Поляки в Сибири в конце XIX – первой четверти XX века: историографические традиции, новые направления и перспективы исследований

Издание осуществлено при поддержке Польского культурного центра в Москве

Рецензенты:

доктор исторических наук, профессор В. А. Скубневский (Алтайский государственный университет, Россия)

доктор наук, профессор Э. Небельский (Люблинский католический университет имени Иоанна Павла II, Польша)

В оформлении обложки использованы фотографии: Военнослужащие 5-й польской стрелковой дивизии в Сибири, зима 1919/20 гг. (на передней стороне обложки);

Гостиница <Центральное Деко> и <Варшавский магазин> в Иркутске, Католический костел Успения Богородицы в Иркутске (на задней стороне обложки)

© Коллектив авторов, 2021

© Т. Амброзяк, С. А. Мулина, редакция, 2021

© Польский культурный центр в Москве, перевод с польского, 2021

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2021

Предисловие

Конец XIX – первая четверть XX вв. занимают в истории российской Полонии особое место. Этот период, отмеченный Первой мировой и Гражданской войнами, разрушением Российской империи, созданием советского государства и независимой Польши, оказывается чрезвычайно интересным с позиции изучения межнациональных отношений, в том числе польско-российских. Изменяется облик самой Полонии. Уже в последней трети XIX в. существенно сокращается поток польских политических ссыльных в Сибирь и увеличивается количество добровольных мигрантов с территории западных губерний: рабочих, чиновников, инженеров, крестьян, отправляющихся за Урал в поисках заработка и земли. С началом Первой мировой войны во внутренних губерниях Российской империи появляются беженцы с оккупированных территорий и военнопленные, среди которых были поляки, служившие в австро-венгерской и германской армиях. Численность польской диаспоры быстро растет, Полония становится более разнородной по социальному составу и происхождению, более выразительно проявляются попытки ее самоорганизации. Создаются римско-католические благотворительные общества, укрепляются религиозные общины, политические и военные польские организации. Не удивительно, что в этот период мы наблюдаем широкий спектр процессов трансформации культурной идентичности сибирских поляков. По мнению российского историка Леонида Ефремовича Горизонтова, присутствие в России в период Первой мировой войны поляков из всех регионов их проживания позволило моделировать встречу в независимой Польше, где предстояло консолидироваться долгое время разделенной польской нации[1].

Идея активизации исследований российской Полонии этого периода родилась еще в 2017 г., накануне 100-летнего юбилея независимости Польши. Ее идейным вдохновителем стал Дариуш Клеховский, занимавший в то время должность директора Польского культурного центра в Москве. Предполагалось, объединив усилия польских и российских ученых, инициировать масштабный проект по исследованию истории 5-й Польской стрелковой дивизии. Первым шагом в этом направлении стала научная конференция Поляки в Сибири в условиях социальных катаклизмов: люди, институции, процессы, образы (конец XIX – первая четверть XX века), организованная и проведенная в Москве 15–16 сентября 2017 г. совместно Польским культурным центром и Бюро исторических исследований Института национальной памяти в Варшаве. Организаторы конференции планировали не только дать оценку современному состоянию изучения истории польского присутствия за Уралом в конце XIX – начале XX вв., но и определить новые направления и аспекты изучения темы, возможности междисциплинарных подходов и теоретического осмысления уже собранного конкретно-исторического материала. В ходе работы конференции предполагалось сформулировать несколько концепций, которые будут положены в основу будущих совместных польско-российских научных проектов. На этой встрече польские и российские исследователи пришли к выводу, что история польских военных формирований эпохи Гражданской войны должна рассматриваться в контексте истории польского населения Сибири конца XIX – первой четверти XX вв.

Продолжением указанной конференции стал научный семинар Поляки в Сибири и на Дальнем Востоке в XIX–XX вв., проведенный в Польском культурном центре в Москве 26 февраля 2019 г. На семинаре основное внимание было уделено анализу современной историографической ситуации в польско-сибирских исследованиях и возможностей использования новых подходов в изучении этой темы. Именно во время этих встреч родилась идея сборника статей, в котором были бы подведены итоги исследований по проблематике присутствия поляков в Сибири в конце XIX – первой четверти XX вв., оценены их дальнейшие перспективы, представлены некоторые наработки исследователей.

Книга состоит из двух разделов. Первый (Поляки Азиатской России в социально-этнической картине и исторической памяти), содержит восемь статьей. Сборник открывает текст ученого из Ягеллонского университета, одновременно являющегося сотрудником Института национальной памяти в Кракове, доктора наук Хенрика Глембоцкого Сибирская «Земля обетованная» на фоне модернизационных процессов Российской империи: перспективы исследования. Краковский историк рассматривает процесс добровольного переселения поляков в Сибирь в широком контексте внутренней и внешней политики России, модернизационных процессов, развернувшихся в стране на рубеже XIX–XX вв.

Далее следуют несколько историографических статей, анализирующих наработки в исследовании польской сибириады и ее отдельных вопросов. Специфика очерка профессора Веслава Цабана из Университета Яна Кохановского в Кельце (Ссылка поляков в Сибирь в XIX веке. Обзор польских и российских / советских публикаций) состоит в попытке собрать и проанализировать многочисленные региональные исследования по истории поляков в Сибири и других регионах политической ссылки. При этом автор обращает внимание не только на академические издания, но и многочисленные работы краеведов, генеалогов, членов российской Полонии, где подчас можно встретить уникальные сведения из семейных архивов и частных коллекций. Интересна попытка автора проследить наличие польских корней у исследователей, вовлеченных в польскую тематику. В одних случаях польское происхождение определяло научный интерес историка, подталкивая к изучению польских сюжетов, а в других, напротив, интерес к польской истории актуализировал польскую идентичность авторов, нацеливал их на поиск собственных польских предков.

В другой форме построен очерк адъюнкта Института русистики Варшавского университета Петра Глушковского Польско-сибирские исследования: наработки и перспективы. Автором проанализированы факторы, способствующие и препятствующие развитию польско-сибирских исследований. По его мнению, существуют широкие перспективы изучения данной проблематики, однако важным условием успеха новых изысканий является сотрудничество польских и российских историков, а также привлечение к исследованиям представителей других областей гуманитарного знания. Стоит отметить, что Петр Глушковский и Веслав Цабан сходятся во мнении о необходимости составления библиографического справочника всех работ о поляках в Сибири.

Обращают на себя внимание статьи историков из Омского государственного университета им. Ф. М. Достоевского: С. Мулиной, А. Крих и Н. Суворовой. Исследуя различные категории польского населения в Сибири, авторы раскрывают механизмы идентификации поляков, описывают различные варианты проявления польской идентичности в Сибири.

Светлана Мулина в статье Поляки в омских учебных заведениях аграрного профиля в первой трети XX века анализирует проблему внешней этносоциальной идентификации российского студенчества. На основе канцелярской документации омских вузов автор показывает трансформацию языка описания социально-этнического облика учащихся и приходит к выводу, что делопроизводство и дореволюционной, и советской высшей школы не позволяет адекватно описать этнический состав студенчества и его польскую составляющую.

В статье Натальи Суворовой Чиновники польского происхождения в колонизационных структурах позднеимперской и раннесоветской России в центре внимания оказывается другая социально-профессиональная страта польского населения империи. Интересна сама категория анализируемых служащих. Как показывает автор, чиновники колонизационных ведомств имели возможность максимально проявить на служебном поприще свои таланты, работали идейно, часто отличались демократическими взглядами. Опираясь на значительную источниковую базу, автор вычленяет чиновников польского происхождения, одновременно анализируя механизмы их идентификации современниками и историками, отмечая источниковедческие и методологические сложности выявления «польского элемента» в среде российского чиновничества. Не ограничивая исследования 1917 годом, автор демонстрирует определенную преемственность кадровой политики советского государства, а с другой стороны, изменение механизмов этнической идентификации служащих в первые десятилетия советской власти.

Статья Анны Крих Этносоциальная идентичность и идентификация польского населения в Западной Сибири (конец XIX–XX век) интересна тем, что трансформация этнической идентичности локальных групп польского населения рассмотрена во взаимосвязи с процессами внешней этносоциальной идентификации поляков в Сибири. На протяжении длительного периода – с конца XIX века и на протяжении XX столетия, – прослежены различные варианты внешнего приписывания этнических статусов локальным польским сельским сообществам, отраженные в материалах учета населения, которые сопоставлялись с личной и групповой самоидентификацией потомков польских переселенцев, прослеживаемой по полевым материалам, собранным автором в ходе этнографических экспедиций. Можно предположить, что реконструкция истории других польских деревень может выявить столь же интересные метаморфозы польской идентичности в локальном сообществе.

Первый раздел сборника завершают статьи, посвященные полякам, появившимся в Сибири в результате Первой мировой войны. Профессор Дариуш Тарасюк из Института истории Университета Марии Кюри-Склодовской в Люблине в статье Польские беженцы в Сибири в годы Первой мировой войны: рассуждения о степени разработанности проблемы представил выразительный историографический обзор польских и российских исследований по этой теме, выделил белые пятна в изучении польского беженства и обозначил перспективы дальнейших исследований. Статья новосибирского историка, профессора Леонида Островского Польские военнопленные в Сибири. Условия выживания в плену (1914–1922 годы) представляет собой конкретно-историческое исследование судеб этой категории поляков в Западной Сибири, позволяющее оценить спектр документов по данной проблеме, хранящихся в сибирских архивах. Автор анализирует численность и состав польских военнопленных в Сибири, их материальное положение, а также проблему использования труда пленных в промышленности, сельском хозяйстве и сфере обслуживания.

Второй раздел сборника (Польские военные и гражданские институции на территории Сибири), также состоящий из восьми статьей, открывает историографический текст научного сотрудника Института истории Польской академии наук Мариуша Кулика 5-я Польская стрелковая дивизия – состояние исследований. Автор анализирует достижения российской и польской историографии в изучении польских военных формирований на Востоке, прослеживает, как отражалось на проблематике исследований вовлечение в научный оборот новых источников (воспоминаний, дневников солдат, корреспонденции тех лет). По мнению автора, состояние исследований по истории 5-ой Польской дивизии «будет непрерывно улучшаться», вследствие введения в научный оборот новых архивных источников и нового прочтения уже опубликованных, но «забытых» документальных материалов.

На конкретно-историческом материале вопрос создания польских военных формирований рассматривается в статье профессора Вальдемара Резмера из Университета Николая Коперника в Торуни Поляки в России и в Сибири в 1917–1922 годах: вооруженная борьба, мартирология, пути на родину. Автор также уделяет большое внимание характеристике новых источников для детального изучения польского присутствия на востоке европейской части России и в Сибири, указывает на необходимость издания монографии о вооруженной борьбе, мартирологии и возвращении польских солдат из России в Польшу в 19171922 гг.

Процессы политической активизации польского населения Азиатской России в период революции и Гражданской войны стали предметом интереса со стороны профессора Томского государственного университета Ираиды Нам в тексте Политическая мобилизация поляков в Сибири в условиях революций 1917 года. Автор отмечает разнонаправленность деятельности польских политических партий, одни из которых стремились к национальной консолидации и воссоздании польской государственности, другие же принимали участие во внутриполитической борьбе за демократизацию политического строя России.

Под другим углом зрения в тексте Региональная сеть филантропических организаций католической церкви в Сибири (XIX – первая четверть ХХ века) смотрит на польские сообщества Сибири историк из Новосибирска Татьяна Недзелюк. Объект ее исследования – римско-католические благотворительные общества, которые она рассматривает не только как вариант этнической общины, но и поле реализации личных амбиций отдельных ее членов.

Обзорный характер носит статья профессора Института демографических исследований РАН Владимира Дацышена Поляки в Приенисейском крае: из предыстории 5-й польской дивизии. Автор затрагивает такие проблемы, как: участие польских формирований в Гражданской войне, репатриация поляков по Рижскому мирному договору, политика советской власти по отношению к польскому населению страны и т. д. Кроме обширного круга проблематики, плюсом статьи является широкий исторический контекст региональной истории, представленный автором, множество конкретных примеров, демонстрирующих противоречивость судеб поляков в Сибири в первые годы после революции 1917 г., а также анализ местной большевистской прессы и ее отношения к происходящим в стране событиям и участию в них поляков.

Статья торуньского историка Яна Висьневского Между союзниками. Позиция чехословацких и российских властей в отношении создания польских военных подразделений в Восточной Сибири в 1918–1919 годах посвящена рассмотрению этого важного аспекта формирования польских отрядов, а также эволюции отношений между польским и чехословацким командованием. По мнению исследователя, их ухудшение сказалось на эффективности военного сотрудничества обеих сторон и стало одной из причин оставления польских отрядов без помощи во время эвакуации из Сибири.

Последующая судьба польских солдат проанализирована историком из Новосибирского государственного университета Ренатой Оплаканской в статье Между капитуляцией и репатриацией. Положение военнопленных 5-й польской дивизии в Сибири. Как отмечает автор, кроме общих факторов, таких как тяжелое социально-экономическое положение в регионе, недостаток продовольствия, эпидемии, положение польских военных осложняли антипольские настроения в обществе в период войны 1919–1921 гг. и установки советской власти.

Памяти о польских военных формированиях в Сибири посвящена статья сотрудника Института польской филологии Университета Адама Мицкевича в Познани, профессора Збигнева Копеча 5-я польская дивизия в журнале «Сибиряк». Автор смог реконструировать образ польского солдата, сражавшегося в Сибири, функционировавший на страницах польского межвоенного ежеквартальника «Сибиряк», процесс его героизации и виктимизации, а также зафиксировать появление определенных исторических установок в осмыслении роли 5-ой дивизии польских стрельцов в Гражданской войне в России.

Таким образом, представленные в сборнике исследования российских и польских ученых освещают широкий спектр проблематики. Авторы оперируют различными источниками, поэтому не удивительно, что по некоторым вопросам формулируют разные точки зрения, например, по проблеме численности поляков в Сибири. Многообразие исследовательских ракурсов позволяет рассматривать данное издание как своеобразную дискуссионную и коммуникативную площадку в польско-российском научном диалоге. Мы искренне надеемся, что публикация сборника будет способствовать росту исследовательского интереса к истории поляков в Сибири в конце XIX – первой четверти XX вв.

Томаш Амброзяк, Светлана Мулина

Список сокращений

АААКК – Архивное агентство Администрации Красноярского края

АВП РФ – Архив внешней политики Российской Федерации

АМКМ – Архив Минусинского краеведческого музея им. Мартьянова

ГА РФ – Государственный архив Российской Федерации

ГААК – Государственный архив Алтайского края

ГАИО – Государственный архив Иркутской области

ГАКК – Государственный архив Красноярского края

ГАНО – Государственный архив Новосибирской области

ГАТО – Государственный архив Томской области

ГБУТО ГАТ – Государственное бюджетное учреждение Тюменской области «Государственный архив в г. Тобольске»

ГИАОО – Государственный исторический архив Омской области

ГКУ РХ «Национальный архив» – Государственное казенное учреждение Республики Хакасия «Национальный архив»

МАЭ ОмГУ им. Ф. М. Достоевского – Музей археологии и этнографии Омского государственного университета им. Ф. М. Достоевского

МКУ «Архив города Минусинска» – Муниципальное казенное учреждение города Минусинска «Архив города Минусинска»

НИАБ в г. Гродно – Государственное учреждение «Национальный исторический архив Беларуси в Гродно»

НМИ ОмГАУ – Народный музей истории Омского государственного аграрного университета

ПСЗРИ – Полное собрание законов Российской империи

РГВА – Российский государственный военный архив.

РГИА – Российский государственный исторический архив

ТФ ГИАОО – Тарский филиал Государственного исторического архива Омской области

ТТДТАУ – Центральнхй Державшй Хсторхчнхй Арххв Укра'хш, м. Львхв (Центральный государственный исторический архив Украины в г. Львове)

AAN – Archiwum Akt Nowych w Warszawie (Архив новых актов в Варшаве)

Akta WP – Akta Wojsko Polskie na Syberii (Акты Войска Польского в Сибири)

AMZV – Archiv Ministerstva zahranicnich veci CR (Архив Министерства иностранных дел Чешской Республики)

APKW – Akta Polskiego Komitetu Wojennego (Акты Польского военного комитета)

CAW – Centralne Archiwum Wojskowe w Warszawie (Центральный военный архив в Варшаве)

DAH – Dowództwo Armii Hallera (Командование армии Галлера)

DCZP VC – Dokumenty ceskoslovenske zahrani ni politiky. Vznik Ceskoslovenska (Документы чехословацкой внешней политики. Возникновение Чехословакии)

FSA – Fond „Sibirske archivy" (Фонд «Сибирский архив»)

KNP – Komitet Narodowy Polski w Paryżu (Национальный комитет Польши в Париже)

KP w Mandżurii – Kolonia Polska w Mandżurii (Польская колония в Манчжурии)

MSWojsk. – Ministerstw Spraw Wojskowych (Министерство военных дел)

MV OvR – Ministerstvo vojenstvi oddeleni v Rusku (Министерство обороны департамент в России)

NDWP – Naczelne Dowództwo Wojska Polskiego (Верховное командование Войска Польского)

PKW – Polski Komitet Wojenny (Польский военный комитет)

PMW – Polska Misja Wojskowa (Польская военная миссия)

PMWS – Polska Misja Wojskowa na Syberii (Польская военная миссия в Сибири)

RPZM – Rada Polska Zjednoczenia Międzypartyjnego (Польский совет межпартийного объединения)

ÜVA VHA – Üstredni vojensky archiv Vojensky historicky archiv (Центральный военный архив Военно-исторический архив)

VO – Vojensky Odbor (Военный отдел)

ZNiO – Zakład Narodowy im. Ossolińskich (Национальный институт им. Оссолинских)

Раздел I

Поляки Азиатской России в социально-этнической картине и исторической памяти

Сибирская «Земля обетованная» на фоне модернизационных процессов Российской империи: перспективы исследования

Хенрик Глембоцкий

Аннотация: В статье вопрос о добровольном переселении поляков в Сибирь в течение последних трех десятилетий существования Российской империи рассматривается в контексте стратегии хозяйственного освоения и использования земель за Уралом. Представления, встречающиеся до настоящего времени в польской «сибирской» литературе, побуждают к рассмотрению итогов этих исследований в более широкой перспективе внутренней и внешней политики России. В статье констатируется необходимость принятия во внимание стратегий и методов Российской империи, использованных в колонизационной политике за Уралом, а также в отношении ее многонациональных окраин.

На рубеже XIX–XX вв. в России проходили ускоренные процессы модернизации, которые дестабилизировали ее отсталый общественный строй. Колонизация обширных территорий Российской Азии благодаря строительству Транссибирской магистрали должна была снять социальное напряжение не только в центре, но и на «нерусских», особенно западных окраинах. В обозначенной подобным образом перспективе инициирование миграции населения могло способствовать освобождению скрытого человеческого ресурса и вовлечению его в освоение природных богатств. «Великая колонизаторская миссия» империи, направленная на освоение обширных евроазиатских территорий и их потенциала, должна была стать основой укрепления позиции Российского государства на мировой арене в состязании с другими державами.

С другой стороны, отток населения из наиболее подверженных дестабилизации западных окраин империи позволял снять появившееся там напряжение. Начало очередного этапа внутренней российской колонизации, особенно после революции 1905 г., должно было спасти империю от сил хаоса, действующих не только в глубине государства, но и на его окраинах. Это могло стабилизировать разрушительные стихии и реализовать потенциал, который бы сплотил и усилил государство, дал бы ему прочную позицию на международной арене. Как кажется, разрешение на добровольное переселение из польских земель, бывших до того момента главным источником дестабилизации, было важным компонентом этой политики.

Широкое рассмотрение указанных в статье явлений позволило бы лучше понять механизмы и факторы, которые вызывали и направляли процесс добровольного переселения в Сибирь, в частности, польского населения в течение последних трех десятилетий существования многоэтничной Российской империи.

Ключевые слова: Сибирь, Польша, Россия, миграция, ссылка, многоэт-ничная Российская империя, геополитика, модернизация, колонизация.

Среди главных направлений польской «сибиркой историографии» после 1989 г. налицо отсутствие сравнительных исследований, учитывавших всю полноту колонизационной политики, проводимой российскими властями (обзор польских и российских публикация на тему ссыльных в Сибирь см.: [1; 2; 3; 4]). Ввиду наличия обширного корпуса литературы, посвященной польской экономической эмиграции в XIX и XX вв., в первую очередь в Америку (контуры этой проблематики очерчены в: [5]), стоило бы рассмотреть переселение в Сибирь в контексте перемещения населения в иных направлениях, в том числе за пределы Евразии. Кроме того, необходимо провести анализ стратегий и методов политики Российской империи в отношении ее многонациональных окраин^1, в особенности в сопоставлении с иными державами, стоящими перед сходными вызовами, связанными с колонизацией необжитых территорий и хозяйственным освоением сокрытого в них потенциала (пример сравнения процессов колонизации Сибири и Аляски см.: [6]).

Суммарно в 1897–1905 гг. в Сибирь переехали 900 тыс. человек. Поляки составляли около 2 % этого человеческого потока. Однако среди 3–4 миллионов переселенцев, которые оказались в Сибири до 1914 года, поляков был уже только 1 %. В течение 35 лет добровольной миграции суммарно в Сибирь могли переехать около 30 тыс. поляков. В то же время в 1910 году, по данным статистики того времени, только в Соединенные штаты из Европы эмигрировал 1,041 млн человек. Среди них на втором месте после итальянцев оказались поляки в количестве 128 тыс. (12,5 %). На третьем месте располагаются евреи – 81 тыс. (10 %). Русские находились в конце этого списка [7, с. 111; 8, с. 111–126].

Кроме добровольных переселенцев поляки также составляли существенную часть политических ссыльных. Вслед за исследовательницей истории Сибири как «самой большой тюрьмы на свете» Эльжбетой Качиньской стоит обратить внимание на тот факт, что, если в целом политические заключенные составляли небольшой процент от совокупности ссыльных (едва 1 %, после 1905 г. – 5 %), то в случае поляков пропорции были обратные. В 1906–1909 гг. в общем числе административных ссыльных 36.6 % были русские, тогда как поляки составляли целых 34,9 % (контуры общественных явлений, связанных с присутствием поляков в Сибири, см.: [9; 10]).

Добровольной миграции за Урал сопутствовала практика рассеивания на бескрайних просторах Российской Азии польских поселенцев, чтобы предотвратить создание ими этнических анклавов, а также, чтобы они составляли не более 10 % от местных жителей. Нерусское население, в том числе поляков, старались расселять небольшими группами, рассчитывая на их скорую ассимиляцию.

На фоне детальных изысканий кажется принципиальным вопрос, к чему должны были привести запущенные таким образом миграционные процессы. Речь шла ведь не только о поляках, которые, как упоминалось, в масштабах всех поселенцев на обширных территориях Сибири составляли до 1914 года лишь 1–2 %.

В высказываниях и дискурсе российских элит, звучащих в то время, проявляется оценка этого процесса как важного элемента «великой колонизаторской миссии» империи на Востоке (описание дискуссий среди российских элит на тему колонизации той эпохи см.: [11]). Подобные рассуждения были характерны не только для консервативных кругов власти, но и для иных политических течений. Один из главных теоретиков либеральной антицарской оппозиции того периода Петр Бернгардович Струве выдвигал требования сглаживания опасных для государства национальных и общественных тенденций, в частности на окраинах (подробнее о П. Б. Струве см.: [12; 13; 14]). Этот идеолог российской социал-демократии, автор «Манифеста Российской социал-демократической рабочей партии» 1898 г. на следующем этапе своей идейной эволюции стал со-основателем либеральной партии кадетов, а после революции 1905 г. выступал против левых лозунгов российской интеллигенции (на это указывает Анджей Новак, анализирующий концепции российских геополитиков того времени [15]). Голос Струве отображал видение и взгляды либеральной политической альтернативы автократическому царскому режиму, но также и радикального левого движения оппозиции, стремящегося к социальной революции. В его высказываниях 1908 г. можно усмотреть очертания «либеральной империи», подчиненной интересам модернового национализма. Образцом для русских, с точки зрения Струве, должна была быть Британская империя, которая достигла в тот момент апогея своей колонизационной экспансии. По примеру англичан русские должны были, как полагал политик, начать реализацию подобной программы в союзе с либеральными державами как часть западного мира [15].

Британский историк, изучающий Россию и мировые империи, Доминик Ливен называет этот проект «либеральным национализмом» и попыткой воплотить концепцию «либеральной империи» [16]. До катастрофы Первой мировой войны могло казаться, что это реальная альтернатива не только поддержанию автократического царского режима, но и временно приглушенной в тот период революционной опасности. Это могло не только обеспечить России место в международной системе, но и должно было также разрешить ее внутренние проблемы, болезненным memento которых стали близкие события 1905 г.

Революция показала, сколь существенной была необходимость сохранения спокойствия на периферии, которая продемонстрировала тогда соединение двух ключевых факторов дестабилизации многоэтничного государства – требований национальных и социальных. Именно здесь, на окраинах более развитых, чем центр империи, населенных народами с наиболее сформированной национальной идентичностью, сгущались опасные явления. Этот деструктивный потенциал, проявившийся в 1905 г., идущий из Финляндии и Остзейских губерний через провинции бывшей Речи Посполитой до самого Кавказа, должен был прозвучать снова в 1917 г. (На это в своей классической работе указывал Ричард Пайпс [17], сравните c польским изданием: [18], также см.: [19; 20]).

Силы, грозящие империи разрушением, проявились именно на окраинах государства. Освободительные выступления были там особо интенсивны. Достаточно вспомнить, что четверть всех смертных приговоров, вынесенных за участие в революции 1905 г. пришлась на небольшое Царство Польское, а 15 % – на Остзейские губернии [19, с. 245]. Революционная угроза склонила власти в большем объеме использовать этнические столкновения на окраинах. Задействованы были не только антисемитские лозунги, но и, например, конфликт в Закавказье между армянским христианским, главным образом, городским населением и мусульманами-азербайджанцами, проживавшими по преимуществу в селах [19, с. 242–251; 20]. Зримым подтверждением силы и устойчивости этнического фактора стало присутствие в российской Думе 1905 г. многочисленного представительства нероссийского меньшинства [19, с. 251–257].

Российские националисты, как, например, главный идеолог и публицист того круга, ведущий автор влиятельной газеты «Новое время» Михаил Осипович Меньшиков, видели в этом постепенно уменьшающемся в следующих четырех Думах представительстве нерусских окраин предвестника повторения Россией сценария распада Первой Речи Посполитой и той роли, какую сыграл в её анархизации парламент. Носителем анархии и сепаратизма должны были быть поляки, заражающие ими другие народы империи. Особую опасность представляла идея обособленности украинцев («мазепинство»), поддерживаемая извне Австрией при помощи «ягеллонской диверсии», то есть поляков. Ответом на расцениваемую как разрушительная сила внутреннюю угрозу, проистекающую, в первую очередь, со стороны «польско-жидовской интриги», в борьбе за выживание государства должна была быть не модель «либеральной империи», а русский национализм [21].

Условием реализации проекта построения великой мировой державы в форме, предложенной Струве, или удовлетворения требований крайних националистов, разделяющих взгляды Меньшикова и Всероссийского национального союза, было примирение интересов государства с потребностями активизирующихся масс. Предложение участвовать в плане развития России могло быть также адресовано жителям этнически разнородных окраин. Характерно, что в проекте «Великой России», в соответствии с предложением Струве, Польша и Финляндия как наиболее развитые провинции, обладающие сильной культурной и национальной идентичностью, должны были быть удовлетворены наделением их правами автономии. Таким образом, чуждые по идентичности, проявившие свои опасные для империи чаяния уже в 1905 г., они могли быть вовлечены в процесс ее модернизации и расширения через хозяйственное освоение огромных территорий Российской Азии.

Образец этой модели мы можем найти в экспериментах социальной политики середины XIX в. Николая Милютина. Он был представителем среды «либеральных бюрократов», старавшихся использовать режим царской автократии для модернизации России и подчинения монархии национальным интересам. Он стал одним из авторов и воплотителей крестьянской реформы 1861 г. Впоследствии Милютин руководил Комитетом по делам Царства Польского, который для подавления восстания 1863 г. предпринял попытку целостного переустройства общественных и культурных отношений в регионе [22, с. 470–514]. Именно в концепциях этого круга можно усмотреть образец политики усмирения земель, которых касался «фатальный» для России после Январского восстания польский вопрос. Царство Польское, в котором использовались методы социальной инженерии с целью привлечь крестьянское население и склонить его на сторону царского правительства, могло стать лабораторией требуемых перемен в иных регионах. Это, как кажется, была первая в России попытка проведения подобного рода политики в большом масштабе. Уже тогда прозвучало адресованное польским крестьянам предложение участия в модернизационных процессах в России и получения ощутимой социальной и экономической прибыли от расширения «либеральной империи», идея, которая полвека спустя будет развита Петром Струве.

Начало следующего этапа внутренней российской колонизации на рубеже XX в. должно было спасти империю от сил хаоса, выступавших не только в центральных районах, но, как показала революция 1905 г., и на окраинах государства. Оно могло бы стабилизировать деструктивные стихии и активировать потенциал, который бы сплотил и усилил государство, обеспечил бы ему прочное место в мировом порядке. Разрешение на добровольное переселение также из польских земель, бывших до того момента главным источником дестабилизации, могло казаться важным компонентом этой политики. Однако для лучшего понимания обозначенных явлений необходимо принять во внимание не только региональную, но также глобальную перспективу, а также провести более глубокие архивные исследования с целью изучения места добровольного переселения поляков во всей совокупности данной политики (контуры эмиграции из России и внутренней миграции см.: [23]).

Встречающиеся в польской «сибирской» литературе представления побуждают к синтезу итогов проведенных на данный момент исследований в более широкой перспективе внутренней и внешней политики России. Россия, как описывают её так называемые империологи, главным образом упомянутый британский историк Доменик Ливен, на рубеже XIX–XX вв. была все еще типичной континентальной и сельскохозяйственной империей [24, с. 415–453]. В ней, однако, проходили ускоренные процессы модернизации, которые дестабилизировали её отсталый общественный строй. Вызванные этим изменения разрывали корсет консервативного автократического режима, произраставшего из традиции домодерновой империи, возникшей до эры национализма, массовых движений и капиталистической экономики.

Корректировка этой модели, основанной на верности престолу, произошла уже во второй половине XIX в., в эпоху великих реформ, которые были ответом на поражение в Крымской войне. В этот период зазвучали призывы к союзу русского национализма и монархии, требования полной «национализации» многоэтничного государства. Идеологическим предводителем русского национализма под антипольскими лозунгами и лидером общественного мнения, оказывающим влияние через прессу, стал публицист Михаил Катков [25]. После апробации новых методов русификации на взбунтовавшихся вновь в 1863 г. поляках, начиная со времени вступления на трон следующего самодержца Александра III их начали использовать и на остальных окраинах.

Поражение в войне с Японией и события революции 1905 г. все же показали слабость России. После революционных потрясений консервативные реформы Столыпина должны были способствовать стабилизации общественного строя и сохранению автократической модели власти. С этим было связано изменение модели коллективного владения и возделывания земли крестьянами на индивидуальное, а также ускорение процесса начатой еще министром С. Ю. Витте колонизации обширной территории Российской Азии. Это должно было разрядить социальное напряжение не только в центре, но и на окраинах (контуры колонизации Сибири во второй половине XIX в. см.: [26], сравните с описанием этого явления российским историком: [27; 28]). Предложение участия в этих процессах модернизации было адресовано, в частности, населению западных провинций, в том числе таких наиболее развитых, как земли бывшей Речи Посполитой.

О том, каким целям и проектам оказались подчинены эти модернизационные шаги, говорят концепции тогдашних российских геополитиков. В то время не только в России набирали популярность теории, объясняющие влияние географии на политику, описывающие происходящие процессы установления великими колониальными империями своего господства в мире. Они поделили между собой земной шар, создав систему великих держав. Чтобы занять в ней место и справиться с нарастающей конкуренцией, Россия должна была сохранить стабильность собственного общественного строя и активировать потенциал, накопленный в результате многовековой экспансии.

Описывающий эти процессы современник, британский создатель целой геополитической школы Хэлфорд Маккиндер отмечал, что будущее мира будет принадлежать не морским державам, как это было ранее, а континентальным [29]. Наибольшего достигнут те страны, которым удастся открыть свои недра для разработки и высвободить скрытые там ресурсы [30, с. 109–111]. Такое будущее могла иметь перед собой и Россия, владеющая негостеприимным «сердцем суши» и проводящая центробежную экспансию к морям и океанам [31; 32, с. 27–97, 159–219, 297–323]. Раскрытия ее потенциала опасались не только британцы, позицию которых выражал Маккиндер, но и немцы.

Один из создателей российской геополитики Вениамин Петрович Семенов-Тян-Шанский, сын знаменитого путешественника и первооткрывателя азиатских краев Петра Петровича Семенова-Тян-Шанского, автор альтернативной по отношению к Маккиндеру концепции, описывающей политическую географию России, определял её положение как модель континентальной империи «от моря до моря». Российским ответом на вызов, каким был контроль над обширным сухопутным пространством, должна была быть опора на внешних океанах, омывающих Евразию. Это требовало колонизации занятых уже территорий, в особенности за Уралом. С этой целью было необходимо повышение уровня развития окраин до соответствующего центральному региону. С этим была связана концепция создания «колонизационных баз» в форме анклавов ускоренного развития, которые на азиатских территориях, а особенно в южной Сибири, должны были влиять на окружающую местность [33].

В обозначенной подобным образом перспективе политика переселения могла способствовать освобождению скрытого человеческого ресурса и вовлечению его в освоение богатств Российской Азии. С другой стороны, отток населения из наиболее подверженных дестабилизации западных окраин империи позволял снять появившееся там в 1905 г. напряжение. Среди польских исследователей, обращавшихся к изучению присутствия поляков в Сибири, на проблему польских переселенцев в широком контексте российской миграционной политики и колонизации Азии до настоящего времени обратили внимание, как кажется, только Владислав Масяж [7; 34; 35] и Сергей Леончик [8, с. 29–52, 71–84, 111–126].

Переселение, в особенности бедных крестьянских масс, а также получение ими реальной выгоды от участия в освоении и развитии государства, в котором они жили, были предложением также для нерусского населения, в первую очередь, проживающего в этнически чуждых землях. Процессы внутренней миграции могли таким образом служить делу привлечения к русской православной идентичности тех народностей, в отношении которых политика русификации до сих пор не приносила результата (различные концепции русификации и этнической политики в отношении жителей западных окраин в XIX в. были мной представлены в книге: [36]). Однако эти явления требуют более глубоких источниковых исследований.

Доменик Ливен в своей книге, в которой анализируется путь России до Первой мировой войны, указывает на то, что начало XX века было периодом гонки за позицию в международной системе. Чтобы участвовать в ней Россия должна была принять вызов, каким была для нее попытка активации потенциала, накопленного в процессе многовековой колонизации просторов Евразии. Добровольное переселение населения как элемент социальной и экономической политики должно было стать более современной формой старых механизмов «внутренней колонизации»2. Именно из эксплуатации крестьянских подданных российские элиты извлекали ресурсы на протяжении веков строительства и распространения этой континентальной, сельскохозяйственной империи (характеристику России как «сельскохозяйственной империи» см.: [30, с. 89–119]). Теперь же, после их освобождения (в 1861 г.) они должны были в новой форме служить освоению обширных, до той поры нетронутых природных богатств Российской Азии. В недалеком будущем также и большевики должны были искать способы применения этих «человеческих ресурсов», однако уже совершенно новыми методами при использовании массового принуждения тоталитарного государства в рамках «сталинской революции». На это явление в новейших изложениях сталинизма обращает внимание, в частности, Йорг Баберовский [37].

* * *

Явления, изучавшиеся в польской «сибирской историографии», анализируемые в различных существующих уже монографиях, стоило бы рассмотреть в более широкой, объединяющей их всех перспективе. Ей была «Великая колонизаторская миссия», направленная на хозяйственное освоение обширных евроазиатских территорий и обретение потенциала, который стал бы основой для укрепления позиции Российского государства на международной арене. Этому способствовало строительство Транссибирской магистрали. Появилась возможность колонизации Сибири не только используя сосланных в наказание уголовных и политических заключенных или принужденных к переселению крестьян, но и при помощи привлечения их реальной прибылью от разработки неисчерпаемого потенциала Сибири и Средней Азии (резюме проблемы влияния Транссибирской магистрали на миграцию населения в истории Сибири см.: [38; 39, с. 193–212; 40]). Более того, стремление обладать землей, особенно среди населения центральных губерний, было все более ощутимым и становилось одним из главных факторов социальных волнений в российской деревне в 1905 и 1907 гг. В этой игре за будущее России существенно важно было завершить процесс национализации империи через привлечение сельского населения к отождествлению себя со своим государством. Значение также имел вызов со стороны набирающих силу национальных движений, развития национальной идентичности и основанных на этих явлениях идеологии, которые стремились достичь массовой аудитории – не осознающих свою национальную принадлежность крестьян.

Все эти проблемы, накопившиеся в начале XX века, после поражения в войне с Японией вызвали бурный взрыв недовольства. После национальных и социальных революций 1905 г. была предпринята попытка консервативного урегулирования выявленных социальных процессов. Речь шла об использовании их для стабилизации системы царской автократии без изменения её сущности, которой должно было остаться самодержавие. Таким образом, колонизация Азии могла стать способом реализации этих целей в рамках «консервативной модернизации» и разрешения опасного социального кризиса без необходимости проведения резких социальных и политических изменений. Принятие во внимание этих рассматриваемых в широком плане явлений позволило бы лучше понять механизмы и факторы, которые запустили и управляли процессом добровольного переселения населения, в частности поляков, в Сибирь в течение последних трех десятилетий существования Российской империи.

Перевод с польского: Н. В. Пуминова-Амброзяк (РГГУ)

ПРИМЕЧАНИЯ:

1 Краковский историк Анджей Новак на конференции, посвященной организатору сибирских исследований в Институте истории Польской академии наук Виктории Сливовской, предложил использование этой «парадигмы» в исследованиях репрессивной политики и деятельности политических ссыльных в эпоху национальных восстаний в XIX в. [41].

2 Концепция России как страны, которая «сама себя колонизирует», восходит к теориям С. М. Соловьева и В. О. Ключевского. Подобную трактовку развивал в последние годы в первую очередь А. М. Эткинд [42; 43].

ЛИТЕРАТУРА:

1. Caban W. Zsyłka Polaków na Syberię w XIX wieku. Przegląd publikacji polskich i rosyjskich / radzieckich // Przegląd Historyczny. – 2014. – T. 105. -Z. 4. – S. 99-123.

2. Głuszkowski P. Современные польские исследования по истории Сибири (Викторья Сливовская и Антони Кучиньский) // Польские исследователи Сибири. – СПб.: Алетейя, 2011. – С. 9–17.

3. Wiech S., Caban W. Badania nad stosunkami polsko-rosyjskimi XIX wieku w środowisku kieleckich historyków // Rocznik Instytutu Europy Środkowo-Wschodniej. – 2015. – Nr 1. – S. 83-113.

4. Цабан В., Вех С. Изучение польско-российских отношений в XIX веке в среде историков города Кельце // Россия в польской историографии, Польша в российской историографии: к 50-летию Комиссии историков России и Польши. – Москва: Индрик, 2017. – С. 275–300.

5. Emigracja z ziem polskich w czasach nowożytnych i najnowszych (XVIII–XX w.) / pod red. A. Pilcha. – Warszawa: PWN, 1984. – 537 s.

6. Болховитинов Н. Н. Континентальная колонизация Сибири и морская колонизация Аляски: сходство и различие // Acta Slavica Iaponica. -Vol. 20. – P. 109–125.

7. Masiarz W. Wierszyna: polska wieś na Syberii Wschodniej 1910–2010: z dziejów dobrowolnej migracji chłopów polskich na Syberię na przełomie XIX i XX wieku. – Kraków: Oficyna Wydawnicza AFM, 2016. – 432 s.

8. Leończyk S. Polskie osadnictwo wiejskie na Syberii w drugiej połowie XIX i na początku XX wieku. – Warszawa: Impresje.net Miłosz Trukawka, 2017. -322 s.

9. Kaczyńska E. Polacy w społecznościach syberyjskich (1815–1914). Zagadnienia demograficzno-socjologiczne // Syberia w historii i kulturze narodu polskiego / red. A. Kuczyński. – Wrocław: „Silesia” Dolnośląskiego Towarzystwa Społeczno-Kulturalnego, 1998. – S. 253–264.

10. Качинская Э. Поляки в Сибири (1815–1914). Социально-демографический аспект // Сибирь в истории и культуре польского народа / ред. П. Романов. – Москва: Ладомир, 2002. – С. 265–277.

11. Sunderlan W. The „Colonization Question”: Visions of Colonization in Late Imperial Russia // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. Neue Folge. -Bd. 48. – H. 2 (2000). – P. 210–232.

12. Pipes R. Piotr Struwe: liberał na prawicy 1905–1944 / przełożył Sebastian Szymański. – Warszawa: Wydawnictwo Naukowe Scholar, 2016. – 465 s.

13. Pipes R. Struve, liberal on the left, 1870–1905. – Cambridge (Mass.); London: Harvard univ. press., 1970. – 415 p.

14. Pipes R. Struve: Lit. on the right, 1905–1944. – Cambridge (Mass.); London: Harvard univ. press., 1980. – 526 s.

15. Nowak A. Geopolityka, wojna i metamorfozy imperium (1895–1921). Piotr Sawicki i narodziny eurazjanizmu // Nowak A. Metamorfozy Imperium Rosyjskiego 1721–1921: geopolityka, ody i narody. – Kraków: Wydawnictwo Literackie, 2018. – S. 323–326.

16. Lieven D. Empire: the Russian Empire and its Rivals. – New Haven; London: Yale University Press, 2000. – 486 p.

17. Pipes R. The Formation of the Soviet Union, Communism and Nationalism, 1917–1923. – Cambridge (Mass.); London: Harvard univ. press, 1954. – 355 p.

18. Pipes R. Czerwone imperium: powstanie Związku Sowieckiego / przekł. Władysław Jeżewski. – Warszawa: Wydawnictwo Magnum, 2015. -362 s.

19. Каппелер А. Россия – многонациональная империя: Возникновение. История. Распад / пер. с нем.: Светлана Червонная. – М.: Прогресс-Традиция, 2000. – 342 с.

20. Zajączkowski W. Rosja i narody: ósmy kontynent: szkic dziejów Eurazji. – Warszawa: Wydawnictwo MG, 2009. – 253 s.

21. Nowak A. W obliczu końca: imperialna pamięć i wyobraźnia Michaiła Mienszykowa // Nowak A. Metamorfozy Imperium Rosyjskiego 1721–1921: geopolityka, ody i narody. Kraków: Wydawnictwo Literackie, 2018. S. 293–313.

22. Głębocki H. Fatalna sprawa: kwestia polska w rosyjskiej myśli politycznej (1856–1866). – Kraków: Arcana, 2000. – 582 s.

23. Кабузан В. М. Эмиграция и реэмиграция в России в XVIII – начале XX века. – Москва: Наука, 1998. – 268 с.

24. Ливен Д. Российская империя и её враги с XVI века до наших дней. – Москва: Европа, 2007. – 678 с.

25. Głębocki H. „Co zrobić z Polską?” Imperium i kwestia polska w ideologii konserwatywnego nacjonalizmu Michaiła Katkowa // Kresy imperium. Szkice i materiały do dziejów polityki Rosji wobec jej peryferii (XVIII–XXI wiek). -Kraków: Wydawnictwo Arcana, 2006. – S. 245–305.

26. Treadgold D. W. Great Siberian Migration. – Princeton: Princeton University Press, 1957. – 297 p.

27. Скляров Л. Ф. Переселение и землеустройство в Сибири в годы столыпинской аграрной реформы. – Л.: Изд-во Ленингр. ун-та, 1962. – 588 с.

28. Брусникин Е. М. Переселенческая политика царизма в конце XIX века // Вопросы истории. – 1965. – № 1. – С. 28–38.

29. Eberhardt P. Koncepcja „Heartlandu” Halforda Mackindera // Przegląd Geograficzny. – 2011. – T. 83. – Z. 2 (2011). – S. 251–266.

30. Lieven D. W pożogę: imperium, wojna i koniec carskiej Rosji / przełożył Jakub Ozimek. – Warszawa: Wydawnictwo Akademickie Sedno, 2018. – 575 s.

31. Nowak A. Metamorfozy Imperium Rosyjskiego 1721–1921: geopolityka, ody i narody. – Kraków: Wydawnictwo Literackie, 2018. – 458 s.

32. Eberhardt P. Słowiańska geopolityka: twórcy rosyjskiej, ukraińskiej i czechosłowackiej geopolityki oraz ich koncepcje ideologiczno-terytorialne. -Kraków: Arcana, 2017. – 357 s.

33. Potulski J. Wieniamin Siemionow Tien-Szanski jako twórca rosyjskiej szkoły geopolityki // Przegląd Geopolityczny. – 2009. – T. 1. – S. 47–54.

34. Masiarz W. Migracja chłopów polskich na Syberię w końcu XIX i na początku XX wieku // Syberia w historii i kulturze narodu polskiego / red. A. Kuczyński. – Wrocław: „Silesia” Dolnośląskiego Towarzystwa. Społeczno-Kulturalnego, 1998. – S. 230–242.

35. Masiarz W. Nietypowa migracja chłopów i robotników polskich na Syberię w końcu XIX i na początku XX wieku // Nietypowe migracje Polaków w XIX–XXI wieku / red. nauk. A. M. Kargol i W. Masiarz. – Kraków: Krakowskie Towarzystwo Edukacyjne – Oficyna Wydawnicza AFM, 2011. – S. 11–28.

36. Kresy imperium: szkice i materiały do dziejów polityki Rosji wobec jej peryferii (XVIII–XXI wiek). – Kraków: Wydawnictwo Arcana, 2006. – 568 s.

37. Baberowski J. Stalin: terror absolutny. – Warszawa: Prószyński Media, 2014. – 599 s.

38. Hartley J. M. Siberia: a history of the people. – New Haven – London: Yale University Press, 2014. – 289 s.

39. Hartley J. M. Syberia: historia i ludzie. – Kraków: Wydawnictwo Uniwersytetu Jagiellońskiego, 2015. – 347 s.

40. Marks S. G. Road to Power: the Trans-Siberian railroad and the colonization of Asian Russia, 1850–1917. – London: Tauris, 1991. – 240 s.

41. Nowak A. Zsyłka w kontekście imperialnej polityki Rosji // Nowak A. Historie politycznych tradycji: Piłsudski, Putin i inni. – Kraków: Wydawnictwo Arcana, 2012. – S. 101–133.

42. Эткинд А. М. Русская литература, XIX век: Роман внутренней колонизации // Новое литературное обозрение. – 2003. – № 59. – С. 103–124.

43. Bassin M. Turner, Solov'ev and the ‘Frontier Hypothesis': The Nationalist Signification of Open Spaces // Journal of Modern History. – Vol. 65 (1993). -No. 3. – P. 473–511.

Henryk Głębocki

SIBERIAN «PROMISED LAND» IN THE BACKGROUND OF THE MODERNIZATION PROCESSES OF THE RUSSIAN EMPIRE – RESEARCH POSTULATES

Summary: The article deals with the problem of voluntary migration of Poles to Siberia during the last three decades of the Russian Empire, in the context of the strategy of development and exploitation of the land behind the Urals. The themes appearing so far in the Polish “Siberian” literature encourage to show the results of this research in a broader perspective of Russia's domestic and foreign policy. The article postulates the need for a broader consideration of the strategies and methods of the Russian Empire used in the colonization policy behind the Ural Mountains and in the face of its multinational peripheries (okrainy).

At the turn of the 19th and 20th centuries Russia was undergoing accelerated processes of modernization, which destabilized its lagging social system. The colonization of huge areas of Russian Asia, thanks to the construction of the Trans-Siberian Railway, was supposed to relieve social tensions not only in the centre but also on the non-Russian periphery, especially in the west. In such a perspective, the launch of the migration of masses of people could serve to release hidden human resources and draw them into the exploitation of natural resources. The empire's “The Great Colonial Mission” for the development of the vast Eurasian territories and their potential was to become the basis for strengthening the position of the Russian state on a global scale, in competition with other powers.

On the other hand, the outflow of population from the western periphery of the empire, which was most threatened by destabilization, allowed the tensions revealed there to be defused. The opening of the next internal stage of Russian colonization, especially after the 1905 revolution, was supposed to save the Empire from the forces of chaos that existed not only inside, but also on the peripheries of the state. This could harness the elements of destruction that would lead to stabilization, and activate a potential that would unite and strengthen the state, and give it a solid foundation in the world order. Allowing voluntary migration also from Polish lands, so far, the main source of destabilization of western provinces, seems to be an important component of this policy.

Wider consideration of the phenomena indicated in the article would allow a better understanding of the mechanisms and factors that triggered and managed the process of voluntary migration to Siberia also for Poles, during the last three decades of the existence of the multi-ethnic Russian Empire.

Key words: Siberia, Poland, Russia, migrations, exile, multiethnic Russian empire, geopolitics, modernization, colonization.

Głębocki Henryk – Doctor hab. at the Institute of History of the Jagiellonian University and researcher at the Institute of National Remembrance (Krakow, Poland). E-mail: henryk.glebocki@uj.edu.pl

Ссылка поляков в Сибирь в XIX веке. Обзор польских и российских / советских публикаций^1

Веслав Цабан

Аннотация: Автор предпринял попытку дать характеристику исследований по истории ссылки в Сибирь в XIX в. В случае с польскими работами список, разумеется, богаче. Что касается российских изданий, то обзор носит достаточно субъективный характер. Были проанализированы публикации, вышедшие в академических центрах: Иркутска, Новосибирска, Томска, Тобольска, Омска и Барнаула. Автор постарался учесть работы, подготовленные краеведами из Тюмени, Кургана и Ишима, их ценность заключается в использовании хорошей источниковой базы. Поскольку в XIX в. так называемая «польская Сибирь» не ограничивалась территорией географической Сибири, включая в себя также Кавказ, Архангельскую и Пермскую губернии, автор рассматривает также публикации, вышедшие в Ставрополе, Краснодаре, Архангельске и Перми. По мнению автора для дальнейших исследований необходимо подготовить библиографический справочник работы российских историков, посвященных польской диаспоре Сибири.

Ключевые слова: Поляки, Сибирь в XIX в., исследования по истории ссылки поляков в Польше и в России.

Сибирь, которую ссыльные называли проклятой землей или тюрьмой без решеток, в сознании поляков XIX, и даже XX вв., не ограничивалась географической территорией Сибири, площадью около 10 млн. квадратных километров. «Польская Сибирь» – это понятие, которое включает в себя и другие места ссылки на территории Российской империи. Таким образом, «польская Сибирь» шире географической Сибири, потому что в нее входят также степи Казахстана, Кавказ, и даже Архангельская и Пермская губернии, находящиеся на территории Европейской России. В предлагаемой статье термин «Сибирь» используется в широком значении. Это не исключает возможности – при описании отдельных ситуаций – использования названий строго географических, таких как Сибирь, Казахстан, Кавказ или административно-территориальных: Архангельская губерния или Пермская губерния.

Поляки попали в Сибирь еще в конце XVI в. Первыми там оказались пленные времен войн Стефана Батория с Москвой. Небольшие группы поляков, попавших в плен, были сосланы за Урал в XVII и начале XVIII вв. Первую же большую группу депортированных в Сибирь поляков составляли участники Барской конфедерации. Полагают, что их было более 10 тысяч. После восстания под предводительством Тадеуша Костюшко польских ссыльных стало еще на несколько десятков тысяч больше. Часть пленных вернулась благодаря Павлу I в 1796 г. и Александру I в 1801 г. Другие остались добровольно и на следы их пребывания натыкались последующие ссыльные.

Вскоре после этого в Сибири опять оказалось несколько тысяч поляков – военнопленных времен похода Наполеона I на Москву. В 1815 г., благодаря амнистии Александра I, они также смогли вернуться в родные места.

Вместе с созданием Царства Польского начинается новый этап в истории сибирской ссылки. Если с конца XVI в. до наполеоновских войн, т. е. более двух столетий, в Сибирь попадали военнопленные, то с 1815 г. и до Первой мировой войны за Урал ссылали за участие в тайных организациях, боровшихся за независимость Польши, в восстаниях: Ноябрьском, а затем Январском, наконец, за участие в революционном движении. Таким образом, можно утверждать, что в это время происходила систематическая депортация поляков из Царства Польского и Западного края в Сибирь, носящая политический характер, особое же ее обострение произошло в 30-х – 60-х гг. XIX в.

Этот этап начался с репрессий, обрушившихся на виленскую молодежь из Союза филоматов и филаретов, а также на учеников школ из Крож, Кейдан, Ковно, Свислочи. Следующими были сосланы члены Патриотического общества, созданного Валерианом Лукасиньским. В общей сложности до Ноябрьского восстания были сосланы в Сибирь около 60–70 человек.

После Ноябрьского восстания наибольшую группу ссыльных составили участники польско-русской войны 1830–1831 гг., попавшие в плен. В царскую армию вошли около 9300 пленных, из которых примерно 4700 были отправлены в отдельные корпуса, располагавшиеся в Сибири, на Кавказе и Оренбургской пограничной линии [1, с. 92]. В этой группе оказался и руководитель радикально-демократического крыла польского освободительного движения Петр Высоцкий.

В период между восстаниями в Сибирь попала большая группа заговорщиков из Царства Польского и Западного края Российской империи. Первыми были участники партизанского выступления Юзефа Заливского в 1833 г. Позднее там же оказались конарщики и члены Союза польского народа. После 1843 г. в Сибирь поэтапно шли участники заговора Петра Сцегенного, событий 1846 г. и Весны народов. Затем, в 1850 г. в сибирской ссылке оказались заговорщики из Братского союза литовской молодежи. Трудно определить, сколько молодых людей с земель бывшей Речи Посполитой «познакомились» с Сибирью. Виктории Сливовской удалось установить около 3,5 тыс. имен, а еще примерно для 2,5 тыс. она составила краткие биографии [2; 3].

Ссылки в период между восстаниями оказались лишь прелюдией того, что произошло в 1861–1866 гг. В Сибири оказалось множество участников религиозно-патриотических манифестаций 1861 г., а затем вооруженной борьбы 1863–1864 гг. В сумме в глубь Российской империи было отправлено свыше 40 тыс. преимущественно молодых людей [4], из которых 20 тыс. были сосланы в Восточную и Западную Сибирь.

В результате царских манифестов 1866–1883 гг. абсолютное большинство выживших осужденных вернулось из Сибири. Определенная же группа не воспользовалась амнистией. Некоторые остались, потому что нашли здесь для себя лучшие условия жизни (это касалось преимущественно крестьян) или успели создать семьи и вошли в здешний ритм жизни.

Новый этап в истории польской диаспоры в Сибири начинается с активистов польских революционных и социалистических кружков. С конца 70-х гг. и до первой половины 80-х гг. XIX в. в ссылке оказались около 150 человек [5, Indeks nazwisk], в том числе Вацлав Серошевский, Ян Хласко, Филиппина Пласковицкая, Людвиг Янович, Тадеуш Рехневский, Генрик Дулемба и Феликс Кон. Также в Сибирь была отправлена определенная группа молодых людей, а именно студентов и рабочих, связанных с деятельностью движения национального, а позже – социал-демократического. Среди них были братья Бронислав и Юзеф Пилсудские. Масштаб ссылки увеличился во время революции 1905 г., затем, вплоть до Первой мировой войны, неуклонно уменьшался.

Количество поляков, сосланных за участие в освободительном и революционном движении от рубежа 70-х – 80-х гг. XIX в. до начала Первой мировой войны, совершенно несопоставимо с количеством ссыльных времен Январского восстания, и даже в период между восстаниями. Антоний Кучиньский утверждает, что под конец XIX в. в сибирской ссылке находилось около 300 человек [6, с. 115]. Указывая это количество, известный знаток истории польской диаспоры в Сибири, вероятно, имел в виду только поляков, высланных из Царства Польского, потому что, если также учитывать людей, проживавших на других территориях Российской империи, эту цифру стоило бы увеличить как минимум вдвое, и цифра в 600 ссыльных не была бы завышена. Нет сомнений, что проблема определения размаха ссылки поляков в Сибирь в этот период еще ждет своего исследователя^2.

В XIX в. заключенных, как политических, так и уголовных, разделяли на пять категорий. Отнесенных к первой категории ссылали на каторгу в солеварни, на металлургические заводы или на тяжелые строительные работы. Вторую категорию составляли сосланные на поселение. Царская пенитенциарная система предполагала, что ссылка должна быть пожизненной, и осужденные уже никогда не смогут вернуться домой. Третья категория – осужденные на жительство. Такие люди могли вернуться в родные места после отбытия наказания. Следующую категорию составляли осужденные в арестантские роты, представлявшие собой вид исправительных трудовых лагерей; пятую категорию – сосланные на «поселение» (водворение). Этот тип репрессий чаще всего применялся к крестьянам. Он был, кстати, одной из форм колонизации слабо заселенных областей Сибири. В период между восстаниями для заговорщиков существовала еще одна форма наказания – ссылка на военную службу в батальоны, расположенные в Сибири, на Кавказе и Оренбургской пограничной линии. После вступления в силу военных реформ Дмитрия Алексеевича Милютина эта форма наказания была отменена.

Долгое время польское общество черпало знания о судьбах соотечественников, сосланных за политическую деятельность только из мемуаров, опубликованных в эмиграции или во Львове, Кракове и Познани. Первую попытку рассмотреть вопрос о польской ссылке предпринял в 80-е гг. XIX в. Сигизмунд Либрович, писатель и публицист, работавший в основном в Петербурге^3 [7]. Сорок лет спустя читатель получил заметно более фундаментальное исследование – публикацию Михала Яника История поляков в Сибири [8]. В межвоенный период у автора не было возможности посетить российские архивы, поэтому его работа основана на скрупулезном исследовании всех известных ему мемуаров. Книга Яника, несмотря на одностороннюю источниковую базу, и по сей день не утратила своего значения^4.

После Второй мировой войны на протяжении многих лет польским историкам было сложно добраться до московских и ленинградских архивов, не говоря уже о сибирских. Главным образом на основании мемуаров и дневников, при незначительном использовании работ российских историков, сначала дореволюционных, а затем советских, была написана работа Владислава Евсевицкого В сибирской ссылке, опубликованная в Варшаве в 1959 г. Главный акцент в исследовании был сделан на так называемом польско-российском революционном сотрудничестве в Сибири.

Вместе с приближением столетней годовщины Январского восстания и подготовкой польскими и советскими историками источниковых материалов о событиях 1861–1864 гг.5, была начата публикация документов, касающихся ссылки этого периода. Появились отдельные польские и советские публикации. При этом историки обеих стран также уделяли большее внимание польско-российскому революционному сотрудничеству 60-70-х гг. XIX в.6.

В рассматриваемый период самые масштабные исследования польской ссылки проводили Антоний Кучиньский и Хенрик Скок. Первый, антрополог по образованию, опираясь на доступные в Польше материалы, подготовил публикацию с «туристическим» названием Сибирские дороги об участии поляков в этнографических и географических исследованиях Сибири [9]. Скоку удалось попасть в архивы Москвы и Ленинграда, благодаря чему в 1974 г. появилась его книга, также с «туристическим» названием, Поляки на Байкале 1863–1883 [10]. Это была самая полная на то время польская публикация, посвященная ссылке участников Январского восстания в Сибирь, с особым акцентом на судьбу поляков на озере Байкал.

С начала 80-х гг. XX в. в польской историографии проблематика ссылки в Сибирь стала более популярной. Несомненно, интерес к теме инициировали историки Польши и СССР, готовящие очередные тома масштабного проекта публикации источников, так называемой «зеленой серии»7. Но только в течение последних двадцати-тридцати лет, благодаря тому что российские архивы стали доступны, появилось множество публикаций, посвященных ссылке в Сибирь. К числу наиболее значимых относятся работы Эльжбеты Качиньской [11], Францишека Новиньского [12], уже упомянутого нами Антония Кучиньского и Збигнева Вуйцика – знатоков не только научно-исследовательской деятельности поляков в Сибири, но и их повседневной жизни [13], Яна Трынковского, способного в литературной форме представить каждую деталь повседневного быта ссыльных [14], а также Анны Брус [15], Евгениуша Небельского [16], Барбары Ендрыховской [17], Мариуша Хростка [18] и в какой-то мере автора этих строк [19]. Особое место в исследованиях о поляках в Российской империи XIX в. занимают работы В. Сливовской, а особенно ее биографический словарь Ссыльные поляки в Российской империи в первой половине XIX века [2] и монография Побеги из Сибири [20]. Эти исследования были созданы на основе собираемой на протяжении многих лет в польских, российских, литовских, белорусских, украинских архивах и библиотеках огромной источниковой базы^8.

Историография российская, советская и снова российская также уделяла немало внимания вопросам ссылки поляков в Сибирь. Эти исследования инициировал, несомненно, Сергей Владимирович Максимов [21]9. До революции в российских исторических журналах появлялись различной степени значимости публикации, посвященные пребыванию поляков в Сибири. Историей наших соотечественников в России, в том числе и в Сибири, занимались и в межвоенный период. Однако, как я уже упоминал, основное внимание уделялось участию поляков в российском революционном движении. После Второй мировой войны главный акцент был сделан на проблеме сотрудничества польских политических ссыльных с российскими революционерами. В этом русле написана работа Владимира Анатольевича Дьякова^10, выдающегося знатока польского освободительного движения XIX в. Однако, следует добавить, что в его публикациях добросовестно проработаны источники, хранящиеся не только в столичных российских архивах, но также и в сибирских, а автор далек от утверждения, что каждый контакт польского ссыльного в Сибири с российским политическим преступником был продиктован желанием совместной революционной деятельности, имеющей целью борьбу за изменение социально-политических условий, существовавших в царской России [22]. Одной из последних его работ, посвященных польской ссылке, стала публикация Поляки в Сибири – до 1918 года. Состояние исследований и перспективы [23].

В том же русле были выдержаны работы Нинель Петровны Митиной и Семёна Фёдоровича Коваля. Работы этих авторов имеют большое значение, если речь идет о масштабах использованных источников, однако множество суждений упрощены, так как авторы хотели показать масштабность совместной деятельности участников Январского восстания, сосланных в Восточную Сибирь, и российских революционеров в подготовке кругобайкальского восстания 1866 г. [24; 25].

После политических изменений 1990-х гг. заинтересованность польской ссылкой в Сибирь сильно возросла, и в то же время историки стали учитывать гораздо более широкий аспект этого явления. Вопросы совместной революционной деятельности в XIX в. уступили место темам, связанным с вкладом поляков в социально-экономическое и культурное развитие Сибири, адаптацией польских ссыльных в сибирских условиях. Если в прошлое время исследования польской ссылки проводились лишь в нескольких научных центрах бывшего Советского Союза, то теперь их количество сильно возросло. Также появилось новое явление: если ранее польско-сибирскую проблематику разрабатывали главным образом исследователи, русские по рождению, то теперь подобного рода исследованиями занимаются в основном ученые с польскими корнями. Часть из них вовлечена в деятельность полонийных организаций. Их работа имеет особую ценность. Во-первых, она основана на источниках, хранящихся в сибирских архивах, в которые польским исследователям сложно попасть в силу экономических причин. Во-вторых, эти историки проявляют исключительную кропотливость в работе, ведь они понимают, как мне кажется, что необходимо как можно более точно воссоздать сложные судьбы их предков в сибирской ссылке.

Наибольшее достижение в этом смысле имеет Болеслав Сергеевич Шостакович, ныне покойный профессор Иркутского государственного университета^11. Первые его публикации выполнены в русле исследований, посвященных совместной польско-российской революционной борьбе. В этом нет ничего удивительного, так как в Иркутском университете подобного рода исследования, учитывая большое количество декабристов, сосланных в Восточную Сибирь, были приоритетными. Разумеется, в подобных условиях, Шостакович не мог не заняться этой тематикой. Будучи молодым ученым, он был одним из двух инициаторов серийного издания, выходившего в Иркутске с 1973 г. под названием Ссыльные революционеры в Сибири (XIX в. – февраль 1917 г.) [26, с. 27]. В это же время появились первые его публикации, в том числе и в польских издательствах [например, 27], в которых он активно использовал доступные ему материалы из Государственного архива Иркутской области, куда польские историки не могли попасть [например: 28; 29].

В 1995 г. в Иркутске вышла его работа История поляков в Сибири (XVII–XIX вв.). Учебное пособие. Эта публикация была задумана как своего рода руководство для преподавателей и студентов, но, как верно заметили ее рецензенты Я. Трынковский и З. Вуйцик, её вполне можно считать монографическим исследованием. По мнению обоих известных исследователей польской ссылки, книгу Шостаковича можно считать научным событием, поскольку в ней была предпринята одна из первых попыток затронуть подобную проблематику историком, работающим в России [30].

В 2011 г. Шостакович был удостоен премии журнала «Восточное обозрение» (Przegląd Wschodni) в категории «История поляков на Востоке» за публикацию Воспоминания из Сибири. Мемуары, очерки, дневниковые записи польских политических ссыльных в восточной Сибири [31]. Книга вышла в недавно созданной серии «Польско-сибирская библиотека». Шостакович сделал доступными для русских историков, студентов, преподавателей, краеведов в переводе на русский язык мемуары Винцента Мигурского, Юлиана Ручиньского, Агатона Гиллера, а также фрагменты дневников Юлиана Сабиньского, снабдив их текст соответствующими комментариями. Это издание, равно как и предыдущее, 1995 г., несомненно популяризирует письменное наследие польских ссыльных в России.

В 2002 г. в Иркутском государственном университете была защищена докторская диссертация Александра Александровича Иванова, содержащая анализ достижений российской и советской историографии в изучении политической ссылки (в том числе и польской) в Сибири [32]. Она дает представление об исследованиях, проводившихся на протяжении XIX и XX вв. Однако это не означает, что в ней упоминаются все публикации. Здесь нельзя предъявлять претензии автору, потому что в то время в России только-только появлялся Интернет, и в связи с этим исследователь не мог знать обо всех работах, особенно тех, которые были опубликованы в журналах отдельных учебных заведений или в материалах конференций. Это, однако, не умаляет заслуг автора. Конечно не всегда можно согласиться с его мнением по поводу многих работ, изданных во время Советского Союза. Это отдельный вопрос. В свою очередь, обращает на себя внимание оценка российской историографии рубежа XIX и XX вв. (до 1917 г.).

В столице Бурятии городе Улан-Удэ находится Восточно-Сибирский государственный институт культуры. В этом учреждении на должности доцента работает Евгений Владимирович Семенов, который в своем активе по теме польской ссылки имеет две монографии, около 60 статей и диссертацию. В изданной в 2006 г. в соавторстве с В. В. Гапоненко монографии Польские политические ссыльные в хозяйственной и культурной жизни Забайкалья первой половины XIX в. были представлены совершенно неизвестные социальные и экономические инициативы польских ссыльных [33]. Семенов правильно заметил, что в польской историографии, как правило, писалось, что ссыльным было «плохо» или «очень плохо», но никто не пробовал провести исследования, что на самом деле значили эти слова. Историк из Улан-Удэ обратил особое внимание именно на эти вопросы. Он указал, что множество ссыльных, если смотреть на материальную сторону вопроса, экономически преуспели, но, разумеется, их всегда мучила тоска по стране и семье.

Тремя годами позднее появилась еще одна работа этого автора, посвященная католической церкви в Забайкалье [34]. Ее текст опирается на неизвестные рукописные и материальные источники. К этому же вопросу историк вернулся в статье, вышедшей в журнале «Вроцлавские восточные исследования» (Wrocławskie Studia Wschodnie) [35]. В 2016 г. Е. В. Семенов совместно с другими историками из Улан-Удэ: Б. Ц. Жалсановым, Н. А. Ильиным, Е. Ю. Шаповал и Л. А. Шапхоевой, подготовил к изданию сборник архивных материалов, касающихся истории территорий современной республики Бурятия в 1847–1919 гг. Издание носит название Польские политические ссыльные в Бурятии (1847–1919 гг.) Сборник документов Государственного архива Республики Бурятия и насчитывает 416 страниц.

С 1996 г. в Улан-Удэ выходит, хоть и нерегулярно, научно-популярное издание Поляки в Бурятии. В нем Семенов также опубликовал свои работы, носящие научно-популярный характер. Это издание призвано популяризировать роль поляков в социально-экономической и культурной жизни Бурятии. На его страницах можно встретить также тексты местных краеведов о взаимоотношениях между поляками и бурятами.

В далеком Якутске вопросами ссылки XIX в., в том числе и польской, занимается Павел Левонович Казарян, потомок армянских переселенцев. Свои кандидатскую и докторскую диссертации он написал по теме ссылки в Якутию революционеров, как польских, так и российских [36; 37; 38]. Вопросы, связанные с польскими ссыльными, затрагиваются еще примерно в 20 работах этого автора, которые были опубликованы в коллективных изданиях. Казарян утверждает в своих трудах, что ссылка в Якутию политических преступников была «настоящим карцером». Работы этого автора издавались также в Польше [39; 40].

Из далекого Якутска нужно вернуться в Абакан, столицу Хакасии, граничащую с Западной Сибирью. В Хакасском государственном университете им. Н. Ф. Катанова работала Рената Валерьевна Оплаканская, которая в почти 40 публикациях рассмотрела различные аспекты польской ссылки в Сибирь XIX в. Ее кандидатская диссертация Польская диаспора в Сибири в конце XVIII – 1-ой половине XIX вв. была защищена в Новосибирске в 2001 г. [41]. Она принимает участие в международных конференциях в России и Польше, результаты своих исследований публикует в польских исторических журналах [42]. Сейчас Рената Оплаканская является сотрудником Новосибирского государственного университета и занимается изучением польских военных формирований в Сибири в 20-х гг. XX в.

Из Восточной Сибири перенесемся в Сибирь Западную, чтобы представить наиболее важные публикации по теме польской ссылки, изданные в семи научных центрах, где – как я полагаю – эта проблема поднимается чаще всего, а именно в Новосибирске, Томске, Барнауле, Омске, Тобольске и Тюмени.

Исследования в Новосибирске имеют давние традиции, но в последнее время можно смело говорить об их интенсификации. Большая заслуга в этом Леонида Михайловича Горюшкина (1927–1999), связанного с Сибирским отделением Российской Академии наук и с местным университетом. Он внес неоспоримый вклад в исследования социально-экономических изменений в Сибири во второй половине XIX – начале XX вв. Он вдохновлял на разработку новой проблематики и одновременно выступал в роли координатора исследований и редактора коллективных работ. В такого рода изданиях были публикации, касающиеся роли и места польской ссылки в социально-экономической жизни Сибири [43; 44]. Под руководством Горюшкина приготовил две свои первые работы о социально-экономических процессах в Сибири Леонид Казимирович Островский^12, который в последнее время занимается преимущественно историей пребывания поляков в Западной Сибири во 2-ой половине XIX – начале XX вв. В 2011 г. в Новосибирске вышла его работа, насчитывающая почти 500 страниц, под названием Поляки в Западной Сибири (1890–1930 гг.). Автор сделал точные выводы по вопросу численности польской ссылки, но больше всего внимания он уделил ее вкладу в развитие социально-экономической и культурной жизни Сибири. Интересно также описаны проблемы взаимоотношений польских ссыльных с местным населением. Несомненно работа Островского является важным событием в научной жизни, и поэтому ее расширенная, слегка исправленная (автор закончил свои исследования на 2-ой половине 20-х гг. XX в.) версия была опубликована в серии «Польско-сибирская библиотека» [45]. Идет работа над её переводом и публикацией на польском языке.

Островский имеет в числе своих работ несколько десятков статей, посвященных, между прочим, добровольному переселению крестьян из Царства Польского на рубеже XIX–XX вв., а также полякам, которые в силу различных жизненных перипетий оказались в Сибири в 1914–1921 гг. Историк из Новосибирска публиковался также на страницах польских периодических изданий: журнала Люблинского католического университета «Полонийные исследования» (Studia Polonijne) [46] и журнала научного совета главного управления Союза сибиряков «Ссыльный» (Zesłaniec) [47].

После политических изменений в России проблематикой польской ссылки заинтересовались еще две исследовательницы из Новосибирска, а именно: Татьяна Геннадьевна Недзелюк и Екатерина Николаевна Туманик. Первая из них занимается этой проблемой еще со времени написания дипломной работы. Ее кандидатская диссертация под названием Римско-католическая церковь в полиэтническом пространстве Западной Сибири 1881–1918 гг. (Новосибирск, 2009) касается всех католиков, проживавших на территории Сибири, а не только поляков. Им Недзелюк посвятила также несколько десятков своих более мелких публикаций из более ста, имеющихся в ее арсенале. Она также занималась вопросами, связанными с римско-католическими парафиями Омска, Новониколаевска, Новосибирска, социально-культурными организациями, объединяющими вокруг себя население римско-католического вероисповедания, наконец, взаимоотношениями между православными и католиками. Её публикации можно встретить также на страницах журналов «Ссыльный» и «Вроцлавские восточные исследования» [48; 49].

Екатерина Туманик в своих начальных исследованиях сосредоточилась на деятельности Александра Николаевича Муравьева, у которого был интересный политический путь. В юности он был связан с движением декабристов, а после отбытия наказания занимал высокие административные должности в Сибири (включая должность тобольского губернатора в 1832–1834 гг.), а затем в иных регионах Российской империи. В 2006 г. она опубликовала его биографию на базе своей кандидатской диссертации [50]. В более мелких статьях и исследованиях, в том числе опубликованных на польском языке, она подняла вопросы контактов декабристов с польскими политическими ссыльными [51]. После окончания работы над кандидатской диссертацией Е. Туманик заинтересовалась вкладом поляков в экономическое развитие Западной Сибири. Уже в 2006 г. на польском языке был издан ее текст, касающийся экономических достижений Юзефа Адамовского [52]. А в 2011 г. появилась её публикация, полностью посвященная его экономической деятельности [53]13. Польский предприниматель был осужден за заговорщическую деятельность в 1841 г. и направлен на военную службу в Отдельный Сибирский корпус в Томск. В 1857 г. он был уволен со службы, но не вернулся на родину в Литву, а занялся экономической деятельностью. Туманик, опираясь на неизвестные до той поры документальные материалы, доказала, насколько была велика его роль в развитии промышленности и торговли плохо связанных между собой водными путями Восточной и Западной Сибири.

Говоря о польских исследованиях в Новосибирске, нужно вспомнить о конференциях, посвященных сибирской тематике, организованных Сибирском отделением Российской академии наук. На таких конференциях встречались доклады, посвященные польской ссылке [например: 54]. Однако по итогам конференций публиковали, как правило, только тезисы, что уменьшает их научную значимость. Кроме того, до этих сборников сложно добраться не только польским историкам, но и русским. Часто эти издания не доходят до книжных магазинов Москвы и Санкт-Петербурга. Единичные экземпляры можно обнаружить в библиотеке РАН в Москве.

В истории польской ссылки важное место играл Томск. Первые поляки появились в нем уже в XVII в. Начиная с XIX столетия их число систематически увеличивалось, а в 1833 г. даже был построен костел. Под конец XIX в. поляки составляли 3,5 % жителей Томска. Правда, вопросы польской ссылки в Томске занимают прежде всего польских исследователей, объединенных Центром восточных исследований Вроцлавского университета [55]14, но самые большие заслуги в этом отношении принадлежат, без сомнения, Василию Антоновичу Ханевичу. Этот выпускник экономического факультета Томского государственного университета, как только позволили политические обстоятельства, занялся изучением трагедии польской деревни Белосток, основанной на рубеже XIX–XX вв. добровольными польскими переселенцами, приехавшими сюда искать лучшие условия для жизни. Белосток пережил Первую мировую войну и две революции в 1917 г., но в одну ночь 1938 г. НКВД вывез из деревни всех мужчин, после чего они исчезли бесследно. Спустя годы Ханевич узнал, что двое его прадедов и многие другие родственники были расстреляны. Поэтому он решил попробовать воссоздать историю трагедии Белостока, и таким образом стал историком^15. В 1993 г. в Томске вышла его работа Белостокская трагедия: из истории геноцида поляков в Сибири [56], на польский язык книга была переведена в 2008 г. [57].

Политика сталинских репрессий в Томской губернии и далее остается в поле зрения Ханевича, но он имеет и иные заслуги в области документирования присутствия поляков в Томске и в Томской губернии. В 2001 г. в Томске появилось издание Католический некрополь города Томска (1841–1919)16. Католическое кладбище в этом городе было основано в начале XIX в., а в 1951 г. некрополь был разрушен, и на его месте построили жилые дома^17. На этом кладбище было захоронено около 4500 католиков, главным образом – поляков. Информация о захороненных поляках (не всех) была взята из сохранившихся метрических книг, некрологов, размещаемых в прессе, а также из иных рукописных и печатных материалов.

