а в настоящем времени: avemo due singular regine. В описываемое время здравствовали две неаполитанские королевы, носившие одно и то же имя Джованны, мать и дочь, испанки по происхождению: Третья, вдова короля Ферранте I, и Четвертая, тетка и вдова его рано умершего внука Ферранте II (в Неаполе, как и в Испании, допускались близкородственные браки). Не обладая никакой реальной властью, они проводили время в балах и забавах, возбуждавших в народе всевозможные толки. Писать о них как о «замечательных» мантуанец Кастильоне мог разве что в угоду маркизе Мантуи Изабелле д’Эсте, внучке Ферранте I.

414

Беатриче Арагонская (1457–1508) – дочь короля Неаполя Ферранте I и Изабеллы, княгини Таранто. В 1476 г. стала женой венгерского короля Матвея Корвина, что должно было восстановить старинные династические связи Неаполя и Венгрии и обеспечить их военный союз. Активно вводила при венгерском дворе итальянские моды и вкусы, что придало ему ренессансный блеск и значительно повысило международный престиж королевства. Однако Беатриче вызывала раздражение у венгров, не прощавших ей роскоши и безграничного влияния на мужа. Поскольку она так и не родила королю законного наследника, после смерти Матвея (1490) ее положение оказалось под угрозой. Желая сохранить власть, она вышла замуж за чешского короля Владислава II, призванного венгерской знатью для правления Венгрией. Брак этот, однако, был признан недействительным, Владислав покинул новую супругу, и она оказалась в изоляции. После нескольких лет безуспешной борьбы за свои права Беатриче была вынуждена вернуться в Неаполь, к тому времени утративший независимость, где и провела последние годы жизни.

415

Изабелла Арагонская (1470–1524) – дочь короля Неаполя Альфонса II и Ипполиты Марии Сфорца. В 1489 г. вышла замуж за двоюродного брата, герцога Миланского Джан Галеаццо Сфорца, фактически отстраненного от власти своим дядей Лудовико Моро. Обладая сильным характером, не могла смириться с приниженностью своего положения, усугубляемого неприязнью со стороны Беатриче д’Эсте (см. примеч. 418), жены Лудовико. В 1494 г. узурпация власти со стороны Лудовико вызвала войну между Неаполем и Миланом, в ходе которой Джан Галеаццо в возрасте двадцати пяти лет умер, предположительно отравленный по приказу Лудовико. Изабелла дважды безуспешно пыталась привести к власти своего сына Франческо, законного наследника герцогства, что привело лишь к тому, что сына отдалили от нее. Ее брат, неаполитанский король Федерико, перед своим вынужденным отречением от престола в пользу французского короля Людовика XII пожаловал ей герцогство Бари, что было одобрено и Людовиком, который сам претендовал на герцогство Миланское и был заинтересован в удалении оттуда законных наследников. С этого времени Изабелла полностью сосредоточилась на управлении Бари, сохранив власть над ним до конца жизни в качестве вассала испанской короны, с 1504 г. овладевшей всем югом Италии. Ее дочь Бона в 1517 г. вышла замуж за польского короля Сигизмунда.

416

Изабелла д’Эсте (1474–1539) была дочерью герцога Феррары Эрколе д’Эсте и, со стороны матери, внучкой неаполитанского короля Ферранте I. Замечательно образованная, была увлеченной собирательницей скульптуры и живописи, покровительницей всевозможных людей искусства. Подолгу правила Мантуей в отсутствие мужа, маркиза Франческо II, проводившего бо́льшую часть жизни в военных походах, а после его смерти (1519) некоторое время была регентом при сыне. Герцогиня Элизабетта (сестра Франческо II) всегда поддерживала со свояченицей самые теплые отношения.

Почему любой говорящий об Изабелле в урбинском домашнем кругу вынужден делать это «сдержанно», комментаторы не поясняют. Возможно, потому, что было бы неприличным хвалить Изабеллу больше, чем присутствующую здесь ее золовку Элизабетту, которую согласное мнение всех участников беседы представляет вместилищем всех возможных добродетелей, а хвалить ее меньше было бы «почти обидой».

417

Маньифико здесь обращается к тройке мизогинов – синьору Гаспаро, синьору Оттавиано и Фризио.

418

Беатриче д’Эсте (1475–1497) – вместе со старшей сестрой Изабеллой (см. примеч. 416), воспитывалась при неаполитанском дворе, получила прекрасное образование. В 1491 г. вышла замуж за Лудовико Сфорца, регента, а затем герцога Миланского. Обладая импульсивным и сильным характером, будучи очень тщеславной, оказывала большое воздействие на политику своего мужа, сделала миланский двор самым блестящим в Италии. Как и мать, и сестра, была горячо увлечена собиранием предметов искусства и покровительствовала художникам. Умерла во время третьих родов.

419

Элеонора Арагонская (1450–1493) – дочь Ферранте I и Изабеллы, княгини Таранто. С 1473 г. – жена Эрколе д’Эсте, герцога Феррары. Во время нередких отсутствий мужа (в основном в военных целях) принимала бразды правления в государстве. В этом качестве охотно давала помилование осужденным.

420

Изабелла дель Бальцо (1465–1530) – супруга короля Неаполя Федерико II. Стала женой принца в том же году, когда ее отец, один из крупнейших магнатов королевства, обвиненный в соучастии в заговоре против Ферранте I, был брошен в тюрьму, где был вскоре убит; владения семьи при этом перешли принцу Федерико. В 1501 г., после захвата Неаполя французскими войсками и низложения Федерико, королева отправилась вместе с мужем во Францию, в «почетный плен». Когда Федерико в 1504 г. умер, она смогла выехать в Феррару под защиту племянника мужа, герцога Альфонсо д’Эсте. Старший ее сын был взят заложником в Испанию, где дожил до 1550 г., однако брак его испанские власти устроили так, чтобы в нем не осталось потомства; подобным образом было поступлено и с дочерьми. Еще два сына Изабеллы умерли подростками при неясных обстоятельствах; таким образом, все прямые наследники неаполитанского престола были устранены.

421

См. примеч. 59.

422

Томирис (VI в. до н. э.) – царица племени массагетов, в жестокой битве одержавшая победу над Киром Великим.

423

Артемизия – в Галикарнасе, греческом городе в Карии (Малая Азия), было несколько цариц, носивших это имя. Артемизия I (V в. до н. э.) в качестве вассала Персидской монархии участвовала в походе Ксеркса на Грецию, управляя отрядом кораблей, и проявила незаурядные мужество и решительность в битве при Саламине, чем вызвала восхищение как у царя, так и у противников. Артемизия III (ум. 350 г. до н. э.) – жена царя Карии Мавсола, бывшего ее родным братом. Прославилась строительством величественной гробницы для мужа, причтенной к семи чудесам света, чье название «Мавсолей» впоследствии стало нарицательным. Боккаччо в своем сочинении «О знаменитых женщинах» (один из главных источников Кастильоне по этой теме) смешивает обеих цариц; похоже, что Кастильоне заимствует этот «составной» образ, хотя в его время греческая история была известна в Италии уже намного лучше.

