Иван Николаевич Захарьин

Встречи и воспоминания: из литературного и военного мира. Тени прошлого

© Болотина Д. И., вступ. ст., 2020

© ООО «Ретроспектива», 2020

© ООО «Издательство «Кучково поле», 2020

Образ истории: немного о соотношении науки и ретроспективной публицистики

Люди, внимательные к прошлому, живут несколько жизней.

Анастасия Ширинская-Манштейн

Во вступительном слове к одному из своих очерков литератор, драматург и публицист И. Н. Захарьин отмечал, что многие эпизоды недавней (относительно времени, в которое жил он сам) истории «появляются в нашей литературе “со слов очевидцев” – в рассказах, не проверенные, лишенные строгой исторической последовательности и не чуждые иногда вымыслов и превратного толкования фактов и явлений… недомолвок и многих неточностей». Связывая это обстоятельство отчасти с отсутствием открытого доступа исследователей в архивы, он вместе с тем полагал, что едва ли «русской литературе был брошен когда-либо упрек за ее посильное желание ознакомить публику, насколько это возможно, с событиями нашей новейшей истории». При этом нельзя пройти мимо сопоставления и даже чуть ли не смешения И. Н. Захарьиным истории и «русской литературы». Что стоит за этой формулировкой? Писательская небрежность, «красное словцо» (не вполне удачное) или же попытка обозначить некий специфический жанр исторической публицистики, в котором работал Захарьин, и, вероятно, не он один?

Несомненно, максимально сближая понятия истории и литературы, И. Н. Захарьин делает это не случайно. Скорее, это попытка вычленить смысловой пласт историко-культурных данных, не полностью верифицируемых и не всегда обладающих достаточной (с точки зрения профессионального ученого-гуманитария) степенью достоверности, но способных, тем не менее, сформировать у читателя-неспециалиста достаточно адекватное представление о том или ином событии, или историческом периоде. В данную схему хорошо укладывается и определение, данное Захарьиным так называемым «рассказам очевидцев»: – и на «сведениях» из этого «хранилища» автор сосредоточивает свои усилия как исторического публициста. Причем в ряде случаев он выступает просто как «очевидец» – то есть как собственно мемуарист, а в иных – как собиратель, редактор, транслятор данных, изложенных ему другими «очевидцами», то есть в большей степени как писатель, литератор-документалист. По заявлению самого И. Н. Захарьина, подобный жанр «рассказов очевидцев» – своего рода уступка современным ему обстоятельствам, при которых отсутствует достаточное количество и качество строго исторических данных:

«Несомненно, конечно, что настанет со временем б льшая возможность описания этих событий, – и тогда эпос «рассказов» померкнет перед действительностью фактов: публика ознакомится с названными событиями в более строгой исторической форме изложения – менее иллюминованной и более правдивой». Однако внимательное знакомство с творчеством этого автора скорее убеждает нас в том, что избранный им стиль «рассказов очевидцев» представляет собой явление, существующее параллельно и обособлено «строгой» исторической науке. Скорее, это особый поджанр, имеющий свою специфическую нишу, который можно было бы назвать ретроспективной публицистикой или художественно-документальной повестью и условно поместить между жанрами мемуаров и исторической беллетристики. В этом нас убеждает и тот факт, что «исторические произведения», составленные И. Н. Захарьиным на основании архивных данных и личных воспоминаний, критики оценивали как весьма интересные, но не всегда точно следующие историческим данным.

Однако не профанирует ли такой подход «большую историю»? Есть ли у произведений жанра «рассказы очевидцев» свои собственные цели, задачи, значение и смысл? Попробуем разобраться, а для этого обратимся для начала к биографии и особенностям творческого пути самого автора.

О писателе, драматурге, очеркисте, поэте и переводчике Иване Николаевиче Захарьине известно не так уж много, и основная часть сведений о нем, довольно разрозненных, почерпнута из его же сочинений. Он родился в 1839 году (по другим сведениям, в 1837) в Тамбове, в дворянской семье, учился в Тамбовской гимназии (о чем он упоминает, в частности, в рассказе «Памятная ночь под Рождество»). Затем, в 1859 году, начал военную службу прапорщиком в 16-м стрелковом батальоне, о чем повествует в статьях «Лермонтов и Белинский в Чембаре» и отчасти «Поездка к Шамилю в Калугу в 1860 году». Однако служба в глухой провинции, в номерном батальоне, где не было даже небольшой библиотеки при штабе, не могла удовлетворить интеллектуальных и духовных запросов неглупого, пытливого и энергичного молодого человека, и спустя 2–3 года он принял решение продолжить образование, причем не в рамках военной карьеры, (поступив, например, в Академию Генерального штаба), а на гражданском поприще – в университете.

Выйдя в отставку в начале 1860-х годов, И. Н. Захарьин некоторое время действительно был вольнослушателем Московского университета, однако обстоятельства заставили его вновь поступить на службу – на сей раз гражданскую. Этот период его жизни весьма примечателен, так как проходил в губерниях бывшей Речи Посполитой, после Польского восстания 1863 года. Сначала Захарьин занял должность мирового посредника в Могилевской губернии, затем, в конце 1870-х годов, – мирового судьи в губернии Подольской. С этим периодом жизни литератора связаны его статьи «Эпизоды из времени восстания 1863 года», «Воспоминания о Белоруссии 1864–1870 гг. (Из записок мирового посредника)», отчасти «Среди архивов Южнорусского края», а также книга «Жизнь, служба и приключения мирового судьи». С 1885 по 1896 годах И. Н. Захарьин управлял отделениями Крестьянского банка в Вильне, Ковно, затем в Оренбурге и Ставрополе.

В 1896 году Иван Николаевич окончательно вышел в отставку с чином статского советника и полностью посвятил себя литературе, хотя вступил на это поприще гораздо раньше, в 1861 году, размещая корреспонденции в газетах «Московские ведомости», «День», «Голос» – изданиях, преимущественно, консервативно-охранительного или умеренно-оппозиционного толка. В 1870–1873 годах И. Н. Захарьин был членом редакции «Биржевых ведомостей» (в период, когда эта газета имела умеренно-либеральное направление), одновременно в течение в 1870-х годов – фактическим редактором демократического сатирического журнала «Будильник» и литературно-художественного, в достаточной мере аполитичного «Живописного обозрения».

Множество стихотворений, рассказов, пьес, исторических статей и воспоминаний И. Н. Захарьина в разные годы появлялось на страницах «Исторического вестника», «Русской старины», «Вестника Европы» и др. Ряд этих произведений был впоследствии собран в книгах: «Люди темные» (1889), «Грезы и песни» (сборник стихов, 1-е издание 1883 г., за 13 лет выдержало четыре издания), «Тени прошлого. Рассказы о былых делах» (1885), «Молодая пора» (1891), «Для спектаклей» (1897), «Хива» (1898), «Жизнь, служба и приключения мирового судьи» (1900), «Граф В. А. Перовский и его зимний поход в Хиву» (1901), «Кавказ и его герои» (1901), «Для народа» (1897), «Встречи и воспоминания» (1903).

Кроме того, в 1898–1904 годах И. Н. Захарьин занимался разбором архива фрейлины графини А. А. Толстой, некоторые материалы из которого были в 1904 году опубликованы в «Вестнике Европы».

Скончался И. Н. Захарьин в 1906 году в Кисловодске.

Сравнительно скудные сведения об этом авторе, тем не менее, рисуют перед нами портрет человека, более полувека отдавшего литературному поприщу. По своим политическим пристрастиям Захарьин принадлежал скорее к умеренной либеральной оппозиции, хотя порой склонялся к консервативно-охранительным взглядам, но не входил непосредственно в тот или иной лагерь, что, в сущности, естественно и объяснимо для человека, так или иначе связывающего свою творческую деятельность с исторической наукой. Именно позиционирование себя как историка, попытка разобраться в истоках, смысле и последствиях тех или иных событий, вызывала в литераторе нежелание полностью принимать узкий общественно-политический взгляд какой-либо партии и следовать ему. Тут уместно вспомнить слова одного из русских историков, старшего современника И. Н. Захарьина, М. П. Погодина: «Кто же более сверху смотрит, как не историк. Только именно историк и может смотреть на события сверху, потому что он знает прошедшее и по этому прошедшему может предсказать и будущее…»

Соотношение недавнего прошлого и настоящего с проекцией будущего, несомненно, глубоко занимало Захарьина. В своей историко-литературной деятельности он стремился к конкретному анализу фактов, тщательно изучал ситуации, с которыми сталкивался в общественной жизни. Как современник Великих реформ Александра II, состоявший к тому же в 1860–1870-х годах на государственной службе в ведомствах, реализовывавших элементы реформ на местах, он имел возможность видеть как положительные, так и отрицательные их стороны, причем непосредственно в живом процессе преобразований, охвативших Россию. Так, например, наряду с благотворностью самой идеи отмены крепостного права И. Н. Захарьин непосредственно наблюдал и восприятие реформы крестьянами (зачастую выражавшееся в бунтах по поводу «утаивания барами подлинной воли», якобы заключавшейся в безвозмездной передаче всей земли народу), и проблемы, связанные с расчетом выкупных платежей (неизбежно приводившие к тяжбам между крестьянами и землевладельцами), и многие элементы непоследовательности, которые заключал в себе план реформы и которые становились очевидными только при конкретной реализации преобразований на местах, и многих других. А в отношении серии очерков «Воспоминания о Белоруссии» критики справедливо отмечали, что автор, убежденный приверженец русификации западнорусского края, «приводит, однако, факты, которые раскрывают весь вред этого направления». В последнем случае, правда, следует говорить не столько о действительном «вреде» русификации бывших польских воеводств, а о тех опасностях общественно-политического взрыва, которые мог вызвать этот процесс, неправильно поведенный, и многочисленных нюансах, которые он порождал. Но, в любом случае, замечание указывает на амбивалентность проблемы, поставленной И. Н. Захарьиным, и различные трудности на пути ее решения.

Все это, однако, как будто не приближает нас к решению проблемы, заявленной в начале статьи – о соотношении исторической науки и «рассказов очевидцев», которые мы обозначили как ретроспективную публицистику или документальную беллетристику. Не профанирует ли данный подход к историческому материалу саму историю, не размывает ли границы между наукой и вымыслом?

Едва ли. У этих направлений действительно разные ниши: серьезные исторические исследования, как правило, обладают специализированным направлением: они интересны только для узкого круга профессионалов. Участь почтенная, но, увы, оставляющая за бортом огромную потенциальную аудиторию, в просторечии именуемую «широким кругом лиц, интересующих историей и культурой». Именно этой опасности стремились избежать те толстые журналы, в которых преимущественно сотрудничал И. Н. Захарьин – в первую очередь, «Исторический вестник», издатели которого, в первую очередь, С. Шубинский, изначально ставили себе цель сделать издание привлекательным для широкого читателя, а не только обслуживающим интересы избранной аудитории. Для этого в журнале активно публиковались воспоминания, исторические романы и повести. Сходным образом действовал М. И. Семевский, типичный редактор-собиратель, тщательно и умело всюду отыскивавший для своей «Русской старины» интересные материалы и придававший им, при необходимости, хорошую литературную обработку. При этом издатель «Русской старины» считал особенно назидательными недавно происшедшие события, уроки и ошибки недавнего прошлого и полагал, что ранее освещение тех или иных эпизодов или фактов чьей-либо биографии предоставляет немало возможностей для защиты и восстановления исторической правды. Поэтому дискуссионные проблемы прошлого, затронутые И. Н. Захарьиным и изложенные живым художественным слогом, находили отклик у редакторов названных изданий и охотно принимались ими к публикации. Лишенные академической строгости, они формируют в сознании широкого читателя определенный смысловой историко-культурный фон – даже несмотря на неточности и допущения, порой присущие им. Повествование о прошлом составляет почву или ткань, образ истории, необходимый для всякого мало-мальски образованного человека для того, чтобы не стать ему «Иваном, не помнящим родства». Без такого образа или фона восприятие каких-либо конкретных эпизодов, событий или явлений прошлого просто невозможно – им просто негде будет задержаться в сознании и памяти человека. И задача его формирования в России, по крайней мере, со времен Карамзина оказалась в руках не только и не столько академических историков, сколько историографов-литераторов, создающих определенное историко-культурное поле для мышления.

Д. И. Болотина

Встречи и воспоминания: из литературного и военного мира

Моей дорогой дочери Н. И. Захарьиной посвящается эта книга

Предисловие автора

В настоящую книгу вошли мои статьи, печатавшиеся с 1898 года в журналах «Исторический вестник», «Русская старина» и «Вестник Европы». Статьи эти составлены по моим запискам и, отчасти, по воспоминаниям. В статьях о Шамиле и графе Л. Н. Толстом я передаю, между прочим, и те впечатления, чисто личные, которые я вынес из встречи с этими двумя замечательными людьми минувшего века. Лишь одна статья – «Виновники польского восстания в 1863 году» – выходит из рубрики «встреч и воспоминаний», но она в то же время служит как бы предисловием для последующей статьи – «Эпизоды из эпохи восстания» того же года.

Статьи мои того же повествовательно-исторического характера, печатавшиеся в журналах ранее, изданы А. С. Сувориным отдельной книгой («Тени прошлого»).

Автор

Белинский и Лермонтов в Чембаре (Из моих записок и воспоминаний)

I

Чем был знаменит Чембар. – Рассказы о жизни в Чембаре императора Николая Павловича. – Бывший стряпчий Львов и представление государю уездных властей. – 16-й стрелковый батальон и офицерская жизнь того времени. – Беспечальное житие помещиков. – Дом Шумских. – Рассказы о Лермонтове. – Поездка в Тарханы на могилу поэта. – Старый слуга Лермонтова. – Барский дом Арсеньевых. – Фамильная часовня

Чембар, небольшой уездный город Пензенской губернии, куда занесла меня судьба в начале 1859 года, представлял из себя в то время для каждого мало-мальски интеллигентного русского человека большой интерес: в 12-ти верстах[1] от города, в селе Тарханах, спал «холодным сном могилы» гениальный поэт Лермонтов, скончавшийся всего 18 лет назад, и много людей, знавших и помнивших его, были еще живы, а в уезде проживал даже его родственник и очень близкий ему человек, отставной полковник Павел Петрович Шангирей. В самом же Чембаре жил с своею многочисленною семьей родной брат умершего лишь 11 лет назад знаменитого критика В. Г. Белинского – Константин Григорьевич Белинский, с которым я вскоре и познакомился лично. В Чембаре я встретил очень многих обывателей из интеллигентов, которые хорошо помнили и юного лейб-гусара Лермонтова, приезжавшего в имение своей бабки Арсеньевой (в Тарханы) и знаменитого критика Виссариона Григорьевича Белинского, сына чембарского уездного лекаря Белинского.

Наконец, Чембар был замечателен еще и тем, что в этом городе – сравнительно недавно – лежал несколько недель больной император Николай Павлович. Поздно вечером, под самым Чембаром, была опрокинута и сломана его карета, он вывихнул себе при падении ключицу и должен был пролежать несколько недель в Чембаре, где оказал ему первую помощь уездный лекарь Енохин (сменивший Белинского), впоследствии лейб-медик. Об этом интересном событии стоит сказать несколько слов. Я приведу здесь рассказ очевидца, стряпчего Львова. Этот чиновник был в 1859 году уже в отставке и жил в собственном доме, в Чембаре же. Вот что я тогда узнал от него и записал.

Как-то летом, уже под вечер, прискакал в Чембар с ближайшей почтовой станции Калдус (по дороге на Пензу, откуда ехал государь) верховой и сообщил, что он ехал с царем в качестве форейтора, что в овраге, при спуске под гору карета упала и поломалась, что это случилось верстах в десяти от города, и царь идет пешком, так как, во-первых, экипаж его сломан, а, во-вторых, он от боли в плече не может ехать… Хотя государя уже ожидали, но известие о приключившемся с ним несчастье всполошило всех и каждого. Прежде всего решили осветить путь, по которому шел царь в город; собрали все смоляные бочки по городу и живо стали расставлять их и зажигать по дороге… Когда государь вошел наконец в Чембар, то его встретил караул из местных инвалидных солдат под командою престарелого поручика Грачева (из выслужившихся нижних чинов Павловского гвардейского полка[2]), жившего в Чембаре более уже десяти лет. Едва царь поравнялся с караулом, и Грачев скомандовал: «На плечо! Слушай – на краул!», как Николай Павлович, взглянув на офицера, проговорил:

– Здравствуй, Грачев!..

Все присутствовавшие при этой сцене были поражены той необычайной памятью на лица, какую обнаружил государь, узнав по прошествии десяти лет бывшего фельдфебеля Павловского полка…

Затем царь стал лечиться в Чембаре, а для чиновников, по рассказу Львова, наступили черные дни: все они были в большом страхе и ожидали, что вот-вот стрясется над ними беда – узнает как-нибудь царь про их грешки и потащит их, рабов Божьих, на цугундер…

– Дорога из моего дома в уездный суд, – рассказывал Львов, – лежала как раз мимо того дома, где проживал государь, и я ранее всегда, конечно, ходил этим путем; но когда поселился там император, я стал ходить в уездный суд кругом, через площадь, так как и мне и другим чиновникам страшно было проходить под окнами государевой квартиры…

Но эта предосторожность не избавила все-таки чембарских чиновников от представления государю. Как только его здоровье стало поправляться, он выразил желание проживавшему все время в Чембаре Пензенскому губернатору увидеть местных уездных чиновников; губернатор оповестил их и назначил день для представления. Вот тут-то и начался между чембарскими чиновниками настоящий переполох: надо было подновлять и пригонять мундиры, запасаться новыми шпагами, треуголками, темляками… Наконец настал день представления, – и вот как рассказывал об этом событии стряпчий Львов:

– Дом, где жил Николай Павлович, был небольшой, деревянный[3], одноэтажный, и в нем была всего одна большая комната – зала, где мы и собрались все, ни живы ни мертвы, как говорится… Губернатор научил нас, как отвечать на приветствие государя и как себя держать, предупредив также, чтобы не было никаких просьб с нашей стороны. Ну, стоим мы, трясемся, шепчем: «Помяни, Господи, царя Давида и всю кротость его…» Мне как занимающему видную должность уездного стряпчего пришлось стоять в первом ряду вместе с городничим, уездным судьею и исправником. Вдруг какой-то придворный распахнул двери из соседней комнаты, – и Николай Павлович вышел к нам в сопровождении губернатора и губернского предводителя дворянства.

– Здравствуйте, господа! – громко проговорил император.

Мы низко поклонились и ответили вполголоса:

– Здравия желаем Вашему Императорскому Величеству!..

Государь пристально осмотрел всех нас, улыбнулся и сказал, обращаясь к предводителю: «Я их знаю…» А затем прибавил несколько слов по-французски.

Мы все удивились, откуда и как мог знать нас император… Что он узнал начальника инвалидной команды Грачева, – это мы еще могли объяснить необычайной его памятью; но как он мог знать, например, меня, когда я делал почти каждый день две версты лишних, обходя его квартиру, чтобы только как-нибудь, грешным делом, не попасться ему на глаза?..

Затем государь подошел к городничему, заслуженному майору, увешанному орденами и медалями, на деревянном костыле, заменявшем ему раненую ногу, и спросил его, в каком сражении он был ранен. От него подошел к старейшему из нас по годам, уездному судье, имевшему медаль 1812 года и за взятие Парижа, и спросил, в каком полку он служил.

Вся аудиенция продолжалась не более пятнадцати минут. Государь, по-видимому, был в очень хорошем расположении духа, хотя рука его все еще была на перевязке. Наконец, он кивнул нам головой, мы еще раз низко поклонились и стали потихоньку сходить с крыльца. Когда мы все вышли уже за ворота, то судья, понимавший по-французски, остановил нас и разъяснил загадку, почему именно государь сказал, что «знает» нас. Оказалось, что он припомнил, что видел всех нас на сцене в театре во время представление комедии Гоголя «Ревизор»…

* * *

В Чембар я приехал в январе 1859 года совсем юным прапорщиком 16-го стрелкового батальона[4], расположенного в этом городе[5].

Жизнь офицеров того времени, то есть 40 лет назад, и их времяпрепровождение не имеют, конечно, ничего схожего с жизнью теперешних обществ офицеров, у которых есть и военные собрания, и библиотеки, и потребительные общества, и офицерские суды. Тогда, увы! – ничего этого не было, и жизнь наша в зимнее время была праздная, у нас не было тогда даже библиотеки, и один лишь командир батальона полковник Э. К. Фитингоф получал «Русский инвалид» и «Военный сборник», которые иногда и попадали в офицерские руки. Никаких других газет никто из офицеров не получал и не читал, – и все политические новости узнавались поэтому очень поздно. Телеграфа проведено еще не было, и экстренные распоряжения посылались эстафетами, то есть пакет отправлялся от станции до станции с ямщиком на двухколесной тележке, запряженной в одну лошадь…

Очень редко можно было увидеть в квартире офицера какую-нибудь газету, кроме «Русского инвалида»; из книг доставались и читались одни романы. Только впоследствии, два года спустя, было положено основание батальонной библиотеке. Между тем, в смысле светских удовольствий офицерская жизнь того времени не оставляла желать ничего лучшего. Пензенская губерния была, как известно, дворянскою губернией, Чембарский уезд изобиловал помещиками, и у некоторых из них сохранились еще собственные оркестры, набранные из крепостных музыкантов.

Так как в самом Чембаре помещался, собственно, один лишь батальонный штаб, а все четыре роты расположены были по уезду, то мы скоро перезнакомились со всеми помещиками и были приглашаемы на все их балы и торжественные семейные празднества. Наше офицерское общество не пожелало, конечно, оставаться у них в долгу, – и летом 1859 года в лагере под Чембаром в небольшой березовой роще мы устроили «вокзал»[6], где каждое воскресенье были танцевальные вечера, на которые приезжали соседние помещики с своими семействами.

Чембарским уездным предводителем дворянства был тогда Михаил Николаевич Владыкин, который впоследствии, разорившись, поступил на сцену московского Малого театра артистом на вторые роли с жалованьем что-то 600 рублей в год; он написал потом несколько пьес, из коих «Омут», «Весельчаки» и «Пожившие мужья» имели успех.

Две трети офицеров нашего батальона были помещичьи сынки, со средствами, державшие при себе не только крепостных слуг, но и собственных лошадей и своры борзых и гончих. Жалованье же наше было в то время очень незначительное: так, например, я по чину прапорщика получал всего 98 рублей «в треть», то есть за 4 месяца.

Ho не все, однако, из нас вели праздную жизнь веселящихся офицеров; уже и в то время начинались «новые веяния» и порывы к самообразованию; несколько офицеров, окончивших курс кадетских корпусов, составили отдельный кружок и стали приготовляться в военную и инженерную академии; несколько офицеров из гимназий стали подумывать об университете, а трое перевелись в гвардию и таким образом составили себе «карьеру» без всяких особых трудов и хлопот. Вследствие сорокалетней давности я позволю себе назвать здесь моих бывших товарищей и упомянуть, кстати, о их дальнейшей, столь различной судьбе, поскольку она стала известна мне впоследствии. К числу «академиков», как их называли в батальоне, принадлежали поручики Семичев, Воробьев, Ушаков и штабс-капитан Озерский; из них П. Н. Семичев умер от оспы, уже поступив в Инженерную академию; Я. А. Ушаков, находясь в той же академии, был приговорен в 1862 году к смертной казни через расстреляние за распространение между петербургскими фабричными рабочими прокламаций, призывавших к бунту (смертная казнь была потом заменена каторгой). Только двое, Озерский и Воробьев, окончили академический курс благополучно, и один из них давно уже генералом. Поручик Янович, я и прапорщик Л. Корольков стали заниматься с высланными в Чембар студентами и приготовлялись в университет; но Корольков впоследствии, в Москве уже, застрелился, а В. Я. Яновичу помешали поступить в университет семейные обстоятельства (неожиданная женитьба)… Из офицеров, перешедших в гвардию, мне известна судьба поручика Ларионова, ныне бригадного генерала[7], и прапорщика Р. фон Гартмана, перешедшего в начале 1860 года в Семеновский полк и ставшего затем камер-юнкером и директором крупных акционерных предприятий в Петербурге.

Вот какая различная судьба выпала на долю маленьких офицерских кружков 16-го стрелкового батальона, на которые разбилось тогда наше общество… Но житейская волна была все еще сильнее нас, и тогда, в 1859 году, мы еще только подумывали о «новой жизни»; в общем же плыли пока по течению, и наша пустая жизнь была полна праздности и таких иногда удовольствий, о которых теперь вспоминается с некоторым конфузом… Единственное дело, которому мы, молодые офицеры, отдавались тогда с истинною охотою и даже увлечением, это было обучение солдат грамоте. У меня, например, в селе Свищевке, где квартировала 2-я рота, в которой я состоял, была школа с 40 учениками, из коих самому младшему было 25 лет.

* * *

В Чембаре, на базарной площади, в небольшом деревянном флигеле жило семейство Шумских, состоявшее из старичка-чиновника, занимавшего должность соляного пристава (тогда продажею соли заведовала казна)[8], его жены и свояченицы, старой девы. Это были в высшей степени добрые, милые и радушные люди. Сам Шумский, по происхождению поляк, был сослан в Чембар в 1831 году[9];

в Польше он был учителем гимназии, окончив курс в Виленском университете. Живя в Чембаре в качестве ссыльного, он влюбился в дочь небогатого помещика, женился на ней и мало-помалу так обрусел, что остался в Чембаре навсегда, получил место соляного пристава, купил домик и дожил таким образом до старости, так как во время моего знакомства с ним ему было уже 60 лет.

Это был в то время самый гостеприимный и милый дом во всем Чембаре. У Шумского не было детей, и весь излишек своих доходов он употреблял на выписку книг, и таким образом составил себе довольно большую и очень разностороннюю библиотеку, преимущественно русских и французских книг; польских книг было немного, так как г-жа Шумская по-польски совсем не знала. Дом Шумских был единственным местом, где можно было достать книги для чтения.

Но не одно только радушие хозяев и их ценная библиотека привлекали нас, молодых офицеров, в их дом. Главною приманкою служило то, что в этом самом доме, – как сейчас помню, деревянный, низенький, одноэтажный, в пять окон на улицу, – восемнадцать лет назад много раз коротал время М. Ю. Лермонтов, часто приезжавший в Чембар из села Тархан, где он живал и гащивал у владелицы этого села, своей родной бабки Арсеньевой. В этом же доме бывал не раз и В. Г. Белинский. Так как семья Шумских резко выделялась по своей интеллигентности из всего остального чиновничества Чембара, то очень естественно, что Лермонтов и Белинский бывали в их доме охотнее и чаще, чем в других домах бедного уездного городка. В их маленькой и уютной гостиной были еще целы те стулья и кресла, на которых сидели эти знаменитые гости, а за скромными «ужинами» были в употреблении еще те самые ножи и вилки, которые они держали не раз в своих руках.

В доме Шумских было написано Лермонтовым в альбом г-же Подладчиковой и известное двустишие, начинавшееся словами «Три грации»…[10]

Самое знакомство Шумских с поэтом началось в церкви.

– Стоим мы с сестрой у всенощной, – рассказывала милая и почтенная старушка г-жа Шумская, – и видим, что у правого клироса стоит молодой офицер в блестящей гусарской форме и то и дело поглядывает на нас, и именно на меня. Я была тогда дама молодая, и мне, конечно, было приятно такое внимание. Когда мы выходили из церкви, и народ прижал нас на паперти, этот офицер неожиданно появился вблизи нас и, слегка расталкивая напиравших богомольцев, вывел нас из церкви, проводил до ограды и очень любезно с нами раскланялся. Мы не знали, кто он такой, но к нам подошел в это время кто-то из знакомых и объяснил, что фамилия гусара Лермонтов, что это внук и наследник г-жи Арсеньевой, богатой помещицы из села Тархан, что он гостит у бабушки и очень часто приезжает развлекаться в Чембар. В то время его литературная слава была совсем еще невелика; его «Герой нашего времени» появился и дошел до Чембара позже, а в это время мы зачитывались романами Марлинского[11].

Когда я пришла и сказала мужу, что нам оказал любезность в церкви внучек помещицы Е. А. Арсеньевой, то мой супруг попенял мне, почему я не пригласила этого Лермонтова посетить нас. На другой день мы отправились к обедне в ту же церковь и увидели опять у правого клироса этого офицера. Он все время обедни, как и накануне, поглядывал в нашу сторону, но только уже не на меня, а на сестру… Мы поняли, что он школьничает, и не стали обращать на него внимания. Однако после обедни он опять подошел к нам, раскланялся и назвал в первый раз свою фамилию. Затем, уже выйдя из церкви, он начал с нами разговаривать, и я пригласила его зайти в дом и познакомиться с мужем. Он принял приглашение, зашел к нам и просидел у нас более часу, беседуя с мужем и рассматривая его библиотеку. С того времени он, когда приезжал в Чембар, всегда заходил к нам, не раз запросто обедал и брал книги для чтения. Первое его стихотворение, которое дошло к нам в Чембар, было запрещенное, и мы его списали у одного петербургского студента, приезжавшего на вакацию; это были известные стихи «На смерть Пушкина», за которые Михаила Юрьевича в первый раз и сослали на Кавказ. Затем дошел до нас его роман «Герой нашего времени», и мы увидели, что это не то, что Марлинский, и зачитывались этим романом.

Когда Лермонтова простили за его стихи и вернули с Кавказа, то он прогостил у бабушки в Тарханах месяца два и в это время бывал у нас уже как старый знакомый и прославившийся поэт. В нашем обществе он был веселым и остроумным собеседником, и я никогда не замечала, чтобы он был раздражительным или придирчивым к кому-нибудь. Он был иногда только очень грустным и, видимо, скучал и тосковал по Петербургу. В нем была еще одна особенность: он всегда за кем-нибудь ухаживал… В последний раз он был в Чембаре за год до своей смерти, и когда потом мы узнали, что он убит, горько поплакали о нем.

Несколько месяцев спустя после его смерти, именно в марте 1842 года, прах Лермонтова привезли в Чембар в свинцовом гробу, и много народу выходило встречать и провожать гроб. Везли его на лошадях, шагом; гроб был покрыт черным бархатом с серебряными позументами и установлен был на особые, нарочно устроенные в Пятигорске длинные дроги, которые сопровождал с Кавказа крепостной человек Арсеньевой, бывший дядька поэта, и затем его слуга, находившийся при нем в Пятигорске в то время, когда его убили. Из Чембара прах Лермонтова провезли прямо в Тарханы, где и похоронили.

* * *

Вскоре же я попал и в Тарханы. Это было летом, в начале августа. Я как-то познакомился в Чембаре с молодым помещиком Кашинским, имение которого было вблизи Тархан, и мы решили ехать на могилу Лермонтова вместе.

Село Тарханы, если ехать большим сибирским трактом по дороге от Чембара до Пензы, будет на двенадцатой, кажется, версте от Чембара и видно с дороги в правой стороне. Когда мы приехали в Тарханы и вошли в господский дом, то он оказался пустым, то есть в нем никто в то время не жил; но порядок и чистота в доме были образцовые, и он был полон мебели, той же, какая была восемнадцать лет назад, когда в этом доме жил Лермонтов. Нас встретил тот самый дворовый человек, Ермолай Козлов, бывший с Лермонтовым на Кавказе, и, узнав о цели нашего посещения, стал водить нас по дому и рассказывать о прошлом. Затем он повел нас наверх, в мезонин, в те именно комнаты, в которых всегда жил, находясь в Тарханах, Лермонтов. Там, как и в доме же все сохранилось в том виде и порядке, какие были во времена гениального жильца этих комнат. В запертом красного дерева со стеклами шкафе стояли на полках даже книги, принадлежавшие поэту. Особенное наше внимание обратил на себя небольшой портрет Лермонтова в красном лейб-гусарском мундире, писанный масляными красками. Портрет этот, висевший над небольшим письменным столом, был писан самим Лермонтовым[12], с зеркала. Это объяснил нам старый слуга поэта; да, наконец, под самым портретом стоял год (1837-й) и инициалы Лермонтова[13]. Очень интересно бы в настоящее время узнать и справиться, цел ли этот портрет, и где и у кого он находится.

Много-много уже лет спустя, именно в июле 1891 года, когда минуло целое пятидесятилетие со дня смерти поэта, я жил в Пятигорске[14] и посетил, между прочим, Э. А. Шангирей, из-за которой, по показанию почти всех современников катастрофы, и произошла роковая дуэль Лермонтова с Мартыновым; я спросил ее о вышеупомянутом портрете Лермонтова, и Эмилия Александровна подтвердила мне, что портрет этот действительно был писан самим Лермонтовым, и что она знала и слышала о существовании этого портрета, но где он и у кого находится, – не знает.

Осмотрев дом, мы отправились на могилу поэта. Она оказалась вблизи дома и в то же время неподалеку от сельской церкви, в большой каменной часовне, построенной в саду. Часовня была заперта висячим замком, ключ от которого находился у священника, жившего тут же, на селе. Старик, дядька Лермонтова, пошел за ключом, вскоре же принес его, и мы вошли в часовню. Там были похоронены, как оказалось, четверо: бабушка поэта, генеральша Е. А. Арсеньева (урожденная Столыпина), пережившая на несколько лет своего нежно любимого внука, ее дочь – мать поэта, и сам он. Четвертая могила принадлежала, если не ошибаюсь, кому-то из родственников Арсеньевой, умершему в детском возрасте. Я, по крайней мере, не обратил тогда внимание на эту могилу, не записал о ней ничего, а теперь забыл, кто именно четвертый похоронен в этой фамильной усыпальнице.

Могильный памятник Лермонтова был высечен из черного мрамора в виде небольшой четырехсторонней колонны, на одной стороне которой был приделан бронзовый вызолоченный лавровый венок, а на двух других было выгравировано время рождения поэта и смерти с обозначением, что он жил 26 лет и 10 месяцев. Серебряная лампада висела в часовне, а в стене на восток были вделаны несколько образов. Вот все, что было на могиле этого величайшего поэтического гения, умершего почти в юношеском возрасте и не достигшего даже полного расцвета своих творческих сил…

Когда мы вышли из часовни, оглянулись вокруг и увидели барский дом, сад, а внизу пруд, то нам невольно вспомнились следующие строки известного стихотворения Лермонтова, относящиеся, несомненно, к этой самой местности, где поэт, рано осиротевший, проводил свои детские годы:

…И вижу я себя ребенком; и кругом

Родные все места: высокий барский дом

И сад с разрушенной теплицей;

Зеленой сетью трав подернут спящий пруд,

Вдали туманы над полями…

Святая, преданная любовь, которую питала к своему «дорогому Мише» его бабушка, сделала то, что прах его был похоронен на родной земле, рядом с близкими ему людьми, и даже осуществилось отчасти и заветное желание поэта, выраженное им в своем вдохновенном стихотворении-молитве «Выхожу один я на дорогу»: вблизи часовни, уже поднявшись над ее крышей, «темный дуб склонялся и шумел»…

– Старая барыня, – объяснял нам верный слуга поэта, – как только похоронили Михаила Юрьевича, тотчас же приказали вырыть из лесу и посадить вблизи часовни несколько молодых дубков, из которых принялся только один, а остальные пропали…

Умирая несколько лет спустя после своего гениального внука, бабушка завещала похоронить себя с ним рядом и оставить комнаты поэта в мезонине в том самом виде, в каком они были при его жизни и которые она охраняла от перемен, пока жила сама. В 1859 году, когда судьба дала мне возможность посетить Тарханы, завет старушки Арсеньевой свято исполнялся еще. Что же произошло там теперь, по прошествии 44-х лет, этого я не знаю.

II

П. П. Шангирей. – Распространение известности критика Белинского. – Его брат Константин Григорьевич. – Журнал «Колокол» и Пензенский губернатор Панчулидзев. – Ограбление откупщика Ненюкова. – Сенаторская ревизия Сафонова. – Биографические сведения о семье Белинских. – Смерть Виссариона Григорьевича Белинского

В октябре того же 1859 года мне довелось познакомиться с родственником Лермонтова, отставным полковником Павлом Петровичем Шангиреем, и даже провести в его доме «по делам службы» почти сутки. Это случилось следующим образом.

Однажды в конце октября, во время самой ужаснейшей погоды, я получаю «приказ» от командира батальона отправиться немедленно в качестве депутата с военной стороны в уезд, «на мертвое тело»… Оказалось, что стрелок 1-й роты, возвращаясь из батальонного лазарета, из Чембара, в свою роту поздно вечером провалился в какой-то маленькой речонке сквозь лед, весь обмок и обледенел, а затем сбился ночью с дороги, не имел сил добраться до жилья и замерз в поле, на земле Шангирея. Мне предлагалось в приказе войти в соглашение с местным становым приставом Гиацинтовым и отправиться на место для присутствования при поднятии «тела». Вскоре я нашел Гиацинтова и на другой же день по получении приказа сидел со становым в его тарантасе, и мы тащились по ужаснейшей проселочной дороге, изрытой колеями и рытвинами, превратившимися от мороза в твердый камень; морозы стояли уже порядочные, а снегу все еще не было на полях. Разбитые по всем суставам, продрогшие и измученные, вечером дотащились мы до деревни, принадлежащей Шангирею, и становой приказал ямщику ехать на господский двор.

Еще дорогою становой рассказал мне, что Шангирей приходится Лермонтову родственником, и что у него есть вещи и письма поэта. Так как я в то время, будучи юным прапорщиком, благоговел перед гением этого поэта еще более, чем благоговею теперь, то понятно, что был очень обрадован рассказами моего спутника и, забывая все мучение дороги, с нетерпением желал увидать Шангирея.

Помещик встретил нас очень радушно. Это был отставной кавказец, лет за 60, но еще очень бодрый и крепкий человек; он был выше среднего роста и плотно сложенный, с коротко остриженной, словно выбритой головою, одетый по старой привычке в бешмет и черкеску.

Когда окончились все церемонии первого знакомства и разговоры на ту несчастную тему, из-за которой мы, собственно, и приехали, полковник стал внимательно расспрашивать меня о современном вооружении солдат и затем спросил, правда ли, что в наш стрелковый батальон присланы какие-то новые «винтовки», стреляющие будто бы на версту расстояния.

Я удовлетворил его любопытство и объяснил ему, что нашими стрелками только что получены из Тулы шестилинейные винтовки, стреляющие пулями Минье на 1200 шагов прицельных[15], что эти винтовки заменили бывшие в стрелковых батальонах тяжеловесные люттихские штуцера[16], заряжавшиеся при помощи особого молотка, загонявшего в ствол пулю, и имевшие вместо штыка тяжелый и неуклюжий нож-тесак. Старый воин так и засиял от радости, когда я рассказал ему о свойствах и качествах нового (тогдашнего) вооружения, считавшегося в то время последним словом военной техники.

– А в мое-то время, на Кавказе, – говорил он, вздыхая и покачивая головою, – было такое жалкое вооружение, что просто стыдно и вспомнить! Наши гладкоствольные ружья стреляли своими круглыми пулями едва только на 200–300 шагов, а у черкесов и тогда уже были винтовки, стрелявшие вдвое дальше[17]. И знаете ли, что эти канальи, татары[18], проделывали? – выедет, бывало, перед нашим отрядом на какой-нибудь ровной поляне их джигит, прицелится в роту, стоящую сомкнутым строем, шагов этак на 500, и выстрелит… глядь, солдатик и повалился со стоном наземь… А он, бестия, поворачивает к нам круп лошади, расстегивается, где следует, наклоняет голову к луке седла, обнажает нам цель и стоит несколько секунд, не шевелясь, пока не выстрелят по нем, – и, конечно, напрасно, потому что пули не долетают до него. Увидят это казаки, рассердятся и поскачут за ним; ну, тогда уже шутки плохие…

Когда эти военные разговоры были окончены, я исподволь перевел речь на Лермонтова и сказал Шангирею, что знаю наизусть почти все стихотворения поэта, по крайней мере, все мелкие, то есть лучшие его пьесы…

– А знаете его «Валерик»? – спросил полковник.

– Как же не знать, – отвечал я, – ведь это одно из немногих его батальных стихотворений.

– А вот я вам его сейчас покажу, – проговорил Шангирей и вышел из столовой, где мы сидели за самоваром, в кабинет. Через несколько минут он вернулся и показал мне небольшую тетрадь очень толстой бумаги, где было написано все названное стихотворение, но с большими помарками, вставками и выносками. В то же время он сообщил мне, что у него имеются несколько картин, писанных масляными красками самим поэтом, и хранятся письма Лермонтова с Кавказа к нему же, Шангирею, который, оказалось, был родственником поэта по Аркадию Столыпину, своему двоюродному брату.

Как глубоко я скорблю теперь, спустя 40 лет, что тогда, в тот осенний бурный вечер, когда сидел за чайным столом в уютном деревянном одноэтажном доме Павла Петровича Шангирея, не попросил у него позволение снять копии с писем Лермонтова или хотя бы переписать того же самого «Валерика»… Кто знает, где эти письма теперь и у кого, и были ли они когда-нибудь в руках людей, специально знакомящихся с каждою строкою, вышедшею из-под пера Лермонтова? Или, может быть, совсем погибли эти письма, и от них не осталось не только копий, но и следов… И – кто знает – может и самое стихотворение «Валерик» имело в рукописи, принадлежащей Шангирею, какие-нибудь новые варианты или даже новые строфы…

С беззаботностью молодости я отнесся тогда к тому драгоценнейшему сокровищу, которое держал в своих руках!.. Я был бесконечно счастлив, что вижу подлинную рукопись Лермонтова, и совсем уже не думал о письмах его, картинах и вещах, которые были тоже у Шангирея.

И не думал я обо всем этом, главным образом, потому, что никак в то время не воображал и не предвидел, что мне придется впоследствии жить и существовать литературным трудом и что много-много лет спустя мне доведется вспоминать мою вечернюю беседу с покойным П. П. Шангиреем, внесенную лишь вкратце по возвращении в Чембар в мой дневник…

А в тот памятный вечер, едва только стенные часы пробили десять, как хозяин поднялся из-за стола и, извиняясь, пожелал нам покойной ночи, заявив при этом, что он всегда привык ложиться в это время спать.

На другой день мы поднялись рано, и, когда вышли в столовую к утреннему чаю, хозяин уже поджидал нас. Через полчаса мы поблагодарили хозяина за гостеприимство и распростились с ним. Затем мне никогда более не довелось видеться с ним, так как, исполнив возложенное на меня поручение, я уже не вернулся в имение Шангирея и проехал прямо в Чембар. В следующем же 1860 году наш батальон был переведен на кантонир-квартиры[19] в соседнюю Саратовскую губернию, в раскольничий город Кузнецк.

* * *

В доме тех же Шумских, летом же 1859 года я узнал, что в Чембаре проживает родной брат знаменитого критика Белинского, Константин Григорьевич Белинский. В это время литературная слава и известность Белинского стала уже проникать всюду, главным образом, благодаря журналам, преимущественно «Современнику», издаваемому Панаевым и Некрасовым. Эти журналы очень часто стали рекламировать недостаточно оцененного при жизни писателя, цитировали его мнение и статьи и, наконец, сообщили, что известный в Москве меценат-купец Солдатенков предполагает издать полное собрание сочинений покойного критика, скончавшегося, как известно, при несколько исключительных обстоятельствах… В то время, то есть в 1859 году, прошло уже четыре года со времени вступления на престол императора Александра II, и всякая опала с покойного Белинского была, по-видимому, снята. Революционное же движение на западе Европы 1848 года, к которому был ни за что ни про что припутан этот писатель (в силу своего известного «Письма к Гоголю»), не только улеглось, но было вытеснено и заслонено у нас, в России, другим событием, несравненно более крупным и важным, – только что окончившейся Крымскою войной. И поэтому с имени Белинского спал как бы сам собою тот запрет, который тяготел на нем с рокового 1848 года, бывшего в то же время по странному стечению обстоятельств и годом смерти знаменитого критика. Тем не менее в то время, о котором идет речь, имя покойного Белинского произносилось в провинции все еще с некоторою опаской, как и имя А. И. Герцена, издававшего уже в Лондоне свой «Колокол».

Отправившись на розыски, я нашел Константина Григорьевича проживающим в одной из глухих улиц Чембара, в деревянном флигеле, состоящем всего из трех маленьких комнат. При нем жила его многочисленная семья – жена и дети; кругом была бедность и нищета… Как известно, он, овдовев уже после смерти брата, женился во второй раз и имел теперь 8 человек детей.

Меня встретил человек невысокого роста, широкоплечий, лет 50-ти с лишком, с густыми темными волосами на голове, очень бедно одетый, давно не брившийся… Это и был отставной титулярный советник К. Г. Белинский, родной брат умершего писателя. Я назвал себя, объяснил цель своего посещение и узнал следующее.

Константин Григорьевич служил самым скромным и мирным чиновником в местной думе (по-тогдашнему ратуше) секретарем. Год назад приехал в Чембар на обычную ревизию Пензенский губернатор Панчулидзев. На другой день его приезда ему представлялись по обыкновению все уездные власти, и в том числе несчастный Константин Григорьевич. И вот, едва только губернатор подошел по очереди к Белинскому, и этот последний проговорил: «Титулярный советник Белинский», – как губернатор громко ответил: «А, знаю! Пьяный советник Белинский», – и, быстро отвернувшись от него, подошел к другому, стоявшему рядом чиновнику…

Несчастный Белинский, имевший восемь детей, из коих один только старший сын содержал сам себя, был поражен, как громом. Наконец, и такое публичное, ничем не вызванное и незаслуженное оскорбление!..

Во время последовавшей затем ревизии губернаторский чиновник в думе рвал и метал, что называется, и, в конце концов, секретарь должен был подать в отставку, в которую вскоре и был уволен с пенсией в 16 рублей с копейками в месяц.

По отъезде Панчулидзева из Чембара в Пензу несчастный Белинский долго и тщетно старался узнать причину такой необычайной немилости к своей маленькой особе со стороны такой крупной, как губернатор, и, наконец, после долгих хлопот и выпытываний узнал от уездного предводителя дворянства, М. Н. Владыкина, следующее. Губернатор Панчулидзев висел уже, как говорится, на волоске: против него собиралась в Петербурге серьезная гроза, которая и разразилась над ним во следующем 1859 году, когда в Пензенскую губернию был послан на ревизию с чрезвычайными полномочиями сенатор Сафонов, удаливший от должностей в губернии массу чиновников с преданием суду. Конечным же результатом ревизии было увольнение от должности и самого губернатора.

Весь этот сыр-бор загорелся из-за статьи «Дневной грабеж в Пензе», напечатанной Герценом в «Колоколе» в 1858 году. В этой статье (которую я читал впоследствии) рассказывалась следующая достоверная история, происшедшая в кабинете Пензенского губернатора Панчулидзева в конце декабря 1857 года.

Пришел к нему в кабинет откупщик Ненюков, державший на откупе кабаки Пензенской губернии, и принес обычную мзду за истекший год в размере трех тысяч рублей вместо пяти, которые тот же губернатор получал обыкновенно ранее; откупщик ссылался на «плохой год», на бывший в конце августа страшный пожар в Пензе, опустошивший более половины города и прочее, но Панчулидзев ничего знать не хотел и требовал прежние пять тысяч. Наконец, Ненюков заявил: «Воля ваша, ваше превосходительство, что хотите, со мной делайте! А я более дать не в силах», – и с этими словами откупщик достал из бокового кармана сюртука бумажник, вынул оттуда пачку ассигнаций и стал отсчитывать. Когда он отсчитал три тысячи, положив их губернатору на стол, а остальные деньги стал укладывать обратно в бумажник, то Панчулидзев мгновенно выхватил у Ненюкова из рук бумажник, опорожнил его и в пустом уже виде вложил обратно в боковой карман сюртука откупщику, совершенно ошалевшему от неожиданности и ужаса такого грабежа. Затем губернатор повернул Ненюкова к выходной двери кабинета и вытолкнул в приемную, пригрозив ему, что если только он осмелится кому-нибудь «открыть рот» об этом происшествии в кабинете, то он, губернатор, ушлет его туда, куда Макар и телят не гонял…

Откупщик Ненюков, действительно, «рта не открыл», когда вышел ограбленный из губернаторского кабинета. Но от Панчулидзева он прямо направился к правителю его канцелярии статскому советнику Мешкову и объявил ему, что его «часть» отнята сию минуту губернатором, с которого он, откупщик, обыкновенно начинал раздачу питейной дани; от Мешкова Ненюков направился к управляющему казенной палатой с тем же приятным известием, затем поехал к полицмейстеру полковнику Петрово, к трем советникам губернского правления, и так далее, – словом, ко всем тем чинам и лицам, считая в том числе частных приставов города и квартальных, которые получали всегда от откупщиков в конце года свои обычные «наградные»…

Скандал в чиновничьем мире Пензы вышел небывалый. Все чиновники, не получившие дани, ругали на чем свет стоит губернатора, вполне уверенные, что Ненюков не осмелился бы измыслить такую историю, если бы она не произошла в действительности. Когда Панчулидзев узнал, наконец, что Ненюков все еще со списком в руках продолжает разъезжать по городу и оповещать чиновников, – имя же им легион, – что он не может уплатить им на этот раз их «наградных», то приказал арестовать «клеветника» при полицейской кутузке. Тогда жена Ненюкова выехала потихоньку в ту же ночь из Пензы и поскакала в Петербург спасать и выручать мужа из беды неминучей…

В те времена, как известно, не было не только телеграфа, но и железных дорог; первый телеграф через Пензенскую губернию прошел лишь в следующем 1859 году; все важные и экстренные распоряжение и донесение пересылались эстафетами, то есть при помощи лошадей. Так же точно, вероятно, двигалось и «дело» пензенского откупщика, купца 2-й гильдии Ненюкова. Однако, как ни тихо шло это дело, но дошло оно каким-то путем до Лондона и попало, конечно, в редакцию «Колокола», в руки А. И. Герцена. А затем, в мае 1858 года, появилась и самая статья «Дневной грабеж»…

«Колокол» в то время был очень распространен: его беспрепятственно получали в нескольких экземплярах в каждом губернском городе и во многих даже уездных городах. Мы, офицеры 16-го стрелкового батальона, получали этот экземпляр от М. Н. Владыкина, выписывавшего два экземпляра. Теперь прошу читателя представить себе, какое впечатление произвела тогда в Пензенской губернии статья Герцена, написанная вдобавок en toutes lettres[20].

И этому самому губернатору Панчулидзеву, отлично, конечно, ознакомившемуся с статьей «Колокола», уже висевшему на волоске и ожидавшему грозы, вдруг докладывают, во время приезда в Чембар, что в числе имеющих представиться чиновников находится брат знаменитого литератора Белинского… И вот, не будучи в силах отомстить далекому Герцену, Панчулидзев сорвал гнев на несчастном титулярном советнике Белинском[21].

– И уж добро бы я действительно пил, – говорил мне добродушный Константин Григорьевич, – тогда, по крайней мере, не было бы уже так больно и обидно! А то ведь нет: пил, как и все перед обедом, перед ужином, в гостях, где придется, – и пьяным меня никто не видел…

После первого нашего свидания Константин Григорьевич зашел ко мне, и мы потом стали видеться часто. Разговоры наши большею частью, конечно, вращались около его покойного брата, Виссариона Григорьевича. Вот что я узнал в то время и записал в свою памятную книжку.

Отец Белинских был, как известно, полковой врач, стоявший с полком в Свеаборге, где и родился тогда его старший сын Виссарион. Родиной его было село Белынь Чембарского же уезда, где отец Григория Никифоровича Белинского был диаконом. От этого и самая фамилия врача была вначале не Белинский, а Белынский, по имени села, а потом уже как-то в полковой канцелярии, в формулярном списке, его стали писать Белинским. Отца их все-таки тянуло на родину в Чембар, – и как только открылась в этом городе вакансия уездного и городового врача, то Белинский-отец тотчас же и перепросился на службу в свой родной город, куда вскоре и переехал со всею семьею, состоявшею тогда из жены и сына. Мальчик поступил вскорости в местное уездное трехклассное училище, в котором и окончил курс; он оказался замечательно способным учеником и получил при окончании курса награду – книгу Евангелие в изящном переплете. (Книга была подписана, между прочим, И. И. Лажечниковым, известным романистом, бывшим в то время директором училищ Пензенской губернии). Затем отец отвез старшего сына в Пензу и определил его в губернскую гимназию, прямо во 2-й класс, в августе 1825 года. Там он, однако, не окончил курса[22]; но затем, попав в Москву, Белинский благодаря своим блестящим способностям поступил в Московский университет казеннокоштным студентом, так как в те времена при этом университете (в старом здании, в одном из флигелей, выходящих на Большую Никитскую улицу) было устроено общежитие или конвикт – для бедных, собственно, студентов. Через два года по поступлении в университет студента Виссариона Белинского постигла, как известно, неудача: он был исключен из университета «по неспособности», как было официально ему объявлено и как значилось потом и в журнале совета и в аттестации, выданной ему из университета: «способностей слабых и нерадив…» Самую главную и решающую роль в этом прискорбном событии играл, по словам брата, профессор истории, известный М. П. Погодин, почему-то особенно невзлюбивший В. Белинского. «Неспособность» исключаемого студента была припутана тут ни к селу, ни к городу, как говорится; главным же – юридическим – поводом к исключению послужило его болезненное состояние.

Дальнейшая затем судьба этого даровитейшего писателя всем известна: это был тяжкий, непокладный, чисто каторжный труд журналиста-критика – сначала в Москве, в «Телескопе» Надеждина, а затем в Петербурге, в «Отечественных записках» Краевского и позднее в «Современнике». Один раз только – и то недолго – отдохнул покойный писатель от своей каторжной жизни – это во время поездки за границу, откуда он имел неосторожность написать свое известное порицающее «Письмо к Гоголю», благодаря которому, собственно, и были нарушены самые последние часы его жизни – как это изображено на известной картине художника Наумова[23].

III

Различная судьба братьев Белинских. – Их переписка. – Время студенчества старшего брата. – Его приезды в Чембар. – Белинский в роли святочного странника. – Захват писем Белинского князем Енгалычевым. – Клич М. И. Семевского. – Марья Васильевна Белинская. – Маска покойного Белинского. – Отсылка его сочинений брату. – Хлопоты о пособии

Какая различная судьба выпала на долю этих двух братьев Белинских! Один так и не пошел далее уездного училища и остался несчастным титулярным советником, отставным чиновником, уволенным от службы по распоряжению губернатора-взяточника с грошовою пенсией и умершим в том же самом Чембаре в бедности и неизвестности. Другой брат попал в старейший и лучший университет России, стал знаменитым журналистом и критиком, которого читала вся грамотная Россия, сочинения которого, изданные в свет, имели потом громадный и вполне заслуженный успех, и которому, наконец, по истечении 50 лет со дня смерти предполагается к постановке памятник для увековечения его славного имени в потомстве!..

Но уже и тогда, 50 с лишком лет назад, когда еще были живы оба брата, нежно в детстве любившие друг друга, эта значительная разница в их жизненных путях сильно смущала одного из них, именно младшего брата, Константина, который, по его словам, не раз принимался горько сетовать на замечаемое им охлаждение к себе и своей семье со стороны старшего брата, писателя, приписывая это охлаждение влиянию жены брата, Марьи Васильевны; и, вероятно, эти сетование и вызвали, наконец, то письмо Виссариона Григорьевича к брату, в котором встречаются, например, следующие строки:

«Напрасно ты думаешь, что я сердит на тебя: ей-богу, и не думал сердиться. Причина моего молчание – беспрерывные хлопоты, заботы, труды, беспокойства и пр. Судьба занесла меня в Питер – что делать! Мой удел носиться туда и сюда по волнам жизни и не знать никогда пристани, у которой ты так счастливо приукрылся и пригрелся. Всякому свой путь в жизни – и надо идти, а не жаловаться. Что со мною было и как – этого не перескажешь и во ста письмах; да, по разности наших дорог в жизни, это и не совсем было бы для тебя понятно. Бог даст, увидимся – потолкуем; а пока позволь мне тебя уверить, что я искренно к тебе расположен, от всего сердца желаю тебе всякого счастья – и всегда с радостью с тобою увижусь, если Бог приведет. Что за дело, что я редко пишу! Будто любовь в переписке, а не в душе? Итак обнимаю и целую тебя по-братски… Если будет у тебя еще сын или дочь – бери меня в кумовья; я уж пришлю славный гостинец»… И так далее. Письмо это писано Белинским брату во время самого блестящего периода его литературной деятельности и помечено 9 апреля 1840 года. Тут же, в конце письма, выставлен и адрес – в следующей приписке: «Если будешь писать ко мне, то пиши так: в Петербург, Виссариону Григорьевичу Белинскому, в контору редакции «Отечественных записок»[24].

При всяком удобном случае, как видят читатели, старший брат выказывал свою нежность и внимание к младшему. По рассказам Константина Григорьевича, писатель, живя в Москве, всегда разыскивал «земляков», чембарских торговцев, приезжавших в столицу по своим делам, и, пользуясь «оказией», постоянно высылал брату какие-нибудь гостинцы. Между прочим, однажды в 1832 году он прислал ему с неким Сукалкиным довольно толстую тетрадку стихов различных авторов, которые ему, по-видимому, более нравились и произведения которых он вписывал в эту тетрадку. Там встречаются стихотворения Пушкина, Веневитинова, Полежаева, Языкова, Одоевского, Тепловой и многих других. Между прочим, там имелись стихотворения и чисто патриотические, вроде, например, известных «Стансов» Пушкина «В надежде славы и добра…» Тетрадь эту Константин Григорьевич подарил мне вместе с несколькими письмами своего покойного брата, – и я впоследствии отрывал от этой тетрадки маленькие куски и дарил их тем моим знакомым, которые желали иметь у себя автограф знаменитого критика. В 1883 году тетрадь эта поступила в собрание автографов П. Я. Дашкова.

Виссарион Григорьевич Белинский за время свой жизни в Москве – сначала студентом, а затем журналистом, – два раза приезжал в Чембар к брату и замужней сестре и проводил у них по нескольку недель. Так, однажды по рассказу его брата и семейства Шумских он, будучи студентом, провел в Чембаре Святки и не особенно, кажется, скучал за это время. Так как он и ранее, будучи еще в пензенской гимназии, очень любил «наряжаться» на Святки и при этом импровизировать согласно принятой им на себя роли, – то и на этот раз, соединившись в компанию с учителями местного училища и с некоторыми друзьями своего детства, он «нарядился» странником и в таком виде посетил многих своих давних знакомых, из коих его никто не признал; между прочим, он посетил в тот вечер и дом Шумских. При этом все удивлялись интересному рассказу странника-старца о жизни в Москве и о том, как он ехал сюда в Чембар с обозом товара, купленного в Москве для своей лавки одним местным купцом. Только на другой день узнали, что странником был одет доктора сын – студент Белинский…

* * *

В сентябре 1860 года 16-й стрелковый батальон ушел из Чембара на стоянку в Саратовскую губернию, и я распростился с Константином Григорьевичем. За время нашего знакомства я видел у него несколько пачек писем его знаменитого брата и почти все их перечитал. Затем я не был в Чембаре два года, – и когда попал туда проездом осенью 1862 года и посетил Константина Григорьевича, то узнал от него, что все письма его брата, которые только у него оставались, у него выпросил для снятия с них копий князь Енгалычев, чембарский уездный предводитель дворянства, сменивший М. Н. Владыкина, что письма эти князь Енгалычев выпросил «на одну неделю», а между тем прошло уже более года, а он этих писем не возвращает и даже не отвечает на письма Константина Григорьевича.

Я, конечно, ничем не мог помочь бедному Константину Григорьевичу в этом деле и, пробыв в Чембаре несколько дней, уехал в Москву, искренно лишь пожалев о том, что два года тому назад сам не переписал этих писем. Но, к счастью, им не суждено было погибнуть так, например, как погибли, несомненно, письма Лермонтова к Шангирею.

После 1862 года прошло много лет… Я жил в 70-х годах в Москве и занимался литературным трудом. Вдруг читаю однажды в «Русской старине» воззвание М. И. Семевского к лицам, могущим что-либо доставить ему, Михаилу Ивановичу, о критике Белинском или даже указать – где и у кого могут находиться письма этого литератора, к кому-либо им писанные. В том же приглашении покойный редактор «Русской старины» объяснял и причины своей любознательности: что в названном журнале будет напечатан обширный труд о жизни и сочинениях Белинского. Тотчас же по прочтении этого приглашения я написал М. И. Семевскому о судьбе писем покойного Белинского к его брату и указал ему, где и у кого они должны были находиться. По счастью, князь Енгалычев был в то время жив (очень может быть, что он здравствует и поныне) и, получив нарочитое письмо из «Русской старины», тотчас же выслал Михаилу Ивановичу все письма Белинского во всей их неприкосновенности, – и, таким образом, большая часть писем покойного писателя к его брату в Чембар не погибла для истории русской литературы и появилась на свет Божий – в «Русской старине». Куда затем девались подлинники этих писем и где и у кого они в настоящее время находятся – этого я не знаю[25].

Перед отъездом моим в 1862 году из Чембара покойный Константин Григорьевич убедительно просил меня побывать в Москве у вдовы писателя, Марьи Васильевны Белинской, и попросить ее о высылке в Чембар ему, Константину Григорьевичу, полного собрания сочинений его брата, которое тогда уже вышло, изданное в Москве же г-ном Солдатенковым в 12-ти томах.

По приезде в Москву я, как только устроился и получил от попечителя H. В. Исакова разрешение посещать университетские лекции, тотчас же, в первое воскресенье, в конце октября того же 1862 года отправился по данному мне Константином Григорьевичем адресу в Александринский институт[26], находившийся на одной из окраин Москвы; в этом институте супруга покойного писателя, Марья Васильевна Белинская, служила кастеляншей.

Долго меня водили по разным коридорам и комнатам, пока, наконец, привели в маленькую, всего в три комнаты квартирку, занимаемую кастеляншей. Меня встретила дама среднего роста, лет за 40, с худым и очень энергичным лицом, сохранившим следы прежней красивости. Я назвал себя, объяснил цель моего визита и передал ей поклон от ее beau frère’a[27]. Она, по-видимому, была очень довольна этим вниманием к ней со стороны мужниной родни – и стала подробно расспрашивать о семье Константина Григорьевича и о нем самом, изъявляя полную готовность выслать ему сочинение его брата. Во время нашего разговора в комнату (служившую и гостиною и кабинетом) вошла молодая девушка, выше среднего роста, с довольно полным, но бледным лицом, очень красивым и умным, которое отличалось правильностью очертаний и своим строгим профилем, напоминавшим, судя по портретам ее покойного отца.

– Это моя дочь, Ольга Виссарионовна, – проговорила хозяйка, указывая на вошедшую[28].

Затем она подвела меня к висевшей на стене в футляре из стекла гипсовой маске покойного писателя, снятой с него тотчас же после смерти: лицо Белинского поражало своею худобою и тем страдальческим выражением, которое наложили на него, очевидно, предсмертные мучения…

Вскоре я получил от покойной Марьи Васильевны письмо, в котором она извещала меня, что сочинение ее мужа высланы уже в Чембар по назначению, о чем она и просила сообщить Константину Григорьевичу. Затем в следующем году, то есть в 1863, мне довелось посетить Марью Васильевну еще раз по следующему поводу.

Константин Григорьевич написал мне из Чембара письмо, в котором убедительно просил похлопотать в литературном фонде (тогда, кажется, только что основанном) о пособии для него и его семьи. Я, не зная тогда, где этот фонд находится и к кому надо обращаться, послал его письмо к Марье Васильевне, которая и пригласила меня быть у нее по этому делу. При свидании она сообщила, что никогда лично не была знакома с родными мужа и даже никого из них не видела, и что поэтому находит для себя не вполне удобным обращаться в фонд с названным ходатайством…

Спустя несколько дней после свидания с Марьей Васильевной я прочел в одной из петербургских газет чью-то небольшую статейку о Белинском, где, между прочим, было сказано, что покойный критик – уроженец западных губерний и польского происхождения[29]. Я решил опровергнуть эту небылицу: написал маленькую заметку и понес в редакцию «Московских ведомостей», бывших тогда в руках Каткова и Леонтьева. Я застал в редакции какого-то господина в золотых очках, высокого роста, довольно пожилого и гладко выбритого, который, прочтя мою заметку, сказал, что она будет напечатана.

– Я не заметил этого вранья, – сказал мне этот господин, – иначе, я и сам бы опроверг эти выдумки о Белинском, которого я знавал лично, когда он жил и писал в Москве.

Я полюбопытствовал спросить его фамилию, и оказалось, что предо мною был очень известный в то время в Москве литератор-фельетонист Пановский, представлявший из себя довольно крупную величину в тогдашних «Московских ведомостях». Я воспользовался случаем и объяснил мое недоумение по поводу письма ко мне Константина Григорьевича… Пановский был так любезен, что согласился принять все хлопоты на себя. Я сообщил ему адрес несчастного Константина Григорьевича – и мы расстались.

На другой день в «Московских ведомостях» была действительно напечатана моя заметка, а спустя некоторое время я получил от Константина Григорьевича из Чембара письмо, в котором он извещал меня, что ему из Петербурга выслано пособие. Но от кого было, собственно, это пособие и в каком размере – он не пояснял, да меня это не могло особенно и интересовать. В том же своем письме Константин Григорьевич извещал меня, что его старший сын (мелкий чиновник, служивший в Пензе) принял вызов Тобольского губернатора и собирается ехать на службу в Сибирь… Это было последнее письмо, полученное мною от Константина Григорьевича Белинского, – и с тех пор я ничего не знаю ни о самом Чембаре, ни о дальнейшей судьбе родственников покойного писателя В. Г. Белинского.

С.-Петербург.

28 января 1898 года

Поездка к Шамилю в Калугу в 1860 году[30]

(Из записок и воспоминаний)

I

Жизнь в глухом селе Пензенской губернии. – Солдатская школа грамоты. – Вызов в батальонный штаб. – Беседа с адъютантом и представление полковнику Фитингофу. – Назначение в командировку в Калугу. – Село Поимы и его «дурная слава». – Разбои на больших дорогах. – Мои попутчицы

В конце декабря 1859 года я проживал в селе Свищовке, Чембарского уезда Пензенской губернии, где заведовал школою грамоты нижних чинов 2-й роты 16-го стрелкового батальона, в котором состоял тогда офицером. Учеников у меня было около 40 человек, и самому младшему из них было не менее 25 лет. В то время, как известно, не существовало еще всеобщей воинской повинности, и в военную службу могли быть принимаемы «рекруты» даже и 30-летнего возраста. И вот, с такими-то «учениками» я возился уже более трех месяцев, начав их обучение с половины сентября, то есть тотчас же, как только была закончена наша лагерная стоянка под Чембаром.

Ученики у меня были молодцы по части понимания грамоты и, начав с азов, они через три месяца порядочно уже разбирали гражданскую печать, а некоторые приступили даже к писанию палочек и букв. Только несколько человек из малороссов да два татарина приводили меня в совершенное отчаяние своею непонятливостью и выговором… Никаких в то время «систем» у нас, к сожалению, не было; мы лишь знали, что в гвардейских войсках при обучении грамоте нижних чинов была принята система Золотова, но к нам в стрелковые батальоны, в самую глушь Пензенской губернии, эти новшества еще не дошли в то время.

Говоря правду, я порядочно-таки скучал в ту зиму; единственным развлечением служили поездки к окрестным помещикам, у которых и приходилось коротать вечера и праздничные дни. Поэтому легко будет понятна моя радость, когда однажды вестовой из села Полян, где находился наш «ротный двор», доставил мне казенный пакет, в котором заключалось «предписание» командира батальона, полковника Эмилия Карловича Фитингофа следующего содержания: «С получением сего предписываю вам явиться немедленно по делам службы в город Чембар…»

Офицерские сборы были, конечно, недолгие, и на другой же день я был уже в Чембаре, отстоящем от Свищовки всего в 25 верстах. Первым делом, конечно, я отправился к батальонному адъютанту, чтобы узнать, в чем дело и ради чего меня вызвали. Адъютант, поручик H. А. Добрынин, сказал мне:

– Полковник предложит вам поездку в Пензу – отвезти в дивизионный штаб годовой отчет[31]. С этим отчетом должен бы ехать я, но Эмилий Карлович не хочет меня отпустить от себя, а потому и вызвал вас. Предупреждаю вас, что, не зная нашей канцелярской тарабарщины, вы не справитесь с этим делом, – и советую ответить прямо, что командировка в Пензу не по вашим силам… Тогда Эмилий Карлович предложит вам, вероятно, другую – в Калугу, за приемкой огнестрельных снарядов для батальона на будущий год.

Я чрезвычайно был обрадован последним сообщением Добрынина, так как, во-первых, это была еще первая моя командировка на службе, а во-вторых, поездка в Калугу лежала через Тамбов, где жили все мои родные и где у нас был свой дом, а по дороге, в Кирсановском уезде – имение.

На другое утро, облачившись в полную форму, я отправился к полковнику, одному из самых милых, добрых и честных командиров, каких я знал потом в жизни. Когда я вошел в зал, где в уголку стояло наше батальонное знамя, то увидел к крайнему своему удивлению и конфузу следующую картину: у стены, около рояля, прячась за него, стоял командир – совсем «без галстука», как говорится: волосы его были растрепаны, сам он был в ночных туфлях и в коротеньком сером пальто, а против него, на другом конце зала стояли два сына – мальчики 10 и 12 лет – и их бонна; все это было вооружено подушками различной величины, которые в виде навесных бомб и летали по комнате… Сражение было в самом разгаре, так как на меня, стоявшего в дверях, обратили внимание лишь тогда, как одна из подушек, брошенных бонной, была ловко отпарирована полковником и полетела в мою сторону: бонна, заметив меня, вскрикнула «ах!» и убежала из комнаты…

Полковник – худенький, маленького роста, лет 45, всегда веселый, добродушный и жизнерадостный немец, совершенно обрусевший за время своей 25-летней службы на Кавказе, – повернул ко мне смеющееся лицо и положил на рояль подушку, приготовленную было к метанию.

– А, явились уже! Заходите в кабинет, я сейчас приду, – проговорил он и исчез из зала, сопровождаемый веселыми криками и смехом детей.

Через несколько минут он вошел в кабинет (успев исправить свой костюм и шевелюру). Я ему представился…

– Предстоят две командировки, – сказал полковник. – Не хотите ли проехаться в Пензу с годовым отчетом?