В 2009 г. он опубликовал документы по истории католического населения в Кузбассе, расположенном в Новосибирской и Кемеровской областях. Именно здесь находится самая большая в мире угольная разработка. Добывать уголь начали еще с середины XIX в. Сначала сюда ссылали политических преступников, позднее на Кузбасс стали приезжать так называемые добровольцы [58].

Следующая публикация названного автора – это большой биографический словарь поляков, проживавших в Томске в XIX и XX вв. [59]. Он содержит статьи о 545 людях из различных социальных слоев. Разумеется, что доминируют там те, кто благодаря активности экономической, научной, культурной и политической оказали влияние на жизнь города Томска. Биографии были тщательно проработаны, они написаны на основе архивных материалов и прессы. Большую помощь автору оказали издания, посвященные сотрудникам высших учебных заведений Томска [60]. В итоге биографический словарь В. Ханевича дает уникальную возможность познакомиться с ролью и местом поляков в среде горожан, а также проследить изменение политических взглядов поляков после 1917 г. С моей стороны, не будет преувеличением, если я скажу, что эту работу можно приравнять к биографическому словарю В. Сливовской, о котором речь шла выше.

Следует также упомянуть о еще об одном важном начинании В. Ханевича. В 2013 г. он опубликовал путеводитель по документам Государственного архива Томской области, содержащим информацию о сосланных в регион поляках [61]. Этот путеводитель необыкновенно полезен для всех исследователей, занимающихся польской ссылкой. Хотелось бы выразить пожелание, чтобы подобные справочники появились и в других сибирских архивах.

В Томске проблематикой польской ссылки конца XIX и начала XX вв. в контексте других национальных меньшинств, населяющих Сибирь, занимается также Ираида Владимировна Нам, профессор Национального исследовательского Томского государственного университета. Среди нескольких десятков ее работ особое внимание заслуживает подготовленное в соавторстве с Л. А. Кутиловой, Н. И. Наумовой и В. А. Сафоновым издание Национальные меньшинства Томской губернии. Хроника общественной культурной жизни (1855–1919) (Томск, 1999. 296 с.).

Наконец, нужно отметить, что в начале июня 2012 г. в Томском государственном педагогическом университете была организована I международная научная конференция «Поляки в Сибири. Поляки о Сибири». Эта конференция собрала историков из многих научных центров, как Сибири, так и Польши [62].

В Барнауле проблематикой польской ссылки занимаются трое исследователей: Ирина Николаевна Никулина, Валерий Анатольевич Скубневский и Владимир Николаевич Шайдуров. В публикациях Никулиной, начиная с 90-х гг. XX в., доминируют вопросы польской ссылки в Западную Сибирь, главным образом – на Алтай. Сюда отправляли сравнительно мало ссыльных, так как регион был достаточно богат и существовал запрет на массовую политическую ссылку. Из известных заговорщиков в Усть-Каменогорске некоторое время провел Шимон Токажевский^18.

Никулина, профессор Алтайского государственного технического университета им. И. И. Ползунова в Барнауле, рассматривает различные аспекты польской ссылки. В ее научном багаже найдутся публикации, касающиеся разных социальных групп, но самое большое внимание автор уделяет ссылке священников и интеллигенции, а также роли религии в жизни польских ссыльных в Западной Сибири [63; 64; 65]. Также ее интересуют взаимоотношения между католиками и православными, в том числе и смешанные браки. Вопросы эти, как верно заметила автор, требуют дальнейших исследований. Со своей стороны добавлю, что хотя при подобного рода исследованиях требуется проводить трудоемкую работу с приходскими книгами, результаты дают интересный материал, характеризующий процесс адаптации польских ссыльных в Сибири [66].

Валерий Анатольевич Скубневский, профессор Алтайского государственного университета^19 занимается, прежде всего, исследованием социально-экономических процессов, происходивших в Сибири во 2-ой половине XIX – начале XX вв. Польская диаспора появилась в числе его интересов относительно поздно, после политических перемен 1990-х гг. В сфере его научных интересов оказались поляки из Литвы и Белоруссии, которые после окончания высших учебных заведений в Санкт-Петербурге искали работу на Алтае. Многие из них добились значительных профессиональных успехов, как например, Иван Феодосиевич Носович, который окончил в 1889 г. обучение в Петербурге, а в начале XX в. стал главным архитектором Барнаула. Эти функции он исполнял вплоть до 1919 г. [67]. Также Скубневский публиковался в польских изданиях, в частности в журнале «Вроцлавские восточные исследования» [68].

Некоторое время в Алтайском государственном университете преподавал В. Н. Шайдуров, там были изданы его работы, посвященные немецкому и еврейскому меньшинствам Западной Сибири. Автор постарался ответить на вопросы, почему и каким образом менялось российское законодательство в отношении этих меньшинств. Рассматривал также социально-экономические и демографические факторы, влияющие на формирование немецких и еврейских общин.

В 2013 г. в Санкт-Петербурге была издана его работа, посвященная формированию немецкого, еврейского и польского национальных меньшинств в Сибири в XIX – начале XX вв. Однако, часть, посвященная полякам, недостаточно проработана [69, с. 159–192]. Автор несколько ограниченно использовал источники и литературу предмета, причем как на польском, так и на русском языках.

Четвертым, после Новосибирска, Томска и Барнаула, важным центром в Западной Сибири, где проводятся в последнее время исследования польской ссылки, является Омск. В истории польской ссылки этот город занимает особое место, так как в нем планировался крупномасштабный бунт в 1832–1833 гг. Готовили его еще по дороге на каторгу участники Ноябрьского восстания. Этому вопросу уделено много внимания в литературе, хотя и до сих пор сохраняются некоторые неясности [20, с. 45–67; 70; 71; 72, с. 49–75; 73].

Изучение польской ссылки историками из Омска, как из Государственного аграрного университета им. П. А. Столыпина, так и из других научных центров, началось в 1990-е гг. На интерес к этой проблематике, несомненно, повлияли организуемые вышеназванным университетом с 1996 г. периодические научные конференции под названием Сибирская деревня: история, современное состояние, перспективы развития. С 2006 г. в конференции принимали участие польские историки, а затем даже была выделена отдельная польская секция, как говорили организаторы, с целью обсуждения различных вопросов «польской сибириады», в том числе вклада поляков в развитие сибирской деревни^20.

Наибольшие достижения в этой сфере, несомненно, имеет Светлана Анатольевна Мулина, сотрудник Омского государственного университета им. Ф. М. Достоевского. Ее интерес к польской ссылке, как она сама отмечала, начался в 90-е гг. XX в., и серьезное влияние на нее оказало знакомство с Викторией Сливовской на конференции в Казани в 1997 г. [74, с. 6]. С того времени Мулина прошла научную стажировку в Институте истории ПАН, участвовала в конференциях, организованных в Варшаве, Плоцке, Лодзи, Вроцлаве, Кельце и других научных центрах. Большую часть своих исследований она опубликовала в Польше, как в сборниках материалов конференций [75; 76], так и в исторических журналах [77; 78].

Самое большое достижение исследовательницы из Омска – это ее монография Мигранты поневоле: адаптация ссыльных участников Польского восстания 1863 г. в Западной Сибири, созданная на основе кандидатской диссертации и опубликованная в 2012 г. в рамках серии «Польско-сибирская библиотека» [74]. Опираясь на данные о 4150 ссыльных, собранные в центральных и сибирских архивах, автор представила коллективный портрет этой группы. Он складывается из скрупулезного анализа собранного материала и точнейших статистических вычислений. На основе этих данных были подготовлены биографические статьи^21. Много внимания Мулина уделила отношению администрации всех уровней к ссыльным. Публикация заканчивается интересными соображениями автора на тему адаптации. Книга Мулиной была удостоена награды журнала Восточное обозрение [подробнее об этой работе см.: 79]. В 2017 г. книга в переводе Марты и Михала Глушковских была издана в Варшаве [80].

Историком молодого поколения является еще одна исследовательница из Омска – Анна Алексеевна Крих. В центре ее внимания находятся этнические процессы, проходившие в Сибири [81]22. В этом контексте исследователь столкнулась и с вопросами, связанными с польской ссылкой [82; 83]. В 2012 г. Крих совместно с Мулиной подготовила биографический словарь, содержащий данные о 1201 польском военнопленном, оказавшимся в этой части Сибири с середины XVIII до 30-х гг. XIX в. Словарь был создан на базе архивных материалов, хранящихся в Томске, Тобольске и Омске [84]. Первая его часть состоит из биографий участников Барской конфедерации и восстания Костюшко (225 человек), вторая – из биографий польских пленных времен похода Наполеона на Москву в 1812 г. (569 человек), и, наконец, третью часть составляют биографии взятых в плен участников Ноябрьского восстания (407 человек). Авторы, конечно, понимают, что число поляков, оказавшихся в Сибири в результате этих трех событий, значительно большее^23. Но было решено опубликовать биографии только тех лиц, про которых нашли подробную источниковую информацию. В процессе чтения словаря, вероятно, каждый читатель будет задаваться вопросом о возможности получения более точных сведений о польских ссыльных 2 половины XVIII – начала XIX вв.24

Следующим научным центром Западной Сибири, в котором в последние годы возрос интерес к описываемой проблеме, является Тобольск, бывший до 1920 г. центром Тобольской губернии. Польские пленные появились здесь уже в XVII в., а в последующие столетия оказывались здесь регулярно. Польских ссыльных тут было настолько много, что в 30-е гг. XIX в. в городе был построен католический костел [85]25.

Первые работы по истории поляков в Тобольске появились еще в начале XX в. в ежегоднике, издаваемым местным музеем [86]. В настоящее время наибольшее внимание этому вопросу уделяет Вадим Сергеевич Сулимов. В 2007 г. были опубликованы две его публикации. Одна из них касалась польских пленных из наполеоновской армии, находящихся на территории Тобольской губернии, вторая – это биографический словарь польских ссыльных, содержащий данные о тысячах людей, сосланных главным образом в так называемый Тюменский край, который входил в состав Тобольской губернии. И первая, и вторая публикации опираются, в основном, на архивные материалы [87; 88].

В Тюмени и в Тюменском крае вопросами польской ссылки занимается Сергей Генрихович Филь, потомок поляков, вывезенных из Львова во времена сталинских депортаций. В 1999 г. вышла в свет его работа, посвященная роли поляков в истории Тюменского края [89]. Эта работа имеет научно-популярный характер, так как автор изначально ориентировался на широкий круг читателей, однако она неимоверна ценна для историков, потому что Филь ввел в научный оборот множество неизвестных источников и подверг их критическому анализу. Книга состоит из нескольких отдельных очерков. Первый посвящен роли, которую сыграли казаки «литовского реестра» в завоевании Сибири в XVI–XVII вв., второй описывает экономическую деятельность семьи Козелл-Поклевских, третий касается католических святынь в Тюмени, Тобольске и Ишиме, четвертый – деятельности семей Малиновских и Кульвец В конце приводится информация о созданном в 1998 г. музее «Поляки в Тюменском крае».

Филь имеет и другие достижения в области распространения знаний о польской диаспоре в Тюменском крае, история которой насчитывает четыреста лет. В его научной копилке находится более 250 научно-популярных публикаций [90; 91; 92]. Кроме того, он является президентом Центра польской культуры и просвещения «Лятарник» в Тюмени.

Поскольку речь зашла о семье Козелл-Поклевских, нужно добавить, что появилось коллективное исследование по истории этого знаменитого рода [93]. Работа вышла в уральском городе Екатеринбурге. Она представляет собой наиболее полное до сего дня исследование, посвященное экономической и благотворительной деятельности Козелл-Поклевских не только в Тюменском крае, но и во всей Сибири. Авторы нашли неизвестные архивные материалы в центральных и сибирских архивах и представили деятельность Альфонса Козелл-Поклевского, выпускника Виленского университета, который добровольно уехал за Урал и стал одним из самых богатых людей в Сибири XIX в. Много внимания уделено также экономической деятельности его сыновей. Книга богато иллюстрирована^26.

Гораздо меньшим интересом среди российских историков пользуется пребывание польских ссыльных на Кавказе. Это отчасти понятно, так как на этой территории, называемой поляками «теплой Сибирью», оказались те, кто отбывал наказание на военной службе, либо появились там раньше, как военнопленные наполеоновских войн. Зато в конце XIX в. в кавказский регион добровольно приезжало немало поляков в поисках работы.

Самые крупные исследования судеб польских ссыльных на Кавказе провел Александр Игоревич Селицкий, доцент Кубанского государственного университета в Краснодаре^27. В 2008 г. вышла в свет его публикация, посвященная деяниям поляков на Кубани [94]. В этом регионе они оказались сразу после III раздела Речи Посполитой. Определенная группа жителей литовских и белорусских земель появилась здесь в рамках переселения местной мелкой знати на Западный Кавказ. Масштаб этого явления определить трудно. Позже к ним присоединились те, кто был отправлен в качестве наказания на военную службу. Основные источники для своей работы Селицкий брал из Государственного архива Краснодарского края. В настоящее время автор подготовил к публикации интересное исследование, касающееся роли поляков в социально-экономической жизни Краснодара XIX – первой половины XX вв.

В Краснодаре также вышла работа Александра Александровича Боголюбова из Пятигорска, посвященная пребыванию поляков на Западном Кавказе в XIX и XX вв. Это измененная версия докторской диссертации, которая была защищена в Университете Марии Склодовской-Кюри в Люблине [95].

Историей поляков на Западном Кавказе также занимаются историки из Ставрополя. Кажется, я не совершу большой ошибки, если скажу, что первой серьезной публикацией на тему польской ссылки в тот регион в XIX в. была кандидатская диссертация, защищенная в Ставрополе в 2005 г. Ее автор – Ирина Владимировна Цифанова [96] – пользовалась материалами, хранящимися в центральных и местных архивах. Наиболее интересные части работы касаются социально-экономической адаптации, так как это были процессы более сложные, чем в Сибири. И в этом нет ничего удивительного, ведь народы Кавказа имели совершенно другую историю и культуру, чем «туземцы» Сибири. Интересной частью книги Цифановой являются попытки определить численность поляков, участвовавших в войнах, которые Россия вела против кавказских народов и Турции. Довольно существенным недостатком работы является то, что автор не использовала воспоминаний, которые оставили наши соотечественники, находясь в XIX в. на Кавказе.

Недавно Николай Дмитриевич Судавцов, историк из Ставрополя, подготовил два исследования, посвященных пребыванию на Кавказе польских пленных времен Наполеона [97; 98]28. Автор предпринял попытку упорядочения знаний и представлений о масштабах этого явления^29. В этих работах упоминается и о подготовке российскими властями возвращения поляков в родные места. Автор объясняет историкам, занимающимся проблемой польских пленных на Кавказе, что источниковый материал следует искать прежде всего в архивах Ставропольского края, а не в Российском государственном военно-историческом архиве в Москве, как это делало множество польских историков, в том числе и пишущий эти строки.

В начале статьи я уже упоминал, что в понятие «польская Сибирь» входят также Архангельская и Пермская губернии, входящие в состав европейской части России. Вопросами польской ссылки в Архангельскую губернию занимается Людмила Павловна Кононова. Эта исследовательница ограничивает свои интересы ссылкой участников Январского восстания. Именно тогда в Архангельскую губернию попала почти тысяча поляков из разных социальных слоев, из которых большинство отбывало наказание в архангельской арестантской роте. Этому вопросу Кононова посвятила свою кандидатскую диссертацию, которая была опубликована в очень сокращенном варианте [99].

Зато процессам адаптации и ассимиляции поляков, сосланных в XIX в. в окрестности Перми, посвящен большой объем материалов, который содержат исторические и этнографические работы. Первым такого рода изданием, касающимся Пермской губернии, стал сборник Поляки в Пермском крае: очерки истории и этнографии, изданный в Санкт-Петербурге в 2009 г. [100].

В историографии польской ссылки отдельное место занимает Сергей Леончик, хотя бы потому, что трудно сказать, является ли он еще российским историком, или уже польским, проживающим на родине предков. Он является автором более 120 научных публикаций, газетных статей, посвященных проблематике польской диаспоры в Сибири и в России в целом. Леончик – потомок добровольных польских переселенцев, которые оказались в Сибири на рубеже XIX–XX вв. Еще во время обучения в университете в Абакане он стал организовывать полонийную жизнь в Хакасии, затем участвовал в деятельности польских организаций на территории Российской Федерации, в частности входил в состав правления Конгресса поляков в России. Кандидатскую работу о минусинской полонии защитил в 2004 г.30 и уже несколько лет работает в Естественно-гуманитарном университете в Седльце. Свои работы Леончик публикует в сборниках материалов российских и польских конференций, а также в исторических журналах [например: 101; 102]. Много публиковался в польской прессе в России, Австрии, Канаде и Литве. Благодаря его стараниям в некоторых сибирских научных центрах были организованы интересные научные и научно-популярные конференции. Часть этих конференций была посвящена современным проблемам изучения польского языка. Леончик является автором недавно вышедшей работы о добровольном переселении крестьян из Царства Польского в Сибирь на рубеже XIX–XX вв. [103].

В изучении польской ссылки важную роль играют научные и научно-популярные конференции, организуемые во многих академических центрах в Сибири. О некоторых из них, которые проходили в Новосибирске, Томске, Омске и Иркутске, я уже упоминал ранее. Однако, это только небольшая их часть. Примерно со 2-ой половины 90-х гг. XX в. такие конференции проходят по меньшей мере в паре десятков сибирских городов, в которых в XIX–XX вв. находилась польская диаспора. Значение этих конференций неоднозначно. С одной стороны, как я уже писал, объем печатных материалов конференций бывает весьма небольшим, а выступления докладчиков являются своего рода сигналом, что данная проблема еще ждет своего исследователя. С другой стороны, случается, что докладчики – историки как из России, так и из Польши – поднимают вопросы, по которым уже имеется обширная литература. Если в роли докладчиков выступают краеведы, то это вовсе не означает, что они опираются только на уже известную литературу по проблеме. Особенно ценными являются данные о польских корнях ссыльных, так как они основаны на материалах семейных архивов. Чаще всего подобные материалы касаются потомков ссыльных участников Январского восстания [например: 104]. Историку из Польши сложно узнать, сколько подобных конференций прошло в Сибири^31, еще труднее получить опубликованные материалы этих конференций.

Говоря о достижениях российских историков, нельзя упускать из виду ту роль, которую играют в исследованиях уже упоминаемые краеведы^32. Ограничусь упоминанием лишь о двух краеведческих журналах, появившихся в Тюменском крае, а именно в Ишиме и Кургане. В обоих городах на протяжении 400 лет находилось в ссылке большое количество поляков. В Ишиме местный краеведческий музей издает альманах «Коркина Слобода», в котором мы находим немало публикаций о судьбах наших соотечественников в этом городе. Достаточно высокий уровень текстов может порадовать не просто читателей, но и историков, так как множество текстов опирается на рукописные источники, хранящиеся в местных архивах и музеях [105].

В Кургане выходит сборник «Зауральская генеалогия», посвященный истории и деяниям наиболее известных в регионе семей. Авторы большинства работ, касающихся польских ссыльных, используют материалы, хранящиеся в местном архиве. Например, в одной из статей о поляках, которые были определены в казачьи войска, приведены архивные шифры дел о службе поляков в казачьих крепостях, расположенных недалеко от Ишима. Таким образом, можно увидеть, каким образом Новаки, Зайковские, Лещинские и другие оказались в этих отрядах [104]. Это тем более интересно, что по сей день точно неизвестно, сколько поляков выбирало службу в казачьих отрядах. Во многих публикациях российских историков, посвященных, например, войскам казаков оренбургских или кубанских, к сожалению, вообще не упоминается о поляках. Это не является каким-то преднамеренным упущением, поскольку в сборных ведомостях записывалось только вероисповедание офицерского состава, в случае с простыми солдатами никто себя этим не утруждал.

В заключение следует еще раз выразить свое удовлетворение тем, что проблема польской ссылки XIX в. привлекает многих российских исследователей, главным образом, с польскими корнями. Следует учитывать, что до 1990-х гг. польские ученые, за редкими исключениями, не могли пользоваться сибирскими архивами по политическим причинам, сейчас же при поездках в архивы возникают финансовые трудности. Очень печально, что российские публикации достигают Польши в очень незначительной степени. Существует настоятельная необходимость солидного, по мере возможностей, полного библиографического справочника, охватывающего работы российских историков, посвященные польской диаспоре в Сибири в XIX в. Этот справочник должен также включать научно-популярные публикации, размещенные в краеведческих журналах, ведь – как я старался это доказать – их ценность зачастую бывает очень высока. Подобная библиография была бы крайне полезна не только для польских, но и для российских историков, поскольку (и это далеко не редкость) схожие вопросы затрагиваются совершенно независимо друг от друга в различных научных центрах, не только в Сибири, но и во всей Российской Федерации. Таким образом, не вызывает сомнений, что подобный библиографический справочник необходим, а составить его могут только российские историки.

Следует упомянуть еще об одном вопросе, а именно об условиях совместной работы польских и российских историков, занимающихся историей польской диаспоры. В настоящее время личные контакты превалируют над сотрудничеством между институциями. Такое положение вещей затрудняет углубленное изучение некоторых вопросов сибирской ссылки. Вместо важных монографических исследований часто появляются публикации, которые носят причинно-следственный характер. Это отдаляет перспективу подготовки командой польских и российских ученых обширного, исчерпывающего исследования, посвященного полякам в Сибири, которая для многих из них была в XIX в. «второй родиной».

Перевод с польского: О. С. Смирнова (РГАДА)

ПРИМЕЧАНИЯ:

1 Я понимаю, что этот обзор, особенно в части, посвященной российским исследованиям истории поляков в Сибири, может носить черты определенного субъективизма и содержать пробелы. В подготовке этой части текста были использованы главным образом работы тех исследователей, с которыми я поддерживаю многолетние научные контакты, и которые передают мне свои работы. Также я получил от них полные списки изданных работ, посвященных ссылке поляков, сканы статей и диссертаций, размещенных в труднодоступных журналах, выходящих в Сибири, или в материалах научных конференций. В ходе подготовки текста я получил от них дополнительную информацию. Большое им за это спасибо. Отдельную благодарность хочу выразить кандидату исторических наук Светлане Анатольевне Мулиной из Омска, которая помогла мне связаться с российскими историками, с которыми у меня не было прямых научных контактов.

2 На уменьшение количества поляков из Царства Польского, сосланных в Сибирь за революционную деятельность, несомненно, оказали влияние изменения в пенитенциарной политике. Начиная с 90-х гг. XIX в. власти ввели правило, что вовлеченных в революционную деятельность рабочих следует отправлять на производственные предприятия, находящиеся в европейской части Российской империи. Считалось, что эта форма наказания для государственной казны обходится дешевле, чем ссылка на каторгу или поселение. Работник, трудящийся на производстве, зарабатывал себе на жизнь и одновременно с этим был отделен от семьи и своих ближайших сподвижников. Таким образом, государство не несло никаких расходов. В случае же ссылки в Сибирь шли траты на поддержание тюремных зданий и обслуживание самого заключенного. Также обстояло дело и со ссылкой на поселение в Сибири. Администрация должна была выделять соответствующий земельный участок под поселение, а это сокращало ее доходы. В какой-то момент сибирские власти стали сопротивляться тому, что они несут расходы на содержание польских поселенцев. В сибирские тюрьмы, а позже на поселение, стали отправлять только тех, кто, работая на фабриках Одессы, Екатеринославля, Казани, и даже Москвы и Петербурга, продолжал свою революционную деятельность [см.: 107, с. 200–201].

3 Либрович во вступлении обозначил, что его книга является лишь «скромным компилятивным историческим исследованием». В 1993 г. новое издание вышло в издательской серии «Библиотека ссыльного» с послесловием А. Кучиньского и З. Вуйцика.

4 Книга была переиздана в 1991 г. в издательской серии «Библиотека ссыльного» с послесловием А. Кучиньского и З. Вуйцика.

5 На тему 25-томного издания Январское восстание. Материалы и документы смотрите статью Э. Небельского [108].

6 Оценка совместной революционной деятельности во время Январского восстания еще ждет своего исследователя. Эту проблему российские и советские историки видят по-разному. То же самое происходит и в польской историографии. Между тем, после изменения политического строя в Польше и распада СССР этим вопросом никто не занимался. Жаль также, что А. Чупинский не решился опубликовать свою докторскую диссертацию Polsko-rosyjska współpraca rewolucyjna w poglądach polskich i rosyjskich ugrupowań politycznych w latach 1864–1884, защищенную на историческом факультете Варшавского университета. Спасибо автору диссертации за ее предоставление.

7 Речь идет об издательской серии Polskie ruchy społeczno-polityczne i życie literackie 1832–1855. Studia i Materiały. Эта серия была инициирована с польской стороны С. Кеневичем и В. Сливовской, а с российской – В. А. Дьяковым. Сливовская с большим успехом продолжает начатую работу. Последний том в рамках этой серии вышел в 2009 г. и был посвящен тайной организации «Содружество польского народа». Следующий том, касающийся связей между «Патриотическим обществом» и декабристами, находится на стадии подготовки.

8 Более развернутую характеристику научной работы В. Сливовской сделала Б. Петрозолин-Сковронска [109].

9 В переводе на польский эта книги была издана в Варшаве в 1898 г.

10 Полный перечень публикаций В. А. Дьякова см: [110, с. 39–89].

11 Прапрадед Болеслава Шостаковича, уроженец Литвы Петр Михайлович, после окончания в 1830 г. Виленской медико-хирургической академии оказался в Екатеринбурге. Его сын Болеслав Артур вступил в российское революционное движение и принял участие в организации побега Ярослава Домбровского из московской тюрьмы. Болеслав Артур был сослан в Сибирь и после отбытия наказания поселился в Иркутске. В 1902 г. был иркутским городским головой. Его младший сын был профессором в Иркутском государственном университете, преподавал историю древнего мира и право. Эту традицию продолжил родившийся в 1945 г. Болеслав Сергеевич. Болеслав Шостакович является родственником Дмитрия Шостаковича (1906–1975), российского композитора с мировым именем.

12 Леонид Казимирович Островский является потомком поляков, сосланных с Волыни в Казахстан во времена сталинских депортаций конца 30-х гг. XX в.

13 Публикация была издана Сибирским отделением РАН в Новосибирске. Следует указать, что была оказана поддержка Музеем истории Польши в рамках проекта «Две жизни Юзефа Адамовского – политического ссыльного и сибирского предпринимателя в середине XIX в.».

14 Вроцлавский университет подписал соглашение с Томским университетом, совместно уже было организовано несколько интересных конференций, посвященных полонии в Томске [111, 112].

15 В. А. Ханевич сотрудничает с Томским Мемориальным музеем «Следственная тюрьма НКВД».

16 Оно стало результатом совместной работы с А. Г. Караваевой и было издано польским обществом «Белый Орел», Государственным архивом Томской области и Томским мемориальным музеем истории политических репрессий.

17 После политических изменений там была вмурована табличка с надписью на польском и русском языках: «Tym, co odeszli, ale pozostali w pamięci. Potomkowie. / Тем, кто ушел, но остался в памяти. Потомки. Католическое кладбище Томска. Основано в начале XIX века. Закрыто в 1939 г. Разрушено в 1951 г.»

18 Дальнейшее наказание он отбывал в Омске, куда был сослан на четыре года каторги Федор Михайлович Достоевский за участие в кружке петрашевцев. О нем и еще о нескольких поляках, которые там находились в 40-х гг. XIX в., Достоевский упоминал в «Записках из мертвого дома» [113, с. 832–844].

19 Профессор является потомком ссыльного из Келецкой губернии.

20 Эти конференции проходили каждые два года. В апреле 2014 г. в ходе десятой конференции организаторы заявили, что проблематика в достаточной мере исчерпана.

21 Статистические данные и биографические справки размещены на диске CD, прилагаемом к книге.

22 Это расширенная публикация кандидатской диссертации.

23 М. Яник считал, что после Барской конфедерации в российский плен попало 10 тыс. человек, а после восстания Костюшко – несколько десятков тысяч [8, с. 53]. Большая часть из них смогла вернуться благодаря манифестам Павла I. То же самое произошло и в случае с военнопленными после наполеоновских войн. Те, которые вернулись после амнистии Александра I, продолжили служить в армии Царства Польского. Вместе с этим, сложно говорить о возвращении ссыльных времен Ноябрьского восстания. После 1832 г. уже не существовало армии Королевства Польского. Поэтому можно предположить, что поскольку возвращаться было некуда, большая часть ссыльных осталась в российской армии [8, c. 53].

24 Пишущему эти строки известно, что несколько архивистов и историков из Западной Сибири и из других регионов Российской Федерации предпринимали попытки установить количество польских военнопленных времен похода Наполеона на Москву. Результаты нельзя считать перспективными, в том числе и потому, что ученые, занявшиеся этой проблемой, не смогли наладить между собой тесной совместной работы, ср.: [114; 115; 116].

25 В 2012 г. в Москве книга была издана на русском языке.

26 Не сомневаюсь, что, если бы удалось издать эту книгу на польском языке, она бы вызвала огромный интерес.

27 Александр Селицкий является потомком рода Селицких, происходящего с исторических литовских земель. Его дед и отец русифицировались. Сам он решил вернуться к польским корням и основал полонийную организацию в Краснодаре.

28 Доклады по этим темам Н. Д. Судавцов сделал на конференции в Краснодаре (октябрь 2012), посвященной судьбам поляков на Кавказе в XIX и XX в., организованной краснодарской полонийной организацией „Единство”.

29 В полонийной прессе, издающейся в Российской Федерации, в разного рода популярных работах, а также на интернет-сайтах можно найти много любительских текстов о польских ссыльных на Кавказе. В подавляющем большинстве они содержат беспорядочную и непроверенную информацию и, следовательно, не заслуживают внимания.

30 Сокращенная версия диссертации на польском языке имеет название Polskie karty w historii Minusińska [117]. Рецензию на это исследование см.: [118].

31 Стоит, например, отметить, что только по инициативе С. Леончика было организовано пять конференций, материалы которых были опубликованы [119; 120; 121; 122; 123].

32 Начало краеведения в Сибири приходится на последнюю треть XIX в., когда были организованы первые краеведческие музеи в Тобольске, Минусинске и других городах. Затем появились краеведческие общества. В 1924 г. подобные общества существовали в каждой губернии и в каждом округе. С 1925 г. новосибирское краеведческое общество начало издавать журнал «Сибиреведение». В настоящее время количество журналов, альманахов и газет огромно, и в них можно встретить большое количество интересной и абсолютно неизвестной историкам информации [подробнее см.: 124].

ЛИТЕРАТУРА:

1. Caban W. Służba rekrutów z Królestwa Polskiego w armii carskiej w latach 1831–1873. – Warszawa: DiG, 2001. – 268 s.

2. Śliwowska W. Zesłańcy polscy w Imperium Rosyjskim w pierwszej połowie XIX wieku: słownik biograficzny. – Warszawa: DiG, 1998. – 835 s.

3. Djakow W. A., Gałkowski A., Śliwowska W., Zajcew W. M. Uczestnicy ruchów wolnościowych w latach 1832–1855 (Królestwo Polskie): przewodnik biograficzny. – Wrocław etc.: Zakład Narodowy im. Ossolińskich, 1990. – 560 s.

4. Śliwowska W. Kartoteka uczestników powstania styczniowego w Instytucie Historii PAN // Powstanie Styczniowe 1863–1864. Walka i uczestnicy, represje i wygnanie, historiografia i tradycja / pod red. W. Cabana, W. Śliwowskiej. – Kielce: Wyd-wo Akademii Świętokrzyskiej, 2005. – S. 11–19.

5. Kółka socjalistyczne, gminy i Wielki Proletariat: procesy polityczne 1878–1888: źródła / zebrał, oprac. i wstępem opatrzył L Baumgarten. – Warszawa: Książka i Wiedza, 1966. – 1159 s.

6. Kuczyński A. Syberia: 400 lat polskiej diaspory: zesłania, martyrologia i sukces cywilizacyjny Polaków: rys historyczny, antologia. – Krzeszowice: Kubajak, 2007. – 544 s.

7. Librowicz Z. Polacy w Syberji. – Kraków: G. Gebethner, 1884. – 380 s.

8. Janik M. Dzieje Polaków na Syberji. – Kraków, 1928.

9. Kuczyński A. Syberyjskie szlaki. – Wrocław etc.: Zakład Narodowy im. Ossolińskich, 1972. – 468 s.

10. SkokH. Polacy nad Bajkałem 1863–1883. – Warszawa: PWN, 1974. – 334 s.

11. Kaczyńska E. Syberia największe więzienie świata: (1815–1914). -Warszawa: Gryf, 1991. – 384 s.

12. Nowiński F. Polacy na Syberii Wschodniej: zesłańcy polityczni w okresie międzypowstaniowym. – Gdańsk: Wyd-wo Gdańskie, 1995. – 433 s.

13. Wójcik Z. Aleksander Czekanowski: szkice o ludziach, nauce i przyrodzie na Syberii. – Lublin: Wyd-wo Lubelskie, 1982. – 314 s.

14. Trynkowski J. Dlaczego Gaspar Maszkowski nie pozostawił wspomnień? // Niepodległość i Pamięć. – 1996. – Nr 6. – S. 121–132.

15. Brus A., Kaczyńska E., Śliwowska W. Zesłanie i katorga na Syberii w dziejach Polaków 1815–1914. – Warszawa: PWN, 1992. – 438 s.

16. Niebelski E. Tunka: syberyjskie losy księży zesłańców 1863 roku. -Wrocław: Polskie Towarzystwo Ludoznawcze, 2011. – 394 s.

17. Jędrychowska B. Wszystkim obcy i cudzy: Feliks Zienkowicz i jego listy z Syberii 1864–1881. – Wrocław: Towarzystwo Przyjaciół Ossolineum, 2005. – 443 s.

18. ChrostekM. „Jeśli zapomnę o nich…": powikłane losy polskich więźniów politycznych pod zaborem rosyjskim. – Kraków: Księgarnia Akademicka, 2009. – 423 s.

19. Caban W. Z Orenburga do Paryża: Bronisław Zaleski 1820–1880. – Kielce: Wyd-wo Akademii Świętokrzyskiej im. Jana Kochanowskiego, 2006. – 247 s.

20. Śliwowska W. Ucieczki z Sybiru. – Warszawa: Iskry, 2005. – 444 s.

21. Максимов С. В. Сибирь и каторга: в 3 ч. – СПб.: Типография А. Траншеля, 1871.

22. Caban W. Władimir A. Djakow jako historyk polsko-rosyjskiej współpracy rewolucyjnej w dobie powstania styczniowego // Caban W. Powstanie Styczniowe. Polacy i Rosjanie w XIX wieku. Studia. – Kielce: Wydawnictwo Uniwersytetu Humanistyczno-Przyrodniczego Jana Kochanowskiego, 2011. – S. 45–51.

23. Djakow W. Polacy na Syberii – do 1918 roku. Stan badań i perspektywy // Przegląd Wschodni. – 1992/1993. – T. II. – Z. 4. – S. 829–840.

24. Митина Н. П. Во глубине сибирских руд: К столетию восстания польск. ссыльных на Кругобайкальском тракте. – Москва: Наука, 1966. – 144 с.

25. Коваль С. Ф. За правду и волю: К столетию восстания полит. ссыльных в 1866 г. – Иркутск: Вост. – Сиб. кн. изд-во, 1966. – 192 с.

26. Н. Н. Щербаков: ученый и педагог. – Иркутск: Оттиск, 2007. – 179 с.

27. Szostakowicz B. Materiały dotyczące uczestników konspiracji Szymona Konarskiego zesłanych na Syberię Wschodnią (1839–1857) w zasobach Państwowego Archiwum Obwodu Irkuckiego // Przegląd Wschodni. – 1997. -Z. 4. – S. 769–803.

28. Шостакович Б. С. Политические ссыльные поляки и декабристы в Сибири // Ссыльные революционеры в Сибири (XIX в. – февраль 1917 г.): Сборник / под ред. Н. Н. Щербакова. – Иркутск: Иркутский гос. ун-т им. А. А. Жданова, 1973. – Вып. I. – С. 243–292.

29. Шостакович Б. С. О дружественных связях декабристов с политическими ссыльными – поляками // Ссыльные революционеры в Сибири (XIX в. – февраль 1917 г.): Сборник научных трудов. – Иркутск: Иркутский гос. ун-т, 1979. – Вып. IV. – С. 31–41.

30. Trynkowski J., Wójcik Z. J. [rec.]: Bolesław S. Szostakowicz, Istorija polakow w Sibiri (XVII–XIX ww). Uczebnoje posobie, Irkutsk 1995, ss. 165 // Kwartalnik Historii Nauki i Techniki. – 1996. – Z. 3–4. – S. 282–284.

31. Воспоминания из Сибири. Мемуары, очерки, дневниковые записи польских политических ссыльных в Восточную Сибирь первой половины XIX столетия / публ., сост., пер., вступ., предисл., коммент. Б. С. Шостаковича. – Иркутск: Артиздат, 2009. – 723 с.

32. Иванов А. А. Историография политической ссылки в Сибирь второй половины XIX – начала XX вв.: дис… д-ра ист. наук. – Иркутск, 2002. – 520 с. URL: http://www.dissercat.com/content/istoriografiya-politicheskoi-ssylki-v-sibir-vtoroi-poloviny-xix-nachala-khkh-vv (дата обращения: 14.02.2014).

33. Гапоненко В. В., Семенов Е. В. Польские политические ссыльные в хозяйственной и культурной жизни Забайкалья первой половины XIX в.: монография. – Улан-Удэ: ИПК ФГОУ ВПО ВСГАКИ, 2006. – 239 с.

34. Семенов Е. В. Католическая церковь в Забайкалье (1839–1930 г.): очерк истории. – Улан-Удэ: ИПК ФГОУ ВПО ВСГАКИ, 2009. – 165 с.

35. Semenov E. Cmentarz katolicki (polski) w Zakladzie Nerczynskim: historia, stan obecny, problem zachowania // Przegląd Wschodni. – T. XI. – 2010. -Nr. 1. – S. 157–171.

36. Казарян П.Л. Верхоянская политическая ссылка, 1861–1903. – Якутск: Кн. изд-во, 1989. – 172 c.

37. Казарян П. Л. Якутская политическая ссылка: (Ист. – юрид. исслед.): Учеб. пособие. – Якутск: Сахаполиграфиздат, 1999. – 186 c.

38. Казарян П. Л. Численность и состав участников польского восстания 1863–1864 гг. в якутской ссылке. – Якутск: ИГИ, 1999. – 47 с.

39. Казарян П. Л. Польские повстанцы на северо-востоке Сибири: общее и особенное в их ссылке // Powstanie Styczniowe 1863–1864. Walka i uczestnicy, represje i wygnanie, historiografia i tradycja / pod red. W. Cabana, W. Śliwowskiej. – Kielce: Wyd-wo Akademii Świętokrzyskiej, 2005. – S. 111–124.

40. Казарян П. Л. Воспоминания Якова Котона: правда или вымысел? // Якутский архив: Историко-документальный научно-популярный иллюстрированный журнал. – 2004. – № 3 (14). – S. 113–116.

41. Оплаканская Р. В. Польская диаспора в Сибири в конце XVIII – первой половине XIX века: дис… канд. ист. наук. – Новосибирск, 2001. – 319 с. URL: http://www.dissercat.com/content/polskaya-diaspora-v-sibiri-v-kontse-xviii-pervoi-polovine-xix-veka#ixzz37ksJBg6j (дата обращения: 15.01.2014).

42. Opłakańska R. W. Historia pewnego spisku (o próbie polskich zesłańców wzniecenia powstania na Syberii w 1814 r. // Wrocławskie Studia Wschodnie. -2000. – Nr 4. – S. 11–16.

43. Сибирь и каторга в Сибири. XVIII – начало XX в. / отв. ред. Л. М. Горюшкин. – Новосибирск: Наука. Сиб. отд-ние, 1975. – 304 с.

44. Ссылка и общественно-политическая жизнь в Сибири, (XVIII – нач. XX в.) / отв. ред. Л. М. Горюшкин. – Новосибирск: Наука. Сиб. отд., 1978. – 332 с.

45. Островский Л. К. Поляки в Западной Сибири в конце XIX – первой четверти XX века: монография. – СПб.: Алетейя, 2018. – 489 c.

46. Ostrowski L. K. Polacy na Syberii w latach 1890–1935 // Studia Polonijne. – T. XX. – 1999. – S. 151–165.

47. Ostrowski L. Polscy wojskowi na Syberii (1904–1920) // Zesłaniec. -2009. – Nr 40. – S. 1-13.

48. Ostrowski L. Kolej Transsyberyjska i losy Polaków z nią związane // Zesłaniec. – 2006. – Nr 25. – S. 39–48.

49. Polscy katolicy w guberni tomskiej: badania demograficzne // Wrocławskie Studia Wschodnie. – 2008. – Nr 12. – S. 69–77.

50. Туманик Е. Н. Декабрист Александр Николаевич Муравьев: начало политической биографии и основание первых декабристских организаций / отв. ред.: Н. П. Матханова, Д. Я. Резун. – Новосибирск: Ин-т истории СО РАН, 2006. – 367 с.

51. Tumanik E. Dekabrysta A. N. Murawjow i polscy zesłańcy w Tobolsku (1832–1833) // Zesłaniec. – 2003. – Nr 12. – S. 27–31.

52. Tumanik E. Józef Adamowski i początki żeglugi parowej na Syberii Zachodniej w połowie XIX w. // Wrocławskie Studia Wschodnie. – T. X. – 2006. -S. 105–127.

53. Туманик Е. Н. Юзеф Адамовский и становление пароходства в Западной Сибири в середине XIX века / отв. ред.: М. В. Шиловский, М. Волос. – Новосибирск: Ин-т истории СО РАН, 2011. – 221 c.

54. Проблемы российско-польской истории и культурный диалог. Материалы Международной научной конференции, Новосибирск, 23–24 апреля 2013 г. / отв. ред.: М. Волос, Н. П. Матханова. – Новосибирск: Институт истории СО РАН, 2013. – 573 с.

55. Polacy w nauce i kulturze Tomska oraz Syberii Zachodniej / pod red. nauk. A. Kuczyńskiego i M. Marczyka. – Wrocław: Wyd-wo Katedry Etnologii i Antropologii Kulturowej Uniwersytetu Wrocławskiego, 2008. – 436 s.

56. Ханевич В. А. Белостокская трагедия: Из истории геноцида поляков в Сибири. – Томск: Томский вестник, 1993. – 192 с.

57. Haniewicz W. Tragedia syberyjskiego Białegostoku / przekł. A. Hlebowicz. – Pelplin: Bernardinum, 2008. – 229 s.

58. Ханевич В. А. Католики в Кузбассе, XVII–XX вв. (Очерки истории, документы и материалы). – Кемерово, 2009. – 347 с.

59. Ханевич В. А. Поляки в Томске (XIX–XX вв.): биографии. – Томск: Изд-во Томского гос. пед. ун-та, 2012. – 686 с.

60. Фоминых С. Ф., Некрылов С. А., Берцун Л. Л., Литвинов А. В. Профессора Томского университета: библиографический словарь. Т. I-Ш. – Томск: Изд-во Томского ун-та, 1996–2001.

61. Ханевич В. А. Ссыльные поляки в Томской губернии (1804–1915 гг.) Путеводитель по фондам Государственного архива Томской области. – Томск: Изд-во Нац. исслед. Том. политехн. ун-та, 2013. – 142 с.

62. Поляки в Сибири. Поляки о Сибири: I Международная научная конференция, г. Томск, 3–5 июня 2012 г. / отв. ред.: Т. В. Галкина, Т. А. Гончарова. – Томск: Изд-во Томского гос. пед. ун-та, 2012. – 267 с.

63. Никулина И. Н. Ссыльные польские католические священники в 60-е гг. XIX в. на Алтае // Алтайский сборник. – 2004. – Вып. 21. – С. 20–24.

64. Никулина И. Н. Ссыльные ксендзы на Алтае (XIX в.) // Европейские общины в российской провинции во второй половине XIX – начале XX в. – Барнаул: Азбука, 2010. – С. 67–83.

65. Никулина И. Н. Религия и политические ссыльные Западной Сибири в XIX в.: (20-е – первая половина 70-х гг.): монография. – Барнаул: изд-во АлтГТУ, 2004. – 175 с.

66. Новоселова М. Они стали сибиряками // Powstanie Styczniowe 18631864. Walka i uczestnicy, represje i wygnanie, historiografia i tradycja / pod red. W. Cabana, W. Śliwowskiej. – Kielce: Wyd-wo Akademii Świętokrzyskiej, 2005. – S. 177–185.

67. Скубневский В. А. Вклад поляков в культуру, науку и медицину Алтая XIX – начала XX века. // Европейские общины в российской провинции во второй половине XIX – начале XX в. – Барнаул: Азбука, 2010. – С. 236–239.

68. Skubniewski W. Źródła do badań działalności gospodarczej Polaków na Syberii (druga połowa XIX wieku i początek XX w.) // Wrocławskie Studia Wschodnie. – 2005. – Nr 9. – S. 43–51.

69. Шайдуров В. Н. Евреи, немцы, поляки в Западной Сибири XIX – начала XX в.: монография. – СПб.: Изд-во Невского ин-та яз. и лит., 2013. – 259 с.

70. Dakow W., Nagajew A. Partyzantka Zaliwskiego i jej pogłosy (1832–1835) / przeł. [z ros.] M. Kotowska. – Warszawa: PWN, 1979. – 425 s.

71. Нагаев А. С. Омское дело, 1832–1833. – Красноярск: Изд-во Краснояр. ун-та, 1991. – 206 с.

72. Сливовская В. Побеги из Сибири. – СПб.: Алетейя, 2016. – 536 с.

73. Цабан В. Польские ссыльные в Западной Сибири. Идеи выживания и освобождения // Сибирская деревня: история, современное состояние, перспективы развития. Материалы X Международной научно-практической конференции, посвященной 60-летию освоения целинных и залежных земель (Омск, 23–26 апреля 2014 г.): [в 3 ч.] / редкол.: Т. Н. Золотова, B. В. Слабодцкий и др. – Омск: Изд-во Омского гос. аграрного ун-та, 2014. – C. 46–58.

74. Мулина С. А. Мигранты поневоле: адаптация ссыльных участников Польского восстания 1863 года в Западной Сибири. Монография. – СПб.: Алетейя, 2012. – 200 с.

75. Перминова (Мулина) С. А. Взаимоотношения польских ссыльных с жителями Сибири (по материалам переписки М. О. Жабы) // Polska a Syberia. Spotkanie dwóch światów: materiały z konferencji naukowej. Łódź, 1–2 marca 2001 roku. – Łódź: Inicjał, 2001. – S. 155–165.

76. Мулина С. А. Польская диаспора в Западной Сибири: стратегия выживания // Ofiary imperium – imperia jako ofiary: 44 spojrzenia / red. A. Nowak. – Warszawa: Instytut Pamięci Narodowej – Komisja Ścigania Zbrodni przeciwko Narodowi Polskiemu, 2010. – S. 274–282.

77. Mulina S. Polacy w oczach administracji zachodniosyberyjskiej w drugiej połowie XIX wieku // Zesłaniec. – 2006. – Nr. 28. – S. 27–34.

78. Mulina S. Polscy zesłańcy na Syberii Zachodniej. Nadzór policyjny i walka między resortami // Wrocławskie Studia Wschodnie. – 2006. – Nr 10. -S. 85-101.

79. Caban W. Ostatnie publikacje w Omsku na temat polskiej zsyłki na Syberię Zachodnią w XIX wieku // Wrocławskie Studia Wschodnie. – T. 17. – 2013. -S. 187–194.

80. Mulina S. Migranci wbrew swej woli: adaptacja zesłanych powstańców styczniowych na Syberii Zachodniej / przełożyli Marta Głuszkowska, Michał Głuszkowski. – Warszawa: Scholar, 2017. – 243 s.

81. Крих А. А. Этническая история русского населения Среднего Прииртышья (XVII–XX века). – Омск: Наука, 2012. – 295 с.

82. Крих А. А. Ссыльные поляки в Сибири: стратегия выживания (на примере Горькой и Иртышской линий военных поселений первой трети XIX в.) // Rosja i Europa Wschodnia: „imperiologia” stosowana / red. A. Nowak. -Warszawa: Instytut Historii PAN; Kraków: Arcana, 2006. – S. 144–164.

83. Крих А. А. Судьба минских дворян в Сибири: смена этнической идентичности // Омский научный вестник. – 2006. – № 6. – C. 10–13.

84. Мулина С. А., Крих А. А. Поляки в Западной Сибири. Последняя треть XVIII – первая треть XIX веков: Биографический словарь. – Омск: Полиграфический центр КАН, 2013. – 300 с.

85. Masiarz W. Dzieje kościoła i polskiej diaspory w Tobolsku na Syberii: 1838–1922. – Kraków: Wyd-wo. i Poligrafia Zakonu Pijarów, 1999. – 201 s.

86. Макаров А. Очерк водворения по Тобольской губернии переселенцев из Царства Польского и Западных губерний после мятежа 1863 года (по материалам Тобольской Казенной Палаты) // Ежегодник Тобольского губернского музея. – Тобольск, 1915. – Вып. 21. – С. 3–32. – Вып. 24. – С. 33–80. -Вып. 26. – С. 81–124.

87. Сулимов В. С. Польская армия Наполеона в Тобольской губернии. – Тобольск: Полиграфист, 2007. – 90 с.

88. Сулимов В. С. Польские ссыльные в Тобольской губернии (18011881 гг.): биографический словарь. – Тобольск: [б. и.], 2007. – 112 с.

89. Fiel S. Na syberyjskim trakcie. Polacy w kraju tiumeńskim. – Warszawa: Arx Regia. Ośrodek Wydawniczy Zamku Królewskiego, 1999. – 146 s.

90. Филь С. Польские страницы тюменского краеведения. – Тюмень: Вектор Бук, 2005. – 303 с.

91. Филь С. Г. В свете польского маяка. – Тюмень: Вектор Бук, 2008. – 264 с.

92. Филь С. Г. Гуманитарные арабески о польском и русском наследии. – Тюмень: Вектор Бук, 2010. – 559 с.

93. Микитюк В. П., Мосунова Т. П., Неклюдов Е. Г. Род Поклевских-Козелл. – Екатеринбург: Сократ, 2013. – 367 с.

94. Селицкий А. Поляки на Кубани: исторические очерки. – Краснодар: Кубанский гос. ун-т, 2008. – 174 с.

95. Боголюбов А. А. Поляки на Северном Кавказе в XIX–XX вв. – Краснодар: Кубанский гос. ун-т, 2008. – 257 с.

96. Цифанова И. В. Польские переселенцы на Северном Кавказе в XIX веке: особенности процесса адаптации. – Ставрополь: Мир Данных, 2005. – 163 с.

97. Судавцов Н. Д. Военнопленные поляки Отечественной войны 1812 года на Кавказе // Almanach Historyczny. – T. XVI. – 2014. – S. 23–37.

98. Судавцов Н. Д. Возвращение военнопленных поляков Отечественной войны с Кавказа на родину // Almanach Historyczny. – T. XVII. – 2015. -Z. 2. – S. 125–157.

99. Кононова Л. П. Участники польского восстания 1863–1864 гг. в архангельской ссылке (по материалам Архангельской губернии): монография. – Архангельск: Помор. ун-т, 2004. – 64 с.

100. Поляки в Пермском крае: очерки истории и этнографии / науч. ред. А. В. Черных. – СПб: Изд-во Маматов, 2009. – 285 с.

101. Leończyk S. Polityka przesiedleńcza rządu rosyjskiego wobec chłopów z zachodnich guberni Cesarstwa Rosyjskiego w latach 1885–1914 // Wrocławskie Studia Wschodnie. – T. XVI. – 2012. – S. 61–79.

102. Leończyk S. Życie po 1863 roku. Syberyjskie losy Narcyza Wojciechowskiego // Dziedzictwo powstania styczniowego: Pamięć. Historiografia. Myśl polityczna / red. A. Kulecka. – Warszawa, 2013. – S. 177–190.

103. Leończyk S. Polskie osadnictwo wiejskie na Syberii w drugiej połowie XIX i na początku XX wieku. – Warszawa: Impresje.net Miłosz Trukawka, 2017. -322 s.

104. Войда Ю. М. В сибирской дальней стороне // История и культура поляков Сибири: сборник материалов межрегиональных научно-практических конференций «История и культура поляков Сибири», 2005–2006 гг. / отв. ред. С. В. Леончик. – Красноярск, 2006. – С. 108–112.

105. Филь С. Ф. Поляки в ишимской ссылке: первая половина XIX века // Коркина слобода. – Ишим: Изд-во ИГИИ им. П. П. Ершова, 2002. – Вып. 4. -С. 9-14.

106. Хлызов М. И. Поляки и казаки // Зауральская генеалогия: сборник научных трудов. – Курган: Изд-во Курганского гос. ун-та, 2000. – Вып. 3. -2009. – С. 1–11.

107. Łukawski Z. Ludność polska w Rosji 1863–1914. – Wrocław etc.: Ossolineum, 1978. – 229 s.

108. Niebelski E. Znaczenie wydawnictwa: „Powstanie Styczniowe. Materiały i Dokumenty” dla badań nad dziejami 1863 r. // Powstanie Styczniowe 1863–1864. Walka i uczestnicy, represje i wygnanie, historiografia i tradycja / pod red. W. Cabana, W. Śliwowskiej. – Kielce: Wyd-wo Akademii Świętokrzyskiej, 2005. – S. 267–272.

109. Petrozolin-Skowrońska B. Problematyka zesłańcza w pisarstwie historycznym Wiktorii Śliwowskiej // Zesłańcy postyczniowi w Imperium Rosyjskim: studia dedykowane profesor Wiktorii Śliwowskiej / red. E. Niebelski. – Lublin: Wyd-wo KUL; Warszawa: Instytut Historii PAN, 2008. – S. 251–263.

110. Дьяков Владимир Анатольевич (1919–1995) / отв. ред. М. А. Робинсон. – Москва: Б. и., 1996. – 94 с.

111. Сибирская полония: прошлое, настоящее, будущее. Материалы международной научно-практической конференции. г. Томск, 20–23 мая 1999 г. / под ред. В. А. Ханевича. – Томск: ТГПУ, 1999. – 232 с.

112. Kuczyński A. Polonia syberyjska. Przeszłość, teraźniejszość, przyszłość. Międzynarodowa konferencja naukowa, Tomsk 20–23 maja 1999 // Kwartalnik Historii Nauki i Techniki. – T. XLIV. – 1999. – S. 225–230.

113. Dostojewski F. R. Dzieła wybrane. T. I–IV. T. I / tłum. Cz. Jastrzębiec-Kozłowski. – Warszawa: Państwowy Instytut Wydawniczy, 1984.

114. Миловидов Б. П. Военнопленные поляки в Сибири в 1813–1814 гг. [Электронный ресурс] URL: http://adjudant.ru/capive/mi107.htm (дата обращения 14.08.2012).

115. Magieramow A. A. Jeńcy z armii napoleońskiej zesłani do Omska i wcieleni do Sybirskiego Kozackiego Wojska Liniowego [Электронный ресурс] URL: http://artofwar.ru/m/maa/text_0260.shtml (дата обращения: 16. 05.2014).

116. Сулимов В. С. Подготовительный этап отправки в Сибирь пленных поляков в 1813 г. // «Aus Sibirien – 2008»: научно-информационный сборник. – Тюмень: «КоЛеСо», 2008. – С. 184–186.

117. Leończyk S. Polskie karty w historii Minusińska. – Абакан: [б. и.], 2004. – 60 с.

118. Wójcik Z. J. Regał z książkami // Zesłaniec. – 2009. – Nr 37. – S. 135–137.

119. Поляки в Приенисейском крае: сборник материалов межрегиональных научно-практических конференций и семинаров «Польская тема в работе архивов и музеев Хакасии и Красноярского края» 2003–2004 гг. / отв. ред. С. В. Леончик. – Абакан: Полония, 2005. – 123 с.

120. История и культура поляков Сибири: сборник материалов межрегиональных научно-практических конференций «История и культура поляков Сибири», 2005–2006 гг. / отв. ред. С. В. Леончик. – Красноярск: [б. и.], 2007. – 131 с.

121. Польская интеллигенция в Сибири XIX–XX вв.: сборник материалов межрегиональных тематических чтений «История и культура поляков Сибири», 2006–2007 гг. – Красноярск: [б. и.], 2007. – 231 с.

122. Польский язык в Сибири. История. Современный опыт изучения. Методика преподавания: сб. материалов межрегион. конф. «Проблемы изучения польского языка в Сибири». – Абакан: [б. и.], 2008. – 153 с.

123. Поляки в социокультурном пространстве сибирской деревни: материалы Международной научно-практической конференции (Омск – Тара, 8-12 августа 2009 г.). Омск: Издат. дом Наука, 2012. – 130 с.

124. Шиловский М. В. Актуальные вопросы истории и современной практики исторического краеведения в Сибири // Земля тюменская. -2004. – Вып. 17. – С. 32–42.

Wiesław Caban

EXILE OF POLES TO SIBERIA IN THE XIX CENTURY. REVIEW OF POLISH AND RUSSIAN / SOVIET PUBLICATIONS

Summary: The author made an attempt to characterize the research on the history of exile to Siberia in the 19th century. In the case of Polish works, the list is, of course, richer. As for Russian publications, the review is quite subjective. We analyzed publications published in academic centers: Irkutsk, Novosibirsk, Tomsk, Tobolsk, Omsk and Barnaul. The author tried to take into account the works prepared by local historians from Tyumen, Kurgan and Ishim, their value lies in the use of a good source base. Since in the XIX century. the so-called “Polish Siberia” was not limited to the territory of geographical Siberia, including in itself, also, the Caucasus, the Arkhangelsk and Perm provinces, the author also examines publications published in Stavropol, Krasnodar, Arkhangelsk and Perm. According to the author, for further research it is necessary to prepare a bibliographic reference book of the work of Russian historians dedicated to the Polish diaspora in Siberia.

Key words: Poles, Siberia in the 19th century, studies on the history of the Polish exile in Poland and Russia.

Caban Wiesław – full professor, Doctor hab., Professor at the Institute of History of the Jan Kochanowski University (Kielce, Poland). E-mail: caban@ujk. edu.pl

Польско-сибирские исследования: наработки и перспективы

Пётр Глушковский

Аннотация: Целью статьи является представление новейших публикаций и определение перспектив польско-сибирских исследований. Автор выявляет тенденции развития польской и российской историографии темы, а также сложности, с которыми сталкиваются исследователи польско-сибирской проблематики.

Ключевые слова: Сибирь, историография, Сливовская, Шостакович, Вершина, польская диаспора.

Несмотря на то, что историей поляков в Сибири ученые занимаются уже почти полтора века [1], эта проблема еще недостаточно разработана и осталось очень много вопросов, которые ждут своих исследователей. Историки конца XIX – начала XX вв. были ограничены источниковой базой в связи с тем, что большинство архивов было для них закрытыми. Проблема эта касалась также историков межвоенного периода и первых десятилетий после Второй мировой войны. Данная ситуация изменилась в начале 60-х годов, когда Академия наук СССР и Польская академия наук начали тесное сотрудничество. Одной из главных тем взаимодействия было революционно-освободительное движение, которые было тесно связано с польской ссылкой 3060-х гг. XIX века [2]. Издание книг вне этого русла исследований либо оказывалось невозможным, либо было связано с необходимостью каким-то образом обмануть цензуру [3; 4].

Ситуация изменилась в начале 1990-х гг., когда, с одной стороны, перестали существовать ограничения относительно «запрещенных тем», с другой – появилась возможность работы без лишних препятствий в архивохранилищах Сибири. В Польше сразу в начале 1990-х гг. появилась группа историков, которая за последние четверть века сделала значительные наработки по теме истории поляков в Сибири. Невозможно перечислить все значимые книги, а тем более статьи, но некоторых исследователей надо особо подчеркнуть: Викторию Сливовскую – бесспорный непререкаемый авторитет в области изучения польской ссылки – и Антония Кучиньского – автора комплексной монографии, охватывающей почти всю историю поляков в Сибири [5; 6]. Польская историография может похвастаться не только наработками в исследовании польской политической ссылки (начиная с барской конфедерации и заканчивая ссыльными-революционерами начала XX в.), но также польско-сибирских научных связей, научной деятельности поляков в Сибири [7; 8; 9] и ряда других тем далеких от проблемы общего национального мученичества. Отдельного внимания заслуживают работы Эугениуша Небельского, занимающегося изучением судеб польских священников в сибирской ссылке [10; 11] и Яна Трынковского [12], который в ряде статей показал повседневную жизнь поляков в Сибири вопреки всем сибирским мифам, существующим и по сей день в Польше, а также очень подробно проанализировал переписку Агатона Гиллера.

В России тоже появилась группа исследователей, которая занимается польско-сибирской темой. Еще в советские времена проблематикой поляков в Сибири начал заниматься Болеслав Сергеевич Шостакович, который до своей смерти в 2015 году был главным авторитетом для сибирских полонистов. Изданная в серии «Польско-сибирская библиотека» его книга Феномен польско-сибирской истории (XVII в. -1917 г.): основные аспекты современных научных трактовок, результатов и задач дальнейшей разработки темы является opus magnum, в котором содержатся самые важные статьи, напечатанные на протяжении четверти века [13; 14].

С 1990-х годов постепенно формируется группа российских ученых, научные интересы которых сосредоточены в сфере польско-сибирских исследований. Многие из них занялись этой темой в связи со своим польским происхождением. Характерно, что большинство исследователей занимается XIX веком (более доступны архивы, период не вызывает лишних эмоций), а XX век, несмотря на то, что входит в сферу интересов таких крупных сибирских ученых, как Ирина Владимировна Нам, Василий Антонович Ханевич, Леонид Казимирович Островский, пока разработан гораздо хуже. Стоит также отметить, что в Российской Федерации нет центра, координирующего польско-сибирские исследования, а историки, интересующиеся этой темой, появляются не только в крупных сибирских научных центрах, но и в относительно небольших городах. Децентрализация польско-сибирских исследований связана в значительной степени с необходимостью разработки документации региональных архивов. Именно региональный подход к проблематике спровоцировал прорыв в изучении ссылки XIX в. в конце 1990-х – начале 2000-х. К сожалению, группа профессиональных ученых ограничивается 20–30 людьми, лишь некоторые из которых считают польско-сибирскую проблематику основной темой своих исследований. К сожалению, после смерти Владимира Анатольевича Дьякова и Ильи Соломоновича Миллера тема не вызывает интереса в Москве и Санкт-Петербурге – столичных городах, которые по-прежнему являются крупнейшими центрами польско-российских научных связей.

В последние годы одними из самых значимых работ по интересующей нас проблематике стали книги Светланы Анатольевны Мулиной [15] и Леонида Казимировича Островского [16], которые тоже были изданы в серии «Польско-сибирской библиотеки». Стоит подчеркнуть, что эти монографии основаны на широкой источниковой базе, охватывают довольно длительный период и являются междисциплинарными исследованиями. Именно поэтому они вызывают столь большой интерес среди польских историков, по достоинству оценивших труд своих коллег. Обе работы получили премии журнала «Восточное обозрение» (Przegląd Wschodni) за лучшие книги, изданные, соответственно, в 2012 и 2016 гг.

В серии «Польско-сибирская библиотека» издано уже 10 книг (монографии, альбомы, сборники документов, переводы с польского языка) и каждая из них заслуживает отдельную рецензию. Без сомнения эта серия также стоит особняком и заслуживает внимательного обсуждения, но из-за объема статьи мы отправляем читателя к другим нашим публикациям [17].

В этой статье я постараюсь охарактеризовать несколько самых перспективных направлений и проектов в польско-сибирских исследованиях, которые уже привлекли внимание польских и российских историков^1. Одной из подобных тем является, несомненно, добровольное переселение поляков в Сибирь. Долгое время эта проблема была практически не затронута историками, кроме нескольких небольших публикаций [18, с. 366–381; 19, с. 251–258; 20], и появлялась только как фон в общей картине в работах Антония Кучиньского, Веслава Цабана, Эльжбеты Качиньской и Виктории Сливовской. Многие поляки, в том числе и историки, даже не представляли себе, что тысячи жителей Царства Польского и исторической Литвы добровольно переселялись в Сибирь в поисках работы, земли и лучшей жизни. Этот процесс охватил не только крестьян, но и другие слои общества, в том числе интеллигенцию. Только что появилась книга Сергея Леончика Polskie osadnictwo wiejskie na Syberii w drugiej połowie XIX i na początku XX wieku [21]. Автор перечислил и проанализировал основные причины эмиграции: «высокий демографический рост, несоразмерное соотношение числа собственников на селе к возросшему и постоянно увеличивающемуся количеству малоземельных и безземельных крестьян, а также недостаточное развитие промышленности» [21, с. 309]. Основные вехи польской миграции Леончик связывает с появлением Манифеста об отмене крепостного права и Положения о крестьянах, выходящих из крепостной зависимости 1861 года, принятием переселенческого закона 13 июля 1889 года, строительством Транссибирской железнодорожной магистрали, введением в 1906 году столыпинского указа о переселении. Отдельная глава была посвящена «эмиграционной лихорадке», то есть переселению крестьян из Домбровского угольного бассейна во времена столыпинских реформ. Автор отметил отличие переселенческой политики по отношению к жителям Западного края и Царства Польского. В этой книге впервые комплексно рассмотрена эмиграция польских крестьян на примере не одной лишь Вершины (самой популярной польской деревни в Сибири), но и других сёл с превалированием поляков, которых автор насчитал около 60, в том числе Белосток Томской губернии, Минск-Дворянск Тобольской губернии, Виленка, Витебка, Польский Выселок, Канок Енисейской губернии и Десподзиновка, с которой начинается история польских сёл в Сибири.

Очень ценной является попытка показать переселения поляков в колониальном, имперском и даже национальном ключе. Кажется, это создает хорошую почву для дальнейших исследований в области интеллектуальной мысли, сферы, которая до сих пор была почти не затронута исследователями польско-сибирских отношений. Например, новым в исследованиях С. Леончика и заодно перспективным сюжетом для дальнейшего рассмотрения является анализ взглядов славянофилов на возможности славянской колонизации Сибири в противовес «желтой расе» [21, с. 45–52].

Схожей проблематикой занимается Владислав Масяж, автор книги Wierszyna. Polska wieś na Syberii Wschodniej 1910–2010: z dziejów dobrowolnej migracji chłopów polskich na Syberię na przełomie XIX i XX wieku. Несмотря на то, что в названии работы автор ограничивается одним селом, в обширном 100-страничном введении он анализирует миграцию крестьян из Царства Польского в Сибирь в 1877–1914 гг., особенно подробно в период 1908–1910 гг., т. е. во время «сибирской лихорадки», и только потом описывает историю Вершины. Это работа показывает, что практически каждое «польское» село в Сибири, по крайней мере самые значительные из них, достойны отдельной монографии. Надо подчеркнуть, что в последние годы появилась мода на Вершину. По справедливому замечанию Масяжа, некоторые ученые и практически все журналисты «открывают Америку» [22, с. 16–17; 23], хотя данная тема уже достаточно разработана. С другой стороны, благодаря повышению общественного интереса к проблеме Вершины, а также в связи с годовщиной основания села намного легче получить гранты, из-за чего появляются важные антропологические или социологические работы о поляках в Сибири [24; 25]. Хорошим примером является проект торуньских ученых «Переключение кодов в условиях польско-российского билингвизма на польском языковом острове», в рамках которого лингвисты предприняли попытку разрушить миф о чистом польском языке в Вершине. В своих исследованиях они планируют заняться также исторической памятью польскоговорящих жителей этой деревни.

Несмотря на то, что в последние десятилетия уменьшился интерес к польским восстаниям и вообще к XIX в., ряд исследователей занимается проблемой польско-сибирских отношений этого периода. Группа келецких историков под руководством Веслава Цабана решилась заняться изучением восприятия польских ссыльных русскими переселенцами и коренными жителями Сибири. В рамках их масштабного проекта, в котором задействованы также ученые из других городов Польши и России, было издано несколько книг, представляющих судьбы поляков в Сибири [например: 26; 27; 28]. Из информации, представленной на сайте проекта, можно узнать, что перспективными оказались поиски в сибирских и столичных архивах делопроизводственных документов, характеризующих отношение российских чиновников к полякам. Гораздо сложнее было найти документы, фиксирующие взгляды на ссыльных коренных жителей Сибири [29].

В последние годы можно заметить, что одной из тенденций в гуманитарных науках в Польше является организация конференций, и даже масштабных проектов, в связи с годовщинами (это связано с возможностью получения дополнительных финансовых средств и возможностью вызвать больший общественный интерес). Это касается и польско-сибирских исследований. Так в 2013 г. состоялось множество конференций, посвященных восстанию 1863 г. (в том числе ссылке повстанцев), в 2014 г. – Первой мировой войне, в 2017 г. – революции в России; и конечно же в 2018 г. главной темой становится восстановление польской независимости.

В 2017 г. в Польше одной из самых живых и болезненных тем польской исторической политики являлась так называемая «Польская операция НКВД», которая проходила также на территории Сибири. К сожалению, для большинства российских исследователей это до сих пор запрещенная тема, поскольку слишком политизирована, особенно после суда по делу историка Михаила Супруна и начальника информационного центра архангельского УВД Александра Дударева, собирающим материалы и публикующим книги памяти о немецких ссыльных и депортированных в Архангельской области [30]. По мнению Мариуша Волоса, это сигнал для всех исследователей, занимающих исследованием Большого террора и советскими репрессиями [31], в том числе «польской операцией НКВД». Исключением является монография Василия Ханевича о убийстве и депортации поляков из сибирского Белостока [32; 33]. Очень многие из более, чем 120 000 жертв операции – это польские жители Сибири. Невозможно написать полную историю поляков в Сибири, если мы не сможем познакомиться с подробностями массового террора в отношении поляков и людей польского происхождения. В последние годы несколько научных организаций и отдельных ученых занялись изучением «польской операции НКВД», прежде всего Институт национальной памяти, Николай Иванов [34], Томаш Соммер [35], Василий Ханевич, а также несколько выдающихся историков, для которых, однако, данная проблематика являлась второстепенной: Анджей Новак, Мариуш Волос. Сейчас планируется объединение всех этих усилий в одном проекте под руководством Центра польско-российского диалога и согласия в Варшаве. На сайте проекта можно прочитать: «Несмотря на огромные масштабы убийств до сих пор не удалось должным образом составить документацию жертв Большого террора. Мы не знаем личных данных большинства репрессированных – российские архивы по-прежнему скрывают фамилии жертв и охраняют данные об их палачах. Доступная биографическая информация разбросана по многим базам данных и публикациям, издаваемым в России и других государствах, образовавшихся после распада СССР. Пользование этой информацией затруднительно.

База данных Жертвы антипольского террора в Советском Союзе 1934–1938 ставит своей целью изменить существующее положение вещей. Биографические справки о жертвах – как существующие, так и те, которые будут постепенно добавляться – будут собираться в одной двуязычной (польско-русской) базе данных, доступной в Интернете. Структура базы оптимизирована для поиска и для запросов среди записей, содержащих разную информацию. Содержащиеся в базе данные, относящиеся к отдельным лицам, имеют формат краткой и – по мере возможности – стандартизованной компьютерной записи, содержащей всю важную информацию с точки зрения целей проекта» [36; 37].

Итогом проекта должно стать издание нескольких книг (монографий, сборников материалов конференций, а также сборников документов). Пока был создан сайт www.operacja-polska.pl, на котором можно воспользоваться базой данных жертв. Подобный подход напоминает, кстати, о необходимости восстанавливать и указывать фамилии конкретных людей, а не только рассматривать их как массив десятков тысяч убитых.

Непосредственно связан с юбилеем польской независимости проект «Поляки в восточной России и Сибири в 1917–1922 гг.: борьба, мученичество, пути на родину» поддержанный «Национальной программой развития гуманитарных наук» в Польше. Вплоть до 100-летнего юбилея польско-большевистской войны в 2020 г. темы, касающиеся укрепления независимости Польши, привлекали интерес широкой публики, также как и судьбы поляков в Сибири в 1917–1920 гг., а особенно V польской дивизии. Без сомнения, участие поляков в Гражданской войне в Сибири требует внимательных поисков в архивах Сибири, а также Москвы (ГА РФ, РГВА, АВП РФ). Тему не исчерпали ни монографии Дариуша Радзивилловича [38; 39], основанные на польских архивных материалах, ни статьи Яна Висьневского [40; 41], работающего в архивах РФ. Данные работы затрагивают лишь основные вопросы, предоставляя почву для дальнейших углубленных исследований. Монография по этой теме должна вызвать интерес не только в кругах польских и российских историков, но также в Чехии и во Франции. Судьбы солдат, которые попали в плен во время Первой мировой войны, воевали в V польской дивизии, возвратились в независимую Польшу через Владивосток и приняли участие в защите Варшавы в 1920 г. во время польско-большевистской войны являются хорошим сюжетом для фильма или исторического романа, который мог бы привлечь общественный интерес к польско-сибирской теме.

Несмотря на большой интерес польской молодежи к поездкам в Сибирь, к сожалению, практически нет аспирантов или даже студентов старших курсов, заинтересованных польско-сибирской проблематикой. Для дальнейшего развития польско-сибирских исследований необходимо, кажется, привлечь молодежь к самым перспективным проектам, а также к работе Комиссии исследования Сибири при Комитете истории науки и техники Польской академии наук. По всей видимости, это единственный форум, который уже несколько лет продолжает непрерывную деятельность. Комиссия работает каждый год и занимается самыми важными проблемами польско-сибирской истории. Итак, в 2015 г. Комиссия встретилась 5 раз, во время заседаний было прочитан 21 доклад, которые были обсуждены историками и представителями других гуманитарных наук из Варшавы, Кельце, Люблина, Лодзи, Седльце, Вроцлава, а также нескольких сибирских городов [42].

Необходимо также привлечь интерес широкой общественности к польско-сибирской проблематике. Поэтому лучшие специалисты из этой области должны печататься в научно-популярных журналах, тираж которых многократно превышает тираж классических академических изданий, давать интервью, принимать участие в круглых столах и семинарах, направленных на широкого слушателя. Сотрудникам университетов необходимо популяризировать польско-сибирскую историю в учебных пособиях и, прежде всего, на своих занятиях.

У меня нет сомнений, что историки должны обратиться к исследованиям и документам, которые уже были опубликованы в межвоенный период. Во-первых, часть неизданных источников, исчезнувших во время Второй мировой войны, было проанализировано в первых исторических публикациях о поляках в Сибири. Хорошим примером является работа Михала Яника [43] – для современных исследователей это уникальная возможность воссоздания исторической действительности. Во-вторых, много тем было уже затронуто в исследованиях и прессе (сибирские газеты, журналы, а также мемуары и исследования, которые появлялись в Польше и в Сибири в исторических журналах и коллективных монографиях, в том числе в журнале «Сибиряк» (Sybirak)).

Подытоживая, хочется сказать, что появились перспективы быстрого развития польско-сибирских исследований: тема довольно широкая, многие вопросы могут вызвать или уже вызывают большой общественный интерес, некоторые проблемы, в том числе «польская операция НКВД» или V польская дивизия, являются слабо разработанными. Благодаря открытию некоторых архивов в 1990-е годы удается обнаружить документы, которые были секретными в советские времена. Поэтому даже темы «забытого» XIX в. требуют дополнительных исследований.

Основной проблемой «светлого будущего» польско-сибирских исследований является разброс документов. Одному историку сложно посетить архивы нескольких сибирских городов, Москвы, да еще и поработать в польских архивохранилищах и библиотеках. Проблема не заключается даже в финансировании проекта, а просто в физических возможностях одного человека. Для основательной работы в отдаленных архивах нужны целые годы, поэтому для масштабных проектов нужно организовать исследовательские группы польских и российских ученых. В связи с этим, самыми перспективными являются польско-российские или международные проекты, лучшим примером чего может служить сотрудничество келецких историков с учеными из Томска и Омска или проект Центра польско-российского диалога и согласия в Варшаве, в котором тоже задействованы российские ученые.

Очень важным является сотрудничество историков с представителями других гуманитарных областей в борьбе с мифами о Сибири. Сибирь является исследовательским пространством и для филологов, социологов, этнологов, политологов и многих других ученых, в том числе геологов и биологов. Хорошим примером является издание мемуаров Бронислава Громбчевского, которые привлекают внимание не только историков и архивистов, но также филологов и искусствоведов [44].

Необходимым кажется составление библиографии всех работ о поляках в Сибири [45, с. 123]. К сожалению, в Польше о многих статьях вообще не знают, как и о некоторых книгах, которые были изданы тиражом 50-100 экземпляров в издательствах сибирских вузов. Тем более легко пропустить сборники материалов конференций, которые обычно выходят крошечным тиражом. Некоторые сибирские историки не знают, чем занимаются их сибирские коллеги, живущие на несколько тысяч километров дальше. Профессор Б. С. Шостакович говорил, что о многих новинках, изданных в Сибири, он узнает только в библиотеке Варшавского университета, в которую большинство сибирских полонистов привозит в подарок свои книги. До сих пор обмен публикациями, документами и наработками кажется одной из основных проблем исследователей польско-сибирской проблематики. Необходимым является создание сайта, содержащего информацию о конференциях, проектах и новейших изданиях, а также цифровой библиотеки, в которой будут помещены важнейшие публикации по истории поляков в Сибири.