424

Зенобия (240 – после 274 г. н. э.) – царица Пальмиры. После убийства мужа (267), правила от лица малолетнего сына, объявив себя независимой от Рима. Вела в Пальмире большое амбициозное строительство; собрала блестящий двор, покровительствуя философам и поэтам и даже сделала некоторых из них своими мини-страми. Собрав мощную армию и пользуясь гражданскими смутами в Римской империи, совершила ряд удачных походов, на короткое время подчинила своей власти бо́льшую часть Сирии, Палестины, Малой Азии и даже Египет. Императору Аврелиану потребовалось около трех лет изнурительной войны, чтобы разгромить силы Зенобии. Об участи ее после пленения римские историки разногласят. Боккаччо (О знаменитых женщинах, гл. 100) выбирает более «счастливый» конец: отдавая должное талантам и доблести этой выдающейся женщины, римский сенат даровал ей и ее детям поместье в Тибуре (ныне Тиволи), близ знаменитой виллы Адриана, где она дожила до старости.

425

Семирамида – легендарная царица Ассирии (ее реальный прообраз – царица Шаммурамат; IX в. до н. э.). Историческая память, смешивая реальность и вымысел, приписывала ей безграничную жажду власти, завоеваний и любовных утех, а также причудливые сооружения вроде знаменитых висячих садов, причтенных к семи чудесам света.

426

Клеопатра VII (69–30 гг. до н. э.) – последняя царица Египта из династии Птолемеев. Идя к единоличной власти в Египте путем жестоких интриг против ближайших родственников, вынашивала планы создания римско-египетской монархии через брак сначала с Юлием Цезарем (брак не состоялся, но Клеопатра родила от Цезаря сына), а после его гибели – с Марком Антонием, от которого имела троих детей. Покончила, как и Антоний, жизнь самоубийством после разгрома египетского флота и войск армией Октавиана Августа (30 г. до н. э.).

427

Сарданапал – легендарный царь Ассирии. По рассказам греческих историков, Сарданапал, не покидая дворца, жил в непрерывных чувственных удовольствиях, одеваясь в женскую одежду и придавая себе во всем женственный облик.

428

Плутарх. Александр Великий. 21. Речь идет о матери, жене и двух дочерях Дария, захваченных Александром после битвы при Иссе (333 г. до н. э.). Впрочем, по сообщениям историков (Диодор Сицилийский, Квинт Курций Руф), со всеми другими плененными тогда женщинами македонские воины поступали с обычной разнузданностью.

429

Имеется в виду Сципион Африканский Старший (примеч. 108).

430

Этот эпизод, согласно Титу Ливию, имел место при захвате римлянами Нового Карфагена в Испании (XXVI, 50). Ливий не скрывает, что Сципионом в его поступке двигал военный расчет, а не чистая гуманность. Он отдал жениху девушки деньги, принесенные ее родителями в качестве выкупа за нее, «попросив» его лишь «быть другом римскому народу». В благодарность жених девушки привел в распоряжение римлян отряд в 1400 всадников.

431

Ксенократ (396–314 гг. до н. э.) – философ, ученик Платона, уроженец малоазийского г. Халкидона. Об описанном случае рассказывает Диоген Лаэрций (О жизни, учении и изречении знаменитых философов. IV, 2).

432

Ср.: Цицерон. Об обязанностях. I, 40.

433

«Благобытие» (τὸ εὖ εἶναι) – термин неоплатонической философии, перешедший затем в христианскую богословскую литературу как на Востоке (Григорий Назианзин, Псевдо-Дионисий Ареопагит, Максим Исповедник), так и на Западе (Ансельм Кентерберийский, Фома Аквинский). Последняя под ним обычно понимает жизнь разумных существ в согласии с бессмертным божественным началом, внутренне им присущим. Ср.: «Бог воплотился, чтобы Тот, Кто даровал бытие, даровал и благобытие» (Григорий Назианзин); «Бог есть… единое и Высшее Благо, Сам для Себя вполне достаточный, ни в чем не нуждающийся, в Ком все нуждаются для бытия и благобытия» (Ансельм).

434

Мессер Чезаре имеет в виду герцогиню Элизабетту, оставшуюся девственницей в браке с больным и бессильным мужем.

435

Далее (в начале главы XLV) мессер Чезаре уточняет, что это случай из его собственной жизни.

436

Эту версию передает Авл Геллий (Аттические ночи. VI, 8) со ссылкой на историка Валерия Анциата (I в. до н. э.), от «Анналов» которого сохранились лишь небольшие фрагменты. Вообще, женолюбие Сципиона было широко известно современникам.

437

Сократ любил восхищаться красивыми людьми, в частности юношами, отчего иные предполагали в нем гомосексуальные наклонности. О своей тщетной попытке соблазнить Сократа на любовную связь рассказывает в платоновском «Пире» пьяный Алкивиад: «…несмотря на все эти мои усилия, он одержал верх, пренебрег цветущей моей красотой, презрительно посмеялся над ней. А я-то думал, что она хоть что-то да значит… [но,] клянусь вам всеми богами и богинями, – проспав с Сократом всю ночь, я встал точно таким же, как если бы спал с отцом или со старшим братом» (218с. Пер. С. Апта).

438

Впрямую не опровергая прославляемую Платоном воздержность Сократа, мессер Чезаре ставит ее под вопрос, намекая на некоторый нездоровый оттенок в ней. Смысл такого поведения Сократа и сама теория платонической любви и воздержания, именно на примере юношей, подробно изложены в «Федре».

439

Валерий Максим. Достопамятные сказания. IV, 3.

440

Этот случай передает Авл Геллий (Аттические ночи. I, 8) со ссылкой на философа Сотиона: «Коринфянка Лаида… благодаря изяществу и прелестной внешности зарабатывала огромные деньги, и к ней толпами стекались со всей Греции богатые люди, но допускался только тот, кто давал то, что она попросила; просила же она чрезмерно много… К ней тайком входит известный Демосфен и просит, чтобы она отдалась ему. А Лаида потребовала десять тысяч драхм… Пораженный и напуганный такой дерзостью женщины и величиной суммы, Демосфен поворачивается и, уходя, говорит: „Я не покупаю раскаяние столь дорого“» (пер. А. Егорова).

441

В рукописной редакции здесь стояли слова, исключенные из окончательного варианта, возможно по воле Бембо, под чьим присмотром рукопись готовилась к печати: «„Да если б я знал имя этой благородной крестьяночки, – вставил мессер Пьетро Бембо, – то, честное слово, сочинил бы ей эпитафию“. – „Пусть это вас не останавливает, – ответил мессер Чезаре. – Ее звали Маддалена Бига“». Эпитафия так и не была написана.

442

Лудовико Гонзага (1460–1511) – сын маркиза Мантуи Лудовико III. Был предназначен к церковной карьере с младенчества. В 1483 г. избран епископом Мантуи, приняв кафедру после своего умершего старшего брата, но так и не был посвящен в сан. В Гадзуоло у него был замок, где Лудовико держал маленький двор, охотно принимая людей науки и искусства. Был увлеченным коллекционером археологических находок. Там, в Гадзуоло, он и умер в январе 1511 г., спустя почти полгода после случая с Маддаленой. История Маддалены настолько была важна для Кастильоне, что он ради нее допустил анахронизм: у него собеседники в 1507 г. обсуждают то, что случится лишь три года спустя.

443

В рукописной редакции после этого стоят слова: «…и бесчисленными эпиграммами».