Я отвечал так, как был научен Добрыниным и как в действительности и было: что я совершенно несведущ по части канцелярской и хозяйственных отчетов. Полковник подумал несколько секунд и отвечал:

– В таком случае поезжайте в Калугу – за приемом пороха и свинца. Кстати, Шамиля увидите.

Я поблагодарил и сказал, что по дороге увижу, прежде всего, своих родных, живущих в Тамбове.

– И прекрасно! – заключил Эмилий Карлович. – Сегодня получите предписание, подорожную и деньги; а унтер-офицера себе в помощь возьмите такого, которого вы хорошо знаете.

Я поблагодарил еще раз и откланялся. На другой день я обедал у полковника, и этот старый кавказец читал мне совершенно уже серьезно и наставительным тоном целую инструкцию, как я должен был ехать из Калуги в Чембар с военным транспортом пороха и какие должен был принимать предосторожности, чтобы не взлететь, грешным делом, на воздух…

В сумерки того же дня я уже усаживался в почтовые сани-«обшевни», запряженные тройкою лошадей, а рядом со мною, закутанный в казенный тулуп, сел унтер-офицер 1-й роты Савельев, которого я выбрал себе в помощь.

* * *

Первая почтовая станция от Чембара была в 17-ти верстах и называлась Поимы. Это было большое село в несколько тысяч душ, с двумя церквами и расположено было на большом сибирском тракте, идущем с Чембара на Кирсанов. Все село состояло из старообрядцев, крепостных крестьян графа Шереметева, и о жителях этого села была очень худая слава. Даже и в то время, то есть в конце уже 50-х годов, крестьяне села Поимы «пошаливали», как о них говорили: то есть, говоря яснее, занимались при случае грабежами и убийствами, – по крайней мере, те дворы, которые были расположены с обеих сторон большой дороги, проходящей через все село.

Дело в том, что почти все дворы этой главной улицы села были постоялые, проезд же по большому сибирскому тракту был в те времена очень большой: все проезжие купцы и помещики, направлявшиеся из внутренних губерний на Пензу, Казань, Пермь и за Урал должны были проезжать через Поимы; а так как большинство путешественников ездило тогда «на долгих» или «на передаточных», то им, волей-неволей, и приходилось останавливаться в Поимах – или затем, чтобы «кормить» лошадей или же для ночлега. И вот, если неосторожный путник, какой-нибудь «недогадливый купец», проезжающий издалека и никем не предупрежденный о дурной славе Поим, решался, уговариваемый своим ямщиком, заночевать в этом селе, то уже далее ему не суждено было ехать: его ночью же и убивали – преимущественно посредством удушения, чтоб не было крови, а затем убитого таким образом проезжающего относили в овин и в ту же ночь этот овин горел, как бы от неосторожного обращения с огнем во время сушки снопов… И такой уже был в селе порядок: у кого ночью горел овин, к тому на другой день собирались все влиятельные мужики-домохозяева, так называемые мироеды, и погорелец задавал им пир горой. Кости же сгоревшей жертвы прибирались обыкновенно куда-нибудь подальше от села, закапывались в оврагах, в лесах, и все исчезало бесследно, и несчастный становился для своей семьи и в официальных списках своей родины «без вести пропавшим»…

В Поимах квартировала наша 3-я рота, командир которой поручик В. Я. Янович только за несколько недель перед тем женился, и мне еще довелось быть его шафером. Я поэтому прямо остановился у него, а Савельеву приказал ехать на почтовую станцию, переменить лошадей и тотчас же заезжать за мной, чтобы ехать далее. Но едва только мы уселись за самовар, как в квартиру Яновича вошла дама, закутанная по дорожному, и стала убедительно просить меня ехать вместе, так как она и ее спутницы боялись отправляться одни ночью: страшились и людей, то есть ночных нападений и волков… Молодая хозяйка, жена Яновича, пригласила вошедшую раздеться и войти в комнаты, и я узнал, что фамилия дамы Мосолова, что она ехала «по обещанию» в Воронеж, к угоднику Митрофанию[32] так же, как и две другие ее спутницы – помещицы пензенской же губернии; ехали они в зимнем прекрасном возке и как и я на почтовых; приехали в Поимы немного ранее меня и очень обрадовались, узнав от моего унтер-офицера, что я еду с ними по пути. Я охотно согласился ехать с ними вместе, и спустя час мы выехали из Поим и на другой день к обеду добрались до Кирсанова, а на третий день были в Тамбове, где я и остановился на целую неделю – погостить у родных.

Вот какой страх внушали в те времена наши большие дороги проезжающим!..

II

Турнир между Тамбовским губернатором Данзасом и корпусным генералом Липранди. – Ограбленные бриллианты. – Приезд в Тамбов министра М. Н. Муравьева. – Заступничество Липранди за ограбленного. – Увольнение генерала Липранди. – Епископ Макарий и актер Милославский. – Дорога до Калуги. – Встреча Нового года на почтовой станции под Зарайском. – Подводные камни на пути

В Тамбове я застал в самом разгаре страшную войну, которая там велась открыто между Тамбовским губернатором К. К. Данзасом[33], с одной стороны, и командиром 6-го армейского корпуса генералом Липранди – с другой. Война шла на жизнь и на смерть, с переменным счастьем… а началась она, как и всегда водится, из-за пустяков каких-то – из-за права первенства на бале дворянского собрания: сначала поссорились между собою жены, за них вступились мужья – и пошла писать губерния.

Совсем уже в открытую борьбу противники вступили между собою во время приезда в Тамбов по делам служебным бывшего в то время министра государственных имуществ М. Н. Муравьева (впоследствии Виленского генерал-губернатора и графа). Недели за три до приезда Муравьева в Тамбове, в гостинице Пивато был ограблен остановившийся там торговец бриллиантами, какой-то еврей, австрийский подданный, и ограблен, по его показанию, на очень крупную сумму: более чем на 30 тысяч рублей чистыми деньгами и камнями. Ограбление совершилось ночью: во время сна в запертый номер вошли неизвестные грабители, пригрозили ножом проснувшемуся и закричавшему о помощи купцу, закутали ему и обвязали одеялом голову, обобрали все, что было можно, и ушли, заперев номер по-прежнему на ключ, который, очевидно, был заранее изготовлен. На крик несчастного проснулась вся гостиница, сбежались люди, но грабителей и след простыл. Так как весь грабеж был совершен ночью и впотьмах, то потерпевший не мог объяснить приметы преступников и их лица, но он представил прямо в руки полицмейстера, полковника Колобова одну чрезвычайно важную улику – форменную пуговицу с гербом Тамбовской губернии (улей и три пчелы), которая, по-видимому, принадлежала мундиру полицейского офицера. Пуговица эта была найдена на другой день утром в номере ограбленного купца вблизи его постели, и, по его словам и заверениям, могла принадлежать тому именно грабителю, который долго боролся с ним, закутывая и увязывая ему голову.

Поиски и следствие не привели ни к чему: все бриллианты и деньги купца канули как в воду. Между тем, по городу стали распространяться различные слухи и толки – народная молва прямо винила полицию в этом деле, и почему-то было припутано и имя полицмейстера… Местные власти стали, наконец, обвинять ограбленного купца в клевете и распространении ложных слухов, а затем, в одно прекрасное утро, взяли его и заарестовали при полицейской кутузке, может быть именно из боязни, чтобы он не сунулся к министру Муравьеву, которого ждали со дня на день.

Генерал Липранди, бывший уже на ножах с губернатором, отлично, конечно, знал всю эту историю, и вот случилось следующее необычайное происшествие: когда корпусный генерал проезжал по Дворянской улице, где помещалась городская полиция, канцелярия полицмейстера и кутузка, на запятки его кареты быстро вскочил несчастный еврей и подъехал вместе с ним к квартире Муравьева. Тут уже Липранди открыто принял его под свое покровительство: спустя всего несколько минут после того, как он вошел к министру, дежурный чиновник вышел на крыльцо и пригласил так счастливо ускользнувшего из полицейской кутузки еврея к министру же, в его приемный зал… Что там говорилось и делалось – это, конечно, осталось для публики неизвестно; но только купец получил в тот же день свои документы и поспешил, подобру-поздорову, уехать из Тамбова, а полицмейстер и губернатор получили потом из Петербурга по этому делу большие неприятности.

Вскоре, однако, турнир между Данзасом и Липранди был закончен и совершенно неожиданно полною победою губернатора: генерал-лейтенант Липранди был отчислен от командования 6-м корпусом и назначен членом военного совета, а на его место назначался заслуженный артиллерийский генерал Стахович (ходивший с серебряным обручем на голове, рассеченной сабельным ударом).

* * *

В Тамбове в это время были две личности, диаметрально противоположные по своему общественному положению и профессиям, но, тем не менее, пользовавшиеся одинаково шумным успехом среди высшего губернского общества и преимущественно у дам: это были епископ Макарий и актер Милославский. Первый из них был совсем еще молодым человеком, имевшим с небольшим 30 лет, с темными волосами, высокий, стройный, красивый, обладавший замечательною способностью импровизации, которая всего рельефнее проявлялась в его проповедях: он говорил их увлекательно, без всяких тетрадок и без аналоя, с одним лишь архиерейским посохом в правой руке; публика так и рвалась к алтарю и амвону, чтобы не проронить ни одного слова церковного витии; многие приезжали и приходили к обедне лишь ко времени проповеди. Впоследствии преосвященный Макарий был архиепископом в Харькове и Вильне, а затем назначен был на митрополичью кафедру Москвы, где и скончался весною 1882 года.

Знаменитый актер Милославский пожинал, в свою очередь, лавры в тамбовском театре, незадолго до того выстроенном на Дворянской улице. По происхождению Милославский был барон Фридебург, с прекрасным воспитанием и крупным сценическим дарованием. Я видел его в пьесе «Испанский дворянин» в роли Сезара де Базана и хорошо помню его изящную и увлекательную игру и те шумные овации, которыми его приветствовали.

Расстояние от Чембара до Калуги было тысячу слишком верст; мне по правилам полагалось ехать по 50 верст в сутки, а всего три недели, между тем я легко ехал почтовыми лошадьми по 150 верст в день и имел, следовательно, в своем распоряжении целых две недели лишних, поэтому и прогостил в Тамбове и повеселился все первые дни Рождества, а затем уже двинулся в дальнейший путь, останавливаясь лишь для ночлега и обеда.

Приехав под самый Новый год на одну из почтовых станций под Зарайском, я застал там несколько помещичьих семейств, ожидающих лошадей уже целые сутки, так как станция эта была маленькая, а разгон и проезд по случаю Святок большой. И мне тоже, несмотря на то, что я ехал «по казенной надобности», смотритель объявил, что ранее как через двенадцать часов он не может дать лошадей, и, таким образом, я застрял на этой станции, да еще под Новый год.

Но тогда были совсем иные общественные отношения, нравы и времена! Благодаря молодости, живо удавалось сходиться с людьми, да наконец – и это самое главное – все застрявшие на этой станции оказались помещиками – двое калужскими, а остальные местные, рязанские, жившие недалеко от Зарайска. Между ними была семья отставного ротмистра Телегина, возвращавшаяся из Москвы и состоявшая из десяти душ: они ехали в трех возках с горничными и лакеями и забирали по три тройки. Семья Телегиных состояла преимущественно из молодежи: ехал моряк, офицер, старший сын Телегина, и двое статских, младших его братьев, затем мать, тетушка и несколько барышень.

Так как я приехал на станцию уже перед вечером, то, войдя в зал и узнав, что лошадей ранее утра получить невозможно, приказал было Савельеву «расстараться» самовар, а сам начал снимать с себя дорожную шубу. Но в это время ко мне подошел высокого роста седой и очень почтенный на вид господин и заявил мне, что «это никак невозможно, чтобы я сидел за отдельным самоваром, когда он у них уже стоит и кипит на столе»… Это и оказался глава всего путешествующего семейства, довольно богатый помещик Телегин. Я с удовольствием принял его приглашение, и не прошло часа, как уже перезнакомился со всеми, застрявшими на станции, и моряк-офицер рассказывал нам о своих плаваниях в морях далеких стран, а затем барышни стали петь хором народные русские песни, и вечер прошел совершенно незаметно. Когда стрелка станционных часов приблизилась к 12-ти, и часы, собираясь бить, страшно зашипели, вошел человек Телегиных с подносом, стаканами (бокалов не оказалось на станции) и несколькими бутылками шампанского.

– Точно чувствовал я, – говорил г-н Телегин, – не послал вино транспортом, а приказал прямо поставить ящик на возок и привязать, – вот теперь и пригодилось.

Мы все чокались между собою, поздравляли друг друга и желали всего хорошего.

Когда пришла ночь, то решено было разделить всю станцию на две части: в малой комнате лечь дамам, а в большой – мужчинам; а так как в обеих этим комнатах было всего лишь два дивана, то прислуга натащила нам целые вороха сена и устроила постели на полу. Затем смотрителю было объявлено, чтобы никаких новых проезжих во время ночи в наши комнаты не пускал, а приглашал бы их располагаться на своей половине, – за что ему и была обещана приличная мзда.

Наутро мы поднялись рано, но лошади оказывалось еще не были для нас готовы, так как с вечера поднялась небольшая метель, и лошади, возившие проезжающих на соседнюю станцию, только что к утру вернулись и не были еще вполне выкормлены. Решено было напиться чаю и идти в церковь, а когда мы вернулись от обедни, на столе был готов завтрак, а лошадей нам уже запрягали.

Выехали мы все вместе. Меня пригласили сесть в один из возков, – и я потом уже не в силах был отказаться от радушного приглашение господ Телегиных заехать к ним, – и из Зарайска поехал не на Тулу, как бы следовало, а взял в сторону и попал в имение моих радушных попутчиков, у которых и провел конец Святок, едва выбравшись 7-го числа[34] в дальнейшую дорогу, – к великому конфузу и смущению Савельева, который полагал уже, что мы едва ли доберемся до Калуги с этими подводными камнями, повстречавшимися в Тамбове и в Зарайском уезде на нашем пути «по казенной надобности»…

III

Представление полковнику Еропкину. – Знакомство с штабс-капитаном Руновским. – Случайная встреча с братом. – Товарищи офицеры Шаров и Орлов. – Представление Шамилю и его внешность. – Переводчик Грамов. – Неприятный инцидент во время аудиенции

По приезде в Калугу я облекся в полную парадную форму и отправился представиться прежде всего к полковнику Еропкину, «командиру батальона внутренней стражи», изображавшему собою в Калуге и коменданта, и воинского начальника, которые в то время еще не были учреждены. Я имел к Еропкину рекомендательное письмо из Тамбова от его приятеля, дежурного штаб-офицера нашего шестого корпуса, подполковника Корицкого, – и, может быть, благодаря этому обстоятельству, встретил не только любезный, но и радушный прием: полковник познакомил меня с своей семьей и просил «бывать» у него в доме.

Когда я уже уходил от Еропкина, он сказал мне:

– Вы, конечно, знаете, что здесь Шамиль, и по распоряжению военного министра все приезжающие в Калугу офицеры, от прапорщика и до генерала включительно, обязаны являться и представляться ему. Поэтому сейчас же прямо от меня поезжайте и разыщите штабс-капитана А. И. Руновского, состоящего приставом при Шамиле, и он уже назначит вам день и час, когда вы должны будете явиться к этому знаменитому нашему пленнику.

Я так и поступил: разыскал Руновского, отрекомендовался ему и по его желанию оставил ему свой адрес.

– Я вам дам знать особой повесткою накануне, когда именно вы должны будете прибыть в дом, занимаемый Шамилем, – сказал мне на прощание Руновский.

Затем я отправился еще к другому военному начальству, заведовавшему артиллерийским парком и пороховыми складами, находящимися в нескольких верстах от Калуги, с которыми мне предстояло иметь дело.

В тот же день вечером, совершенно случайно в городском клубе я встретил своего двоюродного брата, судебного следователя А. В. Захарьина, приехавшего зачем-то в Калугу из своего Медынского уезда, где он служил. Он записал меня в члены клуба «на месяц», а затем познакомил с несколькими семейными домами в Калуге, в которой он жил и служил ранее чиновником особых поручений у губернатора В. А. Арцимовича (впоследствии сенатора).

В гостинице, в которой я остановился, проживало несколько офицеров от различных частей, командированных в Калугу, как и я же за приемкой огнестрельных снарядов для своих полков и батальонов.

Между ними было несколько человек, приехавших раньше и уже представлявшихся Шамилю. Мы, новички расспрашивали их обо всех подробностях, сопровождавших это удивительное представление пленнику, заклятому врагу России, который вел с нами войну более двадцати лет, и которому правительство к великой чести своей не попомнило зла и отнеслось, вообще, как к «царскому плененному».

В той же гостинице проживали два офицера, приехавшие в Калугу одновременно со мною, – и нам предстоял, следовательно, одновременный прием у Шамиля. Офицеры эти были: подпоручик Владимирского пехотного полка[35] (и 6-й дивизии) Шаров, прибывший из Пензы, где был штаб этого полка и прапорщик Орлов – Тарутинского полка[36], служивший раньше на Кавказе и имевший солдатский Георгиевский крест, полученный им в звании юнкера за взятие какого-то аула. Я называю этих офицеров потому, что с ними вместе мне довелось представляться Шамилю, и упомянутый Георгиевский крест прапорщика Орлова послужил поводом к довольно неприятному случаю.

На второй же день моего свидания с штабс-капитаном Руновским, вечером, вестовой принес мне повестку, приглашающую прибыть на другой день в 11 часов утра в дом Сухотина на Одигитриевской улице для представления Шамилю. Такие повестки получили и два вышеназванные офицера.

На другой день, одевшись в парадную форму, мы в назначенный час были уже на своем месте. Нас встретил А. И. Руновский и переводчик Грамов, одетые тоже в эполетах и черкесках, при оружии. Когда нас ввели в приемную, во втором этаже дома, то там оказалось еще несколько офицеров, приезжих в Калугу. Мы чинно разместились на стульях вокруг низенького дивана приемной, отделанной в европейском вкусе, и стали с нетерпением поглядывать на дверь, в которую должен был войти бывший грозный властитель Кавказа. Разговор между нами велся вполголоса. Руновский и еще какой-то чрезвычайно бледный, высокий и смуглый офицер лет 25-ти, без руки, тихо репетировали, так сказать, с нами роли представления, предупреждая, что Шамиль каждого из нас о чем-нибудь спросит, и мы должны отвечать коротко и ясно, не вдаваясь ни в какое многословие.

Наконец, мы услышали сильный скрип ступенек той небольшой деревянной лестницы, которая была вблизи входа в приемную… Мимо этой лестницы мы только что проходили, и нам было объяснено, что она ведет в верхний этаж дома, где помещается семья Шамиля, то есть его две жены и дети, и что он сам находится в данное время среди своей семьи. Мы поняли, что это спускается Шамиль, и встали с своих мест. Еще несколько секунд – и в дверях показалась высокая атлетическая фигура знаменитого имама Кавказа… На вид это был еще мощный и крепкий старик (Шамилю в то время было 65 лет), но лицо его было болезненное и измученное на этот раз, и он так тяжело дышал, словно только что поднялся по лестнице вверх, а не спустился с нее. Борода у него была большая, окладистая, лопатою и, вероятно, седая, но выкрашена персидскою хиной в темно-красный цвет; зеленые глаза под густыми насупленными бровями смотрели неприветливо и еще не утратили своего прежнего блеска; голова Шамиля была в простой горской папахе, вокруг которой была обмотана чалма из белой и зеленой кисеи; одет он был в нагольном коротеньком тулупе из белых овчинок, и тулуп этот был расстегнут, и под ним виднелся простой темного ситца бешмет; на ногах были мягкие сафьянные сапоги с мягкими же подошвами. Так просто было одеяние великого Шамиля, врага всяческой роскоши и излишеств!..

Шамиль остановился посреди комнаты и сказал нам «селям»… Мы все низко поклонились ему, – и затем штабс-капитан Руновский стал представлять нас, называя чин каждого офицера и фамилию. Шамиль протягивал руку, кивал головою и молча же переходил по очереди к следующему офицеру. Когда вся эта предварительная церемония была окончена, он сделал несколько шагов по направлению к дивану и грузно опустился на него, сказав что-то по-татарски.

– Имам приглашает вас, господа, садиться! – быстро проговорил переводчик Грамов.

Мы тихо опустились на свои стулья, – и только тут я заметил, что вместе с Шамилем в приемную вошли еще несколько татар в богатейших черкесских костюмах, с дорогим оружием за поясом и в высоких папахах. Все они чинно, неслышными шагами прошли к дивану, на котором сел Шамиль, и разместились стоя, вдоль стены, по правую и по левую сторону от своего повелителя. Все эти рослые красавцы мюриды, между которыми, как оказалось после, находились два сына имама и его зять, стояли не только безмолвно, но даже и не шевелясь, подобно статуям, с скрещенными на груди руками и глазами, опущенными долу… Этого требовал восточный этикет и высокое положение Шамиля, как светского владыки и в то же время высшего духовного лица.

Начался разговор, отрывочный, несвязный и малоинтересный. Шамиль, пристально глядя на офицера, предлагал какой-нибудь неважный вопрос, переводчик быстро повторял этот вопрос по-русски и затем передавал ответ по-татарски. Вопросы касались преимущественно самых ординарных вещей: «Где стоит ваш полк?» – «Какими особенностями отличается место стоянки?» – «Через какие города вы ехали?» – и т. п. Если Шамиль видел на офицере какой-нибудь орден с мечами, то спрашивал – за какое дело получен был этот орден? Ответы наши были, по большей части, удачные, так как Руновский предварил нас о характере вопросов.

Когда дошла очередь до меня, то я сказал, что приехал из Чембара, за 1000 верст, и что мне многие товарищи завидовали, что я еду в город, где увижу его, имама… Шамиль, когда Грамов перевел ему мой ответ, слегка качнул головою вперед и как-то странно и грустно улыбнулся…

– А чем отличается Чембар? – спросил он.

Я ответил, что в 12-ти верстах от этого города находится могила Лермонтова, знаменитого поэта, бывшего кавказского офицера.

– Я о нем слышал, он описывал Кавказ, – сказал Шамиль.

Дошла очередь до прапорщика Орлова. Узнав, какого он полка и что он долгое время служил на Кавказе, Шамиль спросил, в каком деле он получил свой георгиевский крест?

Орлов ответил:

– За штурм аула Китури, когда был взят в плен наиб Хаджи-Магомет.

Но едва только переводчик успел передать Шамилю ответ, как этот усталый и флегматичный с виду старик мгновенно выпрямил свой сутуловатый согнутый стан, брови его нахмурились, а глаза блеснули недобрым светом. В то же время шевельнулась и вся его свита, которая до того стояла манекенами. Руновский побледнел и завертелся на своем месте. Мы все поняли, что произошло что-то особенное, неприятное. Вдруг Шамиль быстро проговорил, два раз подряд какую-то фразу, в которой упоминалось имя того же Хаджи-Магомета, оказавшего, как объяснилось после, отчаянное сопротивление (в августе 1858) нашему отряду, которым командовал генерал-лейтенант барон Вревский, раненый в этом деле двумя пулями, от которых вскоре и умер.

– Имам говорит, что Хаджи-Магомет был взят в плен мертвым, – проговорил сконфуженный Грамов.

А между тем Шамиль, все еще хмурый и видимо недовольный, поднялся с своего места; это означало, что наша аудиенция была окончена, и мы стали откланиваться.

Едва только мы спустились в нижний этаж, как Руновский накинулся на сконфуженного Орлова:

– Что вы наделали!? Как можно было говорить Шамилю такие вещи!.. и пр.

Орлов оправдывался, ссылаясь на официальную реляцию о деле под Китури, в которой Хаджи-Магомет был показан «взятым в плен», и что лишь на другой день после битвы было отправлено дополнительное донесение, в котором сообщалось, что пленный наиб «умер от ран»…

В действительности же было так, как говорил Шамиль: то есть Хаджи-Магомет был найден мертвым в башне, в которой он защищался до последнего издыхания, получив множество ран. А для того, чтобы реляция казалась пышнее и победоноснее, в ней начальство немножко прихвастнуло, упомянув о таком трофее, как «пленный» предводитель племени, в расчете, конечно, на более щедрые награды за дело.

Так неловко закончилось наше представление Шамилю. Вскоре мне довелось увидеть этого знаменитого пленника еще несколько раз – один раз на вечере в доме полковника Еропкина, а два раза в зале дворянского собрания на происходивших в то время дворянских выборах.

IV

Вечер у полковника Еропкина с Шамилем. – Мазурка. – Сыновья Шамиля: Гази-Магомет и Магомет-Шефи. – Мюрид Хаджио и Абдуррахим. – Представление Шамилю бывших пленных солдат. – Калужские нищие. – Посещение Шамилем дворянских выборов

Спустя несколько дней после представления Шамилю я был приглашен к полковнику Еропкину на вечер, «к пяти часам». Я был очень удивлен таким ранним часом, но, тем не менее, постарался приехать к этому именно часу. Оказалось, что на вечер должен был приехать и Шамиль; а так как он ложился зимою обыкновенно не позже восьми часов, то всех гостей и пригласили к пяти.

Это был, как я узнал, первый еще выезд Шамиля в частный дом в Калуге, да и вообще в России; в Петербурге пленный имам бывал лишь во дворцах, а собственно «в гости» ни к кому не ездил.

Я застал у гостеприимного хозяина большое общество, преимущественно из военных и их жен. Хотя это был простой «вечер», но дамы были почему-то одеты по-бальному и декольтированы. Было несколько очень красивых дам и девиц.

В шестом часу в комнатах произошло заметное движение: дали знать, что Шамиль подъехал к крыльцу, и хозяева направились в переднюю встречать его. Вскоре действительно в залу вошел Шамиль: он шел тою же тихою и грузною походкой и так же тяжело и прерывисто дышал; но одет он был совсем уже иначе: взамен нагольного полушубка, на нем была темно-кофейного сукна черкеска с патронами на груди (гозыри), на поясе надет был кинжал в ножнах, отделанных, впрочем, не в золото, как, например, у его мюрида Хаджио, а в серебро; на голове тоже была более нарядная чалма. Он проведен был хозяином дома в гостиную и сел на диване. С ним вместе вошли в гостиную два сына, два зятя и несколько мюридов, но никто из них не осмелился сесть в присутствии имама, и все они смиренно стали по правую и по левую сторону дивана, у стены – точь-в-точь так, как стояли в доме Сухотина, когда мы представлялись Шамилю. Руновский и Грамов находились тут же неотлучно – первый в качестве пристава, второй как переводчик. Хозяйка дома, ее старшая дочь и несколько дам находились также в гостиной, куда вскоре был подан чай, фрукты и разные сласти. О чем был разговор в гостиной – этого я не мог знать, так как мы, то есть молодежь обоего пола, находились в большой зале и по окончании чая должны были сейчас же начать танцевать; мне было известно лишь, что Шамиль был очень изумлен присутствием на вечере особ прекрасного пола не только с открытыми лицами, то есть без чадр, но даже с весьма оголенными плечами. Ранее он видел такие откровенные женские костюмы лишь в театрах и полагал, что там, в общественных местах это допустимо еще кое-как, но та же откровенность дамских платьев в частном доме его, видимо, ошеломила.

Он что-то спросил Грамова, и Грамов ему что-то ответил, но, видимо, сконфуженный. Когда Еропкин спросил потом переводчика, в чем дело, то Грамов (молодой светский человек и большой волокита) сказал: «Шамиль хотел знать: не холодно ли дамам?..»

Затем он спросил у Еропкина – есть ли у него меньшие дети, и пожелал их видеть. Когда дети подошли, то он долго ласкал их и не отпускал от себя до тех пор, пока начались танцы.

Танцы начались обычным вальсом. Затем стали танцевать только что вошедшее тогда в моду лансье[37]. Шамиль вышел в залу, сел на стул и глядел на танцующих. Еропкин спросил его о впечатлении, производимом на него танцами, – и он ответил, что удивляется свободному обращению между собою двух полов, что у них этого нельзя; а относительно танцев сказал прямо, что эти танцы ему не нравятся. Хотели было танцевать лезгинку, так как нашелся умеющий офицер, но на беду оказалось, что ни одна из дам не умела танцевать этот национальный кавказский танец, – и тогда решили начать прямо мазурку. Хотя всей музыки был лишь рояль и скрипка, – так как это был собственно не бал, а просто званый вечер, – но едва только раздались по зале увлекательные и торжественные звуки Глинки, как Шамиль оживился, качнул несколько раз в такт головою и насторожился. Когда начался танец, полный грации и пластики, Шамиль пришел в окончательный восторг: он улыбался, взглядывал то на Еропкина, то на Руновского и знаками выражал им свое полное удовольствие от мазурки.

Более часу смотрел Шамиль на танцующих; затем поднялся с своего места и стал прощаться. С ним вместе уехал с вечера один лишь его старший сын Гази-Магомет – угрюмый, неразговорчивый и некрасивый горец, по внешности мало похожий на отца: лишь такой же широкоплечий и высокий и немного сутуловатый; он был по виду лет тридцати пяти, но почему-то без всякой растительности на лице, которое он, по-видимому, брил; лицо у него было длинное, глаза узкие и маленькие и крайне неприятные.

С их отъездом быстро изменился весь характер вечера: все оживилось, развернулось и стало непринужденно веселиться. Дамы тотчас же овладели горцами, из коих двое особенно привлекали на себя их благосклонное внимание: первый был Магомет-Шефи, младший сын Шамиля, имевший в то время всего 18 лет; он ростом был пониже брата и такой же здоровенный и крепкий юноша, но во всем остальном несхожий с братом: чрезвычайно красивый, с чисто женственным лицом, очень разговорчивый и веселый, он старательно учился говорить по-русски в противоположность брату, который наотрез отказался учиться нашему языку.

Второй горец, полюбившийся калужским молодым дамам того времени, был любимец-мюрид Шамиля по имени Хаджио – красавец собой, типичнейший представитель кавказского племени: белоснежное лицо, обрамленное изящною черною небольшою бородою, черные, блестящие глаза и длинные ресницы, строгий профиль, алый рот, жемчужные зубы, маленькая женская рука, средний рост и большая физическая сила; на нем был шелковый бешмет, дорогого сукна черкеска, редкое оружие – шашка и кинжал, – отделанное в золото с чернью; он имел страстное желание не только научиться говорить по-русски, но и танцевать; у него были манеры, полные женственной грации, постоянная улыбка на лице и со всеми приветливость и любезность – поскольку, конечно, это было возможно при его познаниях в русском языке. Таков был мюрид Хаджио. За Шамилем в ссылку он отправился с Кавказа добровольно и был своему великому повелителю самым верным и преданным слугою, другом и в то же время казначеем.

На том же вечере обращал на себя внимание зять Шамиля – Абдуррахим, женатый на второй его дочери Фатимат: он, подобно Хаджио, настолько быстро усвоил понимание русского языка, что мог уже с грехом пополам разговаривать. Все эти успехи он и Хаджио сделали в течение нескольких месяцев своего пребывания в Калуге. На своем же языке, по-черкесски, они свободно разговаривали с теми казанскими татарами, солдатами калужского гарнизона, которые были отряжены к Шамилю для постоянных услуг в доме в качестве дворников, истопников[38], конюхов и проч. Оказывалось, что казанское наречие было очень схоже с адербейджанским, на котором говорили горцы, – и это значительно облегчало положение пленников и их сношение с мужскою прислугою. Интересно еще следующее обстоятельство: по приезде Шамиля в Калугу к нему, как мне рассказывали, явилось пять человек отставных солдат из местных уроженцев, побывавших когда-то в плену у горцев. Когда они явились на двор дома, где проживал Шамиль, то Руновский спросил их, что именно нужно им и с какою целью они желают представиться?

– Мы желаем, ваше благородие, явиться к нашему бывшему хозяину, – ответили солдатики, и их, конечно, допустили, и Шамиль был очень доволен, что бывшие пленники вспомнили о нем, и наделил их серебряными рублями.

Вообще Шамиль не знал счету деньгам – правильнее, цены им, – чем и приводил в величайшее отчаяние своего казначея Хаджио, ведавшего все расходы по дому, где жили знаменитые пленники. Калужские нищие прежде всех проведали об этой стороне характера имама и простаивали иногда по целым дням за углами соседних домов, карауля как самого Шамиля, так и лиц его свиты – сыновей, зятьев и мюридов, – когда они выходили на улицу, чтобы пройтись. Шамиль обыкновенно подавал им те монеты, которые были в данное время в его кармане – были ли то рубли, полтинники или гривенники, – безразлично. Хорошо еще, что золото стало уже исчезать тогда из обращения; бумажек же татары недолюбливали и избегали иметь их.

– Как я могу подать нищему одну или две копейки, – говорил Шамиль, – а вдруг случится, что ему в тот день никто более не подаст?!.. Чем же он будет сыт?..

И только спустя несколько месяцев Руновскому удалось наконец убедить и Шамиля и его ближайших родственников, что они делают довольно сомнительное добро, подавая серебряные мониты калужским нищим.

– Вы помогаете злому делу, помогаете греху, – объяснил Руновский, – на вашу милостыню эти люди напиваются пьяны и потом дерутся и буйствуют и не хотят уже трудиться…

Шамиль был очень опечален, когда увидел, что он вместо желаемого добра творил зло, и с того времени стал подавать милостыню лишь старикам и старухам.

В ту зиму в Калуге не было никакого театра, а между тем из Петербурга шли инструкции о том, чтобы Шамиль не скучал, и чтобы, по возможности, его развлекали. В то время происходили в Калуге дворянские выборы, повторявшиеся обыкновенно через каждые три года. Шамилю предложили посетить эти выборы, и он согласился. Нам, приезжим офицерам, сказали об этом, и мы, надев мундиры, отправились в собрание.

Мы застали Шамиля и всю его свиту уже в зале собрания. Шамиль сидел, поджав по-восточному ноги, на эстраде или на небольшом возвышении от полу, на котором помещался громадный, в натуральную величину портрет государя; по обеим сторонам от него, как и прежде стояли, не шевелясь, его сыновья, зятья и мюриды. Иногда кто-нибудь из присутствующих на баллотировании дворян подходил к нему и при помощи переводчика обменивался несколькими фразами; это позволяли себе исключительно те заслуженные военные, которые уже ранее были где-нибудь ему представлены. Затем Шамиль поднялся с места и, величаво пройдя всю залу, уехал из собрания.

Свита же его осталась и тотчас же разделилась на две половины: Магомет-Шефи и Хаджио направились прямо на хоры, к барыням, а остальные принялись разгуливать по залам и стали курить табак, чего отнюдь не смели делать в присутствии Шамиля, который и сам не курил и им не позволял, находя это «роскошью», с которой суровые воины гор не должны быть знакомы.

V

Клуб в Калуге. – «Гражданин» Оболенский. – Шамиль на вечере дворянства в клубе. – Судьба Шамиля и его сыновей. – Учение мюридизм. – Знакомство Шамиля с губернским предводителем дворянства Щукиным. – Снятие фотографий с черкешенок. – История с бриллиантами жен Шамиля. – Красота Керимат, жены Гази-Магомы

При посредстве брата, который должен был пробыть в Калуге некоторое время по делам службы, я стал бывать в клубе. Там я встретил, между прочим, одну интересную личность – высокого старика с большою белою бородою, скромного, молчаливого, сидевшего по большей части в клубной библиотеке. На мой вопрос, кто это? – мне ответили: «Гражданин Оболенский…»

Это был бывший декабрист, блестящий когда-то гвардейский офицер, князь Оболенский, возвращенный по Манифесту 26 августа 1856 года[39] в Россию и получивший разрешение именоваться «гражданином» Оболенским. Потом, как известно, права всех декабристов были совершенно восстановлены.

Однажды, когда в клубе устроен был какой-то торжественный вечер, даваемый дворянами избранному вновь на трехлетие губернскому предводителю Щукину, и предположены были танцы, Шамиль явился в клуб в сопровождении своей свиты, и по случаю его посещения, я помню, мазурку начали танцевать тотчас же после первого контрданса. Так как музыку оркестров вообще Шамиль почему-то недолюбливал[40], то мазурку танцевали, как и у Еропкина, под звуки рояля, инструмента, очень нравившегося Шамилю. Более часу смотрел имам на танцующие в мазурке пары и, обратясь к Руновскому, сказал:

– Это лучше, чем балет, который я видел в Петербурге: там почти голые танцуют…

Ввиду того обстоятельства, что Шамиль стал изъявлять любовь к музыке, Руновский написал об этом в Петербург, и оттуда прислан был в Калугу в дар Шамилю большой орган, на котором он потом и играл с величайшим удовольствием сам и часто открывал его, стараясь изучить и постигнуть секрет его внутреннего механизма…

Впоследствии, когда, случалось, Шамиль посещал частные дома своих калужских знакомых и, если только видел в зале рояль, то прежде всего спрашивал – умеет ли кто-нибудь на нем играть? – и так как ответ получался всегда утвердительный, то гость просил сыграть ему что-нибудь, и хозяева спешили исполнить его желание. При этом было принято избегать играть марши и все то, что может их напоминать, даже, например, и известный марш из «Фауста» или «Славься» из «Жизни за царя».

Но не все желания Шамиля могли быть исполнимы. Так, например, во время моего пребывание в Калуге, он изъявил Руновскому желание видеть наше богослужение в самом храме и именно архиерейское, торжественное. Начались переговоры: Руновский дал знать в Петербург, поехал к местному архиерею; но ничего из этого не вышло: архиерей, соглашаясь, чтобы Шамиль в храме сидел, выразил непременное условие, чтобы он снял с головы папаху, а имам никак не соглашался подчиниться этому условию в силу обычая мусульман ходить везде с покрытою головою, и дело это не состоялось.

* * *

В заключение о жизни Шамиля и его семейства в Калуге в то время, то есть в начале 1860 года, нахожу интересным сообщить еще несколько сведений, которые мне довелось слышать тогда и узнать после, во второй мой приезд в Калугу спустя год по тому же казенному поручению.

Всего именитых пленных горцев, считая в том числе женщин, проживало в то время в Калуге 22 человека. При Шамиле, как я упоминал, жили два его сына; старший из них, Гази-Магомет, прибыл в Калугу несколько месяцев спустя после отца и на одном из собраний у полковника Еропкина усердно благодарил представителей высшего калужского общества за внимание и ласки к своему престарелому отцу и обещал «заслужить за это вдвойне – и за себя и за отца». И, действительно, «заслужил» – в минувшую турецкую войну 1877 года, когда, состоя на службе в Турции в чине дивизионного генерала, он обложил Баязет и морил голодом, принуждая к сдаче несчастный гарнизон этой маленькой крепостцы, находившийся в конце осады под начальством доблестного капитана Штоквича. Еще во времена владычества его отца на Кавказе его хотели сделать имамом за его выдающиеся военные способности, которые он проявил главным образом во время своего знаменитого по удаче набега на Кахетию в 1854 году, когда горцам удалось разграбить и сжечь богатейшее имение князя Чавчавадзе Цинондалы и захватить в плен семейства как самого генерала Чавчавадзе, так и умершего князя Орбелиани[41].

Кроме сыновей при Шамиле находились и его зятья, из коих я запомнил лишь одного, Абдуррахима, потому что он знал много русских слов, а когда я приехал год спустя, то он и мюрид Хаджио могли уже говорить по-русски целые фразы, а Хаджио стал уже брить голову очень редко, душился, курил табак, а на пальцах носил золотые колечки – сувениры калужских дам, которые сами за ним ухаживали, и не без успеха… Это был единственный горец из всей свиты Шамиля, имевший в Калуге любовные приключения благодаря, прежде всего, конечно, отважности самих дам, бросавшихся прямо на шею Хаджио…

Младший сын Шамиля поступил впоследствии в ряды русской армии, дослужился до чина генерал-майора и здравствует и поныне, проживая в одной из приволжских губерний[42]. Когда в 1865 году ему поручено было съездить на Кавказ и выбрать в татарский эскадрон (конвойный) джигитов, то горцы из Чечни и Дагестана, как только узнали, что сын Шамиля прибыл на Кавказ, съезжались со всех сторон, чтобы только взглянуть на него и убедиться, что он жив и служит русскому царю… Магомет-Шефи остался верным раз принятой им присяге, и ему вследствие этого пришлось, кажется, порвать родственные связи с братом, направившимся по иному пути.

Сам Шамиль, как известно, присутствовал в 1866 году на свадьбе цесаревича Александра Александровича в Петербурге, где и произнес на арабском языке свою знаменитую речь, окончившуюся словами: «Да будет известно всем и каждому, что старый Шамиль на склоне дней своих жалеет о том, что он не может родиться еще раз, дабы посвятить свою жизнь на служение белому царю, благодеяниями которого он теперь пользуется!..»

Известно, что вскоре после этого покойный государь Александр Николаевич отпустил Шамиля, которому было в то время 72 года, «на честное слово» на богомоление в Мекку; что, когда старый имам, остановившись по дороге в Константинополе, ходил по улицам этого города, то турки всех возрастов, состояний и полов падали перед ним в знак величайшего благоговения ниц и лежали распростертые на земле все время, пока проходил мимо их этот замечательный человек – духовный глава мюридизма и воин, провоевавший более 20 лет с тою самою Россией, которая обыкновенно разбивала этих турок наголову.

Здесь, кстати, следует сказать хотя несколько слов о том учении, во главе которого стоял Шамиль и которым он был так силен. Мюридизм не заключал в себе особых богословских догматов, отличающих его от общего магометанского учения; напротив, он открыто проповедовал согласие и единство шиитов и суннитов, чтобы они, в виду общего врага христианства забыли свою взаимную нетерпимость и домашние споры и соединились бы воедино.

* * *

В Калуге было одно высокопоставленное лицо, к которому старый Шамиль был особенно расположен, – это был губернский предводитель дворянства Щукин. Причины особенной симпатии бывшего кавказского владыки к этому почтенному человеку заключались в том, что сын г-на Щукина и старший сын Шамиля, Джемалалдин, воспитывавшийся в России, не только служили в одном уланском полку, но были еще и очень дружны между собою. Вот это обстоятельство, в связи с тою любовью, которую имел Шамиль к своему так безвременно умершему сыну, а равно и с тем уважением, которое внушала к себе самая личность Щукина, и были причиною, что Шамиль стал открыто выражать свое особенное расположение к предводителю калужского дворянства и даже пожелал присутствовать в дворянском собрании еще раз – именно в последний день выборов, когда дворяне должны были избрать губернского предводителя, на каковую должность вновь баллотировался Щукин. Шамиль, как рассказывали, очень волновался и беспокоился за участь своего «кунака», чтобы его не забаллотировали, и был чрезвычайно доволен, когда по подсчету белых шаров Щукин оказался избранным и приветствуем громкими криками одобрение со стороны дворян.

Но эта же приязнь Шамиля к отцу друга и товарища его покойного сына послужила поводом к некоторому огорчению для имама. Все дело вышло из-за фотографии. Семейство Щукина, то есть дамы, познакомившись с дамами семейства Шамиля, подарили им свои фотографические портреты и пожелали, конечно, получить взамен их фотографии. Но это по мусульманскому обычаю оказалось невозможным, так как мужчина не должен видеть лиц жен и дочерей и магометан, исключая самых близких родных – отца, мужа, братьев. А между тем, фотографии «дам» семейства Шамиля желали иметь в Петербурге многие великие княгини, и это дело надо было во что бы ни стало устроить. И вот пристав Шамиля А. И. Руновский, переговариваясь с фотографами, придумал следующий компромисс: снимать взялась жена одного из калужских же фотографов… Шамиль, бывший вообще против снятия и ставивший ранее главным препятствием магометанский закон, должен был, скрепя сердце, согласиться, и, таким образом, были сняты обе жены имама, две его снохи и одна замужняя дочь, жена Абдуррахима.

Но накануне дня, назначенного для снятия фотографии, в семействе великого имама произошла маленькая драматическая сцена, во время которой было пролито немало слез любимою и преданною женой Шамиля – Шуаннат (или Шуаннет), пленною христианкой, обращенной потом в мусульманство. Дело в том, что для фотографии следовало, конечно, одеться понаряднее, и по этой части дамы Шамиля имели все необходимое; но им хотелось иметь на себе во время снятия портретов еще и бриллианты… И вот одна из супруг, Зейдат, имела эти бриллианты, а Шуаннат – нет; то есть бриллианты эти, отобранные горцами от пленных княгинь Чавчавадзе и Орбелиани и доставшиеся женам Шамиля, были впоследствии, во время взятия Гуниба русскими войсками в 1859 году, разграблены самими же приверженцами Шамиля во время всеобщей паники и суматохи в конаке имама. Но хитроумная Зейдат, предвидя неизбежный погром, сумела припрятать принадлежащие ей драгоценности в платье и шальвары, которые в тот роковой день на себя надела, а преданная и любящая Шуаннат была занята лишь судьбою мужа и готовилась разделить с ним его участь, то есть смерть, каковую легко можно было ожидать[43], и не позаботилась о своих сокровищах, которые и исчезли… И вот, теперь, узнав, что Зейдат хочет сниматься в бриллиантах, Шуаннат стала горько плакать, а затем, излила свою печаль не только перед мужем, но при посредстве Хаджио и перед приставом Руновским. Не помню, чем кончилась тогда эта история, но что фотография со всех «дам» семейства имама была снята – это я знаю наверное, и по всей вероятности портреты эти сохраняются в семье господ Щукиных и по настоящее время. Особенною красотою на этих фотографиях выделялась черкешенка Керимат, жена Гази-Магомы, старшего сына Шамиля, которая спустя два года – в мае 1862 года – умерла в Калуге от перемены климата всего 25-ти лет от роду. Она была красоты поразительной, – и суровый муж ее не имел даже при ее жизни других жен, как это дозволял ему закон, его богатство и положение.

VI

Как жилось горцам в Калуге. – Лошади, подаренные государем Шамилю. – Покушение на кражу этих лошадей. – Решение горцев перестрелять воров. – «Кавказ – в Калуге». – Встреча с Шамилем год спустя. – Тоска по родине у горцев. – Любовь Шамиля к детям. – Открытие старых ран у Шамиля. – Мюрид Хаджио цивилизуется

В общем, Шамилю, его семье и свите жилось в Калуге недурно: они получали от щедрот государя более чем достаточное для них содержание; им отведен был один из лучших домов в Калуге, дан многочисленный штат прислуги, они пользовались полнейшею свободой в Калуге, все их самомалейшие желания были немедленно исполняемы, сам Шамиль пользовался полнейшим почетом и всеми внешними знаками уважения, приличествующими лишь коронованным особам, и пр.; в одном лишь стеснены были эти именитые горцы – с них было взято слово, что они не сделают попыток к бегству и, вообще, не перейдут за городскую черту Калуги.

Заботливость императора Александра II о знаменитых пленниках доходила до того, что он требовал иногда к себе подлинные донесения Руновского. Прочитав однажды в этих донесениях, что Шамиль вздыхает о том, что у него нет лошадей, государь тотчас послал ему в подарок четырех прекрасных коней – пару для выезда и пару верховых. С этими лошадьми вышла потом следующая интересная история: калужские конокрады едва их не увели; была уже проломана стена конюшни, выходящая в сад, и лишь простая случайность – лай маленькой собачонки, принадлежавшей истопнику – помешала этой дерзкой краже. Шамиль долго потом не мог переварить в своих понятиях этого казуса, что у него осмеливались увести лошадей, подаренных ему самим государем, и раза два спрашивал Руновского, пойманы ли воры и повешены ли они?.. А когда узнал, наконец, что воров не нашли и что их, если и найдут, то никоим образом не повесят, распорядился учредить ночной караул, и в первую ночь отправился сторожить лошадей его зять, мюрид Абдуррахим, с винтовкой, заряженной пулею, и с решительным намерением перестрелять конокрадов, если они появятся… Едва-едва потом убедили горцев, что у нас это «не полагается»…

Следует еще сказать, что все эти горцы с Шамилем во главе были чрезвычайно признательны и благодарны за оказываемые им милости и внимание. Шамиль, например, будучи еще в Петербурге (по пути в Калугу), просил своего первого пристава, полковника Богословского, передать его признательность публике в следующих выражениях: «Скажите им, что внимание их делает меня вполне счастливым и доставляет такое удовольствие, какого я не испытывал при получении известия об очищении Дарго в 45-м[44] году и какого не доставляли мне даже успехи в 43-м году в Дагестане[45]»… В самой Калуге Шамиль не раз – шутя, конечно, – говорил окружающим его лицам: «Если бы я знал, что мне здесь будет так хорошо, я бы давно сам убежал из Дагестана!..» Когда однажды высокопочтенный «кунак» его, Щукин, спросил его: желал ли бы он вернуться на Кавказ, то Шамиль, вздохнув, ответил: «Зачем?! Теперь Кавказ – в Калуге»…

И действительно: здесь жило, так сказать, все правительство Кавказа – семья Шамиля, то есть он сам, две его жены[46] и его дочери от Шуаннат; затем жили две отдельные семьи его двух сыновей, два его зятя, женатые на его дочерях, мюрид Хаджио – словом, все те, которые ранее держали в своих руках судьбу Кавказа и все его разноплеменное воинственное население.

– Какой я теперь имам! – говорил иногда, вздыхая, этот пленный лев, – и подписывался: «раб Божий Шамиль»; жена же его любимая, Шуаннат, подписывалась так: «жена бедного странника Шамиля»…

* * *

Когда я год спустя, в январе 1861 года, приехал в Калугу во второй раз, семья Шамиля, его родные и свита жили по-прежнему в Калуге, но, судя по рассказам, тоска по родине начинала уже томить этих богатырей кавказских гор: мужчины становились менее общительны и более мрачны, а женщины таяли как воск… Единственным наслаждением горцев как мужчин, так и женщин составляло смотреть иногда по целым часам с высокого берега Оки, на котором расположена Калуга, вдаль, по ту сторону реки, на простор лугов и полей…

Официальные представления Шамилю приезжающих в Калугу офицеров были уже отменены, и я видел имама в этот мой второй приезд всего раз, в доме того же гостеприимного полковника Еропкина, на вечере, который посетил и Шамиль. Об этой моей последней встрече с Шамилем у меня сохранилось в памяти очень немного. Первое, что поразило меня – это была та страшная перемена в лице пленника за год времени: лицо его стало совсем желтым и крайне болезненным, а дыхание было до того прерывисто, что он не мог выговорить подряд десяти слов – ему постоянно приходилось вбирать в себя воздух… Видно, не сладка была для него неволя, хотя и в золотой клетке!..

От того вечера остались в моей памяти еще следующие обстоятельства. Едва только Шамиль вошел в гостиную и сел, как к нему подбежали дети хозяина, и он, улыбаясь, стал ласкать их и посадил к себе на колени. Оказалось, что Шамиль чрезвычайно любил детей и обладал особою способностью привязывать к себе сразу детские сердца. Затем я помню, что когда перешли в столовую, к чаю, то Шамиль, взяв одно яйцо и съев его, сказал, что красные яйца, которые подают на Пасху, гораздо вкуснее… Когда Грамов перевел это, то все улыбнулись, а Шамиль, заметив это, еще раз повторил свое мнение насчет особого вкуса крашеных яиц…

Прослушав несколько пьес, исполненных на фортепиано старшей дочерью хозяина, Шамиль стал прощаться, и мы все, мужчины-гости подошли к нему и стали откланиваться; он почему-то так крепко пожал всем нам руки, что у нас, как говорится, кости трещали, и мы долго потом расправляли пальцы на правых руках… Руновский объяснил эту странность тем обстоятельством, что у Шамиля открылись старые раны, полученные им при взятии русскими войсками известной башни в Гимрах, где был в это время убит первый имам Кавказа, Кази-Мулла[47], и что Шамиль поэтому стал очень нервен и странен…

Один лишь мюрид Хаджио нисколько не изменился за протекший год: он был также весел и беззаботен, объяснялся по-русски уже без переводчика и выучился даже танцевать кадриль, позволяя себе, однако, это удовольствие лишь в отсутствие своего повелителя. Любовные похождение этого красавца мюрида шли crescendo[48], и он имел теперь себе товарища в этих делах – в лице переводчика Грамова, который ему повсюду сопутствовал, разделяя с ним если не плоды побед, то опасности…

VII

В пороховом погребе. – Поставщик подвод. – Инструкция. – Конвой и путь-дорога. – Постоялые дворы. – Метель. – Сближение с крестьянами. – Обозы и извозчики. – Рассказ извозчика на постоялом дворе

Странное и отчасти жуткое чувство испытал я, когда, наконец, получив предписание от начальника порохового парка приступить к приему, спустился в первый раз в пороховой погреб, где справа и слева стояли рядами новенькие бочонки, заключавшие в себе каждый по три пуда пороха. Смотритель склада предупредил меня, чтобы я, если имею при себе спички, оставил их вне погреба и, попросив затем надеть на ноги войлочные калоши, пригласил спуститься вниз. Так как в некоторых бочонках не хватало иногда нескольких фунтов до полного положенного по правилам веса (в 3 пуда), то из запасного бочонка досыпали недостающее количество фунтов, и затем бочонок закупоривался, обертывался рогожей и ставился в сторонку в уголок, для меня, собственно. Пороховая пыль при этом носилась в воздухе над тем местом, где шла работа, освещаемая лишь небольшим оконцем, вделанным вверху погреба, в его земляной крыше. Прием этот занял у меня весь день, который, как зимний был очень короткий. На другой день пришлось вновь ехать за город, в тот же парк за приемкою свинца, листонов, графита, потребного при вставке чашечек в пули, и это тоже заняло весь второй день. Затем начальник парка пригласил меня и нескольких моих товарищей по приему к себе и снабдил нас инструкциями и устными и печатными: как мы должны были ехать и оберегать этот опасный транспорт от всевозможных случайностей – от воровства, от огня и наводнения, от случайностей дождя и пр. Тут же мы увидели у полковника какого-то подрядчика-купца, калужанина, который должен был поставить нам подводы под кладь и условиться с нами о времени нагрузки транспортов и их выступлении в путь, который был не ближний, так, например, мне до Чембара предстояло проехать почти тысячу верст (а во вторую командировку, до Кузнецка Саратовской губернии много более).

В числе главных правил полученной мною инструкции было два: во-первых, никуда и ни под каким предлогом не отлучаться от транспорта; во-вторых, не дозволять извозчикам въезжать на постоялые дворы или даже выпрягать лошадей на улице вблизи этих дворов: мы должны были останавливаться и оставлять наш транспорт под прикрытием часовых не ближе ста сажен от околицы. Для караула и сопровождения транспорта в мое распоряжение назначались особые воинские команды из девяти рядовых при унтер-офицере, которые я должен был сменять в каждом губернском городе по пути следования транспорта, то есть приняв команду в Калуге, должен был переменять ее в Туле, Рязани, Тамбове и Пензе. Днем конвойные должны были наблюдать за общим порядком следования транспорта, требовать, чтобы встречные сворачивали с дороги, чтобы никто не курил вблизи пороховых бочонков, не присаживался бы на подводы и пр., а ночью у транспорта должны были стоять часовые по три человека, сменяемые обыкновенно через каждые два часа. На переднем возу транспорта развевался красный флаг, обозначавший, что наш «обоз» – казенный и опасный. Число верст в день нам полагалось делать по усмотрению, глядя по удобствам пути и по погоде.

По счастью, у меня был хороший помощник в лице унтер-офицера Савельева, взятого мною из Чембара, из нашего стрелкового батальона: он деятельно следил за соблюдением данной мне инструкции и за правильностью караула при транспорте; сам же я ехал обыкновенно позади транспорта, в простых крестьянских санях, на которых сверху была прилажена так называемая «кибитка» для защиты от ветра и снега, обитая рогожами. Вот в такой-то кибитке, запряженной парою лошадей, принадлежавших подводчикам, я должен был проехать шагом по большим и проселочным дорогам тысячу верст, останавливаясь уже не на почтовых станциях, как это было по дороге в Калугу, а на постоялых дворах, содержимых ловкими и более или менее зажиточными «дворниками» из крестьян. При этом очень часто случалось, что по неимению чистой половины, которая оказывалась холодною, мне доводилось помещаться в одной общей избе с извозчиками, сопровождавшими как мой транспорт, так равно и другие обозы, заезжавшие на этот двор кормить лошадей днем или ночевать. Эта дорога, длившаяся три недели, была хорошею для меня школой: я столько наслушался интересного на постоялых дворах и так близко увидел нашего несчастного крестьянина, что уже во всю дальнейшую мою службу и жизнь стал относиться к мужику иначе, с тою любовью и уважением, которых заслуживал этот вечный труженик, этот великий страстотерпец русской земли!.. Не следует забывать, что мое странствие происходило в начале 1860 года, когда было в полной силе крепостное право, и когда крестьяне, приниженные и разоренные, ждали со дня на день отмены этого ужасного права, о чем ходили уже усиленные толки по всей Руси, не исключая самых глухих деревень и хуторов.

Крестьяне и ямщики на постоялых дворах нисколько не стеснялись моим присутствием, так как я в их глазах не был «барином», а был лишь «старшим» в военной команде, сопровождавшей казенный транспорт; наконец и мои очень юные годы заставляли крестьян смотреть на меня лишь как на офицера, не более. Редко-редко когда, бывало, спросит меня кто-нибудь из проезжающих извозчиков:

– А ты из каких будешь, ваше благородие? Из господ аль из кантонистов?..

Я тогда по своей юности даже и не подозревал, какая великая сокровищница народного богатства раскрывалась предо мною в виде слышанных на каждой остановке, на каждом ночлеге на постоялом дворе рассказов, легенд, преданий, кротких жалоб. Кое-что только, да и то случайно, второпях записывалось мною и сохранялось в памяти. Главную роль во всех этих рассказах играли ужасы крепостного права, так как в проезжаемых нами губерниях большинство крестьян были помещичьи. Меня это путешествие вообще так сильно очаровало и раскрыло предо мною такой чудный и дотоле неведомый мне мир, что я год спустя, когда уже наш батальон перешел из Чембара Пензенской губернии в Кузнецк – Саратовской, то есть дальше от Калуги за 300 верст, и предстояло вновь командировать офицера за приемкою огнестрельных снарядов, сам уже напросился в эту командировку еще раз и получил ее.

Чтобы ознакомить читателя хотя немножко с теми бытовыми картинами и рассказами, которые тогда мне довелось видеть и слышать, я позволю себе привести здесь один небольшой рассказ извозчика, слышанный мною в одной из глухих деревень под Ряжском, где нас захватила метель, и нам довелось простоять более суток.

Пусть читатель представит себе обыкновенный постоялый двор, то есть большое и длинное, фасадом на проезжую улицу, деревянное строение, разделенное на три части. Одну часть занимает большая изба для проезжих извозчиков, тут же живет и сам хозяин постоялого двора и его семья. Посередине строения имеются сени, куда входят и с улицы, и со двора. Третью часть постройки составляет чистая половина: там полы и лавки тщательно выскоблены и белы как воск, в переднем углу висит лампада и имеется множество образов в киотах и без них; по стенам наклеены лубочные картинки, изображающие или священные темы или батальные; у дверей в углу имеется хозяйская кровать с массою подушек и одеялом из разноцветных ситцевых лоскутиков. Тут же стоят хозяйские сундуки с их добром, то есть с одеждою. Но вся беда в том, что эта «половина» часто бывала холодная: она не топилась иногда из экономии, а иногда по той простой причине, что в ней не было печки, постоянно же она открыта для проезжих «господ» и купцов только летом, когда в ней и прохладнее, и нет мух и блох, а когда на дворе стоят большие морозы или вдруг наступает неожиданная метель, все проезжие без различия состояний и полов останавливаются охотнее «на черной», теплой половине и рады-рады, если им удастся разместиться без особенной тесноты.

За столом, вокруг миски щей, сидит несколько человек извозчиков и едят почти молча, лишь изредка перекидываясь короткими необходимыми фразами вроде: «Плесни-ка, хозяйка, еще щей-то маленько!» или: «Отрежьте-ка ломтик хлебца!» и т. п. Убирают пустую миску со стола и ставят новую с кашей. Покончив и с нею, извозчики чинно встают из-за стола, крестятся в передний угол и затем усаживаются по избе где попало пока подадут самовар, и в это время начинают разговоры, которые получают особенную последовательность и интерес, когда ожидаемый самовар, шумящий и кипящий появляется на столе, хозяйка заваривает чай, и извозчики мало-помалу, по одному вновь подсаживаются к столу, за которым и пьют чай до седьмого пота, как говорится. За чаем «не грех» разговаривать: это не то, что «за хлебом-солью».

Вот за таким-то столом, за чаем, в страшнейшую зимнюю метель-вьюгу, под Ряжском, шла беседа у извозчиков.

– Метель – что! Это не велика беда, – говорил старик-извозчик, – лишний денек простоишь где-нибудь на постоялом дворе, да и все тут; а вот как распутица застигнет тебя в дороге с возами, ну, тогда уж ложись – помирай! Со мной это однова случилось, под самой под Калугой.

– На своих лошадях ехал, аль на хозяйских? – спросили старика.

– На своих, тройка была на трех возах.

– Ну и что же – застрял?

– Ох, и таперь вспомнишь, так тяжко станет! – стал рассказывать старик-извозчик. – Годов двадцать тому делу будет. Ехал я с рыбой из Саратова в Калугу, у купца у одного навалил. Уж за Ряжском таять начало, пошла капель, оттепель… Думаю, авось Господь донесет!.. Ан нет: только перевалил за Тулу, пошли дожди, туманы, а в иной день солнце жгет, словно весной. Все думаю: авось Господь!.. Потому, больно уж кони у меня были хорошие, надежные, сроду кнута не видывали. Оставалось всего-то верст семьдесят доехать, не с большим, да не привел Бог!.. Въехал я в сумерки в зажору[49] – бился, бился до темной ночи, полны сани снегу да воды набрал, а на самом нитки сухой не осталось. Темь кругом, ни души, ни голоса… а к ночи-то мороз ударил: обледенел я весь, одёжа колоколом, руки согнуть нельзя… И лошади обмерзли, а были тоже потные допрежь-то. Ну, кое-как выбрался я из зажоры, погнал было рысью, думал разогреть их маленько, нет, не бегут, брат! надорвались уж, из сил повыбились. Вижу, дрянь дело – испортил лошадей!.. Приехал я в село, на постоялый двор, уж петухи поют… Выпряг, дал сена – и не тронули; полегли все наземь, головы повесили… Вбежал я в избу, обогрелся маленько, обсушился, взял фонарь да опять к лошадям; гляжу: одна лошадь – рыжая кобыла у меня была, доморощенная, больше ста рублев стоила – лежит на боку и стонет, братцы мои, ровно человек!.. Простоял я над ней с фонарем всю ночь, а на рассвете она и извелась…

И прошибла меня, братцы мои, слеза. Сижу над ней и как река разливаюсь – плачу… А через день и остальные две лошади пропали. Рыба стала гнить, портиться. Становой узнал, велел, которая посвежее к нему, а остальную в овраг вывалил. Захворал я… И напала на меня вошь… И такая-то, братцы мои, сильная вошь напала, что точила меня, ровно червь, а потом горячка приключилась, беспамятье… Опомнился я в городской больнице на самый Христов день. А на Фоминой неделе выпустили меня, и я пошел пешком за тыщу верст, питаясь Христовым именем под окнами… Домой не пошел, а прямо в Саратов, к купцу. Упал ему в ноги: «Так и так», – говорю!.. Ничего, помиловал: «Божья воля!» – говорит… Потом пошел уже домой. Поехал из дому-то на трех лошадях, а иду пеший – разор с собой в дом несу!.. И стыдно и боязно, а еще батюшка был жив, старенький старичок, а грозён был покойник!.. Ну и бурмистр тоже был – строгий немец, безжалостный!.. Хоша мы и на оброке были, а все же вмешивался он во всякую нашу домашность. И стал тут подущать меня нечистый руки на себя наложить. Пришел я накануне самой Троицы в лес, забился в чащу, да и стал высматривать дерево, какое покрепче… а на дворе примеркать уж начало. Вот я и думаю: помолюсь, мол, Богу в последний раз, чтоб детей малых не оставил. Стал молиться, а рядом и запой птичка; я молюсь, плачу, а она все шибче, да лучше поет… Кончил я молитву и стал ее слушать. И так-то она, братцы, сладко и умильно пела, что перевернулась во мне вся душа!.. И подумалось мне в те поры, что это не простая птица поет, с роду не слыхивал, чтобы так птица пела!.. Хотел посмотреть на нее, да нет, за листьями не видно было. Сел я на траву, слушаю ее… Вдруг вижу, что-то двигается в кустьях, идет в мою сторону; я притулился за дерево, не дышу… Маленько погодя глянул, а предо мной стоит моя девчоночка, годов десять ей тогда было: «Тятька, – говорит, – что ты тут делаешь?» – а сама так и кинулась ко мне на шею, обняла ручонками и замерла…

«Как ты, – спрашиваю, – сюда попала?» – «Нас, – говорит, – батюшка-поп послал за цветами к завтрему церковь убирать. А я брала цветы, да услыхала – птичка хорошо поет, – и пошла сюда ее послушать. Пойдем, – говорит, – тятька, домой! Мы все об тебе стосковались, а мамка-то кажный день плачет…» «Ну, – говорю, – пойдем, дочка милая, пойдем!» Перекрестился, да и пошел за ней… Пришел, рассказал все, как было. Погоревали, помолились Богу, – да и стали жить да работать по-прежнему. Годика через два-три опять справились, – и опять в извоз пошел. Таперь вот с работником уж езжу, на пяти лошадях. Господь Бог испытует, но до конца не прогневается на нас.

VIII

Русский «авось». – Взаимный кредит у крестьян. – Кража пороха и свинца. – Столкновение конвойных с свадебным поездом. – Тридцатиградусный мороз. – Шинкарство на постоялых дворах. – Замерзший солдат. – Проезжая барыня. – Эпизод из крепостного права. – Возвращение в Чембар

С своими спутниками, то есть с крестьянами-извозчиками, я на первое время не ладил: они непременно хотели, чтобы я дозволил им въезжать на постоялые дворы со всеми подводами – и с свинцом и с порохом, – стараясь убедить меня обычным русским «авось»; а я разрешил им, и то вне правил, на свой страх заезжать на дворы лишь с возами с свинцом, который в случае пожара не мог причинить ничего, кроме убытков; между тем как взрыв порохового транспорта мог причинить бедствия не только мне, военной команде и извозчикам, но, пожалуй, и всей деревне, где бы он случился. Долго ворчали на меня извозчики и упрашивали разрешить им это отступление от инструкции, но я настоял на своем – и порох оставлял за околицами сел и деревень, где приходилось останавливаться днем или ночевать.

Следует отметить еще следующее интересное явление в бытовом отношении. Я заметил как-то, что при расчетах с содержателями постоялых дворов мои извозчики платят что-то уже чересчур много, – и полюбопытствовал узнать причину. Оказалось вот что: извозчики, расплачиваясь «за постоялое», погашали в то же время и старый долг, который они сделали, едучи в Калугу. Порядок существовал такой: все мои извозчики, оказавшиеся из Саратовской губернии, возили в Калугу рыбу с Волги; при навалке товара купец, хозяин рыбы, дал им лишь задатки – «по три рубля на дугу»; остальные деньги, то есть полный расчет они получали уже в Калуге от того купца, которому свалили товар; и вот поэтому, едучи с рыбой, они ели, пили, забирали сено и овес в долг, до расплаты на обратном пути. И содержатели дворов им верили, хотя некоторые из извозчиков заезжали к ним в первый раз в жизни; и извозчики с своей стороны вполне теперь оправдывали это доверие, – так что происходили иногда следующие сцены. Выезжаем мы, например, после кормежки из какого-нибудь села, – и только что отъедем верст пять-шесть и въедем в новое село или деревню, как вдруг транспорт останавливается, и все извозчики вбегают в какой-нибудь постоялый двор, расположенный на пути. Я недоумеваю и посылаю унтер-офицера узнать, в чем дело. Посланный возвращается и объясняет:

– Расплачиваются, ваше благородие, за старое «постоялое».

– Чего же они не заезжали сюда кормить?

– Лошади у них заморились: дорога тяжела была очень.

Минут десять спустя мужички выходят с постоялого двора, прячут за пазухи свои кошели с деньгами, извиняются предо мной, что «задержали» – и мы трогаемся вновь в путь, стараясь уже во что бы то ни стало дотащиться на ночлег до того именно постоялого двора, где эти самые извозчики кормили лошадей, едучи в Калугу. Так распространен был в те времена взаимный кредит на Руси между крестьянами, даже незнакомыми друг другу!

За это трехнедельное путешествие шагом на расстояние тысячи верст с транспортом нашим происходило несколько эпизодов, которые, по счастью, окончились без всяких особых неприятностей.

Первый такой эпизод произошел в Козлове Тамбовской губернии. Был прекрасный зимний солнечный день, и я воспользовался этим случаем, чтобы проверить целость транспорта. При осмотре бочонков оказалось, что в одном из них пробуравлено было отверстие, через которое и похищено было около полпуда пороха; но кем, где и при каком конвое – этого не удалось выяснить. Точно так же не оказалось налицо и одного куска свинцу в пять пудов… Это уже приходилось поплатиться лично мне за свою неопытность, так как я должен бы был проверять целость транспорта при каждой новой перемене конвойной команды – именно в Туле и Рязани, – чего я не делал, надеясь тоже на русское авось, а главным образом потому, что при смене команды в этих городах приходилось иметь и без того немало хлопот и езды по городу, по начальству – чтобы сдать старый конвой и получить новый, – и поневоле пришлось бы задерживать остановку транспорта еще на несколько часов лишних и причинять извозчикам лишние расходы на кормление лошадей.