ПРИМЕЧАНИЯ:

1 Этот список не претендует на исчерпание темы. О новейших публикациях пишут также другие авторы [например: 45].

ЛИТЕРАТУРА:

1. Librowicz Z. Polacy w Syberii. – Kraków: G. Gebethner, 1884. – 380 s.

2. Сливовская В. Польско-советское сотрудничество в области исторической науки в 1950–1980 гг. // Русско-польские языковые, литературные и культурные контакты. – Москва: Квадрига, 2011. – С. 308–321.

3. Skok H. Polacy nad Bajkałem 1863–1883. – Warszawa: PWN, 1974. – 334 s.

4. Śliwowska W, Śliwowski R. Rosja nasza miłość. – Warszawa: Iskry, 2008. -536 s.

5. Кучиньский А. Сибирь. 400 лет польской диаспоры. Ссылки, мученичество и заслуги в освоении Сибири / пер. Е. Базарова, О. Басова, О. Лешкович, Г. Муралян, С. Равва, Е. Шиманская. – Москва: МИК, 2015. – 734 с.

6. Глушковский П. Современные польские исследования по истории Сибири. (Викторья Сливовская и Антони Кучиньский) // Польские исследователи Сибири. – СПб.: Алетейя, 2011. – С. 9–17.

7. Wójcik Z. Jan Czerski. Polski badacz Syberii. – Lublin: Wydaw. Lubelskie, 1986. – 368 s.

8. Polscy badacze Syberii / red. nauk. Joanna Arvaniti; tł. tekstów Helena Szymańska. – Warszawa: Archiwum Polskiej Akademii Nauk, 2008. – 80 s.

9. Польские исследователи Сибири. – СПб.: Алетейя, 2011. – 168 с.

10. Niebelski E. Tunka: syberyjskie losy księży zesłańców 1863 roku. -Wrocław: Polskie Towarzystwo Ludoznawcze, 2011. – 394 s.

11. Niebelski E. „Wiosna i jesień trwa tu krótko”: księża zesłańcy 1863 roku w syberyjskiej Tunce. – Lublin: Wyd-wo KUL, 2013. – 234 s.

12. Trynkowski J. Polski Sybir: zesłańcy i ich życie: narodziny mitu. -Warszawa: Neriton, 2017. – 470 s.

13. Шостакович Б. С. Феномен польско-сибирской истории (XVII в.-1917 г.): основные аспекты современных научных трактовок, результатов и задач дальнейшей разработки темы. – Москва: МИК, 2015. – 750 с.

14. Arvaniti J. [Rec.]: Болеслав Шостакович, Феномен польско-сибирской истории (XVII в. – 1917 г.). Основные аспекты современных научных трактовок, результатов и задач дальнейшей разработки темы // Wrocławskie Studia Wschodnie. – 2016. – Nr 20. – С. 305–310.

15. Мулина С. А. Мигранты поневоле: адаптация ссыльных участников Польского восстания 1863 года в Западной Сибири. Монография. – СПб.: Алетейя, 2012. – 200 с.

16. Островский Л. К. Поляки в Западной Сибири в конце XIX – первой четверти XX века: монография. – Новосибирск: НГАСУ (Сибстрин), 2016. -808 c.

17. Głuszkowski P. Biblioteka Polsko-Syberyjska // Wrocławskie Studia Wschodnie. – 2016. – T. 20. – S. 179–192.

18. Okołowicz J. Wychodźstwo i osadnictwo polskie przed wojną światową. – Warszawa: Urząd Emigracyjny, 1920. – 412 s.

19. Caro L. Emigracja i polityka emigracyjna ze szczególnym uwzględnieniem stosunków polskich. – Poznań: Drukarnia i Księgarnia Św. Wojciecha, 1914. – 392 s.

20. Sokólski J. Wychodźctwo na Syberię // Sybirak. – 1939. – Nr 2. – S. 63–66.

21. Leończyk S. Polskie osadnictwo wiejskie na Syberii w drugiej połowie

XIX i na początku XX wieku. – Warszawa: Kulturalno-Narodowa Organizacja Społeczna „Polonia” Republiki Chakasja: Impresje.net Miłosz Trukawka, 2017. -322 s.

22. Masiarz W. Wierszyna. Polska wieś na Syberii Wschodniej 1910–2010: z dziejów dobrowolnej migracji chłopów polskich na Syberię na przełomie XIX i XX wieku. – Kraków: AFM, 2016. – 432 s.

23. Głuszkowski M. Recenzja // Wrocławskie Studia Wschodnie. – 2018. -Nr 22. – S. 286–291.

24. Wierszyna z bliska i z oddali. Obrazy polskiej wsi na Syberii / red. E. Nowicka, M. Głowacka-Grajper. – Kraków: Nomos, 2003. – 257 s.

25. Głuszkowski M. Obraz własny mieszkańców Wierszyny // Literatura ludowa. – 2009. – Nr 2. – S. 3-17.

26. Polak w carskim mundurze: wspomnienia Aleksandra Skolimowskiego (1817–1895) / wstęp, oprac. i red. W. Caban i J. Szczepański. – Kielce: Wyd-wo UJK, 2015. – 239 s.

27. Kościół katolicki w Syberii Zachodniej w XIX i początkach XX wieku: (szkice historyczne, materiały, dokumenty) / do druku przygotował W. Cha-niewicz; pod red. W. Cabana, J. Legiecia. – Kielce: Wyd-wo UJK, 2017. – 663 s.

28. Syberyjska korespondencja zesłańców postyczniowych (1864–1866): „Po drodze życia wstąpić przed śmiercią do Polski” / wybór, opracowanie, wstęp W. Caban i S. A. Mulina. – Kielce: Wyd-wo UJK, 2018. – 380 s.

29. Polscy zesłańcy na Syberii Zachodniej w drugiej połowie XVIII wieku – XIX wieku w oczach Rosjan i ludności syberyjskiej URL: http://www.ujk.edu.pl/ nprh3/?page_id=144 (дата обращения 29.12.2018).

30. «Архангельское дело» профессора Супруна и полковника Дударева // Cogita!ru URL: http://www.cogita.ru/cases/arhangelskoe-delo-professora-supruna (дата обращения 29.12.2018).

31. Wołos M. Historiografia rosyjska pierwszej dekady XXI stulecia wobec historii Związku Radzieckiego oraz węzłowych problemów stosunków polsko-radzieckich (zarys problematyki) // Dzieje Najnowsze. – 2011. – Nr 3. – S. 140142.

32. Ханевич В. А. Белостокская трагедия: Из истории геноцида поляков в Сибири. – Томск: Томский вестник, 1993. – 192 с.

33. Ханевич В. А. Сибирский Белосток: Сб. док. и материалов. – Томск, 1998. – 239 с.

34. Iwanow N. Zapomniane ludobójstwo / rozm. przepr. J. Muchowski // Znak. – 2014. – Nr 3. – S. 56–61.

35. Sommer T. Operacja antypolska NKWD 1937–1938: [geneza i przebieg ludobójstwa popełnionego na Polakach w Związku Sowieckim]. – Warszawa: 3S Media, 2014. – 413 s.

36. Жертвы антипольского террора в Советском Союзе 1934–1938 [Электронный ресурс] URL: http://www.ofiaryterroru.pl/?lang=ru (дата доступа: 31.12.2018).

37. “Operacja Polska” NKWD 1937–1938: [Электронный ресурс] URL: http://www.operacja-polska.pl (дата доступа: 31.12.2018).

38. Radziwiłłowicz D. Polskie formacje zbrojne we wschodniej Rosji oraz na Syberii Wschodniej i Dalekim Wschodzie w latach 1918–1920. – Olsztyn: Wyd-wo Uniwersytetu Warmińsko-Mazurskiego, 2009. – 570 s.

39. Radziwiłłowicz D. The Forgotten Soldiers: the Siberian Epic of the 5th Polish Riflemen Division, translated by Iwona Hetman-Pawlaczyk. – Olsztyn: Centrum Badań Europy Wschodniej. Uniwersytet Warmińsko-Mazurski, 2011. -152 s.

40. Wiśniewski J. Oddziały litewskie u boku wojsk polskich na Syberii w latach 1918–1920 // Przegląd Historyczno-Wojskowy. – 2014 – Nr 14 (65). -S. 7-28.

41. Wiśniewski J. Historia V dywizji syberyjskiej // Bohdanowicz S. Ochotnik / oprac. red. A. Knyt. – Warszawa: Ośrodek Karta, 2006. – S. 252–258.

42. Wójcik Z. Sprawozdanie z prac komisji badań nad historią Syberii Komitetu Historii Nauki i Techniki PAN w 2015 roku // Zesłaniec. – 2016. -Nr 2. – S. 79–80.

43. Janik M. Dzieje Polaków na Syberii. – Kraków: nakładem Krakowskiej Spółki Wydawniczej, 1928. – 472 s.

44. Podróże nieodkryte: dziennik ekspedycji Bronisława Grąbczewskiego jako świadectwo historii i element dziedzictwa kulturowego / oprac. W. Popiel Machnicki, A. Pleskaczyński, K. Pleskaczyńska; tłum. W. Popiel-Machnicki. Poznań: Wyd-wo Naukowe UAM, 2017. 595 s.

45. Caban W. Zsyłka Polaków na Syberię w XIX wieku: przegląd publikacji polskich i rosyjskich/radzieckich // Przegląd Historyczny. – 2014. – T. 105. -Z. 4. – S. 99-123.

Piotr Głuszkowski

POLISH-SIBERIAN STUDIES: OUTCOMES AND PERSPECTIVES

Summary: The aim of the article is to present the latest publications and determine the prospects for Polish-Siberian research. The author reveals the tendencies in the development of the Polish and Russian historiography of the topic, as well as the difficulties faced by the researchers of the Polish-Siberian problems.

Key words: Siberia, historiography, Sliwowska, Shostakovich, Vershina, Polish diaspora.

Głuszkowski Piotr – Doctor of Humanities, Adjunct at the Institute of Russian Studies of the University of Warsaw (Warsaw, Poland). E-mail: p.gluszkowski@uw.edu.pl

Поляки в омских учебных заведениях аграрного профиля в первой трети XX века[2]

Светлана Мулина

Аннотация: В статье представлен анализ делопроизводственной документации Омского сельскохозяйственного института, а также его предшественника – Омского среднего сельскохозяйственного училища. Автор характеризует контингент учащихся, размышляет над возможностями выявления из его среды польского элемента, реконструирует схемы внешней этно-социальной идентификации в российских учебных заведениях в период структурных изменений начала XX в.

Ключевые слова: Омский сельскохозяйственный институт, Омское среднее сельскохозяйственное училище, студенты, поляки, этно-социальная идентификация.

Исследование отдельных категорий русского населения в Царстве Польском и польского в Российской империи является одной из популярных тем в современной польско-российской историографии. Исследователи обращают внимание не только на законодательно-правовое поле, где разворачивался диалог империи и её подданных, но также на процесс трансформации культурной идентичности и политической лояльности представителей тех или иных страт общества. Особое место занимают исследования польского сегмента в российской академической среде: преподавателей, ученых, студентов. В данном случае лиц польского происхождения рассматривают как составную часть более широких социальных, профессиональных и других групп населения, либо оценивают личный вклад того или иного польского интеллигента в российскую и мировую науку.

Наиболее изучены польская профессура Казанского и Петербургского университетов [1; 2; 3; 4]. И гораздо меньше внимания уделено студентам польского происхождения. Это связано как с небольшой долей поляков среди российского студенчества, так и с проблемами идентификации и вычленения польского контингента. Например, по данным сибирского исследователя Леонида Казимировича Островского, в 1912 г. в Томском университете обучался 41 студент – католик. Автор полагает, что большинство из них составляли поляки, но не поясняет, почему [5, с. 590]. Историки Казанского университета, выявляя студентов – поляков, учитывали вероисповедание, место рождения, звучание имен и фамилий, а также подчеркивали, что не все католики являются поляками, и не все поляки – католиками. Но так и не объяснили, на каком основании из студентов, закончивших Казанский университет за последние 20 лет XIX в., 95 человек были определены как поляки [6, с. 105]. Тем более, что только 49 человек из них являлись уроженцами польских и близлежащих губерний: Минской, Витебской, Виленской и Гродненской [6, с. 106]. Всех выявленных студентов-поляков они подразделили на три категории: 1) дети поляков, по разным причинам оказавшихся во внутренних губерниях Российской империи. 2) прибывшие из Варшавского университета; 3) студенты, исключенные из других учебных заведений России по политическим причинам. Первая категория оказалась самой многочисленной.

Отдельные исследования посвящены польским студентам – потомкам политических ссыльных. Как правило, историки описывают судьбы конкретных людей, подчеркивая значительное влияние этой категории студентов на общественно-политическую и научную жизнь страны [7]. Между тем, образование можно рассматривать и в качестве критерия адаптации ссыльного в новом сообществе, допуская, что чем выше и престижнее образование детей, тем лучше адаптировались их родители. Гораздо труднее определить, сохраняло ли подрастающее поколение, обучавшееся в российских учебных заведениях, национальную идентичность. Вероисповедание учащегося в данном случае не будет достаточным аргументом.

Мы обратимся к изучению первых студентов старейшего высшего учебного заведения г. Омска – Сельскохозяйственного института, открытого в 1918 г. и называвшегося в разное время так же Омским институтом сельского хозяйства и промышленности (с июля 1919 г.), Сибирской сельскохозяйственной академией (с марта 1922 г.), Сибирским институтом сельского хозяйства и лесоводства (с 1924 г.), Омским сельскохозяйственным институтом (с января 1933 г.), а ныне существующим в виде Омского государственного аграрного университета им. П. А. Столыпина. Сельскохозяйственный институт мы будем рассматривать одновременно с его предшественником – Омским средним сельскохозяйственным училищем, открытым в 1912 г. Такой подход обусловлен не только тем, что оба эти учебные заведения относились к ведомству Министерства земледелия, а также тем, что часть учащихся, закончивших курс сельскохозяйственного училища впоследствии продолжила обучение в сельскохозяйственном институте. К омским учебным заведениям Министерства земледелия принадлежала также школа молочного хозяйства 1-го разряда, существовавшая с 1911 по 1913 гг., но католиков среди её учащихся не было [8; 9; 10].

Выбор учебных заведений аграрного профиля связан с их значительной ролью в модернизационных процессах начала XX в., а также наличием в Государственном историческом архиве Омской области и Народном музее истории ОмГАУ значительного корпуса источников, характеризующих студенчество этих учебных заведений. На основе делопроизводственной документации, в том числе личных дел учащихся, мы попытаемся определить место польского элемента в студенческой среде и основные схемы внешней социально-этнической идентификации в российских учебных заведениях в период структурных изменений начала XX в.

В дореволюционной школе критерием, определяющим этническую принадлежность, являлось вероисповедание. Именно этот показатель был основным в официальных статистических обзорах, характеризующих население Российской империи, в том числе и учащихся. В 1911 г., накануне открытия среднего сельскохозяйственного училища, в Акмолинской области из 38533 учащихся 361 человек принадлежал к римско-католическому исповеданию, что составляло менее 1 % [8, с. 71]. Этот показатель практически не менялся в последующие три года, составляя в 1912 г. – 1 % (430 чел. из 42539), в 1913 г. – 1,1 % (529 чел. из 49309 чел.), в 1914 г. – 1,3 % (660 чел. из 51 520) [9, с. 70, 10, с. 82; 11, с. 68]. Лишь в 1915 г. доля католиков в среде студенчества Акмолинской области существенно увеличивается, достигнув на 1 января 1916 г. 3 % (2108 чел. из 67739), что, видимо, объясняется притоком за Урал беженцев из западных губерний Российской империи, оккупированных Германией [12, с. 70].

В Омске этот показатель был значительно выше. Уже в 1911 г. из 8435 учащихся Омска 299 человек исповедовали римско-католическую религию, что составляло 3,5 % [8, с. 71]. Но распределение по учебным заведениям католиков было неравномерным. Почти половина учащихся католического исповедания (45,5 %) была сконцентрирована в двух учебных заведениях: Омском римско-католическом училище (81 чел.) и железнодорожном двухклассном училище (55 чел.). Популярность второго учебного заведения объясняется значительным количеством поляков, занятых в обслуживании Западно-Сибирской железной дороги. В остальных учебных заведениях Омска процент католиков был заметно ниже [8, сведения № 20].

В последующие несколько лет в Омске доля учащихся католического исповедания постоянно, хотя и незначительно, увеличивалась и составляла в 1912 г. – 3,8 % (342 чел. из 8949), в 1913 г. – 4,6 % (353 чел. из 7742), в 1914 г. – 4,7 % (499 из 10 640), а в 1915 г. – 4,8 % (526 чел. из 10 970) [9, ведомость № 16; 10, ведомость № 17; 11, ведомость № 18; 12, ведомость № 19]. В 1915 г., как и ранее, основной контингент католиков концентрировался в римско-католическом училище (198 чел.). Популярностью продолжало пользоваться железнодорожное образование: в двухклассном железнодорожном училище католики составляли 6,2 %, в одноклассном – 6,4 %, а в техническом железнодорожном училище – 7,9 %. Значительный процент католиков присутствовал в 1-й мужской гимназии (6,2 %), в частной женской гимназии Эйнарович (6,2 %) и восьмиклассном коммерческом училище (5,2 %). Но наибольший показатель дали пять одноклассных церковно-приходских училищ, где католики составляли в общей сложности 23 % учащихся (120 чел. из 520) [12, ведомость № 19]. Сколько среди них было поляков, не известно.

В открывшемся в 1912 г. Омском среднем сельскохозяйственном училище католиков было заметно меньше: 1912 г. – 3 чел., в 1913 г. – 8, в 1914 г. – 10, а в 1915 г. – 12. Относительно всего количества студентов училища католики составляли в разные годы соответственно 4,8 %, 4,2 % 4,9 %. Копии аттестатов и личные дела студентов позволили нам восстановить имена и время обучения в училище некоторых из них: Антон Адамович Станевич (19131918), Леон Антонович Роговский (1914–1918), Иосиф Адамович Саулюнас (1912–1916), Павел Степанович Горбачевский (19141918) и его брат Болеслав, поступивший в 1916 г. [13, л. 55–56 об.; 14, л. 7–7 об.; 15; 16; 17]. Интересно, что все они выбрали для обучения культур-техническое отделение училища, инспектором которого являлся коллежский советник Вячеслав Мечиславович Лыщинский, судя по имени, имевший польское происхождение.

К этой же группе можно присоединить первых студентов Омского сельскохозяйственного института, открывшегося в 1918 г. По подсчетам исследователей, в 1918 г. заявление о приеме на обучение подали не менее 250 человек [18, с. 15]. На основе анализа 60 личных дел абитуриентов первого набора был сделан вывод, что их конфессиональная принадлежность совпадала в целом с общеконфессиональной картиной Сибири. Православные и старообрядцы среди абитуриентов института составляли 92,8 %, протестанты – 3,4 %, мусульмане – 1,6 %, иудеи – 3,4 % [18, с. 15]. Католики в статистику не попали. Между тем, нам известно, что в 1918 г. в Омский сельскохозяйственный институт поступают католики Станислав Эдуардович Пахольчик [19], Луция Осиповна Станилевич [20] и уже известный нам Иосиф Адамович Саулюнас, окончивший к тому времени сельскохозяйственное училище. Следует также упомянуть Осипа Осиповича Лосинского [21], поступившего в 1919 г. на механический факультет Омского политехнического института, который в этом же году по приказу А. В. Колчака был объединен с сельскохозяйственным институтом под вывеской Омского института сельского хозяйства и промышленности.

Абитуриенты должны были заблаговременно подать прошение о приеме в училище на имя его директора. Образец подобного документа был приложен к Правилам и программам для поступающих в омское среднее сельскохозяйственное училище, изданным в 1914 г. Прошение содержало минимум личных данных о будущих студентах: фамилию, имя, отчество, адрес проживания и дату обращения. Но к нему прилагались более информативные документы: метрическое свидетельство, свидетельство об оспопрививании, свидетельство об успехах и поведении из того учебного заведения, в котором абитуриент предварительно обучался, а также обязательство, подписанное родственником, опекуном или другим благонадежным лицом, об исправном взносе в училище платы за содержание и обучение и взятие воспитанника из училища в случае увольнения или исключенья его прежде окончания им курса [примеры прошений см. 22].

Большая часть прошений первых абитуриентов сельскохозяйственного института и сопровождающей их документации идентична той, что требовалась для поступления в училище. Поскольку правила приема в институт не были опубликованы, его первые абитуриенты получали информацию о вступительных испытаниях и правилах приема непосредственно от руководства вуза в ответ на прошение о зачислении. Материалы личных дел позволяют зафиксировать такие этносоциальные характеристики абитуриентов, как вероисповедание, место рождения, социальную принадлежность и место получения первоначального образования.

Представители нашей выборки, как, впрочем, все учащиеся сельскохозяйственного училища, в 1-й класс которого принимали лиц не старше 19 лет, и, вероятно, большая часть первых студентов сельскохозяйственного института, представляли собой одно поколение, появившееся на свет в последнее десятилетие XIX в.

Все учащиеся католического исповедания являлись уроженцами западных губерний Российской империи, за исключением С. Пахольчика, родившегося в г. Челябинске в 1898 г. При этом большинство получило первоначальное образование в учебных заведениях Сибири и Урала. Братья Горбачевские и Станевич прошли обучение в четырехклассном городском училище в г. Мариинске, И. Саулюнас – в омском четырехклассном городском училище, Лосинский – в Челябинском реальном училище, Станилевич – в Томской женской гимназии, Пахольчик в Омской мужской гимназии, а за плечами Залесского были 5 классов Барнаульского реального училища. Лишь Роговский получил первоначальное образование на родине, в г. Риге, в реальном училище Блюма. Часть абитуриентов являлось беженцами (Станилевич, Саулюнас, возможно, Роговский), остальные, видимо, прибыли во внутренние губернии России еще до начала Первой мировой войны.

Религиозный принцип, положенный в основу идентификации студентов, привел к тому, что в выборку не попали уроженцы польских губерний евангелического исповедания, которые могли считать себя поляками, например студенты сельскохозяйственного училища Ромуальд Людвигович Пинно и Оттон Августович Корт, получившие первоначальное образование в Варшавской губернии, откуда выбыли вследствие эвакуации [14, л. 6–6 об., 12–12 об.].

С определением социальной принадлежности абитуриентов дело обстояло гораздо проще, она прописывалась в прошении о приеме в училище, в метрическом свидетельстве и даже в удостоверениях об обучении, выдаваемых руководством учебных заведений. Представители выборки вышли из непривилегированных сословий: крестьянства (братья Горбачевские, Саулюнас), чиновничества (Корт, Пинно, Роговский) и мещанства (Станилевич, Лосинский, Пахольчик), что выглядит вполне типично и для православного контингента учащихся. Вызывает интерес социальная принадлежность, прописанная в аттестате Антона Станевича, полученном по окончании училища в 1918 г. – «сын гражданина». Возможно, под этим словосочетанием скрывалась не уместное и даже опасное в новых политических условиях дворянское происхождение.

Превалирование представителей низших социальных слоев обостряло проблему материального обеспечения студентов и платы за обучение. Мать Иосифа Саулюнаса Анна Тимофеевна просила директора училища освободить сына от взноса платы «за нравоучение», поскольку муж Адам её бросил, и она одна содержала шестерых детей [17, л. 3]. Павел Горбачевский с просьбой оказать содействие в подыскании средств к продолжению образования обращался к директору училища и в Гродненский губернский распорядительный комитет, эвакуированный с началом войны в г. Тамбов. Финансовое положение его семьи было тяжелым, поскольку кроме Павла и Болеслава, обучение проходили еще четверо братьев: старший – в Красноярском землемерном училище, трое других – в городском училище Мариинска. Не известно, нашли ли Горбачевские деньги на продолжение образования. Знаем лишь, что Гродненская губерния внесла за обучение Павла 99 рублей, которые пошли на оплату долга за второе полугодие 1915 г.

В целом, поляки растворяются в общем контингенте учащихся сельскохозяйственного училища и первых студентов института. Руководство учебных заведений не выделяет студентов польского происхождения, и сами студенты не имеют необходимости подчеркивать свою идентичность. Несмотря на католическое исповедание и рождение на территории Западного края, только один из этих студентов (Осип Лосинский) открыто заявил о своей принадлежности к польскому народу. Но подобная демонстрация национальной идентичности не была связана с его обучением.

Лосинский родился в г. Либаве Курляндской губернии. В качестве документа, демонстрирующего его отношение к воинской повинности, он приложил копию удостоверения управления окружного делегата Польского Военного Комитета в России от 18 апреля 1919 г. В документе говорилось, что «польский гражданин» Лосинский действительно зарегистрирован и взят на учет Польским Военным Комитетом и подал прошение о выходе из русского подданства. Удостоверение служило, во-первых, временным видом на жительство, до замены его польским паспортом. Во-вторых, документ удостоверял, что Лосинский как польский гражданин не подлежит русской мобилизации [21, л. 5]. Интересно, что польскость в данном случае рассматривалась как гражданство.

В начале 1920-х гг. делопроизводственная документация сельскохозяйственного института и структура личных дел его студентов существенно изменяются, как изменяются и правила приема в высшие учебные заведения Советской России. Из критериев идентификации студентов исчезает конфессиональный фактор. Его нет ни в документах, предоставляемых абитуриентами, ни в документации вуза, ни в официальных статистических данных. Вместо религиозной принадлежности документы начинают фиксировать национальность учащихся. Пункт «национальность» включали в себя практически все анкеты, встречающиеся в личных делах студентов первой половины 1920-х гг. В редких случаях требовалось указать не только национальность, но и родной язык [23, л. 10]. Ну а анкета для студентов Сибирской сельскохозяйственной академии 1924 г. предусматривала определение национальности и подданства [24, л. 2–2 об.]. Интересно, что подобные же анкеты для преподавателей не учитывали национальную принадлежность. Если в личном листке студента национальность была прописана 5-м пунктом, то личный листок научного работника содержал информацию только о его профессиональных достижениях, партийной и общественной работе [25, л. 1–1 об.; 2–2 об.].

Национальный состав студенчества первой половины 1920-х гг. выглядел достаточно однородно. Из 550 студентов, обучавшихся в институте в 1923–1924 гг. на землеустроительном и агрономическом факультетах, 77 % относило себя к великороссам / великоруссам / русским, причем последняя номинация для обозначения принадлежности к русскому народу встречалась очень редко. Это говорит о том, что дореволюционная традиция обозначения этничности еще не была вытеснена большевиками. Национальность 29 студентов не была указана. Пятеро использовали для обозначения национальности региональные маркеры: сибиряк (4 чел.), алтаец (1 чел.). Национальная принадлежность оставшихся определялась следующим образом: украинцы/малороссы – 38 чел., белорусы – 12, евреи – 15, латыши – 8, поляки – 5, мордвины – 3, литовцы – 2. В единичном экземпляре в анкете фигурировали чуваш, якут, татарин, абхазец, швейцарец, эстонец и «бурято-русская» [26, л. 63 об. – 101]. Таким образом, поляки составляли среди студентов менее одного процента. Среди них: Леон Донатович Вержбицкий, Иосиф Михайлович Кучевский. Франц Климентьевич Комоцкий, Антон Андреевич Пожарицкий и Антон Антонов Раубо.

Подобный подход определения этнической принадлежности снова «выбрасывал за борт» часть студентов, которые потенциально могли иметь польскую идентичность. Например, уроженцев западных губерний, фигурировавших в вузовских документах в качестве литовцев и латышей, среди которых католики: Эдуард Андреевич Полис, братья Станислав и Сигизмунд Гирайтисы, а также студенты, религиозная принадлежность которых нам не известна: Густав Ансович Вейдеман, Эдуард Францович Дзенис, Аустра Петровна Журауская и т. д.

Вызывают сомнения и несколько обладателей польских фамилий, записанных в ведомости великороссами, например: Иван Поликарпович Конопацкий и Борис Владимирович Немысский, обучавшиеся на землеустроительном факультете. Нам известны ссыльные участники Январского восстания, обладавшие такими же фамилиями. Дворянин Виленской губернии Антон Конопацкий был лишен прав состояния и сослан на жительство в Омск [27, л. 9 об.-10; 28, л. 23–24]. Несколько Немысских отбывали наказание в Западной Сибири. Но родство со студентом Борисом Владимировичем вероятнее всего мог иметь Константин Немысский, либо Альбин Немысский. Оба были высланы на водворение в Томскую губернию в молодом возрасте без семьи [29]. Требует дальнейших изысканий и родство поляка-студента Антона Пожарицкого с дворянином Ковенской губернии Владиславом Францевым Пожариским, высланном за участие в Январском восстании в Томскую губернию и работавшим в 1868 г. в Томске воспитателем [29]. Поскольку студенты, обучавшиеся в сельскохозяйственном институте в первой половине 1920-х гг., родились на рубеже XIX–XX вв., они могли быть только внуками или правнуками участников Январского восстания, достаточно адаптированными и по большей части утратившими свою польскость.

Гораздо большее значение для руководства вуза приобретает социально-профессиональный статус студентов. В анкетах его определяли следующие вопросы: профессия, социальное положение родителей, материальные средства родителей, образование, принадлежность к профсоюзу. В некоторых анкетах социальный статус прописывался в свободной форме, но впоследствии был предложен фиксированный набор номинаций. Например, личный листок студента предлагал определить социальный статус родителей, выбрав один вариант из следующих: хлебопашец, рабочий, ремесленник, служащий, школьный работник, красноармеец, торговля, свободная профессия, прочие.

Структурный анализ студентов, приложенный к отчету Сибирской сельскохозяйственной академии за первый осенний триместр 1924–1925 гг., не содержал рубрик, характеризующих национальную принадлежность, но довольно подробно описывал социальный состав учащихся. К концу отчетного триместра на трех факультетах института: агрономическом, лесном и землеустроительном обучалось 706 студентов. Из них дети земледельцев составляли 42 % (299 чел.), дети служащих и служащие -35 % (171 и 76 чел., соответственно), дети рабочих и рабочие с производства – 18 % (95 и 30 чел., соответственно), лица интеллигентного труда и их дети – 3 % (1 и 20 чел., соответственно), дети нетрудового элемента – 3 % (21 чел.) [30, т. 1, л. 117]. Выявленные нами поляки принадлежали к основным трем категориям советского общества: рабочим, крестьянам и служащим. Сравнивая данные этого документа со списками студентов Сибирской сельскохозяйственной академии за 1923–1924 гг. видим, что номинации, определяющие социальный состав студенчества, использованные вузом в 1924–1925 гг., немного отличались от тех, что фигурировали один – два года ранее. Из статистики исчезают дети учителей и дети священников. Первые, видимо, были включены в категорию «дети лиц интеллигентного труда», а вторые причислены к категории «дети нетрудового элемента».

Из 706 студентов более 80 % являлись членами профсоюзов. При этом 79 % студентов являлись беспартийными (в том числе и выявленные нами студенты-поляки). Члены и кандидаты в члены РКП(б) и РКЛСМ составляли только пятую часть всех студентов. Представителей иных партий не было [30, т. 1, л. 117].

В личных делах студентов сохранилась более подробная информация об их политических взглядах и деятельности. «Анкета для студентов, подвергающихся проверке», была направлена на выяснение подробностей деятельности студента до поступления в вуз, видимо, с целью определения его политической благонадежности. Вопрос «Укажите, чем Вы занимались, в качестве кого, где и сколько времени» предполагал ответ с разбивкой на периоды: до войны 1914 г., в феврале-октябре 1917 г. и наиболее подробно, с разбивкой на года, после Октябрьской революции [31, л. 2–3]. После вопроса стояло примечание: «дать подробные сведения одновременно о Вашей работе, как профессиональной, так и об общественной, и партийной» [31, л. 2 об.].

Отдельным пунктом шли вопросы об участии студентов в Гражданской войне: участвовал ли, где именно, сколько времени и в качестве кого? Эдуард Полис в ответ на них пояснил, что участвовал на Рижском, Деникинском, Колчаковском фронтах, с 1918 по 6 октября 1920 г., состоя на разных ответственных постах [31, л. 2 об.; о службе омских студентов в колчаковской армии см. 32].

В личном деле Станислава и Сигизмунда Гирайтисов встречаются анкеты двух видов: «Выписка из алфавита на красноармейца», ориентированная на фиксирование опыта службы и общих личных данных, и анкета из 23 пунктов, включающая вопросы о политических взглядах и деятельности до поступления в институт. Например, предлагалось ответить, состоял ли студент на военной службе и на каком основании от нее освобожден, подвергался ли преследованиям за убеждения и политическую деятельность со стороны властей, где находился и чем занимался, когда Омск был занят «белыми». Интересно, что жизнь братьев в эти неспокойные годы складывалась по-разному. Сигизмунд был освобожден от службы как железнодорожник, а когда Омск был занят Колчаком, служил на Троицкой железной дороге, а после был откомандирован на Томскую железную дорогу в г. Красноярск [33, л. 32–33]. Станислав состоял на военной службе с мая 1919 г. по июль 1920 г., а когда Омск захватили «белые», учился в уфимской гимназии, а потом числился в опорной базе боевой флотилии и в морских стрелках (в Уфе, Омске и Новосибирске) [33, л. 8–9].

Уровень первоначальной подготовки студентов был низок. Из 706 студентов 11,5 % окончили рабфак, 23,5 % – школу второй ступени, 8 % – техникумы, а более половины (57 %) – только курсы подготовки к поступлению в вуз [30, т. 1, л. 117]. Низкий уровень знаний студентов накладывался на необходимость работать, служить, выполнять многочисленные партийные поручения. Когда Эдуарда Полиса попросили ответить, были ли обстоятельства, мешавшие ему заниматься, он написал так: «служил все время» [31, л. 3].

Не все студенты закончили обучение. За первый триместр 1924–1925 гг. 44 студента (6 %) выбыли из института по разным причинам. Не закончили обучение братья Гирайтисы. Проучившись около года, они обратились в комитет по студенческим делам с просьбой исключить их из института и выдать удостоверение в том, что они состояли студентами в этом учебном заведении [33, л. 25]. Оказалось, что их родители были зарегистрированы в уфимском губэваке как беженцы Литвы для отправки на родину. Копия с копии удостоверения уполномоченного Уфимского губернского совещания по делам беженцев-литовцев от 4 октября 1918 г. свидетельствовала, что семья Гирайтис происходила из Сувалкской губернии, а ныне проживает в г. Уфе. Члены семьи зарегистрированы при литовском обществе как принадлежащие к литовской национальности, римско-католического вероисповедания. Не известно, смогли ли они вернуться в Литву. В феврале 1920 г. Станислав был арестован и осужден 23 ноября 1921 г. по обвинению Омской губЧК в контрреволюционной деятельности. Дело было прекращено по амнистии [34].

Выбыл из института и Эдуард Полис. В 1925 г., находясь на втором курсе агрономического факультета, он обратился с просьбой дать ему двухмесячный отпуск по причине болезненного состояния. Через год попросил отпуск на три месяца, потом ходатайствовал о переводе в Тимирязевскую сельскохозяйственную академию, поскольку сибирский климат вредно влияет на его здоровье, просил оплатить проезд по железной дороге до Гомеля и обратно, чтобы съездить на лето к родителям и поправить здоровье. А в апреле 1927 г. Полис был исключен из числа студентов по собственной просьбе. В своем заявлении он указал, что состоит на учете в тубдиспансере, перенес в 1927 г. две операции, а весной предстоит еще третья, поэтому продолжать учебу не может [31, л. 6–7, 9-10, 13].

Мы видим, что в 1920-е гг. изменился язык описания социально-этнического облика студентов. Появление в анкетах и другой делопроизводственной документации учебных заведений номинации «национальность» давало студентам возможность заявить о собственной культурной идентичности. Но студенты, видимо, не стремились демонстрировать свои культурные особенности, за исключением тех случаев, когда это было связано с гражданством. Поляками, литовцами, латышами, скорее всего, объявили себя те, кто состоял в соответствующих национальных организациях, имел или планировал получить гражданство Литвы, Латвии или Польши.

Таким образом, делопроизводственная документация Омского среднего сельскохозяйственного училища и первых лет работы сельскохозяйственного института не позволяет нам представить реальный этнический состав учащихся этих учебных заведений и описать его польскую составляющую. Нам не удалось проследить дальнейшую судьбу выявленных польских студентов. Не обнаружив их имен в советских энциклопедиях, можем предположить, что они не сделали научной или производственной карьеры. Возможно, часть из них погибла в годы Гражданской войны и большевистского террора, а может быть, как Осип Лосинский вернулась на родину.

ЛИТЕРАТУРА:

1. Гатилова А. В. Научные династии польских профессоров и преподавателей в Казанском Императорском университете // Вестник КГУКИ. -№ 3. – Казань, 2011. – С. 94–99.

2. Шарифжанов И. И. Польские профессора и преподаватели в Императорском Казанском университете. – Казань: Изд-во Казан. ун-та, 2002. – 19 с.

3. Rostovtsev E. A. The Poles in the academic corporation of St. Petersburg imperial university (the 19th – the beginning of the 20th century) // Miscellanea. -2014. – № 2. – С. 194–204.

4. Польские профессора и студенты в университетах России (XIX – начало XX в.): конф. в Казани, 13–15 окт. 1993 г. / редкол. Ю. Бардах, Я. Н. Щапов и др. – Варшава, 1995. – 205 с.

5. Островский Л. К. Поляки в Западной Сибири в конце XIX – первой четверти XX века: монография. – Новосибирск: НГАСУ (Сибстрин), 2016. – 808 с.

6. Вульфсон Г. Н. Студенты-поляки в Казанском университете (8090-е гг. XIX в.) // Польская ссылка в России XIX–XX веков: региональные центры. – Казань: Мастер Лайн, 1998. – С. 105–109.

7. Пичугина В. В. Дети ссыльных поляков – студенты Казанского университета // Польская ссылка в России XIX–XX веков: региональные центры. – Казань: Мастер Лайн, 1998. – С. 110–115.

8. Обзор Акмолинской области за 1911 год. – Омск: тип. Акмолин. обл. правления, 1912.

9. Обзор Акмолинской области за 1912 год. – Омск: тип. Акмолин. обл. правления, 1913.

10. Обзор Акмолинской области за 1913 год. – Омск: тип. Акмолин. Обл. Правления, 1914.

11. Обзор Акмолинской области за 1914 год. – Омск: тип. Акмолин. Обл. Правления, 1915.

12. Обзор Акмолинской области за 1915 год. – Омск: Электротип. Акмол. Обл. Правления, 1916.

13. ГИАОО. Ф. 2024. Оп. 1. Д. 10.

14. ГИАОО. Ф. 2024. Оп. 1. Д. 33.

15. НМИ ОмГАУ. Ф. 492. Оп. 2. Д. 2205–2206. Горбачевский Болеслав.

16. НМИ ОмГАУ. Ф. 492. Оп. 2. Д. 2216–2217. Горбачевский Павел.

17. НМИ ОмГАУ. Ф. 492. Оп. 2. Д. 5461. Саулюнас Иосиф.

18. Слабодцкий, В. В., Чернявская Н. К. Личные дела абитуриентов Омского сельскохозяйственного института набора 1918 года как исторический источник // Национальные приоритеты России. – 2015. – № 4 (18). – С. 14–17.

19. НМИ ОмГАУ. Ф. 492. Оп. 2. Д. 4698. Пахольчик Станислав.

20. НМИ ОмГАУ. Ф. 492. Оп. 2. Д. 5267. Станилевич Луция.

21. НМИ ОмГАУ. Ф. 492. Оп. 2. Д. 3767. Лосинский Иосиф.

22. Мулина С. А., Суворова Н. Г. Омский студент в условиях социальных катаклизмов: повседневность научно-образовательного пространства середины 10-х – конца 20-х гг. XX в. // Вестник Омского университета. Серия «Исторические науки». – 2019. – № 3 (23). – С. 266–280.

23. НМИ ОмГАУ. Ф. 492. Оп. 2. Д. 4185. Малкин Николай.

24. НМИ ОмГАУ. Ф. 492. Оп. 2. Д. 5448. Стреляев Петр.

25. НМИ ОмГАУ. Ф. 492. Оп. 2. Д. 5816. Терновский Михаил Федорович.

26. ГИАОО. Ф. 492. Оп. 1. Д. 304.

27. ГИАОО. Ф. 14. Оп. 1. Д. 487.

28. ГИАОО. Ф. 14. Оп. 1. Д. 520.

29. ГИАОО. Ф. 3. Оп. 6. Д. 8960.

30. ГИАОО. Ф. 492. Оп. 1. Д. 325.

31. НМИ ОмГАУ. Ф. 492. Оп. 2. Д. 4725. Полис Эдуард.

32. Мулина С. А. Влияние службы в колчаковской армии на жизнь и профессиональную карьеру студентов Омского сельскохозяйственного института // Гражданская война на востоке России: взгляд сквозь документальное наследие: материалы III Всерос. Науч. – практ. конф., посвящ. 100-летию восстановления совет. Власти в Сибири (Омск, 13–14 нояб. 2019 г.). – Омск: Изд-во ОмГТУ, 2019. – С. 168–173.

33. НМИ ОмГАУ. Ф. 492. Оп. 2. Д. 2386. Гирайтисы Станислав и Сигизмунд.

34. Открытый список [Электронный ресурс] URL: https://ru.openlist. wiki (дата обращения: 02.07.2019).

S. A. Mulina

POLES IN OMSK EDUCATIONAL INSTITUTIONS OF THE AGRARIAN PROFILE IN THE FIRST THIRD OF THE XX CENTURY

Summary: The article presents an analysis of the documentation of the Omsk Agricultural Institute, as well as its predecessor, the Omsk Agricultural College. The author characterizes the contingent of students, reflects on the possibilities of identifying the Polish element from his environment, reconstructs schemes of external ethno-social identification in Russian educational institutions during the period of structural changes of the early 20th century.

Key words: Omsk Agricultural Institute, Omsk secondary agricultural school, students, Poles, ethno-social identification.

Mulina Svetlana Anatolyevna – Candidate of Historical sciences, Assosiate Professor, Senior Researcher of Dostoevsky Omsk State University (Omsk, Russia). E-mail: swetmulina@rambler.ru

Чиновники польского происхождения в колонизационных структурах позднеимперской и раннесоветской России[3]

Наталья Суворова

Аннотация: В статье на основе делопроизводственной документации и источников личного происхождения выявляется «польский элемент» в колонизационных учреждениях позднеимперской и раннесоветской России. Принимая во внимание качественные характеристики более широкой группы – колонизационных экспертов, автор предпринимает попытку выявить дополнительные факторы, помимо государственной политики и собственно национальных предпочтений, формирования иерархий идентичностей в группе. Типологизация в сочетании с анализом карьерных биографий чиновников польского происхождения позволяет реконструировать отдельные социокультурные характеристики группы, в том числе общественно-политические настроения, характер образования, профессиональные заболевания и др.

Ключевые слова: поляки, колонизационный эксперт, колонизационные структуры.

Государственной службе поляков в Сибири посвящен значительный комплекс научно-исследовательской литературы, в которой обозначены как отдельные личности, так и ведомства, разные уровни государственных структур, где наличествовали или даже преобладали чиновники польского происхождения [1; 2; 3; 4; 5, с. 92–158].

Целью данного исследования было выявление по личным документам, формулярным спискам, источникам личного происхождения поляков по происхождению в группе колонизационных экспертов второй половины XIX – первой трети XX в. и сопоставление их характеристик с общегрупповыми; определение факторов способствующих сохранению «польскости» в данной группе или напротив препятствующих/замещающих ее социальными или профессиональными идентификаторами. Полнота картины польского участия в сибирской истории требует включения не только «героических» биографий, но и вполне типичных карьерных траекторий тех, кто выбрал службу государству или народу, тех, кто разделял или напротив преследовал за оппозиционные взгляды. Реконструкция различных польских «казусов», в том числе в рамках ограниченной группы колонизационных экспертов позволит дополнить конкретными фамилиями и карьерами польскую историю Сибири и выявить различные аспекты государственной и общественной активности поляков в Сибири; показать реакции чиновников и общественности на иноэтнические элементы в российском государственном аппарате.

Учитывая преемственность имперских и раннесоветских колонизационных структур для выявления, в том числе продолжающихся карьерных биографий, использовались личные дела и материалы по личному составу из фондов Переселенческого управления (РГИА. Ф. 391. Оп. 7. 1896–1917), Западно-Сибирского краевого управления исполнительного комитета Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов (ГАНО. Ф. Р-209. Оп. 2. 1925–1931), коллекция личных дел преподавателей и студентов Омского сельскохозяйственного института и фонда музея института (ГИАОО. Ф. 492. Оп. 1). Эти документы дают представительный, хотя и не полный срез переселенческих учреждений. Наличие в личных делах автобиографий, личных листков, CV позволяют реконструировать групповые характеристики и получить динамичный образ колонизационного эксперта в условиях кардинальных социально-политических изменений, зафиксировать меняющиеся и формирующиеся идентичности и мотивации.

Для выявления «польского элемента» в государственных колонизационных структурах помимо первичных источников (официальных делопроизводственных документов, мемуаров) привлекались пофамильные списки и биографические справочники [6; 7]. Сложности поиска «польского» следа связаны с проблемой определения «польскости» и необходимостью сопоставления сведений из различных сложно сопоставимых источников. В официальных документах дореволюционного периода не фиксировалась национальность служащего, его родителей, супруги и детей. Частично разрешить этот вопрос позволяют метрические сведения, фиксирующие вероисповедание, место рождения, фамилии и имена посаженных родителей. Однако, соглашаясь с авторитетным мнением Л. Е. Горизонтова, вероисповедная принадлежность не обеспечивала автоматически польского самосознания, а православная вера детей не обязательно вытесняла национально-культурную ориентацию [8, с. 9596]. Ряд колонизационных экспертов являлись «результатом» смешанных браков, поэтому место выхода отца, его статус (например, ссыльного), условно «польское» окружение на момент венчания и крещения детей не оставляло в официальных документах следов польскости, за исключением фамилии. Топограф Павел Петрович Здзеховский (1884 г.р.) происходил из дворянской семьи Минской губернии Павла Лаврентьевича и Неонилы Ивановны Здзеховских. Православное вероисповедание матери (Неонила Ивановна в девичестве Музыченко, дочь плац-адъютанта Ивана Кирилловича Музыченко) переходит к сыну. Поручителями брака Павла Петровича и девицы Марии Ивановны Подзываловой (православного вероисповедания) были со стороны жениха православный священник и потомственный почетный гражданин, а со стороны невесты турецкоподданный и русский потомственный дворянин. Эта постепенно усложняющаяся «интернациональность» окружающих землемера-топографа Здзеховского объясняется «кочевым» характером его службы: Амурская временная партия, строительная комиссия в Таврической губернии, присутствие по крестьянским делам Келецкой губернии, Курганско-Ялуторовская, Тюкалинская поземельно-устроительные партии. По завершению трехлетнего срока сибирской службы топограф Здзеховский ходатайствовал о переводе его с повышением должности и оклада в наиболее отдаленные места – Иркутский, Енисейский, Забайкальский или Туркестанские районы [9].

Более распространенной является ситуация сохранения в брачной партии конфессионального единства и передаче этого же статуса детям. В метрической выписи из книги Новогрудского костела значатся родители Виктора Александровича Августовского Александр Викентьевич и Констанция и восприемники дворянин Иван Рафевич и Ядвига Захаржевская. Это был второй брак штатного сельского священника и оба сына от этого брака имели римско-католическое вероисповедание. Окончив курс в Горы-Горецком училище и поступив на гражданскую службу в должности землемера низшего оклада, Виктор Александрович ходатайствовал о разрешении вступить в первый брак и выдаче, в связи с этим, пособия. Его избранницей стала девица Мария Эмильевна Рейхберг римско-католического вероисповедания [10].

Формулярные списки зафиксировали браки с православными, а материалы личных дел иногда дают сведения для подтверждения тезиса о «недолгих и неудачных браках» с православными [11, с. 312]. Брак топографа Ивана Ивановича Дорожинского (из крестьян Виленской губернии, римско-католического вероисповедания) на крестьянке Александре Ивановне Лященко (православного вероисповедания) был зафиксирован в метрической книге причта Николаевской церкви села Кирилловка Мариупольского уезда в 1911 г. [12]. Прошения Александры Ивановны Лященко в Переселенческое управление (1914 г.) о поиске своего мужа, уехавшего в Сибирь, эмоционально и подробно фиксируют бытовую сторону мобильной службы низовых переселенческих чинов. Землемер Дорожинский в 1914 г. перевелся из Екатеринославской землеустроительной комиссии в г. Тару, «забыв» уведомить об этом молодую жену. Оставшаяся без средств существования женщина наводит справки в Переселенческом управлении и просит «повлиять на мужа словами», чтобы он «взял ее к себе, дал хоть 10 руб. в месяц или развод». Инспекторская часть Переселенческого управления, несмотря на увольнение Дорожинского из ведомства, уведомила покинутую супругу, о том, что ее муж состоит добровольцем роты Его Императорского величества 65 пехотного Московского полка.

Советские анкеты служащих предлагали многоуровневую национальную идентификацию кандидата, в том числе национальность, подданство, языковую принадлежность, национальную принадлежность родителей и жены. При этом преобладающие интернациональные настроения, а также корректирующиеся представления о «правильных» и не вполне «правильных» национальностях, очевидно, сдерживали проявления национальной самоидентификации, заставляя оговаривать ее политически более оправданными статусами: поляк, но принадлежу трудовому народу или потомственный интеллигент, потомок ссыльных. Служебные документы (как дореволюционные, так и советские) не фиксировали участие работника в благотворительных, религиозных, национальных организациях или общинах. Участие колонизационных экспертов в общественных, научных и профессиональных организациях показывает особые «переселенческие» площадки, объединяющие специалистов этой сферы: Императорское географическое общество, Общество Сельского хозяйства, профсоюз «Земли и леса» и др. Можно предположить, что в интеллигентской, «народнической» среде колонизационных экспертов преобладали не религиозные, а именно светские/общественные настроения и интересы. Ссыльный народоволец, статистик, чиновник Омской контрольной палаты Николай Яковлевич Коншин, выражая настроения поколения писал: «Нашим «Богом» сделался народ или точнее, крестьянство, которое мы идеализировали; «религией» стало будущее служение этому народу, теперь темному и забитому, но способному совершить великие перемены в мире» [13, с. 20].

В советских автобиографиях авторы в некоторых случаях отмечали свое отношение к сословному, классовому происхождению и национальной принадлежности. Интерес власти к этим вопросам порождает вполне очевидные опасения и желание оправдаться. В автобиографии Николай Александрович Сборовский, ломая представления о сословном прошлом и классовом настоящем, отмечал, что происходит из семьи потомственных русских интеллигентов. Выстраиваемая государством иерархия наций корректировала, если не собственную национальность, то отношение к ней. Претендовать на место в советском аппарате выходцу из бедной еврейской семьи «последовательного бессребреника», желательно, с родителями бывшими ссыльными революционерами, было проще, чем поляку дворянского происхождения [14]. Свои политические убеждения, а именно «симпатии к тем политическим группам и течениям, которые ставят своей целью благосостояние крестьянской трудовой массы, ее хозяйственное возрождение, культурное развитие и просвещение», Сигизмунд Гружевский в автобиографии объясняет разочарованием мелкобуржуазным окружением на родине, узкими взглядами и интересами родственников и сослуживцев [15]. Неоднократно упоминая Родину в автобиографии, Гружевский себя поляком не называет, заканчивая польскую родословную на своем отце, «который считал себя поляком и происходил из дворянской семьи». Женитьба на «крестьянской девице» окончательно закрепляет новое социальное и, по всей видимости, национальное состояние автора – «свыкся и сроднился с сельским населением, а связь с родиной потерял».

В современных биографических справках и указателях национальная принадлежность если и оговаривается, то зачастую без уточнения и аргументации или со ссылкой, например, на древние родовые корни, возможно, даже не вполне известные самому персонажу. Существенные методологические и идеологические расхождения в понимании национального статуса, а также разновекторные интересы (формирующихся государственных образований, научных школ, партийно-политических течений и др.) приводят к «присвоению» одного и тоже персонажа одновременно к разным нациям или «сохранению» национально неопознанных героев.

Формирование группы колонизационных экспертов начинается во второй половине XIX в., в связи с массовым характером переселения, формированием местных переселенческих структур и распространением специального образования. Народничество как идеология и общественно-политическое течение не просто оправдывало, а увлекало, создавало романтическое восприятие работы в аграрной сфере, как мотивированной служением народу, общему делу, а не государству. Переселенческое дело было близко с земскими службами, где трудились, по сути, не мундирные чиновники, а служили народу интеллигенты. Переселенческие чиновники и сотрудничавшие с ними лица, совместно действуя в научных и просветительских обществах, а также в инициированных государством экспедициях по изучению географических, хозяйственных и демографических условий колонизации, формировали новую общественную среду с особым этосом. Это отдаляло их от местного полицейско-административного аппарата, помогало интегрироваться, хотя бы некоторым, в общий поток интеллигенции. Новые стандарты поведения с одной стороны задавались высшими управленцами переселенческого ведомства, а с другой – закреплялись демократическими слоями местных переселенческих учреждений, в том числе из ссыльных.

Можно отметить особое отношение в колонизационной среде к национальным вопросам. Обострение национальных проблем в Российской империи, формирующийся русский национализм, тем не менее, находили весьма слабое проявление в профессиональной среде переселенческих чиновников. Русский национальный сценарий колонизации Сибири рассматривался по преимуществу как проект политический. На практике же первоочередной задачей считалась «помощь в переезде и устройстве на новом месте крестьян, не справившихся с хозяйственным кризисом на родине и способствование экономическому развитию Сибири» [16, с. 43]. Национальные приоритеты в переселенческом деле, будь то русские, сибирские или инородческие, один из признанных колонизационных экспертов Александр Аркадьевич Кауфман определял как узкокорыстные. В «русском крестьянине переселенце» он мог разглядеть «таежника или трудолюбивого латыша и белоруса и… ростовщика или бродячего «кустанайца»» [17, с. 26]. Размышляя о болезненном «культурном бессилии» русской колонизации, Кауфман аргументировал данный тезис симптомами слабости «российского» хозяйства, приемов, культур. Это отношение к национальным характеристикам находит также отражение и в языке описания экспертов сибирского старожильческого и переселенческого населения. Классическим образцом обследования хозяйств колонизуемой азиатской территории были труды экспедиции Федора Андреевича Щербины, в которых основными категориями населения были социальные и имущественные страты: переселенец-пролетарий, представитель киргизской плутократии с количественными параметрами обеспечения землей, скотом, семенами.

По мнению русского националиста и монархиста Владимира Федоровича Романова, не только среди чиновников землеустроительного ведомства, но вообще для современной ему молодежи, считавшей национализм «чем-то вроде дурного тона», были характерны преимущественно интернациональные ценности. В этом плане он противопоставлял индифферентную «нашу молодежь» окраинной и особенно польской, для которой была характерна «горячая любовь к своей Родине, национализм» [18, с. 60].

Основная часть колонизационных экспертов польского происхождения, сведения о которых удалось собрать, принадлежала к «молодому поколению» 1870-1890-х гг. рождения. Сведения о единичных представителях экспертов «среднего поколения» 1840-1860-х гг. рождения: Мечислав Станиславович Старыческий (1849 г.р.), Адам Фелексович Кублицкий-Пиоттух (1855 г.р.), Витольд Крживицкий (1860 г.р.), Иван-Стефан Матвеевич Жебровский (1862 г.р.), Николай Викентьевич Биллевич (1861 г.р.). пока недостаточны для обобщений. Отрывочность сведений объяснима отсутствием до конца XIX в. систематизированных сведений по чиновникам, занимающимся переселенческим делом.

До 1880-1890-х гг. в связи с незначительными масштабами переселения оставались неразвиты и местные переселенческие структуры. Польским ссыльным – участникам восстания 1863 г. в качестве поприща государственной службы определяли, прежде всего, медицину и канцелярию [19]. «Природные поляки» особенно на высоких государственных должностях вызывали опасения, усиливающиеся и подпитывающиеся близкими по времени событиями польского восстания и массовой ссылки.

Достаточно широко представленный «польский элемент» в переселенческих структурах конца XIX – начала XX вв. оправдан появлением значительного числа вакансий в ведомстве. Переселенческие структуры с конца 1880-х гг. активно развивали местные учреждения, привлекая на службу кандидатов, имеющих соответствующий образовательный ценз. Изменения в сфере образования в 1890-х гг. привели к созданию специализированных сельскохозяйственных учебных заведений (земледельческие и землемерные училища, сельскохозяйственные институты, Горы-Горецкие земельно-таксаторские классы), выпускники которых активно занимали переселенческие вакансии в центре и на местах. Уже на этапе обучения будущих колонизационных экспертов польского происхождения можно отметить широкую географию образовательного пространства (от Москвы и Санкт-Петербурга до Уфы и Казани) и разнообразные направлений подготовки: от «классических» аграрных и юридических до модных – естественно-научных, экономических. Учебные заведения на территории западных губерний (Варшавский университет, Виленское городское училище, Рижская городская гимназия) и Сибири (Барнаульское горное училище, Томское реальное училище, Томский университет) предопределяли наиболее распространенные варианты попадания на сибирскую службу поляков: либо это чиновники из Западных губерний ради продвижения по службе, либо поляки местного «сибирского происхождения», в том числе потомки ссыльных. Аграрные специальности (агроном, межевщик, ветеринар), так же как и выпускники естественного или юридического отделений университета рассматривались как начальная теоретическая ступень подготовки. Технические специалисты, только получив практический опыт работы, в том числе самостоятельной, могли претендовать на административные, управленческие вакансии.

Аграрная сфера, в сравнении, например, с инженерным делом, не считалась особо материально выгодной, что дополнительно снижало конкуренцию. Ведомство предлагало льготы и повышенное жалование для чиновников и вольнонаемных работников, переезжающих в отдаленные губернии. Наиболее распространенной мотивацией в заявлениях кандидатов (и не только польского происхождения) указывалось повышение чина и жалования, невозможность карьерного роста и высокооплачиваемой службы на родине. Сугубо карьерные и материальные соображения изредка корректировались и дополнялись упоминанием особого характера службы в переселенческом ведомстве – не канцелярского, «живого», плодотворного. Владимир Федорович Романов, будучи сам представителем переселенческого ведомства писал, что землемеры и агрономы «работали идейно… на службу не смотрели как на средство наживы» [18, с. 155]. В общественной, и тем более внутренней корпоративной среде считалось недопустимым зарабатывать помимо жалования на обездоленном крестьянине, обращать сэкономленные по службе средства в собственный капитал или получать процентное вознаграждение за работы. Привычными, в том числе в прессе, были сведения о потраченных переселенческими чиновниками не только казенных, но и собственных средствах на крестьянские пособия.

Учитывая массовый набор чиновников, народническая романтика будет постепенно отходить на второй план, но даже в заявлениях о поступлении в советские переселенческие учреждения «старорежимное» «служение делу» будет иногда упоминаться. В 20-е гг. XX в., например, у советских работников сохраняется особое отношение к переселенческой службе, как «живой работе». В заявлении Владислава Станиславовича Генделя о назначении на должность заведующего переселенческой партией отмечалось, что руководство ей предпочтительнее «узко канцелярской работе по водворению» и не диктуется материальными соображениями [20, л. 67]. Претендентов интересует работа, где можно максимально проявить «инициативу и энергию». Идеальные качества советского переселенческого служащего вполне соответствовали «старорежимным колонизаторам», включая антибюрократические и неканцелярские черты.

Требования, предъявляемые к переселенческому персоналу разного уровня (знакомство с местными условиями сельского хозяйства, Земельным кодексом… со всеми основными законами СССР и. до некоторой степени подготовленность к общественной работе»; честность, работоспособность, энергичность, достаточный образовательный ценз и довольно широкий кругозор) постепенно формализуются, подменяются клишированными фразами, пригодными для характеристики «советского работника» вне зависимости от сферы деятельности. «Худшие стороны» специалиста советского аппарата землеустройства: чрезвычайная грубость, чиновничье отношение к крестьянам [21], «голое ни чем не прикрытое стремление «сорвать» где только можно, индифферентное отношение к делу. доходившее до преступной халатной волокиты»; «излишнее самомнение, неуживчивость, недостаточная товарищеская спайка с сослуживцами» – представляют полный и весьма разнообразный набор бюрократических элементов.

В условиях традиционной для азиатских окраин бедности профессиональных кадров, местные переселенческие учреждения пополнялись не вполне благонадежными с точки зрения государства служащими, в том числе политическими оппонентами, ссыльными. В конце XIX – начале XX в. в переселенческих структурах нашли прибежище для службы очень разнообразные по идейной и политической направленности люди, но очевидно, с преобладанием демократически настроенной молодежи. Демократической и даже оппозиционно-радикальной этой среду делали политические ссыльные, которые спешили пристроить своих друзей «по несчастью», создавая на местах в переселенческих структурах политические «кружки по интересам». В анонимном доносе министру земледелия и государственных имуществ в 1906 г. отмечалось, что «местная переселенческая организация не может считаться в политическом отношении вполне благонадежной, так как в ее среде есть, безусловно, лица, политически весьма подозрительные» [22, л. 79]. Подробно характеризуя личный состав переселенческой канцелярии, доноситель пришел к неутешительному выводу, что это и «не канцелярия, а сброд всевозможных гадко-пошлых людей, социалистов революционеров, гнездо змеиное, грозящее всем не примыкающим к их партии» [22, л. 81]. Руководители переселенческого ведомства по мере возможности отстаивали свои и без того незначительные кадры перед Департаментом полиции и оправдывали их политическую неблагонадежность профессионализмом и бескорыстностью.

Поиск «враждебных элементов», «внутренних врагов» в государственных учреждениях проводился российским обывателем не только по политическим критериям неблагонадежности, но и по национальным. Военное время усиливало фобии в отношении чиновников с немецкими фамилиями [23, с. 16]. Традиционно политически опасными считались в общественном мнении чиновники еврейского и польского происхождения. Показательна история «вычисления» известным журналистом «Нового времени» Михаилом Осиповичем Меньшиковым польского происхождения заведующего переселенческим делом в Приморской области Сергея Поликарповича Шликевича и обвинения его на этом основании «чуть ли не в государственной измене», «умышленном торможении заселения Уссурийского края», «сношениях с Японией» [18, с. 160]. «Корпоративным адвокатом» Шликевича выступил коллега по переселенческому ведомству Владимир Федорович Романов. Определив Шликевича, как «глубокого патриота», который «борется за каждую пядь земли в интересах русского крестьянства», в качестве доказательства поясняет, что Шликевич «никогда поляком не был», но являлся дворянином Курской губернии. Романов заметил, что и в среде польских чиновников на российской службе встречаются «высоко честные и благородные единицы» (в качестве примера, приводит управляющего отделом Владислава Ивановича Масальского, который «вел дело безупречно честно и был искренне предан ему), но легче им таковыми быть все же у себя в родной стране.

Процедуры формирования местных переселенческих структур, особенно в отношении вольнонаемных сотрудников, предполагали достаточно высокую степень самостоятельности руководителей партий и экспедиций. Помимо профессиональных качеств, дополнительными критериями отбора кандидатов могли стать совместная предшествующая служба, общность общественно-политических взглядов или родственные связи и знакомства. Факты приема на службу из числа своих соотечественников, родственников зафиксированы исследователями в различных ведомствах, в том числе и переселенческом [5, с. 142; 8, с. 65]. Причем эта ситуация являлась характерной и для дореволюционных, и для советских учреждений.

При устройстве на службу в Сибири в Российско-Азиатское товарищество в 1904 г. Сигизмунд Альфонсович Гружевский пользуется «польскими связями», в том числе знакомством со «старым повстанцем 63 г…. с которым изредка поддерживал переписку» и политическими ссыльными (Вацлав Нелепец, Григорий Цвилинг и др.) [24]. Сблизившись с этими и другими сослуживцами-ссыльными и оказавшись в «революционный 1905 год» замешанным во «враждебной, революционной» деятельности Сигизмунд Альфонсович при поддержке одного из хозяев Черемховских копей (Игнатия Игнатьевича Собещанского) получает новую работу. Как уполномоченный товарищества он командируется в Амурскую область. Находясь в статусе лица, заподозренного в участии в революционном движении, с запрещением пребывания на территории Иркутской губернии, он устраивается производителем работ по землеустройству и отводу переселенческих участков. Свое трудоустройство на государственной службе Гружевский объяснил наличием множества вакантных должностей в переселенческом ведомстве, необходимым образовательным цензом и отсутствием бдительности местных жандармских властей, или отсутствием интереса к «такой категории неблагонадежных». Дослужившись до должности заведующего подрайоном до революции, в 1925 г., после непродолжительной службы при Колчаке мировым судьей, Гружевский продолжает достаточно успешную карьеру в переселенческом ведомстве, в том числе при содействии исполняющего должность заведующего партией Николая Францевича Жизневского («внук повстанца 1861 г.») и заведующего технической частью Мечислава Иосифовича Леманского [15, л. 1].

Переселенческие структуры в условиях войн и социальных катаклизмов продолжают активную деятельность. Уже в годы Первой мировой, сменив контингент (переселенцев на беженцев, военнопленных), сократив исследовательскую составляющую, Переселенческое управление сохранило кадры и структуру. По мере возвращения к мирной деятельности и провозглашения «восстановления народного хозяйства», новые правительства возвращаются к прежним колонизационным идеям, причем их реализация остается в руках «старых» специалистов [24; 25].

В условиях Гражданской войны начинается строительство новой научной школы, цель которой – подготовка «колонизаторов широкого профиля». Одним из организаторов сибирского колонизационного образования стал Николай Александрович Сборовский. Духовное звание деда, чиновная карьера отца (в горном ведомстве дослужился до действительного статского советника) последовательно сочетались с преподавательской и научной работой. Уже Александр Александрович Сборовский – отец Николая Александровича, сотрудничал с ИРГО, составляя материалы для изучения горного дела в степных областях Западной Сибири [26]. По стопам отца Николай Александрович поступает в Горный институт, а после вместе с отцом приезжает в Омск, где принимает активное участие в научно-исследовательской и общественно-политической жизни.

С началом массового переселения административный столичный статус Омска подкрепляется ролью координационного, научно-исследовательского, образовательного и экспедиционного центра колонизации азиатских окраин. Город чиновников, военных и обывателей наполняется новой, общественно и политически активной публикой. При этом именно «переселенческие площадки», в виде учреждений государственной и общественной помощи крестьянам-переселенцам, сельскохозяйственных и лесных складов, исследовательских экспедиций содействовали если не объединению, то совместной деятельности чиновников разных уровней и ведомств и интеллигенции, редко местной, провинциальной, чаще ссыльной.

Учитывая общественно-политические взгляды Николая Александровича Сборовского, его участие в «Союзе борьбы за освобождение рабочего класса», пропагандистскую активность, внушительный список арестов и приводов, то перспективы его деятельности были практически предопределены. Он становится корреспондентом «Степного края», сотрудником экспедиции по исследованию Степных областей, принимает участие в разработке статистических материалов «О движении землевладения в России».

Опыт сотрудничества (работы корреспондентом, журналистом) пригодится ему в советской Сибири. В 1922–1928 гг. Сборовский участвует в создании и служит в качестве редактора известного ежемесячного научного журнала Сибирского революционного комитета (Сибревком) эпохи НЭПа – «Жизнь Сибири». Предосудительный формуляр не помешает Сборовскому принимать активное участие в экспедиционных и исследовательских работах (гидротехнических и горно-межевых), являться действительным членом Западно-Сибирского отделения Императорского Русского Географического общества (ЗСОИРГО), Омского отделения Императорского общества сельского хозяйства (ООМИОСХ), Общества Сибирских инженеров, руководить Сибирским обществом техников, а также занимать официальные должности, например, производителя работ Томского переселенческого управления [26]. За служебные заслуги и «за отлично-усердный и ревностный труд» Сборовский был пожалован орденом Св. Станислава III степени и памятной бронзовой медалью в память 300-летия царствования дома Романовых.

На позднеимперском этапе Николая Александровича Сборовского можно отнести к «молодому поколению» имперских экспертов, начинавших службу в ведомстве, к экспертам-практикам. Работа непосредственно на переселенческом участке в сочетании с активной общественно-политической позицией не позволяла реализовать эксперту Сборовскому свой научный потенциал. Критические, оппозиционные настроения по отношению к самодержавной власти, бюрократическому аппарату до революции сделали переход значительной части колонизационных экспертов на службу советской власти естественным.

Николай Александрович Сборовский – один из многих представителей российской интеллигенции с польскими корнями, который сознательно идет на сотрудничество с советскими организациями, более того становится на непродолжительный период второй половины 20 – начала 30-х гг. XX в. организатором научных и учебных начинаний в колонизационной сфере Сибири. В 1926 г. его приглашают на руководство вновь создаваемой кафедры при Сибирском институте сельского хозяйства и лесоводства. С 1927 г. он вместе с семьёй проживает в Омске. В Сибирском институте сельского хозяйства и лесоводства Сборовскому по зачёту большого количества изданных научных и научно-популярных работ, а также массы рукописных и лекционных переработок было присвоено звание профессора.

Более «академическую карьеру» в колонизационной сфере реализует столичный коллега Сборовского, заведующий отделом миграционных и колонизационных процессов Государственного научно-исследовательского института Леонид Иосифович Лубны-Герцык [27, с. 189]. В официальных биографиях он определяется как белорусский и российский ученый-экономист, родители которого были, возможно, белорусами. О «польскости» этого рода напишет одна из его известных представительниц – писатель, переводчик Евгения Казимировна Герцык (18751944): «…не было спеси от недомыслия, не было любопытства к этому: не знаю, уж теперь не знаешь – с каких пор лишились всего и остались служить царям. Обрусели, забыли бесследно горечь национальной обиды, как забыли язык. Но донесли и сохранили в котором-то уж поколении не-русские черты» [28, с. 8]. Очевидно, что для художественной, интеллектуальной богемы даже советского периода древнее польское происхождение имело, в том числе, романтическую ценность, создавало дополнительные преимущества значимости и благородства. Все то, что не могло приветствоваться в среде советских чиновников, ученых, где пропагандировались интернациональные ценности нового рабоче-крестьянского государства. Мемуарист отметила и чиновничьи качества поляков: «Служа, не добивались чинов, всюду сохраняли некоторую независимость. Не от духовной свободы – от беспечности и барственного пренебрежения к карьеризму. Но служаки были исправные. Те, кто жили в Петербурге, царя называли государем-императором, возмущались нигилистами» [28, с. 9].

Общей чертой, характеризующей группу колонизационных экспертов, станут профессиональные заболевания. Выбирая в качестве места службы отдаленные азиатские и дальневосточные губернии, чиновники усиливали риск профессиональных заболеваний. Отсутствие медицинской помощи, постоянные разъезды в тяжелых бытовых условиях, сложная с психологической точки зрения обстановка решительно сокращала сроки службы переселенческих чиновников, негативно влияла на членов их семей. В прошении старшего производителя работ в Томском районе Николая Александровича Сборовского в качестве обоснования требуемого пособия на лечение жены отмечались – дороговизна сибирской жизни, «где уклад носит ясно выраженный колониальный характер» и отсутствие денежных сбережений [29]. Суставной ревматизм (Августовского) стал основанием для перевода уже через два года из Амурской партии в Ставропольскую губернию. «Слабость, отдышка, боль в груди, ломота в верхних и нижних конечностях и скоропреходящие боли с характером стреляющих» в сочетании с ослаблением зрения, проблемами желудочно-кишечного тракта, эмфиземой легких и атеросклерозом значатся в медицинской справке Ивана-Стефана Матвеевича Жебровского [30]. Неутешительные диагнозы стали основанием завершения 49-летней государственной службы производителя работ Жебровского и ходатайства о пенсии по сокращенному сроку с предоставлением должности юрисконсульта по вольному найму. Тяжелая форма суставного ревматизма чиновника особых поручений, заведующего переселенческим делом в Атбасарском уезде Николая Игнатьевича Дорожинского была «приобретена» во время служебной поездки по Петропавловскому уезду и вынужденной 12-ти часовой остановки в степи из-за бурана [31]. В акте медицинского освидетельствования отмечался и ряд признаков сильнейшего нервного истощения пациента: «по малейшему поводу и часто без повода плачет, быстро раздражается». По рекомендации медиков начальник Переселенческого управления предоставил Дорожинскому отпуск на время лечения и пособие.

В воспоминаниях Владимира Федоровича Романова отмечалось негативное влияние прессы на состояние здоровья и самочувствие чиновников, не имеющих возможности использовать ни публичные, ни судебные площадки для своего оправдания. Обострение политической ситуации и, на этом фоне национального вопроса, создавало благоприятные условия как для националистической, так и для левой прессы, усиливая при этом традиционное недоверие к бюрократам. «Поразительно легко относилась наша пресса к репутации и нервам чиновников: налжет, что-нибудь и даже не сочтет долгом исправить свою ошибку. Я уже не говорю о нашей оппозиционной прессе – та допускала заведомую ложь» [18, с. 161]. Обвинения в прессе Шликевича способствовали его нервному расстройству. «Сам он счел ниже своего достоинства опровергать возведенную на него клевету. Он просто начал плакать, без всякого иногда серьезного к тому повода. Увидит какого-нибудь старика со старухой, подумает, что и он с женой когда-нибудь будет так же беспомощен, и заплачет… К этому примешивается, конечно, обычный неврастенический страх» [18, с. 161].

Отмеченные источниковедческие и методологические сложности выявления «польского элемента» в колонизационных структурах позднеимперской и раннесоветской России, тем не менее, не делают эту цель недостижимой. Польское участие в колонизационных учреждениях было оправдано перспективами карьерного роста, привлекательными материальными условиями и меньшей конкуренцией на азиатских окраинах. Служба в Сибири рассматривалась в качестве стартового этапа с возможным возвращением в будущем во внутреннюю Россию или на западные окраины. Для советской эпохи сибирские территории сохраняли привлекательность в связи с неочевидной политической безопасностью, по-прежнему наличием вакансий, в том числе в связи с открытием новых направлений учебных заведений.

При преобладании русского элемента, однозначно, что эта группа имела вполне интернациональный характер, усиливающийся в раннесоветское время. Кроме поляков выделяется немецко-прибалтийская группа, западнославянская (чехи, сербы), встречались неожиданные французы и активно прибывающие в советский аппарат евреи.

Поляки-чиновники в рамках сформировавшейся группы колонизационных экспертов являлись носителями общих корпоративных и профессиональных черт. Интеграция в рамках административного аппарата может при этом рассматриваться не столько как русификация и утрата польскости, но приобретение дополнительных, например, социальных или профессиональных идентичностей (принадлежность/приобщение к русской интеллигенции / общерусскому освободительному движению/ народникам/ трудовому народу).

ЛИТЕРАТУРА:

1. МатхановаН. П. «Поляки на государственной службе в Сибири: проблемы интеграции до и после Январского восстания // Проблемы российско-польской истории и культурный диалог. Материалы Международной научной конференции, Новосибирск, 23–24 апреля 2013 г. / отв. ред.: М. Волос, Н. П. Матханова. – Новосибирск: Институт истории СО РАН, 2013. -С.133–142.

2. Мулина С. А. Польское чиновничество на российской службе // Социально-экономическое развитие и историко-культурное наследие Тарского Прииртышья: Материалы VI региональной научно-практической конференции, посвященной 120-летию со дня рождения А. В. Ваганова (г. Тара, 1–2 марта 2012 г.). – Омск: ООО «Амфора», 2012. – С. 108–112.

3. Наумова Н. И. Поляки-железнодорожники в освоении Транссибирской магистрали (первая четверть XX в.) // Человек – Текст – Эпоха. Вып. 3. Социокультурные аспекты освоения Сибири / ред. В. П. Зиновьев, О. Н. Бахтина, Е. Е. Дутчак. – Томск: Изд-во Том. ун-та, 2008. – С. 142–159.

4. Оплаканская Р. В. Польская диаспора в Сибири в конце XVIII – первой половине XIX века: дис. к. и. н. – Новосибирск, 2001. – 319 с.

5. Островский Л. К. Поляки в Западной Сибири в конце XIX – первой четверти XX века: дис. док. ист. наук. – Новосибирск, 2014. – 776 с.

6. Mulina S. Migranci wbrew swej woli: adaptacja zesłanych powstańców styczniowych na Syberii Zachodniej / przełożyli Marta Głuszkowska, Michał Głuszkowski. – Warszawa: Wydawnictwo Naukowe Scholar, 2017. – 243 s.

7. Ханевич В. А. Поляки в Томске (XIX–XX вв.): биографии. – Томск: Томский государственный педагогический университет, 2012. – 686 с.