444

Из текста остается непонятным, почему мессер Чезаре увязывает смерть крестьянки и смерть епископа и на каком основании выражает столь смелую уверенность, что подвиг девушки в ином случае был бы увековечен. Дело поясняет прозаик Маттео Банделло, нередкий гость замка в Гадзуоло в дни епископа Лудовико, более чем сорок лет спустя сделавший эту историю, с некоторыми отличиями от рассказа мессера Чезаре, сюжетом одной из своих новелл (Новеллы. I, 8). В ней он дает крестьянке имя Джулия, а о насильнике говорит, что он был одним из епископских слуг. По версии Банделло, узнав о случившемся, епископ оказался перед проблемой: церковные правила запрещали хоронить девушку на кладбище или в церкви, как самоубийцу, но и его собственным, и всеобщим желанием граждан было почтить ее память сколь возможно более торжественно. Лудовико придумал поставить на главной площади городка мраморную колонну, водрузив на нее бронзовый саркофаг с останками погибшей. Банделло пишет (1554), что эту колонну «можно видеть еще и теперь» (судя по контексту, без саркофага). Итак, слова мессера Чезаре надо понимать так, что из-за смерти епископа его проект не был осуществлен до конца.

445

Феличе делла Ровере (ок. 1483–1536) – незаконная дочь кардинала Джулиано делла Ровере, будущего папы Юлия II, от римлянки Лукреции Норманни, которую он выдал замуж за своего дворецкого. Воспитывалась в доме приемного отца. По мнению ее биографа Кэролайн Мэрфи, описываемый эпизод мог иметь место в 1493 или 1494 г., когда Феличе было от силы одиннадцать лет (Murphy, Caroline. The pope’s daughter: the extraordinary life of Felice della Rovere. Oхford University Press, 2004. P. 30). После вступления Родриго Борджиа на папский престол (1492) кардинал делла Ровере, его главный и непримиримый соперник, вынужден был бежать из Рима, спасаясь от убийц. Феличе спас кто-то из верных слуг, тогда как ее сводные сестра и брат были убиты. Наконец ее тайно вывезли по морю в Савону, где Феличе оставалась до самой смерти Александра VI. В первый раз выданная замуж в возрасте четырнадцати лет, она вскоре овдовела. В 1506 г. вышла за одного из крупнейших римских магнатов Джан Джордано Орсини, от которого имела пятерых детей. В 1511 г. играла важную роль в мирных переговорах Папского государства с французской короной (с французской стороны соответствующей центральной фигурой женской дипломатии стала Анна Бретонская (см. примеч. 409). Вторично оставшись вдовой в 1517 г., успешно управляла владениями рода Орсини. После разграбления Рима в 1527 г. получила убежище у Франческо Мария делла Ровере в Урбино. Потеряв бо́льшую часть богатства, Феличе старалась, однако, материально помогать семьям, пострадавшим от грабежей.

446

Аллюзия на Овидия (Искусство любви. I, 475–476).

447

Имеется в виду Песнь песней Соломона. В этой библейской книге, представляющей собой собрание древних любовных песен, церковная экзегеза видела изображение мистического брака с Богом или человеческой души, или же Церкви, понимаемой как Невеста Христова.

448

Т. е. Бога.

449

Аллюзия на «Амадиса Гальского» – рыцарский роман, получивший всеевропейскую известность в обработке испанца Гарси Родригеса де Монтальво (ок. 1450–1505). «Аполидон (греческий принц, который овладел Твердым Островом, отбив его у лютого великана. – П. Е.) соорудил у входа в тот сад арку, и войти туда можно было только через нее. Над аркой он поставил медную человеческую фигуру с поднесенным к губам рогом. Казалось, будто она вот-вот затрубит. Внутри одного из дворцов в саду он поместил две фигуры, очень похожие на него самого и на его возлюбленную лицом и ростом. Они были сделаны так искусно, что их можно было принять за живых. Рядом с ними он возвел обелиск из светлой яшмы, а неподалеку, на большом поле, на расстоянии, равном половине того, какое пролетает стрела, выпущенная из арбалета, приказал воздвигнуть железную колонну высотой в пять локтей. Когда все было закончено, он сказал: „Отсюда не пройдут дальше ни один мужчина и ни одна женщина, кроме тех, кто ни разу не отступал от своей первой любви. Если же придут недостойные, то фигура, которую вы видите, затрубит в рог. Тут же вырвутся языки пламени и клубы дыма, и пришельцы оцепенеют от ужаса и полумертвые будут отброшены от этого места. Но если сюда явятся рыцарь, женщина или девушка, которые будут достойны выдержать испытание, они войдут без всяких препятствий. Фигура приветливо встретит их чудесной музыкой, слышать которую будет очень приятно. Тогда вошедшие увидят наши изображения и свои имена на яшме, начертанные неизвестно кем“» (II, 19. Пер. А. Простосердова).

450

Вероятно, аллюзия на слова Послания апостола Павла к филиппийцам, 4: 8: «Что́ только истинно, что́ честно, что́ справедливо, что́ чисто, что́ любезно, что́ достославно, что́ только добродетель и похвала, о том помышляйте». «Любезно» в русском переводе соответствует слову «amabilia», использованному в латинском тексте Нового Завета; у Кастильоне стоит его итальянский эквивалент: le cose amabili.

451

Рецепт синьоры Эмилии заимствован у Сенеки: «Гекатон (философ-стоик II в. до н. э. – П. Е.) говорит: „Я укажу приворотное средство без всяких снадобий, без трав, без заклинаний знахарки. Если хочешь, чтоб тебя любили, – люби“» (Письма к Луциллию. 9, 6. Пер. С. Ошерова) и у Овидия: «Будь любезным, и будешь любимым» (Искусство любви. II, 107. Здесь и далее пер. М. Гаспарова). Заметим, что женщины у Кастильоне, подчас начитанные не меньше собеседников-мужчин, в отличие от них, не пытаются подавить оппонента эрудицией или сразить ссылкой на авторитет.

452

См. примеч. 172.

453

Имеется в виду оккультно-эротический роман «Hypnerotomachia Poliphili» (на русский переводится как «Любовное борение во сне Полифила»), изданный в 1499 г. Альдом Мануцием под именем монаха-доминиканца Франческо Колонны. Его чрезвычайно витиеватый язык представляет собой смесь итальянского и латыни, сдобрен грецизмами; текст насыщен трудно распознаваемыми отсылками.

454

Овидий. Искусство любви. I, 595–600: «Пой, коли голос хорош, пляши, коли руки красивы, – / Всем, чем можешь пленить, тем и старайся пленить. / Истое пьянство вредит, но мнимое даже полезно: / Пусть заплетется язык, пусть залепечется речь, – / Что б ты теперь ни сказал и ни сделал не в меру ретиво – / Все для тебя не в упрек: скажут, виновно вино».

455

Ср.: Там же, 569–572. «Тут-то тебе и дано о многом сказать незаметно, / Чтобы она поняла: сказано это о ней; / Тут-то вином и чертить на столе говорящие знаки, / Чтобы твоей госпоже знать, чья она госпожа». Витторио Чан по поводу реплики мессера Бернардо замечает: «Однако странно, что этой грубости римских обычаев здесь удивляется именно Биббиена, который, будучи кардиналом, за столом у Льва Х покажет себя достойным компаньоном фра Мариано» (см. примеч. 50 и 211).

456

Написано в 1515 г., когда Джулиано Медичи, держа в руках полноту власти над Флоренцией, был назначен генерал-капитаном папского войска. В следующем, 1516 г. безвременно умер и он.