* * *

Затем под Тамбовом произошло целых два приключения: первое – в селе, называемом Лысые Горы. Совсем уже вечерело и был сильный мороз – градусов 25 с лишком. Только что перед этим одна из лошадей в транспорте захромала, и извозчик, ее хозяин, попросил у меня позволение положить на дно моей кибитки несколько свинчаток (каждая была в форме рыбы, весом около 5 пудов). Это обстоятельство, надо полагать, посодействовало тому, что мои ноги вследствие такого холодного соседства совсем остыли, и я решился заехать на первый постоялый двор обогреться. Извозчики и конвой тоже решили сделать маленький привал – минут на 15–20. Затем они тронулись в путь и поехали по большой дороге, которая вела вдоль всего села. Прошло не более десяти минут, пока я бегал по избе постоялого двора и отогревал свои ноги, как вдруг вбегает с улицы унтер-офицер Савельев и объявляет, что мужики бьют наш конвой… Я как был раздет, в одном военном пальто с погонами, так и выскочил на улицу и бросился бежать вдоль села к церкви, у которой я видел собралась огромная толпа народа и слышался страшный шум… Когда я добежал до этой толпы, то увидел, что мужики держат под уздцы переднюю лошадь транспорта и сворачивают ее в сторону, а мои извозчики и солдаты противятся этому, Вижу – лица у нападающих мужичков красные, пьяные. Но как только я подошел к толпе вблизь, и мужики увидали мои офицерские погоны, то сейчас же расступились и, по обыкновению, в несколько голосов, разом стали мне объяснять причину ссоры… Оказалась такая история: по селу ехала свадьба, как водится, с песнями и с пьяными поезжанами, из которых у многих были во рту трубки. Передний конвойный кричит им:

– Сворачивай в бок! Бросьте трубки!.. Мы с порохом едем.

Мужики не сворачивают, трубок не бросают и едут прямо на транспорт. Все пьяные… Конвойный унтер-офицер побежал вперед, начал вырывать у мужиков трубки из зубов и кидать их в снег. Курильщики стали не давать трубки и подталкивать унтер-офицера. Вот тогда мой унтер-офицер Савельев и побежал за мной.

Сообразив, в чем дело, и видя перед собой толпу пьяных, я стал их уговаривать и успокаивать. Но им вообразилось с пьяных глаз что мы едем «порожнем» и что флаг наш – «простой красный лоскут», и они поэтому настоятельно требовали вознаграждение за вырванные у них трубки.

– Возы у тебя, ваше благородие, порожние, ничего в них нет! – кричал какой-то здоровенный мужчина без шапки, в разорванном и расстегнутом полушубке, с красными, словно кровью налившимися глазами.

– Если порожние, то возьми за задок сани и подними! – говорю ему.

Тот ухватил сани – и ни с места! – потому что в них лежало 30 пудов свинца, завернутого в рогоже. Снаружи с первого взгляда казалось действительно, что сани пустые. Все засмеялись…

В это время к нам подбежал сотский с бляхой на груди, – и мы уже вдвоем, изображая из себя «начальство», уговорили пьяных поезжан оставить нас в покое. Тут я немного простудился на морозе и едва-едва согрелся потом.

A под самым Тамбовом, на другой день утром, мороз достиг 30опри резком восточном ветре, дувшем нам прямо в лицо, – и более половины людей в нашем транспорте поморозили себе носы, щеки и даже отчасти пальцы на руках. Сидеть в санях не было уже никакой возможности, так как ноги совсем стыли и деревенели, – и я поневоле должен был идти пешком вслед за своею кибиткой против ветра…

– Три скорей щёки, ваше благородие, отморозишь! – крикнул мне один из извозчиков, старик Платон.

– Да у меня руки закоченели, не могу, – ответил я.

Тогда Платон взял в пригоршню снегу, потом мою руку, живо оттер ее и согрел снегом; затем взял другую мою руку и проделал с нею ту же самую манипуляцию; а я уже, как только получил возможность владеть и шевелить пальцами, принялся оттирать себе щеки. Но это, однако, помогло делу лишь отчасти: щеки мои были все-таки уже отморожены немного, – так что в Тамбове пришлось прибегнуть к помощи гусиного сала и пластыря, и я долго потом ходил с следами Дедушки Мороза на щеках.

* * *

В то время продажа водки была в руках казны, которая сдавала право продажи откупщикам, извлекавшим отсюда громадные выгоды. На каждом кабаке красовался государственный герб – двуглавый орел; были особые сидельцы – или целовальники, как прозвал их народ, – ревизоры, подвальные, и пр.; но все это не мешало существованию корчемства, то есть тайной продажи водки, в особенности в глухих деревнях, где откупщики не находили почему-либо удобным или выгодным открывать форменный кабак, свой. И вот мне во время пути невольно довелось наблюдать это шинкарство. Приезжает, бывало, наш обоз в какую-нибудь небольшую деревню, где надо было остановиться и покормить лошадей; на дворе страшный мороз; заезжаем на постоялый двор, и первым делом мои извозчики и конвойные, как только входят в избу, спрашивают:

– А что, хозяин, горячая вода есть?

– Есть, есть, милости просим! – отвечает дворник[50] и приглашает раздевающихся гостей садиться поскорее к столу, на котором тотчас же и появляются чайные чашки и чайник с «горячею водой», то есть с водкой… И естественная вещь, что такое шинкарство оправдывалось необходимостью: так как в деревне этой совсем не было кабака, то извозчику пришлось бы везти с собой запас водки, которую довелось бы покупать ради соблюдения закона в каком-нибудь кабаке, лежавшем по дороге. Между тем это «шинкарство» считалось преступлением и преследовалось так же строго, как и контрабанда. Но в последнем случае нарушались интересы казны, а в преследовании шинкарства власти усердствовали в защиту и выгоду откупщиков и кабатчиков и в притеснение простого народа, которому запрещалось даже варить к своим престольным праздникам русскую традиционную брагу.

Я заговорил здесь о шинках потому, что однажды под самым почти Кирсановом, на постоялом дворе, куда заехал наш обоз (за исключением, конечно, возов с порохом), у нас совсем было замерз конвойный солдатик:

его, почти уже закоченелого, внесли на постоялый двор, разрезали ножом замерзшие сапоги на его одеревеневших ногах, раздели и оттерли спиртом, добытым от хозяина постоялого двора под видом «горячей воды» в чайнике… Не случись тут тайной продажи водки, солдата нам едва ли удалось бы спасти.

Последнее происшествие, случившееся с нами в пути, было не лишено некоторого интереса и имело бытовой отчасти характер. Случилось это в деревне Гавриловке, когда транспорт наш приближался уже к Чембарскому уезду. На постоялом дворе, куда мы заехали, кормили уже лошадей другие извозчики, встречные, ехавшие из Саратова с рыбой. Когда я разделся, то есть снял с себя дорожный тулуп, и ямщики увидели на мне офицерское пальто, то приступили тотчас же к расспросам о воле: где, дескать, она застряла?.. ждут, ждут ее мужики, а она все не объявлена еще… Я стал рассказывать, что знал, что воля-де непременно будет и очень скоро, и пр. В это время к постоялому двору подъехал большой барский возок, запряженный тройкою лошадей, и из него вышла старуха-барыня с двумя горничными, у которых на руках были точно грудные дети, завернутые в одеяла. Все это вошло в избу и стало отогреваться. Постоялый двор принадлежал старообрядцу, и хозяин нас предупредил самым вежливым образом, чтобы мы не курили табаку в избе. И только что барыня разделась, как достала и закурила папироску. А горничные, развернув одеяльца, выпустили на пол двух собачонок – мопса и болонку… Хозяйка запротестовала и побежала за мужем, который в это время был на дворе и отпускал овес моим извозчикам. Хозяин пришел и начал просить барыню, чтобы она, во-первых, не курила, а затем чтобы приказала своих собак выгнать на двор[51]. Барыня обиделась и стала браниться и грозить, а один из извозчиков, выпивший, может быть, лишнее, схватил болонку на руки и, обращаясь к барыне, сказал:

– Важный хвост у этой собачонки! На метелку бы хорош – отрубить его…

В одно мгновение барыня вырвала свою любимицу из рук врага и дала ему звонкую пощечину. Мужичок опешил и мог лишь проговорить:

– Ишь ты, какая сердитая!..

Барыня живо начала одеваться и по требованию хозяина вышла из избы на двор в свой возок, забрав с собой и горничных, и собачонок и поклявшись хозяину двора, что она пожалуется губернатору и что двор этот «закроют». Меня эта барыня опросила и записала, предупредив, что выставит свидетелем. К счастью, инцидент этот не имел никаких последствий: не потревожили ни хозяина как обвиняемого, ни меня как свидетеля. И когда я год спустя ехал еще раз по этой дороге с новым транспортом пороха, уже в конце февраля 1861 года, и остановился в Гавриловке ночевать у того же хозяина, то он, вспоминая об этом происшествии, сказал мне:

– Я не боялся тогда, что она пожалуется губернатору, потому что губернатор в такой пустяк не ввяжется, а вот пожалуйся она, не дай Бог, нашему барину, – дело бы было плохо!.. Теперь вот – слава тебе, Господи! ослобонили нас, дай Бог царю доброго здоровья! Теперь не страшно… А в те поры, что проделывал с нами наш барин – не дай Господи!.. Говорить кому-нибудь о его делах, и то боялись!..

Затем хозяин рассказал мне следующее:

– У меня вот родная сестра была, первая красавица во всей деревне, а пропала ни за што! И Бог весть, где она теперь живет: далеко где-то; у нехристей в Персии, сказывали.

– Как же она туда попала? – полюбопытствовал я.

– А вот как. Годов пятнадцать тому назад поехал наш барин с барыней на ярмарку в Нижний; я за кучера был, сестра моя за горничную. В Нижнем сестра и прогневи чем-то барыню; та пожаловалась мужу, а он и допреж того сердит на сестру – не поддавалась она ему… Позвал он одного знакомого купца персиянина – страшенный такой, черный, рябой: одно слово, азият! – потолковал с ним, да и в суд. Там и составили бумагу – купчую, значит, на имя какого-то приказного в Нижнем же, а денька через два приехал этот самый персиянин к нам, взял сестру и увез с собой на пароходе сначала в Астрахань, а потом к себе. Только мы ее и видели!.. Приехали с ярмарки, сказали матушке покойнице – грохнулась она об земь и стала без памяти… Прохворала потом деньков десяток в горячке, да и померла. И перед смертью-то все металась, сердешная, по постели, дочку к себе звала, да ровно отымала ее от кого!.. – А потом, помолчав немного, добавил: – Опосля того барин опасался, видно, держать меня при себе в кучерах – отпустил на оброк, и я вот снял этот двор…

* * *

Наконец, мой транспорт достиг благополучно до города Чембара, и на другой день инструктор нашего стрелкового батальона приступил к приему от меня страшного казенного «товара»… Когда последний бочонок с порохом был поставлен на весы и убран в местный пороховой погреб, я в первый раз по истечении трех недель проспал всю ночь крепким и беззаботным сном.

Виновники Польского восстания 1863 года[52]

(по польским источникам)

История Польши с самого начала ее может быть определена словами: постепенный упадок. Цивилизация ее в Средние века была не что иное, как восточная роскошь; литература ее – только контрфакция латинизма, а республика – лексикон, заимствованный из древнего быта, или оперная декорация; ее набожность – крайнее ханжество. У нее не было ничего истинного; ничего не было определенного у этих чувственных людей, преданных наступлению всех страстей. Кого поляки должны обвинять в своих несчастьях? – Самих себя и только самих себя…

Прудон

После раздела 1772 года политическая деятельность и жизнь всех выдающихся лучших людей Польши была направлена к восстановлению утраченной государственной самостоятельности. В последние годы владычества императора Наполеона I надежды эти сильно оживились, но не осуществились. Восстание 1831 года было новою попыткою в том же роде: получить самостоятельное государственное устройство – «крулевство». Восстание 1863 года было последним порывом поляков добиться осуществления своей заветной мечты. Главная ошибка польских патриотов заключалась в данном случае лишь в том, что они не желали уразуметь великого исторического закона, в силу коего, по образному выражению нашего великого поэта, все «славянские ручьи» должны были «слиться в русском море»… Пылкая, несчастная нация не желала этого понять и, легко доступная иллюзиям и обману, позволила вовлечь себя еще раз в политику приключений и поплатилась за это легковерие целыми потоками своей горячей крови и страшным разорением своей прекрасной страны.

Но кто же главные виновники этих не битв, а боен 1863 года? Почем до сих пор несчастный польский народ нес на себе одном, en masse[53], всю тяжкую ответственность за свою мнимую вину? Почему виновники сумели так долго выгораживать себя и перед судом истории и перед лицом той многострадальной нации, которая, «в испуге не поняв несчастья своего», отвернулась от своих русских единоплеменных друзей и стародавних соседей и бросилась в продажные объятья и предательские ласки политических интриганов?..

Все это произошло потому, что истинные виновники смуты 1863 года сумели тщательно замести свой след и ушли за кулисы, предоставив погубленные ими массы людей самим себе и их злой судьбе; произошло потому, что еще не наступил суд истории, а увлекающаяся нация долго и старательно скрывала подробные деяния своих иноземных смутьянов, не желая при том по чувству ложного стыда, признаться в главной и едва ли не единственной своей вине – легковерии.

Но вот со времени этого кровавого безумия прошло 40 лет, и история начинает мало-помалу вступать в свои права и приподнимать завесу с минувших событий… Находятся мужественные и образованные люди, которые решаются, наконец, не только открыто признаться в этом массовом безумии, которому они отдались в 1863 году, но и рассказать подробно, шаг за шагом, всю кровавую эпопею этого «замешанья» и даже назвать главных виновников, на которых и должна лечь вся неповинно и бесполезно пролитая кровь лучших сил Польши того времени – ее юношества.

Таков именно труд г-на Станислава Козьмяна «Rzecz o roku 1863»[54], заслуживающий внимательного изучения и являющий собою ценный вклад в историческую литературу[55]. Перед нами – первая беспристрастная история восстания 1863 года, написанная поляком. Этот капитальный и талантливо исполненный труд вышел недавно в Кракове, в трех томах, – и его автор не только самолично участвовал в деле восстания, но, по своему исключительному и привилегированному положению (как сын интимного друга графа Валевского[56] и как сотрудник газет «Час»[57] и «Парижское бюро»), был в довольно близких и постоянных сношениях со всеми главарями и руководителями восстания, находившимися в Варшаве, Галиции и Париже.

Мы внимательно ознакомились со всеми тремя томами сочинения г-на Козьмяна и находим интересным остановиться на тех именно событиях, которые, собственно, предшествовали восстанию 1863 года, подготовили и создали его. Мы при этом не будем вовсе говорить о самом восстании, так как эти события в качестве фактов, происшедших у всех на глазах, описаны давно уже, очень подробно и много раз, и повторять их здесь, в нашей короткой статье, было бы совершенно излишне, – тем более, что эпизоды из этого несчастного восстания мы сообщаем особо в следующей нашей статье.

I

Благоприятные условия для восстания. – Провозглашение принципа народностей. – Сочувствие к полякам со стороны императора Наполеона III, императрицы Евгении и принца Плон-Плона. – Двуличие Австрии и сочувствие Англии. – Два князя Горчаковых и генерал Назимов. – Ожидание революции в России. – Надежды на «уступки» императора Александра II. – Подготовительные работы к восстанию. – Сельскохозяйственное общество и граф Андрей Замойский. – Маркиз Александр Велепольский. – Оппозиция «красных» и покушение на жизнь Велепольского, Лидерса и великого князя Константина Николаевича. – Ненадежность Литвы. – Отель «Ламбер» в Париже. – Комитет в Кракове и общество «Лава» в Львове. – Циркуляр «Лавы» и революционная присяга

Все, по-видимому, благоприятствовало давно уже подготовляемому политическому взрыву в Польше и Литве. Незадолго перед тем императором Франции Наполеоном III был провозглашен принцип народностей, в силу коего и свершилось объединение[58] Италии и даже маленькой Румынии[59]. На престоле Франции сидел человек с большим умом и недюжинными способностями, который задолго до своего воцарения заигрывал с Польшей, называя ее «сестрой Франции» и утверждая, что она, подобно Италии, имеет право требовать единения во имя измышленного им принципа национальностей. Потом, во время Крымской войны, тот же Наполеон прямо хотел, чтобы в Польше началась революция (чтобы Россия скорее склонилась к миру), а затем не только допустил сформирование князьями Чарторыйскими в Турции особого польского легиона, но еще и принял на себя обмундирование этого войска. Впоследствии, во время наступившего после войны Парижского конгресса, со стороны Франции не раз были делаемы попытки поднять польский вопрос, и лишь энергичный отпор русского уполномоченного, князя Орлова, воспрепятствовал дальнейшим суждениям об участи Польши. Тем не менее в следующем же 1857 году, во время свидания с императором Александром II в Штутгарте Наполеон дозволил себе еще раз завести речь о Польше. Едва ли, конечно, надо говорить о том, что все эти авансы французского императора быстро доходили до поляков и вдобавок в искаженном и преувеличенном виде.

Пост министра иностранных дел в той же Франции занимал граф Валевский, побочный сын Наполеона I, личность в высшей степени даровитая, блестяще образованная и с выдающимися государственными способностями. Он, будучи сыном польки, не только не скрывал своих симпатий и тяготений к Польше, но, как увидим ниже, громко и открыто сочувствовал восстанию и был, в сущности, одним из главных виновников того обстоятельства, что искра раздута была в пожар.

Немалую долю влияния на иностранную политику Франции имел в то время и двоюродный брат императора принц Наполеон (Плон-Плон), личность, как известно, мелкая и недостойная; но он явно сочувствовал Польше и подготовлявшемуся в ней восстанию и в этом именно смысле и вел свою политику интриги против России. Полякам сочувствовала также и императрица Евгения и не скрывала этого: польский вопрос был для нее вопросом католицизма[60].

Правительство соседней Австрии было тоже очень расположено к полякам и питало даже несбыточные иллюзии, что польский престол по его восстановлении должен будет перейти к австрийскому дому. В силу такой двоедушной политики, столь свойственной Австрии, она потом смотрела сквозь пальцы на переходы на русскую территорию из Галиции целых вооруженных банд, сформированных в ее пределах.

В Англии, как мы видим из книги Козьмяна, в верхней палате лорд Элленборуг произнес речь, в которой прямо выразил следующее мнение о польском вопросе: он находил, что было бы странно, если бы английское правительство, раз уже признавшее принцип национальности (в деле объединение Италии), не признало бы этот принцип и в деле поляков. В нижней же палате министр иностранных дел лорд Россель прямо осуждал несправедливое, по его мнению, поведение России относительно поляков.

В главе нашего министерства иностранных дел стоял заслуженный канцлер князь Горчаков, который, в данном случае ставил выше национальных интересов заботу о том, что скажет о нас Европа… который разрешение польского вопроса видел в политике примирения и натворил в этом роковом «споре» так много неизвиняемых политических ошибок, которые едва ли даже были искуплены последовавшею затем дипломатической победою известной ответной ноты князя на дерзкий со стороны Англии и Франции вопрос о поводу происходившей у нас польской смуты.

Наместником в царстве Польском был другой князь Горчаков (Михаил Дмитриевич), заменивший суровый режим князя Паскевича благосклонною политикою колебаний и послаблений. Князь Горчаков был за его смертью заменен бывшим военным министром, престарелым генералом Сухозанетом, которого вскоре сменил полуфранцуз граф Ламберт, не знакомый ни с Россией, в которой он служил, ни с Польшей, которою призван был управлять. Затем его опять сменил Сухозанет, далее – великий князь Константин Николаевич, – и все эти перемены и смещения произошли в течение каких-нибудь четырех-пяти лет… В то же время генерал-губернатором Литвы (в Вильне) был генерал Назимов, не избежавший всесильного польского влияния.

В самой России, по предположениям поляков (Козьмян, т. I, гл. VIII), должна была неминуемо вспыхнуть революция и начаться внутренние междоусобия вследствие несовершенства реформы 19 февраля 1861 года, освободившей крестьян. Ожидалось, что крестьяне, недовольные будто бы этою реформою, поверят раскидываемым по Волге (польскими эмиссарами) золотым грамотам и начнут бунт и резню помещиков[61].

Главное же, что поддерживало поляков в их политических иллюзиях и вожделениях, это была кроткая и гуманная личность государя Александра II, миролюбивейшего из царей, занимавшего в то время всероссийский престол. На «уступках» с его стороны и сооружалось величественное здание будущей Польши – «от моря до моря», от Одера до Карпат и Днепра…

Вот какие розовые горизонты представлялись пламенному воображению поляков в начале шестидесятых годов!.. Нечего, конечно, и говорить о том, что большинство этих надежд были тщетны, – начиная, например, с веры в сердечность расположения Австрии и кончая ожидаемыми междоусобицами внутри самой России и «уступками» со стороны императора Александра II.

Подготовительные работы в целях возбуждения восстания шли почти одновременно в различных местах: в Варшаве, в Париже, в Львове, в Кракове, в Литве…

В Варшаве существовало так называемое сельскохозяйственное общество с графом Андреем Замойским во главе и с многочисленными членами, в числе коих были крупные и влиятельные землевладельцы края, как, например, граф Фома Потоцкий, Александр Островский, Адольф Курц, Людвиг Гурский, граф Александрович, Венглинский, Желинский и многие другие. Президент общества граф Андрей Замойский был непримиримым врагом России, отрицавшим всякое соглашение с нею на почве уступок, мирных переговоров и компромиссов.

Совершенно иного взгляда на дело был маркиз Велепольский, человек чрезвычайно богатый, со всесторонним образованием и твердою, непреклонною волею. Он вскоре был поставлен императором Александром Николаевичем во главе гражданского управления Царства Польского, добившись в Петербурге согласия почти на все проектированные им реформы. Маркиз, как и государственный канцлер князь Горчаков, верил, что политика примирения погасит начинающийся пожар, и явился в Варшаву (из Петербурга) в звании всевластного министра, свободного от подчинения русским властям и с самыми широкими полномочиями и прерогативами: так, например, с учреждением в Варшаве особого «государственного совета», коему подчинялись все власти и чиновники в Царстве Польском за исключением военных властей, которые и были совсем отделены от гражданского управления в крае.

Но поляки крайней красной партии[62], добивавшиеся непременно восстания, встретили мирного диктатора Польши, маркиза Велепольского, крайне враждебно и, предводительствуемые тайным комитетом «ржондом нар о д вым»[63] и агентами проживавшего в Париже генерала Мерославского, ответили на примирительную политику маркиза целым рядом покушений на жизнь высокопоставленных лиц, начиная с того же Велепольского и кончая командующим войсками генералом Лидерсом и, наконец, самим великим князем Константином Николаевичем, только что прибывшим в Варшаву в сане наместника Царства. Тайный заговор покрыл сетью всю Польшу, возникнув вначале между молодежью – воспитанниками медицинской академии, которые образовали вскоре особые конспиративные кружки, распространившиеся в различных местностях Царства Польского и в западных губерниях.

В Вильне и Ковне несколько магнатов, как, например, графы Плятеры, Тышкевичи и др., открыто высказывали свое сочувствие подготовлявшемуся восстанию и исподволь устраивали для него при помощи своего влияния и материальных средств будущую почву.

Таким образом, мы видим, что все добрые мероприятия русского правительства были парализованы в самом начале самими же поляками, то есть тем пассивным отпором, а также явным и тайным многоначалием, которые существовали в самой Варшаве.

В то же время в Париже существовал так называемый отель «Ламбер», во главе которого стоял вначале знаменитый князь Адам Чарторыйский, а затем, когда он в 1861 году умер, его заметил столь же «непримиримый» сын Владислав Чарторыйский, при котором группировались и многие другие выдающиеся польские магнаты, как, например, граф Владислав Замойский (родной брат варшавского князя[64] Андрея), Эдуард Козьмян, Юлиан Клячко и другие. При отеле «Ламбер» была основана даже особая газета «Парижское бюро», в которой, как мы упоминали, участвовал автор инкриминируемого нами сочинения, г-н Станислав Козьмян. Главари отеля «Ламбер» склонялись более в сторону действия и шли иногда по камертону тюильрийского кабинета.

В Кракове и Львове образовались тоже отдельные комитеты для подготовления восстания. Так, в первом из этих городов сформировалась «Краковская община», главная задача которой по требованию отеля «Ламбер» состояла в том, что она посылала через тот же отель французскому правительству и заграничным газетам, главным образом парижским, телеграммы и письма с известиями о восстании и вообще о событиях, происходящих в Польше. Сведения эти, к сожалению, не всегда были правдивы, а когда шла речь об успехах польского оружия, то сведения эти были совсем мнимые; но – «это было необходимо для того, чтобы подогревать общественное мнение», – поясняет г-н Козьмян…

Несколько иной характер имело тайное общество «Лава», образовавшееся во Львове. Оттуда, из среды этого общества, раздавались иногда и трезвые голоса, предостерегавшие своих соотечественников от излишних порывов. В этом отношении весьма характерен вообще циркуляр «Лавы» от 21 ноября 1862 года, который мы и приведем здесь, так как интерес его заключается еще и в том, что он дает некоторое представление об организации и целях «Лавы». Вот этот циркуляр:

«Львовская Лава к своим подчиненным.

Центральный народный комитет, находящийся в Варшаве отдал приказание, дабы было приступлено как можно поспешнее к устройству народной организации в Галиции. Вследствие этого львовская “Лава” в качестве автономной власти (в Галиции) объявляет всем принявшим присягу, что она постановляет следующее:

1) До “Лавы” дошло известие, что несколько молодых людей, не принадлежащих вовсе к организации, желают подать ей руку от имени воспитанников низших учебных заведений, обещающих будущею весною присоединиться к отрядам генерала Мерославского. Не говоря уже о легкомыслии подобного поступка, без нужды отрывающего от занятий молодежь низших учебных заведений, мы не можем допустить таких действий на собственный риск, учреждая новый порядок организации наряду с существующей, состоящей в ведении Центрального народного комитета.

2) Обращаем внимание своих подчиненных на то, что появляются новые организаторы, которые уверяют всех, будто они действуют по распоряжению Центрального народного комитета; но они напрасно ссылаются на этот комитет. В действительности же их агитация ведется под руководством генерала Мерославского, с которым, как известно, названый комитет не имеет ничего общего. А потому объявляется для тех, кто желал бы присоединиться к ним: у них есть свой статут революционного союза, состоящий из 11-ти пунктов и короткой присяги; на печати же у них – молот и надпись “свобода”.

3) До сведения “Лавы” дошло также, что лица, не принадлежащие к организации нашей, отправлялись уже в некоторые местности собирать подати. Поэтому мы уведомляем своих подчиненных, что никто не имеет права брать подати от частных лиц без особого разрешения “Лавы”, данного на имя сборщика, и без особой шнуровой книги и квитанций, которые сотские должны выдавать десятским, а десятские – членам, вносящим в кассу подати.

4) Всем, состоящим под присягой, повелеваем: не принимать никого в свою среду, не сообщив об этом предварительно начальству.

5) Ввиду усиленного надзора со стороны правительства, мы положительно воспрещаем принимать в нашу среду посторонних лиц и просим соблюдать вообще крайнюю осторожность, в то же время стараться распространить военную и податную организации среди вполне надежных и развитых людей. Кроме того, наши подчиненные обязаны следить за тем, чтобы молодежь низших учебных заведений не отрывалась от занятий, сбитая с толку посторонней агитацией, так как это скорее всего может обратить на себя внимание правительства и компрометировать наши организационные работы перед посторонними, непосвященными людьми. Вообще, все подчиненные должны наблюдать за поведением молодежи низших учебных заведений, которая должна узнать обо всем лишь за несколько дней до восстания.

Ни под каким видом не разрешается показывать это распоряжение посторонним лицам».

(Печать – польский одноглавый орел).

Здесь, кстати, приведем форму присяги общества «Лава»:

«Клянусь с оружием в руках восстать против наших врагов. Не буду просить ни у кого помощи, – и одного лишь Бога желаю иметь в качестве союзника. Обещаю покаяние в грехах и исправление образа жизни; буду уповать на Господа. Отрекаюсь от гордости, лжи и мести(?), дабы оказаться достойным помощи Господа и его Пресвятой Богородицы, царицы моей как теперь, так и после смерти моей за родину. Отныне я принадлежу к народной организации, – и все свои силы, всю жизнь и имущество жертвую в пользу освобождение родины. Клянусь добросовестно исполнять свои обязанности, с готовностью и при первом вызове являться на указанное место и сражаться с врагами отечества. Клянусь хранить тайну как на свободе, так и в темнице, несмотря ни на какие мучения(?). Могущество мое в молчании и надежде. Если нарушу сию клятву и сделаюсь предателем отечества, да не минует меня заслуженное наказание как со стороны Бога, так и со стороны людей. Да помогут мне Бог, Пресвятая Богородица и все святые!»

Для иноверцев (предполагались поляки Моисеева закона, то есть евреи, а также и ополячившиеся татары, проживающие в некоторых губерниях Северо-Западного края) в этой присяге делались соответственные изменения.

II

Голоса́ благоразумия. – «Акт» Львовского комитета. – Лозунг руководителей восстания. – Двуличие Австрии. – Попытки русского правительства к примирению. – Сигнал к действию со стороны отеля «Ламбер». – Миссия Л. Водзицкого. – Беседы В. Чарторыйского с Наполеоном. – Зажигательная речь принца Плон-Плона в сенате. – Мнимые польские победы над русскими войсками. – Горькие воспоминания г-на Козьмяна

Не одна львовская «Лава» отличалась некоторым благоразумием и жалостью, по крайней мере, относительно тех молодых людей «из низших учебных заведений», которые стремились принять активное участие в восстании.

Раздавалось много и других голосов предосторожности, которые всячески пытались приостановить и даже не допускать самое начало кровавых столкновении польских повстанцев с русскими войсками. Так, например, из книги Козьмяна мы узнаем, что даже из отеля «Ламбер» чрезвычайный «гонец», некто Г. Ф., извещал главарей Галиции, что «восстание представляет собою безумный, плачевный поступок», потому что оно не может рассчитывать наверняка на помощь со стороны Наполеона III. «“Бог слишком высоко, а Франция очень далеко”, – этими словами прекрасно характеризуется положение дел, так как общее мнение (во Франции) не одобрило бы войны за освобождение Польши». А граф Лев Ржевусский прямо однажды высказал г-ну Козьмяну: «L’empereur n’aime pas la cuisine qu’il n’a pas faite»[65], – намекая этим на всем известную любовь Наполеона к устроению самолично заговоров[66].

Или, например, вот какой сравнительно умеренный «акт» был составлен и опубликован партией «белых»[67] в Львове, которая по примеру краковского «Комитета о раненых» настаивала на выжидательном положении: «Добросовестно рассмотрев полученные нами сведения о волнениях в Конгрессовке[68], мы, к несчастью, должны считать этот шаг преждевременным, так как он сделан без надлежащей осмотрительности и даже без подготовки съестных припасов и денежных средств, не вовремя и при совершенно неподходящих как внутренних, так и внешних условиях. Оправдывать(?) его может только то ужасное положение, в котором находится теперь Польша. Упомянутое волнение (то есть восстание) не может быть названо народным восстанием, а только защитой от жестоких наборов[69]. Если бы с первой же минуты мы (львовские поляки) приняли в нем деятельное участие, неосмотрительно увлекая и нашу молодежь, плохо или даже совсем не вооруженную, туда (то есть в Польшу), где недостаток оружия превосходит недостаток людей, где нет никакой организации, то этим мы не принесли бы отечеству никакой пользы; лишение же нашей стороны этой молодежи, без всякой для польского вопроса выгоды или с весьма сомнительной, было бы если не преступлением, то во всяком случае легкомыслием по отношению к делу, которому мы хотим помогать. И вот, мы, проникнутые горячей любовью к отечеству и полагая, что священный долг наш состоит в том, чтобы высказать это наше глубокое убеждение, обращаемся ко всем своим соотечественникам, проживающим в этой части Польши (то есть в Галиции) и предлагаем им: как бы ни был горячо их желание помочь отечеству, пусть все-таки примкнут к нам и примут в качестве пароля слово «ждать».

«Ждать следует потому, что неблагоприятные в настоящую минуту внешние обстоятельства могут в самом скором времени сделаться весьма благоприятными, и тогда нам понадобятся значительные свежие силы. Все благоразумные полководцы обыкновенно посылают прежде всего передовые отряды, а затем уже выступают сами с главным корпусом, оставляя все еще часть войска в запасе; и уже неоднократно бывали примеры, что запасный отряд выигрывал битву. Этим запасным отрядом должны быть мы (то есть поляки австрийских провинций). Но да не будет наше выжидание мертвым и бездеятельным, тем выжиданием, которое поощряет праздность, лень и низкий эгоизм! Мы должны поддерживать воодушевление, собирая при этом средства и военные силы. Итак, мы повторяем, что настоящее волнение в Конгрессовке не представляет собой всеобщего восстания. Подобно тому, как в 1846 и 1848 годах во время восстания в княжестве Познанском[70] жителям других частей Польши не только никто не ставил в упрек, что они не торопились жертвовать своею жизнью и имуществом, – напротив, все признавали, что благоразумие и истинный патриотизм повелевают не обрекать всех польских сил на верную гибель в этом мятеже, который никоим образом не может послужить к освобождению отечества, так и теперь мы советуем, прежде чем примкнуть к восстанию, хорошенько подумать, может ли это принести пользу нашему общему делу или нет? По нашему мнению, Галиция только тогда может и должна примкнуть со всеми силами к мятежу в Конгрессовке, когда последний, не имеющий в настоящее время большого значения, сделается всеобщим, то есть, когда в нем примут участие все классы населения, в особенности, если к нему хотя отчасти присоединятся крестьяне или же если хотя сколько-нибудь изменятся внешние обстоятельства: главным образом, если в России произойдут более значительные волнения среди крестьян и в войске или же, если весной (1863) вспыхнет война на Востоке, потому что то и другое должно будет отвлечь значительную часть русской военной силы; выступив же против всей ее массы, мы не можем питать ни малейшей надежды на успех. Но мы должны признать, что все эти необходимые условия восстания могут наступить скоро, а потому мы не осуждаем его, а только напоминаем, что долг каждого патриота – ждать и в то же время немедленно приступать к приготовлениям, которые в случае надобности немедленно примкнуть к мятежу в Конгрессовке дадут нам возможность оказать могущественную и деятельную помощь».

Этот в высшей степени интересный «акт», изданный в Львове 4 февраля 1863 года, довольно рельефно обрисовывает не только то выжидательное положение, которое приняли львовский и краковский комитеты относительно начавшегося уже в русской Польше открытого мятежа, но и те несбыточные мечты и расчеты, которые, по-видимому, питали все вожаки и главари восстания по части ожидаемых бедствий и смут внутри самой России…

* * *

Все более благоразумные и опытные люди в Польше и Литве не одобряли террора, установленного тайным правительством в Варшаве, а равно злоупотреблений и самовольных экзекуций, коим подвергали очень часто – по доносам и ошибкам – совсем неповинных людей. Сам автор книги, г-н Козьмян, находил в то время, что было трудно, почти невозможно, с расчетом на какой бы то ни было успех защищать сторонников идеи о восстановлении Польши в границах 1772 года; а между тем, этот «народный догмат» был лозунгом, основанным на совершившемся факте только что объединенной Италии, и этот лозунг был на знамени взбунтовавшейся Польши и у всех руководителей восстания.

Интересно при этом сопоставить только что приведенный нами «акт» Львовского комитета с официальными распоряжениями австрийского правительства, которые по удивительной случайности совпали одновременно с появлением на свет божий этого акта. Так, того же 4 февраля 1863 года по углам краковских улиц были развешены объявления «от полицейской дирекции» следующего содержания: «Правительство принуждено предостеречь жителей Кракова, что всякие действия, ведущие к измене отечеству или к нарушению общественной безопасности, хотя бы таковые были предприняты против другого государства, с которым Австрия связана особыми договорами, имеющими силу закона, составляют преступление и на основании § 66 положения о наказаниях будут преследуемы заключением в тюрьме от одного года до пяти лет. Итак, мы советуем жителям Кракова воздержаться от какого бы то ни было участия в восстании, вспыхнувшем в Царстве Польском. Полагаясь на здравый рассудок населения, надеемся, что никакие подобного рода беспорядки не нарушат покоя и безопасности страны, и что правительство не будет вынуждено направлять против преступников всю суровость закона».

В то же время и во Львове, всего лишь двумя днями раньше, то есть 2 февраля, было распубликовано следующее «объявление»: «Уже в течение нескольких дней в здешней столице вербуют людей с целью перейти границу и соединиться с повстанцами. Уже значительное количество вооруженной молодежи оставило наш город. Поэтому дирекция полиции вынуждена предостеречь, что не только набор людей с указанною целью, но и переход через границу, хотя бы только предпринятый, повлекут за собою применение § 66 положения о наказаниях».

Это были официальные, гласные, так сказать, распоряжения австрийских властей. В действительности же это двуличное правительство допускало, как указывает г-н Козьмян в своем сочинении, явное потворство формированию восстания и прямо-таки закрывало глаза на все, что происходило с этою целью на австрийской территории. Так, например, набор отрядов посредством списка происходил в Кракове явно. «Военные власти ни в чем не препятствовали молодежи, принявшей присягу и спешившей в Царство Польское. Наказания, положенные за утрату ружей, были настолько незначительны, что как бы поощряли эти «утраты»… Газеты, даже подцензурные, могли свободно писать о восстании и почти все были благосклонны к полякам. Вообще, снисходительность австрийских властей, несмотря на вывешенные ими объявления, доходила до того, что если иногда и задерживали на границе немногочисленные группы (до 40 человек), направлявшиеся в Царство Польское, то их по арестовании выпускали вскоре на волю и не мешали затем добраться до лагеря в Ойцове[71]. Далее, официальная «Львовская газета» объявила того же 4 февраля 1863 года, что покупка оружия в Львове и Кракове допускается лишь с соизволения полиции; между тем эта покупка продолжалась почти беспрепятственно и на глазах у всех. Для виду производились иногда обыски у лиц, не особенно подозрительных, например, в Кракове у драматической актрисы Герман; а в то же время тайное общество «Лава» (расходившееся с партией белых, или умеренных, существовавшей в том же Львове) могло безнаказанно посылать молодежь в польские отряды. Случалось, конфисковали иногда кое-какой номер «Часа» и «Газеты народовой», но вообще позволяли последним писать многое о событиях в Конгрессовке и одобрительно отзываться о них…

Эти интересные сведение о двоедушии Австрии сообщает г-н Козьмян в своей книге, и мы, таким образом, находим в рядах главных виновников восстания 1863 года еще одного – и совершенно неожиданно.

* * *

Русское правительство с своей стороны делало все, что только было возможно сделать, не нарушая своего государственного достоинства, чтобы предотвратить кровавые столкновение войск с собирающимися в варшавских костелах и на площадях, а равно и в лесах Царства нафанатизированными массами польской молодежи. Воспоследовал целый ряд милостей и амнистий рядом с особыми правами и привилегиями для гражданского управления Царства, которых не имели коренные великорусские провинции империи. Мы уже говорили выше о тех особых полномочиях, которые были даны правителю гражданской части в Царстве, маркизу Велепольскому. Затем, когда умершего князя Горчакова сменили быстро следуя один за другим, генералы Сухозанет и Ламберт, взамен их был назначен в мае 1862 года наместником Царства родной брат государя великий князь Константин Николаевич. Еще ранее была объявлена амнистия всем тем из повстанцев, кто сложит оружие до 1 мая. Манифест императора Александра II, объявлявший эту амнистию, обещал в то же время продолжать реформенную организацию в Царстве Польском, начатую, как известно, маркизом Велепольским, при которой все русские гражданские чиновники изгонялись со службы в Царстве Польском поголовно и заменялись поляками, местными уроженцами.

Но, по мере уступок со стороны России, требования поляков становились смелее и обширнее, и они стали уже выражать желание о восстановлении автономной Польши в границах цветущего ягеллоновского времени[72]. Становилось очевидно, что злая судьба поляков подготовляла разрешение этого рокового вопроса оружием и кровью… К этой развязке наталкивали поляков со всех сторон.

Из отеля «Ламбер» пришло распоряжение, чтобы начинали и по возможности долее поддерживали войну. Полуправительственные парижские газеты и даже «Moniteur» старались придавать повстанцам энергию и стали помещать о событиях в Польше очень подробные известия и разбирать действия поляков с большой снисходительностью. Наконец, сам Наполеон и его правительство, как оповестил комитеты отель «Ламбер», стали высказывать совершенно иное, чем до сих пор мнение о восстании: они открыто выразили убеждение, что оно послужит к поднятию польского вопроса. Дипломатические действия уже начаты. Французское правительство сделало первые шаги в Берлине по случаю конвенции. «Существование восстания, – говорилось в письмах отеля, – необходимо для благоприятного исхода начатого дела и для успешности переговоров». Затем стало известно, что князь Владислав Чарторыйский был лично у императора Наполеона и беседовал с ним. В словах последнего видна была нерешительность, но он не был против восстания и дал понять, что деятельность его будет зависеть от Англии и Австрии, к которым он, правитель Франции, и обратился с вопросом по этому делу».

Для большего убеждение поляков в необходимости открытого восстания отель «Ламбер», по рассказу Козьмяна, требовал, чтобы к ним в Париж выслано было особое уполномоченное от комитетов лицо, которое бы могло убедиться de visu et auditu[73], каковы шансы на внешнюю помощь и поддержку. Таким уполномоченным лицом был избран Людовик Водзицкий, и вот рассказ Козьмяна об этой миссии.

«Водзицкий прибыл в Париж в минуту, если можно это сказать, удачную, даже самую подходящую для нашего дела: именно тогда происходили серьезные переговоры между державами. Наполеон и его правительство были воодушевлены лучшими надеждами и желанием помочь полякам. Это желание уже поддерживалось в то время содействием Англии, а в особенности Австрии. Водзицкий был в отеле «Ламбер», а также у французских министров, имевших преимущественное влияние на внешнюю политику – у графа Валевского и Друэн-де-Люиса, и виделся с доверенным лицом и секретарем императора Моккаром. Всюду и от всех он услышал то же самое, а именно, что еще ни разу со времени раздела Польши последняя не имела больше шансов на помощь со стороны Европы, чем теперь. Министры поддерживали и распространяли это мнение и до некоторой степени наталкивали на него тех, кто, по их мнению, не должен был оставаться равнодушным к их словам. Вряд ли нужно прибавлять, что главным содержанием их разговоров с Водзицким была необходимость поддерживать восстание. Граф Валевский особенно долго беседовал с Водзицким, объяснил ему положение дел и указал на необыкновенно благоприятные условия решения польского вопроса в данное время: “Правительство, – говорил он, – вступило в переговоры с Англией и Австрией для того, чтобы начать действия, первым из которых будет предъявление России требования дать Польше то устройство, которое было в 1831 году, и при том расширить территорию… В случае отказа Польша будет объявлена независимой, и на престол ее взойдет эрцгерцог австрийский”. “Для исполнения этого, – говорил Валевский, – необходимо, чтобы восстание не прекращалось, необходимо, чтобы оно получило характер общенародный и было очищено от революционной окраски: Faites durer et faites élargir les limites de l’insurrection[74]”, – прибавил он».

«Наконец, Водзицкий виделся с человеком, пользовавшимся наибольшим доверием Наполеона, с человеком, перо которого чаще всего выражало мнение самого императора, – с его личным секретарем Моккаром. Он подтвердил во всей полноте то, что Водзицкий только что услышал от государственного министра, графа Валевского, но при этом Моккар еще в более ярких красках представил ему необходимость продолжения восстания и с еще большей выразительностью сказал: “Etendez l’insurrection territorialement, car cela peut influer sur les limites dans les quelles la reconnaissance des droits nationaux sera exigée et comprise”[75]».

Так как князь B. Чарторыйский в первую свою аудиенцию у Наполеона не добился разрешения главного вопроса относительно продолжения восстания, то он вскоре же имел возможность говорить с императором еще раз и, желая непременно узнать его мнение, прямо спросил: «Думаете ли, Ваше Величество, что продолжение восстания еще необходимо?» – «Да, – ответил император, – и я даже уполномочиваю вас сказать “да!”»…

Принц же Наполеон (Плон-Плон) пошел еще далее. Во время разбирательства в сенате петиций, касающихся польского вопроса, начатого 17 марта (1863), принц произнес длинную и красивую по своей форме речь в пользу Польши и заключил ее следующими словами: «Печально было бы советовать Польше прекращение восстания, так как обстоятельства теперь особенно благоприятны: император в расцвете лет и гения своего, а имя Франции пользуется в настоящую минуту громадным авторитетом. Пришло время действовать. Действуйте поэтому как можно скорее! Каким образом? Не знаю, не могу этого знать, но действуйте. Восстание будет продолжаться, если его будут поощрять. Пусть император делает, что хочет. Жребий брошен; всякий пусть повинуется голосу своей совести. Что касается меня, то я уверен, что дело, за которое принялся император, окончится благополучно».

Вот какие авторитетные уста бросали искры в пороховой погреб легковерной польской нации!.. И несчастная нация слепо поверила этим политическим авантюристам и начала «действовать». Посыпались телеграммы и корреспонденции в парижские и венские газеты о поголовном, будто бы, восстании народа в русской Польше и Литве, о постоянных сражениях и победах, одержанных над русскими войсками… «Победы» эти были иногда настолько невероятны, что им не верили даже сами поляки, когда им приходилось читать о них! Так, например, однажды вышел такой забавный случай, рассказанный Козьмяном: когда он прибыл из Кракова в Париж и зашел в отель «Ламбер», то в это время как раз была получена в отеле телеграмма, извещающая о большой победе, одержанной польскими войсками. Клячко прочитал эту телеграмму (из Кракова) вслух Козьмяну и спросил: «Возможно ли это?» – «Да, – ответил Козьмян, – коль скоро не я выслал эту телеграмму…»

«Безрассудные предприятия, – с горечью говорит и вспоминает г-н Козьмян, – в большей мере, чем всякие другие, нуждаются во лжи. Умышленно преувеличенные и оптимистические известия первоначально принесли пользу, но последствия были вредны. Дурными средствами можно помочь разумным предприятиям, но безрассудных предприятий они не спасают и только оставляют после себя унижающее воспоминание о пользовании ими».

III

Послабления русских властей и заискивания перед поляками. – Взгляд Бисмарка на это дело. – Приглашение на вечер к великому князю Константину Николаевичу. – Варфоломеевская ночь. – Роль в восстании польского духовенства и женщин. – Рекрутский набор в Царстве. – Открытый мятеж и первые отряды в лесах. – Сочувствие простого народа русским властям. – Взаимные жестокости на войне. – Объявление амнистии и непринятие ее. – Вмешательство западных держав. – Отпор князя Горчакова и результаты вмешательства. – Результаты восстания

Если бы русские власти в 1861 и 1862 годах были хотя немножко суровее и, ввиду обостряющихся событий, перестали бы вести опасную игру в великодушие, то, по всей вероятности, не было бы вовсе восстания, а если бы и проявились вспышки мятежа, то он не охватил бы всей Польши и западных губерний[76]; кровавых жертв было бы принесено, вероятно, вдесятеро меньше, и край не был бы так опустошен и разорен, как это произошло потом. Не только сами поляки того времени, то есть более благоразумные из них, сетовали на эту неуместную галантность и колебание русских властей, но даже и теперь, спустя 40 лет, г-н Козьмян не раз указывает в своем правдивом сочинении на этот удивительный факт постоянных расшаркиваний русских властей перед поляками в Варшаве накануне, так сказать, восстания… Мы просто поражаемся, видя на каждом шагу неуместные послабления, робкие заигрывание и даже искательства, недостойные сильной власти, представительницы такого мощного государства как Россия.

Эти наши авансы перед поляками немало удивляли бывшего в то время в Петербурге прусского посланника фон Бисмарка, который решился даже высказать свои по этому поводу недоумения нашему государственному канцлеру, объяснив ему, что в либеральных реформах[77], даруемых Польше, западные государства склонны увидеть уступки и страх перед политическим натиском поляков. Но князь Горчаков, однако, не только отверг мудрый совет великого дипломата, но еще и дал ему понять, что его советы излишни, что России уже наскучило быть в глазах Европы каким-то варварским государством, вечно давящим Польшу…

Еще более могло придать чванства и бодрости польской аристократии, то есть главарям восстания, такое, например, происшествие, передаваемое в книге г-на Козьмяна. Когда, однажды пришло в Варшаву известие о каком-то кровопролитном сражении русского войска с поляками, члены варшавского сената получили приглашение на вечер к великому князю Константину Николаевичу. Братья Левонские – генерал и сенатор, – Грушецкий, Александр Курж, Венглинский и другие собрались, чтобы посоветоваться, что им делать. На этом собрании присутствовали и не сенаторы. А. Куржем было громко высказано мнение, что в то время, когда проливается кровь, нельзя идти пить чай к великому князю… Венглинский тотчас же согласился с Куржем. Но один из сенаторов настаивал на том, чтобы принять приглашение великого князя, чтобы отказом не оскорбить его, а главное, чтобы из-за такого пустяка не переменять направление в принятой ими политике (?)… Кто-то даже предостерег, что могут быть дурные последствия, и что, принимая их во внимание, приглашенные должны идти. Решили, однако, не ходить. Тот сенатор, который был противоположного мнения, исполнил, по крайней мере, приличие и написал графу Хребтовичу, управляющему двором великого князя, что по болезни матери не может прийти…

Уайт, заменявший английского консула, бывший в тот вечер во дворце в числе же приглашенных, сказал потом одному из не явившихся сенаторов: «Что же вы сделали?! Глаза великого князя были все время обращены на дверь, и он с беспокойством смотрел, придете ли вы…»

«Все эти господа не виделись больше с великим князем», – прибавляет г-н Козьмян. Но зато они еще смелее стали подливать масла в огонь…

Собственно восстание, или открытый мятеж, начался резнею ни в чем не повинных русских солдат в ночь с 23-го на 24 января 1863 года. К сожалению, русские военные власти не были достаточно предуведомлены, так как все служащие, даже мелкие полицейские чины и варшавские городовые, были поляки и считали, конечно, своим долгом служить «ойчизне», а не русскому правительству.

Вслед за этою безжалостною ночною резней восстание открыто заявило себя в крае и охватило постепенно даже такие исконные русские области, как, например, Белоруссию (где даже был взят польским отрядом и разграблен уездный город Горки) и Киевскую губернию. Пожар захватывал очень большой район, – и совершенно неожиданно для русских властей, так что, например, в Могилевской губернии не оказалось вовсе войск. В лесах Польши, Литвы, Белоруссии и даже Киевской и Волынской губернии появились многочисленные польские отряды, сформированные из шляхты, учащейся молодежи, дворовой челяди и разного городского люда. Отряды эти не были ни достаточно вооружены, ни обучены, так что обрекались на вернейшую гибель. Польское духовенство стало в костелах призывать всех к оружию и фанатизировало женщин, а те, в свою очередь, посылали в леса своих сыновей, мужей и братьев…

Стало известно, что распространение пожара идет по сигналу из Тюильри: по крайней мере, Козьмян в одном месте своего повествования говорит: «Я должен заметить, что князь В. Чарторыйский совершенно ясно помнит, как граф Валевский в присутствии моего отца употребил выражение, что “кровь восстания обозначит будущие границы Польши”, – и Чарторыйский при этих словах сделал движение, выражающее удивление и некоторое опасение». И вот когда, например, во Львове стал формироваться отряд для похода в Волынь и Подолию, и все благоразумные и честные патриоты, как Франциск Смолка, стали умолять не делать этого, не губить польских мужей и юношей, посылая их на верную смерть, то «Комитет» Восточной Галиции, во главе которого стоял князь Адам Сапега, прямо объявил, что он выполняет лишь желание Парижского правления «расширить область восстания до дальних стран», так как границы будущей Польши будут означены кровью восстания…

* * *

Таким образом, из нашего беглого очерка читатели видят, кто были главные виновники польского восстания в 1863 году, кто его подготовил, сложил пригодный для него горючий материал и поджег. Западные историки восстания утверждают, что искрою, брошенной в порох, было будто бы распоряжение русского правительства произвести рекрутский набор в Царстве Польском. Но едва ли можно ставить в вину правительству, что оно задумало привести в исполнение самое ординарное и законное свое распоряжение произвесть набор, которого давно уже, то есть со времени Крымской войны, не было. Правда, набор этот или конскрипция, как называли его поляки, происходил не особенно удачно: предполагалось забрать в рекруты самые беспокойные элементы в Варшаве и в крае, а между тем, когда начался набор, то из намеченных к призыву 4500 молодых людей явилось в присутствие менее трети; все остальные и как раз все подозреваемые в политической неблагонадежности успели скрыться и затем образовали из себя первые отряды в лесах вблизи Варшавы, Люблина и Петрокова. Набор можно признать лишь удачным предлогом, послужившим к открытому бунту: так, набор был производим в ночь с 14-го на 15 января 1863 года, а всего десять дней спустя, именно в ночь с 24-го на 25 января, поляки устроили новую Варфоломеевскую ночь и пустили в дело целый отряд жандармов-вешателей[78], после чего, понятно, спала завеса с глаз русского правительства, и никакие уже компромиссы с виновниками пролития русской крови стали немыслимы.

В Польшу и в западные губернии были двинуты войска. В Царство Польское назначен был наместником граф Берг, в Вильну послан был всевластным диктатором М. Н. Муравьев, и восстание было в несколько месяцев совершенно подавлено. Это было тем легче для русских войск, что простой народ, крестьяне, только что получившие перед тем свободу, не только не участвовали в мятеже, но открыто стали на сторону законной власти и много даже помогали отрядам русских войск при преследовании и разбитии банд, скрывавшихся в громадных лесах Польши, Литвы, Белоруссии и Волыни.

При подавлении восстания было немало, конечно, пролито крови с обеих сторон и немало учинено жестокостей. Поляки немилосердно казнили всех, кого подозревали в измене, часто ошибочно, иногда казнили даже безоружных и беззащитных стариков и женщин, нескольких священников и старообрядцев, заподозренных в услугах русским войскам; в Горках раненых русских солдат (из местной инвалидной команды) брали за руки и за ноги, раскачивали и кидали в середину горящих домов. Русские одинаково казнили жандармов-вешателей и расстреливали главных начальников банд, взятых с оружием в руках, а равно и всех тех бывших русских офицеров, которые дезертировали в леса, в польские отряды, из рядов армии.

Как только были разбиты и уничтожены главные отряды польских повстанцев, и мятеж утратил уже свой общий характер, русское правительство, не желая далее проливать кровь своих подданных, объявило 12 апреля 1863 года всеобщую амнистию всем, кто сложит оружие до 1 мая. Газета «Час» получила, по словам г-на Козьмяна, депешу об этой амнистии в тот же день в следующих выражениях: «Манифест императора Александра дает полякам амнистию с условием сложить оружие до 1 мая (старого стиля)[79]. При этом, государь обещает продолжать организацию Царства Польского, начатую маркизом Велепольским».

Тут, кажется, и должно бы было покончиться восстание… Сам Козьмян находил, что эта амнистия «представляла собою в данном случае ниспосылаемый Провидением исход из плачевного, почти отчаянного положения»… Между тем, нашлось очень немного истинно мужественных людей, как граф А. Потоцкий, которые настаивали на принятии амнистии. Но их не слушали, – и тогда Потоцкий в порыве красноречия кинул в лицо «непримиримым» краковского Комитета следующую фразу: «На ваши головы упадет вся кровь, которая отныне будет пролита!» – и ушел из собрания…

В тот же день вечером в редакции «Часа» была получена другая телеграфическая депеша тайного польского «правительства» из Варшавы, гласящая, что «ноты держав посланы в Петербург». Было ясно, что эта депеша, извещающая о нотах, которые в то время еще не были посланы, хотела парализовать доброе впечатление, произведенное манифестом, объявляющим амнистию, и не допустить окончательного прекращения восстания и примирения поляков с русскими, – и коварная цель была достигнута: в особом «прибавлении» к газете «Час», вышедшем в тот же день вечером, были помещены обе телеграммы рядом: одна сообщала о высочайшем манифесте, а другая – об отправлении в Петербург нот европейских держав… а на другой день, в следующем номере той же газеты, появилась, по словам г-на Козьмяна, статья, «нисколько не отступавшая от старого гибельного направления и указывающая на повод, по которому, очевидно(?), хочет дать амнистию русское правительство, на связь ее с посылкою нот и возлагающая все надежды на дипломатическое вмешательство держав». В этой статье между прочим говорилось:

«Манифест, обещающий амнистию полякам, добивающимся с оружием в руках народных прав и свободы, стремится прежде всего сделать польский вопрос из общеевропейского чисто внутренним вопросом. Россия не признает за Европой права вмешиваться в ее отношения с Польшей и одним этим шагом хочет отделаться от дипломатических нот, которые уже посланы в Петербург из Вены, Парижа и Лондона – словом, хочет поставить дело в тесные границы системы политического единства Российской империи. Состояние польского вопроса не столько может измениться, сколько выясниться вследствие этого указа (то есть манифеста). Правительства, которые послали свои представления в Петербург, застигнуты, так сказать, врасплох. Указ вышел не до посылки нот и не после получение их; поэтому он не мог быть сделан по доброй воле (?) и не представляет собою уступки, вызванной этим первым шагом дипломатических действий[80]. Дальнейшие поступки держав не могут быть предвидены, так как они будут зависеть от того, как отнесется к манифесту Польша… Итак, три правительства ожидают результатов, которые обнаружатся 1 (12) мая. Если эти результаты окажутся таковыми, каких желает русское правительство, то трем державам останется только согласиться с волею народа, который они взялись защищать. В противном случае, они не могут предоставить решение польского вопроса русскому государю, чем они показали бы, что отрекаются от прав, которые принадлежат им, державам, что дало бы России победу в данной дипломатической борьбе».

Если мы припомним, что «Час» был очень влиятельным органом в Польше, и что во главе его стояли всесильные люди, решавшие в то время судьбу восстания, то будет понятно, что сделала эта статья в смысле совершенной парализации благих намерений всепрощения, выраженных в манифесте русского правительства…

Наконец, в конце апреля были действительно представлены России первые ноты трех держав. Г-н Козьмян так характеризует эти ноты: «Французская нота, адресованная к князю[81] Монтебелло, французскому посланнику в Петербурге, подписанная Друэн-де-Люисом, отличалась умеренностью и серьезностью. Английская, написанная графом Росселем к английскому послу лорду Напиру, самая горячая из всех трех, основывавшаяся на венском трактате, сильно восставала против претензии России, считавшей польский вопрос чисто внутренним делом. Самой бледной из этих нот и в то же время самой важной была австрийская. Она написана была графом Рехбергом и адресована к графу Ревертеру, chargé d’affaires[82] в Петербурге. Нота исходила из того, что восстание принимает уже меньшие размеры после того, как уже разбиты все наиболее значительные отряды, и указывала на опасность для Галиции в случае продолжения восстания. Каждая из этих трех нот в отдельности налегала на то, чтобы русское правительство придумало средство, которое бы могло дать Польше условия незыблемого мира. Лицам, получившим эти ноты, было поручено прочитать их князю Горчакову, государственному канцлеру».

На эти предварительные ноты или, вернее, пробные шары[83], князь Горчаков отвечал от себя г-ну Балабину, послу в Вене, барону Будбергу в Париже и барону Бруннову в Лондоне особыми письмами, в которых с большою осторожностью, не исключающей необходимости в дальнейших переговорах, обращал внимание кабинетов, при которых были аккредитованы эти господа, на то обстоятельство, что они сами – Англия, Франция и Австрия – могут способствовать успокоению Царства Польского, «так как надежда и вера в постороннюю помощь суть главные мотивы восстания».

В ответ на эти нерешительные депеши князя Горчакова, посланные 26 апреля, были отправлены в Петербург французская и английская ноты, а затем и австрийская. Они заключали в себе шесть пунктов, составленных Австрией и несколько измененных двумя другими кабинетами. Вот эти знаменитые пункты:

1) Полная и всеобщая амнистия.

2) Национальное представительство, принимающее участие в областном законодательстве.

3) Доступ поляков к публичным правительственным должностям, дающий возможность развиться особой народной администрации.

4) Совершенная и полная свобода совести и устранение ограничений в исполнении католических обрядов.

5) Употребление исключительно польского языка, как официального, в администрации, судопроизводстве и школах, и

6) Правильная и законная рекрутская система.

Кроме того, в этих нотах был намек на созвание международной конференции держав, подписавшихся на трактате 1815 года, а граф Россель прибавил пожелание, чтобы обе воюющие стороны сложили оружие…

Вот до какой неслыханной дерзости дошли непрошенные заступники Польши!.. «Князь Горчаков, как известно, дал на эти ноты один из самых надменных, смелых и дерзких ответов, какие только мы знаем, – говорит г-н Козьмян, – в истории международных отношений. Он приобрел своим ответом необыкновенную популярность среди своего народа, усилил ненависть его к польскому народу, лишил польский вопрос общеевропейского характера и превратил его перед глазами изумленного света в чисто русский вопрос, нанеся в то же время удар внешнему блеску Наполеона, а также и поколебав общее убеждение в непогрешимости его политики».

Вот как неудачно было вмешательство иноземной политики в наш «домашний, давний спор», окончившееся полнейшим фиаско!.. К сожалению, это бестактное дипломатическое вмешательство держав, по словам г-на Козьмяна, имело очень тяжкие последствия именно для тех, кому оно мнило помочь, то есть для самих поляков: «оно не только затянуло восстание со всеми сопряженными с ним действиями, но и вовлекло в него целые толпы благоразумных людей (пребывавших до того в выжидательном положении) и побудило “Краковское общество” поддерживать восстание в течение долгого времени. В то же время это вмешательство воспрепятствовало соглашению поляков с русским правительством и, задевая и оскорбляя самолюбие России, породило и развило глубокую ненависть (?) русского общества к польскому…»

Так говорит почтенный автор «Rzecz’и о roku 1863», забывающий, по-видимому, отличительную черту характера русского народа, его незлопамятность, исключающую всякую «ненависть» русского общества к польскому.

Не по вине добродушного и незлобивого русского народа польский вопрос стал роковым: как мы видим из книги того же г-на Козьмяна, немало находится виновников этой междоусобной вражды двух родственных славянских наций. Самое возбуждение в 1863 году вопроса об автономии Польши в силу провозглашенного перед тем Наполеоном III принципа национальностей, являлось чистейшим политическим абсурдом, так как в силу именно этого самого принципа Польша, как государство славянское, должна бы была слиться воедино с более крупным славянским же государством – Россией, а не отделяться от него.

Заметим еще, что злой рок помешал полякам в том же 1863 году познать и еще одну политическую истину, ясную, как божий день: к числу своих друзей и в то же время врагов ненавистной им России они сопричисляли и Австрию, которая всего лишь за 15 лет перед тем самым беспощадным образом подавила в Галиции вспыхнувшее в то время (в 1848) польское движение, ту самую Австрию, которая не раз уже изумляла мир дуализмом своей иностранной политики и которая, владея обширною польскою провинцией, едва ли могла настойчиво и искренно желать автономии польского государства, хотя бы и с австрийским принцем на ее престоле, как о том фантазировали поляки немецкого происхождения.

Наконец, какие устои были под этим с виду величественным зданием, выстроенным на песке? Как могло удаться восстание этой несчастной и легковерной, хотя в то же время в высшей степени симпатичной и благородной нации, при том хаосе и усобице, которые не прекратились даже и с наступлением кровавого 1863 года? Какая революция из всех, бывших когда-либо в мире, представляет такой чудовищный и маловероятный факт, как тот, что произошел в Варшаве в самом начале восстания, когда двенадцать отчаяннейших молодых людей, образовав из себя самозваный «комитет» и заказав подходящую для того печать, объявили себя распорядителями судеб восстания и терроризировали весь край, послушно исполнявший все приказы – до убийств включительно – этих таинственных незнакомцев, наименовавших себя «ржондом народо́вым?»…[84] Это, впрочем, нисколько не мешало образованию многочисленных других распорядителей и руководителей восстания, друг другу противодействующих и противоречащих. Ведь стоит только припомнить, что «белые» противодействовали «красным», отель «Ламбер» шел вразрез с распоряжениями галицкого и львовского комитетов, действия Лангевича не согласовались с распоряжениями Мерославского и пр. Во всем этом несчастном восстании было такое многоначалие, такой хаос и путаница, такие неурядицы и междоусобия, что следует поистине удивляться, как могло оно просуществовать и продолжаться в течение нескольких месяцев!..

«Неумолимый рок, – говорит г-н Козьмян, – родившийся вследствие незаконной связи заблуждения безумных с ошибкою разумных, создал это ужасное дело и толкал людей все далее и далее, все к новым событиям и бедствиям…»

Дай Бог, конечно, чтобы эти «заблуждения» не повторялись, и чтобы уроки истории, за которые полякам пришлось поплатиться своею кровью, послужили им на пользу!

Эпизоды из времени восстания 1863 года

(из записок и воспоминаний)

Сообщаемые мною рассказы из времени последнего польского мятежа – не выдуманные: излагаемые в них, хотя и в повествовательной форме, события происходили в действительности, в 1863 году, в Ковенской и Минской губерниях.

Мне не довелось быть прямым свидетелем мятежа: я прибыл в край в мае 1864 года, то есть год спустя, и вскоре занял должность мирового посредника в Могилевской губернии. Но я застал еще последний акт этой ужасной трагедии, слышал живые, свежие рассказы о происходивших событиях, а многое довелось увидеть своими глазами. Так, например, при сцене расстреляния в местечке Логойске Борисовского уезда Минской губернии в июле 1864 года мне довелось присутствовать лично, – и я до сих пор, несмотря на то, что с того времени прошло уже 38 лет, не могу без ужаса и глубокого содрогания и отвращения вспомнить об этой сцене…

Некоторые места действий и лица не называются в моих рассказах вследствие некоторого неудобства называть их по имени.

I. Любовь и долг

На одном из глухих фольварков Р[оссиен]cкого уезда Ковенской губернии в апреле 1863 года в небольшой, но уютной гостиной панского дома сидело двое молодых людей: панна Розалия С-ская, дочь обладателя этого фольварка, небогатого польского помещика, и подпоручик N-ского пехотного полка Марлин, совсем еще юный на вид офицерик, всего два года назад выпущенный из кадетского корпуса. Между молодыми людьми происходило, по-видимому, очень решительное и серьезное объяснение: оба были страшно бледны и взволнованы, у обоих ярко блистали молодые глаза… Разговор их приходил уже к концу.

– Одно из двух, – произнесла наконец панна Розалия сдержанным, но очень решительным шепотом, – или пан поручик будет наш, и я буду принадлежать ему, или…

– Или что? – испуганно переспросил молодой человек.

– Или… мы должны будем расстаться навсегда.

– И вы, панна Розалия?..

– Я буду принадлежать пану Казимиру, который меня, я знаю, безумно любит.

– Клянусь честью, этому никогда не бывать! – и Марлин крепко стукнул кулаком по столу.

Молодые люди давно уже любили друг друга; по крайней мере, целый год красивый подпоручик Марлин вздыхал и ухаживал за миловидною и бойкою паненкой, жал ей и целовал потихоньку ручки, а она, в свою очередь, отвечала ему взаимными пожатиями, нежными взглядами и томными вздохами. Ее отец и мать – пан Станислав и пани Станиславова С-ские – смотрели на это ухаживанье не совсем-то благосклонно: во-первых, такое уже тогда, в начале 1863 года, было время, что русских офицеров или совсем перестали принимать в польских домах, или же принимали их скрепя сердце и крайне неохотно; а, во-вторых, родители панны Розалии были убеждены в том, что если только их цурка (дочка) выйдет – бронь Боже! – за пана поручника, то он первым долгом завезет ее в Москву и обратит в свою схизматичну веру. Они более ласково смотрели в этом случае на своего соседа по имению, довольно богатого пана Казимира З-ского, ухаживавшего за Розалией уже давно и с очевидным, конечно, намерением вступить с нею в законный брак. Но беда была в том, что этот пан Казимир был очень некрасив собою, совсем необразован и вдобавок довольно груб и неловок в обращении; даже мазурку – этот национальный изящный польский танец – он танцевал плохо и неохотно. Любимою и чуть ли не единственной его страстью была охота с гончими и борзыми: тут у него являлась и удаль, и ловкость, и увлечение. Панне Розалии он положительно не нравился, и она всячески избегала его грубоватых любезностей и признаний в любви. Она в душе своей делала иногда сравнение между рыжим и неуклюжим шляхтичем и благовоспитанным, изящным и красивым Марлиным, – и сердце ее невольно склонялось в пользу «москаля», но она искренно жалела лишь о том, что Марлин – «схизматик», и что по смерти его душа непременно попадет в «пекло», то есть в ад… Об этом говорил не раз в костеле ксендз – то есть о душах москалей вообще, – говорила и мама; следовательно, в этом не может быть и сомнения… В последнее время пан Казимир оставил ее в покое, – с тех пор, как она однажды, после неловких намеков его на свою любовь прямо сказала ему с смелостью и развязностью истой польки:

– Я бы пошла за пана лишь тогда, если бы у него в доме не осталось ни одной собаки; а то я никогда не буду знать, кого пан больше любит – свою жену или своих гончих?..

Пан Казимир покраснел, как рак, но, тем не менее, твердо объяснил, что он готов отдать панне свою душу, но что эту жертву принести не может – с собаками не расстанется.

Панна Розалия получила тогда за эту выходку строгий выговор от своих родителей; но зато громко и долго смеялась она потом с Марлиным, рассказывая ему о декларации З-ского и о своем ответе.

Ее отношение к Марлину заходили все далее и далее: он не раз уже втихомолку целовал ее розовые губки и щечки, и она не особенно сильно сопротивлялась этим поцелуям…

Политические события, между тем, шли своим чередом: в костелах пелись гимны, по городам собирались деньги «на офяру», по фольваркам заготовлялись сухари и лились пули, в соседних лесах Виленской губернии появились уже первые банды… Из Гродненской и Минской губерний приходили тоже тревожные известия, и силы повстанцев, по рассказам, измерялись уже не сотнями и тысячами, а десятками тысяч. Франция, главным образом, стала подливать масла в огонь: сочувственные полякам публично произнесенные фразы императрицы Евгении и зажигательные речи принца Наполеона совсем вскружили им голову. По их уверениям, к ним на подмогу должна была выступить из Франции целая армия. Словом, легкомыслию и легковерию поляков не было ни меры, ни пределов, – и в этом сказывалась их характерная и национальная черта. В действительности же, пока одно лишь Царство Польское (Привислинский край), да и то далеко не все, было охвачено полымем восстания, а в так называемом Северо-Западном крае кое-где лишь десятки и сотни горячих и безумных молодых голов, соединившись в партии, уходили в леса и уводили за собою, иногда насильно шляхту из околиц (поселков) и бывшую свою дворню. Главари мятежа, скрываясь за границей, искусно руководили начавшимся брожением, ксендзы разжигали политические страсти в женщинах, а эти командовали мужьями, братьями и сыновьями и настойчиво отправляли их в леса – на верную смерть и погибель.