8. Горизонтов Л. Е. Парадоксы имперской политики: Поляки в России и русские в Польше (XIX – начало XX в.). – М.: Индрик, 1999. – 270 с.

9. РГИА. Ф. 391.Оп.7. Д. 1283. О службе топографа Павла Здзеховского.

10. РГИА. Ф. 391. Оп. 1. Д. 14. О службе землемера Амурской партии Августовского.

11. Леончик С. В. Остаться или вернуться на родину? К вопросу об оставшихся после амнистии на территории Енисейской губернии ссыльных польских повстанцах 1863–1864 г. // Сибирская ссылка: сб. науч. ст. – Иркутск: Изд-во «Оттиск», 2017. – Вып. 8 (20). – С. 307–329.

12. РГИА. Ф. 391. Оп. 7. Д. 1074. О службе топографа И. И. Дорожинского.

13. Коншин Н. Из пережитого (Воспоминания народовольца) // Краеведы Восточного Казахстана. Коншин Николай Яковлевич. 1864–1937. К 145-летию со дня рождения. – Усть-Каменогорск, 2009. – 244 с.

14. ГАНО. Ф. Р-209. Оп. 2. Д. 91. Бронштейн Иона Самойлович.

15. ГАНО. Ф. Р-209. Оп. 2. Д. 129. Гружевский Сигизмунд Альфонсович.

16. Татищев А. Земли и люди: В гуще переселенческого движения (1906–1921). – М.: Русский путь, 2001. – 376 с.

17. Кауфман А. Переселение. Мечты и действительность. – М.: Народное право, 1906. – 37 с.

18. Романов В. Ф. Старорежимный чиновник: из личных воспоминаний от школы до эмиграции 1874–1920 гг. / отв. ред. С. В. Куликов. – СПб.: Нестор-История, 2012. – 710 с.

19. Ремнев А. В. Политическая ссылка и западносибирская администрация (1863–1868 гг.) // Общественно-политическое движение и культурная жизнь Сибири (XVIII–XX вв.): Сб. науч. ст. – Омск: ОмГУ, 1996. -С. 29–43.

20. ГАНО. Ф. Р-209. Оп. 2. Д. 3.

21. ГАНО. Ф. Р-209. Оп. 2. Д. 12.

22. РГИА. Ф. 391. Оп. 5. Д. 278.

23. Алишина Г. Антинемецкая кампания в годы Первой Мировой войны в «центре» и «на местах» Российской империи: реализация мер по борьбе с немецким засильем в Томской губернии // Вестник Томского государственного университета. История. – 2016. – № 2 (40). – С. 14–23.

24. Моисеенко В. Крестьянские переселения в 1920-е годы (из истории миграции в России) // Демографическое обозрение. – 2015. – Т. 2. – № 3. -С. 87-141.

25. Рынков В. Переселение, колонизация, спасение голодающих: проекты и реализация переселенческой политики в первое послереволюционное пятилетие // Проекты освоения и развития Сибири в XX веке: сборник научных трудов. – Новосибирск: Ин-т истории СО РАН, 2013. – С. 108–137.

26. Казак Н. А. Научное и литературное наследие Н. А. Сборовского // Сборник материалов к международной научной конференции аспирантов и студентов при гуманитарном факультете ОмГАУ. 2010 год. – Омск: Изд-во ФГОУ ВПО ОмГАУ, 2010. – С. 50–56.

27. Вклад ученых БГУ в развитие экономического образования и экономической мысли Беларуси / под общей редакцией М. М. Ковалева. – Минск: БГУ, 2002. – 218 с.

28. Герцык Е. Воспоминания. – М.: Рипол Классик, 2014. – 193 с.

29. РГИА. Ф. 391. Оп. 7. Д. 3140. О службе производителя работ Сборовского.

30. РГИА. Ф. 391. Оп. 7. Д. 1186. О службе производителя работ Жебровского Ивана.

31. РГИА. Ф. 391. Оп.7. Д. 1075. О службе чиновника особых поручений Дорожинского.

Natalia Suvorova

OFFICIALS OF POLISH ORIGIN IN COLONIZATION STRUCTURES LATE IMPERIAL AND EARLY SOVIET RUSSIA

Summary: In the article, on the basis of records and sources of personal origin, a “Polish element” is revealed in the colonial institutions of late imperial and early Soviet Russia. Taking into account the qualitative characteristics of a wider group – colonization experts, the author attempts to identify various additional factors, in addition to state policy and national preferences proper, the formation of hierarchies of identities in the group. Typologization in combination with the analysis of career biographies of officials of Polish origin allows us to reconstruct individual socio-cultural characteristics of the group, including socio-political sentiments, the level and nature of education, occupational diseases.

Keywords: Poles, colonization expert, colonization structures

Suvorova Natalia Gennadievna – Candidate of Historical Sciences, Associate Professor of Dostoevsky Omsk State University (Omsk, Russia). E-mail: sng19911@gmail.com

Этносоциальная идентичность и идентификация польского населения в Западной Сибири (конец XIX–XX век)

Анна Крих

Аннотация: Процесс этнической идентификации поляков в Западной Сибири рассматривается на примере учета и классификации населения властями в материалах общегосударственных переписей населения – 1897 г. и 1926 г. Идентификация не всегда совпадала с этнической идентичностью распознаваемых групп. Этническая идентичность польского населения зафиксирована в материалах текущего учета населения на местах, например похозяйственных книгах, и отражена в полевых этнографических материалах, собранных автором в начале XXI в.

Ключевые слова: поляки, ссыльные, переселенцы, шляхта, крестьяне, этническая идентичность и идентификация, Западная Сибирь.

После восстаний в Польше 1830–1831 гг. и 1863 г. в российском обществе активно обсуждалась проблема этнической идентификации населения западных губерний Российской империи, которая изначально имела политизированный характер. Велись споры об этнической принадлежности белорусскоязычных крестьян-католиков, которые до 1860-х гг. в официальных статистических изданиях записывались поляками, а затем их стали считать белорусами. В первые десятилетия существования советской власти, в рамках политики коренизации, наблюдается стремление идентифицировать польское население, прибывшее в Сибирь с вошедших в состав БССР территорий, в качестве белорусов. Подобные попытки белорусизации поляков вызывают ответный процесс – обрусение польского населения, – теперь уже поляки записываются в официальных документах русскими.

Процесс этнической идентификации (распознавания и внешнего приписывания этнических статусов) польского населения Сибири наиболее ярко выражен в учете и классификации населения властями. Идентификация далеко не всегда совпадала с этнической идентичностью (самосознанием) распознаваемых групп. Динамика этнической идентификации польского населения становится наглядной при сравнении данных двух общегосударственных переписей населения – 1897 г. и 1926 г. Причем система учета населения местными государственными структурами не всегда соответствовала этнополитическим задачам центральной власти. В результате этого, можно наблюдать расхождения этнической идентификации населения в местных (окружных) статистических материалах и официальных опубликованных статистических таблицах.

Поэтому важным методологическим моментом при рассмотрении идентификационных процессов является сопоставление результатов общегосударственных переписей населения с данными текущего учета населения на местах – похозяйственными книгами и сводными таблицами, составленными на их основе в окружных центрах.

В результате применения данной методики удалось установить, что жители ряда деревень Тарского и Тюкалинского округов Тобольской губернии, идентифицированные в переписи населения 1897 г. как поляки, в 1926 г. были зарегистрированы в качестве белорусов, литовцев и даже барабинцев. Основой для причисления населения, называющего себя поляками, к белорусам и литовцам послужило вхождение территорий, из которых выехали в Сибирь поляки, после распада Российской империи в состав независимых национальных государств.

Польские деревни, возникшие в Западной Сибири в последней трети XIX в., были основаны, преимущественно, бывшими ссыльными участниками восстания 1863 г. Истории возникновения этих населенных пунктов демонстрируют стремление польского населения к обособлению и умение самоорганизовываться для достижения своих целей. Идентификация ссыльных поляков, переведенных в разряд «добровольных переселенцев» после амнистии 1883 г., рассмотрена на примере двух поселений Тобольской губернии: деревни Деспотзиновки Баженовской волости Тюкалинского округа и посёлка Поляки Аёвской волости Тарского округа.

В апреле 1889 г. 36 семей «польских переселенцев» (73 человека мужского пола), проживавших в различных деревнях Тюкалинского округа Тобольской губернии, обратились с прошением в Министерство государственных имуществ о разрешении им обосноваться на переселенческом участке при озере Тобол-Куш-лы в Баженовской волости Тюкалинского округа [1, л. 34–35 об.]. Прошение было удовлетворено властями в сентябре 1890 г. и, согласно правилам о переселении крестьян в Сибирь, полякам были отведены земельные участки исходя из нормы 15 десятин на душу мужского пола. В результате этого образовался посёлок Новое поле, куда в 1892 г. попросились на подселение еще 22 польские семьи (47 человек мужского пола) [1, л. 35]. В 1893 г. посёлок Новое поле стал официально называться Деспотзиновским (современное название – деревня Десподзиновка). Население посёлка составило отдельное сельское общество; оно в дальнейшем состояло в напряженных отношениях с соседним крестьянским обществом русских старожилов деревни Шипициной, которых поляки обвинили в порубке леса на землях деспотзиновцев [1, л. 61–62].

В конце XIX в. деревня Деспотзиновка состояла из 27 дворов, в которых проживало 144 человека обоего пола. По подсчетам Серафима Кероповича Патканова, поляки составляли 59 % населения деревни, остальные жители были русскими [2, с. 96–97]. Однако, по первичным материалам переписи 1897 г., содержащим информацию о каждом жителе деревни, из 144 человек обоего пола русскими являлись только 26 человек, т. е. 18 % населения Деспотзиновки [3, л. 1-25].

В 1897 г. 50 % поляков деревни Деспотзиновки родились уже в Сибири, остальные – были уроженцами различных губерний Западного края Российской империи, преимущественно Гродненской и Ковенской губерний, из которых прибыло соответственно 14 и 35 человек обоего пола [3]. Вместе с членами своих семей, в том числе родившихся уже в Сибири, переселенцы из этих губерний составляли 72 % жителей этого поселения. Остальную часть населения представляли выходцы из Варшавской, Виленской, Люблинской, Минской, Плоцкой и Радомской губерний.

По материалам 1897 г., все без исключения переселенцы Западного края и члены их семей являлись католиками и у всех был указан польский в качестве родного языка. Современные потомки основателей деревни Деспотзиновки считают, что не все жители деревни являлись поляками. По мнению информантов, представители фамилий Гасевич, Зданович, Кардонис, Петранис и Турганис были литовцами. Относительно семьи Гасевич были получены противоречивые сведения: сами представители этой фамилии, а также их родственники из других семейств, считают Гасевичей то поляками, то литовцами. Представителей фамилий Кардонис, Петранис и Турганис, прибывших в Сибирь из Вилькомирского уезда Виленской губернии, можно встретить среди жителей Деспотзиновки в материалах Первой всеобщей переписи населения 1897 г. [3, л. 8, 15 об., 25]. Семьи Гасевичей и Здановичей переселились в Деспотзиновку позднее, как и несколько новых польских семей – Окулевичи, Соколовские и Талевичи.

Видимо к середине 1920-х гг. незначительный численный перевес был в сторону литовской части населения деревни Деспотзиновки, т. к. в Списке населенных мест Сибирского края 1928 г. литовская национальность указана в качестве преобладающей среди жителей этого населенного пункта [4, с. 194]. Однако из рассказов информантов следует, что дети от смешанных польско-литовских браков, рожденные до 1940-х гг., считали себя либо поляками, либо русскими.

Уже в конце XIX в. поляки заключали браки с русскими сибирячками. Это отражено в материалах переписи 1897 г.: сельский староста деревни Деспотзиновки поляк Александр Антонович Питкевич (единственный из жителей поселка уроженец Минской губернии) был женат на сибирячке Прасковье Ивановне. К 1897 г. в семье Питкевичей было шестеро детей, записанных, как и полагалось по российским законам, православными, родным языком у детей был указан русский [3, л. 23 об.]. Помимо Питкевича, еще двое поляков были женаты на русских сибирячках. Таким образом, в конце XIX в. 9 % потомков поляков, рожденных в Сибири, официально считались русскими. В дальнейшем, поляки, рожденные уже в Деспотзиновке, брали жен из соседних деревень – «чалдонской» Больше-Шипицино и «хохляцских» Алексеевки, Горносталевки, Новотроицка.

Увеличение количества польско-русских браков произошло в 1950-х гг. В этом отношении показателен следующий пример: из девяти детей Петра Станиславовича Талевича, рожденных в 1920-1930-х гг., только двое нашли свою вторую половинку среди десподзиновских поляков. Потомки поляков, родившиеся во второй половине XX в., предпочитают называться русскими. Причины этого «этнического перелома» следует искать не только в распространении смешенных браков в послевоенное время, но также в неизбежном процессе унификации традиционной культуры, невозможности долгое время удовлетворять религиозные потребности из-за отсутствия поблизости католического храма, утрате знания польского языка.

По устным историческим преданиям, собранным Андреем Фёдоровичем Палашенковым в 1952 г., посёлок Поляки Аёвской волости Тарского округа Тобольской губернии был основан повстанцем 1863 г. Григорием Козьмой и назывался так по национальности его жителей [5, л. 45]. Современные потомки основателя деревни припоминают о «революции», случившейся в Польше, в результате которой их предки бежали в Сибирь [6, к. 6]. На причастность к польскому восстанию указывает отметка в списке домохозяев 1914 г. (!) о принадлежности семей Козьма к ссыльнопоселенцам и лицам, причисленным к обществу без приемных приговоров [7, л. 75–76 об.]. Потомки Григория Козьмы считали своего предка дворянином, однако архивными документами это не подтверждается. В Первой Всероссийской переписи населения 1897 г. все представители этого семейства были названы государственными крестьянами [8, л. 2 об.-4 об.].

Основатели посёлка Поляки – семья Козьма, – прибыли из Гродненского уезда Гродненской губернии, остальные жители – Семенюки, Пригодские, Бажуки и Лукашевичи, – переселись из Бельского уезда этой же губернии [8, л. 2 об.-8 об.]. Перепись 1897 г. учла в посёлке Поляки 14 человек обоего пола католического вероисповедания, 26 человек обоего пола православных. Справочная книга Омской епархии зафиксировала «бывших униатов» из Царства Польского в приходе с. Чередовского, к которому относился посёлок Поляки [9, с. 807]. Упоминание униатов в церковном источнике и их отсутствие в материалах переписи можно объяснить тем, что официально униатская церковь была уже упразднена и всех униатов записывали православными. Все католики по материалам 1897 г. принадлежали к двум семьям – Лукашевичей и Козьма. Среди представителей семейства Козьма были и православные: католик Клементий Григорьев Козьма (1861 года рождения) был женат на местной уроженке православной Аксинье Васильевне (1868 года рождения), поэтому, согласно российскому законодательству, их дети официально значились православными [8, л. 2 об.].

Информант из семьи Козьма считает себя по национальности полячкой, хотя ее отец – поляк, а мать – белоруска, а то, что в паспорте она записана русской, считает неправильным и объясняет тем, что «теперь всех пишут русскими» [6, к. 8]. В этом примере прослеживаются особенности этнической идентификации поляков в советское время, обостренно воспринимаемые представителями группы, стремившейся к сохранению своей этической идентичности. Обратный характер носят высказывания информанта из семьи Пригодских, считающего себя по национальности русским, исходя из принципа «предки так писались и я пишусь». Однако информант заметил, что «старые люди еще писались поляками, а братья у меня с 1921 и 1922 гг. уже русскими писались» [10, к. 85]. При этом следует учитывать, что все представители семейства Пригодских по переписи 1897 г. являлись православными, а их родным языком указан русский [8, л. 6 об.]. Упоминание информантом в своем рассказе того, что «поляки в деревне были православные», может свидетельствовать о принадлежности этой семьи к униатской церкви, чьи последователи считались поляками.

С момента образования посёлка Поляки в 1885 г. и до 1926 г. его население росло медленно: в 1897 г. население составило 24 мужчин и 16 женщин, в 1914 г. – 33 мужчины, в 1926 г. -41 мужчина и 38 женщин; в 1937 г. – 87 мужчин и 90 женщин. С 1897 по 1914 г. в посёлок подселилось всего две семьи – Колпаковы и Федорчуки. Колпаковы были по национальности русскими, «вятскими», в 1914 г. в их семье было всего 4 мужчины [11, л. 74 об.]. Федорчуки являлись крестьянами из Гродненской губернии. Таким образом, в 1914 г. основную часть населения посёлка составляли поляки – четыре семьи Козьмы (16 человек мужского пола), одна семья Пригодских (4 человека мужского пола) и одна семья Лукашевичей (4 человека мужского пола). С 1914 г. по 1926 г. мужская часть населения увеличилась всего на 8 человек, и, казалось бы, мы вправе ожидать, что к моменту переписи 1926 г. должно было сохраниться преобладание поляков. Но материалы советской переписи фиксируют белорусов в качестве «численно преобладающей национальности» [4, с. 54], а спустя еще 11 лет, в Похозяйственной книге д. Поляки за 1937 г., все население без исключений значилось русским [12, л. 29–63].

Примером добровольного переселения поляков в Сибирь после отбывания ссылки за участие в январских событиях 1863 г. является история образования посёлка Уразайского дворянами из Минской губернии. Основателями поселка стали семьи чиншевой шляхты из различных местечек Борисовского и Игуменского уездов Минской губернии: Антона Фомина Бабицкого из деревни Клинники Игуменского уезда; Людвига Иосифова Скуратовича и семьи его брата Антона, Виктора Адамова Скуратовича, Петра Иванова Муравского из деревни Володуты Игуменского уезда; Михаила Игнатьева Юшкевича и Антона Карлова Лукашевича из деревни Полежаевки Борисовского уезда; Адама Андреева Антоневича из околицы Старые Володуты Игуменского уезда, Адольфа Иванова Константиновича из деревни Боровины Игуменского уезда, к которым впоследствии приселились две крестьянские семьи – Николая Ульянова Чистова [13, л. 17–25; 14, л. 1-11 об.] и Ивана Иванова Говелко. Большинство переселенцев в религиозном отношении являлись католиками (кроме Бабицких и Чистовых, которые были православными). Католическая шляхта в западных губерниях Российской империи, как правило, имела польское этническое самосознание, чему в немалой степени способствовала официальная политика имперских властей, ставящих знак равенства между понятиями «католик» и «поляк» [15, с. 119; 16, с. 597–598].

По устным историческим преданиям, хранящимся в семье Скуратовичей, основатели посёлка Уразайского принимали участие в восстании 1863 г., проходившего на территории Польши, и были сосланы за это в Сибирь. После амнистии в 1883 г. они вернулись на родину, но не смогли там устроиться и решились на переселение в Сибирь. Многие фамилии жителей поселка – Константиновичи, Скуратовичи, Муравские, – встречаются в списках высланных в 1864 г. повстанцев Минской губернии. Известно, что в 1867 г. в уездном городе Таре проживало 13 польских семей, высланных из шляхетских околиц Старая Володута и Новая Володута [17, с. 317–322]. Факт участия в восстаниях, в которых отстаивалась независимость Польши, в глазах центральных властей являлся неотъемлемым элементом идентификации с польским этносом.

Основатели поселка были единым родственным коллективом, объединенным отношениями свойства. Этим объясняется наличие крестьянской семьи Николая Чистова в обществе шляхтичей – он был женат на потомственной дворянке Анне Михайловой, а его сестра Ксения была замужем за дворянином Антоном Иосифовым Скуратовичем [14, л. 3 об, 10 об.]. После переписи 1897 г. в посёлок приселяются еще четыре семьи: шляхтичей Станислава Карлова Лукашевича и Бронислава Александрова Скуратовича, последний приехал к сестре – Марье Александровне (в замужестве – Муравской), семья мещанина Ивана Францева Татаржицкого из деревни Боровик Игуменского уезда, которая была связана родственными отношениями с Константиновичами и Юшкевичами, а также крестьянская семья Ивана Говелко, породнённая с Бабицкими.

Говелки, в отличие от остальных жителей посёлка, были родом из деревни Довголенки Крипнянской волости Белостокского уезда Гродненской губернии. В апреле 1865 г. из этой деревни были высланы в Томскую губернию «за неповиновение местным властям» 12 крестьян, среди которых были Иван Рохов Гавэлка и его сын Иван [18, л. 6 об.]. В момент проведения переписи 1897 г. семья Ивана Рохова Гавэлки (в материалах переписи – Говелко) проживала в деревне Ботвиной Такмыкской волости Тарского округа, где имелась значительная группа поляков (58 человек), переселившихся преимущественно из Гродненской губернии [17, л. 64 об.].

Название посёлка, который был основан минскими дворянами-поляками, было дано межевой партией по названию небольшой таёжной речки, на берегах которой был выделен участок под поселение. Жителей поселка название «Уразайский» не устраивало, т. к. они хотели, чтобы название поселения отражало их особый социальный статус. К тому же в этом районе существовал еще один поселок с таким же названием, заселенный переселенцами из Вятской губернии. Чтобы устранить путаницу, второй поселок стали называть Уразай-Коряковский, а поселение минских дворян – Верхнее-Уразайский или Поляки. По устным историческим свидетельствам, в начале XX в. Владислав Антонович Скуратович от имени всех жителей посёлка Уразайского послал ходатайство в Санкт-Петербург с просьбой переименовать поселение в Минск-Дворянское. После долгих разбирательств разрешение на переименование поселка было дано.

В истории с переименованием поселка прослеживается стремление зафиксировать свою социальную принадлежность, сделать ее видимой для окружающего, преимущественно крестьянского населения. Стремление сохранить свою социальную идентичность было связано с активным заселением Тарского округа в начале XX в. крестьянами-переселенцами из Минской и Могилевской губерний. Причем, из Минской губернии основная масса переселенцев прибывала из Игуменского и Борисовского уездов, т. е. из тех мест, откуда были родом чиншевики.

Вторым фактором, подтолкнувшим минских дворян к активным действиям по защите своей идентичности, стали браки с крестьянками. Принадлежность к привилегированному сословию, осознание своего высокого социального статуса и католическое вероисповедание значительно ограничивали выбор поляками брачных партнеров. В этих условиях первое время проживания в Сибири дворянские семьи заключали браки преимущественно между собой. Например, дворянин Людвиг Михайлов Юшкевич (1881 года рождения) был женат на дворянке Констанции Викторовне Скуратович (1886 года рождения), а его племянник – Петр Карлов Юшкевич (1908 года рождения) женился на мещанке Констанции Адамовне Татаржицкой [19, л. 35, 37]. Однако не всегда удавалось найти подходящую партию в своем кругу. К примеру, после смерти жены Бронислав Александров Скуратович был вынужден в 1899 г. жениться вторично, т. к. у него на руках оставался 2-летний сын. Его второй женой стала Христина Иванова Лапоть – православная девушка из семьи крестьян-переселенцев посёлка Поречья [20, л. 59 об.-60]. Все же о широком распространении браков с православными крестьянками можно говорить лишь применительно к первой трети XX в.

Сближению с православным крестьянским населением способствовал образ жизни потомков польских шляхтичей в Сибири, который немногим отличался от крестьянского быта. Не искушенный в вопросах социальной принадлежности населения посёлка Уразайского, священник Владимир Раев Николаевской церкви села Нагорного, к чьему приходу относился это поселение, записал в 1897 г. православного дворянина Степана Антонова Бабицкого крестьянином [21, л. 30]. Батюшке указали на его ошибку, и в последующих метрических записях Степан Антонов Бабицкий везде значился как «потомственный Дворянин». Однако, в 1918 г. в метриках младшие сестры и брат Степана Бабицкого значились все-таки крестьянами.

По переписи населения 1897 г. в посёлке Уразайском проживало 66 человек обоего пола, из которых 52 человека были римско-католического исповедания, а 14 человек – православными [14, л. 1-11 об.]. Если выявить религиозную принадлежность населения переписчику не составило труда, то вопрос о родном языке явно поставил его в тупик. У многих католиков в графе «родной язык» первоначально стояла помета «М.Р.», что означало «малорусский», однако в большинстве случаев эта надпись была исправлена на «польский». Внося в бланки переписных листов последние семьи – Чистовых, Лукашевичей и Муравских, – переписчик окончательно запутался: у православного крестьянина Николая Чистова и у его детей сведения о родном языке были исправлены трижды. В окончательном варианте Николай Чистов и его дети говорили на малороссийском языке, а его жена – католичка и дворянка, – на польском [14, л. 10 об.]. Эта путаница была вызвана отказом на официальном уровне признавать белорусский язык в качестве самостоятельного, его считали разновидностью русского или малорусским языком, в зависимости от ситуации.

Посёлок Уразайский в качестве примера попал в Инструкцию к составлению племенных карт… 1917 г., где положения переписи 1897 г. о вероисповедании и родном языке населения пытались перевести в национальную категорию. В итоге получилось, что 50 человек в поселке были поляками, а 14 человек – русскими [22, с. 34].

За период с 1897 по 1926 г. население посёлка заметно увеличилось, что было связано с подселением упомянутых ранее новых семей, которые в более поздних источниках указаны поляками по национальности. В материалах переписи 1926 г. в посёлке Минск-Дворянском, где проживало 153 человека обоего пола, численно преобладало белорусское население [4, с. 34], а по материалам Похозяйственной книги за 1934 г. в поселении минских дворян проживало 169 человек обоего пола, из которых 153 человек по национальности были поляками [19, л. 28–44]. Почему же население, считавшее себя поляками до переписи 1926 г. и после нее, в материалах самой переписи оказалось белорусским? Видимо, перепись 1926 г. в большей степени отражала пожелания центральных властей, для которых польская национальность выглядела неблагонадежной. Похозяйственные книги составлялись местными работниками сельсовета, которые учитывали мнения самих жителей. Для последних же польскость отождествлялась со шляхетским происхождением и римо-католической верой, а белорусская национальность с православием и крестьянским происхождением. Подобные стереотипы бытовали и среди мелкой шляхты в самой Беларуси. Правда, дворяне Бабицкие, которые были православными, записаны в похозяйственных книгах «беларосами».

В 1930-х гг. в рамках общегосударственной политики велась кампания против «врагов народа», в результате чего целый ряд польских семей из посёлка Минск-Дворянского был репрессирован. Спастись от репрессий не помогло и революционное прошлое предков минских дворян. После Второй мировой войны сибирские потомки минской шляхты стали менять в официальных документах национальность с польской на русскую [23, с. 10–13].

Таким образом, на протяжении долгого времени переселенцы в посёлке Минск-Дворянском стремились сохранить шляхетскую идентичность и не допускать чужих в свою среду. И только в середине ХХ в. начинается размывание этого полузакрытого сообщества, представители которого постепенно переселяются в иные населенные пункты и принимают русскую идентичность, т. к. прежние положительные стороны обособления постепенно утратили свое значение и, когда в 1930–1945 гг. группа оказалась под угрозой исчезновения, ею был сделан выбор в пользу идентификации с русским населением.

В результате добровольного переселения поляков в конце XIX – начале XX вв. некоторые деревни превратились в центры польской диаспоры, как это произошло с посёлком Гриневичи Атирской волости Тарского округа Тобольской губернии. Посёлок Гриневичи (он же Ильчук) был основан в конце XIX в. переселенцами из Виленской и Витебской губерний. В 1901 г. посёлок состоял из 45 домов с населением 281 человек [24, л. 10–10 об., 12–12 об.]. В Гриневичах находилась часовня, построенная в 1902 г. [25, с. 395], что делало посёлок центром польской диаспоры, чьи представители были разбросаны по разным переселенческим деревням округи: Боровая, Быган, Ивлева, Искашская, Киксы, Николаевка, Ново-Георгиевка, Чаула. Однако постоянного священника в Гриневичах не было. Ксендз приезжал в поселок для проведения служб и общения с паствой из Тобольска [26, с. 124].

По материалам окружной статистики в 1927 г. в Гриневичах проживало 363 человека, 98 % населения являлись поляками [27, л. 2] (см. табл.). Эти же данные были отражены в общегосударственной переписи 1926 г., результаты которой были опубликованы в 1928 г. [4, с. 46]. Таким образом, в данном случае принадлежность мест выхода польских переселенцев к Литовскому государству не повлияла на их этническую идентификацию советскими властями.

Таблица

Польское население переселенческих деревень Тарского округа, 1927 г.

Составлено по: ТФ ГИАОО. Ф. 112. Оп. 1. Д. 974. Л. 8-13.

В 1926 и 1927 гг. по поручению комиссии по изучению племенного состава СССР и сопредельных стран, действующей при Академии Наук СССР, ряд поездок по деревням Тарского округа совершил Иннокентий Николаевич Шухов. Он отметил, что Гриневичи являются «главным и значительным польским центром» в Тарском округе. Вторым по значимости и количеству проживающих в нем поляков был посёлок Усть-Куренга, на третьем месте – посёлок Минск-Дворянский Екатерининского района [28, л. 13]. Шухов пришел к выводу, что «в настоящее время поляки почти утратили свой язык (за исключением больших группировок), основные штрихи национального костюма, частично религию и местами утратили свою кровность путем браков с великорусскими старожилами и белоруссами пришельцами. В быте их осталось мало оригинальных черт» [28, л. 13].

Интерес представляет и другое этнографическое наблюдение, сделанное спустя 30 лет Сергеем Романовичем Лаптевым, который в 1957 г. проезжал по тем же местам, что и Шухов. Лаптев отметил следующее в своем путевом дневнике: «Деревушки, через которые проходит дорога, интересны в этнографическом отношении. Например, в д. Имшагал живут зыряне, в Гриневичах – поляки и др. и эти особенности этнографического состава видны на облике домов, дворов, жителей и еще не стерлись до сих пор» [29, л. 24]. Ко времени поездки Лаптева население Гриневичей уже резко сократилось: за 13 лет – с 1927 г. по 1940 г., -население уменьшилось в 2,5 раза.

После принятия постановления о ликвидации малых и бесперспективных деревень в 1974 г., в Гриневичи стали съезжаться семьи из близлежащих расформированных посёлков. В результате этого, к 1976 г. из известных по 1940 г. 14-ти польских фамилий в деревне осталось только 6 – Козик, Литовко, Стрелко, Стрижко, Пригун и Щербак, – всего 25 человек, из которых 16 человек считали себя русскими [30, л. 52]. Появились и новые польские семьи. Еще в начале 1950-х гг. в деревню переехали семьи Ивана Петровича Зеленки и Эмилии Ивановны Кукель [31, л. 31 об.-32, 36 об.-37]. В 1970-х гг. в Гриневичах поселяются семьи Бункевич, Ломоновских и Сибко. Однако и в этих семьях поляками себя записывали только представители старшего поколения (всего 11 человек), их дети и внуки считались уже русскими. Таким образом, в 1976 г. в Гриневичах оставалось всего 20 человек, называющих себя поляками.

В 2005 г. в Гриневичах побывал разъездной отряд Этнографической экспедиции кафедры этнографии и музееведения Омского государственного университета им. Ф. М. Достоевского. В результате проведенного полевого исследования было выяснено, что этнический состав деревни полностью поменялся. Современные жители Гриневичей считают себя русскими, но знают, что раньше здесь проживали поляки и охотно показывают место, где раньше располагался костел. О первоначальном населении Гриневичей напоминает польское кладбище, расположенное у въезда в деревню [32, с. 432–436]. В качестве потомков поляков были названы семьи Зеленко и Сайковских, т. е. тех, кто переехал в 1950-х и 1970-х гг. соответственно. Но информанты из этих семей называли себя русскими, с осторожностью говоря о своих польских корнях.

На этом фоне экзотично выглядит идентификация польского населения деревни Тынгизы (современный Кыштовский район Новосибирской области), основанной в 1901 г. выходцами из западных губерний России. По материалам советской переписи 1926 г. это поселение состояло из 49 дворов, в которых проживало 273 человека обоего пола [4, с. 264]; преобладающей в д. Тынгизе национальностью были указаны барабинцы – одна из этнических групп сибирских татар. Однако, как заявляли уроженцы Тынгизы, в деревне никогда не проживали татары и основное население деревни составляли поляки.

По материалам похозяйственных книг, хранящихся в Муниципальном архиве села Кыштовка, к 1950 г. население деревни Тынгизы сократилось в два раза – до 27 дворов, в которых проживало 134 человека обоего пола [33, л. 1-68]. Поляки составляли 69 % населения деревни. К 1950 г. резко сократилось мужское население Тынгизы, что было связано, во-первых, с репрессиями 1937 г., в ходе которых было расстреляно 17 мужчин, а во-вторых, жители Тынгизы, родившиеся в 1910-х гг., по свидетельствам информантов, в документах «писались» русскими, но считали себя поляками, поэтому они были мобилизованы в 1941 г., хотя, по материалам других польских деревень, в первые годы Великой Отечественной войны мужчин-поляков на фронт не забирали.

Религиозные нужды тынгизинцев обслуживал приезжий католический священник, который в 1920-х гг. навещал поляков, проживающих в деревнях Тынгиза, Пахомовка и Гавриловка. В отсутствии ксендза детей крестили «бабки», которые сперва «обрызгивали», а затем купали ребенка. Наших информантов, родившихся в начале 1940-х гг., родители научили молиться по-польски, но в быту польский язык не употреблялся, поэтому смысл молитв информантам непонятен. В связи с незнанием жителями Тынгизы польского языка, население соседней деревни Колбаса считает их белорусами. Однако в традиционной культуре четко видно различие между белорусами деревни Колбасы и поляками деревни Тынгизы. Например, в отличие от кладбища Колбасы, на тынгизинском кладбище имеется общее молельное место в виде большого деревянного креста с распятием, украшенным полотенцами и искусственными цветами (общее молельное место располагалось на кладбище польской деревни Гриневичи).

Несмотря на идентификационные предложения властей, начиная с 1930-х гг. польское население в рассмотренных случаях предпочитает называть себя русскими. Таким образом, предложенный властями вариант идентификации с белорусами и литовцами (не говоря уже о барабинцах) поляками отвергается, в пользу титульной, и более безопасной в политическом плане, национальности.

* * *

В начале 1920 г. при отделе народного образования исполнительного комитета Омского губернского совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов создается подотдел просвещения национальных меньшинств (нацменов), который состоял из семи секций: киргизо-татарской, украинской, немецкой, латышской, эстонской, польской и еврейской [34, л. 38 об.]. Чтобы определить фронт просветительских работ сотрудники этого подотдела были вынуждены собирать по крупицам информацию, пользуясь непроверенными источниками, о количестве в губернии соответствующих секциям национальностей. В результате, «по приблизительным данным», как было сказано в «Докладе о состоянии просвещения национальных меньшинств… с 1 августа 1920 г. по 1 июня 1921 г.», в Омской губернии поляков насчитывалось 31 700 человек [34, л. 38]. Цифра была явно завышена, в последующих отчетах подотдела просвещения национальных меньшинств за 1921 г. количество поляков в губернии оценивалось в 11 000 человек [34, л. 76]. Однако, и эти данные, как отмечали чиновники наробраза, «лишь приблизительные». Постоянные оговорки о приблизительности статистических данных по национальному составу Омской губернии связаны с провалом первой советской переписи населения 1920 г., чьи результаты так и не были обнародованы.

В соответствии с национальной политикой советской власти, представители одной национальной группы должны быть организованы в национальные сельсоветы. Однако к 1927 г. в северных районах Омской губернии – Тарском округе – где проживало 2166 поляков, не было организовано ни одного польского национального сельсовета [35, л. 3]. В то же время в Тарском округе насчитывалось 2093 эстонца, 1943 латыша, 364 финна, для которых в округе было создано три латышских национальных сельсовета, два эстонских и один финский. Судьбу поляков в Тарском округе разделили чуваши, которых насчитывалось чуть больше – 2923 человека, – но которые также не имели собственных национальных хозяйственно-административных объединений [35, л. 3]. Отсутствие польских сельских советов можно было бы объяснить дисперсным расселением поляков в Тарском округе, о котором позаботились еще имперские власти, считавшие польский этнос политически неблагонадежным, если бы не противоречивший этому ранее приведенный пример деревни Гриневичи.

Сравнивая два статистических источника – сведения о национальных меньшинствах Тарского округа, составленные в окружном центре в городе Таре и характеризующие ситуацию на 1 января 1926 г., и официальные материалы переписи 1926 г., опубликованные в виде таблиц в 1928 г., – можно выявить приёмы, при помощи которых количество белорусов в Тарском регионе было увеличено в 3 раза. Одним из таких приёмов стало приписывание населения ряда посёлков, имеющих смешанный польско-белорусский состав, с превалированием польской составляющей, к белорусам. Так в посёлках Коршуновка и Минск-Дворянский по итоговым материалам переписи 1926 г. проживало преимущественно белорусское население, хотя по сведениям окружных властей основное население этих поселков составляли поляки. Для записи поляков в белорусы большое значение придавалось месту выхода польских переселенцев: поляки, переселившиеся из Минской и Гродненской губерний, имели больше шансов быть записанными белорусами, т. к. эти губернии вошли в состав образовавшейся в 1918 г. БССР. К примеру, поляков, переселившихся из Варшавской, Виленской, Ковенской, Люблинской, Плоцкой и Радомской губерний, и составлявших большинство населения посёлка Десподзиновского в Баженовской волости Тюкалинского округа, никто в белорусы не записывал [36, с. 126].

Таким образом, группы западного населения России, связанные с политическими процессами в Польше и преследуемые властями, в Сибири стремились к изоляции и сплоченности, но из-за малочисленности отгородиться от окружающей инокультурной среды не смогли. В конце XIX в. увеличился поток переселенцев из западно-российских губерний, в результате чего удалось воссоздать такую же социокультурную ситуацию, как на родине, где высоким социальным статусом обладали дворяне-католики. Чиншевая шляхта, вне зависимости от путей попадания в Сибирь, в конце XIX в. получила возможность поддерживать польскую идентичность за счет соседствующего привычного белорусскоязычного крестьянства. В 1920-х гг., в ситуации, когда Польша стала проводить антисоветскую политику, принадлежность к польскому этносу становится опасной и, с одной стороны, сибирские власти изыскивают способы занизить численность поляков в регионе, с другой стороны, с 1930-х гг. само население, спасаясь от репрессий, меняет свою прежнюю этническую принадлежность на русскую национальность. При этом, предложенный властями вариант идентификации с белорусским населением поляками отвергается, т. к. белорусскость ассоциировалась с низким социальным статусом.

ЛИТЕРАТУРА:

1. РГИА. Ф. 91. Оп. 1. Д. 150.

2. Патканов С. К. Статистические данные, показывающие племенной состав населения Сибири, язык и роды инородцев (на основании данных специальной разработки материалов переписи 1897 г.). – СПб.: Тип. «Ш. Буссель», 1911. – Т. II. – 578 с.

3. ГБУТО ГАТ. Ф. 417. Оп. 2. Д. 2820.

4. Список населенных мест Сибирского края. – Т. I. – Новосибирск: [б. и.], 1928. – 831 с.

5. ГИАОО. Ф. 2200. Оп. 1. Д. 10.

6. МАЭ ОмГУ им. Ф.М. Достоевского. Ф. I. П. 163-7.

7. ГИАОО. Ф. 183. Оп. 5. Д. 9.

8. ГБУТО ГАТ. Ф. 417. Оп. 2. Д. 1961.

9. Голошубин И. Справочная книга Омской епархии. – Омск: тип. «Иртыш», 1914. – 1250 с.

10. МАЭ ОмГУ им. Ф.М. Достоевского. Ф. I. П. 2002-5.

11. ГИАОО. Ф. 183. Оп. 5. Д. 9.

12. ТФ ГИАОО. Ф. 60. Оп. 1. Д. 21.

13. РГИА. Ф. 391. Оп. 2. Д. 1035.

14. ГБУТО ГАТ. Ф. 417. Оп. 2. Д. 2405.

15. Борисёнок Ю. А. Белорусско-русское пограничье в условиях Российской империи (вторая половина XVIII – первая половина XIX вв.) // Вопросы истории. – 2003. – № 3. – С. 116–122.

16. Викс Т. Р. «Мы» или «они»? Белорусы и официальная Россия, 18631914 гг. // Российская империя в зарубежной историографии. Работы последних лет: Антология. – М.: Новое изд-во, 2005. – С. 589–610.

17. Мулина С. А. Мелкопоместная шляхта Минской губернии в Тарской ссылке // Вагановские чтения: материалы IX регион. науч. – практ. конф., посвящ. 425-летию г. Тары. – Омск: оОо «Амфора», 2018. – С. 317–322.

18. НИАБ в Гродно. Ф. 3. Оп. 1. Д. 43.

19. ТФ ГИАОО. Ф. 719. Оп. 1. Д. 1.

20. ГИАОО. Ф. 16. Оп. 13. Д. 72.

21. ГИАОО. Ф. 16. Оп. 13. Д. 64.

22. Инструкция к составлению племенных карт, издаваемых комиссиею по изучению племенного состава населения России. – Пг.: Б. и., 1917. – 23 с.

23. Крих А. А. Судьба минских дворян в Сибири: смена этнической идентичности // Омский научный вестник. – 2006. – № 6 (41). – С. 10–13.

24. ГБУТО ГАТ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 409.

25. Леончик С. В. К вопросу о переселении крестьян Люблинской губернии в Тобольскую губернию в начале XX века // Сибирская деревня: история, современное состояние, перспективы развития: сб. науч. тр. – Омск: Омскбланкиздат, 2010. – Ч. 2. – С. 389–397.

26. Титова Т. Г. К истории католической церкви в Тобольской губернии (середина XIX – начало XX в.) // Словцовские чтения – 99: Тез. докл. и сообщ. научно-практич. конф. – Тюмень: [б. и.], 1999. – С. 123–125.

27. ТФ ГИАОО. Ф. 112. Оп. 1. Д. 974.

28. ГИАОО. Ф. 2037. Оп. 1. Д. 15.

29. ГИАОО. Ф. 2118. Оп. 1. Д. 23.

30. ТФ ГИАОО. Ф. 512. Оп. 3. Д. 194.

31. ТФ ГИАОО. Ф. 512. Оп. 3. Д. 77.

32. Бережнова М. Л., Крих А. А. Гриневичи: польское кладбище «русской» деревни // Сибирская деревня: история, современное состояние, перспективы развития: сб. науч. тр. в 3-х ч. – Омск: изд-во «Омскбланкиздат», 2010. – Ч. II. – С. 432–436.

33. Отдел архивной службы администрации Кыштовского района Новосибирской области. Ф. 18. Оп. 3. Д. 21.

34. ГИАОО. Ф. 318. Оп. 1. Д. 1133.

35. ТФ ГИАОО. Ф. 112. Оп. 1. Д. 974.

36. Крих А. А. Белорусизация в Тарском Прииртышье: механизмы учета населения и этнографическая «реальность» // Этнография Алтая и сопредельных территорий: мат-лы междунар. науч. конф., посвящ. 25-летию центра устной истории и этнографии лаборатории исторического краеведения Алтайского гос. пед. ун-та. Вып. 9. – Барнаул: АлтГУ, 2015. – С. 124–128.

Anna Krikh

ETHNO-SOCIAL IDENTITY AND IDENTIFICATION OF THE POLISH POPULATION IN WESTERN SIBERIA (LATE XIX – FIRST THIRD OF THE XX CENTURY)

Summary: This article examines the process of ethnic identification of Poles in Western Siberia using the example of accounting and classification of the population by the authorities in the materials of nationwide population censuses in 1897 and 1926. Identification did not always coincide with the ethnic identity of groups recognized by authorities and other agents. The ethnic identity of the Polish population is recorded in the materials of the current count of the population on the ground, for example, books of economic importance, and is reflected in field ethnographic materials collected by the author at the beginning of the 21st century.

Key words: Poles, exiles, immigrants, gentry, peasants, ethnic identity and identification, Western Siberia.

Krikh Anna Alexeyevna – Candidate of Historical sciences, Assosiate Professor of the Department of Ethnology, Anthropology, Archeology and Museology of Dostoevsky Omsk State University (Omsk, Russia). E-mail: krikh_ aa@mail.ru

Польские беженцы в Сибири в годы Первой мировой войны: рассуждения о степени разработанности проблемы

Дариуш Тарасюк

Аннотация: Польское беженство в России в годы Первой мировой войны стало предметом большего интереса польских и российских исследователей в конце XX века. Несмотря на то, что судьбы беженцев в России становятся нам все более известны, до сих пор мы относительно мало знаем о тех, кто оказался в Сибири. Важнейшие работы на данную тему были созданы Мареком Мондзиком, Мариушем Коженевским, Ираидой Нам и Леонидом Островским. Множество сюжетов, однако, пока не дождались отдельных монографий, основанных на архивном материале и исследовательской литературе.

Ключевые слова: польские беженцы, Первая мировая война, Сибирь.

Постановка проблемы

В годы Первой мировой войны в глубине России оказалось несколько миллионов поляков. Это были не только солдаты, завербованные на службу в российскую армию, и военнопленные польского происхождения. По большей части не по своей воле в России оказалось более миллиона гражданских лиц, проживавших постоянно в Царстве Польском, Галиции, а также в так называемых Восточных кресах Первой Речи Посполитой, то есть происходивших с территорий, занятых в результате военных действий немецкими и австро-венгерскими войсками. В числе оказавшихся в России были гражданские пленные, то есть граждане государств, с которыми Россия находилась в состоянии войны; эвакуированные российскими властями служащие, работники предприятий, пациенты больниц и т. д. Преобладающую группу составляли беженцы, принужденные оставить родные края отступающей российской армией в 1915 году. Каждая из перечисленных групп имела свой правовой статус, а в силу этого и различные условия пребывания в России, посему любая из них может являться отдельным предметом научных изысканий.

В существующей на сегодняшний день исследовательской литературе наибольшее внимание после польских солдат было уделено беженцам. В последние годы среди польских и российских ученых возрастает интерес к проблеме польского беженства в России. В числе исследователей, обращающихся к данной проблематике, есть также и те, которые описывают судьбы беженцев, оказавшихся в Сибири.

Польские исследования

Первые опубликованные сведения о польских беженцах в Сибири появились уже в годы Первой мировой войны, в первую очередь в статьях, вышедших в польской прессе, издаваемой в то время в России, в частности, в «Знамени» (Sztandar), «Польском костре» (Ognisko Polskie) и «Польском эхе» (Echo Polskie). Через некоторое время появились также журналы, издаваемые в сибирских центрах, например, в современном Новосибирске в 1916 году начали издавать «Голос Сибири» (Głos Syberii). Первыми сводными данными о деятельности польских организаций по оказанию помощи в Сибири можно считать тексты, содержащиеся в календарях, издаваемых Центральным обывательским (гражданским) комитетом губерний Царства Польского в России [1, 2].

С некоторым удивлением можно констатировать, что в межвоенный период, несмотря на большой интерес историков к Первой мировой войне, в том числе к деятельности (в первую очередь, военной) поляков в России, вопросы, связанные с судьбами польского беженства в российском государстве оказались на обочине главного направления научных изыскания. Лишь в 1931 году появилась первая публикация, посвященная этой проблеме – Поляки в Туркестане в период первой мировой войны [3]. Наиважнейшим исследованием, в котором была комплексно рассмотренная тема беженства поляков в годы Первой мировой войны, была изданная годом позднее работа Владислава Грабского и Антония Жабко-Потоповича Общественна помощь во время войны (Ratownictwo społeczne w czasie wojny) [1]. Во втором её разделе, носящем название Общественная помощь среди изгнанников и беженцев на восток от линии позиционных российско-немецко-австрийских боев авторы описали акцию поддержки, проводимую в России польскими организациями по оказанию помощи [4, с. 55–111]. В этой работе содержатся отдельные сведения о польских беженцах в Сибири. Со страниц исследования мы узнаем, что благодаря деятельности Центрального обывательского комитета, имевшего цель не допустить перемещение изгнанников далеко от линии фронта, восточнее Урала оказались только 10 955 беженцев. Кроме того авторы сообщают, что в 1916 году в Сибири функционировали 14 отделов Польского товарищества помощи жертвам войны, насчитывавших 617 членов, а также, что под опекой Центрального обывательского комитета находилось 2593 беженца, в их числе 1260 объединенных в 4 партии (группы), которыми занимались 4 инструктора и 7 сотрудников аппарата управления [4, с. 64, 71, 85].

Польские историки снова проявили интерес к беженцам Первой мировой войны лишь после 1956 г., когда стал возможен доступ польских исследователей к российским архивам. Уже в 1967 г. Валентина Найдус опубликовала статью под многообещающим заголовком Польские беженцы в России в 1917–1919 гг. (Uchodźcy polscy w Rosji w latach 1917–1919) [5]. Ее содержание, однако, по сути, не соответствовало названию. Несмотря на то, что автор под беженцами подразумевала лиц, оказавшихся в России в результате «массовой эвакуации населения отступающей царской армией», однако подавляющую часть текста она посвятила рабочим, эвакуированным с предприятиями, и демобилизованным после Февральской революции солдатам, а также их революционной деятельности. Фактически лица, которых действительно можно считать беженцами, выпали из поля рассмотрения автора [5, s. 24–40].

Подробнее проблему беженства Валентина Найдус затронула лишь в вышедшей в 1967 г. монографии Поляки в революции 1917 г. (Polacy w rewolucji 1917 roku) [6]. Эта работа, посвящённая в первую очередь деятельности польских социалистов в 1917 г., начинается разделами Дорогою беженца (Uchodźczym szlakiem) [6, c. 5-53] и На чужбине (Na obczyźnie) [6, c. 54–97]. Это было фактически первое в историографии комплексное, основанное на архивном материале, воспоминаниях и публикациях в прессе исследование широко понимаемого польского беженства, ибо под беженцами автор понимала всех польских гражданских лиц, оказавшихся в 1914–1915 гг. в России. Необходимо подчеркнуть, что Валентина Найдус не ограничилась пропагандистским обоснованием стремлений беженцев к социализму, но представила также деятельность в России польских организация по оказанию помощи. К достоинствам публикации относится, кроме прочего, и приведение статистики местопребывания беженцев в изгнании. Первый раз в исследовательской литературе были опубликованы данные о размещении польских беженцев в Сибири, их Валентина Найдус проиллюстрировала на карте размещения польских беженцев в Сибири в 1917 г. [6, с. 49], а таже в таблицах с информаций о численности беженцев в отдельных губерниях / округах России [6, с. 51–53]. В меньшей степени судьбы польских беженцев были предметом интереса упомянутого автора в её следующей монографии Польские левые в стране Советов (Lewica polska w Kraju Rad. 1918–1920) [7]. При описании степени разработанности проблемы польского беженства внимания также заслуживает изданная в 1967 г. статья Зигмунта Лукавского Политика польских организаций в России в вопросе возвращения польских беженцев на родину (1917–1918) (Polityka polskich organizacji w Rosji w sprawie powrotu uchodźców polskich do kraju (1917–1918)), в которой, однако, проблемы, связанные с их пребыванием в России, затронуты не были [8].

В течение следующих двадцати лет проблема польского беженства в России фактически оказалась забытой. Если она и поднималась, то эпизодически, при рассмотрении иных сюжетов. Изменение произошло под конец 80-х гг. XX века, когда этим вопросом заинтересовался Марек Мондзик из Университета Марии Кюри-Склодовской в Люблине во время написания монографии о деятельности поляков на Кавказе [9]. Впоследствии, вместе с членами созданного и возглавляемого им исследовательского коллектива, в который входили Мариуш Коженевский, Дариуш Тарасюк и Кшиштоф Лятавец, Марек Мондзик опубликовал несколько десятков работ, посвященных истории поляков в Российской империи в годы Первой мировой войны, уделив особое внимание судьбам польского беженства в этот период. К наиболее важным из них, с точки зрения сибирской тематики, относятся монографии: Судьба скитальцев. Польские беженцы в Российской империи в годы Первой мировой войны, (Tułaczy los. Uchodźcy polscy w imperium rosyjskim w latach pierwszej wojny światowej) [10], Польское товарищество помощи жертвам войны в России в годы Первой мировой войны (Polskie Towarzystwo Pomocy Ofiarom wojny w Rosji w latach I wojny światowej) [11]. В этих изданиях, основанных на богатой источниковой базе (были использованы архивные материалы, хранящиеся в польских, российских, украинских, белорусских, литовских, казахстанских и грузинских архивах, многочисленные публикации в прессе, воспоминания и исследовательская литература), Марек Мондзик и его ученики всесторонне описали не только самих беженцев, но также деятельность польских организаций по оказанию помощи, функционирующих в Российской империи. Кроме того, более десятка интересных архивных документов, относящихся к пребыванию польских беженцев в Сибири, часть из которых была обнаружена в результате последних архивных изысканий в Томске и Петербурге, были опубликованы в сборнике источников Польское беженство в России в годы Первой мировой войны (Uchodźstwo polskie w Rosji w latach I wojny światowej w świetle dokumentów), подготовленном Мариушем Коженевским, Дариушем Тарасюком и Кшиштофом Лятавцем [12].

Результатом работы исследовательского коллектива Марека Мондзика является также несколько статей, полностью посвященных вопросу пребывания польских беженцев в Сибири. Необходимо здесь обратить особое внимание, в первую очередь, на две работы, опубликованные в 1998 г.: Деятельность Польского общества помощи жертвам войны в Сибири в годы Первой мировой войны (Działalność Polskiego Towarzystwa Pomocy Ofiarom Wojny na Syberii w latach I wojny światowej) авторства Марека Мондзика [13] и Деятельность Центрального обывательского комитета в Сибири (1915–1918) (Centralny Komitet Obywatelski na Syberii w latach 19151918), написанную Мариушем Коженевским [14]. Переводы обеих статей на русский язык появились в 2002 г. [15; 16]. В этом же году вышла статья Марека Мондзика и Мариуша Коженевского Римско-католическое духовенство в акции помощи польским беженцам в Сибири в годы Первой мировой войны (Duchowieństwo rzymskokatolickie w akcji pomocy uchodźcom polskim na Syberii w latach I wojny światowej) [17], а в 2007 г. Мариуш Коженевский и Дариуш Тарасюк издали текст о польских периодических изданиях в Сибири в обсуждаемый период [18].

В упомянутых выше текстах 1998-го года Марек Мондзик и Мариуш Коженевский, основываясь, в первую очередь, на детальном анализе архивных источников, хранящихся в Архиве новых актов в Варшаве, в фонде Центрального обывательского комитета в Петрограде, осуществили всестороннее исследование сюжетов, связанных с прибытием, пребыванием и отъездом польских изгнанников из Сибири. Благодаря проведенным ими изысканиям мы обладаем информацией о численности беженцев, находившихся за Уралом, организационных структурах располагавшихся там отделений Центрального обывательского комитета и Польского общества помощи жертвам войны, а также об объеме их деятельности. В заключение своей статьи Мариуш Коженевский, в частности, писал: «Присутствие ЦГК на сибирской земле оказало, несомненно, воздействие на политическую и культурную жизнь польского населения в регионе, причем как беженцев, так и проживающей здесь польской диаспоры» [16, с. 316]. В свою очередь Марек Мондзик достаточно критично оценил деятельность местных отделов Польского общества помощи жертвам войны. В заключение своей статьи он утверждал: «важнее всего было то, что поляки, заброшенные войной в этот далекий край, могли рассчитывать на помощь своих соотечественников. Помощь эта иногда предоставлялась непрофессионально […]. С другой стороны, важнее всего было желание помочь соотечественникам, которые не по собственной воле вынуждены были провести годы Первой мировой войны в изгнании, вдали от семей и родины.» [15, с. 326]. В статье же, посвященной духовенству, указанные авторы большое внимание уделили деятельности священников, направленной на удовлетворение духовных потребностей беженцев-католиков, которая приносила «положительные результаты не только в виде сохранения веры отцов подавляющим большинством беженцев, но и ее укрепления среди местных верующих, в первую очередь поляков» [17, с. 429].

Российские исследования

Широкий интерес к судьбам беженства в годы Первой мировой войны появился в России позднее, чем в Польше, а именно в конце XX в. В силу объема данной публикации мы не представляем в ней весь вклад российской историографии по этому сюжету. Это уже было ранее сделано в монографии Ирины Беловой [19, с. 39–102]. Необходимо, однако, отметить, что указанный автор не учитывала вклада польской историографии. Выделить также следует историографическую статью Натальи Суржиковой, в которой сопоставляются подходы российских и западных историков к проблеме беженства в годы Первой мировой войны [20].

В настоящей статье мы ограничимся представлением вышедших в России публикаций, непосредственно поднимающих вопросы пребывания польских беженцев в Сибири. Российским исследователем, в работах которого появились сведения о польских беженцах в Сибири, была Ираида Нам, издавшая в 2009 г. монографию Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока на историческом переломе (1917–1922 гг.) [21]. Однако беженцам посвящен только небольшой её фрагмент [21, с. 65–68]. Позднее, а именно в 2015 г., Ираида Нам опубликовала статью Польские беженцы Первой мировой войны в Сибири [22]. Эта работа была основана, в первую очередь, на источниках, находящихся в архивах Москвы, Томска и Красноярска, а также на материале прессы. Опираясь на данные материалы, было создано интересное исследование, описывающее не только акцию помощи, но, в первую очередь, вопросы, связанные с так называемой демократизацией благотворительных организаций Комиссариатом по польским национальным делам. К сожалению, скорее всего в силу того, что автор не использовала источников и исследований на польском языке, некоторые её предположения кажутся спорными. Например, сложно согласиться с утверждением, что Польское общество помощи жертвам войны было более демократической организацией, нежели Центральный обывательский комитет, поскольку больше занималось потребностями бедноты [22, с. 277].

Следует здесь также обратить внимание на то, что Ираида Нам не учла в своей публикации вышедших ранее работ Леонида Островского. Этот исследователь в 2011 г. опубликовал статью о деятельности польских организаций по оказанию помощи в Томской губернии, в которой на основе документов из Государственного архива Томской области описал деятельность общественных организаций, хотя (несмотря на заявленное в заголовке) и не всех, а только функционирующих на этой территории отделов Польского общества помощи жертвам войны [23].

Характеризуя состояние разработанности проблемы польского беженства в Сибири, особого внимания заслуживает, однако, монография Леонида Островского Поляки в Западной Сибири в конце XIX – первой четверти XX века [24]. Она представляет наиболее точную на данный момент картину проблемы. Опираясь на всеобъемлюще использованную источниковую базу и исследовательскую литературу, автор проанализировал численность беженцев на рассматриваемой территории, а также описал деятельность польских организаций по оказанию помощи. Леонид Островский, используя архивные источники, первым рассмотрел проблему реэмиграции беженцев, а также иных групп поляков с Западной Сибири после заключения Рижского договора в 1921 г. Стоит только выразить сожаление, что автор не использовал источников из польских архивов и библиотек, что однозначно повысило безусловно высокую познавательную ценность его работы.

Следующим российским исследователем, который в своих работах затрагивает проблему беженцев, является Татьяна Недзелюк, занимающаяся, прежде всего, влиянием мировоззрения католиков на их повседневную жизнь. Она выдвигает тезис, что пребывание беженцев-католиков в Сибири воздействовало на процесс формирование местных католических общин [25, 26].

Интересные документы, касающиеся конфессиональных вопросов, связанных с пребыванием беженцев в Сибири, опубликовал Василий Ханевич. Они показывают, кроме прочего, с каким беспокойством относилась местные православные иерархи к акциям по оказанию помощи беженцам католическими священниками [27].

Перспективы исследования

В существующей исследовательской литературе на данный момент вопросы, связанные с пребывание польских беженцев в Сибири, не представлены ещё во всей полноте. Необходимо обратить внимание на тот факт, что польские и российские исследователи часто пишут свои работы, опираясь на различную источниковую базу, исходя из разных перспектив. Если польские исследователи рассматривают беженцев в Сибири, прежде всего, как часть широкой проблемы польского беженства в годы Первой мировой войны, то российские историки обращаются к ним через призму изучения местной польской общины.

Осмелимся обозначить несколько направления дальнейших исследований. До сих пор мы мало знаем о влиянии пребывания беженцев на судьбы местной польской диаспоры (например, проблема изменения их национального самосознания, общественной активизации). Также не хватает исследований отношений польских беженцев с представителями иных национальностей, живущих в Сибири. Мы до сих пор не обладаем сведениями о деятельности всех отделов Польского общества помощи жертвам войны на указанной территории. Появляется также возможность изучения общественной структуры, происхождения и так называемого естественного движения беженцев, основанного на анализе записей метрических книг римско-католических приходов за Уралом. Мы все ещё мало знаем о реэмиграции беженцев из Сибири на родину. Как кажется, только после разработки указанных вопросов, станет возможным появление исчерпывающей монографии, посвященной судьбам польского беженства в Сибири в годы Первой мировой войны.

Перевод с польского: Н. В. Пуминова-Амброзяк (РГГУ)

ЛИТЕРАТУРА:

1. Kalendarz Polski. Rocznik wychodźstwa polskiego w Rosyi na rok 1916. – Piotrogród, 1916.

2. Kalendarz Polski. Rocznik wychodźstwa polskiego w Rosyi na rok 1917. – Piotrogród, 1916.

3. Polacy w Turkiestanie w okresie wojny światowej: praca zbiorowa. -Warszawa: Grono b. Turkiestańczyków – Polaków, 1931. – 312 s.

4. Grabski W., Żabko-Potopowicz A. Ratownictwo społeczne w czasie wojny // Polska w czasie wielkiej wojny (1914–1918), t. 2, Historia społeczna. – Warszawa: Towarzystwo Badania Zagadnień Międzynarodowych, 1932. – S. 7-230.

5. Najdus W. Uchodźcy polscy w Rosji w latach 1917–1919 // Kwartalnik Historyczny. – T. 61. – 1957. – Nr 6. – S. 24–40.

6. Najdus W. Polacy w rewolucji 1917 roku. – Warszawa: PWN, 1967. – 377 s.

7. Najdus W. Lewica polska w Kraju Rad. 1918–1920. – Warszawa: PWN, 1971. – 461 s.

8. Łukawski Z. Polityka polskich organizacji w Rosji w sprawie powrotu uchodźców polskich do kraju (1917–1918) // Kwartalnik Historyczny. – T. 74. 1967. – Z. 3. – S. 627–641.

9. Mądzik M. Działalność społeczno-kulturalna i polityczna Polaków w Gruzji na przełomie XIX i XX wieku. – Lublin: Wyd-wo Uniwersytetu Marii Curie-Skłodowskiej, 1987. -249 s.

10. Korzeniowski M., Mądzik M., Tarasiuk D. Tułaczy los. Uchodźcy polscy w imperium rosyjskim w latach pierwszej wojny światowej. – Lublin: Wyd-wo Uniwersytetu Marii Curie-Skłodowskiej, 2007. – 238 s.

11. Mądzik M. Polskie Towarzystwo Pomocy Ofiarom wojny w Rosji w latach I wojny światowej. – Lublin: Wyd-wo Uniwersytetu Marii Curie-Skłodowskiej, 2011. – 231 s.

12. Uchodźstwo polskie w Rosji w latach I wojny światowej w świetle dokumentów / wstęp, wybór i opracowanie M. Korzeniowski, K. Latawiec, D. Tarasiuk. – Lublin: Wyd-wo Uniwersytetu Marii Curie-Skłodowskiej, 2018. -948+XIV s.

13. Mądzik M. Działalność Polskiego Towarzystwa Pomocy Ofiarom Wojny na Syberii w latach I wojny światowej // Syberia w historii i kulturze narodu polskiego / red. A. Kuczyński. – Wrocław: „Silesia” Dolnośląskiego Towarzystwa. Społeczno-Kulturalnego, 1998. – S. 302–311.

14. Korzeniowski M. Centralny Komitet Obywatelski na Syberii w latach 1915–1918 // Syberia w historii i kulturze narodu polskiego / red. A. Kuczyński. -Wrocław: „Silesia” Dolnośląskiego Towarzystwa. Społeczno-Kulturalnego, 1998. – S. 288–301.

15. Мондзик М. Деятельность Польского общества помощи жертвам войны в Сибири в годы Первой мировой войны // Сибирь в истории и культуре польского народа / ред. П. Романов. – Москва: Ладомир, 2002. -С. 317–326.

16. Коженевский М. Деятельность Центрального гражданского комитета в Сибири (1915–1918) // Сибирь в истории и культуре польского народа / ред. П. Романов. – Москва: Ладомир, 2002. – С. 299–316.

17. Korzeniowski M., Mądzik M. Duchowieństwo rzymskokatolickie w akcji pomocy uchodźcom polskim na Syberii w latach I wojny światowej // Kościół katolicki na Syberii. Historia. Współczesność. Przeszłość / red. A. Kuczyński. -Wrocław: „Silesia” Dolnośląskiego Towarzystwa. Społeczno-Kulturalnego, 2002. – S. 413–430.

18. Korzeniowski M., Tarasiuk D. „Głos Syberii”. Przyczynek do dziejów prasy polskiej na Syberii w latach 1916–1921 // Polacy w nauce, gospodarce i administracji na Syberii w XIX i na początku XX wieku. – Wrocław: „Silesia” Dolnośląskiego Towarzystwa. Społeczno-Kulturalnego, 2007. – S. 461–473.

19. Белова И. Б. Вынужденные мигранты: беженцы и военнопленные Первой мировой войны в России. 1914–1925 гг. – Москва: АИРО-XXI, 2014. -481 c.

20. Суржикова Н. В., Михалев Н. А., Пьянков С. А. Российское беженство 1914–1922 гг. в контекстах новейших отечественной и зарубежной историографий // Вестник Пермского университета. Сер. История. – 2012. – № 3 (20). – C. 140–152.

21. Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока на историческом переломе (1917–1922 гг.). – Томск: Изд-во Томского ун-та, 2009. – 500 c.

22. Нам И. В. Польские беженцы Первой мировой войны в Сибири // Польские ссыльные в Сибири во второй половине XVIII – начале XX века в восприятии российской администрации, переселенцев и коренных народов Сибири. Сборник научных трудов. – Омск: Полиграфический центр КАН, 2015. – С. 274–284.

23. Островский Л. К. Деятельность польских общественных организаций Томской губернии по оказанию помощи беженцам Первой мировой войны (1914–1918 годы) // Вестник Новосибирского Государственного Университета. Серия: История, Филология". – Т. 10. – 2011. – № 1. – С. 74–78.

24. Островский Л. К. Поляки в Западной Сибири в конце XIX – первой четверти XX века. – Новосибирск: НГАСУ (Сибрин), 2016. – 808 с.

25. Недзелюк Т. Г. Формирование конфессионального сообщества католиков Сибири в 1830–1917 гг. // Вестник археологии, антропологии и этнографии. – 2014. – № 2 (25). – С. 117–114.

26. Недзелюк Т. Г. Конфессиональное сообщество католиков Сибири: влияние мировоззрения на повседневную жизнь (1830–1917 гг.). – Новосибирск: Российская акад. нар. хоз-ва и гос. службы при Президенте Российской Федерации, 2016. – 344 с.

27. Ханевич В. А. Католики в Кузбассе (XVII–XX вв.): очерк истории, материалы и документы. – Кемерово: [б. и.], 2009. – 347 с.

Dariusz Tarasiuk

POLISH REFUGEES IN SIBERIA DURING THE FIRST WORLD WAR: CONSIDERATIONS ON THE DEGREE OF ELABORATION OF THE PROBLEM

Summary: The collective experience of Polish refugees in Russia during World War I largely fell within the scope of interest of Polish and Russian historians near the end of the 20th century. And, although the fate of Polish exiles in Russia is now increasingly well known, we still know relatively little about what became of those who ended up in Siberia. The most important works covering this subject so far are by Marek Mądzik, Mariusz Korzeniowski, Iraida Nam and Leonid Ostrowski. However, many of its aspects deserve a monographic study based on archival and printed sources and scholarly literature

Key words: Polish refugees, World War I, Siberia.

Tarasiuk Dariusz – Doctor hab., Professor at the Institute of History of the Marie Curie-Sklodowska University (Lublin, Poland). E-mail: dariusz.tarasiuk@ poczta.umcs.lublin.pl

Польские военнопленные в Сибири. Условия выживания в плену (1914–1922 годы)

Леонид Островский

Аннотация: В статье речь идет об условиях пребывания в Сибири польских военнопленных в годы Первой мировой войны. Рассматривается проблема численности и состава польских военнопленных в Сибири. Особое внимание уделено материальному положению и использованию труда пленных в промышленности, сельском хозяйстве и сфере обслуживания.

Ключевые слова: польские военнопленные, Сибирь, численность, состав, материальное положение.

В статье рассматриваются проблемы, связанные с условиями выживания военнопленных в Западной Сибири в годы Первой мировой войны. Объектом исследования являются военнопленные Первой мировой войны, их численность, состав, размещение по территории Сибири, участие пленных поляков в хозяйственной, общественной, политической и культурной жизни края.

С 1990-х гг. отечественные историки начали углубленное изучение истории этнических диаспор Сибири. Проблемы общественной и политической деятельности поляков в период 1917–1920 гг., история организации польских военных в Сибири нашли отражение в работах Ирины Владимировны Нам [1; 2]. Положение польских военнопленных и их связи с польской общиной в Курганском уезде Тобольской губернии рассматривается в работах Анны Сергеевны Жаровой [3, с. 21].

Изучение истории польских военных формирований в Сибири в период Гражданской войны в России активизировалось в последние годы в Польше. В работах Яна Висьневского [4, с. 421], Вальдемара Резмера [5], Дариуша Радзивилловича [6] и других авторов рассматриваются разные аспекты истории 5-й польской дивизии, пребывания польских военнопленных в Сибири. В публикациях названных исследователей освещается история формирования польских военных частей в Сибири, участие польских отрядов в подавлении партизанского движения, взаимоотношения поляков с местным населением.

Целью данного исследования является конкретно-историческая характеристика военнопленных-поляков в Сибири 1914–1922 гг. Достижение этой цели подразумевает решение следующих задач: 1) выявить численность и состав военнопленных-поляков на территории Сибири; 2) определить степень и формы участия военнопленных в хозяйственной жизни края и их материальное положение; 3) изучить формы консолидации польских военнопленных в Сибири; 4) показать связи военнопленных с польскими общинами в Сибири и участие в общественной жизни края; 5) оценить роль римско-католического костела в жизни польских военнопленных в Сибири.

Основу источниковой базы исследования составляют документы центральных и региональных архивохранилищ. Важным источником по истории национальных меньшинств в Сибири, в том числе поляков, является периодическая печать, которая важна, как информационный источник. Из источников личного происхождения в работе использована мемуарная литература, воспоминания поляков, которые попали в плен в годы Первой мировой войны.

С началом Первой мировой войны изменился состав польского населения, прибывавшего в Сибирь. До минимума сокращается аграрное и «промышленное» переселение в Сибирь. Появляются новые формы миграции: беженцы, выселенцы из прифронтовых районов, военнопленные. Исследователи справедливо называют миграции этих лет насильственными, поскольку среди поляков, прибывших в Сибирь с 1914 года, преобладали не добровольные переселенцы, а те, кто был отправлен в Сибирь принудительно [3, с. 21].

В Сибирь военнопленные стали прибывать с начала сентября 1914 г. Всего к лету 1915 г. в Омском военном округе оказалось около 150 тысяч пленных. Зимой 1915–1916 гг. в Сибири и на Дальнем Востоке насчитывалось 240 950 пленных [7, стб. 517]. По данным французских источников, в конце 1917 г. в Сибири находилось 22 329 военнопленных поляков, которые пребывали в лагерях для военнопленных в Тюмени, Омске, Новониколаевске, Красноярске, Никольске-Уссурийском и Спасске [4, с. 426].

Польские историки считают, что к концу войны в восточных губерниях России и Сибири численность поляков возросла до 200–300 тысяч человек, среди них находились беженцы, польские солдаты из русской армии и освободившиеся из лагерей польские солдаты из немецкой и австро-венгерской армий, которых насчитывалось 50 тысяч человек [8, с. 218]. Радзивиллович приводит данные о 400 тыс. поляков, проживавших в восточных губерниях России, Сибири и на Дальнем Востоке, из них 40 тыс. составляли военнопленные, в основном из армии Австро-Венгрии [9, с. 14].

По сведениям Сибирского бюро ЦК ВКП (б), в Сибири ко времени окончания Первой мировой войны проживало до 300 тыс. поляков. Из них: 80 тыс. – крестьяне колонисты, «переселенцы 1900–1912 гг.»; 30 тыс. – военнопленные «польской армии» с семьями; 70 тыс. – беженцы и военнопленные Первой мировой войны; 120 тыс. – эмигранты (служащие, рабочие). Данные цифры примерные, и Сибирское бюро ЦК ВКП (б) приводило их, основываясь на информации, которую получало от местных властей.

Русское командование в начале Первой мировой войны приняло решения, направленные на облегчение участи военнопленных славян, эльзасцев, румын и итальянцев. Томский уездный воинский начальник в приказе от 26 октября 1914 г. разрешил смягчить режим их содержания. Нижним чинам разрешались отлучки в город без конвоя. Пленных славян разрешалось освобождать от принудительных работ, и они получали право наниматься на казенные, общественные и частные работы по соглашению с работодателями. Пленным офицерам разрешалось ходить без конвоя до 9 часов вечера. Однако при отпуске пленных славян на работы они не могли проживать у нанимателей, поскольку сохранялось требование обязательного проживания в казармах.

В марте 1915 г. в Тобольск поступила депеша министра внутренних дел Николая Алексеевича Маклакова, в ней говорилось, что военнообязанным славянам, подданным воюющих с Россией держав, предоставлялось облегчение участи. Лицам славянской национальности разрешалось повсеместное жительство за исключением местностей, включенных в театр военных действий и находящихся на военном положении [10, л. 26]. Летом 1915 г. основная часть пленных, преимущественно славян, была переведена властями в сельскую местность и расквартирована в деревнях и казачьих станицах, но казарм для пленных по-прежнему не хватало. Выходом было строительство концентрационных лагерей. Всего в России в 1917 г. насчитывалось более 400 лагерей, в том числе 28 – в Омском военном округе [11, с. 143].

Во время войны по всей России возникла острая нехватка рабочих рук, что привело к использованию труда военнопленных в разных областях: городском и сельском хозяйстве, лесничествах, в промышленности. 28 февраля 1915 г. Николай II утвердил правила об отпуске военнопленных на сельскохозяйственные работы, а 22 апреля 1915 г. правительством было утверждено положение об отпуске военнопленных на лесные, гидротехнические, мелиоративные и иные виды работ [12, с. 208; 13, с. 208, 289]. Для распределения пленных на работы в Томской губернии 4 февраля 1916 г. вышло приказание, по которому всех пленных нижних чинов необходимо было разделить по национальностям и установить среди них количество трудоспособных и нетрудоспособных [14, л. 1–3 об.].

Половина всех пленных в Западной Сибири была размещена в сельской местности, а количество пленных, помогавших убирать хлеб русским крестьянам, исчислялось десятками тысяч [11, с. 146]. В 1917 году желание распоряжаться распределением пленных на сельскохозяйственные работы изъявили вновь образованные местные земельные комитеты. Проект организации подобных комитетов подготовил Западно-Сибирский Совет крестьянских депутатов летом 1917 г. В компетенцию земельных комитетов входило распределение военнопленных по хозяйствам крестьян для помощи в полевых работах [15, с. 144–145]. Военнопленные работали в хозяйствах, которые испытывали острую нужду в рабочих руках. Некоторые из военнопленных сумели организовать свое самостоятельное хозяйство. Так, Иван Небельский вел собственное крестьянское хозяйство в деревне Пихтовка Баксинской волости Новониколаевского уезда [16, л. 19].

Поляки, проживавшие в Сибири и являвшиеся владельцами крупных и мелких предприятий, стремились оказать помощь и поддержку своим соотечественникам, оказавшимся в плену. В частности, помогали с устройством на работу. В начале XX в. в Томске существовала строительная фирма инженеров Цезария Любинского и Эдварда Векера. В годы Первой мировой войны на данном предприятии работали польские военнопленные.

Солдаты и офицеры, находившиеся в плену, могли исповедовать свою веру. По приказу Томского уездного воинского начальника от 12 июня 1915 г. военнопленные славяне увольнялись в церкви и костелы, но обязательно в составе команд, и после богослужения команды должны были возвратиться обратно в казармы. По следующему приказу от 21 сентября 1915 г. военнопленных разрешалось увольнять в церкви и костелы по воскресеньям и праздничным дням с 8 до 10 часов утра [14, л. 71, 130 об.].

По сообщению Томского уездного воинского начальника в Управление начальника Омской местной бригады от 22 ноября 1916 г. военнопленные священнослужители Ломницкий и Выметаль посещали пленных в лагерях и частных домах. Как утверждало военное начальство, пленные никогда не лишались духовной помощи [17, л. 226].

Военнопленные имели право на получение писем, посылок и денежных переводов от знакомых и родственников. Переписка пленных подвергалась цензуре, которую осуществляла Военно-цензурная комиссия Омского военного округа. Цензоры прочитывали международные почтово-телеграфные отправления.