457

Надеждам Кастильоне не было дано осуществиться. После злосчастного 1527 г. итальянские государства, кроме разве что Венеции, по-прежнему осуществлявшей самостоятельную политику, чувствовали себя в бурном политическом море лишь непрочными лодками, вынужденными плыть в фарватере крупных кораблей – Испании и Франции. Сужение исторических задач вело к измельчанию правящего класса; персонажи масштаба Лоренцо Великолепного или Федерико да Монтефельтро отныне были невозможны. В результате интриг – испанских, папских, междоусобных – наиболее самостоятельные и амбициозные магнаты истреблялись руками наемных убийц и отравителей; близкородственные браки вели к вырождению местных княжеских родов. После убийства Франческо Мария делла Ровере урбинская династия уже более не произвела ни одного выдающегося правителя. В 1631 г. государство Урбино, из-за отсутствия наследников перейдя под власть папского престола, прекратило свое четырехвековое существование.

458

Синьор Оттавиано в этом пассаже практически пересказывает трактат Плутарха «К непросвещенному властителю». Ср. у Плутарха: «Однако многие цари и правители, которым недостает ума, подражают неумелым ваятелям: как те воображают, будто их колоссы будут казаться исполненными величия и мощи, если они их изваяют с широко расставленными ногами, напряженными мышцами и разверзнутым ртом, так и они думают посредством сурового голоса, мрачного взгляда, грубого обращения, нелюдимого поведения придать достоинство и значительность своей власти. Ничуть не отличаются они от изваяний-колоссов, которые снаружи имеют герою или божеству приличествующий облик, внутри же полны земли, камня и свинца! Впрочем, громады этих статуй хотя бы осанку свою сохраняют недвижно и неколебимо, а непросвещенных полководцев и властителей их внутреннее невежество частенько заставляет шататься и падать» (пер. С. Аверинцева).

459

Еще одна фраза, буквально заимствованная у Плутарха (К непросвещенному властителю. 7). Кимон (504–450 гг. до н. э.) – афинский политический деятель, принадлежавший к аристократической партии; во время греко-персидских войн проявил себя талантливым флотоводцем. Обвинение в пьянстве, наряду с другими пороками, а также в симпатиях к Спарте, было использовано демократами для его изгнания из Афин в 461 г. до н. э. Впрочем, последовавшие военные провалы вскоре заставили новое правительство Перикла вернуть Кимона, вверив ему всю внешнюю политику государства. О Сципионе Африканском Старшем и о Лукулле см. примеч. 108 и 135. Сципион приписывал себе вещие сны, якобы дававшие ему принимать правильные военные решения, что поддерживало его популярность в массах, но у многих современников вызывало и неодобрение.

460

Об Эпаминонде см. примеч. 150, о Ксенофонте см. примеч. 134, о Сципионе Африканском Младшем – примеч. 108. Лисид (кон. V – нач. IV в. до н. э.) – философ-пифагореец из Тарента. Репрессии против пифагорейцев вынудили его бежать в Ахайю, затем – переселиться в Фивы, где он стал наставником Эпаминонда. Агесилай II (ок. 442 – ок. 358 г. до н. э.) – царь Спарты с 401 г. до н. э. Блестящий полководец, чередой удачных войн продливший на четыре десятилетия гегемонию Спарты в Греции. Панетий (ок. 185–110/109 г. до н. э.) – философ-стоик; реформировал учение своей школы через привитие элементов платонизма. Прибыв в Рим по приглашению Сципиона для участия в работе его философского кружка, явился родоначальником римского стоицизма.

461

Эпиметей (имя его толкуется как «думающий задним умом») – титан, сын Иапета, брат Прометея. Согласно мифу, изложенному в диалоге Платона «Протагор», при сотворении животных и людей Эпиметею было поручено богами распределить между ними способности, и он совершенно обделил способностями и природными дарами людей. Это обстоятельство вызвало сочувствие Прометея, вынудив его похитить Зевсов огонь, а вместе с ним и «искусства Афины и Гефеста» (ткачества и ковки металлов), чтобы люди, беспомощные и лишенные теплых покровов, не вымерли от холода и голода (Протагор. 320d–322е).

462

Там же. 322b – d.

463

Ср.: Платон. Протагор. 358d: «А разве не так обстоит дело… что никто не стремится добровольно к злу или к тому, что он считает злом? По-видимому, не в природе человека по собственной воле идти вместо блага на то, что считаешь злом» (пер. Вл. Соловьева).

464

Мессер Пьетро воспроизводит здесь рассуждения Плутарха. Ср. в трактате последнего «О нравственной добродетели» (6): «…Невоздержанность – нечто меньшее, нежели порок, но распущенность – порок вполне созревший. Ведь распущенность подразумевает как дурные страсти, так и злой разум; под влиянием первых желания склоняются к бесчестному поведению, под влиянием второго дурные суждения потакают позорным желаниям, так что распущенность перестаёт даже сознавать свои ошибки. Но невоздержанность, благодаря разуму, сохраняет все-таки свою способность суждения невредимой, вопреки страстям, до тех пор, пока те, обретя силу большую, чем разум, не одержат окончательной победы. Тем-то невоздержанность и отличается от распущенности, что в ней разум побеждается страстями, в то время как при распущенности разум даже не пытается бороться; более того, если в случае с невоздержанностью разум против страстей все же выступает, то в случае с распущенностью разум предводит ими и выступает их защитником; для распущенности характерно, что разум наслаждается пороками, в то время как при невоздержанности разум в них участвует, но, однако ж, неохотно; при распущенности разум охотно и по собственной воле переносит позор, в то время как при невоздержанности он жертвует собственной честью неохотно» (пользуемся переводом Julius’a, опубликованным: http://simposium.ru/ru/node/13924).

465

Вопрос о содержании, которое вкладывает Кастильоне в слово «affetto» (аффект), требует специального рассмотрения. С учетом круга чтения автора и его персонажей, нужно полагать, что на понимание этого термина влияли как знакомство с переводами античных философов, где этим словом переводилось греческое «πάθος», так и собственно итальянская философская литература (Л. Валла, М. Фичино, П. Бембо) и, наконец, поэзия, обозначавшая словом «affetto» сильное любовное чувство. Здесь и ниже, судя по контексту рассуждения, понятие аффекта включает в себя и эмоцию, и влечение (или одной души, или тела вместе с душой – как, например, влечение эротическое).

466

Эта похвала справедливости заимствована у Плутарха (К непросвещенному властителю. 4).

467

Римское историческое предание гласило, что Сатурн (аналог греческого Крона) после изгнания с Олимпа ушел в Италию, в Лаций, где воцарился среди местного, тогда еще совершенно дикого народа, научив его земледелию и иным начаткам культуры. Ср.: Вергилий. Энеида. VIII, 321–324: «Он дикарей, что по горным лесам в одиночку скитались, / Слил в единый народ, и законы им дал, и Латинской / Землю назвал, в которой он встарь укрылся надежно. / Век, когда правил Сатурн, золотым именуется ныне» (пер. С. Шервинского).

468

Синьор Оттавиано заимствует классификацию Аристотеля (Политика. III, 5 и сл.).

469

Буквальная цитата из трактата Плутарха «К непросвещенному властителю» (6).

470

Биант из Приены (VI в. до н. э.) – древнегреческий мудрец, один из т. н. семи мудрецов.

471

Разделение между жизнью деятельной (βίος πρακτικός) и созерцательной (βίος θεωρητικός) положено было впервые в трудах Аристотеля и развито впоследствии, применительно к христианским этическим принципам, в сочинениях Отцов Церкви (Григорий Назианзин, Августин, Григорий Великий, Фома Аквинский). Начиная с XV в. его стали вновь рассматривать в светском контексте, подчас вне связи с христианской аскетикой (Леонардо Бруни, Эразм Роттердамский).