В этот именно момент восстания и происходил приведенный нами в начале разговор между молодым русским офицером и польскою панною. Она, с свойственною женщинам тонкостью хорошо знала, чем сильнее всего можно было подействовать на пылкое юношеское сердце своего поклонника, и потому умышленно упомянула имя пана Казимира.

– Клянусь честью, этого не будет, панна Розалия! – еще раз горячо повторил Марлин и, обняв правою рукою талию девушки, притянул ее к себе и крепко поцеловал.

Она не уклонилась от поцелуя; но затем, медленно отведя его руку, встала и отошла от него, села на диван, пригласив его сесть vis-à-vis[85], в кресло.

– Теперь не время для поцелуев, – тихо и как-то непривычно строго проговорила она, – ты знаешь ли, что через три дня меня уже не будет здесь, в фольварке?

– Где же ты будешь? – испуганно спросил Марлин.

– Я буду там, где соберутся все мои братья – все дети одной нашей общей матери – отчизны… нашей Польши.

– То есть, в лесу?

– Да, в лесу, ты отгадал.

Марлин опустил голову на руку и задумался.

– К вам тотчас же придут войска и разобьют вас, – тихо проговорил он.

– Это еще неизвестно, кто кого разобьет, – бойко ответила она. – А если это несчастье и случится, то мы уйдем за границу и будем ждать более лучшего времени. А пока станем с мужем трудиться там вместе: пан Казимир посвятит мне всю свою жизнь…

– Не будет этого, не будет, говорю тебе!.. Пан Казимир тебя не стоит и никогда не будет твоим мужем. Ты знаешь, Розалия, как сильно я тебя люблю… больше жизни моей…

Он быстро встал с кресла и сел с ней рядом. Она на этот раз не отодвинулась от него и тихо, почти шепотом, ответила:

– Я тебя люблю также много: я готова пожертвовать для тебя всем. Ты это хорошо знаешь. Докажи и ты свою любовь – решайся!..

– На все, только не на это! Идти с тобой в лес… бить потом своих!.. Ведь это подлость будет, – и ты первая перестанешь тогда уважать меня.

– Кто ж заставит тебя бить своих?! Ты только будешь со мною вместе, мой коханый. И ничто в мире нас не разлучит тогда, а после ты переменишь фамилию, и мы обвенчаемся…

Она нежно склонилась головой ему на плечо и сама обняла его рукой. Ее горячее дыхание жгло ему щеку, словно огнем; другою рукой она тихо перебирала его волосы на голове. У него от ее прикосновения и близкого счастья совершенно потемнело в глазах и затмился рассудок… Ее предложение и на самом деле становилось уже для него так возможным и, главное, извиняемым, а она вдруг заговорила нежным, но в то же время и решительным тоном:

– Если ты сегодня же, сейчас же, не ответишь мне решительно, то мы с тобой не должны видеться. Отец мне прямо сказал, чтобы я попросила тебя не бывать у нас. Ксендз пригрозил отлучить нас всех от костела, если ты будешь приезжать сюда; тебя боятся… ты можешь заметить что-нибудь, узнать и передать пану полковнику. Я, может быть, с ума сойду, когда тебя перестану видеть, когда ты отвернешься от меня!.. Но что же мне делать, Езус Мария! Что мне делать!!

Она быстро и горячо обняла его обеими руками, положила голову ему на грудь и нервно и истерически зарыдала.

– Клянусь тебе, – говорила она сквозь слезы, – я люблю тебя, как Бога! Клянусь тебе в этом на святом кресте!..

И она, немного откинувшись от него, быстро достала из-за корсажа своего платья золотой крест с распятием и поцеловала его.

– Если любишь, поцелуй и ты этот крест, – шептала она…

Юноша смотрел на нее безумными, восторженными глазами, – и вдруг наклонился и поцеловал этот крест, и ее руку и ее самое…

– Я на все решился!.. Я на все согласен!.. Я твой, твой навеки!!. – прошептал наконец он, оторвавшись от поцелуев и глядя на нее глазами, в которых блистали и любовь, и счастье, и полная бесповоротная решимость на все… а она, словно ласточка, щебетала ему:

– Сейчас вернутся из костела отец и мама; мы им расскажем все. Они будут, я знаю, так рады и довольны, что ты «наш»… а через три дня – помни! – ты приезжай верхом ровно в одиннадцать часов ночи к той святой капличке (часовне), которая, ты знаешь, стоит в сосновом лесу по дороге к Шадову. Я буду там одна, верхом же, ждать тебя. Никто и ничто не помешает нашему счастью… а оттуда мы прямо проедем с тобою лесною дорогою на Стульпинскую греблю (гать). Я ведь все тропинки знаю в этих лесах – я здесь родилась и выросла… а там уж нас будут ждать. Ах, да! я и забыла тебе сказать: ты приготовь себе чамарку, а этот мундир сбросишь.

Марлин смотрел на нее, слушал и ничего почти не понимал от счастья; он помнил лишь одно: через три дня, в 11 часов ночи он должен быть у знакомой каплички. Это он исполнит, хотя бы для этого нужно было умереть… Ведь он сейчас целовал крест, клялся… Правда, он еще так недавно, менее двух лет назад целовал тоже крест – совсем иной и произносил тоже клятву – совсем иную – там, в Петербурге, в дорогой для его воспоминаний кадетской церкви. Но ведь тогда он был почти мальчик, едва вышедший из детского возраста… а теперь! – теперь он жених, почти муж первой красавицы в уезде, панны Розалии С-ской…

«Да, уж решено это! – подумал он. – Так, видно, суждено мне…»

В это время на двор фольварка въехала и подкатила прямо к крыльцу дома красивая нэйтычанка[86], в которой сидели отец и мать панны С-ской. Девушка быстро встала с дивана и, как вихрь понеслась через все комнаты в переднюю, громко хлопая в ладоши и также громко выкрикивая фразу, состоящую всего из трех слов:

Пан Марлин наш! пан Марлин наш!!

Юноша глядел ей вслед счастливыми влюбленными глазами и тихо вторил за нею:

– Да, я теперь твой, моя дорогая!..

* * *

Тихими, осторожными шагами, словно ощупью подвигался среди ночной тишины небольшой русский отряд по Шадовской дороге. Это была та самая проселочная дорога, ведущая к святой капличке, у которой две недели назад панна Розалия назначила ночное свидание подпоручику Марлину.

Отряд был невелик: в нем было всего две роты N-ского пехотного полка, в котором служил Марлин, и при них сотня донских казаков. Отрядом этим командовал майор Нордквист, батальонный командир N-ского полка, финн по национальности, большой службист и человек строгий и исполнительный. Инструкция, данная ему перед выступлением отряда, заключалась в очень немногом: ему было приказано разбить банду, которая, по полученным секретным сведениям, только что сформировалась. Затем, он имел второй приказ, но уже «совершенно секретный»: взять в этой банде дезертировавшего три недели назад из их же полка, подпоручика Марлина, – взять его живого или мертвого.

В подобных случаях, то есть, когда знали наверное, что в такой-то банде состоит перебежавший наш же офицер, – практиковалась иногда в русских отрядах следующая мера: по взаимному и, так сказать, безмолвному соглашению между офицерами отряда решалось не брать несчастного в плен живым. А чтобы достигнуть этого, показывалась унтер-офицерам отряда фотографическая карточка дезертира, находившаяся у кого-нибудь из его бывших товарищей по полку. Это делалось по следующим соображениям. Во-первых, мучения преступного офицера сокращались, таким образом, на несколько недель, которые требовались бы для военного суда и для утверждения (конфирмации) смертной казни; а ведь известно, что не казнь страшна, а приготовление к ней… А, во-вторых, заграничные русофобские газеты лишались таким образом удобного случая заявить лишний раз о «сочувствии» русских офицеров делу восстания и о новой смертной казни. Вот поэтому-то и судьба Марлина была решена при самом выступлении отряда.

Об его исчезновении узнали, конечно, в полку очень скоро; но куда именно он исчез, этого в начале не знал никто. Узнали только, что он уехал куда-то вечером верхом, взяв с собой охотничье ружье и свою легавую собаку… Решили, что он, рассчитывая, вероятно, поохотиться в какой-нибудь отдаленной местности, отправился туда и затем по дороге где-нибудь в лесу наскочил на повстанцев, которые его и ухлопали.

Дано было знать, конечно, полиции, отправлены были во все стороны казачьи разъезды для розысков, но все было напрасно: подпоручик Марлин как в воду канул. Совершенно случайное происшествие обнаружило, однако, что он жив, и даже его местопребывание.

Так как в уездном городе, где находился штаб полка, сделалось известным, что в соседних лесах начинают уже бродить повстанцы, уездный военный начальник – он же и командир N-ского полка – отправил по разным направлениям несколько мелких казачьих разъездов для наблюдений. Один из таких разъездов, проезжая Стульпинским лесом, заметил издали, что какой-то ехавший с возом еврей, завидев казаков, быстро свернул в бок, в лес, в самую чащу. Еврея этого тотчас же, конечно, нагнали и вывели его воз обратно на дорогу.

На возу у него не было, впрочем, ничего подозрительного – бочка с дегтем и больше ничего. Еврей объяснил, что зовут его Ицкой Либерманом, что он «честный и бедный еврейчик», возит по деревням деготь на продажу и этим существует и кормится.

– Зачем же ты, собачий сын, утекал от нас в лес? – спросил казачий урядник.

– А я дюже злякался (испугался), оттого и утекал.

– Чего же ты злякался, если ты честный еврей? – продолжали допрашивать его.

– А як же мне не злякаться! Я бачу, едуть москали, с такими страшными – ховай Боже! – пиками… ну, и с саблями и с фузеями… Ну, я и злякался.

– Однако, братцы, обыщите-ка этого жида на всякий случай, – приказал урядник.

Еврей сильно встревожился и заволновался:

– Ну, и зачем меня обыскивать?.. Я не злодей якой. Я буду кричать «гвалт»…

– Кричи себе, сколько хочешь, мы тебе не мешаем, – заметили ему казаки.

И вот двое из них, соскочив с коней, принялись тормошить и обыскивать «пана Ицку». Еврей топорщился, упирался, но его все-таки свалили на землю и обыскали. Ничего подозрительного не нашли. Отыскали лишь еврейское «богомолье», да засаленный бумажник, в котором было, однако, около трехсот рублей кредитными билетами. Урядник возвратил еврею все в целости, – и отряд хотел было уже ехать дальше, напутствуемый ворчаньем и бранью Ицки, уже расхрабрившегося, как вдруг казаки вспомнили, что не разували его и не осматривали его обувь.

– Однако, сядь на траву, да разуйся; мы посмотрим, нет ли чего в твоих сапогах, – какой-нибудь бумаги от поляков? – предложили казаки.

Еврей мгновенно побледнел, как смерть, и сразу сделался меньше ростом, униженно согнувшись и сгорбившись… Он торопливо вынул из бумажника несколько мелких ассигнаций и сунул их уряднику в руку. Тот взял, поблагодарил Ицку, даже шапку приподнял с головы в знак благодарности.

– А все-таки разуйся, пан Ицко! – приказал он.

Еврей отказался разуться наотрез, и казаки должны были и на этот раз употребить насилие. Ицку вновь посадили на землю и, как он ни брыкался ногами, его разули-таки: сняли один сапог, потом другой… Стали казаки трясти эти сапоги – из одного выпала пара офицерских золотых погонов с номером той дивизии, в которой служил Марлин, а из другого сапога – несколько писем.

– Ага, жидюга, это ты, значит, убил подпоручика!.. Вот и погоны, – проговорил урядник, взяв в руки погоны и разглядывая их.

Еврей был бледнее полотна и лишь дико озирался по сторонам, как бы выбирая место, куда можно бы было скрыться.

– Вяжите его! – приказал урядник. – Это дело его рук: непременно он убил.

– Я его не убивал… Зачем я буду его убивать, коли он жив? – тихо проговорил Ицко.

– Заговаривай мне зубы-то! Так я и поверил тебе! – отвечал урядник и распорядился свалить бочку с телеги на землю, а на воз положить связанного по рукам и ногам Ицку.

Но когда казаки стали сваливать бочку на землю, она показалась им что-то легка. Оттолкнули втулку – с одного конца потек действительно деготь; ударили пикой в противоположное дно – оказалась пустота. Один из казаков запустил в сделанное пикою отверстие руку и вытащил двухфунтовую жестянку с прусским порохом…

– Эге, жид! добрый у тебя деготь! – засмеялись казаки, оглядывая со всех сторон вынутую жестянку.

– Это не моя бочка… Это не моя лошадь, – шептал совершенно убитый, помертвевший от страха еврей.

Его доставили вместе с поличным в уездный город, и там «пан Ицка» вынужден был во всем признаться и рассказать всю подноготную. Оказалось, что он ехал прямо из банды, в которой был Марлин; что там вместе с ним в костюме «хлопца» находится и панна Розалия С-ская. Золотые офицерские погоны, погубившие Ицку, он по еврейской страсти покупать все, что попадается под руку, добыл в банде же за два злота (30 копеек) от какого-то хлопа, который спорол эти погоны с брошенного Марлиным мундира, а в числе найденных писем оказалось одно от панны Розалии к ее родителям на фольварк: она подробно описывала свое поэтическое житье в лесу вместе с «наржечёным» (женихом), то есть с Марлиным, называя его «довудцей» – начальником банды.

Таким-то вот случайным образом и было открыто местопребывание без вести пропавшего подпоручика Марлина и той польской банды, в которую он попал. Для поимки его и для уничтожения банды и была, нарочно, послана командиром полка и та рота, в которой Марлин был субалтерн-офицером.

– Он осрамил эту роту, и пусть она же и возьмет его, живого или мертвого, это все равно, – сказал полковник майору Нордквисту, отправляя отряд.

Отряд этот выступил из города тотчас после сумерек (чтобы никто не видел его отправления) и должен был идти форсированным маршем всю ночь с таким расчетом, чтобы подойти к банде перед рассветом; затем предположено было дать людям маленький отдых, и на рассвете, когда можно будет уже хорошо оглядеться в лесу, напасть на банду врасплох и уничтожить ее. В проводники отряду дан был «пан Ицка», знакомый, по его словам, со всеми тропинками в лесу. Ицке было объявлено, что, если он проведет наш отряд незаметным образом лесными тропами прямо к банде, то наказание за его вину будет значительно смягчено; а если он вздумает «утечь», его тотчас же приколют. Таким образом, Ицка из комиссионера банды превратился в ее предателя.

Лица солдат и офицеров были сосредоточенные и серьезные в виду предстоящего «дела»; бедный Ицка, шедший во главе отряда со связанными назади руками, трясся, как в лихорадке. Так шли лесом всю ночь. Холодно было и сыро в лесу, несмотря на то, что на дворе уже был май; да и жутко было: лес старинный, вековой, то и дело попадались корабельные деревья в несколько обхватов толщины. Много видали на своем веку эти сосны и ели!.. И вот теперь им вновь пришлось увидать новое человеческое безумие – восстание.

Наконец над головами людей, кое-где между соснами стало немножко белеть небо… Востока не было видно в лесной чаще; но было ясно, что до рассвета уже недалеко.

– Скоро ли дойдем? – спросил Ицку майор, подойдя к нему.

– Зараз, пан полковник, зараз (скоро), – отвечал Ицка.

– Близко уже?

– Зараз, зараз…

Прошли еще минут пятнадцать. Клочки неба над головами совсем уже побелели… Но вот Ицка остановился, осмотрелся внимательно кругом и стал оглядывать деревья, бормоча что-то по-еврейски себе под нос и как будто соображая и припоминая. Потом он поводил носом вокруг, словно обнюхивая эту местность.

– Здесь! – тихо проговорил он. – Вот тут зараз будет криница (ключ), откуда они берут воду, а за ней моргов[87] за пять будет поляна… На этой самой поляне стоят повозки и брички, и нэйтычанки, и будованые шалаши[88]; а в этих самых повозках и в бричках, и в нэйтычанках, и в будованых шалашах спят паны… и хлопы при них есть…

– А можно зайти им в тыл? – спросил майор. – Тут нет с боков болота?

– Чему не можно – можно: болота нет.

В это время в лесу, не более как в полуверстном, по-видимому, расстоянии от отряда заржала лошадь; ей тотчас же отозвалась другая, и затем все вновь стихло и умолкло.

Майор подозвал одного из офицеров и отдал ему следующее приказание: взять с собой шесть барабанщиков, одного унтер-офицера и двадцать человек рядовых и зайти стороною в тыл расположения банды; затем, как только это обходное движение будет выполнено, то расставить барабанщиков в линию длиною примерно в 200 шагов и бить «атаку» при пальбе и криках «ура»; потом, медленно, шаг за шагом подаваться вперед, скучиваясь на случай нападения. В проводники этому маленькому отряду был дан тот же злосчастный Ицка.

Как только этот отряд отделился и ушел, майор вызвал несколько человек охотников и отправил их вперед для осмотра места расположения банды, приказав им тотчас же возвращаться назад, как только они сделают свое дело. Отряду тем временем позволено было стоять «вольно» и «поправиться», а кто сильно устал, тот мог присесть и отдохнуть немного. Ни говорить громко, ни курить, конечно, не было позволено.

Минут через двадцать воротился «секрет», сообщив все, что им было замечено, и прибавив, что весь польский отряд, не исключая и караульных, спит мертвым сном. Майор тотчас же собрал всех офицеров отряда, которых было с двумя казачьими восемь человек, и тихо передал им о расположении банды и описание местности.

– Ну, что, люди не очень устали? – спросил он у ротных командиров.

– Отдохнули уже, – отвечали те.

– Так поднимайте их и стройте потихоньку. Совсем уже рассвело ведь.

Едва успел отряд после этого необходимого отдыха выстроиться кое-как в свободных пространствах между деревьями, как вдруг по лесу загрохотали барабаны, послышалась ружейная пальба и громкое «ура». Это обходный отряд начал свое дело.

Отряд майора Нордквиста, взяв тотчас же ружья наперевес, двинулся вперед беглым шагом, но молча, тихо, точно все бежали по земле разутыми ногами…

В то же время там, впереди, на поляне, происходило нечто хаотическое и ужасное: повстанцы, раздетые, вскакивали со сна, как безумные, метались бестолково по лагерю, отыскивая своих лошадей и оружие, наталкивались друг на друга, посылая взаимные проклятия… Этот людской крик и шум сливался с ржанием коней и воем охотничьих собак, которых в лагере у повстанцев было множество. Наконец, вся эта масса людей, еще не опомнившихся хорошенько от сна и охваченная паническим страхом шарахнулась, как испуганное стадо, в лес, в сторону, противоположную от приближающегося к ней треска барабанов, пальбы и криков «ура». Но едва только повстанцы выскочили на поляну, как перед ними, словно из земли, вырос стройный и грозный отряд майора Нордквиста, дал залп и с оглушительным «ура» кинулся на них в штыки, смял и охватил кругом.

Через какие-нибудь полчаса все было уже кончено. Часть повстанцев была убита и переранена, большая часть взята в плен и перевязана, и только пятая, может быть, часть всей банды успела скрыться – кто верхом на неоседланной лошади, а кто просто забившись в овраги, в лесную чащу и трущобы…

Подпоручик Марлин, которого видели в самом начале боя впереди отряда, был найден в числе убитых: пуля, попав ему в грудь, с боку пробила сердце и легкие навылет. Смерть его, по-видимому, последовала мгновенно. В боковом кармане надетой на нем чамарки была найдена фотографическая карточка красавицы панны Розалии С-кой. Ее самой не оказалось ни между убитыми, ни между забранными «в плен»: должно быть, спаслась-таки как-нибудь…

II. Старообрядец Червонец

Мирно и тихо шла жизнь в заезжем доме старообрядца, по фамилии Червонца, в местечке Рогове Вилкомирского уезда Ковенской губернии[89]. Заезжий дом этот – или корчма, как его называли, – резко выделялся из таковых же, принадлежащих и содержимых евреями: у Червонца на чистой половине, «для панов», было действительно чисто и опрятно: большая комната была выбелена, в углу висели образа, на стенах были прибиты различные дешевые гравюры и картины, в комнате стояли стулья и плетеные диванчики, белые липовые столы были покрыты скатертями и клеенками. Водка у Червонца была крепкая, хорошая, не разбавленная водою. Паны, чиновники и офицеры, проезжая через местечко и останавливаясь в нем для кормежки лошадей или для ночлега, гораздо охотнее завертывали к Червонцу, чем в другую корчму, находившуюся vis-à-vis и принадлежавшую еврею Берке Запаснику, где была и грязь и еврейская вонь[90], а главное, где водка была разбавлена водою, а чтобы это было не особенно заметно, еврей клал в нее для настоя стручковый перец и даже табачные листья, так что, когда, бывало, проезжий крестьянин литвин выпивал стакан такой водки, то у него захватывало дыхание в горле, темнело в глазах и дурела голова… Только евреи и их балагулы[91] заезжали непременно к Берке; но от них не велика была корысть, так как пассажиры балагулы были, по большей части, народ очень не богатый – евреи, писаря, мелкая шляхта, прислуга и пр.; все же мало-мальски пановитое обходило Берку и направлялось в заезжий дом Червонца.

Так шло дело несколько лет. И вот наступил роковой 1863 год, когда, по меткому и верному выражению белорусских крестьян, их «паны сдурели»… Начались волнения и огнеустные проповеди сначала в костелах, а затем от слов поляки перешли к делу, и в лесах стали появляться банды, мелкие и крупные.

Русские власти, захваченные мятежом врасплох, сначала бездействовали или же действовали очень бестолково, и это самое лишь подбодряло поляков, поощряя их к безнаказанным уходам в леса. Потом, когда первое впечатление неожиданности прошло, а власти немного опомнились, и к ним на помощь стали прибывать из внутренних губерний войска, тогда и польским бандам в лесу пришлось плохо: их стали одну за другой разбивать и преследовать.

Неподалеку от местечка Рогова, в старинных лесах, которые шли в те времена вплоть до прусской границы, была в мае 1863 года разбита одна из польских банд. Русский отряд, схватившийся с этой бандой, не имел при себе ни регулярной кавалерии, ни казаков, а потому дальнейшее преследование разбитых повстанцев оказалось невозможным, и они, рассыпавшись и попрятавшись по лесу, наполовину спаслись и затем, соединившись с остатками другой, также разбитой банды, сформировались вновь и стали вновь бродить в лесах, расположенных поблизости местечка Рогова.

Вот тогда-то и вздумал Берко избавиться от своего конкурента.

Однажды в темную и дождливую ночь к Берке в корчму со стороны огородов и леса пришло несколько человек продрогших и голодных повстанцев, которых привел один молодой пан, проживавший неподалеку, у которого Берко ранее был фактором (комиссионером) по продаже ржи и льна. Они пришли с тем, чтобы получить в корчме сколько можно хлеба, водки и провизии для себя и для тех повстанцев, которые теперь, после разбития банды и потери запасов совсем голодали в лесу. Берко тихо впустил ночных гостей в стадолу[92], находящуюся на заднем дворе корчмы, просил обождать, а сам побежал к жене – советоваться, что выгоднее: объявить ли потихоньку проживавшему в местечке становому приставу, что у него в стадоле сидят пять человек повстанцев, или же не объявлять и извлечь из этого посещения какие-нибудь другие выгоды?..

Так как русские власти могли в конце концов или совсем ничего не заплатить Берке за его донос или же заплатить обычные по 3 рубля за человека, выдаваемые за поимку каждого беглого солдата и арестанта, то решено было не выдавать повстанцев, а лишь побольше взять с них за водку, хлеб, мясо, бублики и прочую снедь, оказавшуюся налицо в кладовой корчмы. В то же время Берко решил воспользоваться обстоятельствами и оборудовать еще одно дело…

* * *

Тихо, незаметно и неслышно прокрались в стадолу Берко и его жена с мешками, наполненными разной провизией, и затем, когда повстанцы укладывали все это и собирались уже в обратный путь, в лес, еврей начал издалека выражать свое сожаление, что панская банда потерпела такую неудачу…

– И никогда бы москали не нашли панов, коли б не этый подлый быдло – проводник их…

– Какой проводник? – живо спросил один из панов.

– А разве пан не знает – какой?! Все местечко знает, а пан не знает…

– Да говорят же тебе, что не знаем! Мы только были удивлены, как тихо и незаметно подкрались москали – нэх их дьябли везьмуть! – но не знаем, кто провел их.

– А кто ж их провел, как не «кацап»[93] наш, Червонец… Он добре заробил, пане: пан полковник заплатил ему сто карбованцев.

– Эге! Так вот оно что!.. Так вот кто провел по лесу москалей!.. – восклицали, скрежеща зубами, повстанцы: – За сто карбаваньцев, пся крэв! Добре же! Постараемся, чтобы и от нас он заробил…

Они безусловно поверили оговору еврея, так как оговор этот был очень и очень вероятен. Во-первых, «кацапы» были с самого начала восстания очень ревностными помощниками и союзниками русских людей и войск. Крестьяне – особливо, например, в Царстве Польском – первое время как бы еще колебались к кому пристать, выжидая, чья возьмет. Старообрядцы же первые, не ожидая иногда даже и войск (как, например, в Динабургском уезде, в деле с бандой графа Плятера[94]), нападали на повстанцев; а затем, когда собрались наконец в крае в достаточном числе войска, эти же самые старообрядцы явились усердными проводниками для наших войск по лесам Литвы и Белоруссии, так что сообщение Берки было очень правдоподобно. Во-вторых, паны поверили еврею очень скоро и охотно еще и потому, что действительно подозревали кого-либо из местных жителей в указании русскому отряду лесных дорог и троп, среди которых мог ориентироваться только лишь человек, хорошо и давно знакомый с местными лесами.

В действительности же старообрядец Червонец был ни при чем: русский отряд провел по лесу один солдатик, недавно поступивший в службу из этой же местности.

Спустя некоторое время посетители корчмы Берки тихо под покровом ночи и дождя вышли из стадолы, дошли до лесу и скрылись в его чаще.

* * *

Спустя всего несколько дней, ночью же несколько конных повстанцев тихо, крадучись, подъехали к корчме старообрядца Червонца и осторожно постучались в окно.

Оно тотчас же отворилось, высунулась голова работника, и один из подъехавших людей попросил его разбудить и вызвать на улицу самого хозяина по очень важному делу. Червонец спал на дворе, на сеновале. Работник разбудил его и послал на улицу, а сам преспокойно вошел в корчму и завалился опять спать. Червонец, ничего не подозревавший, как был раздет – босой, в одних лишь портках и рубахе, – так и вышел на улицу.

– Кто там и что нужно? – спросил он, выйдя за ворота.

– Мы казаки, – отвечали ему, – покажи, пожалуйста, дорогу на Вилкомир.

Так как всадники стояли уже в это время от ворот корчмы шагах в пятидесяти, то Червонец, не поняв, должно быть, сразу, какую дорогу им нужно, подошел к ним вблизь и готовился расспросить их как следует… Но едва только он отошел от своего дома, как несколько человек пеших уже мгновенно бросились на него, закутали ему голову шубой, свалили наземь, связали по рукам и ногам, быстро подняли с земли, положили поперек седла, привязали и повезли с собою в лес. Все это заняло собою не более двух-трех минут. Несчастный едва лишь успел в начале крикнуть… но этот крик услыхал один лишь его работник, еще не успевший уснуть; он вышел на улицу, стал громко звать хозяина и, догадавшись, что дело неладно, поднял всполох.

Рано утром становой поспешил дать знать по начальству об исчезновении «неизвестно куда» владельца заезжего дома в местечке Рогове, старообрядца Червонца, и его стали разыскивать…

Совсем уже на рассвете, через два или три часа мучительной дороги по лесу со связанными руками и ногами на спине лошади в согнутом положении, несчастный человек был доставлен в лесной овраг, расположенный в самой глубине леса, где в это время уже подымалась со сна банда польских повстанцев. Пленника сняли с лошади и поставили на ноги, развязав их; руки же его были по-прежнему скручены назад и крепко связаны веревкою.

Червонца обступили со всех сторон, подвергли его всевозможным оскорблениям и оплеванию и на его же глазах стали приготовлять на дереве петлю…

– Куда же ты девал те сто карбованьцев, которые получил за кровь нашу? – спросил его довудца отряда.

Несчастный ничего, конечно, не понимал.

– Какие сто рублей?! Бог с вами!.. – тихо отвечал он.

– Не мешай пана Бога в свое проклятое дело! – прикрикнули на Червонца. – Мы все знаем: и за сколько ты нанялся у москалей, и как ты их провел по этому лесу к нашему отряду, и как помогал им…

Червонец тут только понял, в чем его подозревают и обвиняют, и затрясся всем телом.

– Спросите, у кого хотите, я не виноват! – молил он. – Когда на вас напали, я был на кирмаше в Янове… Вот вам Христос свидетель!

Но удар по голове чем-то тяжелым заставил его замолчать… по лицу несчастного заструилась кровь.

– Ты вел отряд ночью, то, значит, хорошо видишь, – заговорил ироническим тоном начальник, – а чтобы ты видел еще лучше, мы тебе вставим окуляры (очки)… А так как ты скоро ходишь, поспел даже за казаками отряда, то, чтобы не стоптал обуви, мы тебе подобьем подошвы. Пусть все узнают, что и мы тебе тоже заплатили, сколько могли…

Довудца сделал знак, и несколько человек бросились на несчастного: его повалили на землю, и один из повстанцев выколол ему вилкою глаза. Затем другие, схватив его босые ноги, принялись вбивать ему в подошвы короткие гвозди с большими круглыми шляпками…

Когда эта зверская казнь была закончена, Червонца связали, положили вновь поперек седла и вывезли из леса на большую дорогу, где, сняв с лошади, и оставили на произвол судьбы. Несчастный был найден в тот же день проезжими крестьянами еле живой, обсыпанный и искусанный комарами и лесными мухами. Он был доставлен в местечко Рогово, где спустя несколько дней и скончался – собственно, от потери крови, вытекшей из глаз и ног.

Месяц спустя, когда эта банда была вновь и окончательно уже разбита, то пленные на допросах показали, что на старообрядца Червонца как на проводника русского отряда им указал содержатель корчмы, еврей Берко Запасник.

III. Расстреляние

Летом 1863 года, когда мятеж был в самом разгаре, застрелен был становой пристав Минской губернии Борисовского уезда по фамилии Ляцкий. Этого пристава сильно недолюбливали поляки, и, главным образом, вот почему. До восстания Ляцкий был католиком, и ему, как только начались смуты, предстоял или перевод во внутренние губернии России, или же совершенное увольнение от службы. И вот Ляцкий явился к борисовскому уездному военному начальнику, полковнику Домбровскому[95] и просил оставить его на прежнем месте и должности, заявив при этом, что принимает православие.

– Католицизм меня не поит и не кормит, господин полковник; а Бог один как у нас, католиков, так и у православных. Я буду служить так же верно и честно, как служил и до этого. Переводиться же внутрь России я не желаю, потому что я не знаком ни с русским бытом, ни с характером тамошнего народа, а здесь я родился и служу, и здесь же позвольте мне и продолжать служить.

И Ляцкий действительно принял православие и был оставлен на своем месте по-прежнему; а его слова, обращенные к полковнику Домбровскому, стали скоро известны всему уезду и возбудили в поляках глубокое негодование. Ненависть к Ляцкому среди местного католического населения усилилась еще и потому, что он подобно многим ренегатам стал отличаться особенной суровостью к полякам: не раз делал по собственной инициативе внезапные обыски на панских фольварках, причем достаточно было иногда самомалейшего повода вроде, например, нахождения старой сабли или никуда негодного пистолета[96], чтобы последовал арест и отправление в Борисовский острог.

Здесь я сделаю маленький перерыв в своем рассказе, чтобы сообщить, что в это тяжелое время случалось иногда, что паны отправлялись в тюрьму по поводу скорее комическому, чем серьезному. В подтверждение моих слов я приведу здесь следующий факт, происшедший в Могилевской губернии. Крестьяне пана П-ка, с которым они за что-то враждовали, донесли становому, что их пан печет сухари для повстанцев. Становой с своими сотскими налетел на фольварк ночью, перепугал семью П-ка, сделал в кладовых, амбарах и в доме самый тщательный обыск и, найдя действительно ящик с несколькими фунтами пшеничных, посыпанных корицею сухарей, подаваемых обыкновенно в каждом небогатом польском доме к чаю, арестовал П-ка и в ту же ночь, не дав ему опомниться, отправил при бумаге в Могилев, а там упрятали его в острог…

Полгода спустя дошла наконец очередь и до пана П-ка. Следственная военно-судная комиссия вызвала к допросу донесших на него крестьян, поименованных в бумаге станового, и стала их допрашивать.

– Пек и заготовлял ваш пан сухари?

– А як же? Пек, – отвечали белорусы.

– Сухари эти были, конечно, из ржаной муки; такие, как заготовляют для солдат?

– Бронь Боже! Николи ён черных сухарей есть не станет. Пек их из белой, пшеничной муки… Смачные сухари!

– Ну, и отправлял их в лес, в банду, для повстанцев? – спрашивает, подсказывая, военный следователь.

– Эге! Чи такий это пан, каб дал кому отведать! Ни в жизнь не даст!.. Ен дюже скупый пан.

– Так для кого же он заготовлял эти сухари? – спросил, наконец, недоумевающий следователь.

– Сам еу (ел)! – ответили крестьяне…

Эффект этого ответа был чрезвычайный: хохотал и следователь, и председатель следственной и военно-судной комиссии, и мужички… Не смеялся один только злосчастный пан П-к, отсидевший ни за что, ни про что полгода в остроге. Перед ним, конечно, извинились и тотчас же освободили.

«A la guerre, comme à la guerre»[97], – оправдывались потом чиновники.

Случай этот мог бы быть смешным анекдотом, если бы не был фактом.

Теперь продолжаю прерванный рассказ.

Злоба на Ляцкого накоплялась все более и более, чему способствовала главным образом масса совсем ненужных жестокостей, обнаруженных им относительно поляков. И наконец его убили…

Убит он был среди бела дня. Он выехал из местечка Логойска в местечко Гайну в открытой нэйтычанке, на тройке лошадей, с колокольчиком, и отъехал от Логойска не более двух-трех верст, как вдруг в лесу из-за кустов с обеих сторон дороги грянули два выстрела, ранившие одну из лошадей и самого Ляцкого в плечо и в бок. Он, раненый уже громко крикнул кучеру: «Пошел!» – а в это время раздались еще два выстрела, и Ляцкий упал в нэйтычанке навзничь, с него свалилась фуражка, а кучер ударил по лошадям и помчался… Было ясно, что стреляли двое, у которых были двустволки в руках. Когда кучер доскакал до ближайшей корчмы и остановился, то Ляцкий был уже мертв; в него попало несколько картечей, которыми были заряжены ружья убийц.

Началось, конечно, следствие, розыски, но виновные как в воду канули. Власти, впрочем, подозревали, кто стрелял: были сильные улики против двух молодых людей, родных братьев жены Ляцкого, которые не раз высказывались в польском обществе в том смысле, что им-де просто совестно за своего швагра[98] за то, что он стал схизматиком, и за его поступки против поляков. Главным же образом молодых людей заподозрили потому, во-первых, что их видел пастух в день убийства в том самом лесу, хотя они и были без ружей; а, во-вторых, они исчезли с своего фольварка в тот же день неизвестно куда.

Подозрения русских властей оправдались очень скоро. В Игуменском уезде была разбита значительная польская банда, находившаяся под начальством бывшего нашего офицера Генерального штаба, поляка же (псевдоним Козел). В этой банде в числе смертельно раненых был взят и один из молодых людей, подозревавшихся в убийстве Ляцкого. Перевезенный в уездную больницу, он перед смертью признался в этом убийстве – и ксендзу, напутствовавшему его, и больничному начальству и убедительно просил передать его раскаяние сестре, вдове Ляцкого, и испросить ее прощение… Он оказался старшим братом.

Младшего же, бывшего, по показанию пленных, в той же банде и заподозренного тоже в убийстве Ляцкого, не удалось захватить: он после происшедшей стычки успел скрыться, и самые тщательные розыски не привели ни к чему. Наконец, военные и следственные власти прибегли к крайней мере, употреблявшейся в подобных случаях: была объявлена награда в 300 рублей тому, кто укажет местонахождение скрывшегося преступника. Но и эта мера в течение более восьми месяцев не привела ни к чему.

* * *

Летом 1864 года, когда военно-судные комиссии, судившие по полевым военным законам, были уже наполовину закрыты, к полковнику Домбровскому в город Борисов явился пахтор[99] еврей, проживавший на одном из мелких фольварков по соседству с Логойском, и объявил ему с глазу на глаз в его кабинете, что ему, пахтору, известно местопребывание второго убийцы станового Ляцкого, что он, по-видимому, скрывается в имении графа Тышкевича, вблизи местечка Логойска же, в зверинце графа; что местопребывание преступника известно лишь его родному дяде, смотрителю этого зверинца, шляхтичу, приютившему беглеца втайне от самого графа и без его ведома и согласия, а что он, доносчик, узнал об этом лишь потому, что смотритель – хороший и давний его знакомый – попросил его достать для кого-то полный крестьянский костюм, дал ему деньги на эту покупку и пообещал подарить еще 25 рублей, если он поможет как-нибудь «некоему человеку» укрыться на одной из «берлин» (речные суда), отходящих из Борисова обратно – по Березине, каналу по Двине – в Ригу и за границу… По его, еврея, соображениям, этот «человек» и есть не кто иной, как тот паныч, которого разыскивают по делу убийства Ляцкого.

Получив такое важное донесение, полковник Домбровский, задержав еврея, послал тотчас же секретное предписание участковому военному начальнику, майору Свирскому, находившемуся в том же Логойске: ему приказывалось немедленно оцепить солдатами зверинец графа Тышкевича, произвести в нем тщательный обыск и арестовать одного важного политического преступника, убийцу, там скрывающегося (следовали приметы разыскиваемого).

Майор Свирский тотчас же по получении такого экстренного и «совершенно секретного» приказа потребовал людей из 2-й роты Малоярославского пехотного полка, расположенной в Логойске, и окружил зверинец графа Тышкевича со всех сторон. Бросились, конечно, прежде всего, к пустым клеткам, – и в одной из них, в ворохе соломы нашли несчастного молодого человека, очень ослабевшего вследствие продолжительного отсутствия движения.

О поимке преступника дано было знать в Минск, губернатору генерал-майору Шелгунову, тот снесся с Вильной, где еще держался М. Н. Муравьев (впоследствии – граф), и молодого человека велено было судить по законам военного времени – ввиду серьезности его вины, а также потому, что весь тот край находился еще «на военном положении».

Недолго тянулся суд, – и несчастный юноша (ему не было и 20-ти лет) был приговорен к смертной казни через расстреляние, которое губернатор Шелгунов приказал привести в исполнение в местечке Логойске, то есть там, откуда в двух верстах, в лесу, было совершено и самое убийство Ляцкого.

Из Борисовского тюремного замка преступник был отправлен ночью в почтовой тележке, окруженный конвоем казаков. К рассвету этот печальный кортеж прибыл в местечко Логойск и остановился на заранее приготовленной квартире. В тот же день прибыл в Логойск и уездный военный начальник, полковник Домбровский, пожелавший исполнить приговор суда в своем присутствии. Весь этот день – накануне казни – казаки по распоряжению Домбровского объезжали все близлежащие «застенки», «околицы» (поселки) и хутора, приказывая, чтобы утром, к семи часам, все собирались в Логойск для присутствования при исполнении приговора суда над убийцею станового Ляцкого.

Преступник был помещен в небольшом еврейском домике-особняке, находящемся на краю местечка. Все обитатели дома были из него на это время удалены, а самый дом охранялся густою цепью пешей стражи из солдат Малоярославского полка и донскими казаками. Власти, очевидно, боялись возможности нечаянного нападения со стороны поляков с целью отбить преступника, хотя в это время – в июле 1864 года – не существовало уже в лесах ни одной банды.

Осужденный знал, конечно, и видел, что его ожидает, так как смертный приговор был ему объявлен еще в Борисове, в заседании суда, а равно и то, что приговор конфирмован и утвержден, а его просьба о помиловании отклонена.

Накануне казни, вечером, к осужденному был допущен ксендз, который его и исповедовал… Затем к нему вошел караульный офицер и спросил, не желает ли он сделать каких-либо распоряжений и, вообще, не имеет ли какой просьбы. Тогда юноша выразил со слезами на глазах единственное желание, чтобы его мать, проживавшая вблизи местечка Гайны, не присутствовала завтра при его казни, и чтобы ей, если можно, совсем не сообщали о его злой судьбе. Ему это было обещано, – и по местечку бросились разузнавать, не приехала ли эта несчастная?.. Дело было поздно вечером, и не нашли удобным беспокоить ложившихся уже спать жителей, а потому ограничились лишь одними заезжими домами и корчмами, где, к счастью, матери осужденного не оказалось.

Двое часовых с ружьями были помещены на ночь накануне казни в одну комнату с осужденным, что его, видимо, стесняло, так что он долго не мог уснуть и все ворочался на своей постели… Ночник слабо освещал эту комнату, где проводил свою последнюю ночь этот несчастный юноша, полный сил, едва начавший жизнь.

Он не дотронулся ни до вина, ни до вкусных кушаний, которые были ему по разрешению властей доставлены. Он выкурил лишь одну за другою несколько сигар и, заметив часовым, что давно не курил и что у него сильно поэтому закружилась голова, лег в постель. Лишь под утро он уснул мертвым, предсмертным сном…

В семь часов утра полковой аудитор в сопровождении распорядителей казни, вошел в комнату осужденного и стал будить его. Юноша моментально вскочил на ноги и улыбнулся со сна, не сознавая, очевидно, окружающей его обстановки и наступивших минут… Но – это было один момент, – и тотчас же его красивое, почти детское лицо покрылось смертельною бледностью…

– Уже?!.. – мог только проговорить несчастный… и стал торопливо одеваться. – А мама?.. – вдруг спросил он. – Ее нет в Логойске?..

Ему сказали, что матери нет. Он, видимо, успокоился, и бледность стала исчезать с его лица. Он попросил воды умыться и причесал себе голову. Потом прошептал молитву, осеняя себя крестным знамением.

Минут через двадцать он вышел уже на улицу, где стояло военное и гражданское начальство, войска, казаки и несколько тысяч народу… Он, видимо, был подавлен и устрашен этим ужасным вниманием многих тысяч людей, ожидавших его смерти, и с радостью остановил свой испуганный взор на знакомом ксендзе, который уже стоял с крестом в руках, поджидая его. Он перекрестился и приложился ко кресту. Ксендз пошел впереди его, и шествие началось…

Было прекрасное летнее утро – с ярким солнцем, с благоуханием соседних смоляных и лиственных лесов, окружающих Логойск… С одной стороны местечка, на холмах, расположилось в ожидании еще несколько тысяч народа, и стало ясно, что шествие направится именно туда, к этим холмам, где ждут эти тысячи любопытных, и где, следовательно, наступит для этого тщедушного юного существа смерть.

Шествие продолжалось минут 20–25… Подошли к холмам, – и вдруг все как бы невольно взглянули вперед и явственно увидели у подножия одного из холмов невысокий, свежеоструганный белый столб, врытый в землю.

И он взглянул тоже, и вдруг его шаг замедлился: он стал как будто спотыкаться… Но это продолжалось лишь несколько секунд, и я заметил, что он вновь пошел теми же обыкновенными – ровными, неширокими – своими шагами.

Но вот подошли и к белому столбу, позади которого была вырыта свежая могила; выкопанная из ямы земля пополам с желтой и сероватой глиной выглядывала заметным бугром из-за этого столба.

По команде «стой!» все вдруг остановилось и замерло. Послышалась еще команда: «На пле-чо!.. Слушай: на кра-ул!». Обнажились головы, и аудитор стал читать приговор. Голос его негромкий, дрожит… Кончил… Опять командные слова, – и солдаты берут ружья «к ноге».

Полковой адъютант сделал знак ксендзу, и тот с крестом в руках подошел к осужденному, стоявшему все время у столба, и что-то тихо стал говорить ему… Боже! как ужасно тянулись минуты! И какая была могильная, страшная тишина вокруг: все как будто замерло и затаило дыхание…

Вот осужденный поцеловал крест и быстро опустился на колени; тогда ксендз перекрестил его наклоненную голову широким большим крестом, затем нагнулся, взял в руку горсть земли, свежие комья которой лежали повсюду вокруг столба, посыпал ею голову несчастного юноши и быстро отошел от него в сторону и ушел в толпу. Слезы совсем душили его, и он силился только их скрыть.

Осужденный тотчас же приподнялся с колен, а в это же время к нему живо подошли два солдатика; один из них накинул на него саван – длинную белую рубаху с холщовым же башлыком и с длинными, аршина по три рукавами. На одно мгновение мелькнуло из-под холста это почти детское, испуганное лицо с прекрасными голубыми глазами и с светло-русыми кудрями на голове и исчезло под накинутым на голову башлыком… Барабаны забили учащенную дробь…

Как только холщовый мешок накрыл лицо осужденного, солдатики живо взяли его под руки, прислонили к столбу спиною и затем, взяв длинные рукава с продетыми в них руками, обернули их несколько раз вокруг столба, крепко завязали и отошли прочь.

A в то время, когда несчастного привязывали к столбу, из рядов войска вышли вперед 12 человек стрелков с заряженными ружьями и выстроились на расстоянии 12 шагов от столба. При них был унтер-офицер. Все эти стрелки подняли разом свои ружья и навели их на белый столб и на того, кто был привязан к этому столбу…

Вдруг среди глухой барабанной дроби раздался оттуда, из холщового савана, громкий и ясный вскрик и послышались отчетливые слова:

– Не жалейте меня, братцы!..

Вслед затем послышалось еще какое-то не то слово, не то вскрик, но этот звук из груди осужденного еще не успел окончиться, как унтер-офицер махнул платком, и раздался залп 12 ружей…

Голова осужденного после залпа моментально откинулась взад, ударилась затылком о столб, так же быстро опустилась на грудь и безжизненно повисла… В то же время тело несчастного заколотилось и забилось. Еще две-три секунды, и его ноги ослабли, подогнулись, и весь корпус держался лишь на рукавах холста, на котором в нескольких местах, в особенности на груди, алели свежие пятна крови…

Быстро приблизился военный медик, послушал у сердца покойного, дощупался до кисти руки и пульса и что-то сказал стоявшим вблизи офицерам. Те отдали какое-то приказание, и к казненному живо подошли те же два солдатика, ловко и скоро разрезали холст рукавов, и он грузно кувыркнулся в открытую яму-могилу. Тотчас же замелькали в воздухе железные лопаты солдат, и спустя несколько минут яма была засыпана, утоптана и уровнена.

A к столбу, тихо рыдая, подошло несколько молодых девушек и женщин в глубоком трауре («жало́бе»), достали из карманов белые платки и тщательно вытерли ими оставшуюся на столбе кровь расстрелянного на память о нем.

Спустя несколько дней в Борисове стало известно, что мать несчастного, которая, конечно, узнала-таки о смерти сына, потеряла рассудок.

IV. Бесцельное убийство

В августе 1864 года я сидел в «заездном доме» города Борисова, содержимом паном Юзефом, в небольшом и довольно грязном номере, и толковал с посетившими меня гостями – доктором Безобразовым, землемером Рахманиным и поручиком Марковым. На столе кипел самовар, и мы наливали, каждый для себя и пили чай.

Вдруг тихо скрипнула дверь номера, и в полуоткрытую щель показалась голова моего человека Савелия: он делал мне какие-то таинственные знаки, желая, очевидно, вызвать меня от гостей.

– В чем дело? Входи сюда! – крикнул я ему.

Он вошел как-то нерешительно, и я заметил в его руках теплое пальто из серого офицерского сукна, с белыми, посеребренными пуговицами.

– Что это за пальто, и зачем ты принес мне его? – спросил я.

– А вот… вот, посмотрите-ка… – отвечал Савелий дрожащим от волнения голосом и стал разворачивать пальто.

Мои гости встали от чайного стола и тоже подошли к нам, вглядываясь в принесенное пальто и не понимая, в чем дело.

Ho вот пальто было развернуто, и мы все в ужасе отступили прочь. Это было более чем ужасное зрелище!.. Вся спина пальто была изрублена топорами и еще какими-то железными орудиями, от которых остались меньшие дыры (оказалось – косами). Кое-где из дыр торчала вата с запекшеюся на ней кровью… Ta же кровь, вся уже почерневшая от времени и ссохшаяся, была видна и на сером сукне пальто вокруг сделанных топорами дыр. Воротник был в одном месте с круглою дырою от косы, плечо пальто имело продолговатую большую дыру от топора же, так что докторский обер-офицерский погон был разрублен пополам.

Савелий объяснил нам следующее. Внизу, в общей столовой гостиницы, сидела и ждала владелица этого пальто, несчастная и очень бедная старушка, полька, мать батальонного врача И-ича, совсем еще молодого человека, два года назад окончившего курс в Медико-хирургической академии, поступившего в полк и год назад убитого повстанцами. Бедная старуха, истратившая на воспитание и обучение сына все свои скудные средства, получила по его смерти единовременное пособие и оставшуюся незначительную движимость, среди которой пальто медика было самою ценною вещью. В постоянной пенсии старушке отказали ввиду очень короткой службы ее сына. И вот теперь, год спустя, когда это пособие было прожито, старушка решалась иногда, чтобы не умереть с голода, обращаться к приезжим лицам, останавливавшимся в гостинице. Она была, как оказалось, еще и не одна: с нею жила ее дочь, девушка лет тридцати, бывшая швеею, скудный заработок которой тоже оборвался вследствие смерти же брата. Когда она с матерью явилась по вызову в Борисовское полицейское управление, еще не зная, собственно, зачем их вызывают, и секретарь, объявив им о смерти медика, предложил принять оставшиеся после него вещи и расписаться в их получении, то старуха, взглянув на пальто, упала тут же без чувств, а девушка, нежно любившая своего единственного брата, так испугалась, что с нею приключилась навсегда болезнь, называемая пляскою святого Витта, и она вследствие сильного трясения рук не могла уже потом брать шитье; машины же швейные были в те времена большой редкостью.

Мы позвали несчастную старушку к себе в номер, предложили ей чаю и затем помогли насколько были в силах. Бедная женщина была очень словоохотлива и хотя часто прерывала свой рассказ горькими слезами, тем не менее, мы узнали от нее некоторые обстоятельства, сопровождавшие это бесцельное и безжалостное убийство ее сына.

Это произошло в той же Минской губернии, в соседнем Игуменском уезде, в июле 1863 года. Небольшой русский отряд послан был на розыски известной банды Козла, скрывавшейся в вековых старинных лесах, существовавших еще в те времена в Минской губернии. Идя сплошными лесами и застигнутый ночью отряд расположился вокруг еврейской корчмы, одиноко стоявшей тут же в лесу. Солдатики и казаки расположились бивуаками, а офицеры – в самой корчме. При этом отряде следовал молодой медик И-ич в сопутствии фельдшера и летучей аптечки.

Переночевав, отряд рано на зорьке выступил в дальнейший поход. И-ич спал в это время крепким и беззаботным сном молодости. Фельдшер попробовал было будить его, но неудачно: молодой человек проснулся лишь на несколько секунд и приказал ему отправляться с отрядом:

– А я вот немножко еще посплю, напьюсь чайку и догоню отряд, – сказал он.

Фельдшер так и сделал: ушел вместе с отрядом, а пара обывательских лошадей в крестьянской телеге осталась вместе с подводчиком дожидаться пробуждения И-ича. Начальник отряда или не заметил, может быть, отсутствия молодого врача или подумал то же, что и доктор: на паре лошадей, дескать, легко нагнать пеший отряд…

Молодой врач проснулся, напился, не торопясь чайку и затем уселся в неуклюжую белорусскую телегу и поехал нагонять отряд. Но едва только он отъехал от корчмы с версту, как из лесу выскочили несколько человек «косиньеров» (то есть повстанцев из бедной польской шляхты, вооруженных косами и топорами), остановили лошадей и, приняв доктора за москаля-офицера, накинулись на него и в несколько секунд изрубили топорами и искололи косами, нанеся более сорока ран… Подводчик, закричавший было «ратуйте!»[100] – получил удар обухом по голове и свалился под лошадей. Из докторских вещей повстанцы не тронули ничего: они взяли только полувоенную форменную шашку, лежавшую сбоку телеги, завернутую в замшевый чехол.

Между тем в отряде, видя, что медика нет как нет, стали уже беспокоиться о его судьбе, и начальник послал в корчму двух казаков узнать, что его задержало… Казаки наткнулись, конечно, на телегу, в которой лежал безжизненный и уже остывший труп несчастного, а под телегою нашли обеспамятевшего от страха и полученного по голове удара подводчика – белоруса-крестьянина.

Казаки помчались обратно к отряду, который тотчас же был остановлен и возвращен обратно к месту катастрофы, разделен на части и послан по лесу разыскивать убийц. Тут же убитого врача перевезли в корчму, обмыли, одели в чистое белье и мундир и отправили под охраною особого конвоя в уездный город для погребения.

V. «Глухая пани»

Прошло со времени мятежа много лет, стихли страсти, угасла взаимная вражда и ненависть. Истинные, главные виновники всего этого восстания остались в тени и вне ответа. Лишь главнейшего из них – императора французов – постиг справедливый гнев Немезиды: остаток дней своих он прожил в изгнании, многими забытый и всеми презираемый[101].

И в России царствовал уже другой государь, «не помнящий старого», благодушный и тишайший царь-миротворец Александр Александрович. Все виновники и преступники восстания 1863 года были прощены и помилованы. Край жил иною уже жизнью – мирного процветания и благоденствия.

Летом 1885 года я жил и служил в Ковно, управляя местным отделением крестьянского поземельного банка. В августе в отделение поступила «сделка» из N-ского уезда: несколько старообрядцев, числившихся государственными крестьянами и проживавших в какой-то околице соседнего уезда, составив из себя небольшое «товарищество», приторговали у одного из некрупных землевладельцев три уволоки земли (около 60 десятин), внесли ему задаток и просили «съехать на место – осмотреть их покупку». Я взял у них маршрут поездки и обещался вскорости быть.

Недели две спустя я добрался по железным дорогам до той станции, откуда предстояло ехать на лошадях, нанял ямщика и отправился разыскивать покупщиков и приторгованную ими землю. Ехать надо было верст 30. Кругом была жмудь[102], и крестьяне очень мало понимали по-русски; однако при помощи польского языка мне кое-как удалось попасть по разным проселкам и лесным дорогам на те «уволоки», которые покупались. На приторгованной земле мужики устроили уже несколько землянок, в которых пока и приютились, рассчитывая со временем, когда земля будет за ними закреплена, устроить избы.

Окончив осмотр земли и сильно измучившись от продолжительной и плохой дороги, от ходьбы и голода, я узнал, однако, что будущие клиенты никакого гостеприимства оказать мне не могут: у них не оказалось ничего – ни молока, ни яиц, ни даже самовара… Они, как объяснили, перебрались сюда лишь на время для уборки покосов и для озимого посева ржи, ездят за провизией каждую субботу «к себе в околицу»[103] и по понедельникам возвращаются обратно. Черствый хлеб, квас, плохие селедки и картошка – вот все, что у них было.

Положение мое являлось неприятным еще потому, что я рассчитывал к ночи вернуться на железнодорожный вокзал, никак не предвидя той отвратительной дороги, по которой пришлось ехать, а между тем наступал уже вечер, и надо было подумать о ночлеге. Я стал расспрашивать, далеко ли до ближайшего волостного правления, – оказалось, что оно в 12 верстах, и дорогу до него мой возница совсем не знает.

– Нет ли поблизости какой-нибудь околицы или фольварка? – спросил я.

Оказалось, что околица есть, и недалеко; но жмудяки – народ угрюмый, злой и негостеприимный: ни за что не пустят к себе; фольварк же находился всего в двух верстах, и с его владелицами старообрядцы-покупщики были уже хорошо знакомы. Они стали уговаривать меня ехать именно на этот фольварк, так как владелица его рассчитывает тоже продать часть своей земли крестьянам при помощи же банка и просила своих будущих соседей дать ей знать, когда я приеду.

– Да кто там живет-то? – полюбопытствовал я.

– Глухая пани с дочкой, – был ответ.

– А мужчин в доме разве нет?

– Есть: ейный свекор, старый уже пан; но только фольварк принадлежит ей, глухой пани. А у нее тоже торгуют часть земли жмудяки, соседи, и тоже через вашу банку.

Я решил ехать к «глухой пани», – и минут через двадцать по отвратительной лесной дороге мы добрались до фольварка. Я послал сказать, кто я такой и просил позволения заехать. Спустя несколько минут вышел из дому и подошел к моей почтовой тележке очень почтенный старый пан и попросил меня «до покою».

Я вошел в дом и из передней прошел в гостиную. Кo мне навстречу вышла совершенно седая дама; она держала в зубах какой-то никогда невиданный мною ранее аппарат, состоящий из тонкой и довольно большой – в столовое блюдо средней величины – доски, на которой виднелись небольшие дырочки. Я стал ей представляться… Она быстро вынула изо рта этот аппарат (называвшийся, кажется, микрофоном), сказала свою фамилию и попросила меня говорить как можно громче.

В это время в комнату вошла молодая девушка, очень похожая на старую даму, оказавшаяся ее дочерью:

– Мама почти ничего не слышит, – предупредила она меня, – говорите громче.

Мы уселись у стола. Подали чай. Явился старый пан, и мы стали говорить о делах: я рассказывал им о порядке, принятом при продаже земли с содействием крестьянского банка, а они расхваливали продаваемую ими землю… Так прошло с час, и я, зная, что лошади мои уже отдохнули, пожелал откланяться. Но польское гостеприимство не дозволяло моим любезным хозяевам отпустить меня голодного, да еще чуть не ночью, и свекор хозяйки – он же и управляющий имением – пригласил меня отужинать и переночевать. Я охотно согласился, приказал ямщику отпрячь и выкормить нанятых мною лошадей, и мы вновь сидели в уютной гостиной и вели беседу: хозяева говорили по-польски, я отвечал им по-русски, и мы отлично понимали друг друга. Между прочим, я спросил старого пана, давно ли приключилась болезнь хозяйки дома, ее глухота.

В ответ мне пришлось услышать тяжелую трагическую историю из эпохи все того же рокового 1863 года, рассказанную мне самою пани.

«Мне было всего 19 лет, – начала свой рассказ глухая пани, – когда я вышла за своего мужа. Это было осенью 1862 года. Мы с мужем знали друг друга с детства, и он был старше меня лишь на три года. Имение его отца находилось от этого вот фольварка, принадлежавшего моей матери, вдове, всего в 4 верстах. Моя мать была подругою по виленскому пансиону с его матерью, и виделись они почти каждый день. Отец его – вот этот мой свекор – был занят хозяйством и, кстати, присматривал и за нашим маионтком. Так шло время моего детства и отрочества. Мы – я и мой будущий муж – были единственными детьми у своих родителей, и наши матери втайне желали, чтобы мы полюбили друг друга… Но желать это – было лишнее, так как между нами и без того уже установились нежные, добрые чувства. Приезжая домой на каникулы Стась – так звали моего мужа – был со мною неразлучен. Он был в Варшавском университете медиком, и мы ждали лишь окончания им курса, чтобы объявить о нашей любви родителям. Нечего, конечно, и говорить о том, что родители и сами все видели и знали и только радовались нашему сближению.

В 1861 и 1862 годах начались в польском обществе Варшавы брожения, а затем стало наступать и “замешанье”, постепенно проникая и к нам, на Жмудь и в Литву, и далее – в Белоруссию, Подолию и Волынь… По фольваркам стали разъезжать особые сборщики и требовать деньги на предстоящую “войну” (“на офяру”), записывать и вербовать молодежь для будущих отрядов. Стасю оставался до окончания курса с небольшим год – он был уже на четвертом курсе, – как вдруг ему дали в Варшаве сюда, на Жмудь, какое-то поручение, и он весною 1862 года бросил университет и приехал к отцу… Родители его были сильно огорчены и всячески уговаривали его отказаться от данного ему ржондом поручения, ехать обратно в Варшаву и поступить опять в университет. Но Стась объявил, что не решится на эту “подлость”, как выражался он, что, наконец, его, как не исполнившего распоряжение ржонда, немедленно убьют, как изменника.

Тогда его родители обратились ко мне… Но что могла сделать я, 19-летняя девочка, в таком деле, которого я вдобавок совсем не понимала?!.. Когда я стала просить Стася ехать в Варшаву и поступить опять в университет, то он только пожал плечами, поцеловал мою руку и спросил: “Значит, ты хочешь, чтобы я стал негодяем?.. Или я тебе так уже противен, что ты хочешь как можно скорее сбыть меня с своих глаз?..” В ответ я залилась слезами, бросилась ему на шею и долго и крепко целовала его…

Я, конечно, сообщила его родителям и маме о неуспешности возложенного на меня поручения. Тогда они решились на последнее, самое верное, но их мнению, средство, чтоб вырвать его из рук ржонда и отвлечь от революционной пропаганды среди жмудяков, за которую он уже принялся: решили женить его как можно скорее, рассчитывая, что тогда, ради любви ко мне он пожалеет губить себя.

Летом того же 1862 года нас обвенчали, и я была бесконечно счастлива и благодарила Бога за это ниспосланное мне счастье. Решено было, чтобы мы жили в доме моих родителей – вот в этом самом доме, – и все заметили, что Стась как будто и в самом деле забыл про свой ржонд: мы часто ездили к его и моим родственникам в Вильно, танцевали, веселились, принимали гостей и пр. Но это продолжалось недолго: через два-три месяца он вновь отдался тому “поручению”, которое варшавский революционный комитет возложил на его юную, несчастную голову: он часто, запершись вот в этом кабинете (она показала рукою на маленькую комнату с письменным столом, примыкавшую к гостиной), раскладывал какие-то планы и бумаги, доставал чистые листы с изображением на них в виде виньетки топора и кинжала и писал на этих листах различные распоряжения. Иногда поздними вечерами, а то и по ночам к нам на фольварк являлись неизвестные очень подозрительные личности с мрачными и несимпатичными физиономиями, запирались с мужем в этом же кабинете и долго о чем-то совещались, разговаривая шепотом, едва слышным для них самих… Я в это время крепко уже спала в нашей спальне и часто даже не слышала, когда возвращался мой молодой муж.

Наконец в начале 1863 года Стась начал как-то таинственно исчезать из фольварка – иногда, случалось, на несколько дней. Его не удерживало при мне даже и то, что я вскоре ожидала быть матерью. Наконец, наступило и самое страшное: мы узнали, что вокруг нас в лесах формируются отряды польских повстанцев… Таинственные ночные посещения стали все чаще и чаще… И вот однажды ночью, когда я крепко и сладко спала, муж разбудил меня. Я взглянула на него и обмерла от страха; он был одет по-дорожному и вооружен: сбоку висела сабля, на поясе был револьвер и кинжал. Он крепко обнял меня, долго целовал, просил успокоиться и, наконец обняв в последний раз, сказал: “Прощай! Я иду туда, куда призывает меня мой долг и честь и любовь к ойчизне… Бог даст, скоро увидимся. Через старика Шмуля я буду писать тебе”. (Шмуль – это был очень добрый и честный старый еврей, арендатор нашей корчмы.)

Он еще раз поцеловал меня и быстро вышел из спальни. Я была неутешна: встала с постели, плакала, молилась, отворяла окно, выходившее в сад, и громко звала мужа по имени, умоляя вернуться ко мне и предполагая, что он меня слышит… Наконец, пошла я на половину мамы и разбудила ее. Но что могла сделать она?!.. Мы обе лишь проплакали до утра. А затем велели заложить экипаж и поехали к его родителям; те были поражены, как громом. “Все пропало!… – говорил с слезами на глазах его отец, вот тот самый старый пан, который встречал вас. – И сам он пропал, и мы пропали!!..”

Напрасно моя матушка делала ему знаки, показывая на меня, чтобы он не выражал при мне такое горькое отчаяние за участь моего мужа, и я тут вдруг поняла опасность, догадалась, что Стась может пропасть, погибнуть… Я разрыдалась, со мной сделался обморок, и я только на другой день могла возвратиться к себе домой.

Так прошло две недели. За это время верный и преданный нам старик Шмуль принес мне три коротенькие записки от мужа: в них говорилось, что он жив, здоров, любит меня по-прежнему и ежеминутно вспоминает обо мне… Ответа он не требовал; да и Шмуль, кажется, не был уполномочен принимать от меня ответы: он дал мне однажды это понять, когда я хотела было написать Стасю несколько строк: “Зачем пани будет беспокоиться писать?!.. – сказал он. – Я все передам словами… Скажу, что видел пани, что пани барзо жалуе и плаче[104], и все другое… а зачем писать?! Еще – ховай Боже! – меня злапают и найдут той лист!.. Я и с письмами пана страху набираюсь немало…”

Вскоре я узнала, что Стась находится в отряде не в качестве простого повстанца, а довудцей – начальником, а его отец, как узнал об этом, то испугался еще более и все твердил одно: “Теперь мы уж совсем пропали! Все пропали!..”

Затем старик Казимир, давний наш слуга, бывший крепостной моего отца, служивший у нас на фольварке ночным сторожем, передал маме по секрету, что гминный войт[105] обещал ему десять рублей, если он даст знать в гмину (волость), когда молодой пан, то есть мой муж, приедет ночью на фольварк. Днем уже, как это все понимали, Стась не мог явиться.

Наступило наконец для меня время сделаться матерью. Когда я почувствовала первые боли и еще не укладывалась в постель, у меня явилась мысль, что я непременно умру…

Меня охватило безумное желание увидеть моего дорогого мужа хотя на одну минуту, хотя на несколько секунд!.. В это самое время я услышала в передней голос Шмуля: он спрашивал о моем здоровье. Я позвала его к себе, схватила из его рук записку Стася – это была последняя его записка ко мне! – и только успела проговорить: “Дай знать мужу, что я мучаюсь… Пусть приедет. Я наверно умру… Ради Бога, добрый Шмуль! Прошу тебя…”

Но в это время вошла мама, взяла меня за руку, увела в спальню и уложила в постель. Спустя несколько часов у меня родилась дочка, которую вы видели. Ее назвали в честь мужа – Стасей же.

Ночь прошла благополучно, и мысль о смерти стала покидать меня. Но желание увидеть отца моей дочери, показать ему ее, обнять его – оставалось у меня прежнее, безумное… Я то и дело спрашивала маму и свою свекровь, находившуюся тоже при мне: может ли приехать Стась?.. Скоро ли приедет Стась? На что всякий раз его мать отвечала: “Ты совсем не понимаешь того, чего хочешь! Стась может совсем пропасть, если решится приехать сюда: хлопы (крестьяне) могут дать знать становому, и его схватят…” – “Да ведь он должен возвратиться когда-нибудь к нам? – допрашивала я. – Неужели же он все в лесу будет жить…”

На это мне отвечали и успокаивали меня, что со временем, может быть, ему и возможно будет вернуться, если, например, вмешаются в повстанье другие державы, или же если Ковенская губерния отойдет к Пруссии; но что теперь – бронь Боже, если Стась приедет!.. Его уже ищут…

Так прошел весь день, и наступила вторая ночь. У меня явилось молоко, и я покормила грудью в первый раз свою дорогую цурку. Едва только мама взяла ее из моих рук, как в передней, за стеной моей спальни послышался тихий шум и шепот… Я громко вскрикнула от радости, так как тотчас же почувствовала, что это приехал Стась. Он осторожно вошел в спальню, крепко-крепко поцеловал и меня, и обе мои руки, взглянул на дочку и осторожно ее поцеловал… В это время я увидела, глаза его были полны слез, хотя он всячески удерживался и не хотел показать этого. Между прочим, он сообщил мне, что Шмуль еще минувшей ночью дал ему знать о болезни, и что он хотел было тотчас же лететь ко мне, но что наступивший рассвет помешал этому; что он весь день с утра мучился ожиданием утра мучился ожиданием и, как только смерклось, сел на коня и поскакал ко мне…

Мы стали тихо беседовать… Его мама находилась тут же; она часто подходила к нему, брала его голову обеими руками, долго и пристально вглядывалась в его лицо и затем, крепко поцеловав, отходила прочь… Потом хлопотала с чаем и закусками: ей казалось, что он голоден… Как только чай и ужин были окончены (он кушал в моей же спальне, не желая отлучаться от меня ни на минуту), моя мама потребовала, чтобы мне дали покой, и чтобы Стась тоже шел уснуть в свой кабинет.

“Нет, мама, мне некогда спать, – отвечал он. – Я вот попрощаюсь с нею (то есть со мною), посижу немножко с вами, да и поеду пока не рассвело”. И он стал прощаться со мною… “Если мне доведется эмигрировать за границу, – шептал он мне, – я тебя тотчас же извещу, и ты тогда приезжай ко мне с нашей маленькой Стаськой…” Он уже собирался уходить из спальни, как вдруг в передней послышались спешные и громкие шаги, и к нам в комнату вбежал бледный как полотно старый Шмуль и, обращаясь к мужу, проговорил, задыхаясь от волнения: “Утекайте, пане! Москали!..” – “Где? Где?!” – стали спрашивать его. “Уж близко!.. Хлопы видели, как проехал пан, и дали знать в гмину…”

Я лежала ни жива, ни мертва на своей постели и не в силах была выговорить ни одного слова: у меня все помутилось в глазах, и я лишь понимала одно – что у меня хотят отнять моего дорогого Стася и разлучить нас… Мой муж никуда не побежал. Я видела, что он лишь побледнел слегка и взялся рукою за висевший на поясе револьвер, и что его мама схватила за руку. Тогда он бросился ко мне: “Ничего не бойся! Будь спокойна! Господь с тобой!” – торопливо проговорил он и тотчас же вышел из комнаты.