Тяжелые условия жизни в плену приводили к высокому уровню смертности среди военнопленных. По данным Татьяны Геннадьевны Недзелюк, в военном госпитале Омска, в течение 1914–1916 гг. от болезней и ранений умерло 1058 военнопленных католического вероисповедания [18, с. 21]. В большинстве случаев смерть наступала в результате воспаления легких, туберкулеза, брюшного и сыпного тифа. Причинами высокой смертности среди военнопленных являлись суровые климатические условия, недостаточное обеспечение обмундированием. Пленные не получали достаточного питания и проживали в антисанитарных условиях [7, с. стб. 517].

Тем не менее, в литературе высказывается противоположное мнение. Так, с точки зрения авторов коллективной монографии История и этнография немцев в Сибири, в Западной Сибири пленные не голодали, что определялось богатством края и широким привлечением пленных к участию в сельхозработах, труду в частных мастерских и на железной дороге [11, с. 145].

На наш взгляд материальное положение пленных и выживание их в плену зависело от целого ряда факторов: условий проживания в лагере, состояния здоровья пленного, возможностей дополнительного заработка. В более выгодном материальном положении находились пленные, которые владели ремеслом, а именно: плотники, кузнецы, сапожники и портные. Именно люди, владевшие данными профессиями, скорее находили дополнительный заработок. Военнопленные, которые имели образование, могли устроиться на работу в государственные учреждения. Так, выпускник университета «бухгалтер-юрист» прапорщик из Львова Бронислав Помянковский работал в городе Тара в Уездном земельном отделе заведующим финансово-учетным отделением. Унтер-офицер Генрих Фриш, имевший юридическое образование, занимал в Таре должность помощника прокурора [19, с. 56–57].

В конце XIX – начале XX вв. в связи с началом массового переселения в Сибирь и недостатком промышленных товаров в крае растет численность кустарей и ремесленников. Поляки начали активно заниматься ремеслом со второй половины XIX века, и к началу XX столетия многие из них владели в городах Сибири ремесленными мастерскими. В годы Первой мировой войны значительную группу среди ремесленников в Сибири составляли военнопленные. В Новониколаевске большая группа польских военнопленных работала в качестве сапожников. Так, военнопленный из армии Австро-Венгрии Теофиль Попович владел в городе собственной сапожной мастерской [20, л. 120; 21, л. 58]. Свою сапожную мастерскую имел в Новониколаевске военнопленный из Галиции Антон Хмицик. После изгнания колчаковцев собственные ремесленные мастерские прекращают работу. Так, если в анкете за февраль 1920 г. Хмицик называет себя владельцем мастерской, то уже в августе он является сапожником в Совете народного хозяйства города [22, л. 41–42].

Военнопленные располагали в Новониколаевске портняжными мастерскими. Иван Керонский попал в плен в 1914 г., в 1919–1920 гг. он проживал в Новониколаевске и имел собственную портняжную мастерскую [23, л. 58]. Мещанин Лодзи Станислав Мердальский в 1907 г. был сослан в Нарымский край за принадлежность к боевой организации Польской социалистической партии. Затем Мердальский проживал в Новониколаевске, где до февраля 1920 г. владел собственной слесарной мастерской [16, л. 65–67]. В его мастерской работали военнопленные поляки: Габриэль Коздран – помощником слесаря, а Владислав Сташик – чернорабочим [21, л. 78; 23, л. 155].

В Новониколаевске военнопленные трудились рабочими на заводе «Самотруд», кожевенных предприятиях, типографиях, на табачной фабрике и железной дороге. Большую роль поляки играли в развитии кооперации на территории Сибири. В 1920 г. в Новониколаевске работал «польский кооператив». Польские военнопленные Ян Баёнский и Иосиф Кноц работали в кооперативе в качестве конторщиков [23, л. 139; 24, л. 9].

Поварами в польской столовой в 1920 г. являлись военнопленные Франц Блашик, Станислав Каминский, Петр Скотник, Антон Шатковский и Иван Яцковяк [23, л. 6; 25, л. 67]. После ухода колчаковцев польскую столовую вероятнее всего закрыли, так как в анкетном листе от 13 августа 1920 г. военнопленный Качмаровский в качестве своего места службы указал Единое рабоче-крестьянское потребительское общество [23, л. 38].

Заведующим магазина польского кооператива «Дом польский» в 1920 г. являлся военнопленный Людвиг Майхрович. На родине, в Галиции, 45-летний Майхрович работал «контролером гминных управлений» [16, л. 10]. Польский кооператив «Дом польский» в 1920 г. выдавал своим служащим удостоверения личности. Подобное удостоверение получил официант столовой кооператива Иосиф Салес [21, л. 14].

Поляки, попавшие в Сибирь в качестве военнопленных, работали в Новониколаевске извозчиками. Военнопленный Александр Добжанский, родом из города Жешув, с 1915 г. находился в Новониколаевске, где работал ломовым извозчиком [26, л. 38]. Извозчиками работали сосланные в Сибирь как военнообязанные бывший музыкант Николай Долинский и учитель из Кракова Генрих Жарон [26, л. 45, 85].

Коренным образом положение пленных изменилось только после победы Февральской революции в России. С одной стороны, улучшилось материальное положение военнопленных, которое было непростым в связи с тяжелым экономическим положением в стране, с другой стороны, имели место и злоупотребления местных чиновников. По воспоминаниям одного из пленных, находившегося в лагере неподалеку от Верхнеудинска, «средства, предназначенные для пленных, исчезали без следа» [27, с. 16].

30 июня 1917 г. военный министр Временного правительства утвердил «Правила, устанавливающие особые льготы для военнопленных чехов, словаков и поляков». Военнопленным разрешался обмен письмами между лагерями, и переписка с национальными общественными организациями. Офицерам, «лицам интеллигентных профессий», инвалидам, а также «по особо уважительным случаям» предоставлялось право проживания на частных квартирах и право «заниматься всяким трудом, соответствующим их профессии и подготовке». Военнопленные славянского происхождения при условии их лояльности и взятии на поруки получили возможность вступать в брак с гражданками России. В местах содержания пленных медицинский надзор должен был обеспечиваться медицинскими специалистами. Пленным предоставлено право получения книг, газет и журналов на польском языке. Польские пленные получили право беспрепятственно посещать богослужения, разрешался допуск духовных лиц в лагеря. Пленные получили право на создание касс взаимопомощи. С согласия командующего войсками округа военнопленным разрешалось перемещаться с одного места на другое. Военнопленные поляки и чехи, получили льготы на проезд на транспорте. Представителям польских организаций с целью ознакомления с условиями быта и оказания пленным материальной и духовной помощи выдавались удостоверения на право посещения мест, где находились военнопленные [28, л. 2–3 об.]. Таким образом, военнопленные славяне после Февральской революции получили дополнительные права, и их положение улучшилось по сравнению с предыдущим периодом.

По приказу командующего Омского военного округа № 381, военнопленным полякам было предоставлено право на проживание на частных квартирах, и на занятие всяким трудом, соответственно их подготовке и профессии. Данные права получали те из военнопленных, которые предоставляли ручательство Центрального отдела Совета польских организаций. В каждом случае было необходимо разрешение Главного управления Генерального штаба и согласие командующего войсками.

В городах Сибири распространенным явлением становятся браки военнопленных с местными жительницами. По нашим данным, в костеле Новониколаевска за 1915–1916 гг. было совершено 26 бракосочетаний представителей польской общины, среди них браки с военнопленными не зафиксированы. За 1917 г. из 46 браков 12 (26 %) были заключены с подданными Германии и Австро-Венгрии, которые были военнопленными или военнообязанными, за 1918 г. подобные браки составили 23,6 % (31 из 131), а за 1919 г. – 40 % (61 из 151) [подсчитано по: 29, л. 83-200]. Причем среди женихов-иностранцев были не только поляки, а также чехи и венгры.

После Февральской революции началось объединение поляков, находившихся на военной службе. Важное место в это время занял вопрос о формировании в России польской армии. 24 марта 1917 г. в Петрограде был образован Союз военных поляков. В Декларации Союза говорилось, что организация стремится к объединению всех поляков, проходивших службу в Российской армии. Объединение военных поляков проходило под лозунгом национальной независимости польских земель. Союз заявлял, что всю работу он будет проводить в тесной координации с общественностью в Польше, эмиграции и всеми военными поляками в России [30, л. 197].

В Новониколаевске работало общество военнопленных поляков «Самопомощь», которое выдавало военнопленным полякам удостоверения личности [31, л. 120]. В Томске был создан Польский комитет помощи военнопленным. В состав комитета вошли польские военнопленные Я. Я. Фридлевич и Э. Г. Свентицкий, которые получили разрешение от военных властей на составление списков военнопленных поляков, нуждающихся в помощи. Союз военных поляков в Томске в 1917 г. находился в военном госпитале [32, л. 8].

После подписания Брестского мира между Германией и Советской Россией и возрождения польского государства в 1918 г. начался процесс возвращения поляков на родину. Приготовлениями к репатриации поляков на родину на рубеже 19171918 гг. занимался ряд польских организаций.

Около 80 % иностранных военнослужащих не стали оказывать поддержку ни Советской власти, ни Белому движению, а хотели поскорее вернуться на родину. 10–12 % всех военнопленных стало воевать на стороне Красной Армии и несколько меньше – на стороне Белого движения [33].

Члены комиссии польского отдела РКП (б) в Новониколаевске 27 октября 1920 г. обращали внимание на то, что поляки, «бывшие пленные империалистической войны живут в самых отрицательных условиях, гораздо хуже других национальностей…» [34, л. 27]. По данным Дариуша Радзивилловича, из 12 тыс. польских военных, выехавших из Новониколаевска в ноябре 1919 г., в лагерях оказалось не более 6 тыс. офицеров и солдат, около 2 тыс. после капитуляции смогли пробраться в Польшу, 3,5 тыс. погибли от голода и тифа. Остальные, от 1 до 1,5 тыс. человек, скрылись в лесах в районе Красноярска [6, с. 472].

Гражданская война в России препятствовала выезду поляков на родину, и массовая репатриация поляков происходила в 1921–1924 гг. Вопросами эвакуации на территории Сибири ведало Сибирское управление по эвакуации населения, полномочия которого распространялись на Омскую, Томскую, Семипалатинскую, Алтайскую, Енисейскую и Иркутскую губернии.

Соглашение о репатриации между советскими республиками и Польшей было подписано в Риге 24 февраля 1921 г. После подписания обе стороны обязывались приступить к репатриации всех заложников, гражданских пленных, интернированных, военнопленных, беженцев и эмигрантов. Репатриация являлась добровольной [35, л. 102 а]. По данным Владислава Масяжа, в рамках репатриации 1921–1923 гг. в Польшу из Сибири выехало около 27 тыс. человек, из них военнопленные составили 5572 чел. [36, с. 22]. С другой стороны, численность поляков в Сибири была гораздо больше. Так, во второй половине января 1922 г. в Омске находилось 24 702 польских беженца, в Новониколаевске – 11 280, Барнауле – 18 651, Томске – 11 177. Всего в Западной и Восточной Сибири на это время находилось 88 904 польских беженцев [37, л. 29]. На настоящее время необходимы дальнейшие исследования для уточнения приведенных выше данных о численности польских беженцев и репатриантов на территории Сибири.

Эшелоны с польскими беженцами и военнопленными прибывали на пограничные станции Негорелое, Столбцы и Здолбунов, где размещались обменные пункты, на территории которых происходила передача репатриантов польскому представителю. Среди прибывших эшелонами из Сибири с 16 июля 1921 г. по вторую половину января 1923 г. преобладающую группу составляли беженцы, численность которых составила 36 404 человека, численность военнопленных составила 5957 человек [38, л. 1-354; 39, л. 87-224].

С началом войны тысячи поляков, воевавших на стороне Германии и ее союзников, оказались в лагерях военнопленных на территории России. В сентябре 1914 г. военнопленные стали прибывать в Сибирь. Главный вопрос, который возникает с прибытием военнопленных перед местной властью и общественностью – это материальное положение пленных и удовлетворение их материальных и духовных нужд.

В положительную сторону положение военнопленных изменилось после Февральской революции 1917 г. С этого момента в России, в том числе в сибирских городах, возникают союзы и объединения польских военных. Союзы военных поляков стали основой формирования польских военных частей на территории России. Весной 1919 г. польские части, переправленные в Новониколаевск, соединились в единую 5-ю дивизию польских стрелков. История польских вооруженных формирований в Сибири позволяет сделать вывод, что события Первой мировой войны, революции в России, образования независимой Польши способствовали подъему патриотических чувств среди поляков Сибири. С другой стороны, среди поляков, как и в русском обществе в целом, углубились социальные и политические противоречия и конфликты. Польская диаспора в Сибири в условиях Гражданской войны оказалась расколотой.

ЛИТЕРАТУРА:

1. Нам И. В. Польские военные формирования в Сибири в 1917 – начале 1918 гг. // История Белой Сибири. Тезисы 4-й науч. конф. 6–7 февр. 2001. – Кемерово: Кузбассвузиздат, 2001. – С. 82–84.

2. Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока на историческом переломе (1917–1922 гг.). – Томск: Изд-во Том. ун-та, 2009. – 500 с.

3. Жарова А. С. Возникновение и развитие польской общины в Курганском уезде Тобольской губернии во второй половине XIX – начале XX в.: Автореф. дис… канд. ист. наук. – Челябинск, 2015. – 26 с.

4. Висьневский Я. Сибирь в воспоминаниях польских военнопленных и солдат (1914–1920) // Сибирская деревня: история, современное состояние, перспективы развития: сб. науч. тр.: в 3 ч. – Омск: Наука, 2012. – Ч. I. -С. 425–429.

5. Рэзмер В. Польские военнопленные в большевистском плену в Сибири в 1920–1922 гг. // Сибирско-польская история и современность: актуальные вопросы. Сборник материалов международной научной конференции. – Иркутск: Изд-во Областной юношеской библиотеки им. И. П. Уткина, 2001. – С. 127–129.

6. Radziwiłłowicz D. Polskie formacje zbrojne we Wschodniej Rosji oraz na Syberii i Dalekim Wschodzie w latach 1918–1920. – Olsztyn: Wyd-wo Uniwersytetu Warmińsko-Mazurskiego w Olsztynie, 2009. – 570 s.

7. Вегман В. Военнопленные империалистической войны // Сибирская советская энциклопедия. Т. 1. – Б. м.: ОГИЗ, 1930. – Стб. 517–521.

8. Висьневский Я. Войско Польское в Сибири во время революции и гражданской войны в России // Революционная Россия 1917 года и польский вопрос: Новые источники, новые взгляды. Сборник статей польских и российских исследователей. – М.: Институт славяноведения РАН, 2009. -С. 217–259.

9. Radziwiłłowicz D. Polskie organizacje polityczne i wojskowe we Wschodniej Rosji, na Syberii i Dalekim Wschodzie (1917–1919) // Przegląd historyczno-wojskowy. Kwartalnik. – Rok VI (LVII). – Nr 2(207). – Warszawa, 2005. – S. 13–64.

10. ГУТО ГАТ. Ф. 159. Оп. 2. Д. 115.

11. История и этнография немцев в Сибири. – Омск: Изд-во ОГИК музея, 2009. – 752 с.

12. Вопросы колонизации. – СПб, 1915. – № 17.

13. Вопросы колонизации. – СПб, 1915. – № 18.

14. ГАТО. Ф. 416. Оп. 2. Д. 2.

15. Солнцева С. А. Военнопленные в России в 1917 г. (март – октябрь) // Вопросы истории. – 2002. – № 1. – С. 144–145.

16. ГАНО. Ф. Р-1133. Оп. 1. Д. 171.

17. ГАТО. Ф. 416. Оп. 2. Д. 6.

18. Недзелюк Т. Г. Римско-католическая церковь в полиэтническом пространстве Западной Сибири 1881–1918 гг. – Новосибирск: Изд. дом «Прометей», 2009. – 218 с.

19. Носкова В. Н. Польские военнопленные Первой мировой войны в г. Таре // Проблемы изучения русско-польских культурных контактов в Тарском Прииртышье XIX–XX веков. Материалы междисциплинарного научного семинара. 28–29 августа 2008 г. – Тара: Фил. ОмГПУ в г. Таре; Омск: Сфера, 2008. – С. 54–60.

20. ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 173.

21. ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 175.

22. ГАНО. Ф. Р-1133. Оп. 1. Д. 178.

23. ГАНО. Ф. Р-1133. Оп. 1. Д. 169.

24. ГАНО. Ф. Р-1133. Оп. 1. Д. 165.

25. ГАНО. Ф. Р-1133. Оп. 1. Д. 166.

26. ГАНО. Ф. Р-1133. Оп. 1. Д. 168.

27. Smolik P. Przez lądy i oceany: (sześć lat na Dalekim Wschodzie). -Warszawa; Kraków: J. Czernecki, [1922]. – 160 s.

28. ГА РФ. Ф. Р– 5115. Оп. 1. Д. 604.

29. ГАНО. Ф. Д-156. Оп. 1. Д. 2857.

30. ГА РФ. Ф. Р– 5111. Оп. 1. Д. 29.

31. ГАНО. Ф. Р-1133. Оп. 1. Д. 173.

32. ГАТО. Ф. 416. Оп. 2. Д. 28.

33. Полторак С. Н. «Красная» и «Белая» Россия: два взгляда на проблему российского гражданства бывших военнопленных Первой мировой войны // Новый часовой. – 1996. – № 4. – С. 91–96.

34. ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 1535.

35. ГА РФ. Ф. Р-3333. Оп. 2. Д. 186.

36. Масярж В. Поляки в Восточной Сибири (1907–1947 гг.): автореферат дис… докт. ист. наук. Иркутск, 1995. 36 с.

37. ГА РФ. Ф. Р-3333. Оп. 4. Д. 703.

38. ГА РФ. Ф. Р-3333. Оп. 4. Д. 293.

39. ГА РФ. Ф. Р-3333. Оп. 4. Д. 671.

Leonid Ostrovsky

Polish war prisoners in Siberia. Conditions of survival in captivity (1914–1922)

Summary: The article deals with the existence conditions of Polish war prisoners in Siberia during the First World War. It considers the problem of Polish war prisoners' number and composition in Siberia. Particular attention is paid to the financial situation and using captive labor in industry, agriculture and the service sector.

Key words: Polish war prisoners, Siberia; number, composition, financial situation.

Ostrovsky Leonid Kazimirovich – Doctor of Historical Sciences, Professor at the Novosibirsk State University of architecture and Civil Engineering (Novosibirsk, Russia). E-mail: leo-ostrovskij@yandex.ru

Раздел II

Польские военные и гражданские институции на территории Сибири

5-я польская стрелковая дивизия – состояние исследований

Мариуш Кулик

Аннотация: В конце Первой мировой войны в России возникли национальные военные формирования, среди которых были и польские отряды. Одним из них была 5-я польская дивизия, которая сложилась в Сибири. О ней много писали в мемуарах, ей посвящались монографические исследования, которые со временем становились все более детальными. На протяжении многих лет изучение истории 5-ой польской дивизии находилось в состоянии стагнации. Новым толчком в ее исследоввании послужило издание неизвестных до сей поры воспоминаний и документов. Состояние исследований по истории 5-ой польской дивизии, называемой также Сибирской, все время меняется, что, безусловно, показывает актуальность этой темы.

Ключевые слова: 5-я польская дивизия, польские части, Сибирь.

Во время Первой мировой войны на стороне обоих враждующих союзов – Антанты и Тройственного союза – сражались польские вооруженные отряды. В ходе конфликта они развивались и складывались в более крупные военные формирования. На стороне стран Антанты действовал так называемый Пулавский легион, который со временем был преобразован в бригаду, а затем в Польскую стрелковую дивизию. В 1917 г. после Февральской революции российские власти разрешили создавать в армии национальные военные соединения. Благодаря этому появились три польских отряда, из которых только I Польский корпус был полноценной боевой единицей. Комплектование остальных так и не было завершено. Помимо польских отрядов, создаваемых на прифронтовых территориях, такого рода соединения существовали и во внутренних губерниях России. Именно тогда появилась 5-я Польская дивизия, которая на фоне других польских формирований выглядела довольно нетипично. Эту неординарность придавал ей ее личный состав, который состоял из польских солдат, выходцев с трех территорий – российской, прусской и австрийской, то есть, иными словами – из двух противоборствующих военно-политических блоков.

Обсуждение исследований, касающихся польских военных выступлений в Первой мировой войне и польских военных формирований на Востоке, проводилось уже неоднократно. Эту работу проводили как польские, так и российские исследователи, а результаты своих изысканий они представляли в монографиях, статьях, выступлениях на научных конференциях. Казалось бы, что многократное обращение к этой теме уже исчерпало возможность добавить что-то новое к уже известной информации. Однако развитие научной жизни показывает, что это мнение ошибочно. Течение времени, перемены, происходящие в мире, появление новых материалов (документов, дневников, книг) непрерывно изменяют и обогащают наши знания. Не стоит также игнорировать личности самих ученых, их заинтересованность и возможности. Разнообразие взглядов на данную проблему, традиционные, а иногда новаторские методы изучения материала дают возможность уловить новые связи, сформулировать новые выводы, которые лучше объясняют сложности исторического процесса. Иногда небольшие вроде бы детали позволяют объяснить чье-либо поведение, или даже дополнить биографию кого-либо из героев описываемых событий и, благодаря этому, мы всегда получаем более полную картину прошлого.

Исследования по истории польских вооруженных формирований, участвовавших в Первой мировой войне, невероятно обширны, но крайне неоднородны. Вышедшие публикации четко обозначили наиболее актуальные и популярные направления и темы исследований. Существуют некоторые обобщающие работы, описывающие польские вооруженные выступления во время Первой мировой войны, но все же они не исчерпывают эту обширную тему. В польской науке попытку обобщающего исследования о состоянии историографии по данному вопросу еще в прошлом веке предпринял Бенон Мицкевич. Его книга посвящена отдельным периодам историографии, а также важнейшим работам, оказавшим наибольшее влияние на других исследователей в разное время: XIX в., 1880–1918 гг., межвоенный период, Второй мировая войны, 1945–1989 гг. Среди них есть те, которые касаются истории польских вооруженных выступлений в ходе Первой мировой войны [1]. Аналогичную тематику, однако, в меньшем объеме, поскольку она касается только польской историографии по истории военных действий в 1917–1922 гг., затронул в своей работе Вальдемар Резмер. Он указал, помимо более ранней литературы, также и ту, которая появилась в Польше в последние годы. Этот труд является ценным дополнением к вышеупомянутому исследованию Бенона Мицкевича [2]. В еще более тематически-узком научном исследовании (поскольку автор рассматривает только 5-ую Польскую дивизию) состояние историографии характеризовал Дариуш Радзивиллович [3].

В польской историографии наиважнейшей работой, посвященной деятельности польских формирований в России, является труд Хенрика Багинского Польские части в России 1914–1920 гг.2 [4]. Он был написан и издан вскоре после описываемых событий их непосредственным участником. Эта основополагающая работа стала базой для множества позднейших трудов по истории польских вооруженных формирований во время Первой мировой войны.

Совокупному изучению истории польских вооруженных выступлений в ходе Первой мировой войны было посвящено несколько монографий разной степени подробности и с разными подходами к исследованию проблемы. Первые пробы были предприняты уже в межвоенный период. Это была работа Вацлава Липинского Вооруженная борьба за независимость 1905–1918 гг.2 [5]. В этом исследовании наибольшее внимание уделяется деятельности легионов Юзефа Пилсудского. При описании действий польских формирований на востоке Липинский использует уже упоминавшуюся работу Хенрика Багинского и практически не выходит за ее рамки.

В послевоенный период, вместе с политическими изменениями, произошедшими в Польше, изменился также и взгляд на польские вооруженные действия во время Первой мировой войны. На первый план было выдвинуто изучение польского вклада в борьбу с царизмом и участие в революции в России в 1917 г. В 50-е гг. XX в. было издано несколько книг по этой теме. К ведущим работам этого периода по данной тематике относится монография Леона Гросфельда Польские реакционные военные формирования в России в 1917–1919 гг. [6]. Уже само название ясно указывает на отношение автора к описываемым событиям и на оценку действий польских отрядов в это время.

Несколькими годами позднее была издана небольшая работа Яна Жепецкого Происхождение войска Второй Речи Посполитой. Эта не очень объемная, но очень ценная книга, которая предназначалась для широкого круга читателей, из-за вмешательства цензуры не была опубликована. В конечном счете она была издана Отделом пропаганды и агитации Главного политического управления Войска Польского в качестве информационного бюллетеня № 11 с пометкой – «Для служебного использования только генералами и офицерами Войска Польского». Спустя несколько десятилетий эта книга дождалась нового издания уже в нормальном виде [7]. Эта работа, скромная по объему, в краткой и сжатой форме представляет действия польских вооруженных формирований в ходе Первой мировой войны. Эта книга тем более ценна, что ее автор сам был непосредственным участником описываемых событий, а в межвоенный период и во время войны служил офицером Войска Польского.

Аналитический подход к изучению данной темы появился только в конце 70-х гг. XX в. Его воплотила работа Мечислава Вжосека Польские военные формирования во время Первой мировой войны [8], которая была переиздана несколькими десятилетиями позднее под названием Польское вооруженное выступление по время Первой мировой войны 1914–1918 гг. [9]. Эта книга, изданная в 1990 г., была рассчитана на широкий круг читателей. Несмотря на то, что в названии точно указываются хронологические рамки, в случае польских формирований в России описание охватывает и несколько последующих лет, доходя до 1920 г. Это смещение временных рамок связано с кратким описанием деятельности 5-ой Польской дивизии [9, с. 452–457]. Эта работа, основанная на архивных документах (главным образом – польских) и на научных исследованиях, до сих пор является основополагающей по данной тематике. Несмотря на то, что прошло несколько десятилетий, она все еще не устарела.

Автором новейшего, хотя уже и десятилетнего, исследования, посвященного в большой степени деятельности 5-ой Польской дивизии, является Дариуш Радзивиллович. Его работа Польские военные формирования в Восточной России, в Сибири и на Дальнем Востоке в 1918–1920 гг. [10] – это обширная монография, в которой показаны процесс создания и деятельность польских вооруженных формирований в восточной части бывшей Российской империи. Опираясь на архивные материалы (польские, российские и чешские), дневники, прессу и доступные научные исследования, автор описал трудную и трагическую историю 5-ой Польской дивизии в России. Он также упомянул о контрверсиях в оценке деятельности этого формирования. Якуб Войтковяк написал подробную рецензию на эту работу, автор же в своем ответе прояснил некоторые вопросы, поставленные рецензентом [11; 12].

Кроме уже упомянутых монографий или разделов монографий в последние годы в Польше появилась целая серия статей, посвященных истории 5-ой Польской дивизии. Среди их авторов можно выделить нескольких исследователей, которые очень подробно занимались этой тематикой. К их числу можно отнести вышеназванного Дариуша Радзивилловича [13; 14; 16; 16], Яна Висьневского [17; 18; 19], Дамиана Беняса [20; 21] и Сергея Леончика [22]. Названные авторы публикуют результаты своих исследований в научной периодике, например в «Военно-историческом обозрении» (Przegląd Historyczno-Wojskowy) или в «Ссыльном» (Zesłaniec), давая широкому кругу читателей ознакомиться с действиями польских формирований в Сибири.

В последние годы тематика 5-ой Польской дивизии ожила. В форме книг появились дневники солдат, были заново опубликованы те, которые уже издавались перед Второй мировой войной, но не могли быть переизданы в послевоенный период.

К числу уже известных воспоминаний относятся Польская дивизия в сибирской тайге Юзефа Биркенмайера [23] и Семь лет в России и в Сибири (1915–1920). Приключения и впечатления Романа Дыбоского [24]. Первая книга описывает, в основном, деятельность польских формирований в Сибири, зато вторая охватывает длительный временной период. Вторые из упомянутых мемуаров интереснее в смысле фактологическом и в смысле содержащихся там оценок происходящим событиям. Автор – профессор, исследователь английской литературы – был мобилизован в австро-венгерскую армию и в ходе военных действий попал в российский плен. Часть его воспоминаний касается действий 5-ой Польской дивизии и содержит характеристику ее командного состава.

В последние годы вышли из печати неизвестные до сих пор сообщения солдат 5-ой Польской дивизии. Что интересно, они были написаны с разных точек зрения, т. к. одни составлял полковник (командир полка), а другие – рядовой солдат.

Первый из этих источников – это воспоминания генерала Яна Медвадовского Из российской земли в Польшу. Генерал Ян А. Медвадовский в своих воспоминаниях [25]. Эти очень интересные мемуары были написаны после Второй мировой войны (первая более полная версия сгорела во время Варшавского восстания), они охватывают период с 1914 по 1921 гг. Медвадовский, офицер российской армии, служивший в артиллерии, описал в них свое участие в Первой мировой войне, бои на фронте и службу в тылу. Большой фрагмент, с 164 страницы до 217, посвящен его службе в 5-ой Польской дивизии, где он был командиром артиллерийского полка. Здесь он обрисовал реалии того времени, ситуацию в месте дислокации и отношения с властями. Он также разместил много интересной информации о встреченных им людях, а в некоторых случаях упомянул даже и об их семьях. Следующие части воспоминаний касаются жизни Медвадовского в лагерях военнопленных вплоть до его возвращения в Польшу.

Другим, не менее интересным источником, являются воспоминания Станислава Богдановича под названием Доброволец. Они написаны еще перед началом Второй мировой войны, но изданы были только в XXI в. [26]. Этот увлекательный рассказ молодого человека, который вступил в польские формирования в Сибири, описывает повседневную жизнь простых солдат. Автор без всякого пафоса рассказывает о том, что видел и что пережил, не упуская никаких, нередко непристойных, деталей.

Помимо уже названных источников, изданных в сжатой форме, увидели свет воспоминания в журнале «Ссыльный», автором которых был Анджей Неджеля. Этот поляк, служивший в немецкой армии, попал в российский плен, и в конце концов вступил в ряды 5-ой Польской дивизии [27; 28].

Некоторую информацию о ситуации, сложившейся в Сибири и на Дальнем Востоке в 1918 г., дает Мамерт Станкевич в своих неоднократно изданных воспоминаниях От царского флота до польского [29]. Он был офицером российского военного флота, затем капитаном пассажирских судов, в 1918 г. находился в Сибири, куда он попал из США. По прибытии в Россию он был включен в кадровый состав Морского министерства при правительстве адмирала Колчака. Станкевич даже пытался вступить в состав 5-ой Польской дивизии, но так как в ней не было штата моряков, он отказался от своего намерения [29, с. 178]. В некоторых частях своих воспоминаний он описал ситуацию в Сибири, упомянув также о недружелюбном отношении местного населения к польским военным формированиям^3.

Одним из авторов, пишущих в Польше о Дальнем Востоке, является Эдвард Кайданский, который в своих воспоминаниях приводит множество интересных сведений, касающихся «белого движения» в Сибири. Он пишет о Григории Семенове, вкратце затрагивает конфликт внутри «белого движения» между упомянутым Семеновым и адмиралом Колчаком. Также он описывает тогдашнюю ситуацию в Сибири и вмешательство армии союзных государств [30, с. 70–88].

Интересным источником по ситуации в Сибири и на Дальнем Востоке в конце 1919 г. и в первой половине 1920 г. являются рапорты поручика Александра Мазараки, который в то время был связным офицером при Японской военной миссии, которую возглавлял капитан Ямаваки Масатака. Короткие деловые рапорты представляют вопросы, интересующие данную военную миссию, а также её влияние на взаимные отношения. Главным образом, они касались военных дел, например, польского военного движения в ходе войны, в том числе создания польских отрядов в России, действий на фронте в 1920 г., а также ситуации с польскими отрядами на Дальнем Востоке [31].

Польская историография, посвященная действиям 5-ой Польской дивизии, весьма богата, но она не единственная, где затрагивается данная тема. В российской историографии также есть работы, посвященные этой проблематике. Наиважнейшей из них является книга Леонида Казимировича Островского Поляки в Западной Сибири в конце XIX – первой четверти XX вв. [32]. Опираясь на российские архивные документы и уже имеющиеся научные труды (российские и польские), автор описывает пребывание поляков в Сибири на рубеже столетий. Затрагивая столь обширный вопрос, невозможно не упомянуть о присутствии в России 5-ой Польской дивизии, процессе формирования и ее боевом пути. Основные выводы уже известны из более ранних исследований, но они обогатились новыми фактами, почерпнутыми из архивных источников в центральных (ГА РФ, РГАСПИ) и региональных (ГАНО) архивах, а также из региональной прессы [32, с. 234–260].

Другой российской работой, вышедшей, однако, в Польше, стала статья Ренаты Оплаканской о репатриации солдат 5-ой Польской дивизии из Сибири в Польшу [33].

Нельзя не упомянуть о множестве воспоминаний, изданных в последние годы, некоторые из которых были до сих пор неизвестны. Не все они описывают действия польских формирований в Сибири, некоторые из них лишь упоминают об этом. Однако, все они содержат ценную информацию, которая позволяет лучше понять эпоху, место, события, социальное настроение и, прежде всего, людей, которые тогда жили. Одним из таких источников являются записки голландского военного корреспондента Лодевейка Грондейса, изданные впервые в Париже в 1922 г. Он описал свое пребывание в России во время Первой мировой и Гражданской войны. В сообщениях содержится множество ценных фактов о действиях «белых», «красных», японских и чехословацких войск, и даже есть упоминание о капитуляции польских отрядов и судьбе их командиров [34, с. 403].

Другими ценными источниками являются мемуары российских офицеров, которые участвовали в «белом» движении, а свои воспоминания написали и оставили потомкам в Русском заграничном историческом архиве в Праге. Эти коллекции попали в Москву в 1946 г. и сейчас хранятся в Государственном архиве Российской Федерации. Среди множества источников, которые дождались издания в последние годы, есть также и те, которые описывают события, связанные с «белым» движением в Сибири и с правительством адмирала Александра Васильевича Колчака. Эти источники касаются прежде всего жизни самих авторов, но содержат в себе также массу информации о политической ситуации в тогдашней России, правительстве адмирала Колчака, о людях, входящих в него, о социальных настроениях, часто присутствуют характеристики известных людей. Также по этим источникам прослеживается отношение авторов к союзникам и противникам. В числе вновь изданных в последние годы источников присутствуют воспоминания одного из военных лидеров «белого» движения в Сибири Григория Семенова [35].

За последние годы в связи с 100-летней годовщиной начала Первой мировой войны появилось много трудов, которые косвенно связаны с тематикой создания польских военных формирований в России во время этой войны. К числу этих работ принадлежат монографии Ирины Борисовны Беловой [36; 37] и Натальи Викторовны Суржиковой [38], посвященные военнопленным, которые попали в лагеря военнопленных в глубине России. В этих работах содержится ряд ценных сведений о происхождении пленных, их профессиях, местах содержания и численности в отдельных лагерях. Также в них описывается материальное положение пленных в неволе и их отношения, как между собой, так и с местным населением. Учитывая, что большая часть солдат 5-ой Польской дивизии была из немецкой и австро-венгерской армий, эти сведения привносят много нового в наши знания о тех людях.

Архивные источники о действиях 5-ой Польской дивизии разбросаны по разным странам и архивам – начиная от Франции, и заканчивая Японией. Основные документы, на которые опираются все работы, касающиеся истории этого формирования, находятся в архивах в Польше (Центральный военный архив в Варшаве, Архив новой истории в Варшаве), в России (Российский государственный военный архив в Москве, Государственный архив Российской Федерации в Москве, Российский государственный архив социально-политической истории в Москве), в Чехии (Военный исторический архив в Праге). Российские исследователи также пользуются возможностью работать в региональных архивах (например, Государственный архив Новосибирской области, Минусинский городской архив), в которых польским ученым работать затруднительно. Некоторая информация может находиться в документах, оставшихся после работы военных и дипломатических миссий государств, представительства которых находились во время Гражданской войны в России (Сибири).

Все это показывает, что состояние исследований по истории польских военных формирований в России, в том числе и 5-ой Польской дивизии, будет непрерывно улучшаться, а наши знания увеличиваться. Введение в научный оборот новооткрытых документов, привлечение «забытых» документальных источников, дополненных мемуаристикой и корреспонденцией тех лет, открывает новые возможности более полной и яркой реконструкции истории польских формирований в Сибири.

Перевод с польского: О. С. Смирнова (РГАДА)

ПРИМЕЧАНИЯ:

1 Новое издание книги вышло в 1990 г.

2 Новые издания этой книги вышли в 1995 и 2016 гг.

3 По мнению Станкевича, 5-ая Польская дивизия, дислоцировавшаяся в богатой области Новониколаевска, была обременительной для местного населения и тем самым вызывала негативные эмоции по отношению к полякам [29, с. 180].

ЛИТЕРАТУРА:

1. Miśkiewicz B. Polska historiografia wojskowa. Próba analizy i syntezy. -Poznań: Akademia, 1996. – 441 s.

2. RezmerW. Polskie formacje wojskowe w Rosji 1917–1922 – baza źródłowa, stan wiedzy i postulaty badawcze // Przegląd Historyczno-Wojskowy. -Nr 1–2. – 2018. – S. 193–217.

3. Stan badań nad dziejami polskich formacji zbrojnych we wschodniej Rosji oraz na Syberii i na Dalekim Wschodzie w latach 1917–1920 // Polska historiografia wojskowa wobec wyzwań badawczych i politycznych XXI wieku (VIII Forum Historyków Wojskowych) / pod red. T. Dubicki, T. Panecki. -Częstochowa: Wyd-wo. Akademii im. Jana Długosza w Częstochowie, 2006. -S. 79–92.

4. Bagiński H. Wojsko polskie na Wschodzie 1914–1920. Warszawa: Główna Księgarnia Wojskowa, 1921. – 598 s.

5. Lipiński W. Walka zbrojna o niepodległość 1905–1918. – Warszawa: Instytut Badania Najnowszej Historji Polski, 1935. – 486 s.

6. Grosfeld L. Polskie reakcyjne formacje wojskowe w Rosji w latach 19171919. Warszawa: PWN, 1956. – 226 s.

7. Rzepecki J. Rodowód wojska Drugiej Rzeczypospolitej. – Warszawa: Dom Wydawniczy Bellona, 1998. – 107 s.

8. Wrzosek M. Polskie formacje wojskowe podczas pierwszej wojny światowej. – Białystok: Sekcja Wydawnicza Filii UW w Białymstoku, 1977. – 484 s.

9. Wrzosek M. Polski czyn zbrojny podczas pierwszej wojny światowej: 1914–1918. Warszawa: Wiedza Powszechna, 1990. – 550 s.

10. Radziwiłłowicz D. Polskie formacje zbrojne we wschodniej Rosji oraz na Syberii i Dalekim Wschodzie w latach 1918–1920. – Olsztyn: Wyd-wo Uniwersytetu Warmińsko-Mazurskiego, 2009. – 570 s.

11. Wojtkowiak J. D. Radziwiłłowicz, Polskie formacje zbrojne we wschodniej Rosji oraz na Syberii i Dalekim Wschodzie w latach 1918–1920. – Olsztyn, 2009. – 570 s. // Echa Przeszłości. – T. 11. – 2010. – S. 386–397.

12. Radziwiłłowicz D. W odpowiedzi Jakubowi Wojtkowiakowi // Echa Przeszłości. – T. 11. – 2010. – S. 397–399.

13. Radziwiłłowicz D. Polskie organizacje polityczne i wojskowe we wschodniej Rosji, na Syberii i Dalekim Wschodzie (1917–1919) // Przegląd Historyczno-Wojskowy. – Nr 2/2005. – S. 13–64.

14. Radziwiłłowicz D. Walki 5 Dywizji Strzelców Polskich z partyzantką bolszewicką w obronie syberyjskiej magistrali kolejowej w 1919 r. // Zeszyty Naukowe Akademii Obrony Narodowej. – Nr 3 / 2007. – S. 298–317.

15. Radziwiłłowicz D. Wojsko Polskie we Wschodniej Rosji i na Syberii (1918–1920). Próby uregulowań prawno-politycznych // Przegląd Historyczno-Wojskowy. – Nr 2 / 2008. – S. 25–42.

16. Radziwiłłowicz D. Państwa sojusznicze i rządy Aleksandra Kołczaka wobec polskich organizacji politycznych i wojskowych na Syberii oraz na Dalekim Wschodzie w latach 1917–1920 // Zesłaniec. – Nr 75. – 2018. – S. 3-34.

17. WiśniewskiJ. Działalność wojskowa Jana Skorobohatego-Jakubowskiego na Syberii 1918–1920 // Zesłaniec. – 2008. – Nr 37. – S. 79–92.

18. Wiśniewski J. Ewakuacja oddziałów polskich z Dalekiego Wschodu w 1920 roku // Zesłaniec. – 2004. – Nr 16. – S. 15–37.

19. Wiśniewski J. Oddziały litewskie u boku wojsk polskich na Syberii w latach 1918–1920 // Przegląd Historyczno-Wojskowy. – Nr 2 / 2013. – S. 7-28.

20. Bienias D. „Lodowy marsz” V Dywizji Syberyjskiej oraz okoliczności powrotu jej żołnierzy do Polski na statku „Jarosław” // Zesłaniec. – Nr 51. -2012. – S. 37–56.

21. Bienias D. Życie codzienne syberyjskiej V Dywizji Strzelców Polskich w okresie jej stacjonowania w Nowonikołajewsku na Syberii w 1919 roku // Zesłaniec. – Nr 52. – 2012. – S. 4 – 22.

22. Leończyk S. V Syberyjska Dywizja Strzelców Polskich i zakończenie ej działalności w guberni Jenisejskiej (1919–1921). // Zesłaniec. – Nr 49. – 2011. -S. 11–19.

23. Birkenmajer J. Polska dywizja w tajgach Syberii. – Warszawa: Wyd-wo Cztery Strony, 2015. – 66 s.

24. Dyboski R. Siedem lat w Rosji i na Syberii (1915–1920): przygody i wrażenia / oprac. Tomasz Bohun. – Warszawa: Oficyna Wydawnicza „Mówią Wieki”, 2007. – 247 s.

25. Medwadowski J. Z ziemi rosyjskiej do Polski: generał Jan A. Medwadowski w swoich wspomnieniach. – Olsztyn: Instytut Historii i Stosunków Międzynarodowych Uniwersytetu Warmińsko-Mazurskiego, 2013. – 264 s.

26. Bohdanowicz S. Ochotnik. Warszawa: Ośrodek KARTA, 2006. – 280 s.

27. Niedziela A. Od Klukwiennej do Harbina. // Zesłaniec. – Nr 50. – 2012. -S. 21–40.

28. Niedziela A. Od niemieckiej lotnej dywizji do V Dywizji Strzelców Polskich na Syberii // Zesłaniec. – Nr 59. – 2014. – S. 37–56.

29. Stankiewicz M. Z floty carskiej do polskiej. – Warszawa: Wyższa Szkoła Morska, 1995. – 452 s.

30. Kajdański E. Wspomnienia z mojej Atlantydy. – Kraków: Wyd-wo Literackie, 2013. – 529 s.

31. Raporty porucznika Aleksandra Mazarakiego z działalności Japońskiej Misji Wojskowej w Polsce oraz z wydarzeń na Syberii i na Dalekim Wschodzie: grudzień 1919 – lipiec 1920 / oprac. M. Zgórniak, W. Rojek, J. Solarz. – Kraków: Oficyna Wydawniczo-Drukarska Secesja, 2012. – 102 s.

32. Островский Л. К. Поляки в Западной Сибири в конце XIX – первой четверти XX века: монография. – СПб.: Алетейя, 2018. – 489 c.

33. Оплаканская Р. Трудная дорога домой. О репатриации военнопленных 5-й польской стрелковой дивизии на юге Сибири в 1921 г // Europa Orientalis. Studia z Dziejów Europy Wschodniej i Państw Bałtyckich. – 2015. -S. 59–72.

34. Грондейс Л. Война в России и в Сибири. Москва: Росспэн, 2018. -454 с.

35. Семенов Г. М. О себе. Москва: Вече, 2013. – 301 с.

36. Белова И. Б. Первая мировая война и российская провинция. 1914 – февраль 1917 г. – Москва: АИРО-XXI, 2011. – 283 с.

37. Белова И. Б. Вынужденные мигранты: беженцы и военнопленные Первой мировой войны в России. 1914–1925 гг. – Москва: АИРО-XXI, 2014. -431 с.

38. Суржикова Н. В. Военный плен в российской провинции (18141922 гг.). Москва: РОССПЭН, 2014. – 423 с.

Mariusz Kulik

5 POLISH RIFLE DIVISION – THE STATE OF RESEARCH

Summary: At the end of the First World War, national military formations were formed in Russia, including Polish troops. One of them was the 5th Polish Rifle Division, which was established in Siberia. Its history was described in many memoirs and monographic studies, which in time began to become more and more detailed. For many years, the subject of the history of the 5th Polish Rifle Division was not discussed and only recently is experiencing its renaissance, thanks to the edition of previously unknown memories and documents. The state of research on the history of the 5th Polish Rifle Division, also known as the Siberian, is constantly changing despite the passage of time, which shows the attractiveness of this topic.

Key words: 5 Rifle Division, Polish Army, Siberia.

Kulik Mariusz – Doctor hab., Professor at the Institute of History of the Polish Academy of Sciences (Warszawa, Poland). E-mail: mb.kulik@interia.pl

Поляки в России и в Сибири в 1917–1922 годах: вооруженная борьба, мартирология, пути на родину[4]

Вальдемар Резмер

Аннотация: В конце Первой мировой войны на востоке европейской части России и в Сибири насчитывалось более полумиллиона поляков, так как к уже бывшим на этой территории присоединились беженцы из западных губерний Российской империи (беженцы, солдаты польской национальности, служившие в Русской императорской армии, а также освобожденные из лагерей военнопленных поляки, служившие в германской и австро-венгерской армиях, в Польских легионах Юзефа Пилсудского, которых было около 50 тыс.). Летом 1918 г. они начали создавать национальные военные формирования в Самаре, Казани, Симбирске, Сызрани, Уфе, Челябинске, Омске, Семипалатинске, Иркутске, Харбине. В декабре 1918 г. в Сибирь приехала Французская военная миссия генерала Мориса Жанена, который стал главнокомандующим союзными силами на востоке европейской части России и в Сибири. Также ему подчинялись польские отряды, основой которых была 5-я польская дивизия, насчитывавшая в начале апреля 1919 г. почти 11 тыс. солдат. В течение года польские отряды боролись с большевиками, защищая Транссибирскую магистраль и ее ветки. С ноября 1919 г. они служили тылом эвакуируемого по этой магистрали Чехословацкого корпуса. В начале января они оказались отрезанными силами советской 5-й армии и 10 января на железнодорожной станции Клюквенная (около 12 км от Красноярска) их представители подписали акт о капитуляции. Множество солдат было заключено в лагерях, тюрьмах или направлено на различные виды работ. После подписания польско-советского мирного договора в Риге около 5,5 тыс. польских пленных вернулись в Польшу в 1921–1922 гг. Около тысячи солдат под командованием Казимира Румши не признали капитуляцию и прорвались на Дальний Восток, откуда морским путем приплыли в Польшу. В июле 1920 г. они стали основой Сибирской бригады, которая участвовала в Варшавской битве. До нынешнего времени неизвестно число поляков, которые не вступили в польские отряды, но служили в белогвардейских. Документы польских отрядов были захвачены большевиками в Клюквенной. Часть из них была уничтожена. В польских архивах, преимущественно в Центральном военном архиве в Варшаве, находятся только остатки документации польских военных формирований, созданных во время Гражданской войны на востоке европейской части России и в Сибири. Основные материалы хранятся в российских, чешских, французских, литовских и украинских архивах.

Ключевые слова: польские формирования на востоке России, польские формирования в Сибири, 5-я польская дивизия, Сибирская бригада, Гражданская война в Сибири, польские военнопленные в советском плену.

Начиная с 90-х гг. XX в. ведутся научные исследования, основанные на описании и достоверной интерпретации событий прошлого. Основной целью этих исследований является заполнение существующих «белых пятен» в польской историографии. К таким, безусловно, относятся борьба, мартирология и сложные, зачастую трагичные, пути возвращения на Родину поляков, которые служили в Войске польском или в российских военных формированиях на востоке европейской части России и в Сибири в 1917–1922 гг. Этот вопрос был недостаточно изучен сначала по политико-цензурным причинам, а затем из-за большого разброса по архивам источникового материала. Ни один польский историк не проводил всесторонних исследований в российских архивах (в Москве и в Сибири), в парижском и пражском военных архивах, в литовских, украинских и белорусских архивах. Чаще всего ограничивались беглым просмотром документов в Центральном военном архиве в Варшаве, где находится разрозненная документация польских военных формирований, образованных во время Гражданской войны в Восточной России и в Сибири. Часть подобных документов была уничтожена солдатами 5-й польской дивизии во время капитуляции возле Красноярска в начале января 1920 г. или захвачена большевиками. Небольшая часть документов, но невероятно ценная, хранится в Праге и в Париже. В последние несколько месяцев своего существования польские отряды подчинялись генералу Яну Сыровому, командиру чехословацкого корпуса, и генералу Морису Жанену, главнокомандующему союзными силами на востоке европейской части России и в Сибири. По этой причине генералы были информированы о ситуации в польских отрядах (кадровые вопросы, ситуация со снабжением, боевые возможности), они отдавали приказы, вмешивались в конфликты между поляками, «белыми» отрядами и российскими властями. Образовавшуюся при этом документацию они вывезли из России и передали в военные архивы в Праге и Париже.

В 1914 г., т. е. перед началом Первой мировой войны на востоке европейской части России и в Сибири находилось около 40 тыс. поляков. Это были ссыльные и их потомки, государственные чиновники, железнодорожники, частные предприниматели и торговцы [1, с. 39]. К концу войны число поляков возросло до примерно 300 тыс., поскольку здесь появились беженцы из западных губерний Российской империи, солдаты польской национальности, ранее служившие в Русской императорской армии, а также освобожденные из лагерей военнопленных поляки (солдаты германской и австро-венгерской армий и Польских легионов Юзефа Пилсудского), которых было около 50 тыс. [2, Pismo Polskiego Komitetu Narodowego na Syberii do pl. Paderewskiego w Waszyngtonie z dn. 10.10.1918 r.]. Таким образом там образовался огромный человеческий потенциал, который можно было использовать для создания национальных польских подразделений.

Уже в июне 1918 г. начали формироваться польские отряды в Самаре, Казани, Симбирске, Сызрани, Уфе, Челябинске, Омске, Семипалатинске, Иркутске, Харбине. Первоначально они возникали спонтанно, независимо друг от друга и не имели общего командования. Только в середине июля на съезде в Омске представители польских политических организаций определили общее руководство под названием Польский военный комитет на востоке европейской части России и Сибири. Спустя несколько дней, 23 июля он заключил договор с филиалом Чехословацкого национального совета в России. Согласно заключенному соглашению, польские отряды должны были подчиняться командиру чехословацкого корпуса генералу Яну Сыровому. В это время корпус уже воевал с большевиками и до сентября 1918 г. взял под контроль область между Волгой и Уралом, а также часть Сибири – отрезок, насчитывающий около 7 тыс. км, тянущийся вдоль Транссибирской железной дороги.

Эта территория, однако, не была полностью безопасна, так как там действовали партизанские отряды. Для их ликвидации использовались только что сформированные польские отряды. 20 июля 1920 г. из Уфы выдвинулась 2-я рота 1-го стрелкового полка под командованием майора Францишека Диндорф-Анковича с заданием очистить от большевиков территорию между Уралом и рекой Белой. Бои продолжались вплоть до конца августа 1918 г. После того, как большевистские партизаны были оттеснены на север до Пермской губернии, польский отряд вернулся в Уфу.

Формирование польских отрядов было ускорено в начале августа 1918 г. Тогда из Москвы приехало несколько офицеров, отправленных генералом Юзефом Халлером, командиром польской армии, созданной во Франции на основе договора, заключенного между французским правительством и Польским национальным комитетом. Это были майор Валериан Чума, капитан Ромуальд Воликовский и поручик Эдвард Дойан-Мишевский. Они привезли мобилизационный приказ генерала Юзефа Халлера, призывающий под оружие всех поляков, годных к воинской службе.

В Челябинске 4 августа 1918 г. прошло заседание Польского исполнительного комитета, на котором майору Чуме было поручено командование над польскими войсками на востоке европейской части России и в Сибири. Его начальником штаба стал капитан Ромуальд Воликовский (в мае 1919 г. повышен в звании до подполковника), которого в августе 1919 г. сменил подполковник Людвиг Лихтарович. Все польские отряды хотели сконцентрировать в Бугуруслане, расположенном примерно в 160 верстах от Самары. К концу сентября там удалось собрать большую часть отрядов, созданных в Самаре, Уфе, Омске, Бугуруслане и Харбине. Из них были организованы 1-й стрелковый полк им. Тадеуша Костюшко, один эскадрон 1-го уланского полка и одна батарея артиллерии [3, Rozkaz dowódcy Wojska Polskiego we Wschodniej Rosji i na Syberii nr 10 z dn. 7.09.1918 r.].

В сентябре 1918 г. Красная армия начала наступление против чехословацкого корпуса и частей российской «белой» армии, оборонявших линию Волги. После победы большевиков в Казани, Симбирске и Самаре, при угрозе захвата Бугуруслана, 10 октября 1918 г. майор Чума отдал приказ о выводе польских отрядов в Новониколаевск. Добравшись до Уфы, польские транспорты были остановлены. Командующий на той территории частями «белой» армии генерал Сергей Войцеховский потребовал от поляков, чтобы они направили на борьбу с Красной армией часть своих сил. В противном случае он угрожал их разоружить и запретить создавать следующие отряды [4, с. 15; 5, с. 8; 6, с. 35]. В сложившейся ситуации в Уфе еще оставалась импровизированная боевая группа под командованием подполковника Казимира Румши, которому подчинялись 1-й стрелковый полк, эскадрон улан и батарея артиллерии (всего 104 офицера, 1728 унтер-офицеров и рядовых) [7, rozkaz dowódcy WP we Wschodniej Rosji i na Syberii nr 44 z 23.10.1918 r.; 8, с. 31]. Группа подполковника Румши вошла в состав Симбирской группы, состоявшей из добровольческих «белых» отрядов под командованием генерал-лейтенанта Владимира Каппеля, защищающих участок железной дороги Уфа – Бугульма. Уже 1 ноября 1918 г. эта группировка была отправлена на фронт, и спустя семь дней произошло первое столкновение с большевиками возле деревни Тактагулово [9, Rozkaz dowódcy Wojska Polskiego we Wschodniej Rosji i na Syberii z 1.12.1918 r.]. В конце ноября солдаты подполковника Румши принимали участие в боях с атаковавшими их большевиками, добившись ряда успехов, в том числе под Николаевкой, Верхним и Нижним Сардыком и Бикметовом. Особенно ожесточенные бои велись за деревню Сардык и окружающие высоты. Последующие бои произошли в начале декабря 1918 г. – за деревню Знаменское и под г. Белебей [10, с. 233–234].

Эти бои, проводимые в невероятно суровых зимних условиях, привели не только к боевым потерям, но и вызывали у польских солдат многочисленные болезни и обморожения. Поэтому боевой потенциал группы подполковника Румши быстро сократился, что вынудило отправить польских солдат в резерв. Сначала они двинулись в Гумерово, затем были перевезены в Уфу и оттуда их направили охранять железнодорожную линию между Уфой и Челябинском. В течение нескольких месяцев эта группа находилась в резерве «белой» 1-й Уральской армии. Только в начале мая 1919 г. она присоединилась к остальным польским силам [5, с. 26].

За это время сильно изменилась политическая и военная ситуация в Сибири. В результате военного переворота в ночь с 17 на 18 ноября 1918 г. к власти пришел адмирал Александр Колчак. В декабре в Сибирь прибыла Французская военная миссия во главе с генералом Жаненом, который стал главнокомандующим объединенными силами на востоке европейской части России и в Сибири.

Генералу Жанену оказались подчинены в оперативном плане все польские части. Их численность должна была серьезно вырасти. После пополнения новобранцами предполагалось сформировать две польские стрелковые дивизии и некоторое количество подразделений вне дивизий. Первым шагом в реализации этого плана стало объединение 25 января 1919 г. уже существующих подразделений и создание 5-й польской дивизии (5 ПД). В начале апреля 1919 г. она уже насчитывала 10 772 офицеров, унтер-офицеров и рядовых [11, Spis oficerów żołnierzy z 11.04.1919 r.]. В ее состав входили три стрелковых полка, полк улан, полевой артиллерийский полк и ряд небольших вспомогательных подразделений и служб. Командиром дивизии стал полковник Казимир Румша (пехотный офицер российской армии), начальником штаба – майор Бенедикт Хлусевич.

Огромный вклад в реализацию этого плана внес Валериан Чума, главнокомандующий польскими войсками на востоке европейской части России и в Сибири, который 28 ноября 1918 г. был произведен в подполковники, а 4 февраля 1919 г. – в полковники.

Чтобы обеспечить себе контроль над польскими силами в Сибири, генерал Халлер отправил из Парижа специальную военную миссию под руководством майора Окулича-Казарина. Он привез из Франции приказы и инструкции генерала Халлера, а также он должен был следить за передачей Французской военной миссией в Сибири финансовых средств, оружия и снаряжения для польских солдат. В польских отрядах явственно ощущалась нехватка денег, вооружения и обмундирования, так как снабжение польских военных формирований осуществлялось через чехословацкие квартирмейстерские службы, для которых в приоритете было материальное обеспечение собственных сил.

Весной 1919 г. военное положение сил, остававшихся под командованием адмирала Колчака, стало быстро ухудшаться. С начала апреля продолжилось масштабное наступление Красной армии, отряды которой заняли Бугуруслан, Белебей и Уфу. Воспользовавшись этим успехом, тактические соединения большевистского Восточного фронта заняли Кунгур, Пермь, Златоуст, Екатеринбург и Челябинск. К середине августа в руках Красной армии оказался весь Урал, а ее отряды дошли до р. Тобол. В неудачах «белых» большую роль сыграло партизанское движение на территории всей Сибири. Особенно уязвимой для нападения была Транссибирская магистраль и ее ответвления. Для обороны этой исключительно важной магистрали использовались польские отряды, которые с успехом отражали атаки партизанских отрядов. Однако, ситуация на фронте ухудшалась с каждым днем. Под влиянием большевистской пропаганды, трудностей, создаваемых кровопролитной Гражданской войной, а также жестоких репрессий карательных отрядов Колчака гражданское население Сибири все меньше и меньше симпатизировало «белым», в том числе и польским, отрядам.

Ухудшение оперативной ситуации для войск адмирала Колчака, которые все быстрее отступали на восток, привело к тому, что в конце октября 1919 г. главнокомандующий союзными силами на востоке европейской части России и в Сибири генерал Жанен предложил план эвакуации этих войск на восток, определив 5-ой польской дивизии роль арьергарда. В первые дни ноября польские отряды покинули казармы и разместились в эшелонах, расположенных на западе и юге от Ново-Николаевска (ныне – Новосибирск)1. Дальше всего на юге в сторону неприятельских позиций находился 1-й батальон 2-го стрелкового полка, который, располагаясь в Славгороде, охранял Кулундинскую железную дорогу. Эту территорию батальон покинул только тогда, когда к его линии обороны на подступах к станции Татарская подошли регулярные войска Красной армии.

14 ноября 1919 г. пал Омск – средоточие центральных органов власти правительства адмирала Колчака. Известие об этом обрушило антибольшевистский фронт. Радикальное изменение военно-политической ситуации в Западной Сибири вынудило генерала Жанена отдать приказ об эвакуации подчиненных ему сил по Транссибирской железной дороге на российский Дальний Восток.

Это решение касалось и польских отрядов, которые должны были направляться по Транссибирской магистрали на восток – во Владивосток и в другие порты, располагающиеся на Тихом океане, откуда они могли отправиться в Польшу. Сделать это, однако, было чрезвычайно трудно, так как перед ними, восточнее Ново-Николаевска, находились эшелоны Чехословацкого корпуса. Используя прикрытие, которое им обеспечивали арьергардные польские отряды, они начали медленно продвигаться на восток.

18 ноября генерал Жанен, проезжая через Ново-Николаевск по дороге на Дальний Восток, пообещал польскому командованию облегчить проезд санитарных поездов, а также выделить для эвакуации необходимое количество вагонов [12, Raport szefa Polskiej Misji Wojskowej na Syberii. Warszawa 23 VI 1920]2. К этому времени польские отряды уже заканчивали подготовку к эвакуации на восток, имея в своем распоряжении 57 эшелонов. Также были сформированы три бронепоезда «Варшава», «Краков» и «Познань» [5, с. 25]. Такое же количество эшелонов предоставил генерал Жанен, который полагал, что на тот момент 5 ПД насчитывала 1050 офицеров вместе с техническими службами и врачами, а также 11 200 солдат. Вместе с ними было эвакуировано 3 тысячи членов семей солдат, 284 инвалида. Также в вагоны были погружены 2971 лошадь, 29 пушек с боеприпасами, запасы продовольствия и фуража, которых должно было хватить на четыре месяца. Таким образом, во всех эшелонах, которые на момент эвакуации находились в распоряжении 5 ПД (в начале декабря) оказалось в общей сложности свыше 15,5 тыс. человек (военных и гражданских). Полковник Румша приказал доставить составы с углем, запасов которого должно было хватить – по расчетам – до Ачинска. Однако, в этих расчетах не учитывались частые простои, вызванные плохо организованной работой железной дороги, ее перегруженностью и плохим техническим состоянием. Все это приводило к тому, что время эвакуации значительно увеличивалось, что, в свою очередь, вынуждало вести бои с большевиками [13, с. 41]4.

В то время, когда проходила эвакуация польских отрядов, т. е. в начале января 1919 г., западнее Ново-Николаевска, согласно подсчетам польского командования, могло находиться несколько сот военных эшелонов «белых», эвакуирующих правительство адмирала Колчака из Омска, а также беженцев, семьи гражданских и военных чиновников и госпитали с больными и ранеными. Эти поезда образовывали целые караваны, растянутые на десятки километров. На станциях, неподготовленных к такому количеству эшелонов, неизбежно возникали заторы. Перед станциями, в чистом поле, транспорт стоял по несколько дней в ожидании продолжения движения. Не хватало топлива и воды для локомотивов, многие из которых были уже очень старыми и в плохом техническом состоянии, все это приводило к авариям в работе транспорта, что также блокировало движение. С ноября метели и сильные морозы (температура опускалась до -30 градусов по Цельсию) еще больше ухудшали положение солдат и гражданских, разместившихся в поездах. Люди часто замерзали в вагонах, их стал преследовать страх не только попасть в руки «красных», но и погибнуть от холода и голода, трагизм положения был таков, что люди, обезумев от ужаса, теряли самообладание, а порой и человеческий облик. Напуганные, руководствовавшиеся только инстинктом самосохранения, ради спасения собственной жизни, они готовы были на чудовищные преступления. Кровавые драки за поезд или место в вагоне стали повседневным явлением [14, с. 14; 15, с. 5]. Было понятно заранее, что дальше Ново-Николаевска не сможет выехать и половина поездов, так как ново-николаевский железнодорожный узел по техническим и материальным (нехватка угля и паровозов) причинам^5 не сможет обеспечить проезд в кратчайшие сроки такому количеству транспорта.

Эти опасения полностью подтвердились. Как только прибыл эшелон адмирала Колчака, огромное количество поездов, прибывших с запада на станцию Ново-Николаевска, блокировали железнодорожные пути настолько, что потребовалось несколько дней, чтобы восстановить движение транспорта по железной дороге. В особенно трудной ситуации оказались польские отряды, которые все еще находились западнее Ново-Николаевска – они оказались отрезанными от остальной части 5 ПД российскими поездами, число которых увеличивалось с огромной скоростью. При попытках соединиться со своей дивизией, некоторые польские отряды вынуждены были проделать часть пути пешком. По подсчетам генерала Жанена 25 ноября на запад от Ново-Николаевска – который пропускал только три поезда в день – стояло около 300 эшелонов, в том числе 25 польских [13, с. 40].

В самом ужасном положении находились те отряды 5-ой польской дивизии, которые охраняли Кулундинскую железную дорогу. Они достигли Ново-Николаевска позже остальных и должны были практически сразу двигаться дальше на восток, при этом выполняя роль арьергарда союзных войск.

Только 26 ноября 1919 г. 5-я польская дивизия смогла начать эвакуацию. И уже с самых первых дней чехи начали чинить препятствия и затруднять дивизии переезд [16, с. 5]. Благодаря стараниям полковника Казимира Румши польские войска получили право отправлять со станции Ново-Николаевска увеличенное количество поездов – по пять в день, что составляло половину общего числа эшелонов, отправлявшихся на восток, но расчеты оказались слишком оптимистичными. Действительность оказалось другой, поскольку организационные и технические проблемы привели к тому, что из Ново-Николаевска оказалось возможным отправлять всего по пять поездов в сутки. В этой ситуации, принимая также во внимание и полный крах антисоветского колчаковского движения, полковник Румша принял решение полностью взять в свои руки руководство эвакуацией польских отрядов, не считаясь с «белыми» российскими властями. Вокзал, технические и ремонтные службы, склады железнодорожного узла он полностью укомплектовал польскими солдатами. Вместо российских комендантов он назначил комендантов польских, которым отдал приказ незамедлительно пропускать все польские эшелоны. Таким образом, в течение двух недель из Ново-Николаевска смогли выехать все польские поезда.

10 декабря 1919 г. в Ново-Николаевске оставалось всего пять польских эшелонов с солдатами и членами их семей, а также два бронепоезда. Последние, а вместе с ними и штаб половины дивизии вместе с полковником Румшей, покинули Ново-Николаевск всего за три дня до того, как город захватили большевики. 14 декабря город заняли войска «красных», а до этого удалось взорвать железнодорожный мост через р. Обь^6. В этот день 13 польских эшелонов находились восточнее железнодорожного узла Тайга. Первые из них добрались до Мариинска (200 верст на восток от Тайги), пять было в самой Тайге, остальные находились западнее этого населенного пункта.

В ходе эвакуации поляков из Ново-Николаевска происходили конфликты с отрядами Чехословацкого корпуса, которые медлили с передачей полякам железнодорожных станции и мастерских в городе и затрудняли польским поездам выезд на восток. Ситуацию усугубил бунт российского гарнизона, который произошел в ночь со 2 на 3 декабря в Ново-Николаевске. Возглавляемые полковником Аркадием Ивакиным, восстали два полка из Средне-Сибирской стрелковой дивизии. Во главе восстания стояли местные эсеры и меньшевики, которые хотели, захватив власть и, арестовав командира 2-й армии генерала Войцеховского, договориться с большевиками^7. Бунтовщики, игнорируя присутствие польских отрядов, завладели железнодорожной станцией и намеревались арестовать русских командиров. Поначалу польские отряды вели себя нейтрально по отношению к восставшим, но после того, как русские, заняв станцию, начали задерживать польские эшелоны, разоружать некоторых польских офицеров и солдат, размещать пулеметы напротив польских вагонов, польские солдаты вынуждены были противодействовать. Восстание было подавлено польскими отрядами, которые всего за несколько часов захватили важнейшие пункты в городе, сохраняя, прежде всего, контроль над станционными зданиями [17, с. 17; 18, Biuletyn Nr 1 V Biura Zarządu Przedstawiciela D.W. P. – 17 XII 1919]8. Подавление мятежа усугубило ненависть русских к полякам, которых считали защитниками диктатуры адмирала Колчака, что подчеркивал в своих воспоминаниях генерал Жанен [13, с. 41].

Польские отряды, двигаясь по Транссибирской магистрали, стремились объединиться в единое формирование, способное сломить возможное вооруженное сопротивление. Именно поэтому в авангарде двигались бронепоезд «Варшава», II-й батальон 1-го стрелкового полка вместе с батареей артиллерии под командованием полковника Яна Медвадовского. За ними следовали санитарные и хозяйственные поезда с обеспечивающим их потребности персоналом и необходимыми службами, а также бронепоезд «Краков». Арьергард, под командованием капитана Йозефа Веробея, состоял из I-го и III-го батальонов 1-го стрелкового полка, ударного батальона, двух кавалерийских эскадронов, батареи артиллерии и бронепоезда «Познань» [19, с. 577].

Постоянно отбивая атаки Красной армии и партизанских отрядов, в том числе в районе станции Тутальская, выиграв бой за железнодорожный узел ст. Тайга, в конце декабря польские подразделения под командованием полковника Чумы достигли Красноярска, а через несколько дней выдвинулись дальше на восток до железнодорожной станции Клюквенная (около 12 км от Красноярска). Там они остановились, поскольку перед ними оказались чешские транспорты, которые нельзя было объехать.

8 января 1920 г. полковник Чума созвал на совещание всех командиров, чтобы принять решение о дальнейших действиях. Было решено отправить командиру Чехословацкого корпуса генералу Сыровому депешу, в которой было написано: «… регулярная Красная Армия вошла в Красноярск в ночь с 5 на 6 января, сегодня – завтра дойдет до Клюквенной, а мы, измученные последними боями, потеряв сотни убитыми и несколько сот ранеными, будем абсолютно бессильны остановить ее наступление. Не видя иного выхода и считая сложившуюся ситуацию катастрофической для всех оставшихся польских транспортов – польское командование в этот трагический момент обращается к господину генералу с последней просьбой и предложением: пропустить на восток без задержки, в обход боевых чешских транспортов, 20 польских поездов и бронепоезд. Со своей стороны польское командование незамедлительно отдает в распоряжение Ваших войск 22 транспорта со всем имуществом и паровозами. В случае отказа от этого предложения, польское командование, считая невозможным оставить в чистом поле женщин и детей, во имя любви к ближнему, обращается к господину генералу с просьбой пропустить хотя бы 5 транспортов с ранеными, женщинами и детьми» [19, с. 584–595].

Генерал Сыровый просьбу полковника Чумы не выполнил. В своей депеше он сообщил главнокомандующему польских войск на востоке европейской части России и в Сибири, что: «Я не пропущу на восток ни один польский транспорт. Только после отхода моего последнего эшелона со станции Клюквенная, вы сможете двинуться дальше. Дальнейшие переговоры и просьбы считаю ненужными, ибо вопрос исчерпан» [19, с. 584–595].

В этой ситуации, не желая подвергать своих солдат и их семьи бессмысленной опасности и принуждать их к безнадежной борьбе, полковник Чума 10 января 1920 г. отправил к командованию советского 264-го стрелкового полка, входящего в состав 30-й стрелковой дивизии, делегацию, чтобы определить условия капитуляции польских отрядов, сосредоточенных возле станции Клюквенная. После ее возвращения, полковник Чума издал приказ о капитуляции, который был объявлен в тот же день:

«Не имея возможности дальнейшего продвижения на восток, я начал переговоры с военными представителями и комиссаром Советской России с тем, чтобы нашему войску и каждому его отдельному члену обеспечить как можно более лучшие условия дальнейшего существования. Назначенные мной парламентеры: полковник Скиргелло-Яцевич, капитан Покорный, поручик Дыбовский сержант Ясевич, взводный Маковский, старший солдат Козелкевич сообщают, что:

1) после сдачи оружия Войско Польское (ВП) будет отправлено в Красноярск в тех же самых транспортах;

2) гарантируется личная неприкосновенность членов ВП;

3) продовольствие в транспортах будет оставлено на срок 15 дней;

4) гарантируется неприкосновенность личного имущества;

5) более детальные условия будут объявлены после утверждения высшим командованием в Красноярске. В связи с этим я приказываю ВП оставаться в своих транспортах, сохранять спокойствие и избегать любых столкновений с наступающими отрядами Красной Армии» [19, с. 585].

Приказ полковника Чумы солдаты приняли со смешанными чувствами. Большинство было довольно и радовалось такому исходу событий, часть солдат была озлоблена и, предвидя худшее, впадала в апатию [20, с. 10]9. С решением о капитуляции не смирились многие офицеры и солдаты, которые уже в ночь с 10 на 11 января 1920 г. покинули вагоны и с оружием в руках пешком двинулись на восток. В этой группе среди прочих был полковник Казимир Румша (командующий 5-й польской дивизией), подполковник Лихтарович, подполковник Ромуальд Кохутницкий, майор Хлусевич, помощник командира уланского полка майор Езерский [21, Raport dowódcy 3. Pułku Strzelców Polskich ppłk. Kohutnickiego z 20 kwietnia 1920 r. w sprawie kapitulacji 5. Dywizji Strzelców Polskich]10. Также поступил майор Францишек Диндорф-Анкович вместе с группой солдат из 1-го стрелкового полка им. Тадеуша Костюшко, капитан Юзеф Веробей с артиллеристами, а также майор Людвик Юркевич и майор Езерский с несколькими десятками кавалеристов. Несмотря на огромные транспортные проблемы, трескучие морозы, голод и эпидемию тифа, им удалось добраться до Иркутска. Здесь помощь офицерам и солдатам была организована полковником Румшей, который назначил Харбин сборным пунктом для всех солдат дивизии. В Харбин стали прибывать офицеры и солдаты дивизии целыми группами или поодиночке – чуть позже из них был сформирован батальон. Благодаря помощи Польской военной миссии в Сибири во главе с генералом Антонием Барановским и верховным комиссаром Юзефом Тарговским, которая в это время прибыла из Польши в Харбин, удалось организовать возвращение этого отряда на Родину морским путем. Спустя 2,5 месяца плавания на английском пароходе «Ярослав» 1 июля 1920 г. солдаты – «сибиряки» достигли Гданьска [19, с. 587–592; 23]. Оттуда они отправились в Групу возле Грудзендза, где стали костяком сформированной за четыре недели Сибирской бригады, которая в начале августа 1920 г. была отправлена на фронт. Прикомандированная к 5-й армии генерала Владислава Сикорского, воюющей на северо-западе и севере от Варшавы, на Висле и Вкре, она сыграла большую роль к победоносной Варшавской битве, в которой задержала наступление дивизии Западного фронта Михаила Николаевича Тухачевского.

Решение о капитуляции было критически воспринято не только полковником Румшей и его ближайшими соратниками. Идею покинуть вагоны и отправиться на подводах, лошадях и пешком также поддержали некоторые представители Польского военного комитета. К ним относился Ян Палюх, который добрался до Польши через Сибирь, европейскую часть России и балтийские страны. Образцом для польских солдат, по его мнению, должны были стать остатки «белой» армии Колчака во главе с генералом Каппелем, которые вместе с ранеными и семьями военных смогли в условиях сибирской зимы на подводах пробиться на восток, преодолев более двух тысяч километров. Польские войска, значительно лучше оснащенные и вооруженные, имели больше возможностей добраться до Дальнего Востока, чем отряды под командованием генерала Каппеля. Палух утверждал, что в критический момент не нашелся человек, который встал бы во главе польских солдат. Вину за капитуляцию он возложил главным образом на офицеров из «белой» армии, которые до «последней минуты […] верили в счастливую звезду Колчака».

Однако большая группа польских солдат решила сложить оружие. Также поступил и полковник Валериан Чума, который остался на станции Клюквенная и попал в советский плен. После капитуляции большевики развернули польские эшелоны обратно в Красноярск, возвращение до которого заняло более десяти дней.

Договор, заключенный с комиссаром 264-го стрелкового полка, был признан командованием советской 20-й стрелковой дивизии. Однако судьбу польской дивизии решало командование 5-й армии [23, Raport kpt. Franciszka Pokornego do Naczelnego Dowództwa W.P., Warszawa 21 IX 1920]. С огромной надеждой и – добавим – наивностью, желая выполнить 5 пункт акта о капитуляции, Роман Дыбоский целый месяц вел переговоры в Красноярске с командованием советской 5-й армии, составлявшей главные силы Красной армии в Сибири. Но в своих воспоминаниях, характеризуя положительно красноармейских командиров – выходцев из бывшей Русской императорской армии и отрицательно – комиссаров, которые «с начала мешали […], приставленные по большевистскому обычаю в качестве «ангелов-хранителей» ко всем высшим командирам, немного пишет о деталях этих переговоров [24, с. 140].

Советский плен, в который попали полковник Чума и большая часть его солдат, оказался гораздо хуже, чем можно было предположить. Советское руководство не собиралось в полной мере соблюдать пункты договора о капитуляции. На свободе остались только семьи солдат, к тому же безо всякого снабжения и провианта. Положение их было трагическим, так как советские солдаты и партизаны полностью ограбили всех солдат и гражданских. Младших офицеров отправили в лагеря для военнопленных, старших же – от капитана и выше – посадили в тюрьму. Среди них и полковника Валериана Чуму. Из рядовых, не согласившихся вступить в ряды Красной армии, сформировали рабочие отряды, которые направили на работы на угольные шахты или на исправление железнодорожной инфраструктуры [подробнее на эту тему см.: 25].

Многие не выдержали подобных условий. Среди них и капитан Ян Долинский, умерший в советской тюрьме. Главнокомандующий польскими войсками на востоке европейской части России и в Сибири полковник Чума сначала содержался в тюрьме в Красноярске, затем его переправили в Омск, а оттуда он был отправлен в Бутырскую тюрьму в Москве [25, dok. nr 237, Protokół nr 3 posiedzenia Rosyjsko-Ukraińsko-Polskiej Komisji Mieszanej ds. Repatriacji z dn. 10.05.1921 r., s. 416–420]. К сожалению, об этом периоде его жизни практически ничего не известно – полковник не оставил ни одного описания своего пребывания в тюрьме.