472

Ср.: Аристотель. Политика. VIII, 13, 7.

473

Эта идея высказана в общих чертах уже Цицероном (О государстве. I, 29).

474

Ср.: Ксенофонт. Киропедия. I, 6, 3 (из беседы молодого Кира с отцом): «Я ведь помню, – добавил он, – как однажды слышал от тебя, что и от богов, и от друзей скорее добьется желаемого не тот, кто в затруднительных обстоятельствах смиренно умоляет их о помощи, а тот, кто при самом благоприятном ходе своих дел помнит и чтит божество. Ты тогда говорил, что и с друзьями следует обходиться подобным образом» (пер. В. Боруховича).

475

Франческо II Гонзага (1466–1519) – четвертый маркиз Мантуи, сын Федерико Гонзага от Маргариты Баварской, родной брат герцогини Элизабетты. С семнадцати лет нес службу кондотьера – сначала в войсках Миланского герцогства, потом Венеции. Возглавлял войска Венецианской лиги в битве с французами при Форново (1495). В 1499 г. поступил на службу к французскому королю и воевал уже против Венеции. В 1503 г. на короткое время принял главенство над войском французского короля, посланным на отвоевание у испанцев территории Неаполитанского королевства; впрочем, был скоро смещен, а экспедиция закончилась поражением. В 1508 г. возглавил войска созданной папой против Венеции Камбрейской лиги. В 1509–1510 гг. – в плену у венецианцев, освобожден при содействии папы. С 1510 г. – гонфалоньер Церкви. Много лет жестоко страдал от сифилиса, от которого и умер.

476

Строительство этой улицы прервалось со смертью папы Юлия.

477

Неаполь в тогдашних границах не был особенно богат впечатляющими античными руинами; остатки греческих и римских зданий в центре города были до неузнаваемости перестроены в Средневековье; древний Геркуланум, ныне включенный в городскую агломерацию, еще не был раскопан. Мессер Чезаре, по всей видимости, имеет в виду огромный туннель, прорытый в горе между Неаполем и Путеолами, который считался одной из главных исторических достопримечательностей города, наряду с расположенной рядом т. н. гробницей Вергилия.

478

Поццуоли (до II в. до н. э. Дикеархия, затем Путеолы) – город к западу от Неаполя, расположенный на берегу Пуццоланского залива. До середины I в. н. э. крупнейший порт Италии, позднее уступивший первенство Остии.

479

Байи – город близ Неаполя на берегу Пуццоланского залива. В период поздней Римской республики стал местом отдыха столичной знати, строившей здесь роскошные виллы. Байям прибавляли популярности расположенные рядом целительные серные источники.

480

Чивитавеккья (в древности Центумцеллы) – город на Тирренском побережье к 80 км к северу от Рима; крупный римский порт, основанный в эпоху императора Траяна.

481

Порто – местность в северной части Остии, близ Рима, где в римскую эпоху располагались морской порт и прилегающие к нему жилые кварталы. Эта зона, покинутая жителями в эпоху крушения Империи, в XVI в. оставалась ненаселенной.

482

Древние авторы, у которых мессер Чезаре прочел об этом замысле, приписывали его не Александру, а амбициозному архитектору (имя его, по Витрувию, было Динократ, а по Плутраху – Стасикрат): «…Стасикрат обратился к царю и сказал, что Афону во Фракии скорее, чем какой-либо другой горе, можно придать вид человеческой фигуры и что по приказанию Александра он готов превратить Афон в самую незыблемую и самую величественную статую царя, левой рукой охватывающую многолюдный город, а правой – изливающую в море многоводный поток. Царь отверг тогда это предложение, но теперь он только тем и занимался, что вместе с мастерами придумывал еще более нелепые и разорительные затеи» (Плутарх. Александр. 72, 4. Пер. М. Ботвинника и И. Перельмутера).

483

Персонажи мифов о Геракле и Тезее.

484

Это рассуждение со всеми примерами заимствовано почти дословно из речи Плутарха «О судьбе и доблести Александра» (I, 5). Плутарх завершает свою похвалу многозначительным выводом: «И если философы считают своей величайшей заслугой укрощение в человеческих нравах первобытной жестокости, то Александр, перевоспитавший великое множество племен, по справедливости должен считаться величайшим философом» (пер. Я. Боровского).

485

Ср.: Плутарх. Там же: «Так что если Фемистокл, бежав с родины и получив от персидского царя богатые дары, в том числе города, обязанные податью – один на хлеб, другой на вино, третий на остальное продовольствие, сказал, обращаясь к детям: „Мы погибли бы, если бы не погибли“, то с большим основанием можно было бы сказать о покоренных Александром: „Они не вышли бы из дикости, если бы не были покорены“».

486

Будущий король Англии (с 1509) Генрих VIII.

487

Принцу Карлу предстоит стать в 1516 г. королем Испании, а в 1519 г. – императором Священной Римской империи под именем Карла V.

488

Федерико II Гонзага (1500–1540) – маркиз (с 1519) и первый герцог Мантуи (с 1530), маркиз Монферрата (с 1533). Старший сын Франческо II и Изабеллы д’Эсте. Юность провел при папском и французском дворах в качестве заложника верности отца принятым военным обязательствам (которые маркиз Мантуи мог нарушить, считаясь вассалом императора Священной Римской империи). В 1521 г., несмотря на малый военный опыт, назначен генерал-капитаном Церкви. Весной 1527 г. вассальная покорность Империи и боязнь за собственный удел заставили герцога Федерико пропустить через свои земли отряды ландскнехтов Карла V, двигавшихся на Рим, который они вскоре подвергли жесточайшему разорению. Продолжал фамильную традицию меценатства, был также знаменитым коннозаводчиком. Умер, как и отец, от сифилиса.

489

Феникс, сын Аминтора, – друг царя Пелея, отца Ахилла. Гомер рассказывает о нем в IX песни «Илиады» (IX, 437 сл.), где Феникс, уговаривая Ахилла вернуться к участию в битвах, напоминает, как некогда занимался его воспитанием.

490

Панегирическое описание Александра как истинного философа почерпнуто из речи Плутарха «О судьбе и доблестях Александра» (I, 4–6). Плутарх утверждает даже, что для замысла и осуществления похода на Восток Александр «почерпнул больше в учении своего наставника Аристотеля, чем в наследии своего отца Филиппа».

491

Каллисфен (ок. 360–328 г. до н. э.) – внучатый племянник и ученик Аристотеля, сопровождавший Александра в его походе. По Плутарху, навлек гнев и ненависть Александра, обличая роскошество царя и введенные им при дворе и в войске азиатские деспотические обычаи. По одним источникам, был распят, по другим – умер в тюрьме.

492

У Кастильоне ошибочно: Диона.

493

Бембо в марте 1507 г. было без двух месяцев тридцать семь лет.

494

Лавинелло и Отшельник – действующие лица «Азоланских бесед» Бембо, написанных им в 1498–1502 гг., а в 1505 г. напечатанных в Венеции.