Почти вслед затем я услышала сильный конский топот на нашем дворе, словно от сотни лошадиных копыт… Затем в передней произошел шум и стук от нескольких вошедших человек, и я услышала громкий голос мужа, назвавшего себя по имени. Еще несколько секунд – и в мою спальню вошел, не снимая фуражки, жандармский офицер в сопровождении нескольких солдат, равнодушно взглянул в мою сторону, извинился и принялся выдвигать ящики комода и шифоньерки, отыскивая письма и бумаги. Я лишилась чувств, и что было дальше, уже ничего не помню…

Опомнилась я несколько недель спустя и узнала от мамы, что была на краю смерти, что молоко бросилось мне в голову, и что мне по определению лечивших меня врачей предстояла или смерть или потеря рассудка. Но неожиданно для всех вышло иначе: Богу угодно было спасти меня для моей дорогой дочки, и я лишь совершенно потеряла слух и бываю подвержена страшным головным болям.

Я узнала также, что мужа моего судили военным судом и приговорили, как начальника “банды” к смертной казни, которая была потом заменена бессрочною каторжною работою в рудниках, – ввиду того, что он был взят в доме, а не в лесу и не с оружием в руках, и что он лично не совершил ни убийства, ни других тяжких преступлений. Я узнала также, что нас предали хлопы, рассчитывая, что в их пользу поступит даром наша земля. Бедный старый Шмуль за свои сношения с мужем и за посещения в лесу его отряда был тоже арестован и сослан, но дорогой в Сибирь умер. Отец моего мужа был тоже арестован, но потом его по неимению улик выпустили из тюрьмы, ограничившись лишь конфискацией его фольварка, в который вскорости и переехал жить какой-то жандармский полковник, получивший это имение «на льготных правах». Наш маионток тоже едва-едва удалось спасти от секвестра; но пришлось все-таки уплатить наложенную на нас контрибуцию, очень крупную, так что надо было распродать даже лошадей и скот.

Так как я считала себя главною виновницею ареста мужа, то решила ехать к нему в Сибирь на каторгу и разделить с ним его судьбу и облегчить хотя своим присутствием вблизи его горькую участь. Меня пробовали отговаривать, но не успели в этом, так как я в душе дала клятву, что поеду к нему. Мама заложила в банке этот самый фольварк, и я стала собираться в путь. Я никак не хотела расстаться с своей дочкой, да и знала к тому же, какая радость будет для Стася увидеть ее, а потому пришлось брать в путь и кормилицу ее. И вот, как только я окончательно выздоровела и окрепла, то и пустилась в путь-дорогу… Я даже не знала, куда именно еду, так как, не получая от мужа ни одной строки, не знала, где он находится, и мне сказали, что об этом я могу узнать лишь в Тобольске, где имеется пересыльный приказ и точные списки и сведения о распределении ссыльнокаторжных по рудникам.

Тогда еще не было на востоке России железных дорог, и я ехала до Тобольска целый месяц: до Нижнего – по железной дороге, потом пароходом по Волге и Каме до Перми, а потом уже купила тарантас и ехала на лошадях. Одному Богу известно, сколько я перенесла мук, огорчений и лишений за время этого долгого пути…

По приезде в Тобольск я долго не могла добиться никакого толку, – и пришлось везде платить деньги, чтобы узнать то, что было нужно. Наконец я узнала… И это был самый жестокий удар для меня – то, что я узнала!.. Мне сообщили и потом подтвердили официальными справками и документами, что мой несчастный муж не долго пожил в тяжкой и непривычной для него обстановке: работая в глубине земли, в страшной сырости и сквозняках, он сильно простудился, заболел и скончался в острожном лазарете города Читы.

Это был второй удар, ниспосланный мне судьбою за те немногие месяцы счастья, которыми я воспользовалась в жизни. В Тобольске я была вновь на краю могилы: так потрясло меня внезапное известие о смерти мужа. Однако любовь к маленькому неповинному существу, меня сопровождавшему, возвратила меня к жизни, и я потом решила отдать всю себя заботам и попечениям о своей дочке. Пережив зиму в Тобольске, я с наступлением весны 1864 года пустилась в обратный путь…

Вот сколько горя, пан директор (так называла меня рассказчица), перенесла я на своем веку! – и не удивляйтесь поэтому, что я вся седая, как семидесятилетняя старуха[106], и что я такая калека, с которою по ее глухоте трудно даже и говорить… Мать Стася, а также и моя мама, убитые горем недолго тоже пожили на свете, и мне пришлось расстаться и с ними – похоронить их. И как подумаешь, право: зачем нужны были все эти страдания? И для кого?.. И для чего?!»…

В самом деле, зачем нужны были все эти страдания и жестокости, порожденные мятежом?!.. Зачем?!.. И какой вечный позор и проклятия должны лечь на головы тех «виновников восстания», о которых мы говорили в предыдущей статье!..

Памяти В. В. Чуйко

Марта 28-го 1899 года скончался в Петербурге Владимир Викторович Чуйко – этот милый, душевный человек и один из образованнейших старых литераторов; говорю – «старых» потому, что Владимир Викторович умер 60-ти лет от роду.

В. В. Чуйко происходил из малорусской дворянской семьи и воспитывался в Петербургском университете. Затем некоторое время проживал за границей – во Франции и Италии, оканчивая свое эстетическое самообразование, а с 1871 года обосновался в Петербурге, отдавшись всецело литературным занятиям в многоразличных и разнохарактерных изданиях: в «Женском вестнике», «Будильнике», в «Санкт-Петербургских ведомостях» (Корша), в «Голосе», «Пчеле» (Микешина), в «Живописном обозрении»[107] и многих других; причем в двух последних журналах покойный Чуйко был непродолжительное время редактором de facto. Позднее он работал во «Всемирной иллюстрации», в «Новостях», в «Историческом вестнике», в «Луче» Вольфа (где тоже был недолгое время редактором), в «Наблюдателе» и «Гласности»[108]. Несмотря на некоторую разнохарактерность названных изданий, трудно, по-видимому, совместимых для трудов одного и того же литератора, как, например, «Новости» и «Наблюдатель» или «Луч» и «Гласность»[109], – покойный Владимир Викторович был, тем не менее, принимаем повсюду, как самый желанный и ценный сотрудник – главным образом потому, что его гуманизм, его серьезное философское образование, знание истории искусств, громадная эрудиция и весь эстетический склад его благородной и деликатной души значительно выдвигали его из толпы обыкновенных литературных работников; немалым достоинством умершего писателя было абсолютное отсутствие в нем человеконенавистничества, партийности и тенденциозности. И все, что было прекрасного и возвышенного в нем, как в человеке, отражалось и в том, что им писалось. Этим и объясняется некоторая индифферентность, с которой относился покойный к тем изданиям, где мог работать и где никогда во всю свою долгую труженическую жизнь не поступился ни одним словом против своих гуманных убеждений и возвышенных идей.

За время своих тридцатипятилетних непокладных и тяжелых литературных работ в различных журналах и газетах покойный Чуйко написал такое множество статей, монографий и библиографических рецензий, что перечисление их заняло бы несколько страниц. Все эти статьи, как бы спешно иногда они ни были писаны, всегда были интересны и отличались особым изяществом слога – характерным отличием покойного и ясностью изложения. Владимир Викторович мог бы, несомненно, писать, а, следовательно, и зарабатывать бы вдвое более, если бы он не писал так тщательно и добросовестно, да еще часто по два раза – начерно и набело; но он, в силу старосветских традиций литературной порядочности, предпочитал придерживаться в своих писаниях тех правил добросовестности, которыми руководствовался всю свою жизнь и от которых ни разу не отступал.

Благодаря своему замечательному трудолюбию покойный Чуйко, помимо обычных журнальных и газетных работ, оставил довольно значительное количество отдельных столь же серьезных литературных трудов, заключающихся в отдельно изданных книгах. Так, известна его интересная монография о Шекспире, отдельные книжки сочинений выдающихся иностранных писателей и некоторых классиков (выпущено всего 18 книг); известны его переводы Данте, Свифта и др.; отдельно также издана книга «Современные русские поэты», составленная из критических статей покойного, напечатанных в разных журналах и газетах.

К этим кратким сведениям о трудах покойного писателя следует прибавить, что он, проживая за границей, был некоторое время корреспондентом «Санкт-Петербургских ведомостей» (редакторства В. Ф. Корша), а во время Франко-прусской войны 1870 года состоял корреспондентом «Голоса» и «Биржевых ведомостей» и находился при сформированном тогда итальянском отряде Гарибальди. Можно добавить, что, проживая за границей, Владимир Викторович познакомился с профессором Г. Н. Вырубовым, с О. Мартыновым, с Герценом и В. Гюго, слушал лекции в Сорбонне, был хорош с И. С. Тургеневым.

Вот почти и весь некролог В. В. Чуйко. Но я позволю себе не ограничиться этим, так сказать, формулярным литературным списком Чуйко, сухим и мало объясняющим светлый и благородный образ почившего писателя. Я знал покойного с 1875 года, не раз нам приходилось работать вместе, то есть в одних и тех же изданиях; а потому я нахожу возможным помянуть Владимира Викторовича более теплым и пространным словом, основываясь на личных впечатлениях.

Знакомство мое с покойным Чуйко началось в 1875 году вот по какому поводу. В сентябрьской книге «Вестника Европы» того года была напечатана моя статья «Холерный бунт в Тамбове», осторожно (страха ради Лонгинова[110]) озаглавленная М. М. Стасюлевичем «Холера в Тамбове в 1831 году». Я в то время жил в Москве, писал преимущественно в тамошних изданиях, изредка посылал статьи в петербургские журналы и приезжал иногда сюда по этим литературным делам. И вот в один из таких приездов, в октябре 1875 года, я прочел в «Голосе», в фельетоне «Очерки литературы», похвальный отзыв о названной статье, причем из нее делались обширные выписки. Мне, как молодому тогда писателю это внимание солидной газеты было, конечно, приятно, – и я пожелал узнать имя критика, так благосклонно и внимательно ко мне отнесшегося. Оказалось, что буквами X. Y. Z под критическими фельетонами «Голоса» подписывается В. В. Чуйко, с которым вскоре мне и довелось встретиться и познакомиться, а затем сойтись и ближе.

Даже и первое впечатление, получавшееся от знакомства с Владимиром Викторовичем, было чрезвычайно хорошее: перед вами был образованный и вполне благовоспитанный человек, всегда искренний и душевный и никогда не лукавивший. Впоследствии, когда знакомство устанавливалось более прочно и правдивая, честная душа Чуйко раскрывалась перед вами яснее и полнее, вас поражало в нем еще одно достоинство, которое многими считалось за недостаток – это крайняя непрактичность Владимира Викторовича, делавшая его человеком не от мира сего, ставившая его не раз в тяжелые материальные условия и постоянно мешавшая ему обосноваться в тех изданиях, где он сотрудничал. Он всегда был жертвою, которую чрезвычайно легко было съинтриговать, выжить из редакции, заняв его место…

Живя с семьею в Петербурге исключительно одним лишь литературным трудом и не имея никаких иных средств к жизни, покойный сознавал, конечно, не раз эту свою «непрактичность», но изменить свою доверчивую, чисто русскую и вечно жизнерадостную натуру все-таки не мог – и все также продолжал оставаться и впредь беззащитным в этом отношении. Я расскажу здесь несколько случаев, иллюстрирующих натуру этого душевного и крайне непрактичного человека.

Первый случай едва не стоил жизни покойному Владимиру Викторовичу; о нем он рассказывал неохотно, и я узнал это совершенно неожиданно. В одном моем стихотворении, «Самоубийца», напечатанном в «Деле», стоял следующий эпиграф из Марка Аврелия: «Оставить жизнь, когда она делается несносной, нисколько не труднее, чем выйти из комнаты, в которой дымит». Цензор Юферов («Дело» издавалось под цензурою) исключил этот эпиграф, – и я, встретив как-то Чуйко, рассказал ему об этом казусе, упомянув и эпиграф Марка Аврелия… Лицо Владимира Викторовича вдруг изменилось, стало серьезным, мрачным, и он, сильно жестикулируя руками, – что было в нем всегда признаком большого волнения, – проговорил:

– Марк Аврелий высказал свой личный взгляд на жизнь, – и его совету нелегко иногда следовать…

Затем я узнал вот что. В 60-х годах, во время проживания покойного в Генуе, он по своей непрактичности дошел постепенно до того, что пришлось, наконец, в буквальном смысле умирать с голоду… Дело в том, что перед отправлением за границу Владимир Викторович, побывав в двух редакциях больших петербургских газет и заполучив их согласие печатать его заграничные корреспонденции и высылать ему гонорар, вполне понадеялся на эти розовые обещания и, имея в кармане всего 300 рублей, преспокойно уехал в свое заграничное странствование. Сначала дело шло хорошо: он, посещая Сорбонну, пописывал из Парижа; его письма печатали и высылали ему скромный того времени гонорар. Но уже и в Париже Чуйко стал замечать, что далеко не все его письма появлялись в печати: или они перлюстрировались и не доходили по назначению, или же редакция почему-либо не находила возможным печатать их. Затем, с переездом в Швейцарию, а после в Италию сам Чуйко стал уже писать реже. Оставив свою молодую супругу в Милане, он поехал один в Геную, – и вот тут-то он и очутился в крайне бедственном и безвыходном положении. Идти за пособием в консульство или же обращаться к каким-нибудь богатым соотечественникам для Чуйко по его натуре и характеру было немыслимо; заработать что-нибудь в Генуе литературным трудом оказалось тоже невозможно, – и дело кончилось тем, что в одно прекрасное итальянское утро генуэзская полиция нашла под колоннадой одного из храмов молодого человека, иностранца, в состоянии близком к смерти. Когда его доставили в больницу, то врачи констатировали крайнее истощение организма вследствие продолжительного голода… Уже потом его выручила приехавшая из Милана Наталья Павловна, его молодая жена, – и они вскоре вернулись в Россию. Произошел этот случай в конце 1871 года, то есть в год женитьбы Владимира Викторовича, которая состоялась в Женеве.

Второй случай произошел уже на моих глазах, вскоре же после моего первого знакомства с Чуйко. Случилось с ним это благодаря крайней любезности покойного и его безотказности. Многие господа литераторы позволяли себе злоупотреблять этими слабыми сторонами характера Владимира Викторовича, преподносили ему как журнальному обозревателю влиятельной газеты свои сочинения и книжки, прося, как водится, «обратить на них благосклонное внимание»… Тогда, в ноябре 1875 года, некто Бортневский, имевший книжный магазин, купил и издал в свет собрание сочинений покойного Шеллера, литератора-беллетриста довольно талантливого, но всегда крайне тенденциозного в своих произведениях. Автор долго заискивал перед Чуйко и, наконец, сумел склонить покойного и взял от него обещание написать об его вышедших сочинениях. По своему добродушию и безотказности Владимир Викторович исполнил свое обещание, не рассчитав, однако, того и не пожелав сообразоваться, что в редакции «Голоса» недолюбливали Шеллера – именно за его тенденциозность. И вот, появляется в один из четвергов обычный фельетон Владимира Викторовича в «Голосе», но очень коротенький, без упоминания о сочинениях Шеллера; а между тем, в оглавлении фельетона, между прочим, стояло: «Полное собрание сочинений Шеллера, издание Бортневского». Было очевидно, что автор фельетона, г-н X. Y. Z. (то есть Чуйко) говорил об изданных сочинениях Шеллера, а редакция исключила все это, но второпях позабыла сделать соответствующую купюру и в оглавлении фельетона… Эта выходка редакции «Голоса» ставила, конечно, автора фельетонов «Очерки литературы» в крайне неловкое положение. Чуйко приостановился писать дальше, полагая, что редакция, нуждаясь в нем как в талантливом сотруднике, сама первая пойдет на компромисс. Но вышло иначе: положение Владимира Викторовича ухудшилось еще более при появлении следующего очередного фельетона «Голоса» с теми же «Очерками литературы», но в которых «Собрание сочинений Шеллера» подвергалось совсем уже иной оценке и довольно беспощадной – по их стоимости и достоинству. Под фельетоном стояла уже и иная подпись – г-на Лароша. Таким образом, благодаря, с одной стороны, своему добродушию, а с другой – назойливости приятеля, покойный Владимир Викторович потерял в «Голосе» в конце 1875 года солидное место еженедельного журнального и литературного обозревателя.

Третий случай «непрактичности» Владимира Викторовича, мне известный, произошел менее чем через два года после истории с «Голосом», именно летом 1877 года. Этот довольно интересный «случай» произошел так. В начале 1876 года я переехал в Петербург по приглашению моего давнего товарища и друга, редактора-издателя «Живописного обозрения», отставного артиллерийского офицера Д. А. Карч-Карчевского. В 1863 году Карчевский, как поляк, выйдя в отставку, принял участие в восстании и по разбитии отряда, в котором он находился, успел перейти границу и эмигрировал в Америку. Затем, воспользовавшись двумя милостивыми манифестами (1866 и 1868)[111], вернулся в Россию, в Петербург; здесь, встретившись и познакомившись с собственником «Живописного обозрения» и его редактором, Н. И. Зуевым, имел неосторожность дать ему взаймы 12 000 рублей. Этих денег Зуев не возвратил, а предоставил Карчевскому взять за долг его умирающий в то время журнал. Вот в этот-то журнал Карчевский, будучи утвержден редактором-издателем, и пригласил вначале В. Турбу, а затем меня для заведывания редакцией. Более года я вел дело, но по непривычке к здешнему климату постоянно хворал и в конце концов решил-таки уехать куда-нибудь на юг, в провинцию. В апреле 1877 года я получил место мирового судьи по назначению от правительства, в Подольской губернии, и стал подыскивать себе, как принято выражаться, преемника. По соглашению с Карчевским мы остановилась на В. В. Чуйко, который и согласился принять на себя редакторские тяготы – за те же две тысячи рублей в год, которые получал и я. Надо заметить еще, что в это самое время покойный Владимир Викторович редактировал неофициально же Микешинскую «Пчелу»; но так как оба издания были еженедельные, то и не представлялось, по-видимому, больших неудобств этого совместительства, – и Владимир Викторович был чрезвычайно доволен, что получил постоянные журнальные занятия при ассюрированном, определенном вознаграждении. Но – увы! – это продолжалось недолго… Летом того же 1877 года он переехал на дачу в Знаменку, а Карчевский, заведовавший всею хозяйственною частью журнала, – на станцию Сиверскую, совсем в другой бок от Петербурга; постоянно сноситься редактору с издателем было, конечно, довольно трудно, – и вот, в результате дачной жизни вышло то, что номера «Живописного обозрения» стали запаздывать выходом в свет, чем и воспользовались некоторые ловкие господа, поспешившие оттереть Чуйко от редакции названного журнала совсем и захватить эту редакцию в свои руки. А вскоре прекратилась и «Пчела», и опять Владимир Викторович – этот литературный труженик не от мира сего – остался не у дел и безропотно перешел на амплуа «случайного» сотрудника разных журналов и газет и, между прочим, того же «Живописного обозрения»…

А насколько это «случайное» сотрудничество было подчас тяжело для Чуйко и неблагодарно можно судить, например, по следующему факту, подтверждение которого мне довелось слышать еще раз уже после смерти Владимира Викторовича от его близких родных. Оказывается, что в «Новостях» Чуйко стал сотрудничать тотчас же по переходе их в руки г-на Нотовича, заведуя там критическим отделом, художественным и в экстренных случаях театральным. При этом он получал всего по 3 копейки за строку; по крайней мере, этот именно гонорар он согласился получать за свои статьи о России, чтобы только иметь возможность высказаться о гениальной игре знаменитого артиста[112].

Последний известный мне (а сколько я не знаю!..) случай крайней «непрактичности» покойного Чуйко произошел всего два года тому назад (в 1897). Владимиру Викторовичу было в это время уже 58 лет; много, конечно, было литературного опыта и знания, но давала чувствовать себя и наступившая старость: он уже не мог работать по 12-ти и более часов в сутки, как случалось работать прежде… В это-то время и улыбнулась ему судьба-мачеха: он был приглашен А. Вольфом и утвержден главным управлением по делам печати редактором в основанную г-ном Вольфом газету «Луч» с жалованьем в пять тысяч рублей в год и очень необременительными обязательными работами. Кажется, уж какого бы лучше желать положения?!.. Но вся беда, как оказалось потом, произошла все от той же «непрактичности» Чуйко, не выговорившего себе заранее тех прерогатив, которые довлели ему как «редактору». Г-н Вольф, пригласив формальным договором Чуйко в редакторы «Луча», не предоставил ему обычного в таких случаях права пригласить и подобрать известный ему, редактору, состав сотрудников по отделам, а сделал этот подбор сам, помимо соглашения с Владимиром Викторовичем. Результаты этого редакционного дуализма не преминули сказаться очень скоро. Прошло всего несколько месяцев, – и добродушного Владимира Викторовича стали вызывать «на объяснения» – в цензурный комитет… А там он весьма наивно, в простоте своей искренней души стал объяснять, что погрешности газеты, замеченные в таком-то и таком-то отделе до него, Чуйко, вовсе не касаются, так как он не заведует этими отделами в «Луче» и не он приглашал лиц, руководящих этими отделами… В конце концов, пришлось, конечно, распроститься и с редакторством в «Луче» – и перейти, по-старому, на тяжелую роль «случайного» сотрудника петербургских журналов и газет.

Редкий человек мог относиться к своим неудачам и литературным злоключениям с таким добродушием и чисто евангельским незлобием, с какими относился в этих случаях Чуйко. Даже более: он так юмористично, с таким добрым, милым и заразительным смехом, жестикулируя по обыкновению пальцами, рассказывал сам об этих злоключениях, что невольно заставлял и слушателя прежде всего улыбаться… На его журфиксах в начале 1877 года в доме на площади Александринского театра, через дом от теперешнего Кредитного общества, в самом углу, собирались очень многие; радушие хозяев и разносторонние познания самого Владимира Викторовича в сфере изящных искусств делали вечера его чрезвычайно интересными, так что иногда гостям приходилось засиживаться до рассвета. Я помню на этих вечерах Д. В. Григоровича, П. Д. Боборыкина, покойных Н. И. Шульгина, П. И. Пашино и Карч-Карчевского, художника-литератора Н. Александрова, поэта Омулевского, В. И. Данченко, А. К. Шеллера, В. В. Иностранцева, А. Аксакова, М. А. Антоновича, В. И. Жуковского и многих других. Немало содействовала оживлению этих вечеров и Наталья Павловна Чуйко, жена покойного писателя, бывшая постоянной ему помощницей и сотрудницей на трудном и тернистом литературном поприще. В Петербурге, среди писательской братии нелегко было встретить такие милые, радушные и интересные журфиксы, как те, что существовали в квартире Чуйко 26 лет тому назад, – и даже теперь, когда прошли с того времени целые десятилетия, я с особенным удовольствием вспоминаю милых, радушных хозяев, встречавших нас, шумных гостей, в своей скромной, уютной квартире.

Мои краткие воспоминания о покойном В. В. Чуйко, конечно, не полны. Найдутся несомненно люди, знавшие этого литературного труженика ближе, чем я, и которые, может быть, напишут о нем более и обстоятельнее. Статья моя пишется наскоро – с тем, чтобы она могла попасть в майскую книгу журнала[113], а потому и прошу не видеть в ней ни подробной биографии покойного, ни подробных о нем «воспоминаний», которые по некоторым причинам даже и преждевременны.

У Льва Николаевича Толстого

(личные впечатления)

Я уже давно собирался посетить как-нибудь Льва Николаевича Толстого, но это мне все как-то не удавалось: ехать к нему в Ясную Поляну я никак не удосуживался, да и не решался, так как находил, что приехать без зова к незнакомому человеку прямо в деревню – это значило бы потребовать насильственно гостеприимства; а когда мне случалось по дороге в Питер проезжать Москву, где я обыкновенно останавливался всегда дня на два, на три, то всегда выходило так, что или Льва Николаевича не было в Москве, или я сам никак не мог уделить время на путешествие к нему в Хамовники (где был его дом), отстоящие от центра Москвы верстах в четырех, если не больше. Раз решился уже было заехать, написал ему письмо, прося разрешить мне обеспокоить его, – но ответа не получил.

Заочно же я был знаком со Львом Николаевичем давно, почти 10 лет[114], – и это произошло следующим образом. В 1889 году я издал свои народные рассказы, печатавшиеся в различных журналах. Книжку мою, носящую заглавие «Люди темные», я выслал Льву Николаевичу в Ясную Поляну. Вскорости ко мне в Оренбург, где я управлял тогда отделением Крестьянского поземельного банка, пришел и ответ от Льва Николаевича: писала его дочь, Марья Львовна (вышедшая впоследствии замуж за князя Оболенского) по поручению отца, который – она сообщала – был в это время нездоров; она писала, что мои рассказы «очень понравились» Льву Николаевичу, и он желал бы, чтобы некоторые из них были изданы для народа – существовавшей в то время московской книжной фирмою «Посредник», во главе которой стояли В. Г. Чертков (высланный впоследствии из России)[115] и разбогатевший книготорговец Сытин, – и чтобы я в случае согласия сообщил бы о том г-ну Черткову.

Я был очень порадован этим добрым отзывом о моих рассказах со стороны такого гениального писателя, как Толстой; но в то же время был немало и изумлен этим его желанием – чтобы мои рассказы были отданы Черткову… Дело в том, что я, когда моя книжка только еще набиралась в Петербурге, представил для ускорения дела ее корректурные листы в существовавшее тогда на Лиговке отделение этой издательской фирмы, предлагая воспользоваться – конечно, бесплатно – моими рассказами для дешевых народных изданий «Посредника», – и эти корректуры, как я узнал, поступили на просмотр именно г-ну Черткову, жившему тогда, в ноябре 1889 года, в Петербурге; затем, спустя несколько дней, я зашел справиться и узнал, что г-н Чертков находит мои рассказы не подходящими для народных изданий «Посредника»…

Теперь, с получением письма М. Л. Толстой, выходило совершенно непонятное для меня qui pro quo[116]… И я решил ответить и объяснить прямо, что, с своей стороны, совершенно согласен на издание моих рассказов «Посредником», но что обращаться к г-ну Черткову не решаюсь, так как мои рассказы были уже у него, и им не одобрены.

Спустя всего несколько дней получаю длинное послание от самого г-на Черткова, где он пишет, что неодобрение моих рассказов для народных изданий московской фирмы есть не более, как недоразумение: что он, Чертков, не мог прочесть их, когда я представлял их ему в Петербурге, так как в то время его жена была очень больна; что он очень извиняется за это недоразумение, и пр., и пр. Письмо было вообще очень любезное и заканчивалось так: «Да поможет вам Бог во всех ваших добрых и честных делах»…

Я тотчас же, конечно, изъявил еще раз свое полное согласие – и между мною и В. Г. Чертковым шла некоторое время переписка, принявшая даже в конце философско-религиозный характер. Лично в то время знакомы мы не были, и я познакомился с г-ном Чертковым лишь весною 1896 года.

Но с моими рассказами вышла потом новая история – довольно интересная, как увидят читатели: их не пропустили для отдельных изданий ни в Москве, ни в Петербурге, ни в Казани, – и целый год у меня с фирмой «Посредник» шла переписка; но вместо Черткова, уехавшего с больною женою за границу, со мною переписывался начинающий – в то время – писатель-народник И. И. Горбунов-Посадов. В марте 1891 года я, будучи переведен из Оренбурга в Ставрополь, заехал в Петербург представиться новому начальнику, поэту-лауреату графу А. Голенищеву-Кутузову, назначенному перед этим управляющим Крестьянским поземельным банком вместо Картавцева, – и вот, живя в Питере, отнес желаемые «Посредником» рассказы в цензурный комитет, прося разрешить издать их отдельно. Через неделю захожу и узнаю от секретаря комитета, Н. И. Пантелеева, немножко мне знакомого, что «рассказы едва ли будут дозволены…», что они находятся на просмотре у цензора г-на Пеликана. Отправляюсь к нему на квартиру. Г-н цензор встречает меня очень любезно, но заявляет, что мои рассказы «не могут быть дозволены для дешевых народных изданий»…

– Почему же? – с изумлением спрашиваю я.

– А вот почему, – отвечает г-н Пеликан, – у вас, например, в рассказе «Дядя Гаврилыч» выведен полицейский урядник, не пожелавший покрыть невольного вора, дядю Гаврилыча, который потом от стыда и повесился…

– А если вместо урядника будет фигурировать сельский староста, тогда можно?

– Тогда я пропущу этот рассказ.

Точно так же состоялся приятный для меня компромисс и с другими рассказами. Оказывалось, например, что в «Василисе – сладкий мед» наша «слишком чопорная цензура» увидела порнографию – потому, изволите ли видеть, что там бабу Василису, отбивающуюся от мужа и исчезавшую по ночам, мать и свекровь решили «поучить» и высекли… Вместо «секут» поставлено было «наказывают»– и рассказ был дозволен. В «Отходчивом сердце» цензор находил большой соблазн в том, что в отсутствие сына-солдата свекор вступает в связь со снохою; но мне удалось-таки отстоять этот рассказ во всей его неприкосновенности, и он был тоже дозволен. Таким образом, благодаря доступности г-на цензора и его любезности мои рассказы получили надлежащую санкцию, а затем были вскоре и изданы – названною книгоиздательскою фирмою.

Вот благодаря этим-то рассказам и завязалось у меня 10 лет тому назад заочное знакомство с Львом Николаевичем Толстым. Затем с течением времени эти сношения стали забываться; я все собирался поблагодарить его как-нибудь лично за оказанное внимание, но все эти сборы откладывались в дальний ящик… Потом я было уже и совсем отложил свое намерение увидеться с Львом Николаевичем ввиду того, что, судя по газетам, его чересчур уже стали тормошить нежданные посетители – не только со всех концов России и из Европы, но даже из Америки, – и я очень сожалел, что не придется, пожалуй, и совсем его увидеть. Но в зиму 1898–1899 годов случилось одно обстоятельство, давшее мне, наконец, решимость посетить Льва Николаевича.

В эту зиму мне довелось бывать довольно часто в Зимнем Дворце у камер-фрейлины графини Александры Андреевны Толстой, – и не только бывать, но и разбирать отчасти ее бумаги и переписку. Это была та самая графиня Толстая, которая сменила в 1866 году воспитательницу великой княжны Марии Александровны, А. Ф. Тютчеву, вышедшую замуж за И. С. Аксакова, заняв ее место. В переписке графини оказались письма многих знаменитостей, начиная с графа Бисмарка и В. А. Перовского и кончая громкими литературными именами русской земли – Жуковского, Тургенева, Гончарова и, главное, графа Л. Н. Толстого, писем которого оказалось около ста. И вот, когда я читал эти увлекательные письма Льва Николаевича, обнимающие собою пространство времени с 1857 года – более 40 лет – и дышащие к тому же величайшей и столь свойственной Льву Николаевичу искренностью, у меня явилось непреодолимое желание увидеть автора этих писем, литературного гения нашего времени. Обстоятельства сильно посодействовали этому желанию: графиня Софья Андреевна, супруга Льва Николаевича, должна была в начале апреля приехать в Петербург для каких-то хлопот, и я надеялся быть ей представленным графиней Александрою Андреевной и испросить при этом разрешение посетить ее мужа; вдруг графиня Александра Андреевна получает известие, что супруга Льва Николаевича заболела в Москве, и что вследствие этого сам граф Лев Николаевич приехал из Ясной Поляны в Москву же и находится неотлучно при больной графине. Затем в половине апреля стало известно, что графине Софье Андреевне много легче и что она на пути к выздоровлению; а 24 апреля я должен был выехать из Петербурга, – и, таким образом, мог рассчитывать найти Льва Николаевича в Москве. Графиня Александра Андреевна придала мне решимости посетить Льва Николаевича и даже предлагала написать к нему письмо, как бы рекомендательное; но я нашел на этот раз такой путь знакомства неудобным и не решился принять предложенную мне любезность.

25 апреля вечером я приехал в Москву, а 26-го утром, часов в 12, был уже в Хамовническом переулке, в доме, на воротах которого было написано, что он принадлежит графине Софье Андреевне Толстой. Дом этот, деревянный, двухэтажный, был выстроен отступя сажени на две от улицы, и войти в него надо было со двора. На этом дворе росли деревья, виднелся какой-то каменный подвал, на котором красовалась надпись: «Склад изданий Л. Н. Толстого», а за двором, вдали, виден был большой тенистый сад. Единственное крыльцо, которое было видно, служило, очевидно, «парадным» и было заперто. Я позвонил, – и на звонок вышел шустрый, молодой лакей, объявивший мне, что Льва Николаевича «нельзя теперь видеть», что «они занимаются»… Я спросил человека – нельзя ли видеть кого-нибудь из семейства Льва Николаевича.

– А вот, я вызову к вам г-на Ге, – отвечал он и ушел в соседнюю с передней комнату, служившую, по-видимому, столовой, так как там продолжался еще стук тарелок и чашек и слышен был шум многих разговаривающих голосов.

Через несколько минут ко мне вышел молодой человек в блузе, среднего роста, довольно красивый блондин, сын известного недавно умершего художника H. H. Ге, находившегося со Львом Николаевичем в дружеских отношениях. Я объяснил г-ну Ге, что хотел бы повидать Льва Николаевича, что я – литератор, немножко знакомый ему по переписке, и что в Москве остановился всего на два дня и должен поскорее выехать на Кавказ лечиться.

Молодой человек ответил мне полушепотом, что Лев Николаевич «не более как ¼ часа тому назад позавтракал, отпил кофе и ушел к себе – заниматься». После обеда, от семи часов, Лев Николаевич свободен и тогда, вероятно, вас примет, – прибавил г-н Ге.

С тем я тогда и уехал, – передав лишь г-ну Ге для Льва Николаевича мою книжку «Хива», в которой был подробно описан злосчастный зимний поход в Хиву графа В. А. Перовского в 1839 году. Я знал из писем Льва Николаевича к графине Толстой, что он после «Войны и мира», задумав своих «Декабристов», сильно интересовался эпохою 20-х и 30-х годов в России – русским обществом того времени, а также и замечательною личностью самого Перовского (Василия Алексеевича), а потому и решился преподнести ему эту мою книжку, год назад вышедшую и имевшую успех[117].

Ге обещал исполнить мою просьбу «как только Лев Николаевич кончит писать»…

В тот же день после обеда, часу в седьмом, я нанял извозчика – из Газетного переулка, где тогда остановился, в Хамовники – и отправился. На беду, извозчик мне попался плохой, и я ехал почти час; a затем, к крайнему моему неудовольствию, случился еще следующий казус. Я приказал вознице везти меня в «Хамовники», назвав вообще ту местность, где находился дом Льва Николаевича (в Хамовническом переулке), – и, мало зная эту часть Москвы, не мог судить – правильно или нет он меня везет; тем более, что были уже сумерки.…Утром же я ехал конками, а потом шел пешком, постоянно расспрашивая – где дом графа Толстого? – и оказывалось, что все, к кому я ни обращался, отлично знали этот дом и направляли меня к нему верно; а тут вдруг вижу, подъезжаем мы к какому-то громадному зданию, около которого мой извозчик и останавливается.

– Вот и приехали, – говорит он.

– Да куда же ты приехал? – спрашиваю его. – Мне ведь нужно в Хамовнический переулок.

– Это казармы, – ответил он. – Вы меня рядили в Хамовники; ну, вот, эти казармы и зовутся Хамовниками…

Делать было нечего: пришлось отпустить этого извозчика с его заморенною клячей и взять другого – до Хамовнического переулка. И таким образом, вместо желаемых семи часов, я к величайшей досаде подъехал к дому Льва Николаевича лишь в восемь.

На дворе стояла запряженная коляска и оседланная лошадь. Дверь парадного крыльца оказалась на этот раз открытою. Я вошел, и опять пришлось ждать в той же передней, опять явился Ге и начались переговоры… Я сызнова должен был объяснить – кто я и зачем. Ге пошел наверх по деревянной лестнице… В его отсутствие в переднюю вошел новый гость, очень изящно одетый господин высокого роста, с какими-то папками в руках…

Через несколько минут Ге вернулся и, указывая на лестницу, ведущую наверх, сказал:

– Лев Николаевич вас примет. Вот, поднимитесь по этой лестнице наверх; – там вас проведут…

– Пожалуйста, доложите уж кстати и обо мне, – обратился к нему новый гость.

– Извините: Лев Николаевич собирается ехать верхом, а потому не успеет принять и вас, – отвечал Ге.

– Да помилуйте! – запротестовал гость. – Я уже в третий раз приезжаю, и вы мне все отказываете…

Я оставил спорящих и поспешил подняться наверх. Когда я поднялся и вступил на площадку, то в углу ее оказалось большое общество: несколько дам и молодых людей сидели около стола, на котором горела лампа. По виденным мною ранее портретам я тотчас же узнал графиню Софью Андреевну, супругу Льва Николаевича, и подошел к ней. Я назвал себя и сказал, что желал бы видеть Льва Николаевича.

– Надо узнать от Сержа[118], можно ли его видеть, – проговорила графиня.

Я объяснил, что можно – что именно г-н Ге это мне и сказал… Затем, чтобы сказать еще что-нибудь, я сообщил, что лишь на днях виделся в Петербурге с ее уважаемой родственницей, графиней Александрой Андреевной Толстой, которая ждала ее в Питер…

– А вы знакомы с графиней Александрой Андреевной? – спросила она.

Я сказал, что да, знаком, и что графиня предлагала мне даже рекомендательное письмо к Льву Николаевичу.

Тогда графиня-хозяйка послала за господином Ге, а в это время обменялась со мною несколькими фразами и между прочим сообщила, что ее поездке в Петербург помешала вначале ее собственная болезнь, а затем болезнь ее младшей дочери Саши (крестницы графини Александры Андреевны) и внуков – детей ее сына Ильи и Сергея.

– У нас теперь внизу целый лазарет; а потому-то наша гостиная и находится в этом маленьком уголке, – и она показала на маленький действительно уголок на площадке, где мы сидели, уставленный мягкою мебелью.

Наконец, явился Ге, и хозяйка поручила ему «проводить» меня к Льву Николаевичу.

Почти впотьмах – так как был 9-й час вечера, – я пошел по какому-то неосвещенному коридору; потом я и мой провожатый вступили в маленькие и низенькие комнаты; в одной из них в углу горело нечто вроде электрической лампочки… Ге, показав мне рукой на соседнюю комнату и сказав вполголоса: «Вон там, в той комнате», – ушел от меня. Я не решился прямо-таки войти в комнату Льва Николаевича, которая, оказалось, была его рабочим кабинетом, и сделал несколько громких шагов по полу. В это время в дверях показался сам Лев Николаевич.

– Здравствуйте! Заходите сюда, – пригласил он.

Я вступил в его комнату, поздоровался с ним и назвал себя, объяснив, что немножко, может быть, ему знаком (тут я в нескольких словах напомнил ему о моих народных рассказах из книги «Люди темные»)…

– Как же, как же! Я помню ваши рассказы: они мне очень понравились, – сказал Лев Николаевич.

– Вот, я и собирался все поблагодарить вас, Лев Николаевич, лично, за это ваше внимание и лестный для меня отзыв, сообщенный мне тогда вашей дочерью, Марьей Львовной.

– Что же вы так долго собирались – десять лет?

– Да так случилось… Я, впрочем, раз как-то написал вам – просил разрешить мне посетить вас, – но ответа не получил.

– Ну, уж извините в этом случае меня: я редко отвечаю на письма, – такое множество получаю их со всех сторон… Прежде, когда мне помогала одна из дочерей, я еще отвечал; но теперь – редко: не имею времени…

В это время вдруг в самых дверях его маленькой комнатки-кабинета показался тот самый высокий рыжий молодой человек, которого я оставил спорящим с Ге внизу, в передней.

– Простите, Лев Николаевич! Я на минутку, – проговорил он.

Лев Николаевич тотчас же пошел ему навстречу:

– Ничего, очень рад, – проговорил он и повел вошедшего куда-то дальше, в одну из соседних комнат, которыми я только что проходил… Я лишь слышал, что этот бесцеремонно вошедший господин говорил Льву Николаевичу:

– Я художник М-ев; позвольте мне иллюстрировать вашу повесть…

Далее я уже не слышал их разговора. Потом я узнал, что этот г-н художник после довольно продолжительного спора с Ге внизу, видя, что Лев Николаевич «принимает» и, узнав маршрут по лестнице и комнатам, который сообщил мне Ге, вышел из передней на двор, а потом вернулся, да и пошел сам по той лестнице вверх, по которой только что поднялся я, преодолев затем все преграды, встретившиеся на пути, и дошел-таки до кабинета Льва Николаевича.

Когда я остался один, то оглянулся вокруг себя в полутемной комнате и был чрезвычайно поражен простотою обстановки этого «кабинета», в котором работал наш гениальный писатель. Комната была очень небольшая, почти квадратная, не более восьми аршин[119] в каждой стороне, и к тому же очень низкая: я рукой чуть не доставал до потолка… Со входа налево, перпендикулярно к окну, выходящему в сад, стоял самый обыкновенный письменный стол, весь заваленный большими полулистами исписанной бумаги (Лев Николаевич переделывал в это время свое «Воскресение», печатавшееся в «Ниве»[120]), а сбоку стола, под пресс-папье, лежало несколько розовых листков, денежных повесток Московского почтамта – на голодающих крестьян. У стола не было кресла, а просто венский стул, на котором, очевидно, и сидел Лев Николаевич во время письма. По одну сторону, противоположную от окна, у письменного стола было мягкое, обитое темною шагреневою кожей кресло, а у стены направо, в самом углу комнаты, стояла такая же оттоманка, служившая, вероятно, и постелью Льву Николаевичу. Затем в комнате стояло еще несколько простых венских стульев, позади письменного стола книжный шкап, сбоку, слева – полка с книгами и круглый маленький столик с недопитой бутылкою сельтерской воды и стаканом. И на этом же столике лежала моя книжка «Хива», которую я передал утром Ге для Льва Николаевича. Это и был его рабочий кабинет в Москве.

Спустя несколько минут вернулся Лев Николаевич.

– Да что же это мы сидим впотьмах, – сказал он. – Или ничего – вам не нужен огонь?

Я отвечал, что мне он не нужен:

– Я вас хорошо знаю, Лев Николаевич, а вы меня вот тоже узнаете немножко, раз вы были уже так любезны – приняли меня.

– И отлично: не надо будет никого звать и беспокоить. А у меня, кстати, и глаза отдохнут в этих сумерках.

– Я вам не помешал ли? – спросил я.

– Нет. Я, правда, собирался было проехаться верхом, но уже распорядился, чтобы лошадь расседлали. Я всегда рад, когда меня посещают; эти часы у меня свободны, – проговорил Лев Николаевич с чрезвычайно милою и добродушною улыбкою. – Усаживайтесь же.

– Только, ради Бога, не принимайте меня за любопытного или, еще хуже, за газетного интервьюера: это было бы для меня – смею вас уверить – чересчур обидно.

– Да нет же: ведь я хорошо помню ваши народные рассказы, и именно потому помню, что не нашел в них ничего фальшивого, выдуманного, как у некоторых писателей – такого, например, выдуманного, которое встречается у К-ки: ведь просто невозможно читать его без особенного удивления… В одном своем рассказе он описывает пасхальную заутреню и говорит, что люди шли из церкви при лунном освещении… Он, выдумывая небылицы, не знал, между прочим, даже того, что Светло-Христова заутреня всегда бывает в темную ночь – то есть в первую субботу после нарождения весенней луны. И сколько вообще выдуманности и неправды у К-ки в этом его рассказе! А сравните-ка, например, с ним описание светлой заутрени у H. Успенского… Помните этот разговор между парочкой, идущей в церковь и встретившей препятствие в виде лужи грязи? Она спрашивает: «Сигать?». Он отвечает: «Сигайте». И вдруг прыжок… вскрик: «Ух!» – и вопрос молодого человека, ее спутника: «Втесались?»…

Я ставлю, – продолжал Лев Николаевич, – из народных писателей Николая Успенского вообще много выше превознесенного другого Успенского, Глеба, у которого нет ни той правды, ни той художественности, которая проходит во всех народных рассказах Николая Успенского.

Тут заговорил я, так как предмет был мне очень знакомый:

– Помните, Лев Николаевич, лет десять назад наша тенденциозная критика прямо-таки объявила, что талант Глеба Успенского «Гоголю равный»?..

– Как же, помню… Немало я подивился тогда, прочтя об этом открытии.

– А вы, вероятно, не припомните, почему именно появились эти восторги?.. Все ведь вышло из-за нескольких кабацизмов…

– Как вы сказали? какие «кабацизмы»?.. – спросил с веселою нотою в голосе Лев Николаевич.

– А вот какие. Все эти новейшие писатели-народники происходят по большей части из семинаристов – и, к их несчастию, из городских семинаристов, то есть их отцы служили попами и дьяконами в городе, а не в селах, – и они поэтому народа совсем не знают и принимают за него или пьяный фабричный люд или же те подонки, которые наполняют столичные кабаки и трущобы. И вот, усердно посещая эти кабаки ради мнимого ознакомления с народом, эти литераторы подслушивают иногда мудреные и скверные слова, произносимые пьяницами, запоминают эти слова и возводят их потом в перл создания… Таким образом появилась, если припомните, Помяловского «сипондряция», Глеба Успенского «перекобыльство» и многая другая мерзость… Эти-то словечки я и называю кабацизмами. Например, помните сцену у того же Глеба Успенского между двумя пьяными братьями и матерью, состоящую всю из немногосложных слов, произносимых пьяным, заплетающимся языком одним из братьев, обирающим другого брата: «Бррат!.. Манька!..» Критика наших толстых журналов нашла эту сцену «гениальной», а автора признала «Гоголю равным»…

– Не читал я эту сцену, – отвечал Лев Николаевич, – и не помню ее. Я вообще не читал уже последних вещей Глеба Успенского, как не читаю и Д-ко, у которого тоже все выдумано, – и вдобавок, он пишет таким трескучим и витиеватым слогом и так растягивает свои романы и рассказы, что нет сил читать. Вот под влиянием, должно быть, таких рассказов, которые, к сожалению, проникают в народ, и портится его язык. Например, у меня в доме есть лакей. По случаю болезни жены приходилось, конечно, звать его довольно часто. И вот однажды мы видим в передней на столике лист бумаги с следующим мудреным заголовком: «Статистическое бюро звонков в доме графа Толстого»… и затем идут такие же витиеватые записи: «Во столько-то часов и минут пополуночи пронесся по дому первый разливающийся звук призывающего звонка», – и такие же вычурные фразы о втором звонке, о третьем и так далее… Целый день, оказалось, записывал…

В это самое время в кабинет тихо вошла графиня Софья Андреевна с двумя зажженными свечами в руках.

– Что же это, господа, вы сидите в потемках? Позвольте посветить вам, – и она поставила два подсвечника на письменный стол и затем, проговорив несколько незначительных фраз, вышла.

Я получил возможность рассмотреть лицо Льва Николаевича и его самого. В общем, он не имел никакого сходства ни с одним из своих прежних портретов, – и лишь один работы московской фотографии «Шерер и Набгольц», продававшийся в Петербурге в эстампном магазине Аванцо, был очень похож на того Толстого, которого я теперь видел, хотя портрет был снят еще в 1896 году. На нем Лев Николаевич был в рабочей блузе, борода была немного раздвоенная, длинная и седая; но особенно хороши были на том портрете глаза: как живые, выглядывали они из-под нависших седых бровей, оживляя все его задумчивое, строгое и в то же время милое и добродушное лицо… То же было и теперь на этом живом лице гения: голубые блестящие, как у юноши глаза придавали его старческому лицу какой-то моложавый и красивый вид. И сам он на вид был очень бодр и жив. Стан его, правда, был согнут немного (ему исполнилось в августе 1898 года 70 лет), но цвет лица был совсем свежий, и даже эти густые седые брови не делали его прекрасного лица суровым, а только серьезным; – это было чисто русское, милое и умное старческое лицо, с этими его седыми, вьющимися вихрами на висках – из тех лиц, которые встречаются иногда в глухих русских деревнях и поныне.

Нельзя было оторвать своих глаз от этого благородного и милого лица… Бюсты его, мною виденные, походили на него также очень мало.

По уходе графини разговор наш возобновился вновь. Он начался с того, что Лев Николаевич заговорил о моей книжке «Хива». Оказалось, к крайнему моему изумлению, что он прочел уже более половины этой книжки.

– Всю не успел еще прочесть, – заговорил Лев Николаевич. – Меня этот поход очень интересует. А скажите, пожалуйста, я хотел бы знать, правда или нет, что Перовский во время этого похода зарывал в землю живьем молодых киргизов-проводников в присутствии их отцов?.. Вы, может быть, это знаете, так как для своей книги должны были прочесть очень многое об этом несчастном походе.

Я отвечал, что это выдумка, что я, живя в Оренбурге и разговаривая со многими участниками похода и подробно расспрашивая их об этом походе, не слышал ничего подобного; что Перовский, действительно, во время бунта киргизов в этом походе, когда они, получив деньги вперед еще в Оренбурге, хотели бросить отряд на произвол судьбы в снежной степи и уйти обратно в свои кочевья вместе с верблюдами, покидав вьюки, – приказал ввиду упорства взбунтовавшихся расстрелять трех человек, – и только таким образом спас отряд, состоящий из четырех тысяч человек.

– Но откуда же взялся слух о такой ужасной жестокости?

Я объяснил, что этот «слух» был пущен в русской печати впервые таким «достоверным свидетелем», как редактор одного субсидируемого в Москве исторического журнала, – хотя ему лучше, чем кому-нибудь другому должно быть известно, что Перовский по своему доброму, человеколюбивому характеру (он был другом Жуковского, Плетнева, А. И. Тургенева и др.), не мог быть способен на такую зверскую жестокость.

– Ах, как я рад, как я рад, что этого не было! – проговорил Лев Николаевич. – Я именно был уверен, что Перовский не мог этого сделать. А ведь все-таки – сказал Лев Николаевич после небольшой паузы, – главнокомандующий он был плохой.

Я отвечал:

– Это несправедливо, Лев Николаевич. О Перовском нельзя судить по одному зимнему походу в Хиву, ему не удавшемуся: это все равно, например, как если бы Наполеон в свой первый поход в Италию потерпел бы поражение со всем своим отрядом от зноя и жажды; – значит, и о нем бы тогда можно было говорить, что он «очень плохой главнокомандующий»?.. Ведь Перовский потом, в 1853 году, совершил один из самых блестящих походов вглубь той же Средней Азии[121].

Лев Николаевич внимательно меня выслушал.

А затем разговор перешел на графиню Александру Андреевну Толстую, особу, как известно, близкую к покойному Перовскому – по своему родству и дружбе – и с которою Лев Николаевич, как я уже упоминал, состоял в переписке около 40 лет. Лев Николаевич спросил об ее здоровье, и пр.

Я отвечал, что графиня часто похварывает; к нему, Льву Николаевичу, относится с чрезвычайным вниманием и любовью: что не далее, как две недели тому назад я, увидя у Аванцо его последний портрет, преподнес его графине, – и она долго всматривалась в его черты и потом поставила его перед собою на письменном столе в рамку.

Затем разговор перешел на другую тему. Я спросил:

– Доходят ли до вас, Лев Николаевич, сочинения теперешних марксистов? Эти ведь еще вреднее, чем псевдо-народники, «лжущие народа ради»?..

– Конечно, – оживляясь вновь, заговорил Лев Николаевич, – это просто злейшие враги крестьянина, которого они хотят оторвать от земли и пристегнуть к фабрике. Но только вот вопрос: кто же тогда доставит на эти их излюбленные фабрики лен, пеньку, шерсть, кожи и прочее?… Кто будет сеять этот лен и коноплю и кто займется овцеводством и пастьбою скота?..

Сильно возбужденный, Лев Николаевич выпил сельтерской воды и продолжал:

– Как много теперь развелось этих благодетелей крестьянства! И все воображают, что спасают отечество!..

– Да ведь что-нибудь нужно же сделать, – заметил я, – ведь лук натянут до последней степени… Возьмите хоть эту минувшую зиму: положительный голод в нескольких приволжских и восточных губерниях[122]; затем студенческие волнения, принявшие еще необычайные размеры, и, наконец, это выселение в Америку нескольких тысяч самых трудолюбивых и мирных земледельцев-духоборов[123]…

Лев Николаевич быстро встал с своего стула, все лицо его мгновенно оживилось и преобразилось, глаза заблистали, как у молодого человека:

– <…> Я вот теперь стараюсь помочь и голодающим и духоборам[124]; но ведь моя помощь – капля в море…

Я сказал ему:

– О духоборах я могу сообщить вам, Лев Николаевич, интересный факт, слышанный прошлым летом на Кавказе. Когда приезжает в Боржом государыня к больному наследнику[125], то ее вещи поручают везти до Аббас-Тумана только духоборам, то есть молоканам[126], на честность которых можно вполне полагаться; между тем, как честность местных жителей – горцев и русских переселенцев – оказывается сомнительною.

– Стоило только, – проговорил Лев Николаевич, – обложить их вместо натуральной воинской повинности, которую они отказывались исполнять, не желая убивать людей на войне, денежною – как это допускалось в России до 1871 года, – и несколько тысяч честных, лучших людей не ушли бы от нас. Забыли даже серьезную услугу, оказанную ими России еще так недавно, именно в последнюю турецкую войну, когда они доставили на армию, находившуюся в Малой Азии, и несколько тысяч лошадей, и фургоны для перевозки фуража и раненых.

Лев Николаевич подошел к книжному шкапу:

– Вот мне недавно пришлось получить из Швеции коллективное письмо от членов рейхстага, профессоров, журналистов и врачей по поводу этой кукольной комедии – конференции о разоружении[127], – и я уже ответил на него. То и другое заключается вот здесь, – и он подал мне литографированную брошюру, озаглавленную «Письмо из Швеции по поводу конференции о разоружении – и ответ на него Л. Н. Толстого».

– А вот, еще одна брошюра на ту же тему, – проговорил Лев Николаевич, передавая мне свое второе письмо по поводу воинской же повинности.

Я поблагодарил его за оказываемое мне внимание и постарался переменить разговор, так как видел, что вопрос о несчастной и злой судьбе духоборов сильно волнует Льва Николаевича:

– Благодарю вас, Лев Николаевич, за все ваше внимание ко мне. А ведь я вам лично обязан очень и очень многим, и вы даже не подозреваете, чем.

Лев Николаевич сел, успокоился и спросил, улыбаясь:

– А чем же именно вы мне обязаны? Это интересно узнать.

– Позвольте мне рассказать это последовательно. В мае 1888 года я служил в Вильне – председателем отделения Крестьянского поземельного банка, – и у меня произошло с начальством маленькое столкновение. И вот командируют ко мне на ревизию члена совета Храповицкого. Приехал он, стал ревизовать и, что называется, и рвет и мечет: все не так, все не этак… И вдруг, зайдя в мой кабинет, который был рядом с канцелярией (у меня была казенная квартира при отделении), он увидел на стене ваше изображение – известную гравюру Репина, где вы пашете… увидел – и смягчился. Оказалось, что он был самым усердным вашим поклонником и последователем. А как только он умягчился, то стал относиться к делу спокойно и справедливо – и все кончилось для меня благополучно.

– Какой это Храповицкий? – спросил Лев Николаевич.

– Новгородский помещик; он уже умер. Его сын – архиерей, ректор К-ской академии[128].

– А, знаю. Этот архиерей приезжал ко мне однажды с Гротом… А чем еще вы мне обязаны? – спросил, продолжая прежний разговор, Лев Николаевич.

– Еще вот чем. Покойный С. П. Боткин советовал мне бросить курить, говоря, что я сокращаю свой век, а я никак все-таки не мог бросить: трудно было оставить привычку, которой придерживался более 25 лет. И вот лет десять тому назад я узнаю, что вы бросили курить. Мне стало досадно, что, вот, вы смогли одолеть свою привычку, а я нет, – и я решил попробовать сделать то же. И после некоторого колебания, одолел-таки эту привычку – и курить бросил. И стал здоровее. Только вот печень мучит, – и из-за этого езжу на Кавказ.

– Бросьте еще одну привычку, – вдруг заговорил душевным тоном, от сердца, Лев Николаевич, – бросьте есть мясо. Ведь вы, наверное, едите мясо… Бросьте – и ваша печень пройдет сама собою. Вот я этим и лечусь; у меня тоже печень не в порядке.

Я возразил, что не имею средств готовить у себя на кухне два стола – мясной и вегетарианский.

– Да, я вот отучил себя от двух дурных привычек, – продолжал Лев Николаевич, – от мяса и курения; только вот от третьей дурной привычки – от чтения газет – не могу еще себя вполне отучить, – и изредка все-таки просматриваю их. Впрочем, дней пять уже не читал никаких газет.

– Значит, вы не знаете, – сказал я, – последней новости: инспектор Киевской семинарии иеромонах Филарет заколот кинжалом.

Лев Николаевич быстро оживился.

– Не знаю. Кем же, кем? – и лицо его приняло страдальческое выражение.

– Неким Крещенским, первым учеником и по наукам и по поведению в старшем классе, – отвечал я. – Его брат вступился за товарища, которого умышленно «резал» один учитель на экзамене. Товарища этого исключили, а равно и брата этого первого ученика исключили же – за то, что он решился вступиться за товарища… И вот они все трое поехали по Днепру в лодке кататься, чтобы хоть немножко забыться от постигшего их горя. Узнало об этом катанье начальство – и на другой же день исключили из семинарии и этого первого ученика. Молодое и пылкое сердце юноши необыкновенных способностей не могло перенести этой первой горькой несправедливости, разбившей и всю его последующую жизнь, и жизнь брата, и все надежды и упования бедняков родителей… И вот он купил на базаре какой-то старый кинжал и на другой день, придя к инспектору за увольнительным билетом, ударил его этим кинжалом…

– Умер он или нет? – волнуясь, спросил Лев Николаевич.

– Пока еще нет.

– Слава Богу! – с чувством проговорил он. – Может быть, выживет… Вот новость! А?!.. И когда это напечатано? Где?

– Да только дня два-три назад. Найдете в «Новом времени».

– Найду, непременно найду… И удивительно, право, – продолжал Лев Николаевич, – как это и религиозность не помогла в данном случае… Уж чего бы, кажется, лучше: стены семинарии, кругом образа и монахи, специально религиозное образование, – и вдруг кинжал и убийство!..

Потом он продолжал:

– Меня вообще сильно удивляет наружная религиозность нашей молодежи… Я, например, замечаю теперешних студентов, правоведов и лицеистов: постоянно крестятся… идет мимо церкви или часовни – крестится, везут Иверскую икону – крестится, несут покойника – крестится… Вот и вы были офицером и, конечно, помните, что и мы, бывало, крестились: войдешь в церковь – перекрестишься; а чтобы так, на каждом шагу – этого я не понимаю, и это меня даже возмущает. Что это такое: ханжество или наружная вера?..

После некоторого молчания я стал говорить Льву Николаевичу:

– Вся эта «наружная», как вы называете, вера исчезает в человеке от первого, иногда случайного и чисто внешнего толчка…

<…>

– Да, вы-таки много видали на своем веку, – проговорил Лев Николаевич.

– Немало, – отвечал я. – Ведь я еще помню все ужасы крепостного права: в 1861 году, когда освободили крестьян, я был уже подпоручиком в стрелках. К ужасу своему, я видал наказания плетьми на эшафотах, и однажды мне довелось присутствовать при прогнании сквозь строй…

– Вы не описали этого ужасного наказания?

– Нет.

– Напрасно. Такие вещи надо непременно печатать. <…> Вы непременно, непременно это напишите, – и у вас это, я уверен, выйдет хорошо… Рассказ должен производить самое тяжелое – страшное – впечатление. Мне, к счастью, не довелось видеть этого ужаса.

– Да ведь и я видел поневоле: я должен был, «по наряду», то есть по приказу, присутствовать при этой страшной экзекуции, – и отказаться было немыслимо.

Так как я знал – из писем Льва Николаевича к графине А. А. Толстой, – что он видел однажды в Париже смертную казнь (и три дня после этого ничего не мог есть), то сказал ему:

– Мне известно от графини Александры Андреевны, что вы тоже видели в Париже страшную вещь – казнь на гильотине…

– Да, да, видел, – и долго не мог опомниться; не мог ничего есть… тотчас же уехал из Парижа в Швейцарию. Это было в 1857 году, – и вот тогда-то я и встречался с Александрою Андреевной очень часто.

Я продолжал:

– Смертную казнь я видел в 1864 году в Минской губернии: расстреляли одного польского шляхтича. Рассказ этот будет напечатан в этом году в «Историческом вестнике», – и, если позволите, я вам его вышлю.

– Пожалуйста; это интересует меня. А что вами напечатано за последнее время?

Я назвал Льву Николаевичу несколько моих позднейших статей и, между прочим, напечатанную в августовской книге «Вестника Европы» за минувший год: «Поездка к Шамилю в Калугу в 1860 году».

– Так вы видели Шамиля?

– Да, я его видел и даже представлялся ему, как и все офицеры, приезжавшие по делам службы в Калугу.

– Какое же он вообще производил впечатление?

– Впечатление громадной силы – и физической, и властной.

– Я служил на Кавказе до Крымской войны при господстве там Шамиля; но увидеть его потом, когда он был взят в плен, мне не довелось, – проговорил Лев Николаевич.

– В той же моей статье, – продолжал я, – я описал свое путешествие, сделанное шагом с транспортом пороха из Калуги в Кузнецк Саратовской губернии по нескольким внутренним губерниям России. Останавливался я всегда на постоялых дворах, и извозчики, чтобы укоротить путь, ехали иногда самыми глухими проселочными дорогами. Дело было почти накануне освобождения крестьян… Наступала самая интересная и великая эпоха, – и я кое-что, более интересное записывал и запоминал тогда. Особенно интересен и трагичен был один рассказ извозчика на постоялом дворе, – и я поместил его в эту статью, «Поездка к Шамилю в Калугу»; но М. М. Стасюлевич немного испортил мне этот рассказ.

– Как так? – спросил Лев Николаевич.

– У меня в рассказе извозчик, повествуя свои бедствия в захватившую его преждевременную распутицу, говорит о той тоске смертной, охватившей его, когда пали, надорвавшись дорогою, его лошади, – и затем прибавляет: «…И напала на меня вошь… И такая-то, братцы мои, напала вошь, что источила меня, ровно червь…» и т. д. И вот это, в сущности, глубоко скорбное место г-н Стасюлевич взял, да и вычеркнул.

– Не понимаю, почему это надо было исключать! – сказал Лев Николаевич. – Я иногда просто никак не могу обойтись без этих слов в своих народных рассказах.

В это время в соседней с кабинетом комнате послышались чьи-то шаги – очевидно, женские. Может быть, это была вновь графиня, его супруга… Лев Николаевич прислушался к этим шагам, но не вышел из кабинета. Было уже десять часов вечера, – и я стал прощаться и благодарить его, что он уделил мне этот вечер, и стал извиняться, что так долго злоупотребил его временем. Он с свойственною ему – по рождению и воспитанию – деликатностью, остановил меня:

– Напротив, вы мне доставили большое удовольствие, – так как мы сходимся и в эстетических вкусах, и в религиозных верованиях… И знаете ли что? – улыбаясь, прибавил Лев Николаевич. – Как вы относитесь к русской бане?

Я отвечал, что всякий раз, как проезжаю через Москву, нарочито посещаю это русское «заведение».

– Вот и прекрасно. Чтобы продлить нашу беседу, поедемте сейчас же в баню. Я сегодня хотел побывать в ней.

Мое положение было немного неловкое; я был одет, так сказать, в лучшие свои одежды: нарочно принарядился в крахмальную рубашку, белый жилет и галстук и только что сшитый в Питере английский черный сюртук с модными шелковыми отворотами; у меня не было ни своей простыни, ни своего мыла, ни мягкой рубашки, – без чего мне было бы непривычно и неудобно ехать в баню. Да и семья моя – я знал– сильно обеспокоилась бы таким моим долгим отсутствием…

Лев Николаевич заметил, должно быть, мое колебание.

– Вот, постойте-ка, я сейчас пойду и узнаю – поедет ли с нами моя компания?

И он вышел из кабинета. Спустя несколько минут, он вернулся.

– Оказывается, одиннадцатый час, и «моя компания» находит, что в баню ехать поздно, – проговорил Лев Николаевич.

Я стал прощаться и попросил у него позволения прислать ему мои народные рассказы «Люди темные» во втором их издании, куда вошло восемь новых, ему неизвестных. Он очень любезно разрешил мне это и спросил: какие именно новые рассказы? Я назвал их и, между прочим, передал ему содержание одного рассказа, «Что мы имеем».

– Я знаю, – сказал Лев Николаевич, – одну восточную же легенду, несколько схожую с этим рассказом: как один царь послал своего приближенного министра по провинциям – собирать подати с народа. Тот собрал, но, возвращаясь, проезжал через провинцию, постигнутую голодом, и роздал нуждающимся в хлебе все собранные им деньги. Когда он явился к царю с пустыми руками, а царь узнал, что деньги были им собраны, то велел его казнить – за утаение или за растрату этих денег. Перед казнью царь призвал его и спросил, куда он спрятал похищенные им деньги, и министр ответил: «Я их передал тебе, государь». – «Как, мне?» – спросил изумленный царь. «Да, тебе, государь, – отвечал министр. – Я роздал их от твоего имени твоему же умирающему с голоду народу, который и благословляет теперь твое имя», – и затем рассказал подробно: где, кому и сколько он роздал… И царь помиловал его.

На этом и окончилась в тот достопамятный для меня вечер моя беседа с Львом Николаевичем. Он пожал мне руку – и мы расстались[129].

Общее впечатление, которое произвел на меня Лев Николаевич, было сильное и чарующее – по той деликатности, искренности и простоте, которыми было проникнуто каждое его слово и суждение о делах, лицах и предметах. К этому прибавлялось еще особое изящество в обращении; наконец, его приветливость и эта ласковость – и многое другое, из чего сложился этот гениальный писатель. Из всех замечательных людей, которых мне довелось видеть и знать в моей долгой жизни, лишь один покойный Сергей Петрович Боткин по мягкости и симпатичности подходил к Толстому. Лев Николаевич, видевший меня в первый раз в жизни, беседовал со мною, как с добрым знакомым, равным себе, несмотря на мою скромную роль в литературе, – и эта беседа глубоко врезалась в моей памяти.

Я лишь подосадовал после, что не успел все-таки переговорить с Львом Николаевичем об очень многом, о чем думал говорить, когда ехал к нему. Это всегда так бывает, когда создаешь себе заранее программу беседы, которая, однако, принимает иногда совсем неожиданный характер и направление… Эти два часа, проведенные мною с Львом Николаевичем tête-à-tête, пролетели как бы одно мгновение, волшебное и чудное – словно какая-то дивная сказка…

Когда я вышел из дома на улицу, то есть на тот Долго-Хамовнический переулок, куда выходил дом Толстых, темь была страшная, и лишь где-то вдали тускло горел керосиновый фонарь… Я дошел до Зубовского бульвара, не встретив ни одного извозчика, – и лишь тут мне удалось нанять какого-то запоздавшего «ваньку», который и повез меня мелкой рысцой по слабо освещенным в этих местах улицам и закоулкам Москвы…

* * *

На другой день утром я взял с собою книжку моих народных рассказов и вновь поехал в дом Л. Н. Толстого, решив не беспокоить его лично, а передать через Ге. Я так и сделал. К счастью, я застал г-на Ге никуда не отлучившимся и, передавая ему книжку для Льва Николаевича, вручил кстати и 25 рублей – на голодающих крестьян. Я горько сожалел в душе, что не мог дать больше…

20 августа 1899 года

Кисловодск

Генерал Шамиль и его рассказы об отце[130]

I

Встреча с генералом Магомет-Шефи-Шамилем в Кисловодске. – Первое знакомство с ним в 1860 году в Калуге. – Особенное внимание горцев к сыну Шамиля. – Имение, пожалованное императором Александром II Шамилю-отцу. – Вторая женитьба Магомет-Шефи. – Служба в Конвое. – Просьба сына Шамиля в турецкую войну. – Нечаянная встреча генерала Шамиля с императором Александром III. – Безвыходное положение и услуга портного. – Шамиль-самозванец в Париже

Моя статья в августовской книжке «Вестника Европы» 1898 года, «Поездка к Шамилю в Калугу», послужила поводом к новой встрече с сыном бывшего кавказского имама, генералом Магомет-Шефи, единственным из трех сыновей Шамиля, вступившим на русскую службу и проживающим в России. Встреча эта произошла при следующих обстоятельствах.

Летом 1899 года я жил в Кисловодске. Просматривая однажды в «Сезонном листке» списки лиц, приехавших лечиться на минеральные воды, я прочел в этом списке и имя генерала Магомет-Шефи-Шамиля, прибывшего в Кисловодск. Так как я встречал его назад тому 39 лет в Калуге, когда он был еще 17-летним юношей, то меня очень интересовало, конечно, встретиться с ним вновь – при совершенно других обстоятельствах. Несколько дней спустя я с ним, действительно, и встретился. Это произошло так. Я и генерал В. А. Потто[131] сидели в парке и разговаривали о прошлом Кавказа.

– Вот кто многое мог бы порассказать о былых героях Кавказской войны, – сказал вдруг Василий Александрович и указал в сторону подходившего к нам еще не старого генерала, очень полного блондина с рыжеватою подстриженною бородою, высокого роста и атлетического телосложения, в котором я никак не мог бы признать того, небольшого роста безусого юношу, которого встречал в Калуге. Оказалось, это и был средний сын Шамиля, Магомет-Шефи.

Василий Александрович представил нас друг другу, и генерал Шамиль тотчас же спросил меня:

– Это не ваша ли статья была напечатана в «Вестнике Европы» в прошлом году о моем отце?

Я отвечал утвердительно.

– Очень рад, что с вами встретился, – сказал Магомет-Шефи, – и имею возможность поблагодарить вас лично за эту статью. В ней нет ничего выдуманного – как, например, в статье бывшего пристава при моем отце, полковника Пржецлавского.

Генерал говорил ломаным русским языком, каким обыкновенно говорят наши горцы, не бывшие в русских учебных заведениях, но его речь была правильная и округленная. Далее он продолжал:

– Я лечился в прошлом году морскими ваннами в Кеммерне, и в это время генерал С. прислал мне книжку журнала с этою вашею статьей.