В соглашении о репатриации от 24 февраля 1921 г. и мирном договоре, заключенном 18 марта 1921 г. между Польшей с одной стороны и Советской Россией и Украиной – с другой, содержалось обязательство «приступить к возможно скорейшей репатриации всех находящихся в пределах их территорий заложников, гражданских пленных, интернированных, военнопленных, беженцев и эмигрантов» [26, dok. nr 31, Układ o repatriacji między Rzecząpospolitą Polską a RSFRR i USSR, z dodatkowym protokółem z dnia 24 lutego 1921 r., s. 133–148, dok. nr 34, Traktat pokoju między Polską a Rosją i Ukrainą z 18 marca 1921 r., s. 150–174]. Однако, эти постановления были выполнены не полностью. По этому соглашению были освобождены из советских тюрем и лагерей и возвратились в Польшу в 1921–1922 гг. 5,5 тысяч польских солдат. Их транспорты выезжали через Украину (Шепетовка) и Белоруссию (Столбцы), а группы беженцев пробирались через балтийские страны: Финляндию, Эстонию и Латвию.

По неизвестным причинам полковник Чума не был в числе тех, кого обменяли во время обмена военнопленными. Поэтому в сентябре 1921 г. польский charge d'affaires^11 Титус Филиппович в устном заявлении, сделанном наркому иностранных дел Георгию Чичерину, обратил внимание, что условия договоров выполнены не до конца, т. к. в советских лагерях и тюрьмах все еще остаются около 10 тыс. польских военнопленных и около 3 тыс. заложников и интернированных. «Среди них находятся польские должностные лица консульства: Калуга, Буковский и Ковальский, заключенные уже восемнадцать месяцев, сотрудник бывшего Польского представительства в Москве Малхом, заключенный около двух с половиной лет, а также полковник Валера [Валериан. – Прим. В. Р.] Чума, заключенный с 11.01.1920» [27, dok. nr 76, s. 190–193.].

Сейчас сложно утверждать, насколько официальное выступление польского дипломатического представителя ускорило процесс освобождения полковника Валериана Чумы. Скорее всего – весьма незначительно, поскольку в Польшу полковник вернулся только 20 января 1922 г.

Капитуляция 5-й польской дивизии не только решила дальнейшую судьбу ее солдат, но и оказала огромное влияние на документацию ее командования и отдельных отрядов. Нет ни малейшего сомнения, что в своей значительной части она была захвачена советской 5-й армией, в состав которой входил 264-й стрелковый полк из 30-й стрелковой дивизии, командованием которой был подписан акт о капитуляции. Возможно, часть документов была уничтожена в последний момент, чтобы они не попали в руки большевиков. Поэтому необходимо провести тщательное исследование в Российском государственном военном архиве в Москве, где хранится документация упомянутой советской 5-й армии, которая проводила военные операции в Сибири, продвигаясь вдоль Транссибирской магистрали. В вышеназванном архиве хранятся также документы, касающиеся польских солдат в советском плену: их вербовки, проведения агитационной политической работы, организации возвращения в Польшу после подписания Рижского договора в марте 1921 г.

По ранее указанным причинам в польских архивах, главным образом в Центральном военном архиве в Варшаве, находятся только остатки актовой документации, созданной польскими военными формированиями на востоке европейской части России и в Сибири во время Гражданской войны. Однако, они представляют собой интереснейший источник информации о польских солдатах в Сибири во время Гражданской войны, а также о всей этой территории в целом и о ее коренных жителях.

Лучше всего сохранились документы отдельного польского Мурманского отряда [подробнее по этому вопросу см.: 19, с. 443481; 28, с. 4], который формально был частью 5-й польской дивизии и подчинялся главнокомандующему польскими войсками на востоке европейской части России и в Сибири полковнику Чуме, но в действительности он действовал совершенно отдельно. Они вернулись в Польшу вместе с группой, насчитывавшей около 400 человек, в декабре 1919 г. Упомянутый выше комплекс документов, входящий в больший комплекс документации, названный Восточные формирования [29], насчитывает 11 единиц хранения. Самые ценные из них – две, которые содержат документацию командования отряда с августа по сентябрь [30] и с сентября по декабрь 1919 г. [31]. Несколько меньшую ценность представляют собой документы подразделений: 1-й стрелковой роты и дополнительной роты [32]. Для понимания военно-политической ситуации на территории Русского севера важны военные сообщения, охватывающие период с октября 1918 г. до сентября 1919 г., приказы английского и российского командования, а также командования армии генерала Юзефа Халлера. Они собраны в одну единицу хранения [33]. Остальные единицы хранения имеют меньшую ценность, поскольку содержат кадровые, судебные и следственные документы.

В Центральном военном архиве в Варшаве находятся также документы Польской военной миссии в Сибири, во главе которой стоял генерал Антоний Барановский. В этом комплексе есть невероятно ценные рапорты, отчеты и донесения, которые проливают свет на судьбы польских отрядов в Сибири, в том числе и на те обстоятельства, которые привели в капитуляции на станции Клюквенная. К самым важным стоит отнести рапорт полковника Румши, командира 5-й польской дивизии, генералу Барановскому, главе Польской военной миссии в Сибири, в котором он описывает ход событий, приведших к капитуляции [34, Raport płk. Rumszy do gen. Baranowskiego, Szanghaj, dn. 23.02.1920 r.]. Самые суровые обвинения он выдвигает против командиров Чехословацкого корпуса, которые мешали движению польских транспортов по Транссибирской магистрали. Также полковник Румша обвиняет полковника Чуму в нежелании бороться с большевиками, что – по его мнению – имело деморализующее влияние на польских солдат. Также в этом комплексе документов можно найти первые весьма содержательные сведения о судьбах 5-й польской дивизии, появившиеся в начале сентября 1920 г. в Варшаве на основании показаний и рассказов солдат дивизии, которые бежали из советского плена [34, Informacja o losach żołnierzy 5. Dywizji Syberyjskiej, Warszawa, dn. 4.09.1920 r.]. В них содержится список солдат и гражданских лиц – поляков, которые умерли от тифа в тюрьме в Красноярске, в самом городе и в красноярском лагере. Кроме того, здесь можно найти список людей, расстрелянных и содержавшихся в тюрьмах, лагерях, а также направленных на принудительные работы. Есть в них и перечень лиц «на службе «чрезвычайки». Другие, невероятно важные документы из состава этого комплекса – это списки 75 офицеров и 137 младших офицеров и рядовых польского войска в Сибири, которым удалось бежать из советского плена. Помимо личных данных, эти документы содержат информацию о воинских званиях и служебных назначениях, полученных военными из этого списка, также здесь есть данные о том, как и когда они добрались из Сибири в Польшу [34, Spis podoficerów Wojsk Polskich na Syberii, którzy uciekli z niewoli bolszewickiej. Luty 1921 r.]. В составе этого комплекса документов входит доклад о ходе службы полковника Людвика Болдака, командира 1-го стрелкового полка им. Тадеуша Костюшко, входившего в состав 5-й польской дивизии. После капитуляции дивизии, полковника арестовали и посадили в тюрьму в Красноярске. Только в мае 1920 г. его отправили в Москву. Однако, он добрался только до Омска, где его снова отправили в тюрьму. Его содержали в крайне тяжелых условиях на протяжении 3 недель, после чего он был отправлен в губернский ЧК. Еще через 5 недель полковника снова отправили в тюрьму в Омске, где он пробыл до 20 июля 1920 г. – тогда его отправили в лагерь на тяжелые работы. И только 10 ноября 1920 г. его, вместе с 80 солдатами и 10 офицерами, отправили в Москву по железной дороге. Оттуда офицеров-поляков выслали в Покровский лагерь, в январе – в Ново-Спасский, а затем в Рождественский лагерь. И только оттуда полковник отправился в Польшу [35, Raport Ekspozytury w Dęblinie Oddziału II Sztabu MSWojsk. w sprawie przebiegu służby płk. L. Bołdaka w 5. Dywizji Syberyjskiej. Dęblin, luty 1921 r.]. В том же комплексе документов находится также рапорт о ходе службы в Сибири полковника Леонарда Дунин-Бжезинского, командира кадрового батальона 5-ой польской дивизии. После капитуляции на станции Клюквенная он попал в красноярскую тюрьму. 19 марта 1920 г. его перевезли в Москву, где сначала он был отправлен в Бутырскую тюрьму, а затем в Кожуховский лагерь. Только в конце мая 1922 г. он смог выехать в Польшу [35, Raport – przebieg służby płk. L. Dunin-Brzezińskiego. Dęblin, 10.06.1920 r.].

Огромное количество интересной информации о польских солдатах содержится в нескольких комплексах документов Главного (Генерального) штаба войска польского. Среди них – обширный доклад представительства II отдела штаба командования Генерального округа в Люблине о лагерях военнопленных в России, в котором немало места уделено судьбам польских военнопленных из 5-й польской дивизии, помещенных в «военном городке» под Красноярском [36, Raport Ekspozytury Wydziału II Sztabu Dowództwa Okręgu Generalnego w Lublinie. Dęblin, 21.09.1921 r.]. Также там есть карта лагерей польских пленных в России, охватывающая территорию Сибири [36, Pismo Oddziału I Sztabu Ministerstwa Spraw Wojskowych do Oddziału II z załączoną mapą obozów jeńców polskich w Rosji, Warszawa, 23.09.1921 r.]. На основе собранных в этом комплексе документов можно также проследить ход эвакуации пленных из 5-й польской дивизии из Сибири в Польшу после заключения Рижского договора [например: 37, Pismo Posterunku Defensywy w Dęblinie z meldunkiem kpt. Czesława Szunejko dotyczący aresztowania przez władze sowieckie oficerów i szeregowych 5. Dywizji Syberyjskiej powracających do kraju., Dęblin, 4.01.1922 r.].

Еще один интересный источник информации – это хранящиеся в Центральном военном архиве в Варшаве личные анкетные данные солдат и гражданских беженцев из Сибири. В том числе капитана Станислава Борткевича, командира хозяйственного отдела кадрового батальона 5-й польской дивизии [38, Kwestionariusz badania żołnierzy i uchodźców powracających z niewoli – kpt. Stanisław Bortkiewicz, dowódca Wydziału Gospodarczego batalionu kadrowego 5. Dywizji Syberyjskiej, Dęblin, 1922], рядового Алоизия Станиславовича (солдата 2-го стрелкового полка) [39, Kwestionariusz przesłuchania szer. Alojzego Stanisławowicza, żołnierza 2. Pułku Strzelców 5. Dywizji Strzelców, 4.12.1921 r.], подпоручика Владислава Крымского (офицера 1-го стрелкового полка) [39, Kwestionariusz przesłuchania ppor. Władysława Krzymskiego, 13.12.1921 r.] и хорунжего Владислава Серославского (из 2-го стрелкового полка) [39, Kwestionariusz przesłuchania chor. Władysława Sierosławskiego, 25.02.1922 r.], которые были взяты в плен на станции Бугач и находились в «военном городке» возле Красноярска; подпоручика Хенрика Ункевича из 5-й польской дивизии [39, Kwestionariusz przesłuchania ppor. Henryka Unkiewicza, 30.12.1921 r.], Бронислава Лисовского, солдата Войска польского в Сибири [39, Kwestionariusz przesłuchania Bronisława Lisowskiego, 25.02.1922 r.], Бронислава Ходовского, слушателя офицерской школы 5-й польской дивизии [39, Kwestionariusz przesłuchania Bronisława Chodowskiego, 8.03.1922 r.], Бронислава Банасика, из отряда пулеметчиков [39, Kwestionariusz przesłuchania Bronisława Banasika, 27.04.1922 r.], Петра Дроздовского, из железнодорожного подразделения инженерного батальона [39, Kwestionariusz przesłuchania Piotra Drozdowskiego, 7.05.1922 r.], Константина Хщоновича, из штаба Командования польских войск в Восточной России и в Сибири [39, Kwestionariusz przesłuchania Konstantego Chrzczonowicza, 8.05.1922 r.], которые попали в неволю на станции Клюквенная, а потом находились в «военном городке» в Красноярске.

Очень много информации о судьбах польских солдат, условиях их пребывания в советском плену, а также о политической, военной, продовольственной ситуации, настроениях населения в России содержат показания, отчеты и доклады офицеров, унтер-офицеров и рядовых, которым удалось перебраться из Сибири в Польшу. Большая коллекция этих документов находится в Центральном военном архиве в материалах II отделения Главного командования Войска польского. Можно упомянуть хотя бы показания подпоручика Францишка Подейма из 2-го стрелкового полка [40, Zeznanie ppor. Franciszka Podejma z 2. Pułku Piechoty 5. Dywizji Strzelców, 15.05.1920 r.], поручика Станислава Новака, офицера штурмового батальона 5-й польской дивизии [41, Dodatek do kwestionariusza – zeznania Stanisława Nowaka, porucznika batalionu szturmowego 5. Dywizji Strzelców, Dęblin, 2.06.1921 r.; idem, Załącznik do kwestionariusza – zeznania Stanisława Nowaka, porucznika batalionu szturmowego 5. Dywizji Strzelców, Dęblin, 9.06.1921 r.], показания офицеров 5-й польской дивизии – поручиков Браничка, Гуральчика и Штабы [40, Zeznania trzech oficerów 5, Dywizji Strzelców na Syberii, por. Branicza, Góralczyka i Sztaby, powracających z niewoli bolszewickiej, październik-listopad 1920 r.], протокол допроса взводного Леона Костки из 8-й роты 1-го стрелкового полка [42, Protokół przesłuchania plutonowego Leona Kostki z 5. Dywizji Strzelców, Stryj, 18.03.1921 r.], донесение Владислава Свенчицкого из 1-го полка улан 5-й польской дивизии о расстреле в Минусинске его брата – подпоручика Юзефа Свенчицкого, офицера штаба Войска польского в Восточной России и в Сибири [41, Meldunek Władysława Święcickiego, maj 1921 r.], доклад сержанта Артура Филенбаума из командования Войска польского в Восточной России и в Сибири о ситуации с пленными поляками в лагерях в Красноярске и в Москве [41, Sprawozdanie sierżanta Artura Filenbauma o sytuacji jeńców Polaków w obozach w Krasnojarsku i w Moskwie, czerwiec 1921].

Подобные источниковые материалы находятся и комплексе документов II отделения Министерства военных дел. Стоит отметить самые интересные: рапорт ксендза Анджея Мельдоха, капеллана 2-го стрелкового полка о капитуляции 5-й польской дивизии [43, Raport księdza Andrzeja Meldocha, kapelana 2. Pułku Strzelców o kapitulacji 5. Dywizji Strzelców, Deblin, 12.08.1921 r.], показания хорунжего Владислава Кобылецкого, солдата 5-й польской дивизии о том, как он скрывался в Красноярске после капитуляции дивизии, о его аресте и следствии над ним, проводимом красноярским ЧК, о переводе его в Екатеринбург [43, Zeznanie chor. Władysława Kobyłeckiego, Dęblin, 16.08.1921 r.].

Поскольку во время капитуляции 5-й польской дивизии в январе 1920 г. были утрачены практически все документальные материалы, существовавшее в межвоенный период Военное историческое бюро обратилось к солдатам польских сибирских военных формирований с просьбой написать воспоминания. Чтобы помочь в этом была разработана даже специальная анкета с соответствующими вопросами. Участники и свидетели событий, которые происходили на востоке европейской части России и в Сибири во время I-й Мировой войны и сразу после ее окончания писали по собственной, еще свежей, памяти, использовали также собственные заметки, свои записи и выписки из различных документов. Таким образом, еще перед войной в Центральном военном архиве в Варшаве была создана значительная коллекция сообщений и воспоминаний. Среди них есть свидетельства майора Яна Пиндела-Эмисарского [44, J. Pindela-Emisarski, V-ta Dywizja Syberyjska od października 1917 roku do kwietnia 1918 roku], военного чиновника Казимира Смульского [45, Wyjaśnienia Kazimierza Smulskiego o służbie na kolei rosyjskiej i w 5. Dywizji Strzelców, Augustów, 18.02.1937 r.], артиллериста Петра Розенблята [46, Wyjaśnienia Piotra Rozenblata o służbie w 5. Dywizji Strzelców, 27.02.1937 r.], жандарма Казимира Каровского [47, Wyjaśnienia Kazimierza Karowskiego o służbie w 5. Dywizji Strzelców i pobycie w niewoli sowieckiej, 10.03.1937 r.], капитана Францишка Покорного, офицера II отделения командования Войска польского в Восточной России и в Сибири [48, Relacja mjr. Franciszka Pokornego, V Dywizja Syberyjska], Юзефа Бучинского из I-го стрелкового полка [49, Relacja Józefa Buczyńskiego. Organizacja i działania bojowe 2 kompanii ciężkich karabinów maszynowych 1. Pułku Strzelców Polskich im. Tadeusza Kościuszki 5 Dywizji Syberyjskiej], Францишка Даниловского о службе в штабе 5-й польской дивизии, 1-го уланского полка, школе унтер-офицеров и о пребывании в советском плену [50, Relacja Franciszka Daniłowskiego, Służba w sztabie 5 Dywizji Syberyjskiej, 1 pułku ułanów i szkole podoficerskiej. Pobyt w więzieniu rosyjskim.], Яна Каньского о службе в 3-м стрелковом полку и о пребывании в советском плену [51, Relacja Jana Kańskiego, Służba w 3 pułku piechoty 5 Dywizji Syberyjskiej i niewola rosyjska].

Самые трагические моменты в судьбах солдат дивизии – это пребывание в советском плену. Сообщения и рапорты об этом периоде их жизни также можно найти в Центральном военном архиве в Варшаве, в том числе – сообщение Леонарда Белты [52, Sprawozdanie urzędnika Sztabu Dowództwa WP 5 Syberyjskiej Dywizji Tomasza Leonarda Bełty za czas pobytu w niewoli bolszewickiej w Krasnojarsku od 9.1.1920 r. do 26 maja 1921 roku, s. 6–8).

В межвоенный период в Военном историческом бюро было собрано также достаточно большое количество работ, имеющих источниковую ценность, написанных поручиком Станиславом Косиньским [53, S. Kosiński, Epizod bojowy. Bój pod Tajgą. Z walk 5 Dywizji Syberyjskiej], поручиком Казимиром Сулковским [54, K. Sułkowski, Epizod z walk 8kompanii 3 Pułku Strzelców Syberyjskich na Syberii w 1919 roku], Антонием Александровичем [55, A. Aleksandrowicz, Odwrót 5 Syberyjskiej Dywizji Strzelców Polskich w roku 1919], подполковником Ромуальдом Кохутницким [56, R. Kohutnicki, Ostatnie chwile 5-tej Dywizji Syberyjskiej], капитаном Теофилом Косинским [57, T. Kosiński, Walki 5 Dywizji Syberyjskiej we wrześniu 1919 roku], капитаном Марианом Солодковским [58, M. Sołodkowski, Walki 5 Dywizji Syberyjskiej w sierpniu 1919 r.] и Тадеушем Швейтцером [59, T. Schweiber, Dzieje 5-ej Dywizji Strzelców Polskich na Syberii. Szkic historyczny z lat 1918–1919].

Помимо документов и мемуаров, хранящихся в архивах, большую ценность для изучения деятельности польского войска в Сибири и описания ситуации в том регионе во время Гражданской войны имеют опубликованные источники описательного характера: нарративные – воспоминания и дневники, и приближающиеся к ним реляции и рапорты. Это материал зачастую субъективный, требующий пристального и скрупулезного изучения и критики. Однако же, нет ни малейших сомнений в том, что он содержит массу наблюдений, описаний, характеристик и мнений, которых исследователь никогда не найдет в официальной документации. Именно эти источники способны передать атмосферу описываемых событий.

Пятнадцать лет назад были изданы воспоминания капитана Мамерта Станкевича под названием «От царского флота до польского» [60]. Личность капитана дальнего плавания Мамерта Станкевича высоко стоит в «рейтинге» великих поляков. Капитан, безусловно, известен всем, кто интересуется историей польского мореплавания. Сложно представить польскую морскую традицию без капитана Мамерта Станкевича. Ведь он был не просто «морским волком», но и автором публицистических статей, благодаря которым морское дело в Польше стало невероятно популярным. Прославил Станкевича его выдающийся воспитанник – моряк и писатель Кароль Ольгерд Борхардт – в вышедшей в 1961 г. очень известной книге «Значит, капитан». Ее название появилось от излюбленной присказки капитана Станкевича «znaczy» – русицизм, точная языковая калька русского слова «значит». Эта привычка появилась в связи с многолетним использованием русского языка в российских школах, в морском кадетском корпусе, в царском военном флоте, а затем во время работы в Сибири в правительстве адмирала Колчака. Фигура капитана Станкевича появляется также и в последующих сборниках рассказов Борхардта: «Крейсер из-под Сомосьерры» (1963) и «Морской шаман» (1986). Эти книги содержат бесценную информацию для изучения судеб множества поляков в военном флоте России, а также для воссоздания истории основанного в 1920 г. польского торгового флота. Также в этих работах можно найти немало сведений о Сибири времен Гражданской войны. Что касается капитана Станкевича, то он начал службу в «белом» правительстве адмирала Колчака в Омске. После же поражения армии Колчака он находился в Ново-Николаевске, сидел в новониколаевской и в иркутской тюрьмах, в трудовом лагере в Красноярске и в 153-й рабочей бригаде в Канске.

В 2004 г. Польский институт и Музей им. ген. Сикорского в Лондоне в серии «Материалы, документы, архивы, исследования» (выпуск 14) опубликовал воспоминания Яна Пиндела-Эми-сарского [6]. Формально они охватывают его жизнь с детства и до конца Второй мировой войны. На деле же автор очень много места посвятил своей службе в польских военных формированиях в России в 1917–1920 гг. Особенно интересны описания боев, которые вели польские отряды на Урале и в Сибири. Автор сам принимал в них участие, так как служил адъютантом в 1-м стрелковом полку. Впервые точный ход боев на Уфимском фронте он изложил в небольшой работе, написанной еще в Сибири, а опубликованной уже в Варшаве в 1920 г. [4]. Несколько лет назад в периодическом издании «Карта», издаваемом в Варшаве, были опубликованы невероятно интересные воспоминания Станислава Богдановича [61, с. 23].

Множество интересных фактов о боях 5-й польской дивизии, а также о путях ее эвакуации на восток в ноябре – декабре 1919 г. мы находим в воспоминаниях Джулиана Кржижановского, изданных в парижских «Исторических тетрадях» [62; 63]. Формирование польских отрядов в Иркутске в довоенной периодике описал Тадеуш Марколла [22; 64]. Немало интересных сведений о ситуации в Сибири во время Гражданской войны содержит публикация Романа Дыбоского [24; 65]. О судьбах поляков в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке пишут в своих воспоминаниях С. Любодзецкий [66] и Пшецлав Смолик [67].

В Центральном военном архиве в Варшаве хранится малоизвестная и почти не используемая исследователями польских формирований в Сибири коллекция фотографий. На фотографиях из этого собрания изображены офицеры из командования Войска польского в Восточной России и в Сибири (например, полковник Чума, подполковник Воликовский, полковник Румша и полковник Лихтарович) [68], Французская и Польская военные миссии [69], группа польских и чехословацких офицеров в Сибири [70], командование сборного пункта польских отрядов в Омске в 1919 г. с комендантом капитаном Яном Тадеушем Новаковским и делегатом Польского военного комитета в городе Яном Палицким [71], сборный пункт в Иркутске [72], представительство Польского военного комитета в Тобольске с секретарем Адамом Меровским, эмиссаром Анджеем Тарновским и заместителем эмиссара доктором Ольгердом Гжегожевским [73], сборный пункт польских войск в Чите [74], группа офицеров из командования 5-й польской дивизии [75], сосредоточение отрядов и добровольцев в Бугуруслане [76], месса под открытым небом для 5-й польской дивизии в Бугуруслане во время праздника Третьего мая [77], управление Польского военного комитета в Ново-Николаевске [78], члены Отдела культуры и пропаганды Польского военного комитета в Сибири в Ново-Николаевске [79], парад 1-го и 2-го стрелковых полков в Ново-Николаевске в 1918 г. [80], солдаты 1-й роты штурмового батальона поручика Дойана-Мишевского [81; 82], солдаты 2-го батальона 3-го стрелкового полка в Ново-Николаевске [83], 1-й эскадрон улан полковника Вацлава Пекарского в Ново-Николаевске в 1918 г. [84], офицерская школа 5-й польской дивизии в Ново-Николаевске во время учений в 1918 г. [85], смотр отрядов 5-й польской дивизии в Ново-Николаевске в ноябре 1919 г. [86], штаб 4-го стрелкового полка в Ново-Николаевске в мае 1919 г. [87], марш отрядов 5-й польской дивизии по улицам Владивостока [88], японский корабль «Neise Mazu», которым в июне 1920 г. польские солдаты переправлялись из России в Японию [89], похороны солдата 5-й польской дивизии в Тихом океане на корабле «Воронеж» в июне 1920 г. [90], польские и татарские отряды на борту судна «Воронеж» в Индийском океане в июне 1920 г. [91], любительское представление под названием «Воскрешение Польши», исполненное солдатами 5-й польской дивизии на корабле «Воронеж» в Красном море в августе 1920 г. [92], польские и латвийские отряды на судне «Воронеж» по дороге из Японии до Гданьска в Средиземном море в августе 1920 г. [93], прибытие в Гданьск 1 июля 1920 г. британского корабля «Ярослав» с солдатами 5-й польской дивизии [94].

Большой интерес представляют фотографии, хранящиеся в Национальном цифровом архиве в Варшаве. На них запечатлены не только польские солдаты, отряды и торжества, в которых они принимали участие, но и виды сибирских городов, железнодорожных станций Транссибирской железной дороги, гражданское население, передвигающееся по этой магистрали и находящееся в вагонах. Поэтому эта коллекция может быть интересна не только исследователю польского военного присутствия в Сибири, но и российским историкам, занимающимся историей Сибири во время Первой мировой и Гражданской войн.

Поражение польских войск в Сибири стало следствием многих факторов, главными из которых были: нарастающее непонимание с Чехословацким корпусом, падение духа и «порча солдатских нравов», вызванные, как отметил в своем рапорте генерал Барановский, карательными операциями против мирного населения [34, Raport szefa Polskiej Misji Wojskowej na Syberii gen. Baranowskiego do Naczelnego Dowództwa WP, okręt „Jaroslawl" 10 VI 1920], антагонизм двух лагерей офицерского корпуса, выходящего из разных армий, а также завышенные амбиции командиров, занимавших высшие посты. Однако же за трагедию польской дивизии, за недостаточную заинтересованность ее судьбой, мирным населением в Сибири, за отсутствие решения отправить представителя польского правительства почти в течение года с момента обретения Польшей независимости в значительной степени ответственны власти Польши – как гражданские, так и военные. Эта ситуация в значительной степени была спровоцирована отсутствием интереса у Юзефа Пилсудского к судьбе польской дивизии, часто неверно воспринимаемой, как союзницу «белой» России и интервенционных войск Антанты, а обе эти стороны маршал считал преградой на пути реализации его восточной политики. Многочисленные эмиссары и посланники Польского военного комитета и полковника Чумы, отправленные в Польшу всевозможными путями с начала 1919 г., однозначно представляли в своих рапортах, что из-за отсутствия контакта с родной страной, нехватки точных инструкций и приказов, определяющих действия дивизии, а прежде всего отсутствия официального признания дивизии составной частью Войска польского в среде солдат дивизии преобладали упаднические настроения. Основными постулатами их рапортов и просьб в адрес польского правительства и военных властей были:

1. Польское правительство должно отправить в войско обращение, в котором было бы объявлено, что польские военные формирования в Сибири являются неотделимой частью Войска польского.

2. Отправить в Сибирь представителя правительства.

3. Обеспечить безопасность семьям солдат.

4. Урегулировать переписку с Польшей.

5. Прислать из Польши группу офицеров и инструкторов.

6. Эвакуировать из Сибири в Польшу инвалидов.

Также было заявлено о необходимости вывода польских войск из Сибири, поскольку в то время, как польское государство вело войну с большевистской Россией, уже не было никакой необходимости держать польские отряды под иностранным командованием вдали от родины.

Нет ни малейшего сомнения, что издание монографии о вооруженной борьбе, мартирологии и путях, которыми возвращались из России в Польшу польские солдаты в 1917–1922 гг. заполнит в польской историографии очередное «белое пятно», а введение в научный оборот двух томов уникальных письменных источников, не бывших до сего времени предметом научного исследования, создаст основу для детального изучения польского присутствия (военного, политического, экономического, социального, культурно-просветительского и религиозного) на востоке европейской части России и в Сибири в первых трех декадах XX в.

Перевод с польского: О. С. Смирнова (РГАДА)

ПРИМЕЧАНИЯ:

1 Кадровый батальон перебрался в поезда 25 ноября [95, Krótki zarys historii Odrębnego Batalionu Kadrowego / b. 4-go pułku strzelców/ 5-ej Dywizji Syberyjskiej, opracował kpt. Antoni Burski Szkoła Zbrojmistrzów].

2 Майор Окулич-Казарин писал, что генерал Жанен «несмотря на приказы и обещания пропустить польские санитарные и гражданские эшелоны перед чешскими, обещаний своих не сдержал, поскольку чехи его приказы, идущие против их намерений, не исполняли».

3 Эти данные подтверждает также полковник Румша [24, Raport płk. Rumszy do gen. Baranowskiego, Szanghaj 23 II 1920].

4 Кроме этого, во время эвакуации польские отряды имели в своем распоряжении: 377 одноосных тележек, 273 тележки, которые могли тащить две лошади, 37 легковых автомобилей, 3 грузовых автомобиля, разного рода боеприпасы, в том числе 1548 снарядов для пушек, 7 млн. патронов для винтовок, 900 тыс. для станковых пулеметов, 9329 для пулеметов, 1962 для кавалерийских винтовок. Также у них было 200 тыс. пудов провианта и 25 тыс. пудов материалов для технического обеспечения [96, Odpis telegramu płk. Czumy dla gen. Janina przeznaczony dla mjr. Okulicza-Kozaryna, Nowonikołajewsk 11 XII 1919].

5 После 18 ноября в Ново-Николаевск прибыли многочисленные эшелоны правительства Колчака, что значительно затруднило эвакуацию польских войск [12, Raport szefa Polskiej Misji Wojskowej na Syberii, Warszawa 23 VI 1920].

6 Полковник Румша пишет, что Ново-Николаевск был занят войсками Красной армии уже 13 декабря [23, Raport płk. Rumszy do gen. Baranowskiego, Szanghaj 23 II 1920]. Генерал Жанен утверждает, что 6 декабря Ново-Николаевск покинуло 28 польских поездов, а полковник Румша приказал взорвать мост на р. Обь после выезда арьергарда, состоявшего из двух батальонов пехоты и одного артиллерии, которые должны были вместе с ним уехать из города 12 декабря. Генерал Жанен пишет, что взорвать мост было необходимостью, но вызванной отнюдь не натиском русских, которые «хотели обезопасить свои изнуренные войска за спиной иностранных отрядов» [13, с. 40–41].

7 Ночь со 2 на 3 декабря называет началом бунта [17, с. 17; 97, с. 57]. Дату в несколько дней позже – ночь с 7 на 8 декабря – указывает подполковник Кохутницкий. [21, Raport ppłk. Kohutnickiego z 20 kwietnia 1920 r. w sprawie kapitulacji 5. Dywizji Strzelców Polskich].

8 Из текста бюллетеня следует, что польские солдаты захватили у «колчаковцев» 16 пулеметов и большое количество длинноствольного оружия. О восстании «белых» в Ново-Николаевске [98, c. 260].

9 Нужно отметить, что поляки капитулировали перед единственным полком 30 стрелковой дивизии Красной армии.

10 Подполковник Кохутницкий должен был добраться до Польши во 2-й половине апреля 1920 г. В реляции, составленной в 1923 г. – почти такого же содержания, как и рапорт 1920 г. – Кохутницкий не назвал фамилий офицеров, которые дошли до Харбина пешком [99, Relacja ppłk. Kohutnickiego spisana 15 marca 1923 r.].

11 Поверенный в делах – перевод с французского языка.

ЛИТЕРАТУРА:

1. Patek A. Polacy w Rosji w latach 1914–1921 // Przegląd Polonijny. – R. 1992. – Z. 4. – S. 39–55.

2. CAW. Akta PKW. Sygn. 122/97/15.

3. CAW. Akta WP. Sygn. I.122.91.751.

4. Pindela-Emisarski J. Formacje Wojska Polskiego na Syberii. Cz. 1. Nasze boje. – Warszawa: nakł. autora, 1920. – 67 s.

5. Dindorf-Ankowicz F. Zarys historji wojennej 82-go Syberyjskiego Pułku Piechoty. – Warszawa: Wojskowe Biuro Historyczne, 1929. – 46 s.

6. Emisarski J. Wspomnienia 1996–1945 / oprac. W. Fiedler, J. Hlawaty. -Londyn: Instytut Polski I Muzeum im. Generała Sikorskiego, 2004. – 124 s.

7. CAW. Akta WP. Sygn. I.122.91.751.

8. Repatrjacja jeńców 5-ej dywizji syberyjskiej // Polacy na Syberji: szkic historyczny. – Warszawa: [s. n.], 1928. – S. 69–76.

9. CAW. Akta WP. Sygn. I.122.91.683.

10. Armia Polska we Francji: dzieje wojsk generała Hallera na obczyźnie / zebr. i oprac. J. Sierociński. – Warszawa: s. n., 1929. – 246 s.

11. CAW. Akta WP. Sygn. 1.122,91.753.

12. CAW. PMW. I.122.98.41.

13. Domaszewski A. Generał Janin o Dywizji Syberyjskiej // Sybirak. – 1936. -Nr 3. – S. 36–42.

14. Chłusewicz B. W obronie honoru żołnierzy 5-ej Dywizji Syberyjskiej // Sybirak. 1937. Nr. 1. – S. 8-19.

15. Chłusewicz B. W obronie honoru żołnierza V Dywizji Syberyjskiej, cz. 4 // Polska Zbrojna. – 1937. – Nr. 64. – S. 4–5.

16. Skorobohaty-Jakubowski J. Kapitulacja V-tej Syberyjskiej dywizji w świetle prawdy historycznej // Sybirak. – 1937. – Nr 1. – S. 3–6.

17. Scholze-Srokowski W., Daniszewski M. Zarys historii wojennej 83-go Pułku Piechoty. – Warszawa: Wojskowe Biuro Historyczne, 1930. – 43 s.

18. CAW. WP na Syberii, I.122.91.76.

19. Bagiński H. Wojsko Polskie na Wschodzie: 1914–1920. – Warszawa: Główna Księgarnia Wojskowa, 1921. – 598 s.

20. Starościak J. Z dywizją polską na Syberii // Panteon Polski. – 1930. -Nr. 67. – S. 9-10.

21. AAN. Mf. M-423.

22. Marcolla T. Po kapitulacji V Dywizji W.P. na Syberii // Głos Kaniowszczyków i Żeligowszczyków. – 1939. – Nr 7. – S. 3–4; nr 8. – S. 16–17.

23. CAW. Oddział II Sztabu Mswojsk. I.300.76.261.

24. Dyboski R. Siedem lat w Rosji i na Syberii (1915–1921): przygody i wrażenia. – Warszawa: nakł. Gebethnera i Wolffa, 1922. – 253 s.

25. Polscy jeńcy wojenni w niewoli sowieckiej w latach 1919–1922. Materiały archiwalne / opr. Z. Karpus, W. Rezmer, E. Rosowska, I. Kostiuszko. -Warszawa: Naczelna Dyrekcja Archiwów Państwowych, 2009. – 655 s.

26. Dokumenty z dziejów polskiej polityki zagranicznej 1918–1939. T. 1–2 / pod red. nauk. T. Jędruszczaka i M. Nowak-Kiełbikowej. – Warszawa: Pax, 1989. -T. 1: 1918–1932. – 540 s.; T. 2: 1933–1939. – 361 s.

27. Zwycięzcy za drutami. Jeńcy polscy w niewoli (1919–1922): dokumenty i materiały / oprac. i do druk. przygot. S. Alexandrowicz, Z. Karpus i W. Rezmer. -Toruń: UMK, 1995. – 286 s.

28. Mayer S. Samodzielny oddział murmański // Polska Walcząca (Londyn). – 1941. – Nr. 24. – S. 4.

29. Centralne Archiwum Wojskowe: informator o zasobie / [oprac. zespół Andrzej Bartnik et al.]. Warszawa: CAW. 1996. 153 s.

30. CAW. Sygn. I.122.93.1.

31. CAW. Sygn. I.122.93.2.

32. CAW. Sygn. I.122.93.4 i 5.

33. CAW. Sygn. sygn. I.122.93.7.

34. CAW. Sygn. I.300.76.263.

35. CAW. Sygn. I.300.76.493.

36. CAW. Sygn. I.303.4.1707.

37. CAW. Sygn. I.303.4.2504.

38. CAW. Sygn. I.300.76.493.

39. CAW. Oddział II NDWP. T. 138.

40. CAW. Oddział II NDWP. T. 89.

41. CAW. Oddział II NDWP. T. 39.

42. CAW. Oddział II NDWP. T. 34.

43. CAW. Oddział II MSWojsk. Sygn. 1775/89. T. 217.

44. CAW. Sygn. I.400.2048/4.

45. CAW. Sygn. I.400.2405/12.

46. CAW. Sygn. I.400.2405/11.

47. CAW. Sygn. I.400.2405/15.

48. CAW. Sygn. I.400.2048/11.

49. CAW. Sygn. I.400.2187.

50. CAW. Sygn. I.400.3117.

51. CAW. Sygn. I.400.3118.

52. CAW. Oddział II Sztab Główny. Sygn. I.303.4.2470.

53. CAW. Sygn. I.400.493.

54. CAW. Sygn. I.400.870.

55. CAW. Sygn. I.400.868.

56. CAW. Sygn. I.400, 869.

57. CAW. Sygn. I.400.871.

58. CAW. Sygn. I.400.872.

59. CAW. Sygn. I.400.1778.

60. Stankiewicz M. Z floty carskiej do polskiej: (wspomnienia) / z przedm. Jana Kazimierza Sawickiego. – Gdynia: Wyższa Szkoła Morska, 1995. – 452 s.

61. Bohdanowicz S. Ochotnik // Karta. – R 2005. – Nr 44. – S. 16–66.

62. Juliana Krzyżanowskiego listy z Syberii / oprac. J. R. Krzyżanowski // Zeszyty Historyczne (Paryż) 1992. – Z. 102. – S. 121–155.

63. Krzyżanowski J. Wyjazd z Nowonikołajewska / oprac. J. R. Krzyżanowski // Zeszyty Historyczne. (Paryż) 1995. – Z. 112. – S. 171–187.

64. Marcolla T. Organizacja Wojska Polskiego w Irkucku // Niepodległość. -1935. – T. 11. – S. 433–442.

65. Dyboski R. Rozkaz marszałka na Syberii. – Warszawa, 1935.

66. Lubodziecki S. Rok 1917 na Dalekim Wschodzie (wspomnienia) // Sybirak. – 1934. – Nr 1. S. 21–26.

67. Smolik P. Przez lądy i oceany: (sześć lat na Dalekim Wschodzie). -Warszawa; Kraków: J. Czernecki, [1922]. – 160 s.

68. CAW. Sygn. II.504.505.

69. CAW. Sygn. II.504.506.

70. CAW. Sygn. II.504.507.

71. CAW. Sygn. II.510.511.

72. CAW. Sygn. II.512.518.

73. CAW. Sygn. II.512.519.

74. CAW. Sygn. II.520.521.

75. CAW. Sygn. II.520.523.

76. CAW. Sygn. II.520.524.

77. CAW. Sygn. II.520.525.

78. CAW. Sygn. II.527.530.

79. CAW. Sygn. II.527.531.

80. CAW. Sygn. II.533.535.

81. CAW. Sygn. II.533.536.

82. CAW. Sygn. II.533.537.

83. CAW. Sygn. II.533.538.

84. CAW. Sygn. II.533.539.

85. CAW. Sygn. II.540.541.

86. CAW. Sygn. II.540.542.

87. CAW. Sygn. II.540.543.

88. CAW. Sygn. II.540.553.

89. CAW. Sygn. II.540.554.

90. CAW. Sygn. II.540.556.

91. CAW. Sygn. II.540.557.

92. CAW. Sygn. II.540.558.

93. CAW. Sygn. II.540.559.

94. CAW. Sygn. II.540.563.

95. CAW. Relacje. I. 400, 2115.

96. CAW. PMW. I.122.98.39.

97. Scholze-Srokowski W. Walki odwrotowe i ewakuacja na Daleki Wschód // Polacy na Syberji: szkic historyczny. – Warszawa: [s. n.], 1928. – S. 55–63.

98. Спирин Л. М. Разгром армии Колчака. – Москва: Госполитиздат, 1957. – 296 с.

99. CAW. Relacje. I.400.869.

Waldemar Rezmer

POLES IN RUSSIA AND SIBERIA 1917–1922; ARMED STRUGGLE, MARTYRDOM, PATHS TO THE HOMELAND

Summary: At the end of the First World War there were over half a million of Polish people in Eastern Russia and Siberia, because around 50 thousand of new refugees from the western governorates of the Russian Empire, mainly Polish soldiers in the Russian Army, Polish soldiers from the German and Austro-Hungarian Army released from prisoner-of-war camps and Józef PiJsudski's Polish Legions, joined the large number of Polish people already staying there. In the summer 1918 they began to form national armed forces in Samara, Kazan, Simbirsk (now Ulyanovsk), Syzran, Ufa, Chelyabinsk, Omsk, Semipalatinsk (now Semey), Irkutsk, Harbin. In December 1918 the French Military Mission arrived in Siberia under General Janin, who became the commander of allied forces in Eastern Russia and Siberia. Polish troops, whose core was 5th Rifle Division with almost 11 thousand soldiers, were also placed under his command. For more than a year Polish troops fought against the Bolsheviks, securing Trans-Siberian Railway and its branches. From November 1919 they acted as the rear guard of the Czechoslovak Legion during its evacuation by this railway. At the beginning of January their escape route was blocked by the Soviet 5th Army and on 10th January 1920, at the Klyukvennaya (now Uyar) railway station (around 12 km from Krasnoyarsk) their representatives signed the act of capitulation. The majority of soldiers were kept captive in camps, prisons or were sent to forced labour. After signing the Polish-Soviet Peace Treaty in Riga more than 5,5 thousand Polish prisoners returned to Poland in the years 1921–1922.

A group of around one thousand soldiers under Col. Kazimierz Rumsza did not accept the capitulation and managed to escape to the Far East, from where they sailed to the homeland. In July 1920 they became the core of the Siberian Brigade that participated in the Battle of Warsaw. An unknown number of Polish people did not join the Polish Armed Forces but served in the White Guard. The archives of the Polish troops were taken over by the Bolsheviks in Klyukvennaya. A part of them was destroyed in the very last moment before the capitulation. In the Polish archives, mainly in the Central Military Archives in Warsaw, there are only some remains of the documentation created by the Polish military units formed during the civil war in eastern Russia and Siberia. The most relevant documents are kept in the archives in Russia, Czech Republic, France, Lithuania and Ukraine.

Key words: Polish formations in eastern Russia, Polish formations in Siberia, 5th Polish Rifles Division, the Siberian Brigade, the war in Siberia, Polish prisoners in Soviet slavery.

Rezmer Waldemar – full professor, Doctor hab., professor at the Nicolaus Copernicus University in Torun (Torun, Poland). E-mail: wre@umk.pl

Политическая мобилизация поляков в Сибири в условиях революций 1917 года[5]

Ираида Нам

Аннотация: В статье рассматриваются разнонаправленные процессы активизации общественной и политической жизни поляков в Сибири в условиях революций 1917 г. Их развитие было связано с деятельностью национальных партий, направленной, с одной стороны, на национальную консолидацию и политическую мобилизацию поляков, оказавшихся в Сибири волею разных обстоятельств, на борьбу за воссоздание польской государственности, а с другой, – на их участие во внутриполитической борьбе за демократизацию политического строя России. Сторонниками первой тенденции были национал-демократы (эндеки) и часть правых социалистов (члены ИИС – революционной фракции), в противоположный «лагерь» входили польские социал-демократы и левая часть Польской партии социалистов (ИСС– «левица»).

Ключевые слова: Польское национальное движение, Сибирь, независимость Иольши, национал-демократы, польские социалисты.

Установившийся в России в результате Февральской революции демократический режим создал благоприятные условия для подъема национальных движений. Идеи национализма из области дискуссий перешли в сферу политической практики. На всем пространстве бывшей империи развернулись процессы национальной консолидации и нациестроительства, развивавшиеся преимущественно в контексте реформирования российской государственности на федералистской и культурно-автономистской основе.

Цели польского национального движения представляли две наиболее влиятельные партии – Польская социалистическая партия (ИИС)1 и Национал-демократическая партия^2. Лидер ИИС Юзеф Пилсудский сумел соединить национальную идею с социалистической. Национальный лозунг «через независимость к социализму» позволил вовлечь в движение рабочих. Возглавляемые Романом Дмовским национал-демократы (эндеки) стали первой «буржуазно-националистической» партией в Российской империи [1, с.161].

Важное значение для подъема польского национального движения имело воззвание Временного правительства «К полякам!», в котором провозглашалась независимость Польши, соединенной с Россией «свободным военным союзом». Польскому народу предстояло самому определить свой государственный строй через национальное Учредительное собрание. Российскому Учредительному собранию предстояло лишь «скрепить окончательно» образование свободной и воссоединенной Польши [2, с. 59]. Безусловно, это воззвание было большим шагом вперед по пути признания польской государственности, хотя последнее и ограничивалось военным союзом с Россией. Заметим, что в момент издания воззвания российская часть Польши была оккупирована Германией, и все державы уже высказались за существование в будущем независимого польского государства.

Особый интерес представляет развитие полонийного движения за пределами исторической Польши, в том числе в Сибири. Известие о свержении самодержавия, провозглашение основ демократической государственности и отмена вероисповедных и национальных ограничений были восприняты поляками в Сибири, как и во всей стране, с большим воодушевлением. В костелах были отслужены панихиды по погибшим борцам за свободу и торжественные молебствия за здравие Временного правительства.

Повсеместно прошли массовые митинги и собрания поляков, на которых принимались резолюции доверия и поддержки новой власти, а также высказывались надежды на то, что «свободная Россия» обеспечит национальное равноправие и право на самоопределение всем нациям и народностям страны. В адрес Временного правительства, Временного комитета Государственной думы и Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов со всех концов страны были отправлены сотни приветственных телеграмм. В телеграммах поляков Иркутска, Забайкалья, Томска, Новониколаевска и других мест рефреном звучал лозунг объединения и независимости Польши [3, с. 121].

Но уже в эти дни обозначились и другие настроения. Массовый польский митинг в Красноярске, состоявшийся 4 апреля 1917 г., на котором присутствовало 300 чел., под воздействием большевиков, вопреки замыслу организаторов, принял резолюцию, выражавшую недоверие к политике Временного правительства, поскольку большинство его членов никогда не являлось сторонниками не только независимости Польши, но и широкой её автономии [3, с. 122].

Общественно-политическая жизнь поляков в Сибири чрезвычайно активизировалась. Повсеместно возникают организации и общества различных направлений (культурно-просветительные, благотворительные, военные, профессиональные, политические и т. п.). С марта по июнь были образованы «Польский демократический клуб» и «Польский народный дом» в Томске, «Огниво» в Канске, «Огниско польское» в Новониколаевске, «Польско-литовский клуб» в Тобольске, «Польско-литовский народный союз» в Новониколаевске [3, с. 152], «Дом польский» во Владивостоке [4, с. 75; 5, с. 104].

Активизируется политическая жизнь, создаются местные организации польских политических партий, преимущественно социалистических. Особенностью Сибири^3 было то, что размежевание в их среде происходило по двум направлениям: близкому к левым кадетам либерально-демократическому, к которому примыкали также группы ППС-«фракции» и некоторые деятели ППС-левицы, и социал-демократическому (большевистскому), к которому принадлежали члены Социал-демократической партии Королевства Польского и Литвы (СДКПиЛ)4 и часть левицовцев.

И то, и другое направления первоначально стремились к объединению своих. 25 марта 1917 г. образовались организации польских социалистов в Томске – Польский социалистический коалиционный комитет во главе с Вацлавом Квятковским (ППС-левица), а в Иркутске – Польский социал-демократический союз, в который вошли члены СДКПиЛ, ППС-левицы и некоторых других польских социалистических групп.

Примером объединения либерально-демократических групп стал «Польский исполнительный комитет общественных организаций», образованный в октябре 1917 г. в Иркутске во главе с инженером Игнатием Собещанским, углепромышленником и председателем общества «Огниво», с целью руководства всей жизнью польской колонии Восточной Сибири. Предполагалось, что комитет будет иметь широкие полномочия с правом официально сноситься со всеми военными и гражданскими властями в Российской республике по делам поляков, находящихся в районе его действий [3, с. 152].

Члены ППС-«фракции» образовывали самостоятельные организации там, где уже действовали другие польские социалистические организации и где были исключены возможности создания объединенных польских организаций [6, с. 131]. Так, в Иркутске «фраки» оформились в самостоятельную организацию после того, как им не удалось объединить под своим началом социалистические группы, вошедшие в Польский социал-демократический союз. Окончательное ее оформление относится к середине апреля 1917 г. Председателем Иркутской группы ППС-«фракции» был Игнатий Познанский. Группа издавала в Иркутске газету «Пэпээсовец сибирский». Иркутские «фраки» признавали Варшавский государственный совет^5 польским правительством. Группы ППС-«фракции» образовались также в Омске и Красноярске [3, с. 152].

Между этими политическими группировками и развернулась основная борьба за влияние на различные группы польского населения Сибири. Особое значение придавалось работе среди временных контингентов – беженцев, военнослужащих, военнопленных, которым предстояло вернуться на родину и строить независимое польское государство.

На фоне общей демократизации жизни объектом воздействия различных политических партий становятся беженцы. Этому способствовало ухудшение их положения. Полагающаяся им помощь, несмотря на рост дороговизны и преобладания нетрудоспособных беженцев, не индексировалась и оказывалась нерегулярно. Это вызывало рост недовольства среди беженцев, которое нередко перерастало в беспорядки. Так, в июле 1917 г. толпа женщин-беженок в Томске «учинила возмутительную расправу» над одним из членов польского комитета по оказанию помощи беженцам, «избив его и, в буквальном смысле слова, выбросив в окошко из помещения» [7].

Польским социалистам в этих условиях нетрудно было привлечь на свою сторону беженцев. Группе СДКПиЛ в Красноярске удалось объединить большую группу польских беженцев в «Союз беженцев-поляков г. Красноярска». Собранием был принят устав и избран комитет, в состав которого вошли одна из руководителей группы СДКПиЛ в Красноярске Янина Красовска-Пекаж, а председателем Союза был избран врач Виктор Самуилович. Маерчак, член ППС-левицы [3, с. 154].

Особенно острые дискуссии разгорелись по вопросу о выделении солдат-поляков в отдельную польскую армию в России. По словам польского историка Генриха Багиньского, это «спасло бы солдат-поляков от обольшевичивания в рядах Российской армии» [5, с. 186]. Создание польской армии в России поддерживалось и российской властью. Например, военный и морской министр Александр Иванович Гучков полагал, что создание польской армии в России поставит ее под контроль и обеспечит соответствующее влияние и на будущую Польшу^6. Другая часть политиков и военных считала нецелесообразным переформирование армии, опасаясь ее развала. Александр Федорович Керенский, как новый военный министр, пытался задержать начавшееся создание польских частей, полагая, что при подготовке нового наступления выделение сил на национальной основе вредно скажется для дисциплины в армии. Левые выступали против разведения поставленных под ружье трудящихся по национальному признаку.

Неоднозначным было отношение самих поляков к созданию польской армии в России. Если эндеки с энтузиазмом приветствовали этот план, то либеральные и левоцентристские организации восприняли его настороженно, придерживаясь курса, связанного с актом 5 ноября 1916 г.7 На эту же точку зрения встал в мае 1917 г. руководимый Александром Ледницким Конгресс польской демократии. Резко отрицательно отнеслись к образованию польских вооруженных сил в России левые партии – СДКПиЛ и ППС-левица, усматривая в них подрыв единства революционных сил [8, с. 100]. Группы СДКПиЛ и ППС-левицы в Сибири также признавали формирование национальных частей «шагом, вредным интересам пролетариата всего мира, польского в особенности» [9, с. 473–474].

Вопрос о создании в России польской армии был центральным на проходившем в Петрограде 25 мая (7 июня) – 9 (22) июня 1917 г. I съезде военнослужащих-поляков. После бурных дискуссий съезд принял решение о формировании на территории России автономных польских вооруженных сил и образовал Главный польский военный комитет (Начполь). Покинувшие съезд левые делегаты образовали в противовес Начполю свой орган – Главный польский военный комитет-левицу [6, с. 201–205].

Основой формирования польских воинских частей стали польские военные комитеты и союзы военных поляков. Образовавшийся в марте 1917 г. Польский военный комитет во Владивостоке поставил своей задачей сформировать из офицеров и солдат всех частей войск Приамурского округа и добровольцев польский артиллерийский легион. На съезде делегатов военнослужащих поляков Приамурского военного округа в августе 1917 г. было постановлено образовать во Владивостоке центральное правление военнослужащих поляков округа. Союзы военных поляков были созданы в Томске, Новониколаевске, Красноярске, Омске, Никольск-Уссурийске [3, с. 155].

Омский союз организовал из поляков-военнослужащих отряд польских стрелков под командованием подпоручика Витольда Лютыка, выполнявшего одновременно функции комиссара Начполя при штабе округа. Как писал в своем сообщении Начполю 21 августа его заместитель хорунжий Стефан Козловский, в Омск стягивались поляки из Западной Сибири. Собралось уже около 300 чел. (из них около 50 офицеров), которые были подразделены на 2 роты. Часть офицеров оставалась в отряде, остальных офицеров (около 40) предполагалось направить в польские корпуса или польские запасные полки. Учитывая, что в округе насчитывалось 1500 солдат-поляков и, кроме того, были деревни с польским населением, Козловский предлагал сформировать в Омске запасной отряд из 6 батальонов, который мог бы стать центральным для всей Сибири [10, л. 199–200].

Параллельно началось формирование польской армии во Франции. 5 июня 1917 г. в Париже был опубликован декрет президента Французской республики Раймона Пуанкаре об образовании на время войны автономной польской армии, «подчиненной французскому главному командованию и сражающейся под польскими знаменами». 15 августа 1917 г. на совещании в Лозанне был образован Польский национальный комитет во главе с Романом Дмовским. В сентябре французское правительство признало комитет, переехавший в Париж, чем-то вроде правительства будущего Польского государства, тогда же его признали Англия и Франция, а в декабре – США [11, с. 239].

После октябрьского переворота большинство польских организаций, за исключением левых социалистов, заняли позицию «нейтралитета» и «неучастия» в происходящих в России событиях, полагая, что во имя интересов будущего Польши им следует беречь свои силы. 27 октября 1917 г. в Петрограде образовался Польский совет безопасности, объявивший своей задачей «защиту жизни и имущества граждан Польши». Александру Ледницкому было поручено вступить в переговоры с иностранными послами [12, с. 120–121].

Вслед за столицей польские советы безопасности возникают и в Сибири: в декабре 1917 г. в Омске, в январе 1918 г. в Иркутске. Декларировалось, что «поляки, проживающие в Сибири, считают себя гражданами независимой Польши и, как таковые, будут соблюдать строжайший нейтралитет по отношению ко всяким политическим событиям в России…» [3, с. 211]. Советы безопасности взяли на себя функцию выдачи документов, удостоверяющих принадлежность к гражданам «польского нейтрального государства» [12, с. 121].

К неучастию в политической борьбе, происходившей в России, призывал также Начполь, а на местах – союзы военных поляков. 10 декабря 1917 г. члены Союза военных поляков и офицеры польского отряда в Омске созвали общее собрание военнослужащих поляков, и обратились с требованием к гарнизонному комитету признать их свободными гражданами и воинами независимой Польши, оставить у них оружие и не вмешиваться в их внутреннюю жизнь. В ультимативной форме заявлялось, что военные поляки гарнизона подчиняются только Начполю и в случае неудовлетворения выдвинутых ими требований «выступят всеми имеющимися у них средствами». Ультиматумы, однако, не помогли. По настоянию секции СДКПиЛ и Польского комиссариата, который был создан распоряжениям Комиссариата по польским делам при Наркомнаце, образовавшемся в начале декабря 1917 г., при поддержке военнопленных поляков исполком Омского совдепа распустил польский легион. Солдатам, стоящим на платформе Советской власти, предлагалось вступить в ряды Красной армии [13, л. 50].

К этому времени вопрос о судьбе Польши приобрел международное значение. 5 января 1918 г. английский премьер Ллойд Джордж заявил, что независимая Польша является необходимым условием стабилизации Восточной Европы. В опубликованных спустя три дня «14 пунктах» президента США Вудро Вильсона указывалось, что должно быть «создано независимое Польское государство, которое будет включать территории, заселенные неоспоримо польским населением». Тот же смысл содержала совместная декларация глав правительств Англии, Франции и Италии от 2 июня 1918 г. [11, с. 241–242].

В этих условиях поляки на востоке России считали необходимым быть готовыми к воссозданию польской государственности. По инициативе Польской политической рады в Северной Маньчжурии 1 (14) – 8 (21) марта 1918 г. в Харбине был созван I съезд представителей польских организаций Восточной Сибири и Дальнего Востока. В работе съезда принимал также участие представитель Польского верховного военного комитета^8. Съезд принял ряд резолюций, определяющих политику и тактику организованных поляков на Дальнем Востоке, утвердил устав Польской политической рады Дальнего Востока и избрал ее временный состав [3, с. 213]. «Высшей задачей» провозглашалось достижение независимости Польши и создание государства, состоящего «из всех польских земель в России, Пруссии и Австрии с собственным побережьем Балтийского моря и портом Гданьским, а также из тех польских земель, которые пожелают заключить с Польшей унию на основах равноправия» [14].

Политическая борьба разворачивалась на фоне все более ухудшавшегося положения беженцев. Прежняя государственно-общественная организация беженского дела была полностью ликвидирована. Задачу «демократизации» беженского дела взял на себя Всероссийский союз беженцев, созданный на I Всероссийском съезде беженцев в сентябре 1917 г. Опираясь на эти постановления, исполком Западно-Сибирского совета рабочих и солдатских депутатов предложил советам провести демократизацию беженских учреждений. В зависимости от местных условий разрешалось организация беженцев по национальностям при условии, что затем они будут слиты в единый центр.

Реорганизация помощи беженцам происходила в острой борьбе, верх в которой одерживали левые социалисты. Так на выборах в советы польских беженцев в Новониколаевске, Томске и Иркутске победу над «ставленниками местной польской буржуазии», как писалось в газетах, одержали списки социалистов (СДКПиЛ, ППС-левица, ППС-«фракция», демократическая часть беженцев). Все попытки руководства польских беженских организаций – Центрального гражданского комитета (ЦГК) и Польского общества помощи жертвам войны (ПОПЖВ) найти взаимопонимание с новой властью – потерпели неудачу. Президиум Омского совета постановлением от 30 апреля передал функции и имущество Польского районного беженского совета Польскому комиссариату. Кроме Омска, комиссариаты по польским делам в Сибири были созданы в Иркутске и в Чите [3, с. 215].

Таким образом, на характере и масштабах национальной консолидации и политической мобилизации польского населения Сибири в условиях революции существенно сказались как острая политическая борьба в России, так и начавшийся процесс воссоздания польской государственности. Важным фактором, повлиявшим на политические настроения поляков в этот период, стало то, что польский вопрос приобрел международное значение.

ПРИМЕЧАНИЯ:

1 Польская социалистическая партия (П11С) образовалась в 1893 г. В 1906 г. на IX съезде произошел раскол ППС. Реформистское крыло приняло название ППС-«революционная фракция». Левое крыло образовало самостоятельную партию – ППС-левицу.

2 Национал-демократическая партия Царства Польского (эндеки) – ведущая либерально-националистическая польская партия. Образовалась в 1887 г. («Польская лига»). В 1897 г. приняла название национально-демократической. Лидер – Роман Дмовский.

3 В польском политическом движении после падения царизма обозначились три направления: 1) правые, придерживавшиеся нейтралитета в политической борьбе (Национал-демократическая партия, Партия реальной политики и др.); 2) демократическое направление, сторонники которого считали необходимым поддерживать добиваться достижения независимости Польши в сотрудничестве с Временным правительством (демократические комитеты, деятели ППС-«фракции» в России, часть ППС-левицы); 3) польские социал-демократы [6, с. 85–86). Временный государственный совет в Варшаве – орган оккупационных австро-германских властей, созданный 6 декабря 1916 г., в котором Ю. Пилсудский (лидер правой ППС) занимал пост руководителя военного департамента.

4 Социал-демократия Королевства Польского и Литвы (СДКПиЛ) – марксистская партия, основанная в 1893 г.

5 Временный государственный совет в Варшаве – орган оккупационных австро-германских властей, созданный 6 декабря 1916 г., в котором Ю. Пилсудский (лидер правой ППС) занимал пост руководителя военного департамента.

6 В июле 1917 г. приказом главнокомандующего Лавра Георгиевича Корнилова был создан отдельный польский корпус под командованием Юзеф Довбор-Мусницкого.

7 Нехватка людских ресурсов вынудила центральные державы 5 ноября 1916 г. провозгласить создание «из оторванных от русского господства польских областей» государства «с наследственной монархией и конституционным строем». Предусматривалось формирование «польских вооруженных сил», действующих на стороне центральных держав.

8 После роспуска Главного польского военного комитета (Начполя) на его основе 30 января 1918 г. был создан Верховный комитет польских вооруженных сил с резиденцией в Киеве.

ЛИТЕРАТУРА:

1. Каппелер А. Россия – многонациональная империя: Возникновение. История. Распад. – М: Прогресс-Традиция, 1997. – 344 с.

2. Милюков П. Н. История второй русской революции. – М.: РОССПЭН, 2001. – 764 с.

3. Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока на историческом переломе (1917–1922 гг.). – Томск: Изд-во Том. ун-та, 2009. – 496 с.

4. Чернолуцкая Е. Н. Товарищество «Дом польский» во Владивостоке (1917–1928 гг.) // Славяне на Дальнем Востоке: проблемы истории и культуры: Докл. и сообщения науч. конф., 7–8 окт. 1993 г. – Южно-Сахалинск: СЦДНИ, 1994. – С. 74–86.

5. Чернолуцкая Е. Н. Представители народов бывшей Российской империи в новых политических условиях (1917–1922 г.) // Адаптация этнических мигрантов в Приморье в XX в.: Сб. науч. ст. / отв. ред.: А. С. Ващук, Е. Н. Чернолуцкая. – Владивосток: ДВО РАН, 2000. – С. 10–127.

6. Манусевич А. Я. Польские интернационалисты в борьбе за победу Советской власти в России. Февраль-октябрь 1917 г. – М.: Наука, 1965. – 412 с.

7. Сибирская жизнь. Томск, 1917. 20 июля.

8. Яжборовская И. С., Парсаданова В. С. Россия и Польша. Синдром войны 1920 г. – М.: Academia, 2005. – 403 с.

9. Революционное движение в России в мае – июне 1917 г.: Июньская демонстрация / ред коллегия: Д. А. Чугаев (отв. ред.) и [др.]. – М.: Изд-во АН ССССР, 1959. – 662 с.

10. ГА РФ. Ф. 5111. Оп. 1. Д. 20.

11. Краткая история Польши: С древнейших времен до наших дней / редкол.: Ф. Г. Зуев и др. – М.: Наука, 1993. – 528 с.

12. Манусевич А. Я. Польские социал-демократические. и другие революционные группы в России в борьбе за победу и упрочение Советской власти (октябрь 1917 – январь 1918 г.) // Из истории польского рабочего движения. – М: Соцэкгиз, 1962. С. 103–189.

13. ГА РФ. Ф. Р-1318. Оп. 1. Д. 1037.

14. Голос Приморья. Владивосток, 1918. 21 марта (3 апр.)

Iraida Nam

Political mobilisation of the Polish in Siberia during the revolutions of 1917

Summary: The article explores the multidirectional processes of activating the public and political life of the Polish in Siberia during the revolutions of 1917. These processes were associated with the activity of national parties that, on the one hand, was directed at national consolidation and political mobilisation of the Polish – who, due to different circumstances, had found themselves in Siberia – with the aim of fighting for the reestablishment of Polish statehood, and, on the other, aimed to involve them in the internal political struggle for democratisation of Russia's political order, with the national democrats (ND adherents) along with some right-wing socialists (members of the Polish Socialist Party – Revolutionary Faction) aspiring to the former and the social democrats and the left wing of the Polish Socialist Party (PPS-Lewica) seeking the latter.

Keywords: Polish national movement; Siberia; independence of Poland; national democrats; Polish socialists

Nam Iraida Vladimirovna – Doctor of Historical Sciences, Professor, Head of the Laboratory of Socio-Anthropological Research, Faculty of History, National Research Tomsk State University (Tomsk, Russia). E-mail: namirina@ bk.ru

Региональная сеть филантропических организаций католической церкви в Сибири (XIX – первая четверть ХХ века)

Татьяна Недзелюк

Аннотация: Исследование посвящено филантропическим организациям римско-католиков в Сибири. Охарактеризованы основные направления их деятельности, выявлен круг наиболее ярких персоналий. Сделаны выводы об участии в деятельности филантропических организаций лиц с активной жизненной позицией как возможности реализации творческого потенциала в системе «пирамиды потребностей» Абрахама Маслоу. Исследование проведено на основе материалов коллекций Омского, Томского, Тобольского государственных архивохранилищ, а также Российского государственного исторического архива.

Ключевые слова: филантропия, благотворительные организации, Сибирь, католическая церковь, меценаты, благотворители.

Филантропическая деятельность является одной из форм бытования католических общин во всем мире. Век девятнадцатый и первая четверть двадцатого (в том числе первые годы после революции 1917 г., так как октябрьские события не сразу были спроецированы на Сибирь) были периодом, когда благотворительность внутри католических приходов России и Сибири, в частности, была чрезвычайно распространена. Одной из форм функционирования римско-католической церковной организации в Сибири являлись благотворительные общества (РКБО).

Находящиеся в распоряжении исследователей архивные материалы позволяют утверждать, что организация филантропической деятельности носила не единичный, а достаточно массовый, сетевой характер, являясь характерным явлением эпохи.

Законодательная база для существования РКБО была создана в период с 1861 по 1892 гг. серией распоряжений Департамента духовных дел инославных исповеданий Министерства внутренних дел, а также митрополитов римско-католической церкви. Распоряжения касались порядка учреждения богаделен, детских приютов, благотворительных обществ и утверждения их уставов [1, л. 1-321]. Подобные РКБО действовали также в европейской части империи, а также в Средней Азии и на Дальнем Востоке. Изначально они возникали как Общества вспомоществования бедным римско-католического исповедания, однако уже через несколько лет их деятельность распространялась не только на оказание помощи нуждающимся, но и на поддержание национальных традиций. Соответственно, изменились и их названия: одни стали именоваться Польскими благотворительными обществами при римско-католическом костеле (Омск), другие просто Благотворительными обществами римско-католиков (Томск, Тюмень).

Первым из них возникло Общество пособия бедным римско-католического исповедания в г. Тобольске. Сохранившиеся документы свидетельствуют, что создано оно было в то время, когда приходом руководил курат о. Викентий Пржесмыцкий (с 1891 по 1913 гг.), который и явился инициатором создания общества, а потом бессменным его председателем [2; с. 23]. Уже в 1900 г. общество обладало статусом юридического лица, располагало значительными денежными средствами, вступало во взаимоотношения с руководством Западно-Сибирского учебного округа, с Губернским строительным управлением [3; 4, л. 2, 2 об., 4]. В 1893 г. прихожане томского костела также возбудили ходатайство об учреждении благотворительного общества и в январе 1895 г., получив официальное разрешение, выбрали первый состав правления общества во главе со Станиславом Жбиковским [5, с. 14]. Немногим позже, в 1898 г., получили официальный статус юридического лица благотворительные общества католиков в Иркутске и Омске [6, с. 129]. По своему статусу РКБО относились к универсальным филантропическим обществам, так как в сферу их деятельности входили: оказание врачебной помощи, финансовая поддержка нуждающимся прихожанам (в первую очередь, несовершеннолетним сиротам, студентам и старцам – участникам восстания 1863 г.), содержание образовательных учреждений, а также организация культурно-массовых мероприятий.

Вторая половина XIX столетия в России характеризовалась расцветом филантропии, поэтому возникновение обществ благотворительной помощи воспринималось как нечто совершенно логичное. Общества помощи единоверцам создавали представители и других конфессий. Так, в 1858 г. в Томске начала функционировать еврейская богадельня, а с 1885 г. – Общество помощи евреям.

Покровителями деятельности римско-католических благотворительных обществ в Западной Сибири долгие годы выступала семья Поклевских-Козелл. В хрониках Екатеринбургского, Омского, Тобольского, Томского, Тюменского РКБО конца XIX века фигурирует имя тюменского купца 1-ой гильдии Альфонса Фомича Поклевского-Козелл, а в начале XX – его сына, Викентия Альфонсовича [7, с. 18–19]. Наследники известного католического мецената Альфонса Фомича Поклевского-Козелл владели несколькими металлургическими заводами в Вятской губернии, супруга мецената, Анжелина Иосифовна, и его дети Викентий, Иван и Станислав являлись почетными пожизненными попечителями приходских школ, приютов. Покровительство костелам и православным приходам, благотворительным обществам при них стало семейной традицией этой купеческой семьи. После первой российской революции 1905–1907 гг., когда при всех католических приходах в Сибири начали действовать школы на польском языке, открывались приюты для детей-сирот и богадельни для ветеранов восстания 1863 г., супруга предпринимателя Викентия Альфонсовича Поклевского-Козелл, Мария Михайловна, являлась почетным членом РКБО в Тобольске и Томске, оказывала им финансовое покровительство.

В состав правления благотворительных обществ, как правило, входили от 15 до 18 человек, представители разных сословий: владельцы предприятий и мастерских, домовладельцы, врачи и учителя, инженеры и рабочие железнодорожных станций. Ежегодно происходили выборы председателя правления, товарища председателя, казначея, секретаря, членов ревизионной комиссии, членов правления и кандидатов к ним. О заседаниях правления заранее объявлялось в местных средствах печати; так, газета «Омский вестник» держала горожан в курсе событий РКБО, каждый желающий мог стать участником заседания. Ввиду того, что, с одной стороны, церковные школы были всецело на содержании благотворительных обществ, а с другой, учителя этих школ принимали активное участие в организации общественной жизни, то заседания чаще всего проводились в школьных помещениях (Новониколаевск, Омск, Тобольск, Томск). Ежегодно правление принимало решения по следующим аспектам: рассмотрение и утверждение годового отчета, утверждение сметы на следующий год, отчет ревизионной комиссии, выборы новых членов правления, текущие дела [8, с. 3; 9, с. 3; 10, с. 3]. Кроме вышеперечисленного, в сферу компетенции РКБО входили: организация рождественских и пасхальных праздников для детей прихожан, устройство спектаклей и музыкальных вечеров в общественных собраниях, организация праздничных взаимных визитов.

Денежные средства для осуществления всех этих довольно многочисленных мероприятий поступали в качестве членских взносов в размере 10 руб. в год и добровольных пожертвований. Размер пожертвования, в зависимости от желания и возможности жертвователя, мог быть разным: от 10 до 2000 руб. (такую сумму пожертвовал член омского РКБО Иосиф Петрицкий) [11].

Исследователи А. Л. Спиридонова и В. Б. Заславский делают особенный акцент на национально-воспитательной функции благотворительных обществ, отмечая, что дети местных поляков «считали долгом говорить между собою только по-польски» [12, с. 223]. Особое внимание членами РКБО уделялось сохранению национальной культуры, что достигалось при помощи проведения костюмированных вечеров, концертов, спектаклей. Так, 11 апреля 1911 г. в Омском общественном собрании состоялся «ситцевый костюмированный вечер» с призами за лучшие костюмы. Ответственной устроительницей являлась жена руководителя благотворительного общества, учительница приходской католической школы Ванда Иосифовна Яздовская. На вечере танцевали мазурку, пели национальные романсы, «играли на рояли «Poderewski [sic!] Crakowienne fantastique» [13, с. 1; 14, с. 3]. Сбор, как и было объявлено, пошел в пользу РКБО. Если же сбор от устройства спектаклей и танцевальных вечеров предполагалось отнести в счет нужд костела, то об этом, в каждом конкретном случае, надлежало испрашивать разрешение у МВД, «так как означенные увеселения носят характер добровольных пожертвований на нужды римско-католических церквей» [15].

Особенно много массовых мероприятий было проведено в 1917 году. В связи с демократическими переменами, обещанными Временным правительством Александра Федоровича Керенского, заметно оживились настроения среди польской диаспоры в Сибири. Практически ежемесячно в городских газетах появлялись объявления об устраиваемых лотереях, спектаклях, вечерах. С момента Октябрьской революции 1917 года развлекательных мероприятий становится все меньше, на первое место выходят такие направления деятельности, как помощь нуждающимся и покровительство церковным школам.

Собственного печатного органа ни у одного из сибирских РКБО не имелось, но при каждом из них существовала достаточно богатая библиотека. В качестве примера рассмотрим томскую: она открылась в 1905 году, по количеству книг (около 4 тысяч томов в 1912 г.) и численности читателей (120 чел.), конечно, уступала таким, как Томская городская публичная библиотека, библиотека Императорского Томского университета, народная бесплатная библиотека Петра Ивановича Макушина (Макушинская библиотека), однако наряду с информационной функцией эта библиотека выполняла и другую, не менее важную, роль – помогала полякам, как ссыльным, так и вольным, адаптироваться в новой социальной среде [5, с. 14].

Неудачный для российской армии ход военных действий в 1915 г. привел к тому, что в Сибирь из западных губерний России хлынул поток беженцев. Эвакуироваться и обустроиться на новых местах им помогали учреждения социальной защиты, государственные и национальные организации. Для поддержки беженцев из Королевства Польского была проведена масштабная акция, инициаторами которой стали Польское общество помощи жертвам войны (ПОПЖВ), Римско-католические общества благотворительной помощи (РКБО), Центральный гражданский комитет губерний Королевства Польского (ЦГК). Взаимодействие организаций заключалось прежде всего в обмене информацией о местах пребывания польских беженцев, их потребностях, согласовании мер, направленных на создание учреждений просвещения, помощи в установлении контактов с местными властями. Чтобы не подменять функции друг друга, между руководителями этих организаций было заключено негласное соглашение о разграничении сфер деятельности: ЦГК должен был оказывать помощь в сельской местности, а ПОПЖВ – в городах; РКБО действовали там, где существовали крупные католические общины.

Изначально работа по регистрации беженцев в Томской губернии была организована в конце августа 1915 г. особым регистрационно-статистическим Бюро при Томском городском комитете по устройству беженцев. Позже, когда в Новониколаевске, крупнейшем западносибирском транспортном узле, был учрежден губернский распределительный и регистрационный пункт, статистический учет беженцев был передан в этот город. По сведениям Особого совещания по устройству беженцев, к ноябрю 1915 г. по Сибирской магистрали прошло около 15 тысяч беженцев, основная часть которых была размещена в Омске, Красноярске и Иркутске, а к августу 1916 г. число осевших в одной только Томской губернии составляло 56 тыс. чел. [16].

Первоочередной задачей своей деятельности национальные организации считали стремление сохранить «физическое и национальное здоровье» беженцев. «Под последним я понимаю, – писал руководитель сибирского отделения ЦГК Владислав Грабский, – что они должны проживать в своих семьях, в максимально достижимых условиях. Оказывая помощь польским беженцам, ЦГК старался сохранить их национальную идентичность, обеспечить связь с привычной для них средой, противодействовать деморализации и нищете» [цит. по: 17, с. 304]. В протоколе заседания сибирского отделения ЦГК указывается, что помощь эта состояла: для беженцев – в предоставлении продуктов питания, обеспечении жильем, одеждой, средствами санитарии, в оказании культурной помощи, в создании сельскохозяйственных и ремесленных предприятий; для ссыльных, пленных и заключенных – в предоставлении денежных средств, одежды, средств санитарии и оказании правовой помощи [17, с. 304].