495

Надо знать, что понимание слова «интеллект» в латинском Средневековье резко отличалось от того смысла, который придается ему в современной речи. Например, в «Большой российской энциклопедии» интеллект определяется как «общая познавательная способность, которая проявляется в том, как человек воспринимает, понимает, объясняет и прогнозирует происходящее, какие решения он принимает и насколько эффективно он действует (прежде всего в новых, сложных или необычных ситуациях)». Средневековые мыслители и мистики (схоластики и св. Фома Аквинский, Данте, Николай Кузанский и др.) видели в нем способность к проникновению в истинную суть вещей, к познанию абсолютному и всеобщему, т. е. начало, роднящее человека с Божеством. Когда Данте называет души, заключенные в аду, лишенными «блага интеллекта» (Ад. III, 18), он имеет в виду не утрату разумных способностей, но невозможность для осужденных созерцания Бога – несчастье безмерно большее.

496

Флорентийский философ Марсилио Фичино (1433–1499), чьи писания послужили одним из главных источников для данной части книги, оспаривает верность этого определения: «Впрочем, есть такие, которые считают, что красота заключается в неком расположении всех членов или, поскольку мы пользуемся их словами, в соразмерности и пропорциональности вместе с некой приятностью цвета. Мы не соглашаемся с их мнением потому, что, коль скоро такое расположение частей существует лишь в сложных вещах, ничто простое не может быть изящным. Между тем мы называем красивыми и чистые цвета, источники света, один-единственный звук, блеск золота и сияние серебра, науки и душу, а все это – простые вещи; они доставляют нам чудесное наслаждение как подлинно прекрасные вещи» (Комментарий на «Пир» Платона. V, 3; здесь и далее пер. А. Горфункеля, В. Мажуги, В. Черняка).

497

О божественной благости как об источнике любви – ср.: Фичино, цит. соч. IV, 6.

498

Стесихор (2-я пол. VII – 1-я пол. VI в. до н. э.) – древнегреческий лиро-эпический поэт, уроженец Сицилии. Платон (Федр. 243a – b) ссылается на следующее предание. Стесихор за то, что похулил в стихах Елену Прекрасную как прелюбодейку, ставшую причиной войны, был наказан слепотой. Когда же он раскаялся и сложил «Покаянную песнь» в ее честь, то получил исцеление. В этой песни поэт утверждал, что Парис похитил и увез в Трою не Елену, а ее призрак.

499

Заимствовано у Фичино (Указ. соч. II, 3).

500

0 °Cр.: Там же. II, 7.

501

Ср.: Там же. II, 8: «Всякий раз, когда два человека охвачены взаимным благоволением, они живут один в другом. Эти люди поочередно превращаются один в другого, и каждый отдает себя другому, получая его взамен. Я понимаю, как они отдают себя до самозабвения, но каким образом воспринимают другого – не понимаю. Ибо кто не обладает самим собой, имеет много меньше возможностей завладеть другим. А тут каждый обладает самим собой и [вместе с тем] обладает другим. Тот обладает собой, но в этом. Этот же обладает собой, но в том. Конечно, когда я люблю тебя, я узнаю себя любящего в тебе, думающем обо мне, и, потеряв себя своим небрежением, обретаю себя в тебе сохраненным. То же ты совершаешь во мне».

502

Ср. двустишие, приписываемое Платону и сохранившееся у Диогена Лаэрция (III, 32) и в «Палатинской антологии» (V, 78): «Когда я целовал Агафона, душа моя была у самых уст: / ибо, страдающая, она пришла, словно желая переселиться в него» (пер. мой. – П. Е.). Агафон (2-я пол. V в. до н. э.) – афинский трагик, персонаж платоновского «Пира».

503

Песнь песней, 1: 1. См. примеч. 447.

504

Эта – вершина в центральной Греции в горном массиве Пинд. Здесь Геракл, согласно мифу, бросился в костер, не в силах терпеть жгучей боли, терзавшей его тело после того, как он в неведении надел хитон, омоченный в ядовитой крови кентавра Несса. Подробный рассказ об этом донесли до наших дней Софокл в трагедии «Трахинянки», Овидий в «Метаморфозах» (IX, 152 и сл.) и Сенека в трагедии «Геркулес на Эте».

505

Горящий, но не сгорающий терновый куст, увиденный Моисеем в пустыне близ горы Синая (Исход, 3: 2–22). Из этого куста, согласно библейскому сказанию, он услышал глас Бога, повелевшего ему вывести еврейский народ из Египта в землю Ханаана, обещанную в вечное достояние.

506

Святой Дух в виде разделившихся огненных языков сошел на апостолов во время молитвы в день праздника Пятидесятницы (Деяния апостолов, 2: 1–11).

507

О взятии пророка Илии на небо на огненной колеснице повествует Четвертая книга Царств (2: 11–12).

508

Amore, «любовь» – в итальянском, как и в латыни и во всех романских языках, слово мужского рода.

509

Здесь Бембо (и с ним Кастильоне) прямо отождествляет Божественную любовь с Христом, помещая таким образом Христа в центр своей теории и несколько смещая акцент сравнительно с фактическим гностицизмом Фичино.

510

Вслед за Фичино Бембо, говоря о любви, использует метафору смерти. Ср. у Фичино: «…Любовь есть добровольная смерть. Поскольку она есть смерть, она горька, но, так как смерть эта добровольна, – сладостна. Умирает же всякий, кто любит, ибо его сознание, забыв о себе самом, всегда обращается к любовнику… А потому всякий, кто любит, умирает для себя. Живет ли он по крайней мере в другом? Разумеется» (Указ. соч. II, 8). У Бембо «счастливейшая и животворная смерть», которую вкушают истинно любящие уже после разлучения с землей, – полное исчезновение, растворение в Боге.

511

Выражение из платоновского диалога «Федр», которое охотно использует и Фичино, написавший трактат «О божественном неистовстве».

512

Плотин (204/205–270) – философ-мистик, основатель неоплатонизма. Уроженец Египта. Получив образование в Александрии, в дальнейшем имел школу в Италии. Марсилио Фичино, находившийся под сильным влиянием его трудов, переводил их на латынь.

513

Св. Франциск Ассизский (1182–1226) получил свои стигматы, то есть раны, возникшие у него без механического вмешательства на руках, ногах и груди, после сорокадневного поста на горе Верна в день Воздвижения Креста Господня в 1224 г.

514

Ср.: 2-е Послание к Коринфянам, 12: 2–4: «Знаю человека во Христе, который… восхищен был до третьего неба… что он был восхищен в рай и слышал неизреченные слова, которых человеку нельзя пересказать».

515

Ср.: Деяния святых апостолов, 7: 55–56: «Стефан же, будучи исполнен Духа Святого, воззрев на небо, увидел славу Божию и Иисуса, стоящего одесную Бога, и сказал: вот, я вижу небеса отверстые и Сына Человеческого, стоящего одесную Бога».

516

После св. Франциска Ассизского к началу XVI в. было известно о двух подтвержденных церковным авторитетом случаях получения стигматов: св. Екатериной Сиенской (1347–1380, канонизирована в 1461) и св. Ритой Кашийской (1381–1457, беатифицирована в 1627, канонизирована в 1900).

517

Ср. слова Христа о грешнице, помазавшей Ему ноги благовонным миром: «Прощаются грехи ее многие за то, что она возлюбила много» (Евангелие от Луки, 7: 47). В предании Западной церкви, в отличие от Восточной, принято считать эту грешницу одним лицом с Марией Магдалиной.

518

Здесь Маньифико ссылается на Якопо Ворагинского, итальянского писателя XIII в., включившего это повествование о Марии Магдалине в свою «Золотую легенду» (XCVI, 3). Якопо утвеждает, что после Воскресения Христа и проповеди апостолов о нем святая удалилась в суровую пустыню, где прожила тридцать лет в молитве и посте. Здесь Бог каждый день питал Марию пищей небесной, ангелы приносили ей причастие, каждую ночь поднимая ее на небо, где святая слушала пение небесных хоров.