В дальнейшем разговоре я спросил его, помнит ли он, как я и несколько других офицеров окружили его в одной из боковых зал калужского дворянского собрания и просили вынуть из ножен и показать нам кинжал.

– Чуть помню, – отвечал генерал.

С того времени мы стали почти ежедневно встречаться в Кисловодском парке и разговаривать. Затем стали и бывать друг у друга. Однажды Магомет-Шефи застал у меня артиста В. П. Д-ова.

– Мы немножко знакомы, – сказал генерал артисту. – Когда вы были в Казани, я наслаждался вашею игрою в театре.

В. П. поблагодарил за любезность и прибавил:

– А я вам, генерал, был очень обязан тогда за черкесский костюм. Ваш сын[132] выручил меня однажды, достав вашу черкеску, которая была нужна мне в одной пьесе.

– Да, да, помню. Сын пришел ко мне и говорит: дай, папа, артисту Д-ову свою черкеску; она ему необходима на сцене, а ни у кого в Казани ее нет. Она вам не была мала? – улыбаясь, спросил генерал.

– Какое, мала! Пришлось делать складки, – смеясь, отвечал г-н Д-ов, мужчина тоже не худенький.

В конце августа Магомет-Шефи-Шамиль уехал из Кисловодска. Наступила зима; я жил в Петербурге. Однажды, в Рождественский сочельник, я слышу, кто-то в передней спрашивает служанку, дома ли я? Оказалось, это был генерал Шамиль, разыскавший меня в Питере. Он приехал на целый месяц и жил в Офицерском собрании, на Литейной, где я потом и посещал его. И вот во время этих наших свиданий, как и в Кисловодске же, Магомет-Шефи-Шамиль рассказывал мне очень много о своем знаменитом отце.

Я нахожу небезынтересным привести здесь часть этих рассказов – главным образом то, что может служить поправками к неверным сведениям, напечатанным как о самом имаме Шамиле, так и об его семье, а равно и такие сведения, которые не были напечатаны вовсе.

Но прежде скажу несколько слов о пребывании генерала Шамиля в Кисловодске, так как это тоже представляет некоторый интерес, как увидят читатели.

За все время своего пребывания на Кавказских минеральных водах Магомет-Шефи-Шамиль был, можно сказать, самым популярным человеком: им все приезжие в Кисловодск очень интересовались, как сыном имама, которому так еще недавно принадлежала часть этого Кавказа, который был полновластным владыкою горцев, имевшим право на их жизнь и смерть, и который 25 лет вел неустанную войну с Россией, считавшейся самым могущественным военным государством в мире. Еще более, чем приезжие на воды, интересовались сыном Шамиля горцы. Как только прошел по Кисловодску и соседним аулам слух, что сын Шамиля приехал на Кавказ, и об этом узнали ближайшие горские племена – кабардинцы, карачаевцы и другие, – то вскоре же в аллеях Кисловодского парка стали появляться совсем необычные посетители вод: можно было встретить седых уже, но все еще статных и величавых стариков-горцев в их живописных национальных костюмах, выжидавших возможности взглянуть «на сына Шамиля»… И Бог весть, какое чувство западало в душу этих былых героев, закалившихся в своей давно минувшей героической, чисто легендарной борьбе с Россией, когда перед ними проходил сын их бывшего духовного владыки и неограниченного светского повелителя, одетый обыкновенно в военную тужурку с генеральскими погонами!..

Генерал Магомет-Шефи не мог, конечно, не замечать этого страстного любопытства, возбуждаемого им в горцах. Все дело, впрочем, только и ограничивалось этим безмолвным – и совершенно безвредным – созерцанием: горцы никогда не решались заговорить с генералом или расспрашивать его о чем-нибудь… Сам генерал тоже никогда их не останавливал и не заговаривал с ними. Раз только при мне ему встретилась целая семья довольно, по-видимому, богатых кабардинцев в их национальных костюмах, но без чадр у женщин, то есть с открытыми лицами, состоящая из двух женщин и детей, и он заговорил с ними на туземном наречии: спросил их, из какого они аула и зачем приехали?.. Оказалось, что кабардинки лечились в Пятигорске, а затем приехали доканчивать свое лечение в Кисловодск. Сам Магомет-Шефи приехал на воды из Казани тоже ради лечения; он пользовался, собственно, ессентукскими водами, которые пил, живя в Кисловодске и купаясь в Нарзане. Ничто другое не призывало его на Кавказ и не связывало с ним.

Из всех его родных проживал на Кавказе лишь один его шурин – Абдурахим, женатый на дочери Шамиля Фатимат, давно уже умершей. Абдурахим, бывший тоже на русской службе, имел чин подполковника, получал пенсию и жил «на своем хозяйстве», в Кази-Кумухе.

У генерала же Шамиля никакого имения на Кавказе не было. Его покойному отцу император Александр II «подарил» в Дагестане (нынешняя Дагестанская губерния), в Аварском округе, селение (аул) Гимры, где именно и родился имам, «с прилежащими к нему землями», но с этим высочайшим даром случилась история. Когда Шамиль в 1870 году отправился в Мекку, то поручил управление этим обширным имением своему родственнику (племяннику) Джемал-Эдину с тем, чтобы половину доходов тот брал бы себе в вознаграждение за труды по управлению имением, а другую половину отдавал бы на содержание сирот, детей воинов как русских, так и черкесов, убитых в сражениях во время Кавказской войны. Затем прошли долгие годы; умер Шамиль, равно и умер и Джемал-Эдин, – и вот в этом лишь году генерал Магомет-Шефи, приехав в Петербург, возбудил ходатайство о возвращении ему высочайше пожалованного его отцу имения, находящегося во владении наследников Джемал-Эдина. Имение это довольно ценное: его прессованные фрукты – персики, абрикосы и прочее – в количестве нескольких тысяч пудов идут по всей России и преимущественно в Москву и Петербург.

В настоящее время генерал Магомет-Шефи-Шамиль, продолжая числиться в Конвое Его Величества[133], состоит в распоряжении командующего войсками Казанского военного округа и проживает постоянно в Казани. В Казани же Шамиль и женился, так как его первая жена, Амминат, дочь чохского наиба в Дагестане Энькоу-Хаджио, умерла тоже в Калуге, не перенеся тамошнего климата. Магомет-Шефи женился на ней еще до своего плена, именно в 1858 году, когда ему, жениху, было всего только 15 лет, а невесте – 12. Теперешняя супруга генерала Шамиля – дочь именитого казанского мурзы; у них две дочери – красивые молодые девушки, судя по портретам, которые мне довелось видеть у их отца.

Магомет-Шефи-Шамиль принял присягу на верноподданство ранее, чем все остальные члены семьи, – и уже в 1863 году был зачислен в Конвой. В сентябре 1866 года на параде, бывшем в день свадьбы наследника-цесаревича Александра Александровича, молодой Шамиль подъезжал в качестве ординарца от Конвоя Его Величества к государю Александру II; затем вечером, во время торжественного бала в Зимнем дворце, на котором присутствовал и старый Шамиль, государь, подойдя к нему, сказал: «Я сегодня любовался твоим сыном – каким он молодцом был на коне».

Во время последней нашей войны с турками[134] Магомет-Шефи был уже полковником. Желая доказать свою преданность государю и своему новому отечеству, он однажды обратился к императору с просьбой – послать его на место военных действий в Турцию; но покойный Александр II с свойственной ему деликатностью, отказав в просьбе, пояснил:

– Я не хочу, чтобы ты воевал с единоверцами, – и затем, улыбаясь, прибавил: – Вот, подожди войны с пруссаками, – я тебя тогда в первый огонь пошлю.

Не лишен также интереса рассказ генерала Шамиля о милостивом отношении к нему и императора Александра Александровича. Приехав однажды в Петербург из Казани в двухдневный отпуск, чтобы повидать тяжко больного генерала Черевина, ранее бывшего начальником Конвоя, генерал отправился к нему в Царское Село, где жил в то время и Двор. Когда он сидел у больного в спальне, туда неожиданно вошел ординарец и доложил:

– Его Величество государь император.

Магомет-Шефи хотел было уйти в другую комнату, так как он, приехав в Петербург всего на два дня, не думал представляться ни государю, ни военному министру и даже не имел с собою мундира и орденов; но генерал Черевин сказал, что это невозможно, то есть чтобы Шамиль как бы прятался от государя.

Государь, войдя в комнату, прямо подошел к Магомет-Шефи:

– Здравствуйте, Шамиль! Давно ли приехали?

– Только вчера, Ваше Величество, – отвечал Магомет-Шефи.

Государь пробыл у больного Черевина более получаса и все время был очень любезен с Шамилем. Таким образом, необходимо надо было представляться ему официально. Ордена достать было легко; но являлся вопрос – где добыть генеральский мундир, который пришелся бы на высокую, атлетическую фигуру Шамиля? Заказывать шить его было немыслимо, так как надо было представиться в следующий же день… В виду такого безвыходного положения, генерал Шамиль обратился к придворному военному портному – не сможет ли он помочь горю? Портной объявил, что в один день сшить мундир никак нельзя; но что у него в мастерской имеется почти законченный общегенеральский мундир для государя, которому он вовсе не к спеху, вследствие чего он, портной, успеет сделать ему новый. Магомет-Шефи примерил мундир – и он к изумлению его и портного оказался сшитым как будто бы прямо по нем. В этом мундире приезжий генерал и представлялся, а для государя сделали новый.

Но еще более интересный эпизод в жизни генерала Магомета-Шефи случился с ним в Париже. Он жил там вместе с графом К-ым; и вот однажды, пробегая «Фигаро», граф был поражен публикацией-рекламой, приглашающей почтеннейшую публику посетить в пассаже – сообщался адрес – «сына знаменитого Шамиля, бывшего владыки Кавказа, воевавшего с русскими варварами в течение сорока лет»; затем прибавлялось, что сын этот, по имени Магомет-Шефи, имеет множество ран и лишь чудом спасся от смерти во время гунибского боя. В конце прибавлялось, конечно, что это удовольствие стоит всего один франк… Нечего говорить, как глубоко был возмущен этою публикацией действительный сын Шамиля, находившийся, по счастью, в это время в Париже, и графу К. стоило немалого труда удержать бывшего горца от немедленной поездки к обманщику для расправы с ним… Когда чувство первого пыла негодования улеглось, полковник Шамиль и граф К. поехали по указанному адресу. Заплатив два франка, они были допущены к лицезрению «сына Шамиля»… Это был громадного роста человек, брюнет, одетый в черкесский костюм и обвешанный с ног до головы оружием; по национальности он оказался армянином. Через переводчика, знающего армянский и французский языки, он изъяснялся с публикою. Граф К. обратился к нему на французском языке и стал расспрашивать… Но молодой Шамиль все-таки не вполне выдержал свою роль постороннего посетителя: он спросил обманщика прямо по-русски:

– Вы действительно сын Шамиля?

Армянин, услышав русский язык, вначале сконфузился было немного, но затем, оправившись, начал свое бесстыдное вранье…

Шамиль взял под руку графа К., отвел его в сторону и сказал:

– Поезжайте в посольство, расскажите посланнику всю эту историю и попросите немедленно принять меры к арестованию этого обманщика. А я останусь здесь и не отойду от него ни на шаг.

Спустя некоторое время граф К. вернулся обратно в сопутствии нескольких французских полицейских чиновников, и армянин был тотчас же арестован и затем препровожден в Россию на расправу.

В последний раз я виделся с генералом Шамилем в Петербурге в его скромном номере в Офицерском собрании. Он жил один, без семьи, сильно расхворался и находился вдобавок под тяжелым впечатлением известия о внезапной смерти в Казани одного из близких своих знакомых, генерала Богуславского, который в последнее время жил вместе с ним в Офицерском же собрании и только за неделю перед своею смертью выехал из Петербурга. Между прочим, я стал рассказывать генералу о том сочувствии, которое возбуждают к себе воюющие буры со стороны почти всех европейских держав и даже Америки. Генерал Шамиль внимательно слушал меня и затем, вздохнув, проговорил:

– А вот моему отцу пятьдесят лет тому назад никто не помогал!..

II

Поправка к биографии Шамиля – и его юность. – Его первые схватки с русскими. – Его легендарный подвиг в Гимрах. – Шашка Шамиля. – Невиновность Шамиля в избиении аварских ханов. – Фатализм Гамзат-Бека и предостережения Шамиля. – Нападение на сонного Шамиля в Ведене. – Религиозная терпимость Шамиля. – Его намерение уничтожить рабство на Кавказе

Перехожу затем к тем дополнениям о покойном имаме Шамиле, которые мне довелось слышать от его сына, генерала Магомет-Шефи.

Некоторые биографы Шамиля сообщают, что он в детстве был будто бы пастухом коз в Дагестане. Это неверно: Шамиль был сыном аварского узденя Денгау-Магомета; мать же его была дочерью аварского бека Пир-Будоха; имя ее было Баху-Меседу. Уздень – это именитый гражданин, бек – дворянин, иногда владетельный; собственно, князей в Дагестане нет. И впоследствии, когда Шамиль предстал перед князем Барятинским в 1859 году, он сам назвал себя узденем: «Я – простой уздень, тридцать лет дравшийся за религию и свободу моего края», – говорил он, между прочим, в своей речи… Воспитание Шамиля и обучение было очень серьезное – для горца: он после первоначального обучения был отправлен отцом в Унцукуль, к знаменитому среди горцев ученому Джемал-Эддину, у которого и пробыл с 12 до 20 лет, обучаясь различным наукам и, между прочим, арабскому языку, философии и законоведению. В особенности юного Шамиля пленяли рассказы о жизни и подвигах древних героев Греции и Рима. Вся жизнь его в тот цветущий возраст проходила в занятиях науками и молитве, так как учитель его был в то же время и очень религиозный человек. Лишь иногда жизнь молодого Шамиля разнообразилась боевыми схватками с русскими, для чего приходилось становиться в ряды дагестанцев, предпринимавших набеги в русские пределы. Он обладал необычайною физической силой и был очень отважен. Его физическая ловкость в прыганье и беге не имела себе равных, – и мы далее увидим, как эти чисто физические доблести в соединении с феноменальной его силою спасали не раз ему жизнь. В единоборстве он между своими сверстниками и горцами вообще не имел равных.

Главные военные отличия Шамиля в рядах чеченцев начинаются, собственно, с тридцатых годов под начальством первого имама Кавказа, Кази-Магомета (Кази-Муллы) в учиненных им набегах на Аварию, преданную в лице своих ханов русскому правительству. Самый же легендарный подвиг Шамиля, обративший на него внимание всех горских племен, произошел, как известно, в Гимрах в 1832 году, когда Кази-Магомет, окруженный со всех сторон отрядом барона Розена и покинутый дагестанцами, заперся с Шамилем и пятнадцатью самыми преданными ему мюридами в башне. И вот, когда половина мюридов была уже перебита, Кази-Мулла предложил Шамилю выскочить с ним из башни и попытаться пробиться. Шамиль согласился. Кази-Мулла выскочил первым и был тотчас же заколот штыками. Шамиль же, видя у дверей двух солдат с ружьями, готовыми выстрелить по тому смельчаку, который решится выскочить подобно Кази-Мулле, выпрыгнул из верхних дверей башни, – и так ловко и далеко, что очутился позади этих двух солдат и, мгновенно изрубив их, погнался за третьим солдатом, убегавшим от него, нагнал его и убил. Так как стрелять в Шамиля в это время никто не решался, потому что кругом были солдаты и легко можно было поэтому попасть в своих же, то борьба велась лишь холодным оружием. И вот в тот момент, когда Шамиль рубил насмерть третьего солдата, к нему подбежал четвертый и ударил его штыком в грудь, и так сильно, что штык вышел в спину у правой лопатки, и правая рука была парализована; тогда Шамиль быстро перехватил шашку в левую руку[135], одним сильным ударом разрубил солдату голову и побежал к находившимся неподалеку густым деревьям. Охваченные паническим страхом и изумленные необычайною силою и отчаянным мужеством Шамиля, изрубившего уже четырех человек, солдаты отхлынули от него… В этот момент вблизи него очутился мюрид Магомет-Али, единственный не раненый горец из бывших в башне: пользуясь тем, что всеобщее внимание было сосредоточено на Шамиле, он беспрепятственно выскочил из башни, – и с криком:

«Аллах! Аллах!» явился на помощь Шамилю. Вдвоем они добежали до деревьев и скрылись; но вскоре Шамиль, истекая кровью, упал в изнеможении, снял с себя шашку и, отдавая ее Магомету-Али, сказал: «Сбереги мою шашку; она мне не нужна больше, – я умираю…» С этими словами Шамиль склонил голову, и из его рта хлынула кровь… Русские сочли его убитым и оставили в покое, а Магомет-Али, отбежав в сторону, наблюдал за Шамилем издали и с наступлением вечера поспешил к нему на помощь и перевязал ему раны, а ночью отвел его в ближайший аул Унцукуль, где жил тесть Шамиля, Абдул-Азис, славившийся в Дагестане как искусный врач. Три месяца Шамиль находился между жизнью и смертью, но могучая натура превозмогла, – и он понемногу оправился. Раны помешали лишь избранию его в имамы, каковое звание и перешло к Гамзат-Беку. Шашка Шамиля, сослужившая ему такую службу, была очень тяжелая, так что никто из горцев не мог владеть ею. Эта шашка находится в настоящее время, как сообщил мне генерал Шамиль, в Мекке, у старшего сына Шамиля Гази-Магомы.

В общем, Шамиль, по словам его сына Магомет-Шефи, имел 19 ран холодным оружием и три раны пулевых; одна русская пуля так и осталась в нем навсегда и похоронена вместе с ним.

При следующем имаме (втором), Гамзат-Беке, в 1834 году, произведено было нападение мюридов на Хунзах, принадлежащий преданным нам аварским ханам, причем произошло и самое избиение этих ханов. Рассказывая об этом кровавом эпизоде, почти все историки Кавказской войны обвиняют Шамиля, внушившего будто бы Гамзат-Беку мысль воспользоваться пребыванием ханов в лагере дагестанцев при реке Тоботе и перебить их с целью подчинить своему влиянию аварцев и склонить их затем к газавату – то есть, к ведению священной войны против русских, – так как ханский аварский дом был главным препятствием введению газавата в Аварии и к распространению власти имамов в ее горах и аулах.

В действительности же, по словам генерала Шамиля, отец его отнюдь не подстрекал Гамзат-Бека к избиению рода аварских ханов (Шамиль будто бы сказал Гамзат-Беку, когда аварские ханы явились в его лагерь: «Куй железо, пока горячо!..») и не хотел происшедшей резни.

Беку, когда аварские ханы явились в его лагерь: «Куй железо, пока горячо!..») и не хотел происшедшей резни.

Как на доказательство неучастия Шамиля в этом трагическом и вероломном событии генерал Шамиль указывает на то обстоятельство, что, когда его отец после убиения Гамзат-Бека, был избран имамом, он тотчас же приказал снести головы всем тем, кто по приказу Гамзат-Бека убивал аварских ханов и их свиту[136]. Равно он приказал казнить и тех аварцев, которые потом, два года спустя после избиения их ханов, убили Гамзат-Бека. При этом, передавая мне обстоятельства избиения ханов, генерал Шамиль сообщил следующую интересную подробность.

Когда с наступлением ночи началась между аварцами и мюридами Гамзат-Бека резня, то рубился, конечно, и Шамиль, защищаясь от нападавших на него нукеров, которые, зная его за друга Гамзат-Бека, хотели непременно его убить. Среди самого пыла битвы один аварский бек крикнул: «Изрубите Шамиля! Он в белой чалме»… Тогда Шамиль быстро снял с себя чалму (белую) и надел ее на первого подвернувшегося ему мюрида, а его черную папаху надел на себя; мюрид, слышавший тоже крик аварца, беспрекословно повиновался Шамилю – и вскоре был изрублен в куски, а Шамиль остался жив, получив лишь легкую рану шашкой. Как известно, вся эта страшная резня началась почти случайно. Мюриды Гамзата хотели по его приказу взять из свиты аварских ханов лишь одного узденя Буга, жителя селения Цудахар, убившего когда-то двоюродного брата Гамзат-Бека, некоего Амира-Али; аварцы отказались выдать Буга, и, когда мюриды стали брать его силою, начался спор, во время которого один из нукеров сделал в мюрида выстрел; это и послужило сигналом к общей резне между давно уже враждовавшими между собою аварцами с одной стороны, и партией мюридов Чечни и Дагестана, – с другой.

Перед убийством Гамзат-Бека Шамиль всячески предостерегал его от возможности со стороны аварцев отмщения за смерть их ханов: Шамиль советовал имаму, между прочим, не избирать своей резиденцией аварский Хунзах, а находиться по-прежнему в Гоцатле; но Гамзат-Бек не внимал его советам и как бы фатально шел навстречу смерти. Чрезвычайно интересные сведения сообщил мне по этому поводу генерал Магомет-Шефи (узнавший их от своего покойного отца). Отец его, Шамиль, за два дня до убийства предостерегал Гамзат-Бека от поездки по случаю предстоящего праздника в мечеть; но Гамзат, будучи фаталистом, отвечал ему:

– Не боюсь. Будет то, что написано мне на досках предопределения. – Посланному же Шамиля, подавшему ему письмо, он сказал: – Никто не может остановить ангела, если Аллах пошлет его за душой человека…

Получив эти ответы, Шамиль тотчас же отправил Гамзат-Беку второе письмо, в котором писал: «Ты очень слепо веришь в предопределение. Это хорошо; но попробуй, однако, кинуться со скалы, – и ты увидишь, что, наверное, погибнешь, хотя бы тебе, по здоровью твоему можно было прожить еще много лет». Это второе письмо не дошло уже до Гамзата, а первое было найдено в кармане архалука убитого имама.

Не менее трагические эпизоды происходили иногда с Шамилем и вне столкновений с партийными врагами в горах и с русскими отрядами. Так, например, однажды в Ведене ночью произошел с ним следующий случай. К нему в Ведень был доставлен уздень (а не русский солдат, как утверждает г-жа Чичагова в своих записках[137]), заподозренный в желании передаться русским, то есть объявить себя и свое селение «мирным». Шамиль приказал его ослепить, а затем посадить пока в глубокую яму, служившую местом ареста для виновных. Как мог выбраться оттуда ослепленный уздень, как мог он подкрасться к двум сонным телохранителям Шамиля, вздремнувшим у входа в дом имама, и даже без всякого шума убить их обоих, и кто дал ему кинжал, – все это осталось неизвестным… Но только жизнь Шамиля висела в эту страшную для него ночь на волоске: убийца, прикончив часовых, тихо прокрался в его спальню и ударил сонного Шамиля, раздетого и безоружного, кинжалом в бок, нанеся ему, по счастью, неопасную рану. Шамиль спасся благодаря лишь своей необычайной силе: он, проснувшись, быстро обхватил нападавшего руками и совсем сдавил его в своих могучих железных объятьях, а зубами стал грызть его за голову. Когда наконец прибежали к Шамилю на помощь, и он разжал руки, то на пол упал совсем уже умирающий человек, который спустя несколько минут и испустил дух, унеся с собою в могилу тайну оказанного ему кем-то содействия… Шамиль после этого ночного нападения на него несколько реформировал лишь свой личный конвой, состоявший из 200 телохранителей, набранных преимущественно из жителей аула Чиркей, питавшего особую ненависть к русским.

В сфере управления подвластными ему племенами горцев и вообще в администрации имам Шамиль не был особенным фанатиком и проявлял иногда удивительную для магометанина снисходительность к чуждой ему религии. Так, например, он разрешил нашим раскольникам, бежавшим к нему в горы от религиозных преследований со стороны русских властей, открыто отправлять свое богослужение в устраиваемых ими часовнях, а также предоставил им право устраивать и свои скиты – где пожелают. Он даже не брал с них за это право никаких налогов. По словам генерала Магомет-Шефи, отец его хотел даже освободить всех рабов подведомственных ему горских племен; но наибы, владетельные «султаны» и беки, прослышав об этом, явились в его резиденцию в Ведень и прямо угрожали имаму, что, если только он приведет в исполнение эту меру, то они все примут русское подданство и у них, следовательно, будут существовать русские порядки с их крепостным правом… Это сообщение чрезвычайно интересно и знаменательно.

III

Столкновение Шамиля с приставом Пржецлавским. – Отказ Шамиля подписать петицию в пользу поляков. – Мщение пристава Шамилю, его козни и интриги. – Жалоба Шамиля губернатору Лерхе. – Несостоявшееся прибытие нового пристава. – Обращение Шамиля к заступничеству нового калужского губернатора, Спасского. – Прибытие в Калугу полковника Брока на следствие. – Увольнение пристава Пржецлавского. – Смертность в семье Шамиля в Калуге. – Перевод его в Киев. – Увольнение в Мекку. – Смерть Шамиля. – Его популярность в Мекке и Константинополе. – Его записки о войне на Кавказе

По милости полковника Пржецлавского, бывшего приставом при Шамиле в Калуге же (после А. И. Руновского), знаменитый пленник едва не был сослан в Вятку. История этого столкновения между имамом и приставом не могла быть своевременно опубликована – по крайней деликатности Шамиля, не выдавшего даже и своего врага; но теперь, когда со времени этой истории прошло 40 лет, представляется возможным огласить истинные причины, послужившие к столкновению или, скорее, ко взаимной ненависти между Шамилем и его стражем. Об этих «истинных причинах» рассказал мне генерал Шамиль, и его рассказ должен в то же время опровергнуть многие неточности и даже просто выдумки, занесенные полковником Пржецлавским в его «Дневник», появившийся в 1877 году на страницах «Русской Старины».

У пристава Пржецлавского произошло уже на первых порах с Шамилем следующее неудовольствие. Этот пристав, служивший ранее на Кавказе, добыл там от какого-то летописца-муллы рукопись на арабском языке «О трех имамах» – то есть о Кази-Мулле, Гамзат-Беке и Шамиле; затем, переведя эту рукопись на русский язык с целью напечатать ее, он дал перевод (но не подлинник) Шамилю, прося его засвидетельствовать своею подписью верность фактов, изложенных в рассказе. Шамиль, не видя в глаза подлинника и не читая вовсе по-русски, категорически отказался подписать перевод Пржецлавского. Это и послужило первым, хотя еще и не особенно важным поводом к неприятным отношениям, установившимся между приставом и пленным имамом. Об этом неудовольствии упоминается, между прочим, и в книге г-жи Чичаговой о пребывании Шамиля в Калуге. Но истинная причина, особенно озлобившая пристава Пржецлавского противу Шамиля, была не та; она заключалась – как рассказал мне генерал Шамиль – в следующем.

В конце 1863 года, когда польский мятеж был уже подавлен, а над виновными лицами чинился суд и расправа, полковник Пржецлавский, поляк родом, стал очень часто заговаривать с Шамилем об этом мятеже, постоянно описывая в самых мрачных красках те жестокости, каким будто бы подвергались поляки по распоряжению Муравьева в Литве и графа Берга в Варшаве. При этом Пржецлавский всячески старался внушить Шамилю, что обо всех этих «жестокостях» государь ничего не знает и не ведает – и было бы-де истиною услугою для самого царя, если бы кто-нибудь замолвил ему слово за «несчастных»… Шамиль, нисколько не интересовавшийся польским мятежом, пропускал все эти подходы пристава мимо ушей, считая их лишь обыкновенными разговорами. Но вот в одно прекрасное утро полковник Пржецлавский, поговорив несколько минут в обычном минорном тоне о «жестокостях», претерпеваемых его соотечественниками, и считая, по всей вероятности, почву достаточно уже подготовленной, неожиданно вынул из кармана и подал Шамилю письмо на имя государя, прося подписать его… Письмо оказалось написанным в два текста – на арабском и русском языках; на арабском для Шамиля, а по-русски – для государя. Шамиль, пораженный такою назойливостью, взял все-таки письмо из рук Пржецлавского и прочел его арабский текст. В письме говорилось приблизительно вот что: «Четыре года тому назад русскому государю была дарована Богом полная победа над кавказскими горцами, воевавшими более полувека с Белым царем. По своему величайшему милосердию, государю угодно было забыть о вреде и кровопролитиях, учиненных за время войны горскими племенами, а самому имаму – даровать полное прощение и осыпать его величайшими благодеяниями и щедротами. Теперь повторилось-де то же самое: победоносные войска государя одолели восставших поляков – и война окончилась. Но последствия победы в настоящее время не те, что были 4 года назад. Тогда дагестанцам и другим племенам даровано было прощение, теперь же побежденных и виновных постигает тяжкая кара: смертные казни, ссылка на каторгу, тюрьма, конфискация имуществ и пр. И вот, он, смиренный старец Шамиль, осведомившись обо всем этом, осмеливается-де обратиться к сердцу великого государя и молить его о проявлении того же великодушия к побежденным полякам, какое он, государь, проявил в 1859 году к нему, Шамилю, к его семье и всем, воевавшим вместе с ним наибам»… и т. д.

Вот смысл письма, преподнесенного, по рассказу генерала Шамиля, приставом Пржецлавским для подписи пленному его отцу. Дело задумано было недурно – в смысле заступничества поляка Пржецлавского за своих действительно несчастных собратий. Но оказалось, что Пржецлавский мало знал характер осторожного и умного Шамиля, если позволил себе такой подход. Имам вежливо и терпеливо выслушал своего пристава, внимательно прочел письмо и, возвращая его неподписанным, проговорил твердым и решительным тоном:

– Прошу вас, полковник, не обращаться ко мне с подобными предложениями. Я никогда не осмелюсь беспокоить государя такими письмами.

Полковник Пржецлавский сумел в это время не только скрыть перед Шамилем свое неудовольствие, но еще и взял с него обещание никому не говорить обо всем этом деле. Вот этот-то отказ и послужил главною и единственною причиною положительной ненависти и злобы, которую с тех пор стал питать пристав к своему пленнику: с того времени он и начал постепенно, но систематически, изводить Шамиля. Полковник Пржецлавский стал вмешиваться во внутренние распорядки жизни Шамиля и его семьи, стал ссорить членов его семьи между собою и с прислугою; оскорблял Шамиля самым назойливым досмотром за каждым его шагом, когда он выходил из дому; распускал о нем по Калуге такие нелепые слухи и сплетни, что почетные жители города почти совсем перестали посещать имама; затем в своих донесениях военному министру он стал сообщать о постоянном будто бы недовольстве Шамиля государем и его милостями; что он ропщет будто бы на скудость назначенного ему содержания[138]; что он мечтает о возвращении своего владычества и пр.

Шамиль, измученный всеми этими мелочными оскорблениями и неприятностями, вконец отравлявшими его и без того тяжелую жизнь, попросил губернатора Лерхе походатайствовать о смене пристава. Вскоре, действительно, приехал из Москвы в Калугу денщик капитана по фамилии Семенов, назначенного на смену Пржецлавского, с письмом к нему, в котором Семенов писал приставу: «Я назначен на ваше место; примите пока мои вещи», и пр.; но спустя некоторое время стало известно, что полковник Пржецлавский оставлен по-прежнему на своем месте… Предполагалось, что им был совершен положительный подлог, с целью удержаться в своей должности: по выраженному самим Шамилем подозрению, впоследствии подтвердившемуся, – Пржецлавский написал от имени имама письмо в военное министерство с просьбою оставить при нем, Шамиле, прежнего пристава…

Так прошло еще два года. Полковник Пржецлавский продолжал по-прежнему всячески изводить и принижать Шамиля… Тогда имам с свойственною ему прямотою обратился прямо к генерал-майору Чичагову, недавно прибывшему в Калугу на только что учрежденную должность губернского воинского начальника, прося его доложить губернатору его, Шамиля, просьбу, чтобы тот в присутствии всех высших властей города выслушал бы его жалобу на приставленного к нему полковника Пржецлавского.

Желание знаменитого пленника было исполнено, и в квартире генерала Спасского, в присутствии генерала Чичагова, вице-губернатора графа Шуленбурга и губернского предводителя дворянства Щукина Шамиль сообщил через переводчика о причиняемых ему приставом Пржецлавским оскорблениях и неприятностях и просил собрание ходатайствовать об его смене. Между прочим, он рассказал и о своем отказе удостоверить рукопись «О трех имамах», но не упомянул все-таки ни одним словом, в силу данного Пржецлавскому обещания, о петиции в пользу поляков, которую предлагал ему к подписи полковник Пржецлавский.

Собрание внимательно выслушало Шамиля, и губернатор ходатайствовал у военного министра о смене пристава. Но результаты этого представления были для Шамиля на первых порах очень неожиданны и неприятны. В Калугу прибыл из Петербурга полковник Брок, командированный военным министром для производства дознания, но не над интриганом-приставом, а над пленным Шамилем.

– Шамиль здесь дурит… Его надо отправить в Вятку, – вот фраза, которою встретил Брок Чичагова.

К счастью для Шамиля, губернский воинский начальник Чичагов успел уже за время своего пребывания в Калуге не только хорошо ознакомиться с имамом и всею его семьею, но заметить также и все козни и интриги, подводимые под него приставом; он помог полковнику Броку раскрыть все сложные махинации и обстоятельства этого неприятного дела и все интриги пристава – до подложного письма от имени Шамиля к военному министру включительно.

В конце концов пристав был сменен, и Шамиль был таким образом избавлен от проступка, который он неминуемо бы совершил и от которого он не раз был на один только шаг: он, хорошо понимая и чувствуя все интриги, козни и клеветы пристава Пржецлавского и будучи человеком прямым, вспыльчивым, властным и необузданным, едва-едва иногда удерживался от кровавой расправы с своим неблагородным врагом…

* * *

Дальнейшая жизнь и судьба Шамиля были таковы. Суровый – сравнительно с Кавказом – климат Калуги сделал то, чего не могли сделать 19 имевшихся у него ран: его исполинская, железная натура стала видимо ослабевать… Этот климат еще сильнее и быстрее стал отражаться на женщинах семьи Шамиля: вначале умерла от скоротечной чахотки самая красивая из всех женщин семьи Шамиля – Керимат, жена старшего его сына Гази-Магомы; затем умерла от чахотки же любимейшая дочь Шамиля, Нафисата, жена Абдуррахмана, и т. д.; вообще в Калуге за время десятилетнего пребывания там Шамиля умерло всего семнадцать человек из семьи и свиты пленника, считая в том числе и прислугу. Вольным сынам гор, привыкшим к мягкому горному воздуху и дремучим хвойным лесам своей родины, было тяжело и душно жить в Калуге… Раз Шамиль, будучи в Петербурге в 1861 году, просился в Мекку; но ему дано было понять, что эта просьба преждевременна. В бытность же свою в том же Петербурге в 1866 году на торжествах бракосочетания цесаревича Александра Александровича, он не решился возобновлять свое ходатайство. Наконец, в октябре 1869 года, он был переведен на жительство в Киев, где климат был все-таки мягче и теплее. Затем, в начале 1870 года, Шамиль, имея уже 74 года, получил разрешение отправиться в Мекку со всем своим семейством – с женами, дочерьми, зятьями и младшим сыном Магометом, за исключением двух сыновей: Гази-Магомы, проводившего отца до Одессы, и Магомета-Шефи, уже служившего в то время в Конвое Его Величества офицером.

Недолго – менее года – пожил старый Шамиль на воле: 4 февраля 1871 года он умер, окруженный почти всею своею семьею, так как и Гази-Магомету было потом дозволено уехать к умирающему отцу. По рассказу генерала Шамиля, смерть его отца произошла при следующих обстоятельствах. Имам, удачно совершив в 1870 году свое первое путешествие из Медины и Мекку, пожелал в конце января 1871 года поехать туда помолиться еще раз. Так как он был от многих ран и преклонных лет очень слаб и не мог уже ехать верхом, то ему было приспособлено особое сиденье-стул, укрепленное между двумя верблюдами, которых и должен был вести ровным шагом особый поводарь. Случилось, что в первую же ночь по выезде из Медины поводарь не досмотрел как-то, и один из верблюдов шагнул вперед другого, вследствие чего один конец сиденья сорвался с горба продвинувшегося вперед верблюда, и старик Шамиль упал на землю и сильно расшибся. Караван тотчас же вернулся в Медину, где вскоре Шамиль и скончался. Он был похоронен в Медине же, на кладбище Джаннат-Эм-Баки.

Популярность Шамиля между магометанским населением Мекки, Медины и даже Константинополя была очень велика, и никто даже из владык Турции не пользовался таким обожанием и поклонением, каковые выпали на долю бывшего властителя Кавказа. Например, в мечетях Мекки в то время, когда туда приходил молиться Шамиль, происходила всегда такая страшная давка, что турецкая полиция и муллы решили наконец назначить для Шамиля особые ночные часы, когда жители города и богомольцы отправлялись спать. Народ бросался за ним вслед и целовал не только его руки, ноги и одежду, но и те места на плитах мечети, где ступала его нога, и где он стоял во время молитвы.

Не меньший почет он встретил и в Константинополе, когда заехал туда по дороге из Одессы. Султан принял его в торжественной аудиенции, какою удостаивал только хедива[139] и царственных особ, и при всех поцеловал его руку; а когда Шамилю доводилось проезжать или идти пешком по улицам турецкой столицы, то османлисы падали перед ним ниц и лежали распростертые на земле все время, пока он мимо них проходил или проезжал. Таково было в глазах турок и других восточных народов обаяние человека, провоевавшего с могущественною Российской империей почти 25 лет, – в то время как та же Турция, начиная с нами свои войны, всегда вынуждаема была заканчивать их невыгодным для нее миром по истечении года или много-много двух лет[140].

Об этой своей войне с русскими войсками на Кавказе имам Шамиль за время своего десятилетнего проживания в плену, в Калуге, составил подробные записки на арабском языке, которые находятся в настоящее время у его старшего сына, Гази-Магомы, проживающего в Медине.

IV

Дальнейшая судьба родственников Шамиля. – Смерть его жен, Зейдаты и Шуаннаты. – Смерть от чахотки дочерей Шамиля и прочих родных. – Измена Гази-Магомы. – Судьба младшего сына Шамиля, Магомета. – Трагическая смерть наиба Хаджио. – Ссылка его убийц в Сибирь. – Поправка к книге г-жи Чичаговой о Шамиле. – Мнимое «скряжничество» Шамиля по запискам пристава Пржецлавского. – Гостеприимство генерала Магомет-Шефи-Шамиля

Теперь я нахожу небезынтересным рассказать о дальнейшей судьбе членов семьи Шамиля и близких к нему лиц.

Все женщины, жившие с Шамилем в Калуге – его жены, дочери и снохи – в настоящее время не находятся в живых. Я уже упоминал о смерти красавицы Керимат, жены Гази-Магомы, и о смерти любимой дочери Шамиля, Нафисаты от скоротечной чахотки, приключившейся от сурового, сравнительно с Кавказом, климата Калуги. Точно так же и здоровье остальных женщин было подорвано десятилетним проживанием в плену в названном городе. Жена Шамиля Зайдата пережила мужа лишь на три месяца и умерла в мае 1871 года в Таифе, близ Мекки, и была в Мекке же и похоронена. Шуанната, любимейшая жена имама, мужественнее всех других женщин перенесла калужский климат, так как была по рождению армянка, а не жительница гор; она была гораздо моложе Зайдаты, пережила мужа на шесть лет и умерла в Константинополе в 1878 году[141]; там же она была и похоронена. Умерли также и все дочери Шамиля – Наджават, Фатимат, Баху-Меседу и Сафият, а также и жена среднего сына Шамиля, ныне генерала Магомета-Шефи, – Амминат. Умерли и все зятья Шамиля, кроме Абдуррахима, о котором я упоминал выше.

Остались в живых все три сына[142] Шамиля: старший – Гази-Магома, средний – генерал-майор Магомет-Шефи и младший, – Магомет, родившийся у Шамиля от Зайдаты в Калуге в 1861 году. О старшем из них, Гази-Магоме, следует сказать несколько подробнее.

Когда я встречал его в Калуге в начале 1860 года, это был громадного роста горец, немного сутулый и короткошеий, без всякой растительности на лице (он брился тогда), – что вполне дозволяло видеть его суровое, неприветливое и несимпатичное лицо. С нами, молодыми офицерами, он был угрюм и неразговорчив, составляя в этом случае полную противоположность своему другому брату Магомету-Шефи и мюриду Хаджио, которые были всегда очень приветливы и разговорчивы. Не знаю почему, но в Калуге все были уверены в то время, между прочим, и в «преданности» Гази-Магомы, – и эта уверенность доходила до того, что назначенный впоследствии в Калугу губернский воинский начальник генерал-майор Чичагов уговаривал даже этого угрюмого горца ходить в гимназию и учиться русскому языку. Но последствия, однако, показали, что это были одни только иллюзии и излишняя доверчивость, столь свойственные добродушной русской натуре. Да едва ли и можно было ожидать, чтобы этот гордый и самолюбивый горец, сын всесильного и властного имама, мог примириться с печальною участью военнопленного… При этом следует принять во внимание еще и то обстоятельство, что Гази-Магома, будучи всего семи лет от роду, был уже ранен русскою пулею[143] и испытал, следовательно, еще в детском возрасте сильные физические мучения, которые не легко забываются. Затем он потерял в Калуге страстно любимую им жену, бывшую первою красавицей Кавказа, Керимат, не вынесшую плена в суровом климате. Это едва ли могло поселить в сердце Гази-Магомы особую приязнь и расположение к русским, – в особенности, если принять во внимание еще и то обстоятельство, что этот человек, прежде чем попасть в Калугу, уже закалил себя в боях, не раз предводительствуя многочисленными отрядами горцев, сделавших даже под его начальством известный победоносный набег в Грузию и Кахетию через Алазань в 1853 году, когда, напав на Цинандалы, Гази-Магома взял в плен княгинь Чавчавадзе и Орбелиани с их детьми, гувернантками и прислугой; следует помнить и то, что он и сам, как старший сын Шамиля, имел уже в Дагестане громадную власть и влияние. Все это, вместе взятое, до известной степени может оправдывать вероломный поступок Гази-Магомы, совершенный им в 1870 году, когда, будучи отпущен из России в Мекку для свидания с тяжко больным отцом, он, похоронив Шамиля, не пожелал уже вернуться в Россию и даже не отпустил от себя младшего брата Магомета, а также и никого из членов семьи Шамиля, – так что в России остались лишь средний сын, Магомет-Шефи, и зятья – Абдуррахим и Абдуррахман. Мало этого: в 1877 году Гази-Магома, состоявший уже в турецкой армии в чине дивизионного генерала, обложил Баязет и требовал сдачи этой крепости, в которой оборонялась небольшая часть наших войск под начальством мужественного капитана Штоквича[144]. Известно, что на это требование Штоквич ответил Гази-Магоме следующею фразой: «Гази-Магома, вероятно, не научился, воюя с нами на Кавказе под начальством своего знаменитого отца, что русские умеют лишь брать крепости, но не сдавать их…»

Предательство Гази-Магомы усугубляется еще и тем немаловажным обстоятельством, что он вместе с отцом своим и зятьями принял 26 августа 1866 года в Калуге присягу на верноподданство России. Своим вероломством Гази-Магома всего больше повредил своему младшему брату, Магомету, которого предполагалось поместить в Пажеский корпус и воспитать его так же, как был воспитан первенец Шамиля, Джемаладдин, взятый в аманаты[145] и возвращенный впоследствии отцу в обмен на плененных княгинь.

* * *

Самая злая судьба выпала на долю любимейшего мюрида имама, Хаджио – его казначея, секретаря и верного друга, добровольно разделявшего с ним плен и десятилетнюю жизнь в Калуге[146]. Приняв затем вместе с Шамилем и его семьею в 1866 году присягу на верноподданство, Хаджио, по отъезде Шамиля в Мекку, пожелал возвратиться на родину, и русское правительство предложило ему в управление Ункратльское наибство в Дагестанской области, в Бетлинском округе, которое он охотно и принял, так как само звание наиба было очень почетное и соединялось, кроме того, с большою самостоятельностью и властью; на Кавказе это было нечто среднее между маленьким губернатором и крупной величины исправником.

На первых же порах своего управления Ункратльским наибством честный и верный Хаджио восстановил противу себя ту худшую и беспокойную часть населения, которая продолжала втихомолку заниматься грабежами и разбоями: Хаджио строго преследовал грабителей и, не щадя, выдавал их в руки русских властей на Кавказе. Таким образом были сосланы в Сибирь за убийства и грабежи несколько вороватых узденей, пользовавшихся большим влиянием среди местного населения. Тогда оставшиеся родичи сосланных решили избавиться от Хаджио и в то же время отомстить ему за ссылку своих ближних. Для приведения своего замысла в исполнение заговорщики воспользовались однажды приездом Хаджио по делам службы в один глухой аул, где он должен был переночевать. Перед рассветом несколько десятков горцев окружили саклю, где спал Хаджио, и старались в нее проникнуть; но он успел проснуться – и заперся. Сопровождавший его конвой, ночевавший у дверей его сакли и на дворе, тотчас же разбежался – отчасти из трусости, а отчасти и из сочувствия нападавшим, – и мужественный наиб остался в сакле один-одинешенек: он забаррикадировал дверь и окно, оставив лишь отверстия для ружья, и стал отстреливаться. Несколько человек из числа нападавших было им таким образом убито и ранено, и это еще более ожесточило разбойников. Наконец Хаджио расстрелял все имевшиеся у него ружейные патроны… Нападавшие заметили это и бросились было к дверям, но два выстрела из револьвера почти в упор положили еще двух смельчаков. Толпа отхлынула и решила зажечь саклю. Но едва только им это удалось, как храбрый наиб, распахнув дверь, выскочил из сакли и с обнаженной шашкою в руках ринулся в толпу нападавших… Не прошло и минуты, как несколько разбойников были изрублены, но в то же время под многочисленными ударами шашек и кинжалов пал и Хаджио, – и толпа, зверски умертвив его, надругалась затем над его трупом…

Все виновники этого убийства верного слуги русского правительства были судимы и сосланы в Сибирь. Так погиб самый мужественный и храбрый из бывших мюридов Шамиля и самый преданный ему друг!..

* * *

Мне остается еще сделать несколько поправок к неверным сведениям, появившимся о Шамиле в печати. Так, например, в книге г-жи Чичаговой – «Шамиль на Кавказе и в России», – автор, описывая важное историческое событие, совершившееся в Гунибе 25 августа 1859 года, когда имам Шамиль отдался в плен русским войскам, – говорит следующее: «…Прапорщик Узбашев прискакал от графа Евдокимова с приказанием обезоружить Шамиля. Полковник Лазарев затруднился исполнить это приказание… так как обезоружение считается у горцев большим бесчестием. Вследствие таких соображений полковник Лазарев решился привести Шамиля вооруженным, о чем и донес графу Евдокимову». И далее: «Князь Барятинский, находившийся в полутора верстах от аула Гуниб, сидел в роще на покатости горы, на камне. Возле князя стояли граф Евдокимов, переводчик и полковник Трамповский, а несколько далее вся свита. Князь жалел Шамиля и в душе благодарил Бога, что все так благополучно кончилось. Шагах в шести от князя Шамиль остановился. Столь храбрый на войне, он теперь струсил… Он был в зеленой чухе и большой белой чалме с хвостом, был бледен, губы дрожали, но голос был тверд. Робко, пугливо озирался он вокруг себя в полном убеждении, что настала минута, когда он должен расстаться с земною жизнью…»

Говорить о трусости Шамиля может только автор-женщина… Слово «страх» было незнакомо отважному и властному повелителю Кавказа, – и если уж раз зашла речь об этом непохвальном чувстве, то Шамиль скорее всего мог бы заподозрить в нем тех, кто так желал, чтобы он предстал «обезоруженный». И ему ли, храбрейшему из храбрых, пристало бояться «расстаться с жизнью», – когда он видал смерть лицом к лицу бессчетное количество раз – и в сражениях с русскими, и в междоусобных битвах!..

Прожив две зимы в Калуге – в то время, когда там жил Шамиль, – я и многие другие слышали не раз от находившегося при особе Шамиля в качестве пристава А. И. Руновского, закаленного кавказского воина, что Шамиль говорил впоследствии, что он решил заколоть себя на глазах князя Барятинского при первом оскорблении, если бы таковое ему нанесли, – и самым, конечно, тяжким оскорблением было бы отобрание от него оружия… К счастью для Шамиля и к чести для победителей, приказ графа Евдокимова не был исполнен.

В бытность мою в Тифлисе в октябре 1899 года я видел в тамошнем военном музее «Храм Славы» интересную картину первого представления пленного Шамиля князю Барятинскому[147]. Чувство невольной жалости к пленному герою вызывает в зрителе эта картина… Интересна в ней, между прочим, следующая подробность: почти рядом с вооруженным Шамилем, стоящим потупив голову, виден с мрачным лицом Голиаф-горец, телохранитель имама, босой, одетый в рваную черкеску и обезоруженный; но отчаянная решимость видна на лице этого удальца: кажется, что, шевельни только его повелитель пальцем или скажи хотя одно слово, – и вся эта блестящая толпа победителей и их свита будут моментально снесены с лица земли… И Бог весть, конечно, что́ бы произошло, если бы Шамилю показалось в это время, что ему наносится оскорбление…

Вторую, не менее серьезную поправку я должен сделать по поводу записок пристава Пржецлавского, печатавшихся в «Русской старине». Между прочими дурными качествами, которыми так щедро наделил г-н Пржецлавский своего знаменитого пленника, он говорит, что это был жалкий старик, слабодушный скряга и пр. Выдуманность и несправедливость этих эпитетов в применении их к Шамилю, столь очевидна, что едва ли даже и подлежит опровержению. Я могу лишь относительно мнимого скряжничества Шамиля привести следующий факт. Его положительная щедрость – то есть чувство, совершенно противоположное скряжничеству – была во время его жизни в Калуге так убыточна для его семьи и домашнего обихода, что местные власти вынуждены были по просьбе его казначея Хаджио принять некоторые меры к обузданию назойливости калужских нищих, постоянно карауливших дом Сухотина, где жил потом Шамиль, ожидая его выхода на прогулку. Шамиль имел обыкновенные подавать им то, что попадалось под руку в его кошельке – была ли то ассигнация, или золотой или серебряный рубль (бывшие в то время в обращении); и когда его спрашивали, зачем он подает так много, то он обыкновенно отвечал: «Я не могу подать нищему медную монету, потому что может случиться, что ему в тот день никто другой не подаст ничего… Чем же тогда он будет сыт в этот день?..»

* * *

Этим я и закончу мою настоящую статью, прибавив к ней лишь несколько строк о том гостеприимстве, которое я приметил и в сыне Шамиля – генерале Магомет-Шефи. Уж, кажется, как нелегко быть гостеприимным и хлебосольным в номере гостиницы, да еще, например, в Кисловодске, на курорте, но генерал Шамиль ухитрялся и тут потчевать и принимать с необычайным радушием, причем ему лично приходилось исполнять роль хозяйки – разливать чай, резать хлеб и пр. Или, например, никакие силы не могли отклонить и уговорить Магомета-Шефи, чтобы он не снимал с вешалки пальто гостя и не подавал бы его сам. На мои укоризны по этому поводу генерал отвечал очень серьезно:

– Гость – твой господин, а ты – его слуга, – это говорил мне покойный отец, и я, услуживая вам, исполняю, между прочим, его завет и приказ.

Русский театр – прежде и теперь

Артистическая жизнь Москвы в семидесятых годах

(отрывок из воспоминаний)

I

Первоначальная слава и блеск Артистического кружка. – Постановка Тургеневского «Нахлебника». – Старшина кружка актер Вильде. – Начало распадения и уход артистов Малого театра. – Переход кружка в дом Бронникова. – Его выдающиеся члены. – Театр кружка в 1871 году. – H. X. Рыбаков. – Библиотека кружка. – Танцевальные вечера, маскарады и карточная игра. – Общий характер этого клуба

В 1871 году я поселился в Москве и занялся литературным трудом. На первых же порах я попросил моих знакомых записать меня в число лиц, желающих баллотироваться в действительные члены тамошнего Артистического кружка, и спустя две-три недели получил извещение, что меня выбрали.

В то время Артистический кружок утратил уже отчасти свою прежнюю славу и блеск. Вначале, при самом своем основании, 14 ноября 1866 года, он помещался недолго где-то в ином месте, а потом на Лубянке, в изящном барском доме, принадлежавшем когда-то Воейкову, а затем занимаемом известной гостиницей «Лябади». В члены кружка вступили тогда очень многие литераторы, профессора университета, артисты, художники, скульпторы, композиторы, архитекторы и пр.; только литераторы из кружка Каткова[148], да богатые славянофилы с Аксаковым в главе оставались верны Английскому клубу, который был для большинства литераторов и художников недоступен. Между тем, в Артистическом кружке каждый чувствовал себя как дома: это был клуб, куда члены и гости приезжали с женами и дочерями, смотрели спектакли, танцевали и играли в карты, редко засиживаясь позднее часа.

Театр кружка был в то время в самом блестящем состоянии. На сцене его давались спектакли, в которых в качестве исполнителей выступали иногда самые даровитые артисты Малого театра, а также и провинциальные, наезжавшие в Москву, и многие известные литераторы, обладавшие сценическим дарованием. Так, например, шел однажды «Нахлебник» Тургенева, в котором исполнителями были: даровитая г-жа Кроненберг, В. А. Крылов, П. М. Садовский, князь Кугушев (автор пьесы «Корнет Отлетаев»), В. А. Макшеев. Материальные средства кружка в то время были очень солидны, и нельзя было, по-видимому, ожидать ничего опасного с этой стороны…

Опасность явилась с той стороны, откуда всего менее можно было ожидать ее. Все дело вышло из-за своевластия артиста Малого театра, покойного H. Е. Вильде, заведовавшего театром кружка, и в качестве старшины, также кассою. Вильде не обладал крупным сценическим талантом, но за неимением в труппе Малого театра более способного и даровитого jeune premier[149], занимал амплуа, чередуясь с покойным же М. А. Решимовым, тоже артистом не крупной величины, хотя очень симпатичным и пользовавшимся в качестве красавца большим вниманием московских дам. Оба эти артиста, надо заметить, поступили на сцену не из театрального училища, а со стороны: Вильде – из чиновников нижегородской казенной палаты, Решимов – из офицеров какого-то кавалерийского полка. Играя вначале на любительских спектаклях Нижнего Новгорода, Вильде, человек умный и образованный, так пристрастился к сцене, что решил оставить государственную службу и попытать счастья – поступить в труппу Малого театра в Москве. Это ему удалось благодаря лишь тому обстоятельству, что он понравился Оберу, начальствовавшему в то время в Московской конторе императорских театров. Публике же Вильде положительно не понравился, так что когда он, дебютируя в роли Чацкого, произнес известную фразу: «Вон из Москвы! сюда я больше не ездок», – из рядов партера громкий голос произнес: «Дорога скатертью!»…

И вот этот-то Вильде и был причиною начала распадения Артистического кружка. После бесконтрольного в течение трех лет заведывания труппою и кассою, от Вильде был наконец потребован ревизионной комиссией отчет… Этого отчета Вильде не пожелал дать; а когда его принудили к этому, он вышел из состава старшин и даже членов кружка и возвратил в контору свой членский билет. Потеря эта была для кружка не особенно чувствительна и не крупна; но вслед за Вильде поспешили возвратить свои членские билеты и почти все остальные артисты и артистки Малого театра, между которыми были такие знаменитости, как С. В. Шумский, И. В. Самарин, Е. Н. Васильева, Акимова, Никулина и др.; не возвратил своего билета один лишь Пров Михайлович Садовский, настолько привыкший к кружку и времяпровождению в нем, что пошел в этом случае вразрез со всеми остальными своими товарищами по сцене Малого театра.

Вся эта неприятная для кружка история долго ходила по Москве в различных вариантах с примесью сплетен и небылиц и поспособствовала тому, что дела кружка немножко пошатнулись, – и главным образом потому, что на сцене его постоянных, так сказать, семейных спектаклей перестали играть артисты Малого театра, игравшие до этого в свободные вечера под различными псевдонимами. Наконец, немало повредила делу и московская печать того времени. В фельетонах «Московских ведомостей», которые писал талантливый Пановский, история ухода из кружка Вильде была рассказана в самом сочувственном для него тоне и враждебном кружку. В юмористическом же журнале «Развлечение», редактором-издателем которого был в то время Ф. Б. Миллер, дело было представлено совсем в ином виде – враждебном главному виновнику происшедшего события, то естьВильде, который в pendant к тексту изображен был еще и в карикатуре: на рисунке были два здания – дом, где помещался Артистический кружок и, через площадь, здание Малого театра; между обоими домами был протянут в воздухе канат, по которому в виде акробата идет Вильде, направляясь из кружка: за спиною у него нарисован был большой мешок, на котором стояли цифры «25 000».

В 1871 году я застал Артистический кружок уже в другом помещении: из дома на Лубянке он перешел на Театральную площадь, в дом Бронникова, где ранее помещался столь известный в мире актеров трактир Барсова[150]. В составе его почетных и действительных членов было еще немало очень почтенных и известных имен. Так, в сохранившемся у меня списке значились следующие имена: в числе «почетных» состояли два брата Островских – Александр Николаевич, драматург, и Михаил Николаевич, бывший потом министром государственных имуществ; литераторы: М. Е. Салтыков, И. С. Тургенев, артист П. М. Садовский, К. T. Солдатенков и др.; всех почетных было 12 членов, и между ними был прежний каменщик, а впоследствии известный миллионер и тайный советник П. И. Губонин. Действительных же членов было всех 122, и между ними было также несколько известных в Москве имен – из числа профессоров Московского университета, литераторов, артистов и художников: профессора A. Н. Веселовский, H. В. Бугаев, С. А. Борзенков; литераторы: А. Ф. Писемский, князь И. А. Мещерский (известный переводчик Мольера), A. Н. Плещеев, A. А. Майков, H. А. Чмырев и др.; артисты К. Ф. Берг, Живокини (Д. В.), Садовский (сын), A. М. Кондратьев, В. А. Макшеев, князь Е. П. Урусов и пр.; композиторы В. Н. Кашпирев, К. П. Вильбоа, художники: академик К. А. Трутовский, К. Г. Астапов, Маковский, адвокаты H. М. Городецкий, князь А. И. Урусов и др. Членов же «посетителей» было более 500 человек.

Театр кружка был организован довольно удачно, и хотя я застал труппу, сформированную уже после ухода Вильде, тем не менее, ее состав был все еще солиден. В особенности же интересны были спектакли, даваемые на сцене Артистического кружка в Великом Посту, когда в Москву съезжались со всех концов России артисты и певцы частных театров для заключения летних или же и годовых контрактов с антрепренерами. Так, например, на сцене кружка я видал не раз знаменитого актера Николая Хрисанфовича Рыбакова, М. П. Садовского (сына), игравшего в кружке под фамилией Ольгина, князя П. Н. Мещерского, М. В. Лентовского, г-ж Садовскую (жену Михаила Провича), В. А. Дюбюк, П. А. Стрепетову и многих других. Наконец, многие из числа известных провинциальных артистов, приезжавших в Москву с целью поступления в знаменитую в то время труппу Малого театра, дебютировали сначала на сцене нашего кружка и отсюда уже получали дебюты на сцене Малого театра. Так, в стенах кружка и на его сцене перебывали: покойный К. Ф. Берг (Келлер), Макшеев, Писарев и др. Лишь один трагик H. X. Рыбаков, достигший в то время, то есть в начале 70-х годов, зенита своей славы и имевший уже за 50 лет, не делал никаких поползновений попасть на казенную сцену Малого театра. Я был лично знаком с покойным Николаем Хрисанфовичем, и мы состояли даже в один из сезонов вместе театральными судьями при дебютах малоизвестных провинциальных артистов и «любителей» для решения вопросов, принимать их или нет на нашу сцену. И вот, когда я однажды полюбопытствовал спросить покойного трагика, почему это он, имея такой крупный талант, не попал на сцену Малого театра, – он ответил:

– Я еще в 50-х годах хотел было поступить в труппу императорских театров и даже дебютировал, и очень удачно; но потом, встретив против себя подкопы и интриги, чуть было не побил режиссера… Тогда меня призвал к себе директор театра Сабуров и стал говорить мне: «По твоему таланту, – говорит, – я бы очень охотно принял тебя в труппу…» – Но я тотчас же перебил его: «Прежде всего, я попрошу ваше превосходительство отличать меня от вашего лакея и будочника – не говорить мне “ты”…». Сабуров нахмурился и продолжал: «По таланту-то вашему я бы вас принял, но по характеру вы не годитесь: вы легко можете угодить в солдаты…» Ведь тогда, при Николае Павловиче, за строптивый нрав сдавали в солдаты не только «артистов», но даже и попов по представлениям архиереев… Так я и остался весь свой век «провинциальным артистом Несчастливцевым!»… – объяснил мне покойный Николай Хрисанфович…

Ниже я буду говорить об игре этого даровитейшего трагика во многих ролях и, между прочим, в роли Несчастливцева в пьесе «Лес» Островского. Читателю следует знать, что именно его, Рыбакова, покойный писатель и изобразил в этой роли… И так странно было слышать со сцены следующую, произносимую Николаем Хрисанфовичем фразу в его рассказе актеру «Аркашке» Счастливцеву о своей игре: «…Кончил я и ушел за кулисы… И вот, подходит ко мне Рыбаков… сам Николай Хрисанфович Рыбаков! – кладет мне руку на плечо и говорит: “Только ты – и я!..”» (то есть остались трагики). При этом упоминании собственного имени голос старика Рыбакова задрожал и перешел в шепот, и он едва-едва мог удержаться от нервных слез, тем более, что он знал и видел, что в старшинской ложе, с правой стороны, сидит «сам» Александр Николаевич Островский…

Театр и труппа кружка поручались всегда ведению одного из старшин, по их между собою выбору. Когда я вступил в кружок, его сценою управлял старшина А. И. Смирнов, учитель физики в коммерческом училище, а потом его сменил М. И. Цуханов, тоже учитель – одной из московских гимназий. Дела театра шли хорошо.

Библиотека кружка была довольно полная и интересная. В ней было собрано, кроме обычной беллетристики и журналов, множество пьес, полные сочинения русских писателей и в переводе иностранных, не говоря уже о том, что выписывались почти все русские журналы и газеты. Два года спустя я был избран заведовать этою библиотекой; вместе с В. Н. Кашпиревым, H. А. Чмыревым, известным чтецом и рассказчиком И. А. Григоровским мы составляли библиотечный комитет. Книги отпускались всем членам кружка бесплатно, так как к обычному членскому взносу доплачивался 1 рубль собственно на библиотеку. Библиотекаршей у нас была очень аккуратная и почтенная дама, вдова какого-то чиновника, а помощницею у нее очень милая и красивая девушка, некая Е. К. Трапезникова, жизнь которой, по милости одного негодяя, вскоре окончилась самым трагическим образом. Но об этом после, в свое время.

Карточная игра в кружке, как и во всех других московских клубах, процветала самым исправным образом, и иногда в карточном зале можно было видеть за преферансом и A. Н. Островского, игравшего исключительно с своими, то есть с артистами, ему хорошо знакомыми. Припоминаю, что видел иногда играющими с ним П. М. Садовского, известного композитора В. Н. Кашпирова, помощника режиссера Малого театра С. А. Черневского и др. Карты доставляли, конечно, кружку немалый доход. Играли у нас не по большой, и о шулерах никогда не было слышно.

Устраивавшиеся раз в неделю, по зимам, танцы в кружке и маскарады были чрезвычайно оживлены. Бывали иногда во время маскарадов и скандальчики, учиняемые обыкновенно «золотою молодежью» и московскими саврасами, то есть сынками богатых купцов. Гораздо чаще, впрочем, случались романические истории…

Вот общий характер Московского артистического кружка в 1871 году, когда я вошел в него. Это был в то время милый, чисто семейный, приятный и веселый клуб, и вдобавок очень недорогой: действительные члены платили в год 11 рублей – 10 рублей членских и рубль на библиотеку; члены-посетители – 16 рублей. Для небогатых людей клуб этот был особенно важен еще тем, что в нем отсутствовала роскошь дамских туалетов. Так как посетительницами кружка были преимущественно жены литераторов и художников и провинциальные артистки, то это отсутствие роскоши стало постепенно входить в обычай на всех кружковских вечерах и спектаклях. Затем этот клуб представлял еще одно удобство – по крайней мере для действительных его членов: приезжая в Петербург, мы могли бывать беспрепятственно и бесплатно в существовавшем в то время клубе художников (на Троицкой, где ныне зал Павловой) и пользовались всеми правами, удобствами и удовольствиями, предоставленными действительным членам этого клуба. Одинаково члены петербургского клуба, попадая в Москву, пользовались, в свою очередь, нашим гостеприимством, – и это представляло взаимно большое удобство для действительных членов обоих клубов.

II

Журнал «Беседа». – Начало собрания драматических писателей. – Издатель «Беседы» А. И. Кошелев. – С. А. Юрьев и его рассеянность. – Анекдоты о нем и карикатуры. – Помощники редактора: A. А. Майков и Миропольский. – Возвращение рукописей К. Н. Леонтьеву, Г. П. Данилевскому и Д. В. Аверкиеву. – «Каширская старина» и М. Н. Катков

В 1871 году была основана в Москве «Беседа» – журнал славянофильский и «с национально-прогрессивным направлением». Так как редакция этого журнала имела некоторое соприкосновение с Артистическим кружком, а также и с образовавшимся впоследствии Обществом драматических писателей, то я и нахожу неизлишним сказать попутно кое-что об этом интересном журнале и о первоначальном «собрании» наших драматургов, превратившемся впоследствии (в 1874) в правильно организованное «общество».

Журнал «Беседа» был основан точно так же, как основываются, к сожалению, очень многие и другие наши журналы – основан не литератором, а дельцом. Основал его Александр Иванович Кошелев, человек неглупый и ловкий, наживший ранее большие деньги по питейным откупам и состоявший потом в Варшаве чем-то вроде министра польских финансов. Затем Кошелев оставил государственную службу, купил в Москве, на Поварской, барский дом, подъехал каким-то углом к московским славянофилам, кратковременно издавал журнал «Русскую беседу», приобрел в Рязанской губернии огромное имение, устроил там солидный винокуренный завод и стал, как говорится, жить-поживать, да добра наживать.

Этот самый Кошелев и стал издавать с января 1871 года в Москве толстый журнал «Беседа». В редакторы был приглашен человек, как принято выражаться, «не от мира сего», Сергей Андреевич Юрьев, бывший долгое время учителем математики в Николаевском институте при Московском воспитательном доме[151] и слывший за большого и глубокомысленного философа, последователя Канта. Каким образом уживалась у покойного Юрьева математика рядом с философией, – этого я не знаю; но что это был человек в высшей степени симпатичный, честный, добрый и увлекающийся, – в этом я убедился впоследствии очень хорошо, когда мне довелось в качестве сотрудника сойтись и познакомиться с ним поближе. К сожалению, в покойном Юрьеве поражало не одно соседство математики рядом с философией, но и некоторые другие особенности.

Он был, например, так анекдотически забывчив и рассеян, что постоянно давал нескончаемые темы не только анекдотам и россказням, ходившим о нем по Москве, но и карикатурам в местных сатирических листках. Так, например, о Юрьеве рассказывали, как факт, что однажды его ожидал к себе по какому-то делу A. Н. Островский, а он, не имея возможности ехать к нему, написал извинительное письмо, но по забывчивости не отправил его по назначению, а преспокойно положил в карман сюртука – и через несколько минут совсем позабыл о нем. На другой день Островский, беспокоясь, что Юрьев не приехал к нему и ничего не написал и, предполагая, что он захворал, едет к нему сам, застает дома, выслушивает словесное объяснение, почему именно он не мог к нему приехать, и, переговорив о деле, уезжает. Юрьев провожает его в переднюю, прощается с ним и в это время опускает зачем-то руку в боковой карман сюртука. Нащупав там свое письмо, вынимает его, прочитывает адрес и выскакивает на площадку лестницы вслед за Островским.

– Постой, постой на минутку, Александр Николаевич! – кричит Юрьев. – Тебе вот письмо, «весьма нужное»…

Островский взял письмо, положил его в карман, а по приезде домой распечатал и стал читать… И долго, конечно, смеялся над рассеянностью своего приятеля.

Карикатур на рассеянность Юрьева было тоже нарисовано немало. Я помню одну довольно остроумную, помещенную в юмористическом журнальчике «Развлечение»; карикатура эта была в нескольких видах и красовалась на всех восьми страницах издания. Юрьев в первой карикатуре был нарисован наклонившимся над своим письменным столом, заваленным книгами, газетами, различными рукописями и корректурами. Он стоит над столом во весь свой большой рост и шарит по нем руками. Внизу подпись: «И куда это я засунул прекрасную философскую статью?!»… Далее изображается тот же все Юрьев в бесплодных поисках за статьей: он ищет ее и на книжных полках, и в книжных шкафах, и на этажерках, и на шкафах; затем лезет под свою кровать – но и там не находит статьи… На седьмой карикатуре Сергей Андреевич, сняв с себя сапоги, вытряхивает их в уповании, не выпадет ли из сапог искомая статья. На последнем, восьмом, рисунке из типографии приносит рассыльный только что вышедшую книжку «Беседы», подает ее Юрьеву, тот развертывает свой журнал и – о, восторг! – статья находится: она уже напечатана в книжке…

Следует сказать, что Юрьев не имел никакого решающего влияния в редакции, где распоряжались собственно два его «помощника», ставленники Кошелева, хозяина журнала: это были какой-то учитель кадетского корпуса Миропольский и A. А. Майков, служивший при московском генерал-губернаторе, князе Долгоруком, старшим чиновником особых поручений и достигший впоследствии «степеней известных» – чина действительного статского советника и званий камергера, а потом и гофмейстера. Миропольский был из семинаристов, человек тупой и вдобавок с страшным самомнением; он причинял один лишь вред редакции, а между тем был в фаворе у Кошелева, а потому знать не хотел редактора и его другого помощника.