Отделения ПОПЖВ в Сибири начали создаваться в 1914 г. В отчете, заслушанном 22 ноября 1914 г. в Петрограде на общем собрании ПОПЖВ, указывалось, что новые отделения общества созданы, в том числе, в Барнауле, Кургане, Омске, Петропавловске, Каинске, Татарске. 29 августа 1915 г. открылось отделение в Новониколаевске [18]. Отличительной особенностью Новониколаевска являлась консолидирующая роль костела в жизни польской диаспоры. Так, общество по оказанию помощи беженцам было создано при костеле, а школа – при обществе: 28 августа 1916 г. газета «Сибирская жизнь» сообщала, что «на попечении существующего с 1915 г. ПОПЖВ в настоящее время находится 657 чел. Беженцам оказывается продовольственная, квартирная, ссудная помощь. При обществе открыта школа, в которой обучается 140 детей, есть специальный фельдшер». Заведовал школой ксендз Юркевич, специально командированный в числе четверых священнослужителей для поддержания морального духа беженцев, преподавали в ней Виктория Бохенская, Софья Корибутьяк, Антонина Собещанская [19].

Польское благотворительное общество римско-католиков круг своих задач мыслило гораздо шире, чем ПОПЖВ и ЦГК, не боясь оказывать помощь ссыльным, что, вероятнее всего, было связано с большей самостоятельностью и надеждой только на собственные силы, в то время как вышеуказанные представительства благотворительных обществ были представлены в Сибири филиалами, полностью зависящими в своих поступках от распоряжений центральных органов. Немаловажную роль играл также источник финансирования: деятельность ПОПЖВ финансировалась из Петрограда, ЦГК – из Варшавы, местное РКБО могло рассчитывать только на частные пожертвования.

Охватывая взглядом направления деятельности обществ филантропической помощи, исследователи выделяют: организацию питания, приютов для малоимущих, одиноких, престарелых, сирот, инвалидов; сбор денежных средств, одежды, обуви [20, с. 76]. Понимая априори, что РКБО создавались с целью «утешения, искупления, гаранта морально-этических норм» [12, с. 223; 17, с. 315; 20, с. 76–77], отметим и «вторую сторону медали», а именно важность филантропии для самих меценатов и благотворителей. Участие в оказании благотворительной помощи помогало сохранить чувство собственного достоинства в непростых ситуациях «ссыльных» и «постссыльных» реалий.

Возможность проявления лидерских качеств открывалась перед членами благотворительных обществ. Помимо хрестоматийного примера династии Поклевских-Козелл, на средства которых возводились церковные и школьные здания, функционировали благотворительные общества, благодаря филантропии стали известными и многие другие, уже упоминавшиеся в нашем исследовании имена. Филантропом локального уровня можно считать томского медика Владислава Пирусского, известного постановкой курортного дела в Сибири. Известно, что благодаря стараниям доктора Пирусского в Томске, в доме приходской общины св. Розария, действовал приют для старцев – бывших участников польских восстаний, не уехавших в Польшу и не создавших семьи в Сибири. Усилиями врача католическая община получила возможность в летнее время оздоравливать детей прихожан на загородной даче, именовавшейся «Ксендзова заимка». Безусловно, Пирусский действовал в роли неформального лидера, пользовался уважением в среде прихожан [21, с. 60–65].

В соответствии с положениями теории «пирамиды потребностей» психолога Абрахама Маслоу выделяют четыре группы потребностей. К первой группе относят потребность в сохранении жизни, в безопасности, в продолжении рода; ко второй группе – потребность в общении, в принятии, в уважении и одобрении. Третья группа потребностей призвана обеспечить удовлетворение эстетических запросов, четвертая – стремление к раскрытию внутреннего потенциала через осуществление лидерских функций. [22, с. 171–203]. Не каждому дано стать лидером, не у всех есть способности к лидерству. Потребность в лидерстве нельзя рассматривать как массовое явление и утверждать, что потребности четвертой группы были свойственны всем без исключения сибирским католикам. Тем не менее, именно благодаря реализации потребностей четвертой группы филантропическая деятельность распространялась, пользовалась популярностью, а сами меценаты обладали авторитетом среди современников.

Филантропическая деятельность римско-католических благотворительных обществ в Сибири гармонично вписывалась в общее русло как сибирской филантропии [6], так и конфессионально-католической (римско-католические приходы в Сибири административно относились к Могилевской архиепархии) [20].

ЛИТЕРАТУРА:

1. РГИА. Ф. 821. Оп. 125. Д. 3025.

2. Памятная книжка Тобольской губернии на 1908 год. – Тобольск, 1908.

3. ГБУТО ГАТ. Ф. 353. Оп. 1. Д. 1120.

4. ГБУТО ГАТ. Ф. 483. Оп. 1. Д. 11.

5. Дмитриенко Н. М. Поляки играли заметную роль в жизни Томска // Сибирская старина. – Томск, 1997. – № 12. – С. 13–14.

6. Бочанова Г. А., Горюшкин Л. М., Ноздрин Г. А. Очерки истории благотворительности в Сибири во второй половине XIX – начале XX в. – Новосибирск: Изд-во СО РАН, 2000. – 211 с.

7. Филь С. Г. Римско-католическая церковь Тюмени. История прихода // Сибирская католическая газета. – 2000. – № 11. – С. 18–19.

8. Омский вестник. – 1912. – № 82. – 13 апреля.

9. Омский вестник. – 1912. – № 84. – 15 апреля.

10. Омский вестник. – 1912. – № 85. – 17 апреля.

11. ГИАОО. Ф. 361. Оп. 1. Д. 1.

12. Спиридонова А. Л., Заславский В. Б. Католики в Туркестане // К истории христианства в Средней Азии. – Ташкент: Узбекистан, 1998. – С. 213–225.

13. Омский вестник. – 1911. – № 79. – 10 апреля.

14. Омский вестник. – 1911. – № 82. – 16 апреля.

15. РГИА. Ф. 821. Оп. 128. Д. 214.

16. РГИА. Ф. 821. Оп. 128. Д. 1426.

17. Коженевский М. Деятельность Центрального гражданского комитета в Сибири (1915–1918) // Сибирь в истории и культуре польского народа. – М.: Ладомир, 2002. – С. 299–316.

18. ГАТО. Ф. 3. Оп. 1. Д. 239.

19. Алтайское дело. – 1916. – 23 августа.

20. Павшок А. В. Деятельность благотворительных католических обществ в Могилевской архиепархии в начале ХХ века // Вестник Полоцкого государственного университета. Серия А. – 2015. – С. 76–81.

21. Лобанов В. В. Историко-педагогический анализ новаторских оздоровительно-воспитательных практик В. С. Пирусского в Томской губ. конца XIX – начала ХХ в. // Вестник Томского государственного педагогического университета. – 2013. – № 4 (132). – С. 60–65.

22. Маслоу А. Самоактуализация // Мотивация и личность. – СПб.: Питер, 2008. – С. 171–203.

Tatyana Nedzeluk

Regional network of philanthropic organizations the Catholic Church in Siberia (XIX – first quarter of the XX century)

Summary: The Study focuses on the philanthropic organizations of the Roman Catholics in Siberia. The main directions of their activities and identified a range of the most vivid personalities. Conclusions about participation in the activities of the philanthropic organizations of persons with an active lifestyle as opportunities of realization of creative potential in the “pyramid of needs” of Maslow. The study was conducted on the basis of materials from the collections of Omsk, Tomsk, Tobolsk state archives and the Russian state historical archive.

Key words: philanthropy, charity, Siberia, the Catholic Church, patrons, benefactors.

Nedzeluk Tatiana Gennad’evna – Doctor of historical Sciences, associate Professor, Professor, Department of theory and history of state and law of the Siberian Institute of management – branch of Russian presidential Academy of national economy and public administration. E-mail: tatned@mail.ru

Поляки в Приенисейском крае: из предыстории 5-й польской дивизии

Владимир Дацышен

Аннотация: Статья посвящена истории поляков в Енисейской Сибири. Первые поляки появились на Енисее в составе русских казачьих отрядов в начале XVII в. Однако в первые два века после вхождения Енисейской Сибири в состав России поляки не сформировали своей общины и не сохранили идентичности. В XIX в. в Сибири сформировалась польская община, в основном за счет ссыльных, переселенцев и прибывших на службу лиц польской национальности. Во второй половине XIX в. в Сибири был актуальным так называемый «польский вопрос», связанный с негативным восприятием части духовенства и властей польского влияния на местное население. Уже к началу ХХ в. Енисейская губерния имела значительное польское население, в регионе жили ссыльные и их потомки, а также переселенцы и государственные служащие. Во время Первой мировой войны в этом регионе были размещены тысячи беженцев и военнопленных поляков. Поляки в Сибири приняли активное участия в событиях революции 1917 г., в это время резко выросло национальное самосознание, появились новые польские общественно-политические организации. В годы Гражданской войны поляки оказались в составе разных противоборствующих сторон и разделили с русским народом все тяготы и лишения революционной эпохи.

Ключевые слова: Поляки, Енисейская Сибирь, Красноярск, ссылка и переселение, революция 1917 г. и Гражданская война в России.

Первые поляки прибыли в Приенисейский край на этапе русского завоевания и освоения Сибири. Этнополитическая ситуация той эпохи дает основания польским исследователям ставить вопросы о значительном участии поляков в русском освоении Приенисейского края уже с начала XVII в., и даже о польском происхождении многих известных деятелей той эпохи. В опубликованной в Кракове работе Поляки в Красноярском крае первый пункт так и называется «Павел Хмелевский и Андрей Дубенский – первые поляки на Енисее» [1, с. 11]. В российских публикациях так же встречаются ошибочные утверждения о том, что основателем Красноярска был «воевода польской национальности Анджей Дубенский» [2, с. 98]. Вышеуказанные тезисы не подтверждаются исследованиями авторитетных красноярских историков, таких как Геннадий Федорович Быконя. Однако поляки действительно были среди первых русских жителей Приенисейского края. Есть основания предполагать, что даже глава первой русской экспедиции в Китай томский казак Иван Петлин, прошедший в 1618 г. в верховьях Енисея, был ссыльным поляком. Красноярские краеведы пишут, что в Государственном архиве Красноярского края сохранился документ за 1671 г., в котором имеется список поляков – жителей Красноярского острога [3, с. 7].

Социально-экономическая и политическая ситуация XVIIXVIII вв. в совокупности с небольшой численностью поляков обусловили полную ассимиляцию их среди русского населения. Близость языка и культур при отсутствии возможностей отправления католического культа или заключение браков с женщинами-единоверками вели к обрусению служилых или ссыльных поляков. Кроме того, периодически военнопленным полякам давалось разрешение на возвращение из Сибири на родину, или продолжение службы в Сибири при условии принятия православия.

В XVIII в. ситуация была аналогичной. В 1781 г., например, ссыльные польские конфедераты получили возможность вернуться на родину. А все оставшиеся жить в Сибири ссыльные поляки ассимилировались среди русского населения.

В XIX в. ситуация с польской миграцией в Сибири изменилась. Постепенно, и численность поляков в Приенисейском крае росла, и возможностей для сохранения собственной культуры становилось больше. Историк Вадим Александрович Ватин-Быстрянский писал: «За жертвами неудавшегося декабрьского восстания последовали борцы за свободу и независимость Польши» [4, с. 26]. В Енисейскую губернию были направлены в качестве ссыльнопоселенцев и участники польского восстания 1831 г. Тем не менее, в работе первого енисейского губернатора Александра Петровича Степанова Енисейская губерния, опубликованной в Петербурге в 1835 г., о поляках отдельно еще не говорилось, даже при рассмотрении вопросов, связанных со ссылкой. Современные исследователи утверждают: «В 1832–1833 году Енисейская губерния принимает ссыльных поляков. Отношение населения к ним хорошее» [5, с. 66]. В Краткой летописи Енисейского уезда и Туруханского края Енисейской губернии 1594–1893 год Александра Игнатьевича Кытманова, с указанием на 1840-е годы, отмечалось: «В отношении польских мятежников предписывалось крестьянам жить в мире и согласии и не наносить им оскорблений» [6, с. 280]. Далее Кытманов писал: «Польские мятежники, сосланные в Енисейский округ, жили мирно и с населением дружно. Волостные правления доносили о них начальству почти всегда, что с самого поступления показывают образ жизни и поведения добропорядочные… В селе Анцыферовском жил Журавский… в селе были Брунович, Гревский. В с. Маклаковском жили Шишко 70 лет, Корпинский, Розенштейн, Свержбицкий, Вонсовский» [6, с. 293].

Польская община Сибири сформировалась в основном за счет ссыльных из входившей в состав Российской империи польских земель, а также переселенцев и прибывших на службу лиц польской национальности. Рубежными для истории польской диаспоры в Сибири стали, вероятно, 1860-е гг. В Краткой летописи Енисейского уезда… Кытманова было отмечено за 1863 г.: «В городе и округе началась присылка польских повстанцев» [6, с. 410]. Большинство авторов пишут, что в 1860-х гг. поступило на поселение в Енисейскую губернию около 3700 участников восстания [2, с. 92]. Только в Минусинский уезд было сослано 1026 человек [5, с. 66]. Исследователь Елена Петровна Береговая утверждает: «За участие в польском восстании 1863 г. в Енисейскую губернию было сослано 4419 человек» [7, с. 135].

В 1883 г. царским манифестом польским политическим ссыльным было предоставлено право возвращения на родину. Но значительная часть ссыльных, в первую очередь те, кто успел обзавестись семьей и найти работу, остались в Сибири. В газете «Красноярский рабочий» приводится пример одной фамилии, прославившей Шушенский район: «Кто же такие Брушевские? Основателем их рода в Каптыреве является Осип (Юзеф) Александрович Брушевский, в возрасте 34 лет высланный из Польши в Сибирь «за нахождение в мятежной шайке». Сначала Осип Брушевский был причислен в деревню Байкалову Абаканской волости (22 сентября 1866 года), а в 1875 году получил право свободного передвижения в пределах Сибири и поселился в селе Каптырево Шушенской волости Минусинского округа, где и умер в глубокой старости… Женой Осипа Брушевского… была дочь казака Андрея Монастыршина» [8]. Из оставшихся в Енисейской Сибири ветеранов польского восстания 1863 г. известность получил Нарцисс Иосифович Войцеховский, избранный в начале ХХ в. старшим гласным Минусинской городской думы.

В условиях постепенного роста противоречий в российском обществе на завершающем этапе истории Российской империи обостряется и «польский вопрос», в том числе и в сибирском обществе. Один из авторитетных православных деятелей в Красноярске протоиерей Василий Дмитриевич Касьянов в 1871 г. записал в своем дневнике: «В Сибири, кроме того, господствует польский элемент. Русские у поляков в тонком, незримом, а однако в глубоком, неотразимом и повседневном порабощении» [9, с. 59]. В летописи Кытманова, рассказывая о большом пожаре в Енисейске в 1869 г., отмечалось: «некоторые считали причину пожаров в поджогах, совершаемых ссыльными поляками. Большинство поляков после пожара 27 августа удалены из города…» [6, с. 455–456].

Ленинградский историк и кадровый большевик В. А. Ватин-Быстрянский, много лет живший в ссылке в Минусинском уезде, писал так: «ничего не могло быть хуже для пламенного польского патриота, чем жизнь в сибирской глуши, в плену у ненавистных русских. Неудивительно поэтому, что они замыкались в своем кругу и избегали сближения с местным населением: поляки, женившиеся на сибирячках, исключались из товарищеской среды. Тем не менее, население относилось к ним хорошо. Для всех политических преступников было общее название поляков, а главною особенностью для распознавания полагалось не наречие, а образование» [4, с. 26]. Конечно же подобного рода характеристики и оценки соответствовали революционной эпохе, политическим настроениям историка-большевика, но в то же время они отражали реальные проблемы польской принудительной миграции в Центральную Сибирь в XIX в.

В конце XIX – начале ХХ вв. среди политических ссыльных и каторжан в Сибири были поляки. Красноярские краеведы пишут: «Михаил Войнич, член польской партии «Пролетариат», осужденный к ссылке в Восточную Сибирь, прибыл в Красноярск из варшавского централа в 1887 году… Михаила Войнича немедленно определили на должность фармацевта в аптеку общества врачей Енисейской губернии. В том же году его повели по этапу дальше, к новому месту ссылки» [10]. Другие исследователи отмечают: «В 1890–1905 годах отбывали политическую ссылку в Каратузе из Польши 1. Епанчинский Степан Николаевич. 2. Здраевский или Страевский» [5, с. 66]. В селе Курагинском жил ссыльный польский социал-демократ Ковалевский [11, с. 32]. Однако, многие поляки из этой категории при первой возможности покидали места ссылки, например, бежали, как известный революционер и библиофил Михаил Леонардович Войнич.

Несмотря на обострение «польского вопроса», сибирская интеллигенция положительно отзывалась о поляках в Енисейской губернии, указывая на важную роль ссыльных в развитии региона. В Краткой летописи Енисейского уезда… Кытманова отмечалось: «Поляки имели хорошее влияние на местное население, и округ многим обязан им. Они ввели много ремесел, между ними было много хороших слесарей, столяров, кондитеров, сапожников, портных и проч. Валицкий устроил у золотопромышленника Григорова оранжерею и теплицу и усовершенствовал огородничество. Некоторые из поляков занялись образованием детей и в этом отношении были самыми желанными людьми… С появлением поляков развилось в Енисейске обучение музыке, танцам. Врачи из поляков сослужили краю, почти лишенному медицинской помощи, большую услугу. Многие из поляков занялись золотопромышленностью сами, как, напр., Мерло, Бжезовский, Машковский, Туанелли, Поплавский, Климантович, Пантелеев (русский) или поступили на службу к золотопромышленникам, напр. Квятковский бухгалтером, Рудзевита и Руджинский врачами, врачи Антонович и Самуйло были впоследствии на государственной службе. Крестьяне относились к полякам очень дружелюбно. В Анциферовской волости были поселены Маевский, Яновский. Занятия 39 поляков, живших в этой волости, волостное управление отмечало так: 2 бондаря, 11 помогают крестьянам у которых живут, в хозяйстве, 4 столяра, 2 без занятия, 1 обучает грамоте, 2 кузнеца, 1 фельдшер, 1 земледелием, 2 чтением медицинских книг, 2 чтением книг, 1 письмоводством у заседателя, Сковинский в 1864 г. оканчивает постройку конной мельницы. Волостные правления, давая сведения о поведении 48 поляков на Ангаре в 1866 г., только против трех проставили «замечен в пьянстве»» [6, с. 410–411].

Красноярские краеведы приводят многочисленные примеры вклада ссыльных поляков в развитие региона. Красноярский краевед Нелли Ефимовна Лалетина писала: «Константин Громадский перешел в православие и основал на территории Енисейской губернии. Громадскую заимку. дворянин К. Громадский был известным в Сибири хлеборобом. Он принимал участие во Всемирной выставке в Чикаго. в 1893 г. Наградной комитет утвердил ему высокую награду: медаль и диплом «за русский хлеб, который оказался выше хлебов других стран, а хлеб Енисейской губернии – лучший среди русского хлеба»» [3, с. 7]. Другой пример, дочь ссыльного поляка и местной жительницы Ольга Бельтизаровна Горчинская, была первым библиотекарем в первой публичной библиотеке в селе Каратузском.

В архивах сохранилось немало свидетельств активной деятельности поляков в Енисейской губернии и на ее границах. Например, поляк из Седлецкой губернии Станислав Генрихович Ружичка де Розенверт организовал летом 1912 г. экспедицию для «изучения экономических условий монгольского, в особенности Урянхайского, Сайотского быта» [12, л. 1]. Он попытался в Туве «поставить винокуренно-ректификационный завод с целью обмена вина на монгольское сырье», договорился о своем предприятии с Чакировым и местным нойоном, заказал завод у фирмы «Борман и Шведе» и в начале 1913 г. отправил оборудование в Туву. Но этот проект не был реализован из-за противодействия русских властей. В это же время ревизию делопроизводства Усинского пограничного округа проводил советник Енисейского губернского правления статский советник Михаил Дмитриевич Росновский [13]. В 1914 г. в Красноярск переехал начальник Обь-Енисейского участка Томского округа путей сообщения бывший строитель Обь-Енисейского канала Станислав Жбиковский.

Отдельно можно сказать о поляках – выпускниках Красноярской мужской гимназии. В 1893 г. гимназию с золотой медалью окончил сын ссыльного поляка и будущий академик АН СССР Александр Александрович Скочинский. Другой пример, Вениамин Юзефович (Осипович) Брушевский из Минусинского уезда после окончания Красноярской мужской гимназии поступил в Московский университет, а в 1920 г. был приглашен в группу ученых по оставлению плана ГОЭЛРО.

В конце XIX – начале ХХ вв. польская община Енисейской губернии росла за счет крестьян-переселенцев. Красноярский исследователь Татьяна Анатольевна Улейская указывает, что в середине 1890-х гг. поляки-переселенцы, 29 домохозяйств и 174 человека, были размещены в Алгаштыкском переселенческом участке. Кроме того, поляки были размещены еще на 6 участках [14, с. 19]. Другой исследователь пишет: «Больше всего деревень поляков-переселенцев были основаны к 1896 г. в Минусинском округе… 1904 г. в Александровке проживали 33 человека, в 1909 г. уже 160, а в 1917 г. – 319 человек» [15, с. 68]. Приезжали в Енисейскую губернию поляки из других регионов России на службу, гражданскую и военную. Например, один из самых известных строителей Красноярска Владимир Александрович Соколовский после окончания в 1901 г. Института гражданских инженеров в Санкт-Петербурге был направлен инженером в Енисейскую губернию, а в 1909 г. назначен енисейским губернским архитектором.

Говоря о польской общине Сибири, чаще всего вспоминают о вкладе ссыльных в науку, образование, хозяйственное освоение региона. Но особой страницей истории поляков была их служба в русской армии. Ватин-Быстрянский писал, что наряду с ссыльными поселенцами, которым выдавали по 15 десятин земли, ссыльные поляки активно привлекались к службе в армии на территории Сибири. Он отмечал: «в Минусинской инвалидной команде числились польские мятежники. Ссыльные поляки определялись в сибирские батальоны либо на всю жизнь, либо на 15–20 лет без выслуги» [4, с. 27]. После введения всеобщей воинской повинности, 0,5 % от общего числа призывников в российскую армию на территории Сибири составляли новобранцы-поляки, почти столько же, сколько, например, татары. До 1917 г. в русской армии поляки составляли около 10 % офицерского состава, но в Сибири, очевидно, процент был выше.

В истории Енисейской губернии особое место занимает сын ссыльного поляка (ополяченного немца-католика) Иван Иванович Крафт. Приехав в раннем детстве (в семье ссыльных) в Енисейскую губернию, он стал первым и единственным красноярцем – Енисейским губернатором.

По переписи 1897 г. в Енисейской губернии было зафиксировано почти 6 тыс. поляков [16, с. 113]. К началу Первой мировой войны в Енисейской губернии проживало более 15 тыс. католиков, в подавляющем большинстве это были поляки [16, с. 181]. В регионе проживали не только поляки-католики, но и представители других конфессий.

Во время Первой мировой войны число поляков в Енисейской губернии значительно выросло. Польская община пополнилась беженцами и переселенцами из западных районов Российской империи. В Сибири были размещены военнопленные поляки из Германской и Австро-Венгерской армий. Всего в 1917 г. в России находилось 150 тыс. военнопленных поляков [17, с. 169]. В 1919 г. в минусинских газетах указывалось, что только на территории Минусинского уезда было зарегистрировано около 4 тыс. поляков обоего пола [18, с. 189]. Военнопленные поляки, как славяне, находились в привилегированном положении, по сравнению с другими военнопленными [19, л. 63]. Например, им разрешено было вступать в браки с местным населением.

Накануне революции 1917 г. в армии Российской империи впервые были сформированы национальные польские части. В специальной публикации по проблеме «национально-территориального комплектования частей пехоты» говорилось: «во время настоящей войны были сформированы польские и латышские части, но при их сформировании был принят во внимание лишь принцип национальности, независимо от места его рождения или жительства» [20]. Таким образом, сибирские поляки получили право и опыт службы в национальных польских воинских частях.

Особенности истории поляков в Сибири и предопределили участие польской общины в Гражданской войне на территории Сибири. Будучи адаптированы в российское, в том числе и в сибирское, общество, они приняли участие в борьбе «по обе стороны баррикад». Но сохранение польской общины как отдельной этносоциальной группы обусловило участие поляков в событиях Гражданской войны в Сибири в качестве самостоятельной политической и военной силы.

В 1917 г. в различных городах востока России возникли польские организации. 18 мая 1917 г. был принят устав Союза польских беженцев в Красноярске. Согласно уставу, в Союз могли вступать не только покинувшие родные места во время войны поляки, но и «беженцы других национальностей, состоящие в родстве или свойстве с поляками; или сжившиеся с ними на родине» [21, с. 11]. В газетах печатали сообщения о работе «Общества взаимопомощи поляков Енисейской губернии». Например, 14 сентября 1918 г. в красноярском Доме Просвещения было созвано Общее собрание поляков. На нем прошли «выборы нового Правления, выборы делегатов, доклад уполномоченного Центрального войскового комитета польской армии» [22].

Исследователи отмечают участие военнопленных поляков в различных событиях в Красноярске в 1917 г.: «вечером 7 декабря группа поляков во главе с военнопленным австрийцем, в масках и вооруженная наганами, под видом милиции напала на номера в красноярском «Эрмитаже», где изъяла у приехавшего из Москвы часовщика серебряный портсигар, золотую брошь и цепочку из американского золота» [23, с. 87].

Среди известных революционеров в Красноярске в 1917 г. было несколько поляков: Франц Врублевский, Яков Дубровинский, Александр Парадовский, Иван Теодорович, Григорий (Юзеф) Пекаж. В Минусинске за советскую власть боролись Иван Пшибыльский, Кенсорион Гидлевский, Ян Проминский. Членом Енисейского Губисполкома был польский коммунист Ян Юлианович Тарвацкий. Активное участие в захвате большевиками власти в Красноярске в 1918 г. принимал сын польского повстанца-каторжанина, уроженец Иркутской губернии и воспитанник Томского университета Вячеслав Лакуциевский. Газета «Свободная Сибирь» сообщала: «23 декабря в канцелярию старшего фабричного инспектора В. А. Иогансона явился временный Комиссар труда Енис. Губ. В. И. Лакуциевский и потребовал сдачи всех дел» [24]. В 1918 г. организатором первого в Красноярске подпольного комитета партии большевиков был член польской секции РСДРП (б) в Красноярске Викентий (Виценты) Матушевский, вскоре расстрелянный [25]. В состав этого комитета так же входили поляки Павел Канцелярский и Ян Рагозинский.

В 1919 г. колчаковцы расстреляли польскую коммунистку, казначея Средне-Сибирского бюро РСДРП(б) Янину Красовску-Пекаж и польского коммуниста, члена польской секции РСДРП(б) в Красноярске, комиссара призрения и заведующего врачебно-санитарным отделом Енисейского губисполкома Виктора Маерга.

Но, как пишут исследователи: «на стороне белых все-таки была большая часть поляков» [26, с. 91]. Показательно, из четырех Сибирских стрелковых дивизий Сибирской армии в 1918 г. двумя командовали генералы-поляки Зиневич и Вержбицкий. Поляки признали и колчаковский переворот. Новониколаевская газета сообщала: «Ввиду событий, имевших место в г. Омске, начальник гарнизона полк. А. П. Степанов 19-го сего ноября собрал у себя всех высших начальников частей военного района и огласил им ряд телеграмм от Совета Министров о назначении адмирала А. В. Колчака Верховным Правителем государства и Верховным Главнокомандующим… Командующий польскими войсками ген. Жуковский от имени своих войск заявляет, что все симпатии их на стороне нового правительства. Полк. Степанов провозглашает ура в честь великой независимой Польши» [27].

В архивах сохранились фамилии поляков, участвовавших в борьбе с красными партизанами в Минусинске в 1919 г. – Рихтер, Яницкий и др. Поляки бежали в Сибирь из Советской России. Например, в марте 1918 г. бежал из Петрограда известный общественный деятель и публицист Антоний Фердинанд Оссендовский, неоднократно бывавший и работавший в Енисейской губернии. В конце 1918 г. – начале 1919 г. начальником штаба гарнизона Красноярска был подполковник Ясенский, а летом 1919 г. обязанности коменданта Красноярска занимал подполковник Маковецкий. В Красноярске в 1919 г. умер полковник русской армии Модест Мольчевский. Его семья в 1922 г. выехала в Польшу. Кавалер ордена Св. Георгия поляк Бронислав Михайлович Зиневич после увольнения из армии в конце 1917 г. жил в Красноярске. А в июне 1918 г. был назначен командиром 1-го Енисейского стрелкового полка. Этот поляк был одним из лидеров белого движения и главных действующих лиц в истории Красноярска 1918 – начале 1920 гг.

Начавшийся в 1918 г. призыв Временным Правительством Автономной Сибири мужчин 1888–1889 годов рождения предполагал привлечение на военную службу и поляков. В приказе, напечатанном в минусинских газетах, говорилось: «офицеры-поляки подлежат призыву наравне с русскими офицерами и назначаются в польские части; всем воинским начальникам офицеров-поляков до 43 лет, в т. ч. годных к нестроевой службе, направлять в распоряжение начальника легиона в Иркутск» [18, с. 189]. Российские поляки в 1919 г. подлежали призыву в белую армию на общих основаниях. В Указе Верховного правителя от 9 августа 1919 г. говорилось: «Лиц польской национальности освободить от призыва только тех, которые вышли из подданства или подали о том письменную просьбу до обнародования настоящего Указа» [18, с. 189].

Служили поляки не только в армии, но и в местных отрядах самообороны и милиции. В качестве примера можно привести информационное сообщение о гибели одного поляка на юге Енисейской губернии – Антона Филиксовича Либишевского: «Учился в сельско-хозяйственном училище, но бросил его чтоб идти добровольцем на войну и прослужил три года солдатом вплоть до демобилизации армии. Служил волостным милиционером в Верхнем Кужебаре Минусинского уезда. 6-го августа в версте от села был убит двумя неизвестными, вероятно, красными партизанами [28].

Конечно же, далеко не все поляки во время Гражданской войны пошли в армию. Абаканский исследователь Валентина Николаевна Тугужекова приводит информацию, что в 1919 г. Витольд Гурницкий организовал под Минусинском артель «Товарищество каменотесов» [29, с. 66]. Некоторые поляки продолжали жить в лагерях для военнопленных. В статистической сводке по Енисейской губернии на 1 марта 1921 г. в числе зарегистрированных военнопленных в Енисейской губернии было 232 австрийских поляка и 37 германских поляка [21, с. 29]. В числе беженцев, общей численностью 6483 чел., было 579 поляков [21, с. 29].

Польское национальное движение в Центральной Сибири отнюдь не ограничивалось военными организациями или стремлением к возрождению польского государства. В уставе учрежденного в конце 1918 г. в Канске Польского культурно-просветительного общества «Огниво» говорилось, что целью его создания «являются: культурно-просветительная деятельность в Канске и его уездах, идейное объединение рассеянных на чужбине поляков, крепление в них начал польской самобытности и чувства братства всем славянским народам». Членами общества могли быть «русские подданные польского происхождения без различия пола и вероисповедания» [21, с. 17]. В Красноярске и Минусинске были организованы польские харцерские скаутские дружины.

Осенью 1918 г. на территории Сибири шел процесс консолидации поляков на основе идеи возрождения польского государства. Процесс этот был тесно связан с созданием польских воинских частей в Сибири, которые должны были придерживаться нейтралитета в отношении событий Гражданской войны в России. В Красноярске была создана общественная организация «Друг польского воина».

К ноябрю 1918 г. в Красноярске появился сборный пункт для польских добровольцев. Изъявили желание служить в польских частях российские военнослужащие из разных гарнизонов. Например, из Ачинска был откомандирован в польскую часть фельдшер 1 роты 29 Сибирского стрелкового полка Вацлав Чекальский.

Красноярский сборный пункт во главе с поручиком Владиславом Зембой в начале 1919 г. подчинялся Новониколаевскому ОСП. В архивных фондах сохранились материалы, собранные большевиками о польских антисоветских активистах: «Представителем Польского национального К-та в Красноярске состоял Рипа Карл. Делегатами Бодцкий и уполномоченными в г. Минусинске Вержбицкий Ян Иосифович. Кроме вышеупомянутых представителей по организации и польских легионов в Сибири, – из архива к сожалению, известно только – о польской военной организации отличающейся везде и всюду по Сибири разбоем и реакционно-разнузданным разгулом в период Колчаковщины» [30, л. 75].

Газета «Минусинский Край» сообщала: «17 июля состоялось собрание поляков для выбора делегата на всесибирский польский съезд. После прочтения докладов о съезде граждане Антон Язвинский и Ян Вержбицкий произнесли программные речи. Затем состоялись выборы делегата, произведенные по пятичленной форме. Избран Я. Вержбицкий (31 голос из 32). Съезд назначен на 10 августа» [31].

К лету 1919 г. в Сибири была сформирована 5-я Польская дивизия численностью более 10 тыс. человек с центром в Новониколаевске. Большинство годных к военной службе поляков, находившихся в Центральной Сибири и желавших вернуться на родину, независимо от политических предпочтений, вступили в эту дивизию. Польские лидеры постарались привлечь на свою сторону представителей разных групп и слоев польского населения. В качестве примера можно привести одно из размещенных в газетах объявлении о приеме в польскую армию: «В отмену прежнего распоряжения о принятии поляков без различия чинов, приобретенных на службе в других армиях, в польскую лишь на положении рядового добровольца, мобилизационный отдел штаба польских войск в Новониколаевске оповестил телеграфно комендантов польских сборных пунктов, что желающие вступить в польскую армию поляки, получившие офицерские чины на службе в других, непольских армиях, будут при приеме зачисляться в особую офицерскую роту с сохранением офицерского звания и жалования со дня зачисления в ряды приказом штаба польской армии» [32]. Исследователи указывают: «Дивизия сформировалась весной 1919 г. и подчинялась командованию государств Антанты. В декабре 1919 г. ее численность составляла 12 700 офицеров и солдат. В задачи дивизии входила охрана железной дороги в районе Новониколаевска» [33, с. 116].

Красноярские большевики так характеризовали польских легионеров: «Низкий культурный уровень галицийских и познанских поляков в значительной мере обеспечил успех злонамеренной агитации, которая велась среди них агентами мирового империализма в целях создания в Сибири из бывших военнопленных передовых отрядов европейской черной рати. Кроме этого малосознательного элемента в составе легионеров было значительное количество искренних защитников капиталистического строя, представителей крупной и мелкой буржуазии, и совсем ничтожное количество поляков, преимущественно, выходцев из б. Царства Польского, которые скрылись в легионах от преследования Колчака, на почве недовольства навязанной легионерам ролью защитникам империализма, дезертирство стало заурядным явлением в польской армии, несмотря на то, что, в случае поимки, беглецы беспощадно расстреливались» [34].

Таким образом, во время Гражданской войны значительная часть польской общины Приенисейского края была связана с 5-й дивизией, но сложная и противоречивая история становления польской диаспоры в Сибири в XIX – начале ХХ вв. стала препятствием для полной консолидации. В январе 1920 г., после сдачи 5-й дивизии под Красноярском, Приенисейский край стал центром «польского вопроса» в Сибири.

ЛИТЕРАТУРА:

1. Polacy w Krasnojarskim Kraju. Wystawa. Biblioteka Jagiellońska 28.X – 15.XI.1999, [opracowanie Jan Brzeski, Olga Podborska, Jarosław Szarek]. – Kraków: Fundacja Centrum Dokumentacji Czynu Niepodległościowego, 1999. – 47 s.

2. Абдуллина Л. Образование польской диаспоры Красноярского края // Поляки на Енисее. – Вып. 1. – Красноярск: Кларетианум, 2003. – С. 88–151.

3. Лалетина Н. Поляки в Енисейской губернии // Поляки на Енисее. – Вып. 1. – Красноярск: Кларетианум, 2003. – С. 6–17.

4. Ватин-Быстрянский В. А. Политическая ссылка в Минусинске (Декабристы. Польские повстанцы) // Декабристы в Минусинском округе: К 100-летнему юбилею восстания декабристов 1825–1826 (14) декабря 1925. – Минусинск: Гос. тип., 1925. – С. 1–34.

5. Алавердян Л. И. Поляки в Каратузском районе // Поляки в Приенисейском крае: сборник материалов межрегиональных научно-практических конференций и семинаров «Польская тема в работе архивов и музеев Хакасии и Красноярского края» 2003–2004 гг. – Абакан: Полония, 2005. -С. 65–67.

6. Кытманов А. И. Краткая летопись Енисейского уезда и Туруханского края Енисейской губернии 1594–1893 год. – Красноярск: СФУ, 2016. – 850 с.

7. Береговая Е. П. Просветительская деятельность ссыльных участников польского восстания 1863 г. в Енисейской губернии // Поляки на Енисее. – Вып. 2. – Красноярск, 2005. – С. 135–139.

8. Форис П. Имел счастье говорить на одиннадцати языках // Красноярский рабочий. – 2014. – 6 ноября.

9. Касьянов Василий Дмитриевич. Протоиерей. Из дневников 18701897 гг.: в 2 кн. / Автор-составитель А. В. Броднева. Кн. 1. – Красноярск: Восточная Сибирь, 2012. – 701 с.

10. Угольков Ю. Железная стрела Михаила Войнича // Красноярский рабочий. – 2005. – 18 февраля.

11. Мешалкин П Н. В. К. Курнатовский в минусинской ссылке (18971900 гг.) // Из истории Сибири. – Вып. 6. – Красноярск, 1973. – С. 28–42.

12. ГАКК. Ф. 595. Оп. 3. Д. 6410.

13. ГАКК. Ф. 595. Оп. 3. Д. 6718.

14. Улейская Т. Из истории возникновения костелов в Енисейской губернии // Поляки на Енисее. Вып. 1. Красноярск, 2003. С. 48–72.

15. Леончик С. В. Поляки-мазуры в Енисейской губернии. Пошлое и настоящее // Поляки в Приенисейском крае: сборник материалов межрегиональных научно-практических конференций и семинаров «Польская тема в работе архивов и музеев Хакасии и Красноярского края» 2003–2004 гг. – Абакан: Полония, 2005. – С. 68–71.

16. Межэтнические связи Приенисейского региона 1917–1992 гг.: сборник документов. – Ч. 1: 1609–1916 гг. – Красноярск: Арх. агентство администрации Красноярского края, 2007. – 215 с.

17. Шиловский М. В. Первая мировая война 1914–1918 годов и Сибирь; отв. ред. В. П. Зиновьев. – Новосибирск: Автограф, 2015. – 329 с.

18. Лясковская Е. М. Польское население Минусинского уезда в 19181919 гг. // Польская интеллигенция в Сибири XIX-ХХ вв.: Сборник материалов межрегион. тематич. чтений «История и культура поляков Сибири», 2006–2007 гг. / сост. и подгот. к изд. С. В. Леончик. – Красноярск: Красноярский культурно-исторический музейный комплекс, 2007. – С. 188–192.

19. МКУ «Архив города Минусинска». Ф. Р-51. Оп. 1. Д. 1.

20. Разведчик. – 1917. – 30 октября.

21. Межэтнические связи Приенисейского региона 1917–1992 гг.: сборник документов. – Ч. 2: 1917–1992 гг. – Красноярск: Арх. агентство администрации Красноярского края, 2007. – 383 с.

22. Воля Сибири. – 1918. – 13 сентября.

23. Шекшеев А. П. Иностранные военнопленные – свидетели и соучастники революции и гражданской войны в России (на материалах приенисейского региона) // Гуманитарные проблемы военного дела. – 2017. – № 1(10). -С. 86–91.

24. Свободная Сибирь. – 1918. – 3 января.

25. ГАНО. Ф. Р-2190. Оп. 6. Д. 4.

26. Леончик С. В. Поезд идет на восток. К вопросу об участии поляков в белом движении в Сибири 1918–1921 гг. // Поляки в Приенисейском крае: сборник материалов межрегиональных научно-практических конференций и семинаров «Польская тема в работе архивов и музеев Хакасии и Красноярского края» 2003–2004 гг. – Абакан: Полония, 2005. – С. 89–95.

27. Военные Ведомости. – 1918. – 21 ноября.

28. Минусинский Край. – 1919. – 21 (8) августа.

29. Тугужекова В. Н. Гурницкие-Кызласовы – в истории Хакасии // Поляки в Сибири: от повстанцев 1863 г. до современной полонии: Коллективная научная монография под ред. С. Леончика. – Красноярск: [б. и.], 2014. -С. 65–71.

30. ГАНО. Ф. П-1. Оп. 6. Д. 1.

31. Минусинский Край. – 1919. – 19 (6) июля.

32. Прибайкальская жизнь. – 1919. – 17 мая.

33. Оплаканская Р. В. Положение польских военнопленных в Сибири в начале 1920-х гг. // Вестник Томского государственного университета. -2014. – № 384. – С. 116–119.

34. Красноярский рабочий. 1920. 10 марта.

Vladimir Datsyshen

POLES IN THE PRE-YENISEI REGION: FROM THE BACKGROUND OF THE 5TH POLISH DIVISION

Summary: The article is devoted to the description of the history of the Poles in the Yenisei Siberia. The first Poles appeared on the Yenisey as part of the Russian Cossack units in the early XVIIth century. However, in the first two centuries after the incorporation of Yenisei Siberia into Russia, the exiled Poles did not form their own community, they did not preserve their identity. In the XIXth century the Polish community in Siberia was formed, mainly due to the exiles, as well as immigrants and those people of Polish nationality who arrived to work in Siberia. In the second half of the XIXth century in Siberia, the so-called “Polish question” was relevant, it was connected with the negative perception of the Polish influence on the local population from some of the clergy and authorities. Already by the beginning of the XXth century the Yenisei province had a significant Polish population; the exiles and their descendants, as well as immigrants and state employees lived in the region. During the First World War, thousands of refugees and Polish prisoners of war were placed in this region. Poles in Siberia took an active part in the events of the Revolution of 1917, at this time national identity sharply increased, new Polish social and political organizations appeared. During the Civil War, the Poles found themselves in various opposing sides and shared with the Russian people all the hardships and deprivations of the revolutionary era.

Key words: Poles, Yenisei Siberia, Krasnoyarsk, exile and resettlement, revolution and civil war in Russia.

Datsyshen Vladimir G. – Doctor of Historical Sciences, Professor Institute for Demographic Research FCTAS RAS (IDR FCTAS RAS) and Krasnoyarsk State Pedagogical University (Krasnoyarsk, Russia). E-mail: dazishen@mail.ru

Между союзниками. Позиция чехословацких и российских властей в отношении создания польских военных подразделений в Восточной Сибири в 1918–1919 годах[6]

Ян Висьневский

Аннотация: С освобождением чешскими и словацкими легионерами Сибири, Урала и Поволжья в отдельных городах этой области стали формироваться польские военно-политические организации. Первая такая организация была создана в июне 1918 года в Самаре. Другие организации стали создаваться в таких городах, как Омск, Новониколаевск (ныне Новосибирск), Уфа, Томск, Челябинск, Иркутск. Они присоединились к созданию собственных воинских частей. Чехословацкие командиры очень хотели видеть в своей армии польские части, они помогали немногим – с точки зрения потребностей и огромных пространств – своим войскам. Польские войска, направленные непосредственно на бой против большевиков, летом 1918 года насчитывали почти полтысячи солдат, вооруженных винтовками и пулеметами. В середине июля 1918 года в Омске состоялась встреча представителей польских политических организаций. В ходе дискуссии был создан центральный орган – Польский военный комитет, который заключил договор с чехословацкими властями о помощи польским войскам, формируемым чехословацкими властями и войсками. По этому соглашению польские соединения должны были быть подчинены чехословацкому командованию. Такая ситуация сохранялась до января 1919 года, когда польские войска были подчинены командованию союзных войск в Сибири, с прибытием генерала Пьера Мориса Жанена из Франции в Сибирь.

Ключевые слова: Сибирь, Войско Польское, Гражданская война в России, Чехословацкий корпус в России

В результате недовольства царским правительством и военных поражений в 1917 году вспыхнула Февральская революция, которая в первый раз в истории России привела к установлению республиканской формы правления. Однако в результате Октябрьской революции к власти пришли большевики, которые выступали за резкие социальные реформы и выход из Первой мировой войны, невзирая на значительные территориальные потери. Им противодействовали различные силы, по преимуществу опирающиеся на кадры царской армии, которые получили поддержку от стран Антанты. Страны-союзники направили войска на территорию бывшей империи, которые высадились в Мурманске, на Украине, в Грузии и вошли в Центральную Азию. Войска Антанты также высадились во Владивостоке. Через короткое время на российском Дальнем Востоке, а затем и в Сибири оказались японские, британские, американские и французские военные части [об интервенции в Сибири см.: 1; 2; 3; 4; 5; 6]. Тем не менее, первоначально главную роль в борьбе с большевиками играли не они, а отряды Чехословацкого корпуса^1.

После подписания мирного договора в Брест-Литовске в марте 1918 года большевики согласились на эвакуацию Чехословацкого корпуса из Украины через Сибирь и Владивосток во Францию. Под немецким давлением и из-за опасений большевиков о поведении чехословацких легионеров во время эвакуации, Красная армия в мае 1918 года предприняла попытку разоружения чешско-словацких военных. Из-за этого события Корпус выступил против большевиков. Начались сражения, которые охватили Поволжье, Сибирь и российский Дальний Восток. Благодаря решимости насчитывающих около 40 тыс. солдат чехословацких отрядов, а также эффекту неожиданности легионерам удалось к сентябрю 1918 г. очистить от большевистских войск все пространство между Волгой и Уралом, а затем всю Сибирь вдоль протянувшейся почти на 7 тыс. километров Транссибирской магистрали. Военное сопротивление Корпусу было использовано западными державами для поддержки антибольшевистских сил в Сибири, в том числе, создающихся польских отрядов [подробнее о Чехословацком корпусе в России см.: 7; 8; 9; 10; 11].

История появление первых польских отрядов на востоке России и в Сибири начинается, однако, еще от 1917 года. В это время возникает несколько польских организаций, собравших в своих рядах польских офицеров и солдат из российской армии. Первые польские военно-политические организации начали появляться в Сибири и на российском Дальнем Востоке в марте 1917 г., непосредственно после Февральской революции. Это было связано с образованием Союза военных поляков в Петрограде, который начал создание собственных организационных структур. Первым на востоке от Урала был созванный в апреле

1917 г. Союз военных поляков в Екатеринбурге. Им была предоставлена рота пехоты, которая в сентябре 1917 г. была направлена в 1-й польский корпус генерала Довбор-Мусницкого в Белоруссии [12; 13, с. 21–76; 14]. И в других городах этой части России начали появляться польские военно-политические организации, начиналось создание новых военных подразделений. В Иркутске первое польское подразделение было организовано ещё в конце ноября – начале декабря 1917 г., то есть еще до того, как в этой части Сибири произошел большевистский переворот^1.

Большевистский переворот привел к значительному ограничению деятельности польских национальных организаций, а также способствовал ликвидации всех польских военно-политических структур. Часть из них начала функционировать тайно, достаточно часто сотрудничая с антибольшевистскими или, позднее, чехословацкими организациями [15, т. 1. Ustawa o organizacji Związku Wojskowych Polaków w Mandżurii zatwierdzona przez Zjazd Wojskowych Polaków w Charbinie z 27 (14) maja 1917 r., Pismo chor. Różańskiego do Związku Polaków Wojskowych w Charbinie z 28 (15) sierpnia 1917 r.; 16, Pismo Polskiej Rady Politycznej Dalekiego Wschodu do KNP z marca (?) 1918 r.; 17, Pismo o działalności Polskiego Komitetu Obrony Interesów Narodowych we Władywostoku z 3 maja 1918 r.; 18, с. 536; 19, с. 22 и далее; 20, с. 70; 21, с. 218–220].

Чехословацкое командование весьма охотно принимало в состав своих войск польские подразделения, которые содействовали их немногочисленным отрядам. Польско-чехословацкие контакты в предшествующий событиям в Сибири период были в целом хорошие. Особо интенсивными они были во время пребывания чехословацких войск на Украине [22, с. 151–162]. В конце 1917 г. лидер движения за независимость Чехословакии Томаш Гарриг Масарик с большим вниманием следил за организационным развитием польских корпусов в России, а также многократно вел переговоры о военном сотрудничестве с польскими политиками. В ноябре 1917 г. в Киеве состоялась польско-чехословацкое совещание, во время которого дошло до переговоров на тему сотрудничества. Предметом встречи были формы контактов между институциями и организациями обоих народов в России. Был поднят также вопрос о возможной совместной акции формирующихся польских и чехословацких подразделений. Во время переговоров польская сторона проинформировала чехословацких делегатов, что на данном этапе развития ситуации для поляков, кроме получения от членов Антанты общей декларации о создании независимого польского государства как главной цели войны, важным является заручиться согласием российских властей на формирование польской армии в России. После большевистского переворота, когда значительно возросла угроза для безопасности Чехословацкого корпуса, Масарик начал убеждать польское командование, а также генерал-лейтенанта Евгения Михелиса де Генига, исполняющего в это время обязанности инспектора польских войск на Украине и в Румынии, дислоцировать польские отряды как можно ближе к чехословацким войскам, ради несомненно большей безопасности обоих создающихся польских корпусов и чехословацкого корпуса. Также большинство чехословацких командующих и легионеров, а также членов чешских и словацких организаций пленных полагали, что должно быть установлено более тесное военное сотрудничество. Однако в связи со всё более частыми конфликтами между польскими отрядами и украинскими формированиями, а также акциями польских подразделений по защите польского имущества на Украине, Масарик начал дистанцироваться от тесного сотрудничества с поляками. В частности, он опасался втягивания чехословацких отрядов в столкновения поляков с украинцами или большевиками. В силу этих опасений до тесного польско-чехословацкого сотрудничества на Украине в конце 1918 г. не дошло [23].

Ситуация изменилась весной 1918 г. Первые переговоры и совместные решения, касающиеся военно-политического сотрудничества между польской и чехословацкой сторонами был предприняты уже в мае 1918 г., то есть после первых чехословацко-большевистских сражений. В то время дошло до переговоров польских политических деятелей, в частности, Ежи Бандровского, Романа Климонда и подполковника Конрада Пекарского, с представителями чехословацких властей и войск [24, Warunki w jakich powstał i został zorganizowany 1 Pułk Ułanów przy 5 Syberyjskiej Dywizji gen. Hallera]. Особенно Ежи Бандровский «пользовался миром и славой среди чехов. Знал их обычаи, владел в совершенстве их языком» – так красочно описывал это эмиссар Польской рады межпартийного объединения Зигмунд Садовский [25, с. 23]. Благодаря предшествующей работе Бандровского связывали прекрасные отношения с чешским командованием. Используя его контакты, были проведены первые совещания на тему формирования польских отрядов. Чешское командование, в особенности полковники Станислав Чечек и Ян Сыровый, поддерживали польские усилия [24]. Также польские старания поддержали власти Филиала чехословацкого национального совета в России. На основании решений, принятых в Челябинске 27 мая 1918 г. между местным представителем Польского совета межпартийного объединения Генрихом Сухенек-Сухецким и представителями чехословацких властей доктором Богданом Павлу и доктором Яном Куделей, польские представители и военные получили помощь в виде поездов и вооружения для создающихся военных отрядов. Возникающие несогласия с формирующейся российской властью снимались при помощи чехов, которые ведя себя жестко с русскими, очень благосклонно реагировали на все просьбы поляков. Из отчета Сухенек-Сухец-кого следовало, что недостатка в желающих не было. В июне в Челябинск прибыл поручик Месчислав Котвич-Добржинский, который занялся обучением легиона. В первую очередь он ввел муштру, основанную на уставах легионов, обращая добровольцев в солдат. В годовщину Грюнвальдской битвы 16 июля 1918 г. челябинский легион, состоящий из двух рот, публично объявил о себе: «Вера маршировала с песней в устах. Выправка вызывала восторг не только у „дамочек“, но и у присутствующих представителей: чехов, сербов, русских» [26, с. 36–37]. Этот легион, преобразованный приказом Командования Войска Польского от 17 августа 1918 г. в батальон, вошел в состав 1-ого польского стрелкового полка им. Тадеуша Костюшко.

Сразу после освобождения чешскими и словацкими легионерами Сибири, Урала и Поволжья в отдельных городах этих регионов начали воссоздаваться либо создаваться новые польские военно-политические организации. Особо активными они были на территории, подчиненной Комитету членов Учредительного собрания (КОМУЧ) в Самаре [27, Zarys powołania i działalności PKW we Wschodniej Rosji i na Syberii od czerwca do lipca 1918 r.; 28, с. 157–158; 29, с. 80; 30, с. 126–209].

К концу июля 1918 г. прибыла высланная из Москвы военная миссия в составе майора Валериана Чумы, капитана Ромуальда Воликовского и поручика Эдварда Доян-Мишевского. Из соображений конспирации они не могли задержаться в Казани, где их ждал ещё один офицер легиона майор Ян Скоробогатый-Якубовский [31, с. 1–3; 32, с. 79–92]. Миссиия Чумы отправилась непосредственно в Уфу, где вошла в контакт с Польским военным комитетом. Это была организация, которая появилась в середине июля 1918 г. в Омске после съезда представителей большинства польских политических организаций Сибири и Дальнего Востока. В Сибири находилась также политическая миссия Польского совета межпартийного объединения, которую представляли Ян Скорупский и Станислав Стшелецкий. Члены обеих миссий появились в Уфе 1 августа 1918 г. [27, Zarys powołania i działalności PKW we Wschodniej Rosji i na Syberii od czerwca do lipca 1918 r.; 31, с. 6–7]. Почти в то же время прибыл майор Ян Скоробогатый-Якубов-ский. 4 августа 1918 г. в Челябинске состоялась совместная конференция представителей Польского военного комитета с членами миссий, прибывших из Москвы. Во время ее проведения деятели Польского военного комитета признали полномочия майора Чумы и на основе резолюции поручили ему командование формирующимися польскими отрядами в Сибири. Было решено, что рассеянные на тот момент отдельные польские подразделения будут сконцентрированы в одном месте. Комитету подчинялись также создающиеся с конца июня 1918 г. польские военные отряды. К концу лета 1918 г. по российским данным они насчитывали 770 солдат, в том числе используемые в сражениях с большевиками 207 штыков и 4 пулемета [33, Боевое состояние Сибирской армии от 2 октября 1918 г.].

Польский военный комитет 23 июля 1918 г. заключил договор с чехословацкими властями, гарантирующий создающимся польским отрядам помощь со стороны чехословацких властей и войск. На основании этого же договора было установлено, что только формирующиеся польские подразделения будут подчиняться инспектору чехословацких войск, русскому генералу на чехословацкой службе генералу Владимиру Шокорову, а уже сформировавшиеся – командиру Чехословацкого корпуса генералу Яну Сыровыму. Это было прописано в депеше генерала Сыровыго к польскому командованию от 10 сентября 1918 г., в которой он утверждал, что «польские отряды, формирующиеся под протекцией Чехословацкого национального совета, подчиняются мне, причем, право использовать и перемещать отряды принадлежит только мне» [34]. Такая ситуация сохранялась до января 1919 г., когда польские отделы стали подчиняться командованию союзных сил в Сибири во главе с французским генералом Пьером Морисом Жаненом [текст договора см.: 18, с. 539–541; 34, Ogłoszenie z tłumaczenia kopii depeszy gen. Syrovego z 10 września 1918 r.; 35; 36, с. 174–177, док. № 75]3.

Польские подразделения формировались не только вместе с союзными чехословацкими войсками и связанными с ними вооруженными силами КОМУЧа, но также вместе с поспешно создаваемыми войсками «белых», связанных с командованием Сибирской армией, подчиняющейся Временному Сибирскому правительству, во главе которого стал Петр Васильевич Вологодский [37, Zprava podplukovnika Hanuse vojenskemu oddeleni ze dne 30. rijna 1918]. Характерным примером может служить созданный в Иркутске 1-й иркутский стрелковый полк (1 Pułku Strzelców Irkuckich). Возглавил его подполковник Витольд Скрыббо. После объединения польских политических организаций в Сибири Иркутский легион перешел в распоряжение Польского военного комитета и непосредственно прибывшего в Сибирь из Москвы майора Валериана Чумы. Командующий Легиона подполковник Скрыббо не желал подчиниться этому решению, настаивая на том, что находится под российским командованием, а политически – под руководством локального Польского национального комитета, находящегося в Харбине. Польский офицер в этом вопросе пользовался поддержкой Сибирской армии, подчиняющейся Временному Сибирскому правительству [37, Zprava podplukovnika Hanuse vojenskemu oddeleni ze dne 30. rijna 1918]. Проблема подчинения формирующихся польских подразделений привела к острому спору между командованием Чехословацкого корпуса и «белыми», особенно генералом Алексеем Николаевичем Гришиным-Алмазовым. Для существования польской армии этот спор имел особую важность, поскольку его результат не только решил бы участь многих польских солдат, находящихся в это время на востоке России и в Сибири, но и повлиял бы на международные дела. Как повествует один из высших должностных лиц чехословацких военных властей в Сибири доктор Ян Глос: «Если бы мы не заступились за поляков, оставили их на произвол судьбы, дошло бы до того, что поляки […] были бы сформированы разрозненно при отдельных российских отрядах. Их силы были бы раздроблены, направленны, главным образом, на полицейскую службу в городах, как это и было прежде, они не имели бы никакого политического значения для целостной борьбы поляков – борьбы за независимость. Доказательством этому является то обстоятельство, что, например, в Омске несколько поляков, офицеров на российской службе, предложили генералу Иванову, в то время командующему Средне-сибирского корпуса, свою службу, а с его разрешения планировалось сформировать польский полк, который, однако же, был бы частью российского войска» [38, Zprdva dr. Glosa pro generała Stefanika z 9. ledna 1919]. Переговоры оказались очень сложными и жесткими. С российской стороны в них приняли участие полковник Павел Павлович Иванов-Ринов и замминистра иностранных дел Александр Головачев. Чехословацкую делегацию возглавлял д-р Глос. В результате переговоров российская сторона согласилась на подчинение польских войск в Сибири чехословацкому командованию, которое приобрело решающий голос в вопросе создания и использования польских отрядов в военных действиях.

В ответ на принтые решения генерал Радола Гайда, в то время командующий чешских и российских отрядов на территории Восточной Сибири, приказал подполковнику Скрыббе выехать со своим отрядом из Иркутска в место формирования польских отрядов в Бугуруслане. Скрыббо не выполнил приказ, сам выслал генералу Гайде рапорт, в котором просил разрешения на создание польских отрядов от Омска до Владивостока. Чехословацкое командование осталось глухо к предложениям подполковника Скрыббы, а в ответ на запросы польских военных властей уволило его с военной службы. Новый командующий Иркутского легиона, полковник Выховский исполнил выданные ранее приказы командования Войска Польского и к концу октября 1919 г. направился вместе с отрядом к месту концентрации польских войск в Новониколаевск [39, с. 12–22]. Подобное произошло и с другими отрядами. В это время чехословацкая сторона обладала значительно большим как военным, так и материальным потенциалом, нежели российская, и, в конце концов, сумела ускорить создание независимых от русских польских отрядов под единым польским командованием. Эти части должны были, однако, подчиняться чехословацкой стороне. В чехословацко-российском договоре закреплялось, что «российская сторона не допустит [создания – прим. Я. В.] иных польских отрядов помимо польской национальной армии, формирующейся при нашем войске. Поляки, которые не хотят вступить в эту национальную польскую армию, пусть служат в российских отрядах. Им запрещено, однако, создавать здесь [в Сибири – прим. Я. В.] какие бы то ни было независимые специальные отряды под названием польских легионов, и т. д., не должны носить никаких польских отличительных знаков, то есть, иначе говор, будут просто российскими солдатами» [38].

Несмотря на заключенные договоры впоследствии возникали споры, касающиеся вступления полков, в особенности бывших ранее царскими подданными, в польскую армия. По этой причини съезд делегатов польских политических организаций, состоявшийся в Екатеринбурге в начале сентября 1918 г., обратился к чехословацким властям с просьбой оказать давление на Временное Сибирское правительство с целью «не чинить препятствий полякам, не взирая на их подданство, для их вступления в ряды войска польского» [40, Telegram pplk. Medka k veleni sibifske armady 30. listopadu 1918]. Благодаря этой «протекции» удалось урегулировать множество вопросов. В особенности это коснулось позднейших мобилизаций полков в Сибирскую армию^4.

Официально командование польскими отрядами принял майор Чума 17 августа 1918 года [41, Rozkaz mjr Czumy z 17 sierpnia 1918 r.]. Главной его задачей было сосредоточение разрозненных на тот момент польских отрядов. В этих целях он обратился к чехословацкому командованию, а конкретно к командующему чехословацкими отрядами на фронте генералу Станиславу Чечеку, с просьбой разрешить вывод польских отрядов с антибольшевистского фронта [42, Raport por. Reynonda do gen. Janina z 23 grudnia 1918 r.]. Просьба была удовлетворена. В качестве места расположения был назначен город Белебей [43, Dopis generala Szokorova vojenskemu oddeleni OCSNR ze dne 29. prosince 1918]. Однако из-за успехов большевистских войск было в итоге принято решение, что местом концентрации будет город Бугуруслан, находящийся недалеко от железнодорожной линии, 160 км на восток от Самары. К концу сентября там удалось сосредоточить большинство существующих польский отрядов из Поволжья, Сибири и Урала. К концу сентября удалось сформировать 1-й стрелковый полк им. Тадеуша Костюшки, эскадрон кавалерии, артиллерийскую батарею и учебный батальон [44, Rozkaz mjr Czumy z 17 sierpnia 1918 r.]. Новый командующий столкнулся с множественными проблемами. Кроме проблем с обеспечением и нехватки воинского снаряжения возникали также проблемы, вызванные с некоторыми солдатами. 1-й стрелковый полк, как, впрочем, и остальные польские подразделения в Сибири, представлял из себя весьма разнородную среду, не только в плане личностном, но и морально-идейном. «Горы и пропасти можно преодолеть, – вспоминал один из солдат этого полка и добавлял: – Три страны во время раздела […] Три разных представления о порядке. Кто знает, может и три образа Польши. Из трех поляков каждый будет вымуштрован в иной воинской модели» [45, с. 19]5. К этому добавлялась ещё и молодежь, которая не прошла ещё никакого военного обучения. Станислав Беганьский писал, что сибирская дивизия «наряду с навыками трех стран, участвовавших в разделах, унаследовала также и тройственный духовный облик: Легионов, восточных корпусов, а также сформированной во Франции собственной польской армии» [46, с. 26]. Создание из столь разнородных рекрутов слажено функционирующего организма было весьма затруднительно и, как показали последующие сражения, удалось лишь в ограниченной степени [28, с. 167]. Несмотря на это, большая часть подразделений приняла участие в боях с большевиками на уральском фронте в ноябре и декабре 1918 г.

Наплыв добровольцев в польские отряды под конец 1918 года позволил начать в январе 1919 г. формирование 5 польской стрелковой дивизии, хотя изначально планировалась организация корпуса, состоящего из двух дивизий, запасной бригады, а также корпусных подотрядов, в том числе лётного отряда. Эти планы основывались на расчетах на большой мобилизационный потенциал: по разным оценкам на территории, контролируемой антибольшевистскими силами, должно было находиться около 12–16 тыс. поляков: бывших солдат царской армии или польских корпусов в России, а также призывников сибирской польской диаспоры, которых можно бы было мобилизовать^6 – а также 22 425 польских пленных, служивших ранее в австро-венгерской и немецкой армиях [47; 48]. Польские (и французские) военные власти рассчитывали на то, что призывной потенциал на данной территории достиг бы в случае мобилизации 30 000 – 40 000 новобранцев [42, Pismo kpt. Wolikowskiego do gen. Hallera z 19 stycznia 1919 r.; 49, Pismo Wydziału Wojskowego KNP do francuskiego Ministerstwa Wojny z 4 września 1918 r.]. Эти нереализованные планы стали причиной конфликтной ситуации, спровоцированной структурой командования. В Сибири функционировало Командование Войска Польского в Восточной России и в Сибири, во главе которого стоял Валериан Чума, повышенный вскоре до полковника. В то время как командиром дивизии стал получивший чуть ранее звание полковника Казимир Румша, бывший с 1909 года офицером российской армии. Во время Первой мировой войны Румша был награжден несколькими российскими наградами за отвагу и командование, дошел до звания подполковника и заместителя командира полка. В декабре 1917 г. он был назначен командиром батальона 1-й польской стрелковой дивизии 1-го польского корпуса. После капитуляции 1-го корпуса немцам он перебрался на Урал, где участвовал в сражениях против большевиков. В Сибири он окончил Академию Генерального штаба, благодаря чему имел хорошие отношения с влиятельными офицерами армии адмирала Александра Колчака [50, с. 39, 141; 51, с. 576–582]7. Существование двух штабов, которые de facto руководили только одной дивизией ослабило единство армии. Каждое из командований имело особую идеологию и политическое направление. По мере роста численности польских войск (к концу апреля 1919 г. польские отряды насчитывали более 720 офицеров и 10100 солдат) среди польского офицерского состава стало все сильнее обозначаться расслоение. Около 70 % офицеров служили в австро-венгерской армии. Около 3,5 % (24) ранее были в польских легионах Пилсудского [24, Warunki w jakich powstał i został zorganizowany 1 Pułk Ułanów przy 5 Dywizji Syberyjskiej gen. Hallera, с. 2], а около 15 % – в польских корпусах в России (чаще всего в 1-м польском корпусе). При этом 10 % офицерского состава пришло непосредственно из российской армии^8. Нехватка высших офицерских кадров привела к том, что эти люди часто занимали высокое положение и исполняли важные функции в польской армии в Сибири. Например, после прибытия в Бугуруслан, было начато создание структуры Командование польских войск на Востоке России и в Сибири. Назначенный на должность начальника штаба польских войск подкапитан Ромуальд Воликовский (офицер корпуса генерала Довбор-Мусницкого) созвал свой штаб, который изначально состоял из семи отделов:

– отдел формирований – подполковник Казимеж Румша (ранее был в российской армии), вскоре его заменил подкапитан Стефан Жичиньский (ранее был в австро-венгерской армии);

– отдел мобилизации – подкапитан Ян Чапло (офицер корпуса генерала Довбор-Мусницкого);

– инспекционный отдел – Соболевский, позже его сменил подпоручик Ян Возницкий (из российской армии);

– инженерный отдел – капитан Антоний Калиновский (из российской армии);

– артиллерийский отдел – капитан Людвиг Юркевич, а с начала ноября – полковник Кароль Скиргелло-Яцевич (из российской армии);

– отдел снабжения – подпоручик Тадеуш Дембский (из российской армии);

– санитарный отдел – доктор Бронислав Беренс.

Кроме уже упомянутых в российской армии также служили командир 1-го уланского полка подполковник Казимир Пекарский и капитан Инженерного батальона Юзеф Сьвиршчевский (Józef Świrszczewski). В корпусе генерала Довбор-Мусницкого служили командиры первых трех пехотных полков: кроме полковника Румши, подполковник Доминик Дунин-Марцинкевич и майор Ромуальд Кохутницкий. Только командир Штурмового батальона капитан Дойян-Сурувка служил в Легионах Пилсудского [34, Rozkaz mjr Czumy z 6 września 1918 r.; 35, Pismo mjr Czumy do Inspektora Wojsk Narodowych przy Czecho-Słowackim Korpusie z 7 grudnia 1918 r.]. Таким образом среди командиров польской армии доминировали офицеры, которые большую часть своей военной карьеры служили в российской армии и, если верить сведениям очевидцев того времени, они имели наибольшее влияние на облик польских войск в этом столь далеком от родины крае. Споры о компетенциях между Чумой и бывшими офицерами российской армии начались сразу по его прибытии в Сибирь [24, Warunki w jakich powstał i został zorganizowany 1 Pułk Ułanów przy 5 Dywizji Syberyjskiej gen. Hallera, с. 4–23]. Однако благодаря хорошим отношениям майора Чумы с чехословацким командованием ситуация до начала 1919 г. оставалась стабильной.

Если в армии удалось установить единство командования, в политических вопросах велся острый спор между двумя главными польскими организациями в Сибири и на Дальнем Востоке: Польским военным комитетом и Польским национальном комитетом на Дальнем Востоке. Эти споры были чрезвычайно сложными. Взаимное недоверие существовало со времени съезда делегаций, представляющих почти все польские организации, функционирующие в Сибири и на Дальнем Востоке, а также в Маньчжурии, который состоялся в Иркутске в конце ноября 1918 года. В нем приняли участие также представители чехословацких властей. Во время заседаний был достигнут компромисс: Польский военный комитет должен был заниматься вопросами, связанными с вербовкой в польские отряды пленных, служивших в армиях центральных держав, а также солдат бывшей российской армии. В свою очередь, Польскому национальному комитету следовало взять на себя опеку над гражданским населением, в особенности семьи солдат, служащих в польских отрядах, а также проводить среди него деятельности по сбору добровольцев вступить польского войска [52, Telegram Misji Francusko-Polskiej do francuskiego Ministerstwa Wojny i gen. Hallera (b.d.); 42, Telegram mjr Czumy do KNP w Paryżu z 12 listopada 1918 r.]. Спорным остался вопрос, какая из организаций будет политическим представителем создающихся польских войск. Несмотря на то, что компромисс был достигнут, между деятелями обеих организаций в дальнейшем царила враждебная атмосфера, а взаимное сотрудничество проходило не очень успешно. Обе стороны обвиняли друг друга в нарушении постановлений конференции и даже измене польским интересам для выгоды иных стран [42, Polskie organizacje polityczne na Syberii (b.d.)]. Некоторая неоднозначность была особенно характерна для деятельности Польского национального комитета, поскольку в нескольких важных вопросах деятели этой организации старались заручиться поддержкой со стороны российских властей против, в частности, польского военного комитета, что привело к тому, что российские власти по просьбе одной польской организации препятствовали другой. Это давало им политический аргумент в переговорах с полковником Чумой, а также с Польским военным комитетом [30, с. 164–172].

В следующие месяцы 1919 г. произошли события, которые ухудшили взаимные чехословацко-польские отношения. В первую очередь это касалось отношения польских офицеров бывшей российской армии и сосредоточенных вокруг полковника Румши, к чехословацкому командованию. Эти офицеры, в значительной степени под влиянием российских военных, с которыми их связывали давняя дружба и служба в царской армии, неохотно принимали начинания чехословацких властей и командования. Они обвиняли чехословацкое командование в следовании только собственным интересам и в использовании польской стороны. Подобный взгляд особенно усилился после вывода чехословацких отрядов с антибольшевистского фронта, а позднее после известия о польско-чешских сражениях за Тешинскую Силезию. Появилось мнение, особенно среди офицеров из группы полковника Румши, что отделы Войска Польского должны были так долго находиться на фронте зимой 1918–1919 гг., и были направлены на самые сложные участки фронта, для того чтобы были сохранены чехословацкие легионеры. Это враждебность привела к тому, что полковник Румша не принял знамени, подаренного чехословацкими властями 1-му польскому стрелковому полку, а командование чехословацкими войсками почувствовало себя этим фактом уязвленным. Румша позже объяснял, что полк должен был получить знамя от польской диаспоры США, однако это утверждение кажется сомнительным [53, Raport gen. Baranowskiego do Naczelnego Dowództwa WP z 10 czerwca 1920 r.]9. Поведение упомянутых офицеров, а также усиливающаяся позиция полковника Румшы, поддерживаемого не только российским командованием, но также и новым генералом Жаненом, который хотел противопоставить его стремившемуся сохранить независимость польских формирований полковнику Чуме, привели к тому, что чехословацкие власти посчитали Войско Польское в Сибири силой, союзной (поддерживающей) Колчаку и его режиму. Бесполезными оказались шаги Чумы и Польского военного комитета, ищущих компромисса и улучшения отношения с чехами. Польский командир, в частности, несколько раз выступал с предложением заключения тайного договора между обоими командованиями с целью взаимные помощь и сотрудничество. Речь шла, скорее всего, об использовании плохих отношений между Колчаком и чехословацкими властями для усиления самостоятельности и независимости польских войск в Сибири. Однако все эти предложения были отвергнуты чехословацкой стороной, которая не верила в их искренность. Кроме того, чехи должны были считаться с позицией генерала Жанена, который препятствовал влиянию чехословацких властей среди национальных войск, подчиняющихся до января 1919 г. чехословацкому командованию [54, Zprava kapitana Sedmika do Vojenskeho oddeleni OCSNR ze dne 14. bfezna 1919].

Отношения между польским командованием, с одной стороны, и чехословацкими властями и командованием чехословацких войск в Сибири, с другой, оставались враждебными до конца пребывания обеих сил в Сибири, особенно с мая 1919 года, когда польские отряды активно сражались до истребления партизанского движения вдоль Транссибирской магистрали [55, с. 129132]. Не улучшила взаимоотношения и прибывшая в начале февраля 1919 года Польская военная миссия, направленна генералом Галлером для установления контакта между ним и польскими отрядами в Сибири, а также для организации помощи со стороны союзных государств (особенно Франции) при создании польских отрядов. Ее возглавлял майор Ярослав Окулич-Козарин [42, Rozkaz służbowy gen. Hallera dla PMW na Syberii z 7 listopada 1918 r.; 56, Instrukcja dla misji mjr Okulicz-Kozaryna (b.d.).; 57, Protokół z konferencji z udziałem przedstawicieli gen. Hallera, dowództwa wojsk polskich na Syberii oraz PKW odbytej we Władywostoku 7–8 marca 1918 r.; 58, Sprawozdanie mjr Okulicza-Kozaryna z działalności Misji na Syberii z 23 czerwca 1920 r.]. С точки зрения чехов, прибытие миссии только ухудшило отношения. Это явилось следствием того, что члены Польской военной миссии однозначно заняли сторону генерала Жанена в его желании принять командование национальными войсками и начали препятствовать поддерживаемому чехословацкими властями Польскому военному комитету [54, Zprava kapitana Sedmika do Vojenskeho oddeleni OCSNR ze dne 14. bfezna 1919; 55, с. 131–133]. Все эти факторы явились причиной установления в первой половине 1919 г. почти неприятельских отношений между чехословацкими войсками и командованием польских войск в Сибири. Это сделало невозможным дальнейшее эффективное сотрудничество между сторонами и привело к тому, что польские отряды оказались оставленными без помощи чехословацким командованием в моменте эвакуации национальных войск из Сибири поздней осенью 1919 – в начале зимы 1920 г.

Перевод с польского: Н.В. Пуминова-Амброзяк (РГГУ)

ПРИМЕЧАНИЯ:

1 Чехословацкий корпус (формально Чешско-словацкий корпус) – военное формирование, созданное в России во время Первой мировой войны из пленных и дезертиров австро-венгерской армии чешского и словацкого происхождения, а также (в меньшей степени) из чехов и словаков, живших в России до Первой мировой войны. Первое чешско-словацкое подразделение было сформировано уже летом 1914 г. В 1916 года была создана Чехословацкая Бригада, а осенью 1917 г. появился уже 10-тысячный корпус в составе 2 дивизий пехоты. После подписание Брестского мирного договора большевики дали согласие на эвакуацию Корпуса через Владивосток во Францию. Из-за попыток разоружения в мае 1918 года Корпус выступил против большевиков. С мая по осень 1918 г. Чехословацкий корпус вместе с формирующимися белогвардейскими отрядами занял территорию от Волги до Тихого океана. После потерь, понесенных из-за Красной армии, Корпус был направлен для охраны Транссибирской железной дороги. Приказом от 1 февраля 1919 года Чехословацкий корпус был преобразован в Чехословацкую армию в России (Ceskoslovenske vojsko na Rusi). Во время эвакуации из Сибири Чехословацкий корпус сражался с силами большевиков. В результате соглашения в Куйтун 7 февраля 1920 чехословацкое командование выдало большевикам адмирала Александра Колчака (который ранее отдался под защиту Корпуса) а также, так называемый, «российский золотой запас», за что чехословацким войскам было позволено свободно эвакуироваться из Владивостока. К концу 1920 чехословацкие легионеры были вывезены судами с Дальнего Востока России и разными морскими путями достигли европейских портов, откуда поездами были отправлены в Чехословакию.

2 Большевики не имели большого влияния в Восточной Сибири. В Иркутской губернии они сначала захватили власть в Черемхово (18 ноября). Лишь 2 декабря 1917 г. они захватили власть в Иркутске, однако столкнулись с серьезным сопротивлением, которое привело к восстанию юнкеров в конце декабря 1917 г. [59, с. 13–14; 60, с. 27–29; 61, с. 50–55; 62, с. 39–40; 39, с. 12–22].

3 Соглашение между властями Польского военного комитета и Чехословацкого национального совета на условиях, подобных представленным в договоре было заключено ещё ранее. Об этом свидетельствует документ от 22 июля 1918 года, в котором представители чехословацких властей – Рихтер, Завада и Павлу – подтверждают существующее соглашение [63, Dopis zastupcU OCSNR organum PKW ze dne 22. cervence 1918], тот же документ см.: [36, с. 174–177, док. № 75, прим. 1].

4 Об отношениях правительства адмирала Колчака к Польше и к польским организациям и армии в Сибири см: [64, с. 117–134].