519

Катри (Катрия) – гора в Центральных Апеннинах, разделяющая регионы Умбрия и Марке. Высота – 1701 м. В античности почиталась священной.

520

52 °Синьора Эмилия употребляет юридический термин эпохи. В начале XVI в. подозреваемого, уклоняющегося от суда, считали обвинившим себя самого и арестовывали сразу по обнаружении.

521

Перевод выполнен по изданию: Lettere del conte Baldessar Castiglione ora per la prima volta date in luce e con annotazioni storiche illustrate dall’abate P. A. Serassi. Vol. 2. Padova: G. Comino, 1771. P. 175–202. Об Альфонсо Вальдесе и причинах обмена письмами между ним и Кастильоне см. в нашей статье на с. 500–513.

522

В поисках укрытия от вспышки чумы императорский двор переехал в Бургос в октябре 1527 г. и оставался там до конца февраля.

523

В Монсоне в июле 1528 г. происходило возглавляемое императором заседание кортесов Арагона.

524

Август 1528 г.

525

Цицерон. Об ораторе. II, 48. О Марке Антонии Ораторе см. примеч. 76.

526

Евангелие от Матфея, 8: 4.

527

Евангелие от Иоанна, 12: 5.

528

Там же, 12: 7–8.

529

Там же, 12: 6.

530

Это произошло после взятия Иерусалима в ходе гражданской войны в Иудее (63 г. до н. э.). См.: Иосиф Флавий. Иудейская война. I, 7, 6; Иудейские древности. XIV, 70–71.

531

На самом деле статуи богов и иные храмовые украшения Марцелл вывез в Рим и, более того, провез эти статуи в триумфальном шествии, что возмутило многих современников именно как пример нечестия. Ср. у Тита Ливия (История. XXV, 40, 1–2): «Он отвез в Рим украшавшие город статуи и картины, которыми изобиловали Сиракузы. Они были добычей, захваченной у врага, были взяты по праву войны. Однако отсюда пошло и восхищение работами греческих искусников, и распространившаяся распущенность, с какой стали грабить святилища, как и прочие здания. Эта распущенность впоследствии обратилась и против римских богов…» (пер. М. Сергеенко). Вторит Ливию и Плутарх, в целом отдающий Марцеллу дань уважения (Марцелл, 21): «Фабий Максим, взяв Тарент, не тронул и не вывез оттуда никаких статуй и изображений, но, забравши деньги и прочие богатства, промолвил ставшие знаменитыми слова: „Этих разгневанных богов оставим тарентинцам“. Марцелла же обвиняли в том, что, проведя по городу в своем триумфальном шествии не только пленных людей, но и пленных богов, он сделал Рим предметом всеобщей ненависти… Однако Марцелл тем как раз и похвалялся перед греками, что научил невежественных римлян ценить замечательные красоты Эллады и восхищаться ими» (пер. С. Маркиша под ред. С. Аверинцева).

532

Аппиан (Гражданские войны. II, 90) кратко повествует о путешествии Цезаря вверх по Нилу вместе с Клеопатрой (нач. 47 г. до н. э.), в ходе которого было вполне логичным посещение г. Абидоса с тамошним храмом Осириса. Но источник, который бы прямо указывал на это, нам установить не удалось.

533

Масинисса (ок. 240–148 г. до н. э.) – царь Нумидии, союзник римлян во Второй Пунической войне. Эпизод рассказывается Цицероном в «Речи против Верреса» (XLVI, 103).

534

Вторая книга Маккавейская, 3: 5–40.

535

Вторая книга Царств (в латинской Библии – Первая), 6: 2–8.

536

Деяния святых апостолов, 5: 1–11.

537

Исход, 25–28.

538

Ср.: Первая книга Царств (в латинской Библии – Книга Самуила), 4–5. Комментарий из венецианского издания 1842 г.: «Мы видим, что смерть и пагуба постигли и тех военачальников, их пособников и солдат, ставших соучастниками этого безмерного святотатства (т. е. разграбления Рима. – П. Е.). Ибо герцог де Бурбон, еще не успев взобраться на городскую стену Рима, был сражен пулей из мушкета. Вице-король (Шарль де Ланнуа. – П. Е.), среди тысяч угрызений совести, примерно через месяц умер от огорчения. Дон Уго де Монкада и Фьерамоска были убиты примерно через год в морском сражении близ Салерно и сброшены в море. Принц Оранжский, отчаянно сражаясь с флорентийцами, получил две пули из аркебузы, убившие его на месте. К ним прибавим Вери де Мильяу, который, будучи послан от императора в Италию с поручением освободить папу, вместо того чтобы всячески содействовать этому, противился менее жестоким предложениям других министров… „за каковое нечестие, – пишет Гвиччардини, – понес кару, ибо в первые дни осады Неаполя был убит в бою из аркебузы“. Что же до войска, то бо́льшую часть его погубила эпидемия. И можно было видеть, как мучительно умирали эти жалкие, оставленные всеми, имея рядом с собой лишь свою святотатственную добычу».

539

Первая книга Царств, 4: 17–18.

540

Речь идет о т. н. плате Вероники – древнем льняном полотенце, на котором, по преданию, отпечатлелся лик Христа перед казнью. Находившийся в Ватикане, самое позднее, с XI в., это плат выставлялся в Средние века для поклонения верующих и был одной из самых почитаемых реликвий Рима. Судьба плата после трагических событий 1527 г. остается неясной; свидетельства современников об этом разнятся, публично он больше не выставлялся, а католическая церковь не делала с тех пор никаких официальных объявлений о его местонахождении, что в течение веков дает повод к циркуляции многочисленных слухов.

541

Глава апостола Андрея была подарена папе деспотом Мореи Фомой Палеологом в 1462 г.; наконечник священного копья прислан в дар Иннокентию VIII оттоманским султаном Баязидом в 1492 г. (в ряде церквей Европы хранятся и другие наконечники, выдаваемые за подлинное священное копье).

542

Об этом обыкновении сицилийского тирана Дионисия сообщает Цицерон (О природе богов. III, 34).

543

Вальдес пишет: «В моем родном краю некий добрый человек и ученый богослов, объезжая епархию по поручению епископа, обнаружил в одной церкви образ Богородицы, который, как говорили, творил чудеса, помещенный прямо напротив Святых Даров. Он увидел, что входящие в церковь поворачиваются спиной к Святым Дарам (по сравнению с которыми все образы, сколько их ни есть на свете, суть меньше чем ничто) и преклоняют колени перед образом Богородицы. Увидев, какое бесчестие наносится здесь Иисусу Христу, добрый человек был объят таким негодованием, что вынес оттуда этот образ и разбил его на части. Народ так возбудился из-за этого, что его ринулись убить, но Бог избавил его от их рук» (по публикации: http://www.cervantesvirtual.com/obra-visor/dialogo-de-las-cosas-acaecidas-en-roma-0/html/fede2498-82b1-11df-acc7-002185ce6064_3.html#I_4; пер. мой. – П. Е.).

544

Ср. Евангелие от Матфея, 6: 19, 20: «Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут, но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют и где воры не подкапывают и не крадут, ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше».

545

В 1520-е гг. этот термин был еще внове.