Второй помощник Юрьева A. А. Майков был человек очень умный и образованный (ранее он был недолгое, впрочем, время адъюнктом в Московском университете по кафедре, если не ошибаюсь, истории славянских народов); но он так разбрасывался в своей многосторонней деятельности, что положительно не мог уделять соредакторству достаточное время. Он был, во-первых, богатый помещик, сильно пристрастившийся к сельскому хозяйству и деревне: имение его было недалеко от Москвы, и он часто должен был отлучаться туда. Во-вторых, он обязан был, как говорили, ежедневно прочитывать не только более крупные русские, но и некоторые иностранные газеты и делать из них более интересные вырезки, наклеивать их на бумагу и преподносить эти выборки князю В. А. Долгорукому. Затем, в-третьих, он лично от себя уже зорко следил за политикой у славянских народов и тех правительств, коим они были подчинены, и время от времени помещал в газетах и журналах статьи по этому предмету, отличавшиеся всегда большою эрудицией и интересом. Тот же A. А. Майков вступил с 1874 года в исполнение обязанностей казначея общества драматических писателей.

В конечном результате в редакции «Беседы» происходили, например, иногда такие казусы. Захожу я однажды летом 1871 года к одному знакомому, некоему начинающему литератору H. В. Лысцеву, довольно милому и доброму человеку и большому «либералу». Он только что вернулся из Ясной Поляны, куда ездил с письмом Юрьева к Льву Николаевичу Толстому за повестью «Бог правду видит, да не скоро скажет» для «Беседы». Вижу, лежит у Лысцева на столе довольно толстая рукопись. На ее обложке крупным почерком написано: «Два генерала».

– Что это за рукопись у вас? – спрашиваю.

– А это дал мне Миропольский для прочтения.

– Как – для прочтения?

– А так: чтобы я прочел ее и сказал бы свое мнение: удобна она или нет для помещения в «Беседе», – отвечает Лысцев.

– Чья же это рукопись?

– Да какого-то Леонтьева… Я, по правде сказать, не особенно внимательно читал ее, а лишь перелистывал и нахожу неудобною. Во-первых, автор ее – какой-то важный барин; во-вторых, самая рукопись – это роман – носит заглавие: «Два генерала»… Ну, может ли тут быть что-нибудь интересное?.. И кто такой Леонтьев? В каждой редакции есть Леонтьев: в «Русском вестнике» – Леонтьев, в «Голосе» – Леонтьев, в «Современных известиях» – Леонтьев… Везде эти Леонтьевы, как и Соловьевы же… Роман неудобен.

Я только руками развел. Никакие мои доводы и убеждения, чтобы он, Лысцев, прочел роман, не помогли, и рукопись, как я узнал после, так-таки и была возвращена автору, как «неудобная», а автор этот был известный путешественник и талантливый писатель К. H. Леонтьев, изменивший впоследствии заглавие этого своего романа и напечатавший его в «Русском вестнике».

Не знаю уже таким же или иным порядком, но тою же редакциею «Беседы» были возвращены потом двум еще более талантливым авторам две интереснейшие рукописи: роман «Девятый вал» Гр. П. Данилевскому и трагедия «Каширская старина» Д. В. Аверкиеву. Роман Данилевского устраивал в «Беседу» военный доктор Н. И. Соловьев (известный критик-эстетик). За роман Данилевский желал получить пять тысяч. Так как такие крупные траты без предварительного разрешения самого Кошелева делаемы быть не могли, то обратились к нему, а бывший откупщик нашел, что давать два дорогих романа в один год очень жирно будет для подписчиков. (Первый роман – «В водовороте» Писемского печатавшийся с первой же книги «Беседы», был приобретен от автора за семь тысяч рублей). Так и возвратили Данилевскому его роман, который и был потом напечатан в «Вестнике Европы» у г-на Стасюлевича.

С «Каширской стариной» вышло дело еще более курьезное. Автор этой талантливой народной трагедии, поныне здравствующий Д. В. Аверкиев, только что в то время, осенью 1871 года, переселился из Петербурга в Москву. Лето этого года, гостя в Тамбовской губернии у кого-то из своих знакомых, он написал эту замечательную пьесу. Поселившись в Москве, он стал часто бывать в редакции «Беседы», где я с ним и встречался. В это время, надо заметить, в петербургских либеральных литературных кружках к Дмитрию Bacильевичу относились недружелюбно, как к «консерватору». И вот узнаю я однажды от Миропольского, что г-н Аверкиев желал напечатать в «Беседе» свою «какую-то новую пьесу», но редакция возвратила ему рукопись, не читая, так как-де имя автора слишком уже консервативно для такого либерального органа, как «Беседа»… Эта «какая-то новая пьеса» и была «Каширскою стариной». Поставленная в сезон того же 1871–1872 года на сцене Малого театра в бенефис артистки Г. Н. Федотовой, пьеса имела огромный и вполне заслуженный успех. Тогда автор передал рукопись в редакцию «Русского вестника». Покойный М. Н. Катков не стал читать пьесу, находя более приятным прослушать ее со сцены. Он взял ложу, поехал со всей семьей в театр, увидел «Каширскую старину», и она ему чрезвычайно понравилась. На другой же день автор получил приглашение зайти в контору «Русского вестника», где ему и выдали 1000 рублей – гонорар за его пьесу. Потом, когда она была напечатана, то вся эта книжка журнала была раскуплена нарасхват, так как пьеса нужна была во все театры, существовавшие в России, равно как и всем актерам, исполнявшим роли первых любовников, а также и драматическим актрисам, имя же всем этим лицедеям – легион.

III

Трагическая история одного драматурга. – Многоначалие в редакции «Беседы». – История с Ю. Ф. Самариным. – Литературные известности, посещавшие редактора «Беседы». – Чтение артистом Федотовым «Сказки о Митяях». – Сношения графа А. Толстого с «Беседой». – Рассказы Нефедова. – Стихотворение «Сны русского царевича». – Арест и ссылка князя А. И. Урусова. – «Рязанский помещик». – Л. Н. Антропов. – Политический убийца Нечаев. – Бал у князя Долгорукого и М. В. Столыпина. – Бестактность князя Урусова на балу. – Его жизнь в Вендене. – Смерть Нечаева

В той же «Беседе», в том же 1871 году, произошла не менее интересная история с переводом Ф. Б. Миллера одной немецкой пьесы, автор которой, Юлиус Миндинг, имел следующую трагическую судьбу. Он писал свою пьесу стихами почти десять лет, а затем отлитографировал ее и послал во все более солидные театральные дирекции в Германии и отовсюду получил от директоров отказ: ему, по обыкновению, возвращали пьесу не читая. Тогда он решил совершенно оставить литературу и уехал в Америку. Там, не подготовленный к практической деятельности янки, он скоро спустил все привезенные с собою небольшие деньги, дошел до нищеты и застрелился. Но перед смертью, однако, он все-таки вспомнил о своей пьесе и послал ее какому-то антрепренеру немецкого театра в Нью-Йорке при письме, в котором между прочим извещал о своей смерти и просил в случае постановки пьесы переслать гонорар его сестре в Нюрнберг. Антрепренер не обратил внимания на письмо, но когда прочел в газетах, что автор пьесы действительно привел в исполнение задуманное им самоубийство, то решил наконец ознакомиться с пьесой. По прочтении он пришел от нее в восторг и поставил на сцене, и пьеса эта имела такой громадный успех, что была поставлена во всех больших театрах Германии, а затем переведена на все европейские языки.

Эту пьесу покойный Миллер (поэт, переводчик и редактор-издатель юмористического журнала «Развлечение») перевел стихами же и предложил напечатать редакции «Беседы», но ему также возвратили перевод, находя, что драмы, да еще с сюжетом из иностранной жизни, не могут интересовать читателей журнала. Пьеса эта – «Сикст V» – была напечатана в июньской книжке «Русского вестника» 1871 года[152].

Это многоначалие в редакции «Беседы» и было причиною, что журнал не пошел: в первый год его существования, то есть в 1871 году, число подписчиков едва перешло за тысячу, а на второй год – к тысяче прибавилось несколько сот новых подписчиков, но в то же время было утеряно почти столько же старых за минувший год. Между тем, в те времена, то есть тридцать лет назад, при существовавших тогда скромных ценах платы сотрудникам и переводчикам типографских и на бумагу, толстый журнал, стоивший 16 рублей в год, мог существовать, хотя и вничью[153], лишь при трех тысячах подписчиках – не менее.

Неуспеху «Беседы» немало также способствовало и то обстоятельство, что Кошелев постоянно вмешивался в чисто редакторские дела, через что происходила иногда заметная путаница в «направлении» журнала. Так, например, однажды во внутреннем обозрении редакция указала на одну резкую выходку покойного Юрия Самарина, крайне консервативного характера, учиненную им в качестве земца в Самарской губернии. Дело было летом 1871 года. Как только вышла книжка «Беседы», Самарин написал Кошелеву письмо, в котором потребовал, чтобы в следующей же книжке были взяты назад слова, сказанные о нем. Кошелев тотчас же приехал из своей рязанской деревни в Москву, вызвал Юрьева из его тверского имения и настоял, чтобы требуемое Самариным отречение редакции от сказанного было напечатано, угрожая в противном случае прекратить издание журнала, то есть не выдавать более денег на его ведение. Когда это самобичевание появилось в печати, то в «Отечественных записках» Некрасова и в «Деле» Благосветлова сделаны были ядовитые указания на малодушие московского собрата, и это, конечно, не могло не повредить престижу нового журнала в мнении большинства читающей публики.

По настоянию того же Кошелева была напечатана в «Беседе» в том же 1871 году очень слабая и вдобавок тенденциозная драма некоей московской аристократки г-жи Голохвастовой «Чья правда», поставленная вскоре на сцене Малого театра и торжественно провалившаяся.

На еженедельных журфиксах у Юрьева, по пятницам, в его скромной квартире в деревянном домике на Садовой собиралось постоянно довольно многочисленное общество, исключительно мужское; я помню нескольких более или менее известных лиц: там бывали А. Ф. Писемский, A. Н. Веселовский, Ю. Ф. Самарин, Д. В. Аверкиев, Н. И. Соловьев, Б. Н. Алмазов, Ф. Б. Миллер, А. И. Левитов, H. М. Богомолов, певец Д. А. Агренев (Славянский), Ф. Нефедов (Уводин), тот же Кошелев и многие другие; бывали профессора университета и наезжавшие из Петербурга литераторы, а также и некоторые артисты Малого театра. Эти последние читали иногда в присутствии собравшихся гостей что-нибудь особенно интересное и выдающееся из числа тех литературных новинок, которые не могли появиться в печати в то время и имели поэтому прелесть запрещенного плода. Так, например, артист Малого театра М. А. Решимов читал однажды «Федорушку» графа А. Толстого, а артист Федотов (А. Ф.) – «Сказку о Митяях». Обе эти вещи, как известно, были впоследствии напечатаны[154]. «Федорушку» с некоторыми сокращениями граф Толстой предлагал Юрьеву напечатать в «Беседе», где в первой книжке 1871 года было напечатано его очень слабое стихотворение эпического характера; но Юрьев не поместил «Федорушку» – по совету бывшего в то время председателя московского цензурного комитета Росковшенко. Тому же Толстому было возвращено из «Беседы» и еще одно стихотворение, получившее потом громкую и вполне заслуженную известность – «Поток Богатырь»: оно не понравилось как самому Юрьеву, так и его второму, после A. А. Майкова, помощнику – Миропольскому. Эта чрезвычайно остроумная и злая поэма-шутка была признана слишком консервативною для «Беседы», так как в ней вышучивались и «девицы без кос», и гласный суд, и «пьяницы-мужики»… И вот «Потока-Богатыря» Толстому возвратили; он тотчас же напечатал его в «Русском вестнике», а с редакциею «Беседы» прекратил всякие дальнейшие сношения.

О журнале «Беседа», народившемся в Москве при самых благоприятных обстоятельствах, явившемся единственным конкурентом в Москве журналу Каткова «Русский вестник» и погибшем бесплодно и бесследно после двух лет своего существования, я распространяюсь собственно потому, что почти все члены редакции этого журнала, а равно и сотрудники, состояли действительными членами Артистического кружка, и, как увидим ниже, смерть «Беседы» не прошла бесследно и для литературной партии этого кружка. В конце своих воспоминаний об этой очень милой, но крайне оригинальной редакции я приведу еще два случая, тоже отчасти характерных. Первый из них произошел с писателем Ф. Нефедовым, тогда только еще начинавшим свое литературное поприще. Он осенью 1871 года доставил в редакцию два рассказа из народного быта – из жизни фабричных Владимирской губернии. В одном из рассказов крестьянин, ставший фабричным, непочтительно отзывается о духовном лице; этого оказалось достаточно, чтобы помощник Юрьева, тот же Миропольский, происходящий из духовного звания и предварительно читавший эти рассказы, нашел их «неудобными» для напечатания. Нефедов послал рукопись М. М. Стасюлевичу в Петербург, и рассказы появились на страницах «Вестника Европы».

Второй казус произошел с стихотворением «Сны русского царевича», написанным мною. В одну из пятниц в зиму 1871–1872 годов С. А. Юрьев прочел своим гостям эти стихи и заявил, что напечатает их в «Беседе». Бывший на журфиксе Д. В. Аверкиев сильно запротестовал против помещения этих «Снов», предсказывая, что книжку могут сжечь… Этого было вполне достаточно, чтобы присутствовавший тут же А. И. Кошелев, страха ради сожжения и убытка, тоже подал голос против помещения стихотворения, и оно напечатано так и не было – ни тогда, ни после.

Осенью 1871 года над Артистическим кружком стряслась беда, да еще и немалая, как поется в одной из песен: «что не сто рублей пропало, что не тыща у него», а исчез самый блестящий, самый даровитый и влиятельный из его старшин, князь А. И. Урусов, вынужденный по обстоятельствам, как говорится, от него не зависящим, внезапно выехать из Москвы на жительство в город Венден… Этот старшина давал кружку тон, влиял на репертуар спектаклей, на характер семейных и танцевальных вечеров, на состав вновь избираемых действительных членов и прочее. Исчезновение князя Урусова из Москвы произошло так. Лето 1871 года он проводил за границей; между прочим, он заехал в Швейцарию и попал там в кружок русских революционеров с известным Нечаевым во главе. Этот Нечаев после совершенного им в Петровском-Разумовском убийства своего товарища-студента[155] успел скрыться от розысков и пробрался в Швейцарию. В то время, когда попал туда Урусов, русские власти в силу картельной конвенции усиленно домогались от кантонских властей выдачи Нечаева, ссылаясь на то, что он совершил убийство не политическое, а обыкновенное – просто мстя товарищу за выход из состава заговорщиков; Нечаев доказывал швейцарским властям противное, и шла поэтому переписка и обычные в этих случаях сношения с нашим министерством иностранных дел. Нечаев был, конечно, хорошо осведомлен об угрожающей ему опасности, но все еще не верил, что кантоны его выдадут, и продолжал жить в Швейцарии; однако на всякий случай он, познакомившись с Урусовым, заручился его словом, что в случае выдачи он непременно будет защищать его на суде. При этом Урусов имел еще неосторожность, посещая собрания русских революционеров, держать там речи в сочувственном духе целям собрания; а так как на этих собраниях были, по всей вероятности, тайные агенты нашей полиции, то обещание Урусова защищать Нечаева, а равно и его нескромные «речи», стали известны Петербургу и его приснопамятному Третьему отделению. По крайней мере, Урусов, уже арестованный, передавая литератору Антропову, а впоследствии и мне, все эти обстоятельства, сообщал между прочим, что вместе с ним в одном и том же вагоне 1-го класса от самого Цюриха через Эйдкунен и вплоть до Москвы ехал какой-то господин, назвавшийся помещиком Рязанской губернии, совершенно очаровавший Александра Ивановича, но к которому на Смоленском вокзале, когда они приехали уже в Москву, подошел жандармский генерал Слезкин[156], очевидно, дожидавшийся этого «рязанского помещика», тотчас же и исчезнувшего с глаз Урусова, как бы провалившегося сквозь землю…

Поздно вечером в самый день приезда князь Урусов был арестован в своей квартире. Кроме Антропова с женою Евгенией Николаевной при Урусове в это время никого не было из посторонних; жена самого Урусова с маленьким ребенком была в ванной и, когда узнала о приходе незваных гостей, с нею сделался нервный припадок… Урусову было объявлено, что он должен будет на другой день отправиться «на жительство» в город Венден, а до того времени он никуда уже из своей квартиры отлучаться не может; ему разрешили лишь передать кому-либо все принятые им от клиентов дела и документы, а равно и доверить кому-нибудь имевшийся у него в одном из переулков, примыкающих к Арбату, дом, а также и всю движимость. Кому из своих помощников передал князь Урусов дела, – я теперь не помню; имущество же и дом были поручены им Л. Н. Антропову короткою запискою, состоявшею из двух строк и подписанною просто: «А. Урусов», без слова «князь». В тот же вечер, пока шел осмотр бумаг и писем у арестованного, Антропов поехал к одному из помощников Урусова и привез его для принятия от своего исчезающего принципала дел…

На другой день Урусов, сопровождаемый жандармским офицером, был отвезен на Николаевский вокзал, куда явились провожать его, кроме Антропова, и множество товарищей и знакомых. При этом произошел некоторый инцидент, виновником коего оказался тот же Л. Н. Антропов, дешево, к счастью, отделавшийся. Произошло вот что: когда поезд уже тронулся, и Урусов, высунувшись из окна вагона, прощался, Лука Николаевич не выдержал: махая в воздухе платком, он громким голосом прокричал на всю платформу: «Vive la république!»[157]…[158]

Однако в тот же день вечером Антропов приехал ко мне в квартиру сильно встревоженный и попросил принять на время небольшую корзину с бумагами, так как он после своего возгласа на вокзале легко может ожидать если не ареста, то, по крайней мере, обыска; я охотно согласился. Корзина была ко мне привезена тотчас же, стояла у меня несколько недель и затем была взята обратно. Антропова спасло, по-видимому, то обстоятельство, что он в это время служил и писал у Каткова в «Московских ведомостях» и «Русском вестнике», а сила и положение Михаила Никифоровича в Москве были очень велики. Антропову пришлось лишь потом немало повозиться с делами Урусова: его постоянно приглашали в жандармское управление, как только приходили из-за границы какие-либо ящики и тюки с вещами, накупленными там во время своего путешествия Урусовым: при нем вскрывались все эти вещи, тщательно осматривались и затем ему же и сдавались на руки.

Собственно ко мне покойный Антропов обратился потому, что он в это время только что перебрался из Петербурга в Москву, на службу к Каткову, и у него в Москве, кроме А. И. Урусова, Д. В. Аверкиева и его друга по кадетскому корпусу, H. Н. Воскобойникова никого более из близких друзей не было; но Воскобойников, главный сотрудник Каткова в «Московских ведомостях» и соредактор, будучи человеком одиноким, жил в самой редакции названной газеты, и к нему не решился обратиться Антропов; я же был с ним знаком еще с Вильны, где мы служили в одно и то же время: он – в комиссии по устройству быта крестьян, а я – мировым посредником в Могилевской губернии, подчиненной тогда виленскому генерал-губернаторству.

Затем остается сказать еще несколько слов об Урусове. В то время, то есть до ареста его, все знакомые его были уверены, что он очень богат; между тем, когда состоялся арест и оказались нужны на дорогу и предстоящую жизнь в Вендене деньги, то обнаружилось, что в Купеческом банке лежали всего лишь 5 тысяч рублей, и это было все, чем обладал в то время Урусов, предпочитавший громкие уголовные дела гражданским, не получая иногда за эти «громкие» дела ни гроша (например, с той оправданной крестьянки, зарубившей топором постылого мужа, своего истязателя и мучителя). У Урусова осталась в Москве еще вся движимость да тот деревянный одноэтажный дом, где жила его жена с ребенком, и во флигеле которого поселился потом Антропов.

Об Урусове следует сказать еще вот что. Он, сам того не подозревая, состоял еще задолго до своей заграничной поездки и свидания с Нечаевым «под сомнением», то есть, в переводе на канцелярский язык, под надзором полиции. И случилось это с ним благодаря истории не совсем-то обычной и очень интересной, как увидят читатели.

Я знал Урусова с 1862 года, когда встречался с ним в Московском университете на лекциях и в то же время на обычных пятницах у покойного профессора Ф. И. Буслаева. Уже и тогда он обращал на себя внимание своею находчивостью, остроумием, начитанностью, изящными манерами, отменным знанием и пониманием театра (он, будучи еще студентом, написал ряд писем о Малом театре в «Библиотеке для чтения» Боборыкина, подписываясь Александр Иванов). Быстрые и чисто сказочные успехи Урусова на арене только что открывшихся тогда, в 1865 году, гласных судов и еще большие успехи в так называемом «большом свете» совсем вскружили ему голову: в нем стала замечаться некоторая напыщенность, надутость и порою даже фатоватость; в нем мало-помалу стал исчезать тот искренний, сердечный юноша, который так пленял всех на вечерах и студенческих собраниях Буслаева… Вот эти-то привившиеся к Урусову недостатки и сослужили ему очень плохую службу на одном из публичных балов московского генерал-губернатора князя В. А. Долгорукого.

Это случилось за два года до ссылки. В роскошных залах генерал-губернаторского дома князь Долгорукий давал блестящий бал, на котором присутствовал и император Александр II, прибывший в то время в Москву. Приглашенных было, по обычаю таких балов, несколько сот человек – «вся Москва», то есть все выдающееся по знатности рода, по богатству, учености, талантам и красоте. В числе приглашенных был и князь А. И. Урусов, бывший тогда в зените своей адвокатской славы и известности. И вот на бале Урусов танцевал одну из кадрилей с девицей замечательной красоты – М. В. Столыпиною: это была положительная красавица, стройная, очень высокого роста, с правильными и тонкими очертаниями матового лица, брюнетка с большими выразительными глазами. Она была, как принято выражаться, царицею бала, и ее кавалер, будучи тоже довольно видным и красивым мужчиною, очень подходил к ней. Покойный государь, обходя залы, остановил свое внимание на девице Столыпиной, любуясь ею точно так же, как любовались ею и многие другие гости генерал-губернатора[159]. Ho едва только государь остановился в нескольких шагах от Столыпиной, как танцующий с нею кавалер, наш Александр Иванович, вскинул pince-nez в глаза и позволил себе осматривать его…

– Кто этот нахал? – спросил государь у сопровождавшего его князя Долгорукова и тотчас же отошел прочь.

И вот, когда Урусов проштрафился в Швейцарии своими речами на собрании тамошних «русских революционеров», то ему, по всей вероятности, поставили в счет и этот инцидент на московском балу, прошедший для него тогда, по-видимому, благополучно.

В Вендене жизнь Урусова на первых порах была очень тяжела и однообразна: жить в уездном немецком городишке, где нет ни души знакомой, да еще под недреманным оком полиции, было, конечно, не особенно приятно. Вскоре он попросил Антропова прислать ему охотничье ружье и все атрибуты к нему, а также и книг; затем к нему поехала и жена с ребенком. Спустя недолгое время, как только процесс Нечаева был закончен, князь Урусов был возвращен из Вендена и поступил на государственную службу в министерство же юстиции на должность товарища прокурора; в известном помпезном процессе Гулак-Артемовской[160] он выступил ее обвинителем, равно как и во многих других, более выдающихся делах. Но, не поладив с кем-то из высших чинов ведомства юстиции, обратился вновь к профессии адвоката. В последний раз я встретился с А. И. Урусовым в августе 1897 года в Кисловодске, куда он ненадолго приезжал. Это был на вид совсем старик, но отвергавший, к сожалению, всякий житейский режим, что вскоре и свело этого чрезвычайно талантливого человека в преждевременную могилу.

A Нечаева Швейцария все-таки выдала – при непременном условии, чтобы его судили только как обыкновенного убийцу, а отнюдь не как политического, и с этою целью на суд (состоявшийся осенью 1872 в Москве) был командирован кантонами особый уполномоченный юрист, который все время и присутствовал на суде, имея вблизи себя переводчика. Я в это время уехал ненадолго в деревню и в зал суда не попал; но находившийся там Л. Н. Антропов передавал мне потом о некоторых буйных выходках Нечаева во время суда, так что председатель вынуждаем был несколько раз прерывать заседание и удалять подсудимого. Приговоренный за убийство товарища-студента, завлеченного им в грот сада ночью, к 20 годам каторги, Нечаев по дороге в Сибирь воспользовался однажды на этапе, уже за Уралом, оплошностью часового, взял его ружье и застрелился. Так, по крайней мере, говорили в Москве в то время. После я слышал, что это неверно, что Нечаев содержался в какой-то тюрьме, где и умер[161].

IV

Ошикание великого Шекспира. – Основание общества драматических писателей. – В. И. Родиславский. – Первые собрания общества. – A. Н. Островский и Дьяченко. – Публичные чтения Островского и Писемского. – Отказ от квартиры в редакции «Беседы». – Начавшийся в обществе раскол. – Бенефис Г. Н. Федотовой и «Каширская старина». – Северное сияние в Москве

В октябре 1871 года в Малом театре Москвы шла комедия Шекспира «Укрощение строптивой»; во время исполнения этой прелестной и вечно живущей пьесы произошел удивительный инцидент, вполне достойный занесения в театральную летопись того времени и отмеченный всеми тогдашними московскими газетами.

В этой пьесе участвовали корифеи тогдашней труппы Малого театра: роль Катарины играла Г. Н. Федотова, Петруччио – покойный И. В. Самарин, его слуги – старик Живокини и пр. И вот, когда «строптивая» была уже укрощена, она, как известно, произносит монолог в последнем акте, обращенный к женщинам вообще и к сестре Бианке в частности, в котором преподает правила житейской мудрости, а также и покорности своим мужьям, говоря, что муж есть прежде всего господин своей жены, и т. д. Но едва только г-жа Федотова произнесла эти слова, как из одной ложи верхнего яруса раздалось страшное шиканье, перешедшее вскоре в чисто змеиное шипение… Артистка, однако, не смутилась этой выходкой: на несколько секунд приостановившись, она повернулась в сторону шикальщиков и, прямо глядя на их ложу, смело и отчетливо продолжала монолог… Тогда эти господа стали шикать crescendo[162] и делали даже покушение свистать. Но тут публика – умная и интеллигентная публика Малого театра Москвы – вмешалась в дело, и по адресу ничтожной горсти шикальщиков раздался короткий, но очень энергичный протест, при чем взоры публики были прямо обращены на ту ложу, где сидели господа, пожелавшие ошикать Шекспира. В виду такого единодушного протеста публики ложа быстро опустела, а ее зрители, недовольные консервативными взглядами Шекспира на «женский вопрос», сочли за благо оставить театр. Я был на этом спектакле вместе с покойным Антроповым. Кo второму акту в партере неожиданно появился В. Н. Кашпирев, редактор издававшего в то время в Петербурге журнала «Заря»; он, как оказалось, только что приехал в Москву, завез в гостиницу свои вещи, а сам поспешил в театр посмотреть Шекспира и знаменитую драматическую труппу того времени. Когда раздалось шиканье, мы тоже навели свои бинокли на ложу эксцентричных протестантов и увидели, что в ней сидит группа стриженых девиц в очках, а среди них московский литератор Ф. H-ов[163], тогда только еще начинавший нравоописатель фабричного быта. Был в театре и театральный рецензент «Московских ведомостей», поныне здравствующий К. Н. Цветков, который, давая отчет о спектакле, рассказал и об этом курьезном покушении ошикать Шекспира, прибавив, что в ложе, откуда раздавалось шиканье, сидел вместе с учеными девицами «какой-то экспансивный юноша с красными руками», тоже отчаянно шикавший… В следующий же спектакль, в один из антрактов в фойе к К. Н. Цветкову подошел Н-ов с объяснениями и, изложив их в довольно грубой и резкой форме, расписался, таким образом, в своем несочувствии идеям Шекспира по женскому вопросу, высказанным – не надо забывать – более трехсот лет тому назад.

* * *

В том же 1871 году состоялось в Москве основание будущего общества драматических писателей. В настоящее время это общество состоит из 758 человек, в числе коих имеется «действительных» членов, то есть с правом голоса, 111 человек; в минувшем 1901 году одного авторского гонорара было выдано членам 170 222 рубля, да авансами – 18 920 рублей; секретарю уплачено % вознаграждения 11 077 рублей, да ему же на канцелярию 3000 рублей, казначею – 4540 рублей и проч. А 31 год тому назад общество драматических писателей как общество не существовало вовсе, а основано было лишь собрание, не имевшее даже места для своих заседаний, а собиравшееся сначала в редакции журнала «Беседа» на Первой Мещанской, в каком-то двухэтажном флигеле в три окна на улицу, а затем, в квартире В. И. Родиславского, в доме генерал-губернатора, в канцелярии коего Родиславский служил начальником секретного отделения. Какая, в сущности, жестокая ирония судьбы проявилась в этом деле: начальник секретного отделения учреждает собрание литераторов – драматических писателей!.. О Родиславском следует сказать, что как драматург он был человек бездарный, но в то же время это был большой хлопотун, очень деятельный и трудолюбивый: служа в канцелярии, он написал и перевел более ста пьес, и некоторые из них идут на сцене и до сих пор в его переводе, как, например, драма Дюма «La dame aux camélias»[164], нелепо озаглавленная в переводе «Как поживешь, так и прослывешь». Задумав оградить, по примеру Франции, права драматических писателей, он, испросив на то согласие A. Н. Островского, стоявшего тогда во главе российских драматургов, и с разрешения всесильного генерал-губернатора князя Долгорукого, пригласил нескольких писателей, имевших пьесы своего сочинения, подписаться под следующим заявлением: «Мы, нижеподписавшиеся, имеем честь заявить всем содержателям театров в России и обществам, дающим спектакли, что представление наших оригинальных пьес и переводов без предварительного нашего на то согласия, никому не дозволяется под опасением взыскания на основании 1684 статьи Уложения о наказаниях (издание 1866). За получением нашего согласия и для переговоров об его условиях господа содержатели театров и распорядители спектаклей благоволят обращаться к нашему уполномоченному, Владимиру Ивановичу Родиславскому, в Москву, на Рождественский бульвар, в Малый Кисельный переулок, дом Мекка, квартира № 6»[165].

Затем заявление это с нашими подписями было троекратно помещено в тексте «Санкт-Петербургских ведомостей» (редакции В. Ф. Корша) – газеты в то время самой распространенной и читаемой в публике. Под этим заявлением стояли следующие подписи: «С. Акимова (за себя и по наследству после своего мужа А. Акимова), П. Боборыкин, Ф. Бурдин, П. Вейнберг, Н. Вильде, М. Владыкин, И. Горбунов, Е. Грекова, В. Дьяченко, князь Н. Енгалычев, Г. Жулев, И. Захарьин, В. Иванов, М. Иванов, В. Крылов (Александров), князь Г. Кугушев, В. Курочкин, Н. Курочкин, А. Лютецкий, А. Майков, князь И. Мещерский, Н. Некрасов, О. Новицкий, А. Островский, А. Плещеев, А. Потехин, А. Похвиснев, В. Родиславский, Г. Сокольников, С. Соловьев, К. Тарновский, граф А. Толстой, С. Турбин, К. Цветков, Н. Чаев, Е. Щеглова (по наследству после брата своего Ф. Руднева), С. Юрьев, М. Федоров, А. Федотов».

Я подписал это заявление, как автор пьесы «Свободное семейство», 4-актной драмы, воспрещенной вначале драматической цензурою, а затем после переделки по указаниям, преподанным мне цензором драматических сочинений Фридбергом, дозволенной к представлению под новым уже заглавием «Семейная беда». Пьеса эта была напечатана в майской книжке 1871 года журнала «Заря» и в том же году шла в Александринском театре в бенефис тогдашней драматической премьерши Е. П. Струйской (которую заменила потом г-жа Савина).

Впоследствии, три года спустя, наше «собрание» было переименовано в «общество», и существование его было официально разрешено и утверждено. Это было после Московского общества любителей российской словесности первое чисто литературное общество, разрешенное в России. Образовавшийся впоследствии в Петербурге 25 лет спустя Союз писателей был, как известно, вскорости закрыт.

Хорошо помню первое наше собрание в редакции «Беседы». В то время я только что поселился в Москве после семилетнего отсутствия, а потому многих господ драматургов совсем не знал в лицо; а между тем меня особенно интересовало увидеть A. Н. Островского, никогда не встречаемого ранее. Когда наступило 8 часов вечера – время, к которому приглашали нас повестки Родиславского, – он открыл собрание очень дельной речью, в которой доказывал необходимость учреждения общества и его будущую полезность; но говорил он обыкновенно пронзительным, визгливым голосом, всегда как бы волнуясь и кипятясь и как бы кого-то опровергая и оспаривая: такой уже у него был тембр голоса и склад речи. Никто ему ничего не возражал, но только, очевидно, многие недоумевали, почему это председательствует не Островский… Полагая, что его нет, я спросил сидевшего рядом со мною знакомого мне князя И. А. Мещерского, известного переводчика Мольера, почему не приехал Александр Николаевич.

– Да он здесь, – тихо ответил Иосиф Александрович и незаметно указал на господина, скромно поместившегося на одном из стульев позади почти всех собравшихся писателей. И я увидал человека, доставившего мне так много высокого наслаждения своими пьесами, слушая которые в театре, я едва иногда удерживался от слез – в «Грозе», например, или в «Доходном месте» и в «Грех да беда»; а сколько веселого и безобидного смеха вызывали его пьесы и их главный исполнитель П. М. Садовский!.. Островский был выше среднего роста, коренастый и широкоплечий, лысый, с рыже-красноватою окладистою бородою, с лицом чрезвычайно умным и симпатичным, с глазами, в которых сохранился блеск молодости; голос его – когда он потом заговорил – был звучен и приятен, и я никогда не слышал и после, встречая Островского в Артистическом кружке, чтобы он возвысил его в разговоре с кем-нибудь; но, когда он читал публично, этот голос совсем преображался. Читал Aлександр Николаевич всегда что-либо из своих же пьес, и в это время голос его совсем видоизменялся: если бы слушать его чтение, не глядя на него, то едва можно было верить, что это читает один и тот же человек, – так искусно менял он голос, применяясь к характеру, полу и возрасту действующих лиц. Я слышал его два раза: однажды он читал в доме Дворянского собрания акт из своей комедии «Не было ни гроша», а во второй раз – в Славянском базаре он читал из пьесы «Горячее сердце». По искусству чтения с ним мог сравниться лишь А. Ф. Писемский, которого я слышал в том же Дворянском собрании одновременно с Островским; но он читал не свое, а известный рассказ Генслера «Гаваньские чиновники».

Только поосмотревшись, заговорили господа драматурги на этом первом своем собрании. В принципе, конечно, все были согласны с Родиславским, что нельзя же, в самом деле, работать на провинциальных антрепренеров безданно-беспошлинно, и, коль скоро они получают с публики известную плату за представление пьесы, то должны же хотя что-нибудь заплатить и собственнику этой пьесы, ее автору. На этом мы все и покончили, пригласив, однако, председательствовать на будущих собраниях A. Н. Островского; а затем повыдавали у московского нотариуса Поля надлежащие доверенности Родиславскому на охранение своих авторских прав.

Не меньшей скромностью на этом первом собрании отличался и присутствовавший покойный драматург Дьяченко, давший русской сцене целую серию пьес, из коих некоторые, как, например, «Гувернер», не сходят с репертуара и по сие время.

Ho в следующем же заседании господа драматурги были немножко озадачены: С. А. Юрьев сделал заявление, что «по обстоятельствам, от него не зависящим», он вынужден отказать собранию в гостеприимстве, так как находит, что собрание драматургов в помещении редакции «Беседы» делает ее, эту самую редакцию, как бы солидарною с тем принципом обложения платою провинциальных антрепренеров, который положен собственно в основу собрания.

– Значит, и вы, Сергей Андреевич, не согласны с тем, чтобы антрепренеры платили нам авторские деньги? – спросил его Родиславский.

– О, нет! Я ничего против этого не имею, – отвечал слегка сконфуженный Юрьев, – но Александр Иванович…

Дело было ясно. Александр Иванович – это был Кошелев, собственник «Беседы», о котором я говорил выше: ему-то и показалась цель наших собраний несимпатичною… Сам Юрьев оказался тут ни при чем: он перевел несколько пьес, преимущественно испанских (Кальдерона, Лопе де Веги и др.), пьесы эти ставились и в провинции, но он не получал за них ни гроша, а между тем был человеком очень небогатым. Следует сказать, что не только Кошелев, но далеко не все и драматические писатели разделяли в то время взгляды нашего собрания и даже отказывались вступить в число членов: в числе таковых были довольно крупные писатели, как, например, Аверкиев, Манн, А. Пальм и др.; впоследствии, впрочем, и эти драматурги присоединились к числу первоначальных членов-учредителей собрания.

Вследствие отказа в помещении наши собрания стали происходить на новой квартире Родиславского, в доме генерал-губернатора; а после, когда собрание преобразовалось в «общество», – в доме Училища живописи и ваяния на Мясницкой, любезно предоставленного для заседаний академиком К. А. Трутовским.

В настоящее время, к крайнему сожалению, в этом обществе возник раскол: при учрежденном пять лет назад театральном обществе образовался «союз драматических писателей», куда постепенно и переходят из старого общества члены, недовольные, по их словам, существующей в нем канцелярскою тайной, которой обставляет общество свои действия, и чрезвычайно крупными расходами на администрацию.

* * *

В тот же сезон 1871–1872 года на сцене Малого театра Москвы в бенефис Г. Н. Федотовой была поставлена пьеса, колоссальный успех которой был равен успеху самых выдающихся пьес, шедших в этом театре раньше, в его лучшие времена – «Горю от ума», «Ревизору», «Свадьбе Кречинского» и другим; это была народная трагедия «Каширская старина», о которой я упоминал выше. Пьесу эту пересмотрела «вся Москва», она шла до самого конца сезона, билетов в кассе «обыкновенным смертным» не выдавали, и театральные барышники наживали тысячи, продавая места по двойной и тройной цене, пользуясь тем, что в столице не имели в то время права существовать частные театры, где эта пьеса могла бы быть также поставлена.

Я в то время, с осени 1871 года, заведовал московским отделением редакции «Биржевых ведомостей», издававшихся в Петербурге К. В. Трубниковым и редактировавшихся покойным профессором-криминалистом А. П. Чебышевым-Дмитриевым, писал в эту газету о московских театрах и обязан был поэтому бывать на бенефисах. Никогда ни ранее, ни позже я не видел таких шумных и необычайных оваций, которых удостоились в этот спектакль бенефициантка, автор, а также и все остальные исполнители. Зато ведь и какой же был состав артистов в этот вечер! – по всей вероятности, пьесе г-на Аверкиева никогда уже не суждено иметь подобных исполнителей в будущем. Вот эти достославные в истории русского театра имена: Марьицу играла Федотова, Глашу – Никулина, Живулю – Садовский (отец), Бородавку – Шумский, его жену Дарьицу – Васильева (Е. Н.), Перепелиху – Акимова, Коркина – Самарин, Савушку – Решимов, его брата Абрама – Живокини (сын), Василия Коркина – Вильде… О силе и талантах этого даровитейшего персонала можно сказать лишь следующее: самыми слабыми из исполнителей считались тогда Вильде и Решимов; теперь же оба эти артиста были бы на сцене, например, Александринского театра звездами первой величины – после господ Варламова и Давыдова.

«Каширскую старину» я видел в тот же сезон еще раз: так соблазнительно и велико было наслаждение, испытанное мною в первое представление. Во второй раз не было, конечно, тех шумных бенефисных оваций, но зато труппа так чудно сыгралась в пьесе, и был такой ансамбль, что я испытал удовольствие еще большее; к тому же и не надо уже было ничего запоминать для театральной рецензии, и всецело можно было отдаться чувству и наслаждению.

Возвращаясь в тот вечер из театра, я видел в первый раз в жизни северное сияние; оно красовалось над Москвою в эту морозную ночь во всем своем дивном величии: целые снопы радужных цветов появлялись и быстро исчезали на небе, которое, казалось, то вспыхивало все на северной своей стороне, то потухало… После я читал в газетах, что столетние старики, давние жители Москвы, не могли припомнить что-либо подобное – чтобы так ясно, отчетливо и величественно разыгралось над городом это чудное явление полярных стран, – словно это происходило не в Москве, а в Архангельске.

V

Политехническая выставка и народный театр. – Профессор Киттары и архитектор Гартман. – Театральные заседания в университете. – Родиславский и Федотов. – Труппа Народного театра и его репертуар. – Корреспонденты на выставке. – Актеры: Шумский, Садовский и Щепкин. – Тяжелое время русского театра. – П. С. Федоров, барон Кистер и Бегичев. – Александринский театр Петербурга и Малый в Москве

В мае месяце 1872 года открылась в Москве политехническая выставка, приуроченная к исполнившемуся двухсотлетию со дня рождения императора Петра I. Так как при этой выставке был открыт и Народный театр – первый в столицах, не подчиненный дирекции императорских театров, – то я и остановлюсь на этом событии подробнее.

К выставке приготовлялись давно. Устройство ее возложено было на профессоров Московского университета Богданова и Давыдова, на профессора-технолога М. Я. Киттары и на многих других лиц: каждый хлопотал о своем отделе, но общего плана и руководства не было, так что, когда, например, покойный Катков прошелся по этой не вполне удавшейся выставке, то назвал ее шутя полутехническою, и это название так и удержалось за нею.

Вся выставка устроена была в Александровском саду близ кремлевских стен. Сюда был привезен из Петербурга знаменитый ботик Петра Великого и поставлен в особом павильоне. Некоторые из этих павильонов отличались особою оригинальностью: так, например, если в план здания входило дерево, то его не рубили, а устраивали дело таким образом, что если оно было не велико, то входило внутрь здания, а если было очень высоко, то осеняло его крышу. Театр был устроен вдали от выставки, на Солянке; там же помещалась и народная читальня; то и другое было поручено Киттаре и вышло не совсем-то удачно. Самое здание театра (деревянное) строил архитектор Гартман, человек очень талантливый, как говорили о нем. И действительно, снаружи театр этот, вмещавший в себе до тысячи человек, был очень изящен и красив; места в нем были очень недороги, так что галерея, например, стоила 20 копеек, а места в «раю» – по 5 копеек; но внутри вышла какая-то погрешность: специалисты-архитекторы и техники нашли, что ложи 2-го и 3-го ярусов недостаточно устойчивы, и что, наполненные народом, они могут в один прекрасный вечер рухнуть в партер… Чтобы подтвердить свои опасения, господа техники положили в несколько лож под ряд пятипудовые мешки с песком, по пяти мешков в ложу, и эти ложи будто бы затрещали… Тогда техники настояли, чтобы под всеми ложами бельэтажа были поставлены еще особые устои и столбы. Слышал я после, что все это была интрига русских и преимущественно московских архитекторов против строителя-немца; но только этот слух о неблагонадежности здания Народного театра проник в печать, и этого было вполне достаточно, чтобы почтенное московское купечество стало обегать этот театр, в особенности когда огласился факт, что строитель Гартман не пожелал присутствовать при окончательном осмотре театра… Покойный Киттары тоже не был любим Москвою: деятельность этого даровитого человека была слишком разносторонняя – чтение лекций, служба в интендантском ведомстве, изобретение какого-то дезинфицирующего порошка, устройство театра и пр.… Тогда, 30 лет назад, профессорская кафедра в университете была в глазах большинства публики и в мнении общества некоею святыней, и человек, попавший в ее храм, не должен был служить иным богам и всего менее Ваалу.

Репертуар Народного театра обсуждаем был публично: для этого в здании старого университета было устроено несколько заседаний под председательством того же М. Я. Китарры, на которые и были приглашены многие лица, более или менее близко знакомые с театральным делом вообще. Заседания эти были еще в апреле, почти за месяц до открытия театра, и я имел честь присутствовать на первом из них. Установление театральных цен и утверждение всех мероприятий по части состава труппы, предложенных намеченным уже директором этого театра, бывшим артистом Малого театра А. Ф. Федотовым, прошло мирно и без особых дебатов; но как только вопрос коснулся репертуара, то произошла маленькая перепалка между Федотовым и Родиславским, присутствовавшим на этом заседании, по-видимому, в двух лицах – в качестве писателя, который сочинил и перевел более сотни пьес, водевилей и фарсов, и в качестве начальника секретного отделения канцелярии генерал-губернатора; я, по крайней мере, хорошо помню, что в своем споре с Федотовым Родиславский несколько раз произносил фразу: «Едва ли с этим согласится князь Владимир Андреевич[166]»… Спор, собственно, шел о том, какой именно репертуар желателен для чисто народного театра; Родиславский предлагал ставить пьесы нравоучительные и патриотические, с легкими водевилями в конце спектаклей; Федотов же доказывал, что при таком репертуаре в театре будет страшная скучища, и что после двух-трех таких спектаклей простой народ, как говорится, и калачом не заманишь в этот театр; что народ легко поймет и «Ревизора», и «Гамлета», и Писемского, и Островского. Девять десятых из числа присутствовавших приняли тотчас же сторону Федотова, и его мнение восторжествовало. Для первого спектакля решено было устроить дело так: как только великий князь Константин Николаевич, который обещал быть, приедет в театр и войдет в свою ложу, поднимается занавес, и на сцене должна быть вся труппа и хоры, которые и исполнят под аккомпанемент оркестра народный гимн, а следом за ним пойдет «Ревизор». Затем был намечен и дальнейший репертуар, предложенный Федотовым. В живых из числа лиц, присутствовавших в том заседании, я знаю В. А. Крылова и К. Н. Цветкова.

Корреспондентам больших газет вход собственно на выставку был предоставлен бесплатный: мы представляли редакционные удостоверения в контору выставки, там снимали с нас фотографию и изображали ее на входном билете за известным номером, но в Народный театр билет этот не давал права бесплатного входа, и мы охотно платили за свои билеты, так как спектакли в этом театре были всегда очень интересные; казенные же театры по случаю летнего времени были закрыты.

Здесь, кстати, я остановлюсь на составе той труппы, которая была ангажирована для этого первого частного театра, появившегося в одной из столиц. Теперь, когда труппы русских театров пополняются едва ли не наполовину так называемыми испанцами иудейского вероисповедания[167], кажется просто невероятным по качеству и количеству дарований тот состав, из которого состояла труппа Народного театра! Вот эти громкие и яркие имена: К. Ф. Берг, H. X. Рыбаков, Е. Д. Линовская, Макшеев, Писарев (М. И) – все яркие звезды русской сцены!.. Потом в труппу этого театра, переименованного в Общедоступный, вошли: П. А. Стрепетова, Никитин, Новиков, Шмитгоф и др. С каждым из этих имен проносится перед вами несколько ролей, которых никто другой до сих пор, несмотря на целых тридцать лет, прошедших с того времени, так хорошо исполнить не может. Представьте только себе «Лес» с Рыбаковым в роли Несчастливцева или того же Рыбакова в роли Шейлока[168]; или, например, «Горькую судьбину» с Никитиным в роли Анания и с Стрепетовой в роли Лизаветы; или, например, Макшеева в роли Кутейкина в «Недоросле»; или, например, Берга в роли городничего или же в маленькой пьесе «Я именинник»; или, например, Писарева в роли Краснова или Линовскую в «Ночном»… И оклады-то театральные в провинции были в те времена совсем маленькие, чуть не вдесятеро меньше, чем теперь, а вот подите же! Вырабатывались же эти великие жрецы великого и честного искусства!.. Избалованный классическою труппою Малого театра, я, тем не менее, был просто поражен этими крупными талантами, когда увидал их на сцене сначала Народного театра, а потом в Общедоступном и затем в Артистическом кружке. Да и не я один. Правда, слышно было, что есть в провинции знаменитый актер Милославский, играет где-то талантливый Рыбаков, подвизается даровитый Берг… а когда эти самые Рыбаков и Берг появились в Москве, и мы увидали их, наконец, воочию, а вместе с ними и целую плеяду других крупных же талантов, то приходилось только радоваться такому богатству артистических сил на Руси и в то же время изумляться, почему они не на казенной сцене столичных театров. Впрочем, некоторые из них были тотчас же по окончании выставки и спектаклей в Народном театре приглашены на казенную сцену: Берг, Макшеев, Стрепетова и Писарев. Но их вначале встретили на казенной сцене не с отверстыми объятиями: там ведь существовал – да, кажется, существует и теперь – закон наследственности: при отце и матери служили и служат дети… А если, например, вновь приглашенный со стороны артист или артистка посягает на амплуа и роли «заслуженной» и в то же время влиятельной личности на казенной сцене, то такого дерзновенного или дерзновенную выживают совсем с службы общими силами и не без участия, конечно, режиссера и заведующего труппою. Все это, и еще совсем недавно, например, было проделано на одной из столичных сцен, когда артистка с талантом самым ординарным и уже почтенных лет сумела-таки повыживать из театра, в котором она главенствовала, решительно всех своих соперниц[169], из коих каждая превосходила ее талантом; ей удалось удержаться на своем амплуа, занимаемом ею более двадцати пяти лет, вне конкуренции, а соперницы ее – Горева, Стрепетова, Пасхалова, Анненкова-Бернар, Васильева (H. С.) и Комиссаржевская – ушли…

Народный театр был, как я упоминал, переименован впоследствии в Общедоступный, и его антрепризу взяли на себя два лица, близкие к театру, любившие его и хорошо понимавшие: это были князь Ф. М. Урусов и С. В. Танеев[170], оба состоявшие при Московском генерал-губернаторе князе Долгорукове. Это были, так сказать, первые антрепренеры частного театра, допущенного в столице. Таким образом, рухнули стены иерихонские, окружавшие казенные театры в наших столицах[171], и этот первый частный театр положил начало существованию в будущем и всем другим таковым же предприятиям.

К сожалению, вскоре по открытии выставки я должен был уехать из Москвы на все лето и не мог видеть дальнейших спектаклей этого театра. Я не видел даже собственной пьесы, двухактной комедии «Отменили», поставленной потом. Мне не довелось поэтому присутствовать и на похоронах Прова Михайловича Садовского, скончавшегося 16 июля того же 1872 года. С его смертью Москва потеряла своего любимейшего актера, а труппа Малого театра – самого доброго из своей среды товарища и самого даровитейшего. Более всех потерял A. Н. Островский: в умершем артисте он утратил вернейшего и талантливейшего изобразителя созданных им бытовых типов, начиная с Любима Торцова в «Бедность не порок» и кончая Кит Китычем «Тяжелых дней». В лице Садовского из дивной труппы Малого театра выбыл ее старейший член, занимавший первенствующее место после смерти Щепкина. Здесь считаю уместным рассказать об одном эпизоде, происшедшем за кулисами Малого театра в 1855 году. В то время шла Крымская война. Между артистами и артистками Малого театра образовались две партии: одна – передовая и либеральная, во главе которой стоял С. В. Шумский – артист в лучшем и высоком значении этого слова; другая – консервативная и, так сказать, патриотическая с П. М. Садовским во главе. Шумский всячески старался убедить Садовского и доказать ему, что наши военные неудачи в Крыму и затем в самом Севастополе должны будут, в конце концов, послужить России на пользу: перед правительством-де предстанет воочию вся фальшь, все недостатки и неправильности государственной системы. Садовский, напротив, сильно скорбел о военных поражениях нашей армии и ни в чем не соглашался с Шумским. Вне спора на эту тему они были добрые друзья, во время споров – ярые враги. При каждой неудаче армии Шумский приносил за кулисы «Московские ведомости» и передавал Прову Михайловичу описание «дела», тот терпеливо выслушивал и угрюмо молчал. Но вот настал наконец и на его улице праздник: наши войска отбили первый страшный штурм союзников на Севастополь… Садовский явился на репетицию торжествующий, с номером «Московских ведомостей» в руках; с победным, гордым видом подошел он к Шумскому и, всунув ему в руки газету, громко и отчетливо проговорил:

– На, читай, как ваших-то побили!..[172]

* * *

Приехав в Москву впервые в 1862 году, я еще застал в живых знаменитого актера, старца М. С. Щепкина, и видел его в нескольких различных ролях и, между прочим, в его лучших – в городничем и в Фамусове. В бессмертной грибоедовской пьесе я видел его на сцене в последний раз; это было в начале ноября 1862 года, когда в театре присутствовал государь Александр Николаевич, находившийся в то время в Москве. В этот спектакль случилось одно происшествие, за которое смотритель Малого театра был отправлен на семь дней под арест на кремлевскую гауптвахту. В один из антрактов в театре вдруг потух газ, и все очутились в полнейшем мраке…

Так как все знали, что в театре, в царской ложе, присутствует государь, то смущение вышло немалое. К счастью, начавшаяся было суматоха быстро прекратилась сама собою: спустя каких-нибудь две-три минуты люстры зажглись вновь. Вскоре после этого спектакля Щепкин, имевший уже 75 лет, стал сильно прихварывать и в следующем 1863 году скончался. Справедливость требует сказать, что этот талантливый и умный артист не понял Островского. В первое же время, когда в 50-х годах пьесы нашего великого драматурга стали ставиться на Малом театре чаще и чаще, но подходящих ролей для Щепкина не находилось, а между тем Садовский и Шумский стали в этих пьесах особенно выделяться в глазах публики, Щепкин начал капризничать и нервничать, а когда шла первая репетиция «Грозы», он ушел со сцены в свою уборную, громко ворча и повторяя, обращаясь к режиссеру, следующую фразу:

– Не хочу и на репетиции быть: всю сцену провонял он (Островский) полушубками[173].

Это рассказывал мне в 1871 году Михаил Аркадьевич Решимов, один из труппы Малого же театра, и этот эпизод продолжал передаваться как предание за кулисами. В то время, то есть в начале семидесятых годов, театр этот продолжал еще строго охранять свои прекрасные традиции от тех новшеств, которые уже овладевали мало-помалу Александринским театром: когда в Петербурге шли не лишенные остроумия, но малопристойные оперетки, вроде, например, «Прекрасной Елены», «Птичек певчих», «Все мы жаждем любви» и т. п., в которых кривлялись и распевали хриплыми голосами фривольные куплеты даже такие, несомненно, талантливые артисты, как покойные Монахов и Сазонов, когда на сцене Александринки властно хозяйничал «начальник репертуара», известнейший лихоимец и атеист Павел Федоров, – в то время московский драматический театр строго держался за классический репертуар и пьесы бытовые и характерные, обладавшие литературными достоинствами, а его первых персонажей, как, например, С. В. Шумского, никакие силы в мире не могли бы заставить петь со сцены обличительные куплеты вроде «Шишей» или «Все мы жаждем любви»… А когда, например, в Александринском театре ставили иногда, как бы для разнообразия репертуара серьезную пьесу, то происходило крайне удивительное и характерное явление: его труппа, наметавшись в оперетках или «комедиях» вроде «Петербургских когтей» (имевших большой успех), торжественно проваливала такую пьесу. Например, в сезон 1871–1872 года петербургские лицедеи ухитрились провалить даже такую пьесу, как «Лес» Островского: «“Лес” Островского “повалился”», – так начинался театральный отчет «Санкт-Петербургских ведомостей» о бенефисе Бурдина, поставившего эту пьесу, одну из лучших и вечно жизненных пьес покойного писателя. Почти то же случилось и с «Каширской стариной» г-на Аверкиева: самый театральный отчет об этой пьесе в той же газете носил следующее заглавие – «Каширская ерунда»… Становилось очевидно, что актеры Александринки не в силах вывозить на своих плечах таких пьес, и серьезная драма и комедия стали мало-помалу отходить на второй план.

Между тем, тот же «Лес» и та же «Каширская старина» имели, как я уже упоминал, громаднейший успех в Москве. Мне довелось быть и на первом представлении «Леса» на сцене Малого театра: роль Счастливцева играл Шумский, Несчастливцева – Вильде, Гурмыжскую – Васильева (Е. Н.), Улиту – Акимова. Так как «Лес» шел ранее в Петербурге на сцене Александринки и успеха не имел – о чем, конечно, хорошо было известно в Москве по петербургским театральным рецензиям – то это обстоятельство, понятно, не могло не иметь некоторого влияния на исполнителей и даже на публику, и первый акт прошел неуверенно; но со второго акта началась уже более уверенная игра на сцене и усиленное внимание публики к содержанию пьесы; в последнем акте интерес к пьесе достиг величайшей степени, и, когда был опущен занавес, то вызовам и аплодисментам не было конца… После этого торжественного успеха «Леса» в Москве, столь же торжественно проваленного в Петербурге, стало ясно для всех, кому были дороги интересы русского драматического театра, что он не может ожидать для себя ничего доброго от центрального управления, то есть от дирекции императорских театров, где вся власть была в руках двух лиц, одинаково достойных друг друга, – П. С. Федорова и барона Кистера. Вот в это-то время и сказалась вся сила и нравственная мощь знаменитой труппы Малого театра: в конце концов она сумела-таки отстоять свою сцену и от скабрезных опереток, посыпанных кайенским перцем и рассчитанных на самые грубые и низменные инстинкты театральной толпы, и от слезливых бульварных мелодрам с кровью, эксплуатирующих нервную систему зрителя, и от пьес заведомо тенденциозных, писавшихся исключительно на какую-нибудь модную, ультра-либеральную тему или злобу дня, в роде, например, комедий «Виноватая», «Отрезанный ломоть» и т. п. Если таковые пьесы и появлялись иногда на сцене Малого театра, то лишь вследствие настояний В. П. Бегичева, человека честного, но изображавшего собою в Москве по самовластию то же, что изображал Федоров в Петербурге; но не всегда такие пьесы подолгу удерживались на афишах. Такую именно участь испытала пьеса г-жи Голохвастовой «Чья правда», Штеллера «Ошибки молодости» и «Приданое современной девушки»; пьеса же «Петербургские когти», насколько припоминаю, совсем не шла, а комедия того же автора «Передовые деятели», хотя и была поставлена на сцене Малого театра, но успеха не имела.

VI

Трагик Айр-Ольридж[174] и Сальвини. – Что остается после актера. – Театральные критики и рецензенты прежнего времени. – Театрально-литературный комитет и его протоколы. – Запрещение авторам читать свои пьесы в комитете. – Две поучительные истории с двумя пьесами. – Театральная волокита. – Учреждение комиссии по пересмотру законов о театре и о зрелищах. – Состав комиссии

Прошу позволения у читателей рассказать один более ранний эпизод из моих театральных воспоминаний, относящийся к 1863 году. Весною этого года приехал на гастроли в Москву знаменитый трагик Ольридж, имевший в то время уже всесветную известность. Спектакли, в которых он участвовал, шли не в Малом, а в Большом театре, едва все-таки вмещавшем всех желающих увидеть игру замечательного артиста. Мне довелось видеть Ольриджа в «Отелло» и в «Короле Лире»[175]. Игра его, в особенности в первой роли, произвела на меня такое сильное впечатление, что я несколько дней находился под обаянием этого гениального трагика. Самая внешность Ольриджа как нельзя более подходила к роли Отелло: негр из Америки, он имел темный цвет лица, толстые губы и короткие курчавые волосы, широкоплечий, выше среднего роста. В сцене, когда перед Отелло раскрылось все коварство Яго и чистота оклеветанной Дездемоны, и он мучится и страдает от позднего раскаяния в совершенном им убийстве, вызывала в зрителях неудержимые слезы, и плакали не одни только дамы… Играл Ольридж на английском языке, остальные исполнители – по-русски, а так как эти пьесы Шекспира публика знала хорошо, то и легко понимала артиста. Мне потом захотелось увидеть его поближе, но, не имея в те времена никаких театральных знакомств, я не мог попасть за кулисы; к счастью, мне удалось увидеть его в ином месте: я узнал, что день воскресный он аккуратно посвящал молитве в англиканской церкви, находящейся в Леонтьевском переулке: вот туда я и отправился. И действительно: едва я вошел в церковь и осмотрелся, то увидел Ольриджа на одной из скамей наклонившимся над раскрытым молитвенником. По окончании богослужения я имел возможность рассмотреть лицо трагика вблизи, и меня особенно поразили его глаза – черные, большие, лучистые…

Много-много лет спустя, именно в зиму 1900–1901 годов, в Петербурге, я видел на суворинском Малом театре не менее знаменитого Сальвини в «Отелло» же и потом в «Гамлете», но игра его не произвела на меня того потрясающего впечатления, какое я испытал в 1863 году в Москве, – оттого ли, что Сальвини был уже слишком стар для сыгранных им ролей, или же потому, что я и сам состарился и не был так глубоко и чутко восприимчив к впечатлениям, – не знаю… Об игре Сальвини я читал потом в газетах очень восторженные отзывы; самый правдивый, по моему мнению, отзыв принадлежал старейшему театральному критику 60-х годов г-ну Суворину, писавшему в те годы в «Санкт-Петербургских ведомостях» Корша. Как жаль, что великие артисты не оставляют после своей кончины никаких наследий своего таланта и искусства, которые могли бы служить школою для других поколений!.. С смертью актера хоронится все, чем наделил его Промысел, и остаются лишь легенды и предания, да разве еще малозначащие в данном случае театральные статьи о нем и рецензии…

Здесь, кстати, нахожу уместным немножко познакомить читателей с так называемою театральною критикою того времени. Тридцать лет тому назад не существовало теперешнего легиона театральных репортеров и отметчиков, половина коих промышляют шантажом и взятками с антрепренеров и антрепренерш частных – в столицах и больших городах – театров, с артистов и преимущественно с артисток; были тогда лишь театральные критики и рецензенты. Не существовало тогда и таких критиков-декадентов, какой объявился недавно в одной большой и самой распространенной петербургской газете. Этот господин сообщал, что драматическое чувство прекрасно может быть выражено ногами (в балете)… О русских императорских театрах (частных театров в столицах не было) писали тогда, насколько могу припомнить, следующие лица. В «Петербургских ведомостях» Корша об Александринском театре писали: A. С. Суворин и К. Скальковский; кто писал в эту газету из Москвы о Малом театре – теперь верно не могу сказать, но знаю, что одно время писал покойный Каншин (П. А.). В «Голосе» писали: Д. В. Аверкиев и покойный Л. Н. Антропов, а из Москвы – А. Д. Мейн и Н. Кичеев; позже, в 1876 и в 1877 году, писал я. В «Московских ведомостях» (собственно, в еженедельном приложении к ним – в «Современной летописи») об Александринском театре писал из Петербурга довольно долго покойный H. С. Лесков; о московском Малом театре – К. Н. Цветков и позднее (с 1872) – Антропов. В «Биржевых ведомостях» об Александринском театре писали М. П. Федоров (писавший потом в «Новостях») и сам А. П. Чебышев (Экс), а позже – М. Вильде, брат покойного H. Е. Вильде, московского артиста; о Малом театре из Москвы с 1871 по 1876 год писал я. В журнале «Будильник», переведенном с 1873 года из Петербурга в Москву, был помещен за три года ряд статей, написанных мною о Малом театре, Народном и об Артистическом кружке. В газете «Неделя» о петербургском театре писал покойный П. А. Гайдебуров и позднее поэт A. Н. Плещеев; из Москвы писал иногда покойный H. М. Богомолов. В ежемесячных журналах статьи о драматических столичных театрах, хотя редко, но все-таки появлялись иногда. Так, например, в «Вестнике Европы» были помещены в начале 70-х годов две серьезные статьи: одна A. С. Суворина в январской книжке 1871 года об Александринском театре, а другая, под заглавием «Миллион терзаний» (по поводу постановки в том же театре «Горе от ума») – покойного Гончарова. В «Библиотеке для чтения» (редакции г-на Боборыкина) был напечатан ряд интересных статей о московском Малом театре, написанных, как я упоминал выше, князем А. И. Урусовым. В «Отечественных записках» 1872 года была помещена статья г-на М. Щепкина – о Народном театре. В «Беседе» (редакция С. А. Юрьева) были очень интересные статьи A. Н. Веселовского и Родиславского. В «Заре» Кашпирева было напечатано несколько статей об Александринском театре, написанных Антроповым. В «Деле» (редакции Г. Е. Благосветлова) о театре писал иногда покойный Н. И. Шульгин; две статьи – одна о московском Малом театре в 1874 году, а другая об Александринском театре в 1876 г., были написаны мною. Во избежание излишних объяснений с актерами и авторами, никто, конечно, из названных лиц не подписывал своих статей; один князь Урусов выставлял свое имя и отчество – Александр Иванов.

Точно так же тридцать лет тому назад был совершенно иной состав и театрально-литературного комитета, существовавшего в то время лишь в единственном числе, без теперешних разветвлений на «отделения» в Петербурге и Москве. Членами в нем были или высокообразованные лица, как П. И. Юркевич, или же такие артисты, как покойный П. И. Зубров; главное, в нем не было лиц, прикосновенных к делу, то есть драматических писателей, которые при оценке достоинств пьесы или измеряют ее на свой аршин, или же, что еще хуже, разносят ее в пух и прах в видах конкуренции. В комитете были литераторы A. Н. Майков и А. П. Милюков, и был лишь один драматург – талантливый И. А. Манн, но он, попав в члены, перестал писать для театра. Не то мы видим в комитетах позднейшей формации; о их деятельности ходят легенды и устные, и печатные… Они не одобрили за последнее время несколько пьес, имевших потом большой и вполне заслуженный успех, как, например, «Три сестры» Чехова, «Первая муха» Величко и другие; они не одобряют пьес г-д Щеглова, Плещеева (A. А.), недавно забраковали пьесу В. А. Крылова, не одобрили, кажется, и «Сынов Израиля»… Но зато, например, комитет одобряет единогласно пьесу некоего Е. Карпова, в которой сельский кулак и целовальник совершает формальное покушение на изнасилование «мирской вдовы»!.. Эта непристойная пьеса была потом поставлена на сцене Александринского театра, и ставил ее тот же Карпов, служивший в то время режиссером… И глядели эту пьесу попадавшие в театр порядочные женщины, взрослые девушки и девочки-подростки!.. Или же комитет устраивает авторам такие сюрпризы: делает одобрения условные, заставляя автора переделывать пьесу по его, комитета, указкам, а потом все-таки бракует ее…

Представляемые пьесы читаются в этих комитетах не авторами и даже не артистами, а господами членами; а эти господа члены, например, в одном из «отделений» имели трое (господа Григорович, Потехин и Вейнберг) свыше 220 лет… Один из них несколько лет тому назад скончался, двое продолжают, кажется, состоять членами и поныне, получая до 1000 рублей в год – в виде пожизненной синекуры, надо полагать. Сам автор не имеет права читать в комитете свою пьесу, хотя от чтения, как известно, зависит вся ее судьба. Вспомним, например, прекрасную пьесу Дюма-сына «La dame aux camélias», забракованную вначале директорами Comédie Française и одобренную лишь после чтения самого автора, а у нас при чтении пьесы, например, 75-летним старцем, беззубым и безголосым, какое впечатление могут получить остальные члены, если только они не заснут?.. Или, например, какое впечатление могут испытать слушатели, когда один из членов, довольно плодовитый драматург – он же антрепренер и режиссер частного театра, конкурирующего с императорским, – прочитывая пьесу не нравящегося ему конкурента, позволяет себе во время прочтения фыркать, пожимать плечами и иронически и усиленно оттенять те места и монологи в пьесе, которые ему кажутся слабыми?.. Именно вот такими проделками и объяснял покойный Маркевич неодобрение для постановки на императорских театрах его талантливой и чрезвычайно сценичной пьесы «Чад жизни». Чем, как не плохим чтением или же недостойными приемами во время самого прочтения, можно объяснить себе то обстоятельство, что некоторые вышеназванные пьесы «не прошли» в комитете, – и только некоторые из них, и то лишь после горячей защиты их авторов и шума, поднятого в печати, попали на сцену императорских театров?.. И чего, собственно, опасаются и боятся? И ради чего шесть лет назад, когда этот вопрос был поднят мною в печати, против прочтения пьес их авторами так восстал один из членов петербургского отделения, очень ревностный тоже поставщик пьес, ставший потом управляющим одной из трупп? Ведь автор может лишь прочесть свою пьесу и сейчас же удалиться, нисколько, следовательно, не влияя на суждения членов и их решение, не мешая им ни дремать сладостно, ни кушать чай во время его чтения… Он, конечно, мог бы помешать им в одном: делать замечания во время самого чтения; но ведь эти замечания и примечания они могут делать карандашом на лежащих перед ними листах бумаги, как это принято во всех коллегиальных учреждениях, советах и присутственных местах, где обсуждение прочитанного и представление «замечаний» делается после доклада, а не до него. Ведь следует принять во внимание и памятовать в данном случае то обстоятельство, что автор – единственный чтец, который может взять верный и безошибочный тон и, не будучи в силах скрыть или скрасить недостатки своей пьесы, может, в то же время, оттенить и все ее достоинства, равно как и самые характеры действующих лиц; а разве может сделать это член комитета, не имеющий никакого представления о пьесе, которую он должен прочесть, знакомый лишь с ее заглавием?!.. Вот другое дело, если автор отсутствует далеко или же сам почему-либо не пожелает читать; но и тогда, полагаю, следовало бы приглашать для прочтения артиста драматической труппы; самый неважный актер, раз он состоит в императорской труппе, прочтет пьесу гораздо лучше, чем, например, чиновник из департамента торговли или же ловкий антрепренер конкурирующего театра, не говоря уже о древних членах-старцах, от которых грешно было бы и требовать ясного и громкого прочтения пьесы.

Театрально-литературный комитет с его отделениями стал в настоящее время не только анахронизмом в жизни казенных театров, но ему не присущ даже тот авторитет и престиж, который, по-видимому, должен подобать. Он, например, разносит пьесу «Вторая молодость», бракует «Трех сестер», «Первую муху» и другие, а эти пьесы ставятся на частных театрах и идут с полным успехом. Или, наоборот: комитеты одобряют пьесу, а она или торжественно проваливается в первое же представление, или же – что случается чаще всего – совсем не ставится на казенных столичных театрах, а преспокойно хранится в архиве театральной библиотеки. А то бывает и так: сначала забракуют пьесу, сделав ей в журнале комитета сугубый разнос; а потом, спустя два-три месяца, одобрят и расхвалят.

В моих руках имеется в настоящее время очень интересная книга В. П. Погожева – «О порядке рассмотрения драматических произведений, представляемых для внесения в русский репертуар императорских театров». К сожалению, книга эта не распространена в публике; а потому я позволю себе здесь привести из нее некоторые выписки, картинно рисующие тот невозможный порядок, который существовал в театрально-литературном комитете и его отделениях в самое недавнее время (книга издана в 1899), а, может быть, существует и теперь.