5 Характеристика личного состава отрядов 1-го полка, а также всей Пятой стрелковой дивизии содержится в статье Яна Нейя [65, с. 277–283].

6 По разным данным, в Сибири пребывало около 100–200 тыс. поляков [66, Opinia delegacji PKW na Syberii; 67, с. 99–112]. По другим данным, в Сибири должно было быть около 300 тыс. поляков, однако эти данные, по мнению автора текста, завышены.

7 По разным данным полковник Румша поддерживал очень теплые контакты со своими бывшими товарищами из российской армии.

8 Данные основаны на списках офицеров, проходивших службу в Войске польском в Сибири.

9 Определенная часть офицеров бывшей австро-венгерской армии и Легионов была недовольна русофильством чехов и их поведением на восточном фронте.

ЛИТЕРАТУРА:

1. Graves W. S. America's Siberian Adventure 1918–1920. – New York: Cape & Smith, 1931. – 363 p.

2. White J. A. The Siberian Intervention. – Princeton: Princeton University Press, 1950. – 471 p.

3. Bradley J. F. N. Allied intervention in Russia. – Lanham: University Press of America, [1984]. – 251 p.

4. Materski W. Bolszewicy i samuraje. Walka dyplomatyczna i zbrojna o rosyjski Daleki Wschód (1917–1925). – Warszawa: PWN, 1990. – 255 s.

5. Humphreys L. A. The Way of the Heavenly Sword: The Japanese Army in the 1920s. – Stanford: Stanford Univ. Press, 1995. – 252 p.

6. Dmochowski T. Interwencja mocarstw na Syberii i Dalekim Wschodzie (1918–1922). – Toruń: A. Marszałek, 1999. – 346 s..

7. Steidler F. Ceskoslovenske hnuti na Rusi. – Praha: Nakl. «Pamatniku Odboje», 1922. – 115 s.

8. Kvasnicka J. Ceskoslovenske legie v Rusku 1917–1920. – Bratislava: Vydavatelstvo Slovenskej akademie vied, 1963. – 343 s.

9. Fic V. M. The Bolsheviks and the Czechoslovak Legion. Origin of Their Armed Conflict. March to May 1918. – New Delhi: Abhinav Publications, 1978. -495 s.

10. Bradley J. F. N. The Czechoslovak Legion in Russia 1914–1920. – Boulder: East European Monographs; New York: Columbia Univ. Press, 1991. – 156 s.

11. Клеванский А. Х. Чехословацкие интернационалисты и проданный корпус: Чехословацкие политически организации и воинские формирования в России: 1914–1921 гг. – М.: Наука, 1965. – 395 с.

12. Kwestia Wojska Polskiego w Rosji w 1917 r. Przyczynek do historii związków i zjazdu Polaków Wojskowych z b. armii rosyjskiej oraz do dziejów ruchu niepodległościowego i polityki polskiej w Rosji / oprac. W. Szczęsny. -Warszawa: s.n., 1936. – 304 s.

13. Miodowski A. Związki Wojskowych Polaków w Rosji (1917–1918). -Białystok: Libra Wydawnictwo i Drukarnia PPHU, 2004. – 203 s.

14. Вишьневски Я. Возникновение и организация национальных формирований при чехословацких войсках в Сибири (июнь 1917 – март 1919 гг.) // Сибирская деревня: история, современное, состояние, перспективы развития: Сб. науч. тр. В 3 частях. – Омск: Изд-во «Омскбланкиздат», 2010. – Ч. I. – С. 288–298.

15. AAN. KP w Mandżurii.

16. AAN. KNP. Т. 1808.

17. PEBA. Ф. 39515. Оп. 1. Д. 162.

18. Bagiński H. Wojsko Polskie na Wschodzie 1914–1920. – Warszawa: Gryf, 1990. – 598 s.

19. Lubodziecki S. Rok 1917 na Dalekim Wschodzie (wspomnienia) // Sybirak. – 1934. – Nr. 1. – S. 21–26; Nr 2. – S. 21–21.

20. Tyszyńska-Kownacka D. Okruchy pamięci: o artyście rzeźbiarzu Jarosławie Tyszyńskim. – Warszawa: Letter Quality, 2003. – 95 s.

21. Висьневский Я. Войско Польское в Сибири во время революции и Гражданской войны в России // Революционная Россия 1917 года и польский вопрос: новые источники, новые взгляды / отв. ред. М. Волос, А. Орехов. – М.: Институт славяноведения РАН, 2009. – С. 218–220.

22. Wiśniewski J. Masaryk a polsko-czechosłowacka współpraca wojskowa na Ukrainie pod koniec 1917 r. // Polityka – Religia – Edukacja. Studia z dziejów XX i XXI wieku dedykowane Profesorowi Ryszardowi Michalskiemu / pod red. Z. Karpusa, K. Kąckiej i P. Tomaszewskiego. – Toruń: Wydawnictwo Adam Marszałek, 2010. – S. 151–162.

23. Wiśniewski J. Kwestia polsko-czechosłowackiej współpracy wojskowej w Rosji (listopad 1917 – styczeń 1918). Koncepcje Tomasa G. Masaryka // Dzieje Najnowsze. – 2017. – Nr. 4. – S. 75–96.

24. ZNiO. Wspomnienia ppłk Konrada Piekarskiego 13256/II.

25. Sadowski Z. Wiosną 1918 r. // Sybiracy 1918–1933: ku upamiętnieniu 15-tej rocznicy powstania Wojska Polskiego na Syberii. – Warszawa: s.n., 1933.

26. Suchenek-Suchecki H. To się pamięta // Sybiracy 1918–1933: ku upamiętnieniu 15-tej rocznicy powstania Wojska Polskiego na Syberii. -Warszawa: s.n., 1933. – S. 36–37.

27. CAW. APKW. I.122.97.6.

28. CAW. Russyan L. Wojsko Polskie na Syberii // Spis polskich organizacji wojskowych przedwojennych i formacji z wojny światowej (1904–1921). -Warszawa, 1937. – S. 157–158.

29. Radziwonowicz T. Z problematyki tworzenia polskiego wojska na Syberii (1918–1919) // Wojskowy Przegląd Historyczny. – 1990. – T. 3–4. S. 78–97.

30. Radziwiłowicz D. Polskie formacje zbrojne we wschodniej Rosji oraz na Syberii i Dalekim Wschodzie w latach 1918–1920. – Olsztyn: Wyd-wo Uniwersytetu Warmińsko-Mazurskiego, 2009. – 570 s.

31. Scholtze-Srokowski W. Geneza Wojska Polskiego na Syberii // Sybirak. -1936. – Nr. 9. – S. 3-13.

32. WiśniewskiJ. Działalność wojskowa Jana Skorobohatego-Jakubowskiego na Syberii 1918–1920 // Zesłaniec. – 2008. – Nr. – 37. S. 79–92.

33. РГВА. Ф. 39617. Оп. 1. Д. 161.

34. CAW. WP na Syberii. I.122.91.752.

35. CAW. APKW. I.122.97.14.

36. Dokumenty ceskoslovenske zahrani ni politiky. Vznik Ceskoslovenska 1918, ed. A. Klimek a kol. – Praha: Üstav mezinarodnich vztahü, 1994. – 439 s.

37. ÜVA – VHA. MV – OvR. K. 78. C. 28210.

38. AMZV. FSA. K. 2.

39. Czarnecki W. Wspomnienia sapera z 5 Dywizji Syberyjskiej ps. “Kotwicz” 1918–1921 / oprac. J. Wiśniewski. – Wrocław: Franciszkańskie Wydawnictwo św. Antoniego, 2011. – 153 s.

40. ÜVA – VHA. OCSNR – VO. K. 43. C. 38294.

41. CAW. WP na Syberii. I.122.91.751.

42. CAW. DAH. I.123.1.206.

43. ÜVA – VHA. OCSNR – VO. K. 41. C. 27318.

44. CAW. WP na Syberii. I.122.91.752/2.

45. Jaworski R. F. Dni bogurusłańskie // Sybiracy 1918–1933: ku upamiętnieniu 15-tej rocznicy powstania Wojska Polskiego na Syberii. – Warszawa: s.n., 1933. S. 277–283.

46. Biegański S. Stosunek wojska do polityki na Syberii // Sybiracy 19181933: ku upamiętnieniu 15-tej rocznicy powstania Wojska Polskiego na Syberii. -Warszawa: s.n., 1933. S. 27–31.

47. Островский Л. К. Польские военнопленные в Сибири (1917–1921 гг.) // Труды НГАСУ. – 2002. – Т. 5. – № 4. – С. 19–23.

48. Висьневски Я. Польские военнопленные в Сибири в 1914–1922 гг. // Поляки в истории российской провинции XIX–XX вв. Диалог цивилизаций: материалы международной научной конференции, 18–20 мая 2010 г. – Taмбов: Тип. ООО «Юлис», 2010. – С. 284–288.

49. CAW. Teki Teslera. I.475.1.31.

50. Koska H. Generalicja polska: popularny słownik biograficzny. – T. 1–2. -Pruszków: Oficyna Wydawnicza Ajaks, 1998, 2001. W 2 t.

51. Ганин А. В. Корпус офицеров Генерального штаба в годы Гражданской войны 1917–1922 гг.: справочные материалы. – М.: Русский путь, 2009. -С. 576–582.

52. CAW. Teki Teslera. I.475.1.15.

53. CAW. Oddz. II Szt. MSWojsk. I.300.76.263.

54. ÜVA – VHA. OCSNR – VO. K. 44.

55. Wiśniewski J. Ceskoslovensky korpus a Polsko armada v Rusku 19171918 // Slovanstvi ve stredoevropskem prostoru: iluzje, deziluze a realita: pardubicka konference (22–24 dubna 2004) / red. D. Hrodek. – Praha: Libri: STRED, 2004. S. 129–132.

56. CAW. Teki Teslera. I.475.1.25.

57. ЦДШУ. Ф. 838. С. 18.

58. CAW. PMWS. I.122.98.41.

59. Шишкин C. H. Гражданская война нэ Дальнем Востоке. 19181922 гг. – М.: Воениздат, 1957. – 268 с.

60. Крушанов A. Борьба за власть Советов на Дальнем Востоке и в Забайкалье: Очерки по истории парт. и гос. строительства. (Март 1917 – март 1918 г.). – Владивосток: б. и., 1961. – 145 с.

61. Самойлов A. Д. Ha cтpaжe завоеваний Октября: (Kpax контрреволюции нэ /lraai>iich Востоке). – М.: Мысль, 1986. – 301 с.

62. Новиков П. А. Борьба за Иркутск. 1917–1920 гг. // Белая Гвардия: альманах. М.: Посев, 2001. № 5. С. 36–47.

63. ÜVA – VHA. OCSNR – Presidium, k. 15, с. 8405.

64. Wiśniewski J. Oficerowie wojsk polskich na Syberii i Dalekim Wschodzie wobec Rosji i rządu admirała Kołczaka // Wrogowie, sojusznicy, towarzysze broni: polsko-rosyjskie stosunki wojskowe w pierwszej połowie XX wieku / pod red. J. Wojtkowiaka. – Poznań: Instytut Historii UAM, 2013. -S. 117–134.

65. Neja J. Charakterystyka środowiska V Dywizji Strzelców Polskich na Syberii, // Syberia w historii i kulturze narodu polskiego / pod red. nauk. A. Kuczyńskiego. – Wrocław: Silesia, 1998. – S. 277–283.

66. AAN. RPZM. Wydział Wojskowy. T. 10. K. 95.

67. Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока на историческом переломе (1917–1922 гг.). – Томск: Изд-во Томского ун-та, 2009. – 496 с.

Jan Wiśniewski

BETWEEN ALLIES. THE POSITION OF THE CZECHOSLOVAK AND RUSSIAN AUTHORITIES ON THE ESTABLISHMENT OF POLISH MILITARY UNITS IN EASTERN SIBERIA IN 1918–1919

Summary: With the liberation of Czech and Slovak Siberia, Ural and Volga by the legionnaires, Polish military-political organizations began to be formed in individual cities in this area. The first such organization was established in June 1918 in Samara. Other organizations began to be established in such cities as Omsk, Novonikolaevsk (now Novosibirsk), Ufa, Tomsk, Chelyabinsk, and Irkutsk. They joined the creation of their own military units. The Czechoslovak commanders were very keen to see Polish units in their army, chich helped the few – in relation to the needs and huge spaces – their own troops. Polish troops directed directly to the battle against the Bolsheviks in the summer of 1918 counted nearly half a thousand soldiers armed with rifles and machine guns. In mid-july 1918, a meeting of representatives of Polish political organizations took place in Omsk. In the course of the discussion, a central organ – the Polish War Committee – was established, chich concluded an agreement with the Czechoslovak authorities, providing help to the Polish troops forming by the Czechoslovak authorities and troops. Under this agreement, the Polish formations were to be subordinated to the Czechoslovak command. This situation prevailed until January 1919, when Polish troops were subordinated to the command of allied forces in Siberia, with the arrival of General Pierre Maurice Janin from France to Siberia.

Key words: Siberia, the Polish Army, civil war in Russia, The Czechoslovak Corps in Russia

Wiśniewski Jan – Researcher at the Nicolaus Copernicus University in Toruń an the lecturer at the College of Social and Media Culture. E-mail: jawili@ wp.pl

Между капитуляцией и репатриацией. Положение военнопленных 5-й польской дивизии в Сибири

Рената Оплаканская

Аннотация: Статья посвящена военнопленным полякам, принимавшим участие в Гражданской войне на стороне Колчака в составе 5-й польской стрелковой дивизии. Курс советского правительства в отношении пленных, ожидающих репатриации в Польшу, предусматривал решение следующих задач: в интересах экспорта революции на запад формирование лояльного отношения военнопленных к советской власти; выявление и устранение противников режима большевиков. Борьба с идеологическими противниками осуществлялась силами ЧК. Репрессии продолжались даже после заключения Рижского мира между Польшей и РСФСР. Для советской власти военнопленные представляли интерес в качестве трудового ресурса, необходимого для восстановления экономики. В Енисейской губернии пленные входили в состав трудовых бригад, которые направлялись на заготовки леса и на работу на промышленные предприятия. Среди пленных находились лица, получившие до войны среднее и высшее образование и востребованные в условиях хозяйственной разрухи специальности – агрономы, врачи и др. Их трудоустраивали в советские учреждения и на предприятия, не взирая даже на дворянское происхождение.

Ключевые слова: советско-польская война, военнопленные, Рижский мирный договор, репатриация, Сибирь.

Тема военнопленных всегда имеет политизированный характер, и ее научное освещение зачастую зависит от состояния межгосударственных отношений. Не менее важным представляется гуманитарный аспект темы. Необходимость гуманизации законов и обычаев войны была осознана международным сообществом еще в XIX в., что нашло свое воплощение в Гаагских конвенциях 1899 и 1907 гг. Противоречия между конкурирующими мировыми державами не позволяли отказаться от войны как средства защиты национальных интересов на международной арене, но ставили на повестку дня задачу «[…] смягчить ее наиболее грубые проявления и вредные последствия […]». В Преамбуле IV Гаагской конвенции о законах и обычаях сухопутной войны отмечалось, что «[…] население и воюющие остаются под охраною и действием начал международного права. законов человечности и требований общественного сознания […]» [1, с. 875]. Уроки истории таковы, что во время Первой мировой войны «законы человечности» не возымели действия и не смогли предотвратить многомиллионных жертв и сурового обращения с военнопленными.

Не менее актуальна тема с точки зрения интереса к личности в период суровых испытаний военного времени. В обстоятельствах, заданных условиями военно-политического противоборства, экономической разрухой и социальной дисгармонией, возможность человека определять свою судьбу становится минимальной. Такой исторический контекст неизбежно влияет на сознание и морально– психологическое состояние человека, побуждая совершать поступки, на которые он не решился бы в условиях гражданского мира. Но даже в сложной ситуации человек все-таки обладает свободой, пусть и незначительной, поскольку имеет возможность выбирать определенную стратегию поведения: переход в лагерь противника или сохранение верности своему сообществу и стране; смирение перед обстоятельствами, маргинализация или отказ принять действительность и готовность к протестным действиям. Судьбы людей, претерпевших тяготы войны и лишения в период плена, заслуживают сочувствия, а потому при освещении темы историки должны придерживаться принципа объективности и быть корректными в интерпретации фактов и событий.

В России Первая мировая война переросла в гражданскую и жесткое военное противостояние с участием внешних сил продолжалось еще несколько лет. Гражданская война в России – это и часть истории польского народа. Поляки оказались по разные стороны баррикад, приняв участие в конфликте на стороне и «красных», и антибольшевистских сил. На начало 1921 г. в России по разным оценкам насчитывалось от 30 до 60 тыс. польских военнопленных Первой мировой, советско-польской и Гражданской войн. В Сибири самая значительная группа военнопленных 5-й польской стрелковой дивизии, входившей в период интервенции в войско Антанты, находилась на территории Енисейской губернии, в месте ее пленения в январе 1920 г. (8000 человек) [2, с. 44–45]. В советских документах они упоминались как «пленные гражданской войны» или военнопленные «Польской и Колчаковской армии» [3]. По данным профессора В. Резмера после репатриации в 1921–1922 гг. на родину вернулось 5800 военнопленных, а более 4000 остались в Сибири [4].

В представленной статье автор обращается к проблеме положения военнопленных 5-й польской стрелковой дивизии после капитуляции и до репатриации, начавшейся после заключения Рижского мира. В этот короткий период – 1920/1922 гг. – сообщество военнопленных 5-й дивизии оказалось под воздействием группы факторов политико-правового и социально-экономического характера, вследствие чего его часть так и не уехала на историческую родину.

Положение польских военнопленных зависело от общей политической ситуации в Советской России. Внешнеполитический курс правительства большевиков в отношении Польши, часть территорий которой до Первой мировой войны входила в состав Российской империи, опирался на идею расширения социалистической революции на запад. Советско-польская война трактовалась как классовая, а победа в ней рассматривалась как условие для дальнейшего распространения коммунистической идеологии в Европе. В период ведения боевых действий весной-осенью 1920 г. в советском обществе нарастали анти-польские настроения. 1 мая 1920 г. Декретом Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета (высшего законодательного, распорядительного и контролирующего органа государства) объявлялась амнистия, которая не распространялась на несколько категорий заключенных: активных контрреволюционеров, дезертиров, воров и спекулянтов, имеющих более одной судимости. В эту группу попадали и «[…] поляки, как подданные государства, поднявшего вооруженную борьбу против Советской России […]» [5]. Декрет ВЦИК явно противоречил принципу пролетарского интернационализма. Среди руководителей РКПб и ее рядовых членов было немало поляков и лиц польского происхождения, и развернутая советская пропаганда в период войны с Польшей не должна была затронуть ни их, ни сочувствующих советской власти беспартийных поляков. Следом за Декретом вышло Постановление Народного Комиссариата Юстиции, на который возлагалось наблюдение за проведением амнистии. В документе давалось разъяснение, что ВЦИК, исключая первомайскую амнистию поляков, имел ввиду «[…] не вообще лиц польской национальности по происхождению, а только тех, преступления и поведение которых, по приезде в Россию или по выходе из русского гражданства, дают основание рассматривать их, как активных сторонников польского правительства […]» [6]. В дальнейшем в документах, исходящих от членов правительства и советских руководителей в Сибири, подчеркивалась разница между отношением к «панской Польше» и «польской буржуазии» с одной стороны, и польским трудящимся, с другой. Однако установка на разделение поляков на сторонников и противников «польского правительства» не всегда соблюдалась. Представители советской власти на местах предпочитали перестраховаться. Циркуляром Сибревкома (высший орган центральной власти РСФСР в Сибири) от 10 июня 1920 г. предписывалось «[…] немедленно исключить со службы со всех советских, общественных, кооперативных и других учреждений и организаций и заключить таковых в лагеря принудительных работ всех польских граждан, а также лиц польской национальности, подавших заявление о получении польского гражданства […]» [7, л. 11, 13 об.]. Подозрительность советских руководителей в отношении поляков распространялись даже на членов РКПб. В связи с этим Сибревком предпринимал действия, чтобы исправить ситуацию. В губернии и уезды направлялись соответствующие циркуляры, в которых указывалось, что отстранению от службы в советских учреждениях подлежат «лица, служившие в польских легионах», а остальные поляки и лица польского происхождения могут продолжать работу под личную ответственность их руководителей [8, л. 5].

В период советско-польской войны в России развернулась идеолого-пропагандистская кампания, направленная на дискредитацию польского государства и формирование лояльного по отношению к советскому правительству общественного мнения. В советской прессе проводилась мысль о том, что действия Польши исключали возможность заключения мирного договора, что Советская Россия вынуждена защищаться, а война является инструментом принуждения агрессивного соседа к миру. Риторика журналистов носила идеологизированный характер, а форма преподнесения материала отличалась образностью и эмоциональностью. Так, в сентябре 1920 г. в газете Известия писали «[…] Мы уже знаем по опыту: нет пожалуй врага более мстительного, более коварного и более жестокого, чем польское дворянство. Мы видели: они уже сжигали целые города, превращали тысячи людей в обуглившиеся трупы, села и деревни сравнивали с землей […] превращали уезды в пустыню, наполненную трупным смрадом. Шляхта еще наступает. […] Нам нечего опускать рук. Как ни хвастает Антанта своей мощью, она не может послать достаточное количество людей Польше, не рискуя поднять на дыбы весь пролетариат и сломить собственную голову. Людской же резервуар Польши невелик и ненадежен по сравнению с тем, что имеется у Советской России. Не сегодня, так завтра мы сможем завоевать мир с Польшей, которая не хочет мира […]» [9].

В этот период проявляется мастерство политической мобилизации граждан, которое в последующие десятилетия советская власть неоднократно использовала с целью продемонстрировать миру полную поддержку режима со стороны населения страны. В арсенале советской власти появился новый и весьма эффективный метод воздействия на общественное сознание: информирование граждан о текущей политической ситуации в форме докладов о международном положении, в которых давалась марксистко-ленинская интерпретация событий. Такие доклады стали обязательными во время массовых мероприятий, будь то местные съезды рабочих и крестьян, собрания трудовых коллективов на предприятиях и в советских учреждениях. Чтобы представить, каким образом проходили подобные мероприятия, приведем пример. В июне 1920 г. проходил съезд беспартийных рабочих и крестьян Черемховского уезда Иркутской губернии. Перед делегатами съезда с докладом «О международном положении и обороне Советской России» выступал представитель Губернского парткома и Губернского революционного комитета товарищ Чудинов. Суть его выступления выражалась в следующих тезисах. Основной задачей молодой советской республики является развитие разрушенной экономики и поддержание мира, чему препятствует буржуазно-помещичья Польша. Цель государства-соседа, по мнению докладчика, заключались в том, чтобы «задушить рабоче-крестьянскую Россию», захватить ряд губерний с коренным русским населением, получить «громадную контрибуцию» и восстановить внутри страны «власть царских палачей». Во время его выступления и обсуждения доклада использовалась экспрессивная лексика («наглое и грабительское нападение панской Польшей», «натиск зарвавшихся панов», «долой панскую Польшу и всех международных разбойников!»). Однако прения выявили несовпадение настроений части беспартийных делегатов съезда с установками Советской власти, о чем Чудинов информировал Сибирское бюро Центрального Комитета РКПб (высший партийный орган, ответственный за хозяйственную и идеологическую работу в Сибири). Он сообщал, что среди крестьян Черемховского уезда ведется «черносотенная пропаганда», о чем свидетельствовали реплики из зала: «у власти жиды!», «нужно отправить жидов на западный фронт воевать, против жидов же, потому что в Польше одни жиды!» и пр. После того, как рабоче-крестьянские делегаты дали выход эмоциям, была принята резолюция съезда, которая выражала полную поддержку действий советского правительства и необходимости защищаться от «зарвавшихся панов» [10, л. 273–274 об.].

Советское правительство нуждалось не только в моральной поддержке внешнеполитического курса. Чтобы поднять патриотический настрой и стимулировать мероприятия по мобилизации граждан на западный фронт, руководителями советской власти разыгрывалась карта сложных межнациональных отношений, которые обострились в период гражданской войны в Галиции. В июле 1920 г. в Штабе помощника Главнокомандующего вооруженными силами России по Сибири было принято решение о формировании в Омске полка «из галицких уроженцев, находящихся в Сибири», а также «из военнопленных галичан по происхождению». Предполагалось произвести формирование полка по сокращенному штату – в составе 9 стрелковых рот и полковой пулеметной команды численностью 2908 чел., «без минометной, газовой, батальонных, пулеметных команд». Комиссару Западно-Сибирского Военного округа предписывалось начать комплектование полка из военнопленных галичан, состоявших на службе в частях военного округа [10, л. 358, 402]. В вербовке добровольцев должны были принять участие местные партийные организации, в частности, «галицкая секция». Агитация проводилась на русском и украинском языках. В воззвании Галицийского краевого бюро при Сиббюро РКПб, обращенном к крестьянам и рабочим Галичины, говорилось: «[…] Настал час вызволения! Советские Украина и Россия нам помогут. Красная армия разбивает полки Панской Польши! Год назад Галицийская армия вынуждена была оставить территорию под напором Польши, но теперь снова собирает силы. Не бойся смерти! Замерзнуть можно и в холодных лагерях далекой Сибири! Умереть можно и за печкой дома […]» [11, л. 5]. Судьба этого полка остается неизвестной, однако решение о его формировании позволяет представить, насколько напряженной и неблагоприятной для польских военнопленных была морально-психологическая атмосфера в советском обществе в 1920 г.

Пропагандистская кампания против «буржуазно-помещичьей Польши» имела цель не только заручиться моральной поддержкой населения, но и получить от него финансовую помощь на военные нужды. Так появилась практика «добровольных» отчислений от заработной платы советских граждан в пользу воюющей Рабоче-Крестьянской Красной Армии и семей красноармейцев. Обычно такие «решения» принимались во время собраний трудовых коллективов на предприятиях и в советских учреждениях. В августе 1920 г. на заседании «коммунистов и сочувствующих» представительства ВЧК в Сибревкоме, после заслушанного доклада о международном положении, было принято решение об отчислении четвертой части месячного заработка «[…] в пользу геройской Красной Армии борющейся на Западном фронте за торжество всемирной революции и осуществление идеалов III Интернационала […]» [12, л. 4].

В ходе кампании в общественном сознании формировался негативный образ Польши, с которой у партийных и советских руководителей и сторонников большевистского режима ассоциировались военнопленные 5-й польской дивизии. Помимо этого, у мирного населения Сибири, далекого от политики и идеологии, еще свежи были воспоминания об издевательствах и разграблении края, в котором участвовали все иностранные легионеры. Но поскольку массовому пленению подверглась именно 5-я дивизия, то ее военнослужащим предстояло нести ответственность за деяния всего контингента союзного войска Антанты. Таким образом, в 1920 г. в Сибири сложилась политическая ситуация, крайне неблагоприятная для польских военнопленных. Они в полной мере соответствовали образу «врага» и должны были почувствовать все тяготы своего положения.

Наиболее показательны примеры содержания военнопленных на территории Енисейской губернии и в окрестностях Красноярска. Здесь произошла капитуляция 5-й польской дивизии в январе 1920 г. и в концентрационном лагере содержалось несколько тысяч военнопленных. Из них была сформирована «Енисейская рабочая бригада», которая привлекалась на принудительные работы в рамках Всеобщей трудовой повинности [13, с. 56]. Военнопленным предстояло принять участие в восстановлении экономики, которая сильно пострадала в годы Гражданской войны. Масштабы разрушений и первоочередные меры по их ликвидации обсуждались на заседании Сибревкома в Красноярске в июне 1920 г. Речь шла об организации мероприятий по восстановлению инфраструктуры и приведении в норму санитарно-эпидемиологической ситуации. В короткие сроки надлежало осуществить реконструкцию разрушенных зданий, хозяйственных объектов, коммуникаций (мостов) и наладить снабжение Красноярска пригодной для употребления питьевой водой. Срочно требовалось провести работы по очищению города от мусора и устройству городской канализации. Для проведения восстановительных работ были привлечены военнопленные. Еще одним фронтом работ стала заготовка дров. Губерния нуждалась в значительном объеме лесозаготовок, поскольку старые сожгли при отступлении колчаковцы. Местные крестьяне работать отказывались даже за деньги, поэтому главным трудовым ресурсом в лесозаготовительной кампании весной-летом 1920 г. стали военнопленные [14, л. 1-12]. Большое значение для экономического развития Енисейской губернии имело возобновление работы предприятий тяжелой промышленности. В Минусинском уезде, расположенном южнее Красноярска, восстанавливались угольные шахты (Черногорские, Изыхские и Калягинские копи) и Абаканский завод. На территории уезда работала 4-я трудовая рота польских военнопленных численностью 418 человек [15].

Условия жизни военнопленных были тяжелыми. Дополнительные трудовые мобилизации, вызванные потребностью в наращивании объемов добычи угля, стали причиной жилищного кризиса в шахтерских поселках Минусинского уезда. В соответствии с постановлением Совета Труда и Обороны от 1921 г. уменьшалась установленная жилищная норма на одного человека. Для расселения рабочих стали использовать помещения, не пригодные для проживания [16, л. 20]. Еще хуже были условия жизни у военнопленных, занятых на заготовке дров, ремонте мостов и реконструкции системы водоснабжения. Сформированным для выполнения работ партиям не хватало продовольствия, отсутствовали предметы первой необходимости. Настоящей бедой в летнее время стали комары, но сеток, которые были единственным возможным спасением от гнуса, не было. На июньском заседании Сибревкома заведующий лескомом сообщал: «[…] Местные люди, привыкшие к укусам, еще кое-как могут вынести, но для пленных без сеток работать абсолютно невозможно […]» [13, л. 4]. Справедливости ради следует отметить, что тяжелые условия труда и быта не были созданными исключительно для польских военнопленных. К работам привлекались пленные других национальностей (в частности, венгры), заключенные из местного дома лишения свободы и даже гимназисты [13, л. 6]. Местные власти стояли перед разрешением сложной задачи в кратчайшие сроки восстановить хозяйство, и использовали любую возможность компенсировать дефицит рабочих рук.

Часть военнопленных 5-й польской дивизии была занята в сфере интеллектуального труда. Лица, получившие до войны среднее и высшее образование и специальности, востребованные в условиях хозяйственной разрухи (агрономы, врачи, учителя и др.), трудоустраивались в советские учреждения и на предприятия. В июле 1920 г. в отдел управления Сибревкома обращался заведующий Красноярским губернским здравотделом с просьбой откомандировать в распоряжение «[…] пяти врачей польской национальности, состоящих в ведении Енисейского комдезертира для возложения на них обязанностей по специальности […]» [15, л. 24]. Некоторые пленные считались настолько ценными сотрудниками («особенно незаменимыми»), что местные советские руководители хлопотали «под личную ответственность», чтобы те оставались на службе. Налицо был тот факт, что некоторые польские военнопленные выражали желание сотрудничать с советской властью. Такое сотрудничество позволяло иметь стабильный заработок, приемлемые условия жизни, осознание собственной востребованности и значимости [14].

После завершения советско-польской войны было заключено Соглашение о репатриации. По условиям Соглашения репатриация носила добровольный характер и обмену подлежали военнопленные по принципу всех за всех [17]. Для обмена военнопленными создавались смешанные комиссии в Москве и Варшаве, состоявшие из двух делегаций: российско-украинской и польской. Для организации реэвакуации польских граждан на родину в Сибирь делегировалось представительство Смешанной комиссии. Проводились процедуры оптации. Поляки могли принять гражданство РСФСР либо гражданство Республики Польша. На советское гражданство могли рассчитывать лица польской национальности, родившиеся на территории Российской империи, добровольно вступившие в ряды Красной армии, а также члены РКПб. Случаи отказа от польского гражданства были, но статистических данных, которые бы позволяли установить масштабы такого явления, нет. Однако имеются основания считать, что в вопросе выбора гражданства на поляков оказывалось давление. На сей счет были соответствующие установки советской власти. В постановлении об оптации говорилось следующее: все бывшие подданные Российской империи, проживающие в пределах РСФСР, представляющие в качестве доказательства своего иностранного подданства документы, выданные различными бывшими иностранными посольствами, консульствами и правительствами в России, признаются состоящими в российском гражданстве. Вышеуказанные документы считаются недействительными и не должны приниматься советскими учреждениями. Оптация польского гражданства при Колчаке также считалась недействительной, как и выход из российского подданства при Временном правительстве («керенщине») [15, л. 54, 67]. Изложенные положения неоднократно повторялись в циркулярах Сибревкома в разгар советско-польской войны и накануне заключения Рижского мирного договора. В июньском циркуляре 1920 г. говорилось, что переход в польское гражданство, совершенный при Колчаке, должен быть аннулирован, а документы, выданные национальными комитетами, изъяты [8, л. 5–6.]. В феврале 1921 г. в военный отдел Сибревкома поступило отношение от заведующего Отделом Управления, в котором предписывалось не принимать заявлений об оптации польского гражданства впредь до заключения с Польшей мирного договора. В частности, речь шла об уроженцах Гродненской и Минской губерний. «[…] Отдел управления Сибревкома считает, – говорилось в документе, – что вопрос о присоединении означенных г.г. к Польше является пока вопросом спорным, а потому уроженцы указанных г.г. увольнению не подлежат. В дополнение к вышеизложенному считаем нужным сообщить, что все уроженцы Польши считаются русскими подданными […]» [18, л. 13].

В период репатриации на поляков, принимавших решение о гражданстве, оказывалось идеологическое воздействие со стороны Польсекции. Поляки – члены РКПб – принимали непосредственное участие в процедурах оптации [19, л. 22]. На польских военнопленных оказывали давление силовые структуры. Переписка польской и российско-украинской делегаций в составе Смешанной комиссии по репатриации в Сибири содержит примеры того, как отказ от польского гражданства осуществлялся в период нахождения лицом в застенках ЧК. Серьезные препятствия для получения польского гражданства создавались военнослужащим в рядах сибирской 5-й Армии (известны случаи, когда военнопленные 5-й дивизии добровольно или в принудительном порядке поступали на военную службу). Для прохождения процедуры оптации было необходимо уволиться из рядов армии, для чего требовалась санкция Сибирского штаба. Это требование позволяло военным командирам тянуть время до того момента, когда репатриация закончится [19, л. 54].

Деятельность органов ВЧК сыграла особую негативную роль в судьбе многих польских военнопленных. На освобожденных от иностранных легионеров и «белых» войск территориях Сибири органы ЧК выполняли охранную функцию, производство следствия по контрреволюционным делам и имели право вынесения приговора к принудительным работам сроком до 5-ти лет без суда [13, л. 16]. В задачи ЧК также входило предотвращение отъезда на родину идеологических оппонентов, чьи действия могли навредить мировой революции в Европе. Все это давало карт-бланш для репрессивной деятельности структур ЧК в отношении военнопленных 5-й польской дивизии после капитуляции и до момента их регистрации и реэвакуации на родину. Польская делегация в составе Смешанной комиссии по репатриации в Сибири прилагала усилия, чтобы установить местонахождение военнопленных, арестованных ЧК и заключенных в тюрьму, добиться их выдачи польской стороне вместе с материалами заведенного на них дела и пр. [20]. В настоящее время мы не располагаем материалами статистки о польских военнопленных, репрессированных ЧК.

Нельзя не согласиться с мнением историков, которые утверждают, что часть военнопленных не смогли вернуться в Польшу из-за действий ЧК. Однако, по мнению автора, репрессии в отношении польских военнопленных не отличались от репрессий в отношении других групп, отвечавших признакам «классового врага» (дворянство, интеллигенция, духовенство). Созданная в 1917 г. правительством большевиков для борьбы с контрреволюцией ВЧК в период Гражданской войны превратилась в могущественный репрессивный аппарат и не собиралась отказываться от своих неограниченных полномочий даже тогда, когда на исходе Гражданской войны в стране начал утверждаться режим мирного времени. В 1920–1921 гг. в Енисейской губернии сложилась ситуация, когда губчека игнорировала распоряжения из центральных и местных советских органов. На заседании Енисейского Губревкома 16 июня 1920 г. рассматривался вопрос о сложных отношениях губчека с революционным трибуналом и карательным подотделом. В частности, говорилось о том, что по вине ЧК в губернии не выполняется Постановление ВЦИК о первомайской амнистии 1920 г., которая должна была «разгрузить» тюрьмы. По утверждению руководителя карательного подотдела «[…] Чрезвычайная комиссия до сих пор отказывается дать нам своего представителя в Комиссию по разгрузке (тюрем: Р.О) под тем предлогом, что у Губчека дел, подлежащих амнистии, будто бы совершенно не имеется […]». Предъявлялись и другие претензии: «[…] Чрезвычайная Комиссия отказывается исполнять прямые задания Центра […]»; «[•] наша Губчека с распоряжениями Губревкома считаться, по видимому, не желает […]»; «[…] атмосфера в Чрезвычайной Комиссии создалась весьма тяжелая […]»; «[…] в Председателе Губчека желательно было бы видеть человека, проводящего дух центра; у нас же этого пока не наблюдается […]» [13, л. 15 об.-16 об.]. Нежелание считаться с установками и распоряжениями органов государственной власти и неподконтрольность репрессивного аппарата ЧК становилось угрозой как в целом для общества, которое переходило от состояния войны к миру, так и для советской власти. В феврале 1922 г. ВЧК была упразднена.

Период между капитуляцией и репатриацией (19201922 гг.) стал серьезным испытанием для нескольких тысяч военнопленных 5-й польской стрелковой дивизии. Плохие условия содержания большей части пленных, проживавших в концентрационных лагерях, занятых тяжелым физическим трудом на лесозаготовках, рудниках и пр., объяснялись тяжелым социально-экономическим положением в регионе в целом. Условия жизни других этнических групп военнопленных (немцев, чехов, венгров, сербов и др.), находившихся в то же период в Сибири, как и самих сибиряков, не были лучшими. От недостатка продовольствия и предметов первой необходимости, отсутствия нормальных жилых помещений и неустроенного быта страдали все одинаково. Эпидемия тифа, начавшаяся в 1919 г. и локализованная к апрелю 1920 г., уносила человеческие жизни без разбора. Однако положение военнопленных 5-й дивизии осложнял ряд факторов, не влиявших на жизнь других социальных групп. К ним следует отнести антипольские настроения в обществе в период советско-польской войны 1920 г. и намерение советской власти нанести удар по «польской буржуазии» и «сторонникам польского правительства». Сложившаяся политическая ситуация создавала дополнительные основания для репрессий органов ЧК в отношении военнопленных. Мероприятия по репатриации поляков проводились в соответствии с идеологической установкой не допустить отъезд «классовых врагов» в недружественную на тот момент страну. Препятствия, создаваемые для отъезда военнопленных в Польшу со стороны местных органов советской власти, были также связаны с потребностями экономического развития Сибири. Труд военнопленных использовался на предприятиях тяжелой промышленности, лесозаготовках, при восстановлении разрушенной городской инфраструктуры. Лишиться такого ресурса для советских руководителей сибирских губерний и уездов было крайне нежелательно. К этому следует добавить, что многие военнопленные поляки, уроженцы Российской империи, не считали Советскую Россию «чужой» страной. К тому же в марте 1921 г. произошла смена экономического курса советского правительства. Новая экономическая политика реанимировала товарно-денежные отношения, свободу частной предпринимательской деятельности, наемного труда в торговле и промышленности. Началось оживление в социальной и культурной жизни общества, еще не так давно угнетенного жесткой диктатурой военного времени. Эти перемены создавали иллюзию смягчения режима, что могло стать дополнительным мотивом для части военнопленных поляков остаться в России.

ЛИТЕРАТУРА:

1. Право войны // Энциклопедический словарь Брокгауза и Эфрона. Т. XXIVa (48). 1898. – С. 875–885.

2. Костюшко И. И. К вопросу о польских пленных 1920 г. // Славяноведение. – 2000. – № 3. – С. 42–62.

3. МКУ «Архив города Минусинска». Ф. Р-25. Оп. 1. Д. 545.

4. Резмер В. Польские военнопленные в большевистском плену в Сибири в 1920–1922 // Сибирско-польская история и современность: актуальные вопросы: сб. материалов Междунар. науч. конф.; под. ред. Б. Шостаковича. – Иркутск: Изд-во Областной юношеской библиотеки им. И. П. Уткина, 2001. – С. 127–129.

5. Декрет Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета. Амнистия к 1-му мая 1920 г. // Собрание узаконений и распоряжений правительства за 1920 г. Управление делами Совнаркома СССР. – М. 1943. URL: http://istmat.info/node/41585 (дата обращения: 08.01. 2018).

6. Постановление Народного Комиссариата Юстиции. Об применении амнистии к 1-му мая 1920 г. // Собрание узаконений и распоряжений правительства за 1920 г. Управление делами Совнаркома СССР. – М. 1943. URL: http://istmat.info/node/41595 (дата обращения: 08.01.2018).

7. МКУ «Архив города Минусинска». Ф. Р-25. Оп. 1. Д. 237.

8. ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 13.

9. Известия Тюменско-Тобольского губернского комитета РКП(б) и губисполкома Советов рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов. – 1920. – № 222.

10. ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 1.

11. ГАНО. Ф. Д-144. Оп. 1. Д. 47.

12. ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 41.

13. Нам И. В. Польские войска в Сибири // Поляки в Сибири. Поляки о Сибири: I Международная научная конференция, г. Томск, 3–5 июня 2012 г. – Томск: Изд-во Томского гос. пед. ун-та, 2012. – С. 43–56.

14. ГАНО. Фонд Р-1. Оп. 1. Д. 186.

15. Оплаканская Р. Трудная дорога домой. О репатриации военнопленных 5-й польской стрелковой дивизии на юге Сибири в 1921 г. // Europa Orientalis. Studia z Dziejów Europy Wschodniej i Państw Bałtyckich. – 2015. -№ 6. – S. 59–72.

16. ГАНО. Ф. Р-19. Оп. 1. Д. 3.

17. ГКУ РХ «Национальный архив». Ф. 505. Оп. 1. Д. 14.

18. Соглашение о репатриации, заключенное между Россией и Украиной с одной стороны и Польшей с другой во исполнение статьи VII Договора о прелиминарных условиях мира (от 12 октября 1920 г.) (Подписано в г. Риге 24.02.1921). URL: http://7law.info/ussr/act0q/u450.htm (дата обращения: 13.10.2018).

19. ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 3. Д. 1.

20. ГАНО. Ф. Р-1.1. Оп. 1. Д. 720.

Renata Oplakanskaya

BETWEEN THE SURRENDER AND REPATRIATION. (THE STATE OF POLISH PRISONERS OF WAR IN SIBERIA)

Summary: The article is devoted to the Poles, the prisoners of war, which took part in the civil war on the side of Kolchak in the 5-th Polish rifle Division. These prisoners were expecting repatriation to Poland in the South of the Yenisej province. The Soviet Government had to solve following problems: formation of loyalty to the Soviet regime to export the revolution to the West; the identification and elimination of the opponents of the Bolsheviks. The fight against ideological enemies was carried out by ChC. The repression continued even after the conclusion of the of Riga peace treaty between Poland and Soviet Russia. The Prisoners of war were part of labour brigades in the Yenisei province which were sent to the logging and working industrial enterprises. There were people among the captives who had got secondary and higher education and were in demand in the condition of economic collapse, those were specialists-agronomists, doctors and so on. They worked in Soviet institutions and enterprises, regardless even of there noble origin.

Key words: the Soviet-Polish war, prisoners of war, the Riga peace Treaty, repatriation, Siberia.

Oplakanskaya Renata Valerievna – Candidate of Historical sciences, Assosiate Professor of the Department of the History, Culture and Arts of the Humanitarian Institute of the Novosibirsk State University (Novosibirsk, Russia). E-mail: roplakanska@mail.ru

5-я польская дивизия в журнале «Сибиряк»[7]

Збигнев Копеч

Аннотация: Ежеквартальный журнал «Сибиряк» издавался в 19341939 годах. Одна из его целей заключалась в переоценке и переопределении места Сибири в польской традиции. Редакция попыталась частично нейтрализовать мученическое измерение Сибири, представив её как обычную географическую территорию. Важное место в «Сибиряке» заняла 5-я польская дивизия. Её позитивный и героический образ, созданный в журнале, был сильно нарушен книгой чешского дипломата Яна Шебы, которая спровоцировала ряд полемических публикаций в журнале.

Ключевые слова: ежеквартальный журнал «Сибиряк», 5-я польская стрелковая дивизия, Ян Шеба, Словацкий.

Слово «сибиряк» существует в польском языке давно. Оно имеет двойное значение: обозначает как кого-то, кто был сослан в Сибирь во время Российской империи и СССР (например, за общественно-политическую и национально-освободительную деятельность или этническую принадлежность), так и жителя Сибири.

Ежеквартальный журнал «Сибиряк» своим важным и обязывающим названием отсылает к первому вышеуказанному значению. «Сибиряк» издавался в 1934–1939 гг. В 1939 г. вышли три последних номера журнала. После Второй мировой войны его выпуск по понятным причинам не был возобновлен, а слово, которое стало названием журнала, дополнилось новым значением, связанным с депортацией поляков в отдаленные части СССР. Первоначально журнал был органом Главного управления Союза сибиряков, а с 1938 г., после годового перерыва, вызванного „ничем иным, как финансовыми проблемами", – всего Союза сибиряков, о чем редакционная коллегия и редактор «Сибиряка» сообщили в первом, двойном, номере за 1938 г. [1, с. 1].

За время выпуска журнала членами редакционной коллегии были среди прочих: полковник Ян Скоробогатый-Якубовский, Владислав Гинтовт-Дзевалтовский и Станислав Любодзецкий. Практически все время главным редактором «Сибиряка» был Марцели Познаньский, сибиряк, известный как «страстный библиофил, организатор чтений, библиотекарь и библиограф» [2, с. 105]. Покровителем журнала был Юзеф Пилсудский. В журнале было отведено много места его пребыванию в Сибири, также в нем часто печатались труды польского деятеля.

Можно выдвинуть тезис, что появлению «Сибиряка» способствовало потепление отношений между Польшей и СССР, наступившее в том числе после подписания в 1928 г. этими государствами Пакта Бриана-Келлога. Свой вклад внесло также заключение между Польшей и Советским Союзом в Москве 25 июля 1932 г. договора о ненападении. Это временное улучшение отношений можно рассматривать как предзнаменование попыток, предпринимаемых редакцией «Сибиряка» с целью переоценки и переопределения места Сибири в польской традиции. Они сводились к тому, чтобы нейтрализовать, хотя бы частично, мученический образ Сибири в глазах поляков и предложить абсолютно другой, новый взгляд на неё. Это направление действий лучше всего было проиллюстрировано в активно обсуждаемой книге под названием Сибирь без проклятий (1934), автором которой был связанный с журналом Мечислав Богдан Лепецкий, адъютант маршала Юзефа Пилсудского [3], а также в ряде статей, которые появились в связи с этой книгой [например, см.: 4].

В первом номере журнала редакция довольно ясно определила его цели. Одной из них было создание пространства, в котором могли бы публиковаться «многочисленные статьи и разные книжные издания, описывающие жизнь поляков в Сибири и героическую историю сибирской дивизии», которые, «разбросанные по различным периодическим изданиям, обычно бесследно исчезают» [5, с. 3]. Реализации этой цели должна была послужить безотложная публикация работ, связанных с 5-й сибирской дивизией – польской воинской частью, принимавшей участие на стороне Чехословацкого корпуса в сражениях в Сибири в 1919–1920 гг. против большевиков.

С самого начала существования в ежеквартальнике выстраивался культ этой воинской части. В первом номере журнала был процитирован приказ маршала Пилсудского солдатам от 19 ноября 1919 г., в котором Пилсудский пишет из Польши тогда, когда «она свободна и сильна», веля солдатам даже в самые тяжелые моменты заботиться о чести польской армии, хотя «смерть и мучительна, когда совершается только ради чести» [6, с. 4].

Именно потому, что солдаты в Сибири сражались как свободные люди с оружием в руках, строфа из старой солдатской песни:

Если придется нам умереть в поле

Или гнить в сибирской тайге

«гордо меняется сейчас, как пишет Казимеж Гинтовт-Дзевялтовский, на строфу»:

Если придется нам умереть, то в поле,

Мы в тайге не будем уже гнить [7, с. 5].

Марцели Познаньский, рассуждая над упомянутым выше приказом маршала, подчеркивает, что солдаты сибирской дивизии «так им любимы, как солдаты, которым посчастливилось всегда сражаться на его стороне», и он понимает это высказывание как компенсацию, которая должна возместить им «все лишения», а также в определенном смысле сравнять их позицию в обществе с легионерами [6, с. 4].

Коллективным портретом солдат 5-ой сибирской дивизии можно считать опубликованный в последнем, двойном, номере журнала за 1934 г. очерк под названием Мы искренне любим тебя, солдат, написанный Союзом молодежи Дальнего Востока.

«То, что больше всего сохранилось в нашей памяти, памяти ребенка, в момент, когда пошатнулись престолы, когда менялись судьбы мира, а события разворачивались со скоростью кинематографической ленты на экране, это вооруженное выступление в Сибири, это польский солдат в Сибири. Мы видели тебя как защитника угнетенных, высоко несущего честь поляка и знамя отчизны. Как же мы могли тебя не любить, если ты рассказывал нам о той, что еще не погибла, тогда, когда ты охранял наши маленькие жизни» [8, с. 30].

Значение этого воспоминания, напечатанного на страницах «Сибиряка», приобретает еще больший смысл после статьи, перепечатанной из «Курьера Виленьского» в 1935 г. [9], автор которой подчеркивает достоинство быть солдатом 5-ой дивизии.

«А легионер из Сибири? – 5-ая сибирская дивизия? Там командующий был благородным братом-солдатом, когда добровольно шел на лишения братской горькой участи. Там рядовой был великим братом-солдатом, когда делился последним куском и теплом тулупа со своим офицером […]» [цит. по: 10, с. 64].

Несмотря на то, что оба высказывания процитированы здесь не полностью, прослеживается их общая черта – идеализация солдата 5-ой дивизии, вытекающая из гиперболизации его рыцарских и человеческих качеств.

Юлиуш Словацкий был важным для Юзефа Пилсудского писателем, об этом свидетельствует хотя бы поддержка маршалом инициативы сразу же после военного переворота в Польше в мае 1926 г. перенести прах поэта в краковский Вавель. В речи, которую Пилсудский произнес над гробом, была отсылка к произведениям Словацкого [11]. Принадлежавшая перу последнего поэма Ангелли воспринималась как исполнившееся предсказание свободной и сильной Польши, редакция журнала посвятила этому произведению значительную часть № 4 за 1935 г. Подобным образом понимал эту поэму и Юзеф Земла, цитируя в своем эссе, посвященном 5-ой сибирской дивизии, её отрывок:

[…] из пылающего северного сияния появился полностью вооруженный рыцарь на коне, он мчался под сильный топот копыт

[…] и примчавшись к трупу, этот рыцарь закричал громовым голосом: «Здесь был солдат, да восстанет он.

Пусть сядет он на коня, я понесу его быстрее, чем буря, туда, где будет радоваться он огню.

[…] У кого есть душа, пусть встанет! Пусть живет! Потому что настало время жизни для сильных людей» [12, с. 4; 13, с. 252253]1.

Похожую мысль Земла сформулировал уже раньше, отмечая немного другую закономерность. Польская армия в Сибири, писал он, возникла «уже не только из-за наших желаний, но и из-за мечтаний отцов наших, которые годами в той же Сибири терпели намного большие мучения» [14, с. 7]. Поэтому очевидно, что боевые успехи польской армии, предсказанные поэтом и так всеми ожидаемые, ценились на страницах «Сибиряка» очень высоко. «5-ая сибирская дивизия сыграла исключительную роль», – писал Артур Забенский [15, с. 36]. Это высказывание можно дополнить заявлением Антония Ануша, отметившего, что после окончания боев в Сибири уцелевшая «горстка солдат и офицеров сумела пробраться на Восток, оттуда морскими путями в Страну, чтобы здесь, на родной земле, принять достойное их боевой славы участие в победоносном бою над московским набегом» [16, с. 2].

В дополнение к многочисленным историческим и фактографическим статьям, публикуемым в «Сибиряке», в журнале также часто печатались короткие рассказы, в основу сюжета которых была положена история 5-ой дивизии и воспоминания ее солдат. Можно заметить, что не все эти произведения вписывались в строгие рамки литературных жанров. Например, фактографический рассказ Скоробогатого-Якубовского под названием Теням товарищей по оружию под Тайгой, повествующий о последнем военном эпизоде 5-ой дивизии, не лишен лиризма. В нем повествуется, что после сражения под станцией Тайга солдаты собрались на последнем совместном рождественском сочельнике, а колядка, которую они пели, «прошла через сибирскую тундру прямо в Польшу […] добралась до их родных домов, пробуждая в сердцах ближних радостные огоньки надежды: они возвращаются» [17, с. 55].

Редакция «Сибиряка», создавая культ солдат, сражающихся в Сибири, использовала любую возможность, чтобы написать об их героизме и самоотверженности. Такую возможность, без сомнения, давала работа над фильмом, героями которого как раз стали солдаты 5-ой сибирской дивизии. Исполнитель главной роли и продюсер фильма Евгениуш Бодо, а также ротмистр Владислав Ольшевский, которого редакция считала чуть ли не соавтора сценария, провели, как писалось, серию совещаний с председателем Союза сибиряков Генрихом Сухенеком-Сухецким. В итоге фильм под названием Герои Сибири, режиссером которого был Михал Ващиньский, вышел на экраны в 1936 г. В качестве автора сценария был указан Ежи Вальден. Сценарий фильма был подробно описан в 1-ом номере «Сибиряка» за 1936 г. Фильм заканчивается смертью главного героя, Барчика, который своим подвигом позволил товарищам добраться до Ново-Николаевска, где они могли присоединиться к формировавшейся тогда польской армии, сам же погибнув героической смертью. Барчик в момент остановки поезда и вторжения «красных» решает дорого продать свою жизнь. «Он зубами вырывает детонатор гранаты. Тут же рядом стоит ящик с динамитом. Один бросок – и последний из арьергарда летит в воздух вместе с вагоном и больше, чем десятком нападающих» [18, с. 26]. Резюме сценария Героев Сибири дополняет размещенная в сноске информация от редакции, в которой говорится, что «в качестве статистов снимались безработные сибиряки» [18, с. 24].

В журнале нашли также свое место рассказы, представляющие ужасы войны, которые можно сравнить с написанными позднее романами На Западном фронте без перемен Эриха Марии Ремарка, В поле и Наган Станислава Рембека.

«Самые сильные переживания начались после битвы 5-ой дивизии с большевиками в Тайге (23.12.1919). Ехать приходилось в потоке […] воды и топлива не хватало. Весь вагон часами по цепочке передавал снег и дерево из леса, чтобы только не заморозить локомотивы. Когда поезд трогался в путь […] он врезался в стоящий впереди поезд, разбивая у того 3 или 4 вагона. Если там погибали люди, то их выбрасывали на снег. […] Из-за холодного и плохого питания начался брюшной тиф. […] Солдаты лежали в неотапливаемых бараках, голодные и вшивые настолько, что вши образовывали ободки вокруг глаз, рта, ушей и т. д. […] В марте 1920 г. на крупных станциях […] было ок. 70 тыс. трупов. Они лежали в сараях или прямо между рельсами. Часто сани скользили по их лицам. Это никого не трогало», – вспоминает Михал Станиславский [List Michała Stanisławskiego do Aleksandra Maciesza; цит. по: 19, с. 67].

Картину истории 5-й сибирской дивизии, представленную в «Сибиряке», дополняли попытки регистрации разбросанных по Сибири безымянных солдатских могил, которые с помощью журнала предпринимали Министерство военных дел и Министерство иностранных дел [20, с. 24], а также призывы предоставить информацию о погибших во время сражений солдатах. Например, в двойном номере (3/4) за 1934 г. редакция напечатала просьбу Адама Чурловского сообщить любую информацию «о сыне, пропавшем без вести в Сибири», который в 1919 г. присоединился к «4 комп. станковых пулеметов 5-й сибирской дивизии» [21, с. 26].

Также следует вспомнить о судьбах бывших солдат, которые не всегда жили в достатке. Для них «Сибиряк» организовал «братскую помощь».

Особенным случаем, чтобы почтить честь солдат 5-й сибирской дивизии, были торжественные мероприятия, связанные с окончанием сооружения Кургана Пилсудского на вершине Совинца в Кракове. На Кургане должна была находиться земля со всех полей сражений, в которых принимали участие польские солдаты. На поиски земли из Сибири отправился вышеупомянутый Мечислав Богдан Лепецкий, посетивший места каторги и пребывания польских ссыльных, а также места, связанные с 5-й сибирской дивизией, т. е. Бугуруслан – город, где была организована дивизия, Новосибирск – где размещался главный штаб 5-й дивизии, и Тайгу – где происходило кровавое сражение. В № 4 журнала Лецепкий подробно описал и охарактеризовал эти места [22, с. 6–9].

Однако атмосфера культа солдат 5-й сибирской дивизии, создаваемая различными публикациями, неоднократно нарушается. Михал Сабатович уже в № 4 журнала за 1935 г. не только определяет участь 5-й дивизии как печальную, но и цитирует слова шамана из упомянутой уже поэмы Словацкого Ангелли, предполагая, что точно также, как когда-то ссыльные притесняли туземцев, их притесняли солдаты 5-й дивизии [23, с. 26]. То, каким образом польский солдат участвовал в войне в Сибири, он считал очередным проявлением неподготовленности поляков: «День настиг нас, к сожалению, неподготовленными, дезориентированными и враждующими между собой. Вооруженные усилия, опирающиеся на чужую силу, на чешско-французский эгоизм, были потрачены впустую, усевая Сибирь новыми гробами солдат-скитальцев» [23, с. 27].

Редакция опубликовала текст Сабатовича, несмотря на то что он очернял старательно выстраиваемый идеализированный образ польского солдата, однако добавила к нему комментарий: «Взгляды автора на роль 5-й сибирской дивизии являются исключительно выражением его личного мнения» [23, с. 27].

То, что образ солдата, видимый с перспективы живущего в Сибири поляка, не был кристально чистым, можно было прочесть в статье подполковника Станислава Беганьского, опубликованной в 1938 г. Автор объясняет это чересчур большими ожиданиями проживающих в Сибири поляков, которые хотели увидеть в польском солдате как раз героя Ангелли – заколдованного рыцаря из «пылающего северного сияния» [24, с. 4].

Абсолютно противоречащими образу польского солдата в «Сибиряке» были воспоминания генерала Янина, главнокомандующего союзными войсками в Сибири. Воспоминания были опубликованы в книге Моя миссия в Сибири (1933) [25], которую проанализировал Адам Домашевский. Домашевский с некоторым сожалением отмечает, что Янин немного говорит о поляках, не отводя им тем самым большой роли в военных событиях, что в контексте других публикаций в «Сибиряке» должно было вызывать по меньшей мере удивление. Во-вторых, по мнению Домашевского, Янин пишет о польских солдатах «тенденциозно, недоброжелательно и ко всему прочему неверно» [26, с. 37]. В воспоминаниях Янина польская армия в Сибири представлена как внутренне разобщенная и враждебно настроенная друг против друга среда, в которой обычаи далеки от военных. Польское командование, например, должно было подавлять бунты в собственных рядах, используя русские пушки, поскольку солдаты отказывались исполнять приказы командиров.

Несправедливые, по мнению поляков, оценки Янина были тем более удивительны, что генерал производил впечатление земляка, выглядел, как пишет Домашевский, «скорее как польский провинциальный шляхтич, румяный, с пышными усами, чем французский генерал» [26, с. 36]. Генезис отрицательных воспоминаний о поляках Домашевский приписывал ложной информации, которую, по его мнению, генерал получал от «враждебных нам чешских и русских источников» [26, с. 39]. В высказывании Домашевского тон горечи, сожаления и разочарования был более выразителен, чем полемический тон: «В трагедии, которую мы пережили, он делает из нас большевистских солдат, арестовывающих своих офицеров и мешающих им в побеге. Ген. Янин ничего не знает о тоске по родине, о разрыве на столько лет с близкими, о физической усталости, о моральных муках и перекладывает ответственность за то, что произошло, на нас, что мы медленно собирались вернуться, мы, которые, если бы нам только разрешили, шли бы в холоде и голоде в Польшу – уже в свободную Польшу» – пишет он [26, с. 42].

Однако настоящую бурю вызвала только что изданная в Праге в 1936 г. книга Яна Шебы под названием Россия и Малая Антанта в мировой политике, отдельные части которой касались 5-й дивизии. Если воспоминания Янина пошатнули создаваемый годами в «Сибиряке» героический образ 5-й сибирской дивизии и ее солдат, то книга Яна Шебы полностью его разрушила. Фрагмент, оскорбляющий честь и достоинство польских солдат, был процитировал в «Сибиряке» в № 1 от 1937 г. Что интересно, его также можно найти в выписках из книги Шебы, сделанных в 1936 г., которые находятся в собрании Национальной библиотеки в Варшаве 2.

Ян Шеба пишет:

«Когда 6 ноября 1919 г. Омск был взят, большая часть армии Колчака перешла в Красную армию. Красная армия, быстро продвигаясь вперед, столкнулась сначала с арьергардом союзных войск, которые были сформированы польскими частями численностью 10 000 человек. Эти войска, размещенные в 40 поездах, даже не предприняли попытки защититься от большевиков и сдались передовой части. […] Капитуляция произошла в результате бунта польских солдат, которые частично убивали и частично арестовывали своих офи

церов» [27; цит. по: 28, с. 3].

Реакция «Сибиряка» была незамедлительной и резкой. Уже в 1937 г. появилось несколько статей, полемизирующих с информацией об участии польских войск в сражениях в Сибири. Первым по этому поводу высказался полковник Ян Скоробогатый-Якубовский, главнокомандующий Общества, солдат бывшей 5-й сибирской дивизии, называя информацию Шебы лживой, клеветнической и оскорбляющей честь польского солдата [28]. Подобным образом высказался полковник Бенедикт Хлусевич. Он определил цитируемый отрывок как бессовестное очернение солдата 5-й сибирской дивизии [29, с. 8]. Забенский, который также высказался насчет книги Шебы, представил в своей статье мнение русских авторов, благодаря чему в дискуссии о сражениях в Сибири в 1919–1920 гг. снизил внимание на польско-чешском споре, дополнительный отпечаток на котором наложили недавние и текущие политические конфликты.

В своем высказывании он цитирует отрывок из книги Константина Вячеславовича Сахарова под названием Белая Сибирь: Внутренняя война, 1918–1920:

«Для полного освещения предательства чехов нужно сказать пару слов о том, в каком положении оказалась 5-я польская дивизия из-за бесстыдного движения чехов на Восток.

Чтобы не дать полякам возможности перемещать свои санитарные поезда с семьями через чешские поезда, что было бы всего лишь делом, продиктованным чувством справедливости, чехи поставили на главной дороге на Запад от ст. Клюквенная 3 пустых замороженных поезда. На предложение поляков отдать чехам 12 паровозов за пропуск на Восток 2 санитарных поездов и 3 поездов с семьями военных, они ответили, что план эвакуации остается без изменений» [30; цит. по: 31, с. 25]3.

«О том, что за эту ситуацию несут ответственность чешские командиры, а также, что на них переходит ответственность за мученичество всей дивизии, мы все знаем», – подытоживает свое высказывание Забенский [31, с. 25–26].

Авторы «Сибиряка» в своей полемике концентрировались не на дискуссии с Шебой, что, в принципе было бы тяжело, принимая во внимание факт, что он посвятил в своей книге польской армии немного места, но на всестороннем разъяснении роли 5-й сибирской дивизии. Сила аргументации, фактографический стиль повествования, а также цитирование отрывков переписки, могли убедить по крайней мере польского читателя. В статьях, полемизирующих с книгой Шебы, появилась также информация о нелояльном поведении чехов по отношению к союзникам, касающаяся среди прочего их отношения к польским и русским войскам, а также предательства и передачи Колчака в руки красноармейцев.

Книга Шебы возмутила не только редакцию «Сибиряка» и его публицистов, но также и бывших солдат 5-й сибирской дивизии, которые печатались на страницах журнала. Если в более ранних публикациях «Сибиряка» сложно было найти какое-либо упоминание о возможном братстве оружия или военной дружбе с чехами, то уже после публикации книги Шебы чешская армия представлялась в самом плохом свете. Писалось об недружелюбии чешских солдат, а также о том, что вместо того, чтобы сражаться, они занимались грабежом разного рода материальных ценностей, которые планировали в целости и сохранности транспортировать в Чехословакию. «В итоге чехи вывезли свою армию, золото и запасы разных вещей, в то время как солдаты 5-й дивизии, оставленные в безвыходной ситуации, прошли через муки ада концентрационных лагерей и большевистских тюрем.», – писал Забенский [31, с. 26]. Стефан Войстомский, автор высоко ценимой в «Сибиряке» книги под названием Союзники-чехи в Сибири 1918–1920, подготовил даже список вывезенных чехами ценностей [32, с. 234]4.

Полемические статьи, которые вышли после публикации книги Шебы, представляли польских солдат не только героями, но также и жертвами, что помещало их историю в, столь нежеланный редакторами журнала и кругами, с которыми они были связаны, дискурс мученичества. Ореол героизма отчасти был заменен чувством обиды, причиненной чехами, о которой раньше солдаты не говорили, «не желая создавать препятствий в налаживании хороших соседских отношениях с Чехословакией» [33, с. 26]. Определенной попыткой выхода из этой неловкой и в то же время непредвиденной во время публикации первых номеров «Сибиряка» ситуации стало заявление Ануша, который попытался избежать чешско-польского спора, а стечение обстоятельств, в последствие которых солдаты не могли избежать трагедии, использовать в качестве очередного элемента, создающего образ 5-й сибирской дивизии. В этой истории польские солдаты являли собой тыловую охрану не вследствие измены, заговора или же трусости союзных войск, а в результате того, что «польская дивизия храбростью и дисциплинированностью своего солдата получила славу одной из самых лучших частей союзных войск в Сибири. За ее доблесть и мужество ей было приказано охранять тыл союзных войск во время их отвода на Восток» [16, с. 2].

Кроме автора критикуемой книги, Яна Шебы, в «Сибиряке» не появился ни один чешский автор, который мог бы высказаться в одной из наиболее интересных дискуссий межвоенного периода и предоставить аргументы второй стороны. Дискуссии, которую прервало начало Второй мировой войны, а о ее существовании очень быстро хотели забыть, представляя военные действия в Сибири с совершенно другой перспективы. Например Ежи Анджеевский в 1951 г. в пропагандистском произведении, написанном по другому случаю, видит в происходящих в Сибири сражениях «организованный англичанами и французами бунт чехословацкого корпуса, [который] становится сигналом для бунта приволжских и сибирских кулаков» [34, с. 40].

Перевод с польского: Н. Лыжникова

ПРИМЕЧАНИЯ:

1 Земла немного изменил цитируемый отрывок, поэтому цитата взята из произведения Ю. Словацкого.

2 Дословный перевод с чешского оригинала всех цитат, относящихся к Польше (1914–1936), сделан из книги чехословацкого посла в Бухаресте Яна Шебы Россия и Малая Антанта в мировой политике (Прага, 1936) [27].

3 О труде Белая Сибирь Дариуш Радзивиллович пишет: «Книга Сахарова, как подчеркивалось, принадлежала к одной из первых в иностранной литературе, где четко утверждалось, что чехословаки во время эвакуации руководствовались только своими интересами и заботились о том, чтобы вывезти в свою страну набытое имущество» [35, с. 448].

4 О книге писалось в первом, двойном, номере «Сибиряка» за 1938 г.

ЛИТЕРАТУРА:

1. Komitet Redakcyjny i Redaktor „Sybiraka”. Po roku milczenia // Sybirak. – 1938. – Nr 1–2. – S. 1.

2. Grzegorczyk P. Marceli Poznański (1893–1956) // Pamiętnik Literacki. -1962. – Z. 3. – S. 105.

3. Lepecki M. Sybir bez przekleństw: podróż do miejsc zesłania Marszałka Piłsudskiego. – Warszawa: Rój, 1934. – 221 s.

4. Zabęski A. Syberia z przekleństwem czy bez przekleństw? // Sybirak. -

1935. – Nr 1. – S. 22–29.

5. Komitet Redakcyjny. Zarząd Związku Sybiraków. Przedsłowie // Sybirak. – 1934. – Nr 1. – S. 2–3.

6. Poz[nański] M. Marszałek Sybirak. Nierozerwalnem spojeni z Komendantem ogniwem Sybiracy // Sybirak. – 1934. – Nr 1. – S. 3–5.

7. Gintowt-Dziewałtowski K. Patriotyzm wygnańczy // Sybirak. – 1934. -Nr 2. – S. 5-17.

8. W. P. My cię żołnierzu, szczerze kochamy // Sybirak. – 1934. – Nr 3–4. -S. 30–31.

9. Sybiracy // Kurier [Wileński]. 28.06.1935.

10. Przegląd prasy // Sybirak. – 1935. – Nr 3. – S. 64–66.

11. Axer J. Był cały dalszym ciągiem // Bo królom był równy… Przemówienie Józefa Piłsudskiego przy składaniu prochów Słowackiego do grobów wawelskich 28 czerwca 1927 roku / oprac. J. Axer. – Warszawa: OBTA; Kraków: Ośrodek Myśli Politycznej: „Księgarnia Akademicka”, 2002. – S. 15–19.

12. Zemła J. Ideowe znaczenie dwudziestej rocznicy powstania wojska polskiego na Syberii // Sybirak. – 1938. – Nr 4. – S. 2–7.

13. Słowacki J. Anhelli // Dzieła wybrane. Wiersze i poematy. – Warszawa, 1987. – T. 1. – S. 213–254.

14. Zemła J. Niezatarte karty dziejów pielgrzymstwa polskiego na Syberii // Sybirak. – 1935. – Nr 3. – S. 3-10.

15. Zabęski A. W perspektywie 300 lat // Sybirak. – 1934. – Nr 2. – S. 30–38.

16. Anusz A. O Dywizji Syberyjskiej // Sybirak. – 1938. – Nr 1–2. – S. 2.

17. Skorobohaty-Jakubowski J. Cieniom towarzyszy broni pod Tajgą // Sybirak. – 1935. – Nr 4. – S. 53–55.

18. “Bohaterowie Sybiru” // Sybirak. – 1936. – Nr 1. – S. 24–26.

19. Maciesza A. Ś. p. Prof. Inż. Michał Stanisławski // Sybirak. – 1938. -Nr 1–2. – S. 64–70.

20. Suchenek-Suchecki H. O groby żołnierzy-sybiraków // Sybirak. – 1934. -Nr 3–4. – S. 24–25.

21. Poszukiwania zaginionych sybiraków // Sybirak. – 1934. – Nr 3–4. -S. 26–27.

22. Lepecki M. Podróż na Powołże i Sybir (Sprawozdanie z wyprawy) // Sybirak. – 1936. – Nr 4. – S. 6–9.

23. Sabatowicz M. „Anhelli”, Księga naszej Golgoty i zmartwychwstania // Sybirak. – 1935. – Nr 4. – S. 23–27.

24. Biegański S. Położenie polityczne zaczątków wojska polskiego na Syberii w lecie 1918 r. // Sybirak. – 1938. – Nr 1–2. – S. 3-11.

25. Janin P. Ma mission en Siberie: 1918–1920. – Paris: Payot, 1933. – 307 s.

26. Domaszewski A. Generał Janin o Dywizji Syberyjskiej // Sybirak. – 1936. -Nr 3. – S. 36–42.

27. Seba J. Rusko a Mala dohoda v politice svetove. – Praha: Melantrich,

1936. – 473 s.

28. Skorobohaty-Jakubowski J. Kapitulacja V-tej Syberyjskiej dywizji w świetle prawdy historycznej // Sybirak. – 1937. – Nr 1. – S. 3–8.

29. Chłusewicz A. W obronie honoru żołnierzy 5-tej Dywizji Syberyjskiej // Sybirak. – 1937. – Nr 1. – S. 8-19.

30. Sacharov K. V. Das weisse Sibirien: der russische Bürgerkrieg 19181920. – München: [Laubereau], 1925. – 388 s.

31. Zabęski A. Czesi a polska tragedia syberyjska (W oświetleniu książki gen. Sacharowa p. t. „Biały Sybir”) // Sybirak. – 1937. – Nr 1. – S. 23–26.

32. Wojstomski S. W. Sprzymierzeńcy Czesi na Syberii: 1918–1920. -Warszawa: Biblioteka Polska, 1938. – 243 s.

33. Oświadczenie b. żołnierzy V-ej Dywizji Syberyjskiej // Sybirak. – 1937. -Nr 1. – S. 26–27.

34. Andrzejewski J. O człowieku radzieckim. – Warszawa: „Książka i Wiedza", 1951. – 97 s.

35. Radziwiłłowicz D. Polskie formacje zbrojne we wschodniej Rosji oraz na Syberii i Dalekim Wschodzie w latach 1918–1920. – Olsztyn: Wydawnictwo Uniwersytetu Warmińsko-Mazurskiego, 2009. – 570 s.

Zbigniew Kopeć

5th POLISH DIVISION IN «THE SYBIRAK» QUARTERLY

Summary: “The Sybirak“ quarterly appeared in the years 1934–1939. One of its goals was to re-evaluate and redefine the place of Siberia in the Polish tradition. The editors tried to partially neutralize the martyrological dimension of Siberia, presenting it as a mere geographic land. The Polish 5th Siberian Rifle Division (Polish: 5 Dywizja Syberyjska, i.e. the 5th Siberian Division) occupied an important place in the Sybirak. Its positive and heroic picture created in the quarterly was seriously disturbed by the book of the Czech diplomat, Jan Seba, which provoked a number of polemical publications in the quarterly.

Key words: the Sybirak quarterly, 5th Polish Rifle Division, Jan Seba, Slowacki.

Kopeć Zbigniew – full professor, Doctor hab., Professor at the Institute of Polish Philology of the Adam Mickiewicz University (Poznan, Poland). E-mail: kzbsz@amu.edu.pl

Примечания

1

Горизонтов Л. Е. Метаморфозы идентичности поляков в России в период Первой мировой и Гражданской войн. (На материале воспоминаний Романа Дыбоского) // Славянский альманах 2016. М.: Индрик, 2016. С. 79.

2

Работа выполнена при финансовой поддержке РФФИ: проект № 18-49550016 «Научные и образовательные проекты государства в контексте колонизации Азиатских окраин: омские площадки и эксперты первой трети XX в.».

3

Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ: проект № 17-01-00446-ОГН «Колонизационные эксперты между империей и советской властью».

4

Работа создана в результате реализации научно-исследовательского проекта № 2017/25/B/HS3/02877, финансируемого Национальным центром науки.

5

Статья написана в рамках научного проекта, выполненного при поддержке Программы повышения конкурентоспособности ТГУ.

6

Работа стала результатом реализации исследовательского проекта 2017/25/B/HS3/02877, финансируемого Национальным научным центром.

7

Польская версия текста была опубликована: Kopeć Z. 5 Dywizja Syberyjska w publicystyce „Sybiraka” // Porównania. Czasopismo poświęcone zagadnieniom komparatystyki literackiej oraz studiom interdyscyplinarnym 2018. – Nr. 1(22). – S. 315–325 URL: http://porownania.amu.edu.pl/index. php?option=com_content&view=category&id=61&Itemid=128&lang=pl

Content

Поляки в Сибири в конце XIX – первой четверти XX века: историографические традиции, новые направления и перспективы исследований

Предисловие

Список сокращений

Раздел I Поляки Азиатской России в социально-этнической картине и исторической памяти

Сибирская «Земля обетованная» на фоне модернизационных процессов Российской империи: перспективы исследования

Ссылка поляков в Сибирь в XIX веке. Обзор польских и российских / советских публикаций1

Польско-сибирские исследования: наработки и перспективы

Поляки в омских учебных заведениях аграрного профиля в первой трети XX века

Чиновники польского происхождения в колонизационных структурах позднеимперской и раннесоветской России

Этносоциальная идентичность и идентификация польского населения в Западной Сибири (конец XIX–XX век)

Польские беженцы в Сибири в годы Первой мировой войны: рассуждения о степени разработанности проблемы

Польские военнопленные в Сибири. Условия выживания в плену (1914–1922 годы)

Раздел II Польские военные и гражданские институции на территории Сибири

5-я польская стрелковая дивизия – состояние исследований

Поляки в России и в Сибири в 1917–1922 годах: вооруженная борьба, мартирология, пути на родину

Политическая мобилизация поляков в Сибири в условиях революций 1917 года

Региональная сеть филантропических организаций католической церкви в Сибири (XIX – первая четверть ХХ века)

Поляки в Приенисейском крае: из предыстории 5-й польской дивизии

Между союзниками. Позиция чехословацких и российских властей в отношении создания польских военных подразделений в Восточной Сибири в 1918–1919 годах

Между капитуляцией и репатриацией. Положение военнопленных 5-й польской дивизии в Сибири

5-я польская дивизия в журнале «Сибиряк»

Примечания