546

Альгеро – город на Сардинии. Епископ Альгеро – Гильермо Касадор (1477–1527), уроженец Каталонии, известный юрист и канонист, с 1511 г. – аудитор Апостольской Роты (см. примеч. 314), затем папский нунций в Испании и Португалии, с 1525 г. – епископ. Умер в Риме, ненадолго пережив несчастья 1527 г.

547

Бреве – папское послание по какому-либо частному вопросу, скрепляемое печатью папы и подписью кардинала-секретаря.

548

Т. е. инквизиции.

549

Шарль де Ланнуа (1487–1527) – выходец из франко-фламандского рыцарского рода, член совета вельмож Нидерландов. С 1522 г. – вице-король Неаполя, одновременно с 1523 г. главнокомандующий имперскими войсками в Италии. В 1525 г. привез в Испанию плененного короля Франциска, желая присвоить себе лавры победы, в действительности принадлежавшие другому полководцу – Фернандо д’Авалосу. Один из инициаторов неудачного Мадридского мирного договора с Францией.

550

Шарль де Бурбон (1490–1527) – сын графа де Монпасье, по матери-итальянке принадлежал к роду маркизов Гонзага. Женившись на герцогине Сюзанне де Бурбон, внучке короля Людовика XI, стал главой рода Бурбонов и принцем крови. Сделав военную карьеру, в 1515 г. удостоился звания великого коннетабля Франции, но после смерти жены (1521) был его лишен; оспорены были также его права на наследие Бурбонов. Оскорбленный, Шарль вступил в тайный сговор с императором Карлом V, а после его раскрытия бежал из Франции. Карл сделал его командующим своей армией в Ломбардии, пообещав ему герцогство Миланское. Не имея чем платить своим наемным солдатам, Бурбон вынужден был возглавить их марш на Рим, где в самом начале приступа был убит выстрелом из аркебузы.

551

В качестве гарантии выкупа, выплатить который немецкие ландскнехты обязали папу, были взяты в заложники четверо важных прелатов – Джован Мария дель Монте, архиепископ Манфредонии (будущий папа Юлий III), Онофрио Бартолини, архиепископ Пизы, Антонио Пуччи, епископ Пистойи, и Джамматтео Джиберти, епископ Вероны (один из главных деятелей профранцузской партии), а также трое флорентийских нобилей, связанных с папой узами родства, – Якопо Сальвиати, Лоренцо Ридольфи и Симоне да Рикасоли. Торопя с выплатой денег, немцы несколько раз выводили заложников в кандалах на Камподеи-Фьори, где были приготовлены виселицы.

552

Якопо Сальвиати (1490–1553) – двоюродный брат по матери папы Климента VII, кардинал с 1517 г. В 1525 г. был послан в Мадрид с целью добиться вывода имперских войск с захваченных ими территорий Святого престола и способствовать освобождению из плена короля Франциска I. В 1526–1529 гг. – нунций во Франции. Один из основных организаторов примирения папы с императором в 1529 г. На конклаве 1550 г. – один из претендентов на папский престол; был, впрочем, отвергнут из-за враждебности по отношению к императору Карлу I, которую не раз проявлял в церковной политике 1530–1540-х гг.

553

Евангелие от Иоанна, 19: 12.

554

Меркурино Арборио ди Гаттинара (1465–1530) – итальянский идеолог и политик. С 1501 г. – советник дочери императора Максимилиана герцогини Маргариты (см. примеч. 410). После того как Маргарита получила во владение Бургундию, был назначен президентом бургундского парламента. Представив будущему императору Карлу V идею всемирной монархии, заимствованную у Данте, после избрания Карла на престол Священной Римской империи получил пост великого канцлера. С 1529 г. – кардинал. Умер по пути на Аугсбургский рейхстаг – всесословное собрание Священной Римской империи.

555

Дон Хуан Мануэль – посол Карла V в Риме с 1521 г.

556

Сам Кастильоне в своей дипломатической переписке упоминает лихорадочную работу канцлера и испанской дипломатии над тем, чтобы защитить императора от обвинений в разгроме Рима и успокоить общественное мнение.

557

Государство Церкви (lo Stato della Chiesa) – официальное название Папской области до 1815 г.

558

«Сан-бенито» – в Испании это было общим названием разных видов одежды, определенной для еретиков и вероотступников, осужденных инквизицией: 1) на сожжение, 2) на удавление и 3) на пожизненное покаяние.

559

Анна Ильинична Хоментовская – русский историк-медиевист, автор небольшой, но яркой книги «Кастильоне, друг Рафаэля» (Петроград, Брокгауз-Ефрон, 1923). Родилась в 1881 г. в семье артиллерийского офицера, впоследствии генерала. В 1905 г. участвовала в революционных выступлениях молодежи; из-за политических разногласий с родителями ушла из дому, жила частными уроками. Окончила физико-математический (1907), а затем историко-филологический (1916) факультеты Бестужевских женских курсов. В 1920–1923 гг. – доцент Петроградского университета. Рано овдовев, воспитывала двух маленьких племянниц, чьи родители в Гражданскую войну умерли от тифа. В трудных жизненных условиях подготовила несколько книг о деятелях итальянского Возрождения, написанных в жанре научно-популярного очерка, показывающих глубокие знания и большой исследовательский талант автора. После закрытия историко-филологического факультета до 1928 г. преподавала в Институте истории искусств, одновременно работая в библиотеке Геофизической обсерватории. В 1927 г. была в научной командировке в Италии, поддерживала переписку с итальянскими историками, в частности с лучшим специалистом по творчеству Кастильоне Витторио Чаном (1862–1951). В 1935 г. арестована и после месячного заключения выслана в Саратов, где работала библиотекарем. В 1936 г. во Флоренции вышло на французском языке ее исследование, посященное самому загадочному и сложному памятнику литературы Возрождения – герметическому роману «Hypnerotomachia Poliphili» («Любовное борение во сне Полифила»). В 1937 г. по ложному навету приговорена к заключению в лагере. Освобождена по пересмотру дела в 1940 г., жила в Вышнем Волочке (Калининская область). С подорванным здоровьем, тяжело нуждаясь, не прекращала научного и литературного труда. «Война все оборвала, над работами большого масштаба приходится поставить точку. Силы иссякают… – записывала Анна Ильинична поздней осенью 1941 г. – Отрезанная от родных и близких, больная, я жду своей участи, чтобы погибнуть от бомб, огня, голода или недуга. Но пока работает мысль и есть теплый угол, я продолжаю писать». «Non qui inciperit, sed qui persevеraverit» («Не тот, кто возьмется, а тот, кто выдержит до конца…») – Анна Ильинична любила повторять эти слова Бернара Клервоского. Умерла 3 октября 1942 г. в с. Островно Удомельского района. Несколько книг Анны Ильиничны, написанные ею в последний период жизни, были опубликованы в 1960-е и 1990-е гг.

Content

Бальдассаре Кастильоне
Придворный

Вступительное слово к российскому читателю

Досточтимому и славному господину дону Мигелу да Силва, епископу Визеу

Первая книга о придворном графа Бальдассаре Кастильоне к мессеру Альфонсо Ариосто

Вторая книга о придворном графа Бальдассаре Кастильоне к мессеру Альфонсо Ариосто

Третья книга о придворном графа Бальдассаре Кастильоне к мессеру Альфонсо Ариосто

Четвертая книга о придворном графа Бальдассаре Кастильоне к мессеру Альфонсо Ариосто

Приложение Письмо Альфонсо Вальдесу

П. Епифанов Крупицы человечности: Бальдассаре Кастильоне и книга его жизни

1