«Вероятно – говорит г-н Погожев, – немного найдется в России учреждений, поставленных столь неопределенно и в то же время столь самостоятельно, как театрально-литературный комитет. Связь его с дирекцией театров, для непосредственных потребностей которой он учрежден, исчерпывается обозначением на заголовке положения: “Театрально-литературный комитет при дирекции императорских театров”. Отношения директора театров к комитету не идут далее инвеституры личного состава его и назначения отделения для рассмотрения той или другой пьесы. С своей стороны комитет, составленный исключительно из литераторов (или профессоров), людей свободной профессии по преимуществу, склонен проявлять отрицательное отношение к служебному регулированию порядка, видя в нем косвенный контроль со стороны театральной администрации». И вот, в практике петербургского отделения такое ложное положение породило результаты очень печальные – даже на самых первых порах деятельности комитета, устроенного и реформированного в конце 1891 года. Так, например, директор театров «вынужден был обратить внимание председателя» Д. В. Григоровича на то, что при рассмотрении пьес не соблюдается очередь: семь пьес остались совсем не рассмотренными, между тем, как пьесы, позднее представленные, были заслушаны комитетом. Или, например, в том же санкт-петербургском отделении была рассмотрена пьеса в одном акте «Без исхода» г-жи Летковой, о рассмотрении которой заявления в дирекцию от автора вовсе не поступало… В силу этого члены комитета были лишены вознаграждения за рассмотрение этой пьесы, то есть пяти рублей на каждого члена (за один акт). Но это «удержание поактного вознаграждения членов – мера, недостойная коллегии «известных словесников», – замечает автор книги (стр. 159)… Но происходили еще более серьезные закононарушения, касавшиеся уже существа дела. Одна, например, пьеса («Не пойман – не вор»), по рассмотрении ее петербургским же отделением комитета, была забракована при следующей мотивировке: «Пьеса эта похожа на один из тысячи подобных водевилей без пения, где действующие лица разговаривают с публикой, рассказывают им (?) свое прошедшее, откровенно разоблачают свои тайные помыслы и душевные движения, где вся художественная задача в том, чтобы устроить на сцене наивозможно большую суетню, суматоху и qui pro quo и во что бы то ни стало насмешить зрителей. В настоящей пьесе действуют только он, она и лакей… Он… в длиннейшем монологе с претензией на игривость водевильной формы рассказывает публике о своих любовных похождениях и скабрезных мечтах… произносит речи и ругательства, не совсем приличные цивилизованному человеку, и убегает. На место его тотчас же является она, жена, которая тоже в длинном монологе рассказывает… С нею тоже происходит припадок бешенства, в котором она зовет горничную: “Параша! Парашка, черт!”. Думается, что если бы нашлась наивная публика, которой было бы весело и забавно смотреть предыдущие сцены, то и она соскучилась бы от последней». Разделав, так сказать, под орех пьесу и отправив зарегистрированный протокол в канцелярию дирекции, комитет вдруг узнает, после уже отсылки и пьесы и протокола, что автором пьесы состоит «весьма влиятельное в прессе» лицо (издатель «Нового времени»). Тогда комитет вытребовал свой протокол обратно и затем возвратил его в дирекцию «в прежней редакции (вышеприведенной), но с одобрительным для постановки на сцене заключением!»[176]…

«Самая зрелость обсуждения и основательность решений комитета подвергается сильному сомнению: часто замечается нежелательная голословность и поспешность решений. Так, например, в протоколе заседания II-го отделения театрально-литературного комитета 5 февраля 1883 года, между прочим, по поводу определения оригинальности пьес В. А. Крылова сказано: «Что же касается до пьес “Чудовище” и “В погоне за прекрасной Еленой”, то большинство членов комитета подвергает оригинальность их некоторому (?) сомнению, хотя за недостатком времени не может указать теперь же, из каких именно иностранных пьес они заимствованы». Далее, комитет признал пьесу того же автора «По духовному завещанию» за оригинальную, между тем, как сюжет этой пьесы заимствован из немецкой пьесы «Die Raben»[177] и из французской «Le testament de C sar Girodot»[178]; а между тем, оригинальную пьесу «Шалость» причисляет к переделкам.

«Злые недуги», комедия в пяти действиях К. Демкина, по признанию комитета, отличается некоторою растянутостью, малой сценичностью и повторением бывших уже на сцене мотивов, но ввиду ее литературных достоинств одобрена к представлению (протокол заседания 12 ноября 1883). «Императрица Виза́нтия», драма в 5-ти действиях В. Буренина одобрена «к представлению на сцене императорских театров не как серьезно литературно-обработаная историческая драма, но как весьма эффектное сценическое представление» (протокол заседания 21 января 1889). «Сверх комплекта», комедия в 4-х действиях, переделка с польского А. Крюковского, в заседании петербургского отделения комитета 29 октября 1894 года не одобрена, – с отзывом, что «пьеса эта, – переделанная с немецкого (?) на русские нравы и до того не подходит к русской жизни, что на русской сцене она представлялась бы совершенной аномалией. Несмотря на некоторые литературные достоинства в подлиннике, пьеса эта сама по себе скучна и нисколько не оригинальна – и потому в репертуаре русского театра была бы лишним балластом». Но через год та же пьеса ввиду «ее успеха на провинциальной сцене при исполнении г-на Давыдова» была одобрена тем же отделением комитета (протокол 9 сентября 1895). «Чад жизни», драма в пяти действиях В. Маркевича, при рассмотрении ее в I-м петербургском отделении комитета, признана была единогласно «неудобной к представлению на императорской сцене». Но это нисколько не помешало тому же отделению комитета, опять-таки единогласно, одобрить ту же самую пьесу, представленную в комитет с незначительными изменениями под названием «Ольга Ранцева». Еще курьезнее вышло дело с драмой г-жи С. Смирновой «Девятый вал», рассмотренной по случайной ошибке регистратуры в обоих отделениях комитета в Петербурге и в Москве. Забракованная 25 ноября 1898 года в московском отделении, пьеса одобрена 24 декабря 1899 года в петербургском…

Такой же случай был с драмой в 4-х действиях В. Александрова «Волчиха», которая была забракована 6 апреля 1894 года в петербургском отделении комитета и одобрена 31-го мая 1895 года в московском. Удивительная также история вышла с пьесой П. Невежина «Вторая молодость», которая имела от комитета следующий одобрительный отзыв: «Пьеса эта в литературном отношении не имеет особенных достоинств: характеры действующих лиц слабо и неопределенно очерчены, психические движения их недостаточно мотивированы, язык искусственный, местами вульгарный, местами преувеличенно патетический, переполненный риторическими фразами. В общем, пьеса отличается надуманностью (?) и мелодраматичностью» (протокол І-го отделения 26 сентября 1887). Между тем, этой самой пьесе «Вторая молодость» постановлением избранных от Общества драматических писателей литераторов-судей присуждена Грибоедовская премия…

«Эта неустойчивая академичность комитетских решений усугубляется еще и безапелляционностью их. Устав 1882 года давал возможность автору и даже дирекции передавать иногда забракованную пьесу на пересмотр в общем собрании (обоих петербургских отделений), если неодобрение состоялось не единогласно; по положению же 1891 года решения комитета окончательны, и забракованной пьесе навсегда закрыт доступ ко вторичному рассмотрению, а, следовательно, и к внесению в репертуар императорской сцены. Хорошо еще, что сами комитеты признают иногда возможным отрекаться от собственных решений. Кроме, например, случая с пьесой Маркевича «Ольга Ранцева», «Сверх комплекта», «Чад жизни» и других, вышел казус еще и с следующей пьесой. 13 ноября 1893 года петербургское отделение комитета забраковало драму в 4-х действиях Вл. Ирисова «Тайна няни» по следующим мотивам: «Отдавая, – говорится в протоколе, – должную справедливость изобретательности автора в сочинении такой исключительной фабулы и в придумывании многих мелодраматических эффектов, а равно и в его благодушном, оптимистическом воззрении на жизнь и на людей, – нужно с сожалением (?!) отметить его крайнюю неопытность в литературном и сценическом отношении: живых лиц и характеров в пьесе нет, язык книжный, психологические движения не выяснены и кажутся фальшивыми; ни красок, ни теней (?) в картинах не видно, все в одном тоне и бледно, все придумано и сочинено, как бы вне действительной жизни вообще и русской в особенности. Самая фактура пьесы отличается необдуманностью, нестройностью, несообразностями и обличает крайнее незнание автором сценических условий». Однако автором «Тайны няни» оказался О. К. Нотович, который и представил пьесу вторично под названием «Дочь». Петербургское отделение комитета узнало в пьесе «Тайну няни», но, вопреки положению 1891 года, рассмотрело ее вторично и нашло, что автор исправил ее согласно указаниям комитета, хотя пьеса осталась без изменений, исключая конец, в котором героиня вместо того, чтобы выйти замуж, отравляется… Комитет одобрил «Дочь» 18 марта 1895 года.

«Из вышеприведенного – говорит г-н Погожев, – приходится заключить, что театрально-литературный комитет является чем-то вроде академической испытательной комиссии для авторов, выдающей им рекомендательные аттестаты и даже допускающей переэкзаменовки… По положению 1891 года обсуждению театрально-литературного комитета подлежат два вопроса: определение литературного достоинства и определение сценического достоинства пьесы. По прежним «положениям о театрах» – 1858–1882 гг. – к рассмотрению пьес привлекался наряду с литературным элементом элемент административный и артистический; ныне же решение вопроса о приеме пьес на императорскую сцену доверено исключительно литераторам. В комиссии, составлявшей новое положение, возбуждался вопрос: “Кого следует понимать под именем литератора?” – и разъяснен был в том смысле, что “литератором именуется всякий, печатавший свои произведения”. В силу, надо полагать, этого разъяснения состав театрально-литературного комитета с 1891 по 1899 год был следующий: в петербургском отделении – Д. В. Григорович, П. И. Вейнберг, A. А. Потехин и П. П. Гнедич (с 1895 – И. А. Шляпкин); в московском отделении – A. Н. Веселовский, H. С. Тихонравов, Н. И. Стороженко (с 1893 И. И. Иванов) и Вл. Немирович-Данченко».

Эти господа литераторы, заметим от себя, обсуждают лишь «литературное достоинство» пьесы, но сценична ли она, и есть ли для нее костюмы и декорации, – это, конечно, иной вопрос; а потому и происходят постоянные недоразумения: комитет, положим, пьесу одобрит, а актеры или режиссер находят ее не сценичной, управляющий – что нет костюмов и декораций… и пьеса сдается в театральную библиотеку. Мы уже не говорим о том, какие «литераторы» попадают в состав комитета. Недавно, например, в числе членов петербурского отделения состоял какой-то титулярный советник Дм. Философов, назначенный бывшим директором князем Волконским, никаких в своей жизни «произведений», кроме собственных визитных карточек не печатавший[179]…

Искренно сожалеем, что размеры нашей статьи заставляют ограничиться лишь теми выписками из интересной книги В. П. Погожева, кои приведены выше. В самую же книгу, как нам положительно известно, не включено и половины курьезов, коими изобилует «деятельность» театрально-литературного комитета за последнее время.

Чтобы иллюстрировать эти слова еще более поздними фактами, я позволю себе подробно рассказать здесь в интересах театрального дела, а главное, в видах поучения молодых драматургов, одну маленькую историю, случившуюся с одним писателем. Сочинил он трехактную комедию и представил ее при надлежащем «прошении», с надлежащим количеством гербовых марок в управление казенной дирекции; спустя несколько месяцев получает уведомление, что пьеса его «к постановке на сценах императорских театров одобрена». Началось для автора буквально «хождение» по делу пьесы – и в дирекцию, и к режиссеру, и к «начальнику репертуара», и к артистам-бенефициантам… Однако ничего из этого не вышло, и автор, утомившись, решил прекратить «хождение». Проходит несколько лет… Пьесу под другим уже заглавием печатает один журнал. «Дай-ка, попробую я еще счастья», – думает автор и представляет пьесу в двух печатных экземплярах в ту же дирекцию, откуда она и поступает в театрально-литературный комитет, но попадает уже в другое отделение. Получается неожиданный сюрприз: его комедия «к постановке на сценах императорских театров не одобрена»… Интересен и самый главный мотив неодобрения. Комитет, между прочим, нашел, что пьеса похожа на комедию г-на Щеглова «Мышеловка»; а между тем, эта последняя пьеса была написана г-ном Щегловым несколько лет спустя после пьесы инкриминируемого автора, одобренной к представлению на императорских театрах, но, как я упоминал, не попавшей на сцену.

Вторая история еще курьезнее первой. Пишет тот же автор «драматические сцены», но, не желая встречаться с оскорбительностью отказа и с канцелярскою волокитою, обращается по совету «друзей», прежде всего, к режиссеру, о котором говорили, что «он может все», что он человек ловкий и настолько развязный, что начальство его даже побаивается… Режиссер обещает прочесть пьесу и назначает срок; не исполняет обещания, водит автора более двух месяцев, ставит свои пьесы и, наконец, объявляет автору, что пьеса ему, режиссеру, не понравилась, и что он никогда не допустит ее на казенный театр.

– A если ее одобрит театрально-литературный комитет? – спрашивает автор.

– Это для меня ровно ничего не значит, – отвечает режиссер.

– A если при этом прикажет сам директор поставить эту пьесу?

– Он может приказать, а я могу не исполнить, – был ответ…

Тогда автор обращается с своею пьесой в редакцию одного из лучших и распространенных журналов. Пьесу принимают и печатают, санкционируя, таким образом, ее литературные достоинства. Но автор, наученный уже горьким опытом, не рискует пока представлять ее в комитет, а идет с журнальным оттиском в руках прямо к «главному лицу» в театре и покорнейше просит прочесть его пьесу. Обещание дано. Проходит весна, лето, осень… идет автор справиться; ему отвечают: «Не успел еще прочесть»…, и обещают это сделать «непременно вскорости». Проходит зима; наступает весна… Идет злополучный автор вновь на площадь Александринского театра и узнает печальную новость, что «главное лицо» – уже не главное. Тогда обращается автор к новому должностному лицу – «управляющему» – и просит его все о том же – прочесть пьесу: «Труд-де небольшой: всего каких-нибудь полчаса, не более»… Управляющий отвечает: «Мы, то есть я и “главная власть”, решили не читать пьес, не одобренных еще театрально-литературным комитетом. Представьте себе: я прочту вашу пьесу, истрачу эти полчаса, а ее вдруг не одобрят для постановки на наших театрах?!» Делать нечего, автор видит, что тут существует девиз Англии: «время – деньги», и представляет свою пьесу в дирекцию при надлежащем прошении в двух экземплярах, с гербовыми марками и пр. Проходит месяц, два, три, полгода и более, и получается, наконец, ответ, извещающий, что «пьеса к постановке на сценах императорских театров одобрена». Идет торжествующий автор к управляющему, вручает ему уже «одобренную» пьесу и получает обычное канцелярское обещание: «Прочесть на днях и уведомить о результатах». Проходит месяц – ответа нет. Идет автор к главной власти: обещают прочесть и поговорить с управляющим… По прошествии месяца, получается от управляющего следующее письмо: «Пьеса ваша была мною прочитана. Я думаю, что главнейшим тормозом ее постановки будет монтировочная сторона дела. У нас ничего даже подходящего отчасти к месту и эпохе не имеется, и все придется делать заново. Следовательно, после того, как N. N. ознакомится с пьесой, надо будет получить смету из монтировочного отделения стоимости постановки. Сомневаюсь, чтобы ранее Пасхи окончательно мог разрешиться этот вопрос, так как теперь идет вопрос об основном репертуаре». Прочитав это туманное и замысловатое письмо, автор был вправе подумать: какой бедный театр! – и в то же время какой богатый: у него нет двух французских военных мундиров, одного костюма фермера и нескольких костюмов испанских крестьян и крестьянок… И в то же время как много там, должно быть, лишних денег, если существует отдельная канцелярия с ее «монтировочным отделением» и целою кучею чиновников этого отделения!.. Автор решил все-таки показать письмо одному «сведущему человеку». Тот расхохотался:

– Помилуйте, – говорит, – их гардеробные переполнены таковыми именно костюмами, и у них еще недавно шли пьесы с этими костюмами; да и в балетном гардеробе есть масса испанских костюмов…

Однако в виду того обстоятельства, что N. N. – то есть главное лицо, – судя по письму, должен «ознакомиться с пьесой», автор идет к нему, преподносит печатный экземпляр пьесы и получает ответ:

– Я очень занят: читать все представляемые мне пьесы не имею времени. Я дам ответ через своего управляющего, – и при этом что-то записывает на отрывном листке «для памяти»…

Спустя некоторое время, не получая никакого ответа, автор обращается к управляющему – и получает от него совет: поговорить с бенефициантами. Говорит – и находит одного актера, для которого вполне подходит главная роль; тот соглашается «взять пьесу». Автор спешит сообщить эту радостную весть управляющему… Проходит более месяца… Актер начинает делать, как выражаются охотники, заячьи переметы; пишет (в первом письме):

«Вопрос о постановке или выборе пьесы на будущий сезон (в бенефис) не скоро подымется… а когда наступит эта очередь (?), то, конечно, я не упущу случая поддержать истину, потому что искренно убежден, что ваша пьеса достойна постановки и по благородству идеи, и по содержанию». Во втором письме: «По делу пьесы ничего не знаю, да, я думаю, и сам управляющий ничего не знает.

И, сколько мог я заметить, меня избегают… До свидания, тороплюсь на репетицию». Автор, теряя наконец терпение, просит управляющего еще раз «внести пьесу в репертуар будущего сезона». Получается следующий ответ (уже весною, перед закрытием сезона): «Репертуарный вопрос окончательно еще не выяснен. Но, судя по тому, что главнейшее внимание дирекции теперь сосредоточено на основном репертуаре, я не думаю, чтобы в течение ближайшего будущего монтировочное отделение разрешило столь крупный расход (?), как постановку пьесы из испанской жизни. По наведенным мною справкам, у нас ничего (?) не оказалось подходящего, и все придется делать заново. Даже Кальдерона, вероятно, придется отложить на некоторое время. Если кто-нибудь заявит пьесу в свой бенефис, ее провести будет легче. Во всяком случае, как только определится результат заседаний о репертуаре, – я извещу вас. Вернее, разрешение (?) придется отложить до августа»… Получив такое лаконическое письмо, в котором каждая строка противоречила истине, автор постиг, наконец, горькую правду высказанного недавно одним московским журналом афоризма, что у нас, чтобы написать недурную пьесу нужен талант, а чтобы провести ее на казенную сцену – нужна гениальность. A так как он не был «гением», то решил прекратить дальнейшее «хождение по делу». Лишь на днях, год спустя, именно 28 февраля 1903 года, автор решил еще раз обеспокоить г-на директора театров вопросом о судьбе его пьесы.

– A каким комитетом она одобрена – московским или петербургским? – спросил директор.

– Московским, – отвечал автор.

– Так вам следует и обращаться туда, в Москву. Там имеется отдельный управляющий конторою театров – к нему следует. Он пошлет вашу пьесу во вновь учрежденный репертуарный совет, – и тот уже решит: ставить вашу пьесу или нет.

– К сожалению, я ведь живу здесь, в Петербурге, а не в Москве… Здесь вот хлопочу уже более двух лет, – заметил автор.

– Постарайтесь увидать как-нибудь управляющего конторой, когда он приезжает сюда, в Петербург, – закончил г-н директор свои благие советы автору пьесы, и на этом «прием» был окончен…

Теперь, следовательно, можно поздравить драматических писателей с новой «инстанцией», поставленной им на пути: к драматической цензуре, театрально-литературному комитету, управляющему труппой и актеру-бенефицианту, присоединился еще и «репертуарный совет». Он, оказывается, образован тоже в двух отделениях – и при петербургских императорских театрах, и при московских, – состоит из режиссеров, артистов и «заведующих ремонтировочною частью». По-видимому, это что-то хорошее: по крайней мере, будет положен хотя какой-нибудь предел вкусам бенефициантов; а то ведь эти господа дошли до того, что недавно на сцене императорского Александринского театра едва не была поставлена пошлая и непристойная пьеса босяческой литературы[180] «На дне»[181]… Актеру, конечно, желалось сорвать крупный сбор, а до искусства и приличий ему не было дела: он памятовал, должно быть, известное изречение Гете, что для одних искусство есть высокая, прекрасная богиня, а для других просто дойная корова – давала бы масло.

* * *

Выше я рассказал правдивую и самую точную историю мытарств пьесы – литературной, напечатанной в одном из лучших и распространенных журналов, одобренной к постановке на сценах императорских театров и аппробованной актером для своего бенефиса, то есть пьесы, вполне удовлетворяющей всем строгим требованиям закона и дирекции и, в конце концов, преспокойно лежащей в архиве театральной библиотеки, состоящей при дирекции казенных театров. История эта могла бы быть смешным анекдотом, если бы не была грустным фактом. Вывод же из всего этого такой: если уже двухлетнее личное «хождение» с такой пьесой не привело автора ни к чему доброму, то может ли добиться чего-либо такой автор, который совсем не может иметь никакого хождения по делу, не могущий даже приехать в столицу, но написавший действительно хорошую пьесу, в которую он уверовал, которой отдал несколько лет своей жизни и направил затем «в Петербург, в дирекцию театров»?.. Вот для таких авторов и рассказана вся эта история. A затем, смею думать, историю эту следовало бы, выражаясь канцелярским слогом, иметь в виду и той комиссии по общему пересмотру законов о театре и о зрелищах, которая недавно учреждена. Ведь такая аномалия в порядках лучших столичных театров существовать долее едва ли должна: это одинаково невыгодно как для авторов, так и для дирекции. И для прекращения такого прискорбного, чисто анекдотического порядка вещей легко может послужить упомянутая комиссия, которой и предстоит прежде составления положений об изменении и дополнении действующих по театральному делу постановлений собрать воедино все обширные материалы по этому предмету, привести их в порядок и в систему, – и тогда только приняться за их разработку и квалификацию, откидывая все архаизмы, установленные во времена бывшей монополии казенных театров в наших столицах, и оставляя для будущего «положения о театрах» лишь то, что соответствует действительной жизни, потребностям русского народа и его неотразимому влечению к зрелищам, могущим, как это доказано теперь воочию, отвлечь его хотя отчасти от пьянства, служащего началом всех других его пороков: лени, жестокосердия, воровства, буйства и пр.

Но только будет большой ошибкою, если учреждаемая комиссия ограничится, главным образом, регламентацией столичных зрелищ, между тем, как более чем стомиллионное население остальной России нуждается в зрелищах и в упорядочении их еще больше, чем столичный люд, имеющий уже множество таковых развлечений в самых разнообразных видах, начиная с смотров и парадов и кончая садами, Народным домом[182], масляничными и пасхальными балаганами и даровыми или же очень дешевыми представлениями, устраиваемыми специально для народа же. В провинции же, в особенности в богатых торговых и фабричных селах, имеющих часто до пяти и более тысяч жителей, единственным развлечением служит «винная лавка», да и в той теперь сидеть и прохлаждаться не дозволено. Спрашивается: куда девать свой досуг и часы отдыха этим ста миллионам непокладных тружеников земли русской?.. Почему это все антрепренеры направляют свою деятельность исключительно в города, и затем более половины разоряются и бросают свои несчастные труппы на произвол судьбы?..

Более 40 лет я прожил в провинции и на многое насмотрелся по этой части. Меня всегда поражало то приниженное и бесправное положение, в каком находятся провинциальные труппы: каждый полицмейстер, каждый исправник распоряжается репертуаром, требует «процензурованные» пьесы, является за кулисы, третирует несчастных артистов en canaille[183], покушаясь иногда на оскорбительное покровительство артисткам… И это – в городах! Что же проделает с маленькою труппою в селе становой пристав или малограмотный полицейский урядник?! Вот поэтому-то и желательно, чтобы в число членов комиссии попадали не одни люди канцелярий и департаментов и отставные «заведовавшие ремонтировочною частью» казенных театров, но и люди, любящие театр, как святыню, как благо, для которых искусство представляется высокою, прекрасною богиней, а не дойною коровой…

И так странно, что в этой «комиссии» не встречается представителя от общества драматических писателей, нет даже ни одного писателя-драматурга, если не считать товарища председателя совета русского театрального общества г-на Плющика, написавшего или переведшего несколько никому не ведомых водевилей.

Театру, очевидно, довлеет стать делом государственной важности, которому суждено в более или менее недалеком будущем сыграть величайшую просветительную роль – главное, для народа, – в смысле ознакомления с драматическими произведениями, в коих изображены прекрасные и благородные порывы души человеческой, в смысле уничтожения в нем дикого, сугубого суеверия и смягчения его грубых и жестоких нравов. И только тогда, когда частные театры в провинции станут вне всяких случайностей и произвола, когда они будут находиться под защитою разумной регламентации, и их судьба будет неразрывно связана любовными узами с самим народом, а их процветанию станут чужды робкие опасения за свое существование, – только тогда они явятся истинными светочами в истории просвещения темного русского народа. Ведь по качеству и количеству зрелищ принято судить о степени интеллектуального развития страны в данный момент; и само правительство, по-видимому, признало это, всячески способствуя устроению общедоступных народных театров. Учрежденной комиссии предстоит, следовательно, лишь продолжить этот благой почин, облегчив возможность создания таковых же зрелищ и в провинции.

На этом я и закончу свой первый очерк русских театров давнего времени в некоторой связи с их настоящим. Смею надеяться, что читатели не посетуют на меня за это невольное – по ходу рассказа – соединение прошлого с настоящим.

Памятная ночь под Рождество

(из воспоминаний)

Это было очень давно – в 50-х годах, во время моего отрочества, когда мне было 15 лет, и я учился в тамбовской губернской гимназии.

Случилось так, что нас, гимназистов, «распустили» всего лишь за три дня до праздника, – и мне предстояло ехать за сто с лишком верст в имение [ныне] покойного отца, в село Карай-Пущино Кирсановского уезда, где проживали тогда мои родные – отец, мачеха и сестры. За мною в Тамбов прислали – на паре лошадей в санях с верхом – конюха Платона, которого я особенно любил, и который заменял иногда кучера. Таким образом, ехать мне приходилось на долгих, то есть, на одних и тех же лошадях без смены, останавливаясь в пути для кормежки лошадей и для ночлега, а так как зимние дни в это время бывают, как известно, очень короткие, то предстоявший мне путь должен был занять около двух суток. Рождество в том году приходилось в понедельник; а так как нас отпустили лишь в пятницу, после классов, в 2 1/2 часа, то пока я пришел на квартиру, пообедал и пока запрягли лошадей, было почти уже темно; тем не менее, мы все-таки успели отъехать от Тамбова 30 верст и приехали на ночлег в село Рассказово, на постоялый двор, где всегда останавливались.

На другой день мы выехали чуть только стало рассветать. Нам надо было свернуть из Рассказова, то есть с большого сибирского тракта вправо, на проселочную дорогу, ведущую на село Курдюки. Дорога эта была так мало накатана, и снег на ней был такой рыхлый, что лошади то и дело проваливались в него по колена… Проехали мы верст 14, не более, а уж лошади, видимо, устали, стали засекаться[184] и потеть. Приходилось ввиду этого ехать шагом, и мы прибыли в Курдюки во втором лишь часу, проехав всего 32 версты. В Курдюках жила наша дальняя родственница, «старосветская помещица» Е. И. С-ова, у которой мы и остановились покормить наших измученных лошадей и дать им отдохнуть. Но пока выкормились наши лошади, а хлебосольная хозяйка угощала меня постным обедом, состоявшим из таких затейливых и мудреных блюд, которым теперь я не помню и названий, – на дворе стало «примеркать», и бабушка, как я величал добродушную старушку Елисавету Ивановну, ни за что не хотела отпустить меня «на ночь глядя», приводя всевозможные для этого резоны: и предстоящую плохую дорогу, и наступающую ночь, и усталость лошадей… В переднюю господского дома был приглашен на совет и мой кучер Платон, который тоже, по-видимому, соблазнялся перспективной приятного спанья в гостях, в теплой людской, в обществе многочисленной дворни, с которой он был давным-давно знаком.

– Что ж, в самом деле, нам в ночь-то выезжать! – говорил Платон. – Осталось-то нам всего каких-нибудь верст сорок… Авось, Господь даст, доедем завтра к обеду. A впрочем, как прикажете, – дипломатически заключил покорный и немножко лукавый крепостной слуга. – Ежели угодно, то могим и сейчас выехать; лошадки хоша и устамши, а повезут помаленьку…

Это «устамши» и «помаленьку» и завтрашнее «авось» подействовали на меня самым убедительным образом; а тут еще насела и «бабушка»:

– Вот видишь, милый! Ну, куда ты ночью поедешь? Да я просто не пущу тебя – велю запереть твоих лошадей в конюшне… Оставайся, голубчик!

И я смалодушествовал – остался.

Уложенный на ночь в пухлую гору, называемую пуховою периной, я проспал сном беззаботной молодости до восьми с лишком часов. Затем начался чай, к которому напекли целое блюдо каких-то постных, но очень вкусных с медом оладьев, потом подавали какую-то селянку, потом еще что-то, – и я должен был все это пробовать и есть в качестве «дорожного человека, которому это разрешается»[185]… «Бабушка» же ничего в рот не брала, решившись по принятому в тот день обычаю «дожидать звезды»… И выехал я из села Курдюков от гостеприимной родственницы часов в десять с лишком… Едва только я уселся в сани, и мы выехали за село, как Платон, обернувшись ко мне лицом и тряхнув как бы с укоризною головой, проговорил:

– A ведь мы маленько прошиблись…

– Что такое? – тревожно спросил я.

– A вы разве не видите: заметать начало…

Я оглянулся вокруг: «степь раздольная» раскинулась бесконечной снеговою пустыней, – ни деревушки какой-нибудь не видать, ни даже одинокого деревца; безбрежное белое море – и только… Но в этом море творилось уже что-то неладное: как в действительном море перед бурею на волнах появляются внезапно так называемые «зайчики» – белая массовая пена – так и здесь, пока еще только по самому низу, по снегу что-то как будто курилось, дымилось… Мельчайший, как водяная пыль снежок поднимался снизу и тотчас же разлетался по снегу, пока еще не поднимаясь вверх.

– Ох, метелица будет! – вздохнув, произнес Платон и ударил по лошадям: – Ну, вы, нечесаные!.. Пошевеливайтесь!..

Дорога оказалась еще тяжелее, чем была накануне: она уже покрывалась понемногу свежим снежком, навеваемым метелью… Вначале наши лошади, выкормленные и отдохнувшие, бежали бодрою рысью, но это продолжалось не более какого-нибудь часа; затем когда сани пошли по дороге, все более и более заносимой свежим снегом, лошади двигались шагом и стали видимо уставать… A между тем метель началась уже настоящая: не только снизу, но уже и сверху неслись целые облака мельчайшей снежной пыли, завыл и загудел ветер; повозка, лошади и кучер быстро были покрыты белым снеговым саваном. A я сидел в повозке совершенно беззаботный и ничего не боящийся, не понимая опасности и подумывая лишь о том, как приятно буду проводить рождественские праздники под родимым кровом, как буду веселиться на незатейливых «балах» и вечерах окрестных помещиков…

Чтобы снег не попадал внутрь повозки, где я сидел, и чтобы не продувал меня ветер, Платон заботливо опустил кожаный верх кибитки-саней, и я под однообразный скрип железных полозьев по снегу и мелодическое громыхание привязанных к головам лошадей бубенчиков крепко заснул. Сколько времени я спал – не знаю, так как часов у меня не было; но я проснулся от усиленного тормошенья Платона, который едва-едва разбудил меня. Когда я открыл глаза и опомнился, то увидел, что на степи было темно, лошади не двигались с места, а ноги мои, обутые не совсем-то тепло, застыли, задеревенели и ныли…

– Дело плохо: мы сбились с дороги, – упавшим голосом проговорил Платон. – A вы не зазябли ли? – участливо спросил он меня.

Я объяснил ему, что уже едва-едва могу шевелить ногами.

– Ах, Господи! Вот беда-то! – отвечал он и тотчас же предложил мне выйти из саней и идти за ними следом, чтобы хотя немножко размять и согреть замерзающие ноги. Как только я вышел из саней и стал позади них, Платон тронул лошадей, и они пошли крупным шагом, так что я едва-едва поспевал за ними. Через какую-нибудь четверть часа я почувствовал, что ноги мои, действительно, как будто оживают и чуть-чуть согреваются; мне показалось также, что и самый мороз становится заметно слабее; но в то же время от быстрой ходьбы по снегу я стал совсем изнемогать и, наконец, так ослабел, что дальше уже идти не мог. Я подбежал к Платону, шедшему с вожжами в руках рядом с санями, и сказал ему об этом. Он остановил лошадей, быстро усадил меня в сани, снял с себя суконный армяк, надетый сверх полушубка, и закутал в него мои ноги. Таким образом мы путались по степи, должно быть, еще часа два… Наконец, лошади выбились окончательно из сил – и стали.

– Нам здесь ночевать придется, – проговорил Платон едва слышным голосом, подойдя к кибитке и подняв ее кожаный верх.

– Ну, что ж, ночуем, – отвечал я, хорошо уже наконец понявший всю безвыходность и опасность нашего положения.

– Вы только смотрите, барчук, не засните! – предостерегающим, строгим тоном проговорил мой спутник. – A как только лошади маленько отдохнут и поедят сенца, мы поедем дальше.

Он живо отпряг лошадей, поставил их головами к повозке, накрыл попонами и положил перед ними веревочный вяхель, бывший сзади повозки, в котором было сено. Затем он снова подошел ко мне:

– Я пойду по сторонам: может быть, Бог даст, найду дорогу… A вы, смотрите же, не засните без меня! – еще раз предостерег он меня.

И Платон вскорости скрылся совсем из глаз в темноте ночи. Я остался один. Я припомнил в это время, что читал ранее какой-то рассказ, в котором замерзающему человеку страшно хотелось спать, но он не поддался этому опасному желанию – и спасся. Поэтому я всячески старался тоже не уснуть, но едва-едва пересиливал свое желание: голова моя кружилась, глаза так и слипались…

Через час или, может быть, немного меньше вернулся Платон.

– Вы не спите? – был первый его вопрос.

Я отвечал, что нет.

– Не нашел я дороги! – с тяжелым вздохом проговорил он.

– Что ж мы теперь будем делать? – с нескрываемым уже страхом спросил я.

– Теперь, барчук… надо Богу молиться… Вот что! – ответил Платон подавленным голосом, в котором слышалось полное отчаяние и не менее полная покорность воле Божией.

И он взял длинные веревки, на которых шла гусевая лошадь[186], и, подняв оглобли кверху, так и привязал их к саням стоймя.

– Зачем ты это? – спросил и.

– A как же иначе-то?.. Ведь завтра чуть только станет рассветать, из сел поедут по степи отыскивать кого вот так-то занесет снегом… Как ни занесет, а оглобли-то все-таки видать будет… Ну, авось, Господь даст, и откопают… Нам ничего не случится: вы не пужайтесь, под снегом-то нам еще теплей будет…

Но я понял, что он это старается только успокоить меня, подбодрить, – и что смерть наша очень близка.

Ноги мои вновь стали деревенеть; вновь стало меня клонить ко сну. Я смутно помню, что Платон сел со мною рядом в кибитку, зацепил на крючки фартук и крепко прижался ко мне, стараясь согреть.

В это время мы вдруг услышали ясно-ясно удар колокола… и еще, и еще… Удары были мерные, гулкие, продолжительные. Платон быстро выпрыгнул из кибитки, снял шапку и начал креститься.

– Слава тебе, Господи! Слава Творцу небесному! Слава тебе, Боже наш! – громко молился он, осеняя себя крестным знамением.

И я тоже, сняв свой гимназический картуз, шептал молитву и крестился… Удары колокола – это был обычный сигнальный звон, производимый во время метели, в особенности в ночное время во всех степных селах нашей Тамбовской губернии.

Платон живо запряг лошадей, которые тоже как будто подбодрились немного и тронулись с места даже легкой рысцой. Мы взяли направление прямо на продолжавшие раздаваться, хотя и реже, удары колокола. Не более как минут через 15–20 лошади уперлись в какой-то плетень – и стали. Оказалось, мы попали на чье-то гумно. Платон соскочил с облучка, побежал на несколько минут в сторону и нашел какой-то узенький переулок, в который мы, минуя высокие сугробы снега, и въехали… Еще несколько минут – и мы подъехали к чьей-то избе, где светился огонь, а на дворе послышался громкий собачий лай.

Это было, как оказалось, село Кипец, отстоявшее от нашего имения всего в четырех верстах, – и с колокольни этого-то села и был тот сигнальный звон церковного колокола, который спас нас.

Хозяин избы, куда мы вошли, узнав, в чем дело, достал где-то водки, я разулся – и мне растерли ноги. Через полчаса я уже спал на полатях избы, где было гораздо теплее, чем внизу на лавках, – и спал мертвым, крепким сном молодости.

Утром я уже был дома, где покойный отец и сестры сильно беспокоились обо мне, догадываясь, что нас в степи захватила метель.

На мое здоровье это происшествие не имело, к счастью, никакого влияния. Я только не люблю с тех пор русское «авось», – и как только слышу это слово, так всегда вспоминаю, что благодаря ему едва не замерз в тамбовской степи.

«Сказка о Митяях» (из записок и воспоминаний)

В 1863 году я жил в Москве и в качестве вольнослушателя посещал тамошний университет. В это время мне довелось познакомиться со многими студентами университета, а через них и с неким В. И. Дементьевым, личностью довольно оригинальной и редкостной. Он был уроженцем Владимирской губернии, воспитывался в тамошней семинарии и затем попал какими-то судьбами к историку Погодину; у него он имел комнату со столом и был чем-то вроде домашнего секретаря и в то же время разбирал и приводил в порядок обширное хранилище рукописей, книг и записок, принадлежавших историку, находившемуся в то время в отставке, так как его кафедру в университете занимал уже С. М. Соловьев. Все многочисленные обязанности, возложенные Погодиным на Дементьева, последний исполнял не покладая рук, безропотно и почти, можно сказать, бескорыстно, так как Погодин, как известно, был на расплату вообще очень туг; но дело в том, что в работе Дементьева бывали иногда совершенно неожиданные антракты и заминки. Этот скромный и добрейшей души труженик был, к несчастью, подвержен запоям, и когда наступало это время, то он от Погодина исчезал, и никакие силы, а равно и никакие ухищрения, придумываемые почтенным историком, не могли удержать Дементьева в доме и на его квартире: он находил особенное удовольствие пить именно в кабаке, улетучивался и возвращался обыкновенно через несколько дней «яко благ, яко наг», как говорится, то есть без верхней одежды, а иногда без сюртука и без сапог: все это спускалось в каком-нибудь отдаленном от Девичьего Поля (где был дом-особняк Погодина) кабаке. В ближайшие же кабаки Дементьев никогда не захаживал, не желая компрометировать хозяина дома, которого хорошо знали в этой местности Москвы.

И вот, как только возвращался Дементьев к своему принципалу, Погодин первым делом читал ему длиннейшую мораль о вреде пьянства, усовещивал его и стыдил, а затем посылал своего дворника на толкучку, откуда и являлись продавцы с подержанным платьем и одевали этого несчастного человека с головы до ног – до первого, конечно, нового запоя.

Никакого жалованья Дементьеву расчетливый Погодин наличными не платил, ставя лишь ему в счет это ежемесячное обмундирование и выдавая иногда в виде особой милости по нескольку рублей на табак, белье и другие карманные расходы.

Однажды осенью 1863 года у Погодина случилась какая-то большая и спешная работа, а у Дементьева как раз подошел запой. Он бросил работу и исчез из дома. Погодин на этот раз так рассердился, что приказал дворнику и остальной прислуге не впускать более Дементьева ни в дом, ни даже во двор в случае, если он возвратится. По прошествии нескольких дней Дементьев, не зная о сделанном насчет него распоряжении, вернулся, а так как это было ночью, и на его стук в запертую калитку никто не вышел, то он, отодвинув подворотню, пролез в нее, вошел на двор, затем в незапертые сени дома и преспокойно расположился в них спать на конике, покрытом ковром.

Утром Погодин, просыпавшийся всегда рано, увидел из окна своего кабинета, что подворотня не на месте; он вышел в сени, чтобы пройти во двор, и тут увидел Дементьева, крепко спавшего в его обыкновенном после запоя виде, то есть одетого «яко благ, яко наг» и утратившего образ человеческий – с опухшим лицом, с расклохмаченою черною бородою и таковыми же волосами, которые он носил всегда до плеч. Погодин сжалился над Дементьевым и на этот раз оставил у себя по-прежнему, одев снова с головы до ног.

На Большой Дмитровке, в доме графини Ностиц, имелись в те времена меблированные комнаты, в которых жило несколько земляков Дементьева, а также несколько студентов и начинающих литераторов: жил покойный Николай Михайлович Богомолов, поныне здравствующие А. Р. Милорадович (занимавший впоследствии видную должность в земстве Черниговской губернии), М. Н. Милюков, Н. В. Лысцев и другие; жил в этих комнатах и я. Почти все жильцы были между собою в силу молодости и присущей ей общительности знакомы и даже живо знакомились с теми, кто часто приходил к кому-нибудь из нас; а так как Дементьев часто похаживал к одному из земляков, жившему в этих комнатах, начинающему в то время литератору Ф. Нефедову (Уводину), то вскорости с ним познакомились и мы все. Приходил он всегда трезвый, бедно, но прилично одетый и почти всегда приносил с собой для показа нам что-нибудь интересное из книгохранилища покойного Погодина. Это «интересное» заключалось в то время для нас, молодых людей, главным образом, в плоде запрещенном, то есть в том, что или попадало в Россию из-за границы, или же было секвестровано местною цензурой, – в то время, в эпоху польского восстания особенно строгой. Много таковых запретных вещей попадало каким-то путем к Погодину, а Дементьев приносил их для прочтения нам. И вот однажды таким именно путем и попала к нам «Сказка о Митяях». К Погодину же она попала, по словам Дементьева, следующим образом.

Так как подчинить человеческую мысль цензурным правилам и инструкциям было, конечно, довольно трудно – в смысле предугадания всех цензурнарушений, – то время от времени проделывался следующий прием. Независимо от случаев, когда сочинение, признанное цензурным комитетом in corpore[187] особенно ядовитым или зловредным, автору не возвращалось вовсе, а секвестровалось, оставаясь «при делах комитета» и поступая затем в архив, – практиковалась еще и такая мера: сочинение, особенно характерное, могущее служить для господ цензоров наглядною, так сказать, инструкцией, печаталось в определенном количестве экземпляров и рассылалось во все цензурные комитеты для преподания цензорам указания, дабы ими отнюдь не было пропущено «что-либо подобное»… И вот в число таких инструкций, в видах воспрещения вредного образа мыслей, воплощенных в форме сочинения, попала и «Сказка о Митяях», один экземпляр которой очутился в книгохранилище Погодина. «Сказка» была написана, очевидно, ко времени тысячелетия России[188], недавно тогда в 1862 году только что исполнившегося и торжественно отпразднованного в Новгороде. Имя автора обозначено на «Сказке» не было, и я узнал о нем лишь 23 года спустя, о чем и расскажу ниже.

Дементьев, принеся нам эту интересную «Сказку», сам же и прочел ее для нас вслух; он читал очень хорошо, хотя как владимирец и произносил некоторые слова, упирая на букву «о». Всем нам эта сказка очень понравилась, и многие из нас, в том числе и я, переписали ее.

Прошло затем 9 лет. Однажды в начале 1872 года, в Москве, на один из пятницких журфиксов редакции журнала «Беседа», устраивавшихся в квартире редактора, Сергея Андреевича Юрьева, явился артист московского Малого театра покойный А. Ф. Федотов и прочел эту сказку. В качестве сотрудника названного журнала присутствовал на этом вечере и я. Покойный Юрьев решил напечатать сказку, так как она, в сущности, кроме интересного, живого и характерного описания мирского схода, ничего зловредного не представляла, если не считать добродушного и в высшей степени комичного подтрунивания русского мужичка над «немцем», которого он же наивно посадил себе на спину. Но издатель журнала, бывший питейный откупщик, славянофил Кошелев положительно воспротивился напечатанию «Митяев» из опасения, что книжку могут задержать, а, пожалуй, и сжечь по примеру только что сожженной перед тем книжки той же «Беседы»[189]. Так в то время «Сказка» и не попала в печать.

Прошло затем еще 14 лет… В марте 1886 года в Петербурге, в квартире покойного редактора «Недели» П. А. Гайдебурова на Ямской в одно из воскресений был обычный журфикс; были по большей части сотрудники «Недели» – покойные Д. В. Григорович, А. Н. Плещеев, О. И. Юзов, Ватсон, приехавший из Самары В. О. Португалов, а также и поныне здравствующие Ф. Ф. Воропонов, П. О. Морозов, П. И. Вейнберг, Султан-Крым-Гирей и многие другие. За ужином кто-то заговорил о «Сказке о Митяях»… Оказалось, что бо́льшая часть присутствующих знали о существовании этой сказки, а Португалов рассказал кое-что и об ее авторе: таковым оказался некто Гулевич, но не рассказчик, а богатый малороссийский помещик, страдавший удивительною и роковою страстью – взбираться на высокие, обрывистые скалы, а также на башни и неубранные леса вокруг строящихся церквей и домов… Родная сестра Гулевича, нежно его любившая, сопровождала своего несчастного брата повсюду, и однажды в Крыму ей удалось-таки спасти его от внезапно явившегося у него непреодолимого желания спрыгнуть со скалы… Но позже, в Швейцарии, этот несчастный маньяк как-то сумел раз обмануть бдительность сестры – ушел тайком из дома, забрался в Альпах на одну из гор и прыгнул в глетчер[190]. Таким образом, я узнал тогда имя автора «Сказки о Митяях» и его трагическую судьбу, которая, как оказалось, хорошо была известна и П. А. Гайдебурову, малороссу же. Но из разговоров выяснилось, что ни у него и ни у кого из присутствовавших гостей не сохранилось списка этой «сказки»; я объяснил, что он у меня есть, и обещал выслать – собственно Гайдебурову, который хотел напечатать «Митяев» в своих книжках «Недели».

В то время я был в Петербурге гостем: жил я далеко, на одной из окраин России, где были и моя библиотека, и мой архив. По приезде из Питера я, однако, не нашел у себя «Митяев» и не мог поэтому исполнить желание покойного редактора «Недели». Но вот недавно, в конце минувшего года, желая немножко поуменьшить различный печатный и письменный хлам, накопившийся за несколько десятков лет в моем архиве, я принялся за более тщательную разборку его и совершенно случайно нашел исчезнувшую «Сказку», каковую и привожу здесь почти полностью, так как в ней, собственно, нет решительно ничего, что бы теперь, спустя 40 лет после праздника тысячелетия России, могло показаться насмешкой или глумлением, как это, по-видимому, показалось тогда, в 1862 году[191], чересчур уж осторожным господам Аристархам[192]. Очевидно, другие времена были, другие нравы и люди.

«Сказка о Митяях» «Тысяча лет – яко день един»

В некотором царстве, в некотором государстве… то есть, ни государства, ни царства не было, – против неба на земле жили да были – дядя Митяй да дядя Митяй… Два Митяя, значит. У каждого было по женке: у одного тетка Акулина, у другого тетка Федосья…

Жили они мирно – то есть душа в душу, и кроме них в той земле больше никого не жило… пустырь, значит, был: леса дремучие, да степи раздольные, да реки многоводные – вот и все… да в лесах медведи и всякие звери.

Долго ли, коротко ли жили Митяи – только начали детей плодить. Пошли тетки детей рожать и народили премногое множество, и все Митяями зовут да Акульками. Старики померли; молодые подросли – пошли сами детей плодить и наплодили силу великую – целое царство… Как только это наплодилось, – собрались Митяи на сходку и говорят:

– Что таперича делать будем?

– Известно что… таперь жить будем…

Ну, и зажили.

Только, видно, в несчастный час они уродились… нет им житья!.. Жили они значит все по рода́м: наплодил, примерно, какой ни на есть Митяй Митяев, оженил их, добыл внуков там разных, чего другого-прочего и жил со всей этой обузой; а уж его не трожь – он, значит, род был, особняк… У другого такая ж обуза была, у третьего тож, у четвертого… Народ был бедовый. Боже упаси!.. Жили вместе – мало ли что бывает; – ну, и грызлись…

Грызутся промеж себя, друг дружке салазки правят, под микитки угощают, не забывают, значит, и рожества… больно в этой науке произошли – просто беда!

Невмоготу стало… Собрались опять на сходку потолковать. Толкуют…

– А ведь, братцы, это нехорошее дело – брань…

– Вестимо, что и говорить!..

– Значит, конец положить этому надо…

– Положить, беспременно положить!..

– В мире, значит, жить следует!

– И в согласии…

– Известно, и в согласии тож.

– Потому, зазорно выходит…

– Как не зазорно!

Порешили жить в согласии; на том и разошлись.

Проходит день, другой… Хватил один Митяй полугару (у них пока откупов не было, и полугар был в силе), поругался с другим, третьему зубы почистил… Еще день – опять драка… и пошло́, и пошло́… Стон стоит над митяйною землею, живой души нет, чтоб с фонарями не ходила. Задор в силу вошел, руки раззуделись. Была потеха удалым бойцам, славным молодцам!..

Однако видят Митяи – дело дрянь, этим ничего не наживешь, окромя разве зуботычин… Собрались опять на сходку. Старики говорят:

– А ведь, братцы, так ничего не выйдет?..

– Куда выйти!.. не выйдет… Как есть, ничего не выйдет!..

– Не выйдет!.. – заорали.

– Ну, так как же?

Молчат – думают… Потом говорят голоса:

– Как, значит, мир присудит, так и быть!

– Известно, мир как присудит…

– Мир присудит!.. Намеднись мир присудил жить в согласии, а что вышло?.. Вон, Митяю-кривому Митяй-косой чутье расквасил, на весь век несчастным сделал. Митяю-благочестивому ребра обломали…

– Да мало ли!.. Моей Акульке Митяй-со-свистом ухо прочь оторвал…

– Вот те и мир!..

Молчат.

– Нет, братцы, тут с миром ничего не поделаешь…

– Не поделаешь ничего!..

– Что поделаешь!.. – добавили.

– Так как же быть?..

– Оставаться так нельзя…

– Как можно!..

– Вестимо, нельзя…

– Значит, решить нужно, как быть?..

– Решить, решить!..

Пошли решать. Толкуют, толкуют… ажно взопрели…

– То-ись, страм один, житье наше горькое, – орал Митяй-сивобородый, – и дня-то не проходит, чтоб страму не было!..

– Да ты чего орешь-то! – крикнул Митяй-поджарый. – Небось, сам страму не творил?..

– А тебе дело?

– Дело!.. Других коришь, а сам…

– А кто намедни, – вмешался Митяй-тупорылый, – тетке Акулине скулу свернул?..

– Стоило, значит!..

– То-то «стоило»!.. А туда ж: «страм» кричит…

– Уж он такой! – отозвались голоса.

– Да что вы, аспиды?.. Чего ко мне пристали?..

– А того!.. Не ори без пути!..

– Тьфу на вас!..

Сивобородый плюнул и попал в бороду Митяю-говороливому… Говорливый, недолго думавши, – до рыла… Пошла потеха!.. Кто за Сивобородого, кто за Говорливого… Кто разнимать начал, – куда тебе! – только подожгли пуще. Бились до ночи, и что там было, братцы мои, страсть!..

Так вот так-то и решили, как быть…

А решить-таки надо – это чувствуют, – потому, натуру свою знают. Ну, и повесили носы. Больно уж солоно приходилось…

Денька через два, переждавши, один по одному сошлись опять все. Стоят, думают… в землю смотрят. «Эх» да «ах» слышно, а больше ничего.

– Пропадать, значит!.. – послышался голос.

– Уж что это за жизнь! – отозвался другой.

Опять молчат – думают… Никто ничего не приберет…

– Все, братцы, прахом пойдет, коли этак-то… – послышалось в середке.

Стоят… молчат…

– Одно, братцы, спа́сенье!.. – крикнул кто-то.

Все головы подняли.

– Говорю, одно сп сенье, – потому, больше ничего нет…

– Говори, говори!..

– Одно сп сенье: в мире жить следует…

Молчат все; смотрят…

– Эх, чтоб тебе!.. – промолвил кто-то.

– Нет, не то, братцы!.. Я вот штуку надумал важную… – крикнул другой Митяй.

– Толкуй!..

– Начальство завести следует!..

Все рты разинули…

– Верно говорю. Потому без этого жить нельзя…

– Да ты… что?..

– Говорю, без этого не проживешь!..

Зашумели Митяи… Пошли толки, шум, гам поднялся. Глядь, уж кричат:

– А, может, и в самом деле оно так!

– Правда, правда!.. начальство следует.

– Да как его заведешь?

– Известно, как…

– Заведем…

– Да и завести-то… как ты его, значит, проймешь?.. всю эту суть?..

– Знай, помалкивай!.. Сказано – мир решил: завести начальство…

– На первый раз хоть плохонькое какое!..

У Митяев на душе полегчало, как додумались до спа́сенья. Веселые такие стали… Оно, конечно, задор не пропал, а все-таки легче… Случится, угостит один другого раз, другой, третий, и баста: до умертвия уж не доходило. Просто не нарадуются Митяи, только и слышно: «Погоди, то ли еще будет, как начальство заведем!»

Что ж, вы думаете, братцы мои, было?..

Слушайте…

Прежде всего много голову ломали… Потому, что ты там не говори, а соловья баснями не кормят. Разговора одного, значит, мало, и начальство сделать следует…

Известное дело, его следовало из стариков сделать; потому у Митяев заведение такое было: коли ты старик, так ты там хоть что, а выходит, что ты разумный человек и голова…

Только стариков-то всех не поделаешь начальством, ну, и выбирай… Что тут делать?.. А главное, с непривычки… было работы мозгам!.. Ну, да кое-как дело сладили.

Был меж ними старик, что ни на есть почтенный: борода с лопату, а разуму что́ было!.. И Боже упаси: сам Соломон перед ним не устоял бы…

Бывало – сходка: Митяи из кожи лезут, дело обсуждают. И он тут же. Обопрется обеими руками на палку, бороду опустит, все в землю смотрит… думу, значит, думает.

Митяев пот прошибает от усердия, а дело не выходит. Сейчас к почтенному:

– Как, значит, по-твоему выйдет?..

Почнет решать… Прежде головой покружит, на людей взглянет, потом в землю, а там опять на людей.

– Я, братцы, скажет, что?!.. Я, как вам, значит, угодно… чтоб, значит, по-вашему вышло… Оно дело такое, что того… его сразу не разберешь… Ну, да и та оказия тут, что мир, значит, сила… сила великая, против нее не попрешь. Уж коли мир что, так уж тут ничего… Мир, братцы, – нетленная риза!.. Оно, это дело, точно, что не подходит… ну, а все-таки этому делу быть, как вышло на миру.

Отойдут Митяи, думают: «Экая голова у человека! Где ты этакую голову добудешь!».. И положат: «Быть делу, как на миру вышло». А его-то, советчика, за эти качества прозвали Смышленым.

Так вот его-то и наметили в начальство. «Кому же и быть, как не ему?» – решили. Решили – и сотворили…

Зажили с начальством. Красуется Смышленый, точно звезда небесная: не нарадуются Митяи… «Экие мы! да экой он у нас!» – только и слышно. Живут всласть.

Да вот дело в чем: господа говорят – против натуры ничего не поделаешь; это самое и вышло… А натура у Митяев точно что была!..

Много ли, мало ли пожили со спа́сеньем, ан, глядь, уж не то… Опять Акульки вопят, Митяи надседаются, ребра свои богатырские считают. Пошел дым коромыслом!.. И сам Смышленый за свое спокойствие опасается; а уж чтобы там вмешаться и это дело приостановить, – и не говори. Бывало, пойдет, коли что заметит, и скажет:

– Тише!.. я, дескать, начальство!

Так куда тебе!

– Проваливай с своим начальством, куда тебе надо! – отвечают. – А не то – не спесивься!.. Знаешь!?..

Знал Смышленый – и голову повесил… Ничего в своей мудрой, седой головушке не приберет, не придумает…

И шло так-то, шло все своим порядком. Ан, настало время Смышленому помирать…

Лежит, помирает… Кругом его все Митяи, что постарше, попочтенней. Стоят, голову опустили, бороды поглаживают, и ни одна душа, примерно, не знает, что из этого выйдет.

Открыл Смышленый глаза, кругом себя посмотрел… вещает:

– Я, братцы, помираю…

– Тэ-эк-с… – послышалось.

– Помираю, братцы… Потому мне одно осталось – помирать. А вам, братцы, соотчичи милые, жить… И я к тому говорю, что вам точно жить. Надо жить – порядок держать надо. Это верно… А у вас все есть… и земля обильна… и плоды… А самого этого порядку-то и нет. Вам бы, братцы, немца следовало завести…

На том и помер.

Долго стояли Митяи и думали: загадку разгадать хотели. Не смогли разгадать. Собрались на сходку.

– Слышали? – спрашивают.

– Слышали, – отвечают.

– Недаром он это сказал!..

– Недаром!..

Замолчали…

– Перед смертью, братцы, сказал! – заговорили.

– Перед смертью!..

Опять замолчали… Загадка, видно, трудна была.

– А что, братцы, коли он это перед смертью… правду сказал?..

– А что, коли нам и впрямь без немца не прожить?..

Молчат…

– Без него не проживешь!.. – почесавши затылок, говорит один.

– Так ли, этак ли, – говорит другой, потерши спину, – а немца следует…

– Потому, что он все порядки знает!..

– Обезьяну выдумал!..

– Погоди, он и не то еще выдумает…

– Что ж, коли немца – так немца! пёс с им! – заговорили в разных концах.

Пошли толковать, аж поднялся крик:

– Немца!.. немца!..

– Недаром покойник сказал!..

– Перед смертью!..

– Немца!..

Порешили: быть немцу, – и присудили: выбрать что ни на есть разумных Митяев и оправить отыскать что ни на что лучшего немца… А чтоб дела не откладывать, тут же и выбрали пятерых.

– А что, братцы, – спрашивают выборные, – как найдем мы такого немца, какой требуется, что тогда, примерно, ему сказать, и как, значит, его сманить половчее?..

Опять надо голову ломать…

– Известно, что… так и так, дескать… как бишь сказал Смышленый-то?..

– Сказал: земля обильна…

– Не то!..

– Порядку, говорит, вам надо!..

– Не то!..

– Небось, ты – то!?..

– Да прямо сказать, встретимши: так и так… всего, дескать, у нас вдоволь…

– И земля обильна…

– Ну, и земля, а порядку-то этого и нету!..

– Да!.. порядку-то этого, мол, и нету… бить нас некому… Да, так не угодно ли тебе?..

– Батюшка немец…

– Не угодно ли тебе, батюшка немец, пожаловать?..

– Потому у нас все, окромя хорошего!..

– Все, значит, есть, окромя вас… Его, то-ись!..

– Так!..

– Так, значит, и говорить…

Порешили и разошлись.

Собравшись на скорую руку, отправились Митяи-выборные. Долго они странствовали по разным странам, по лесам дремучим, по дебрям непроходимым, по болотам неисходным. Ветер дул им в лицо, дождь мочил. Много горя было, много страху натерпелись они, пока где-то за морем бурным, в стране полуночной, не нашли такого немца, какой был надобен.

А был тот немец не один: сам прозывался Карл Иванович, да у него еще два брата было: Иван Иванович и Адам Иванович.

Митяи подумали, подумали: «Один немец – хорошо, а как три, то и того лучше!..» Взяли, да и бух челом всем трем…

– Так и так, дескать… всего у нас вдоволь, окромя вас. Отцы родные, пожалуйте!..

А немцу – что? немцу, известно, лишь бы хлебное место найти. Согласились…

– Зер гут! – говорят…

Ударили по рукам, – и отправились Митяи назад в путь-дороженьку. А за ними и немцы, пособравшись. Да, правда, сборы были не долги: один захватил с собой шарманку, другой – кофейник, а третий – старший-то, Карл Иваныч, значит – треххвостку.

Ехали, ехали – и доехали… И как только ступили немцы на Митяйную землю, – земля задрожала, вихрь поднялся, был гром и молния и всякие страсти. И был слышен глас: «Быть вам, Митяи, отныне холопами!»…

Тени прошлого

Предисловие автора

Нам, людям второй половины XIX столетия, трудно представить себе, как горько и нелегко жилось в России еще недавно, в первой половине этого столетия!.. Был ужасный век и ужасные сердца, по выражению поэта… Слабый и бедный не находил себе ни защиты, ни правосудия и ничем не был огражден от своеволия и обид со стороны богатого и сильного. Преимущественно обиды и страдания выпадали на долю беззащитного крестьянина. В настоящей книге я пытался нарисовать – далеко, конечно, не полную картину последних дней ужасного крепостного права. Остальные статьи этой книги составлены или по архивным документам, или по рассказам очевидцев, или же являют собою личные воспоминания, как, например, очерки Белоруссии. Статьи эти были напечатаны в следующих журналах: в «Вестнике Европы», «Русском архиве», «Русской старине», «Древней и Новой России» и «Историческом вестнике».

Иван Захарьин

Ковно, 7 марта 1885 года

Холерный бунт в Тамбове в 1830 году

В русской истории, равно как и в литературе, еще не наступило время появления правдивого и подробного описания так называемых «бунтов» на Руси, происходивших в текущем столетии. Самые материалы для изучения этих событий – следственные дела – все еще, к сожалению, находятся под спудом и для исследования недоступны. Вследствие этого истории некоторых бунтов появляются в нашей литературе «со слов очевидцев» – в рассказах, не проверенные, лишенные строгой исторической последовательности и не чуждые иногда вымыслов и превратного толкования фактов и явлений. Так, например, дело декабристов, несмотря на его более чем полувековую давность, до сих пор еще полно недомолвок и многих неточностей. Даже лишенное всякого политического характера дело о бунте в военных поселениях графа Аракчеева, помещенное в «Русской старине», было составлено не по подлинным документам и материалам, а по тем же «рассказам очевидцев», являющим собою вообще русское традиционное хранилище сведений об интереснейших событиях отечественной истории.

Несомненно, конечно, что настанет со временем бо́льшая возможность описания этих событий, – и тогда эпос «рассказов» померкнет перед действительностью фактов: публика ознакомится с названными событиями в более строгой исторической форме изложения – менее иллюминованной и более правдивой. А пока поневоле приходится ограничиваться этими «рассказами очевидцев», и мы не думаем, чтобы русской литературе был брошен когда-либо упрек за ее посильное желание ознакомить публику насколько это возможно с событиями нашей новейшей истории.

Легко заметить, что наши народные волнения носят на себе чрезвычайно своеобразный характер и очень различны от таковых же событий в Западной Европе. Причины этих различий заключаются, конечно, в особенностях народного характера и бытовой стороны русской жизни; затем, в основе этих волнений лежало многострадальное историческое прошлое народа и, главное, темнота народная, то есть положительное отсутствие в низших классах самого элементарного образования. Неизведанная эпидемия вроде чумы или холеры, новая комета, неясный указ, эксплуатируемый в свою пользу мелким чиновничеством в провинциях, – все это, порождая страх или неудовольствие в народе, собирало его в массы и служило затем причиною к открытым взрывам и сопротивлениям. Только два народные волнения стоят особняком от всех остальных и являют из себя как бы некоторую аномалию: это – бунт пугачевский и второй, бывший на Сенатской площади Петербурга; оба бунта были «за царя» – по внутреннему убеждению подчиненных масс, слепо веривших своим предводителям. Все же прочие бунты, начиная с бывшего при царе Алексее Михайловиче Медного бунта[193], происшедшего по поводу выпуска в обращение медных денег, и кончая картофельным бунтом в Пермской губернии[194], происходили именно от темноты народной и от эксплуатации указов. Московский бунт во время чумы[195], холерный бунт в военных поселениях графа Аракчеева и таковой же в Петербурге на Сенной[196] – были порождениями все той же темноты народной. Даже самый позднейший из русских «бунтов» – безднинский[197], бывший в 1861 году в Спасском уезде Казанской губернии, был результатом неясности в понимании известного манифеста[198] и затем той же темноты народной.

Ни одно из этих волнений не произвело, как известно, государственного переворота, не нарушило политического и социального строя и обычного течения русской жизни. Те события, которые со второй половины прошлого столетия производили у нас неожиданные изменения в престолонаследии, были чужды русскому народу. Наши народные волнения не были похожи на пронунсиаменто Испании[199], начинающиеся в казармах и оканчивающиеся междоусобными войнами; еще менее они схожи со взрывами народного неудовольствия во Франции, заявляющего себя на баррикадированных улицах Парижа[200].

Русские «бунты» имели в своем конце одни и те же последствия – грозную кару. Виновные судились или особым верховным судом или же, в большинстве случаев полевым военным. Иные бунты усмирялись одним грозным начальничьим окриком – и затем оканчивались наказаниями кнутом и каторгою.

К числу последних бунтов следует отнести и холерный бунт в Тамбове в 1830 году. Ни наша литература, ни публика не знакомы с этим бунтом, – вследствие того же обстоятельства, что архивы того времени еще недоступны для ученых исследований таких событий; а безмолвная печать того времени обошла тамбовский бунт обычным молчанием. Из газет тридцатых годов – «Санкт-Петербургских ведомостей» и «Московских» – мы узнаем лишь, что из наших внутренних губерний холера появилась впервые в губерниях Пензенской, Симбирской и Нижегородской; указом Правительствующему сенату от 24 сентября 1830 года, опубликованным 4 октября, было повелено приостановить в названных губерниях производство назначенного рекрутского набора «по случаю появившейся в сих губерниях эпидемической болезни холеры». Затем указом Сенату (по 1-му департаменту) от 10 октября того же года набор был приостановлен в губерниях Костромской, Курской и Слободско-Украинской. О Тамбовской губернии в этих указах не упоминалось ни слова. Между тем, в № 93 «Московских ведомостей» от 10 ноября, за неделю до вспыхнувшего в Тамбове бунта, помещено было следующее объявление: «Министр внутренних дел генерал-адъютант граф Закревский объявляет, что в губерниях Пензенской, Тамбовской, Воронежской, Курской и земле Войска Донского, равно как и в губернских городах Костроме и Казани, эпидемическая болезнь холера по благости Всевышнего прекратилась. Почему между означенными губерниями и войском, как благополучными восстановлено свободное сообщение, а с городов снято оцепление: с Костромы 26 октября, с Казани 8 ноября».

Из этого успокаивающего объявления графа Закревского можно было, следовательно, заключить о совершенном «прекращении» холеры как в Тамбовской губернии, так и в Казани. Но на деле оно было не совсем так. Не далее как в № 99 «Московских ведомостях» от 7 декабря, то есть по прошествии всего восемнадцати дней после своего первого объявления, тот же граф Закревский объявляет, что «Высочайше учрежденная центральная комиссия для пресечения холеры отправилась из Казани в Тамбов»… Такие объявления со стороны министра внутренних дел, взаимно друг друга опровергающие, не могли, очевидно, достигать своей цели; жертвуя ради успокоения общественного мнения правдою событий, объявления эти порождали совершенно противоположные результаты – нелепые, преувеличенные слухи, исходящие из молвы народной и из того панического страха, которому безотчетно отдалось в то время население губерний, охваченных неведомою болезнью.

Следуя за объявлениями графа Закревского, далее мы находим в № 101 «Московских ведомостей» от 17 декабря следующее: «Министр внутренних дел генерал-адъютант граф Закревский объявляет, что он, вследствие высочайшего Его Императорского Величества повеления, отправился 12 декабря из Тамбова в Санкт-Петербург». Следовательно: объявив 19 ноября о прекращении холеры в Казани, в Тамбовской губернии и др., граф Закревский отправил в ту же самую Казань «центральную комиссию для пресечения холеры», каковая комиссия и пробыла там до 7 декабря; затем комиссия эта выезжает в Тамбовскую губернию – где тоже, по словам графа Закревского, холера давно была прекращена; затем в эту же губернию уезжает сам министр внутренних дел и живет там до 12 декабря… Опять повторим: подобные противоречащие объявления, игнорируемые общественным мнением того времени, еще более способствовали преувеличенным слухам о холере и повсеместному унынию в народе. Поэтому и сообщаемым официально сведениям о смертности от холеры мало верили, – хотя цифра этой смертности, даже и по правительственным сообщениям, была довольно значительна. Так, в № 136 «Санкт-Петербургских ведомостей» от 12 ноября 1830 года число всех заболевших холерою в двенадцати губерниях внутренней России показано 22 731; выздоровело 8 849 человек, умерло 14 066 человек, осталось больных 824[201]. В числе этих 12 губерний названа и Тамбовская – в последний уже раз. Далее, кроме упомянутых уже нами известий о поездке в этот город из Казани центральной комиссии и, наконец, самого министра внутренних дел, мы уже не встречаем о Тамбове никаких сведений в газетах того времени – ни официальных сообщений, ни частных корреспонденций, хотя последние и помещались иногда в «Санкт-Петербургских» и «Московских ведомостях». Только в № 36 «Московских ведомостей» от 6 мая 1831 года мы находим первую корреспонденцию из Тамбова; но и та говорит о попечительстве по призрению бедных духовного звания, но ни слова не упоминает о холере и бывшем бунте. 28 января 1831 года объявлено было о прекращении холеры и о возобновлении рекрутского набора, приостановленного в начале эпидемии. Затем в указе Правительствующему сенату от 30 марта 1831 года были объявлены многие льготы «местам, наиболее потерпевшим от холеры»: сложение недоимки, исключение из народных переписей и окладов с 1 января 1831 года умерших от холеры людей податного сословия и т. п. В указе этом подробно поименованы все те губернии и области, на которые распространялись эти льготы; но Тамбовская губерния не была поименована вовсе – без упоминания причин этой очевидной кары.

Официальное молчание того времени о происшедшем в Тамбове бунте объясняется обстоятельствами: при этом бунте, как увидим ниже, солдаты тамбовского батальона внутренней стражи оказали открытое сопротивление своему начальству, отказавшись стрелять в бунтующих… Это произошло 26 ноября, а 17-го, как известно, началось восстание в Варшаве[202]; ввиду такого смутного времени, вследствие, быть может, дипломатической необходимости, тамбовский бунт был облечен в политическую тайну, о которой было не безопасно, по словам очевидцев, не только писать, но даже и говорить.

Подлинное дело о бунте в Тамбове было по распоряжению правительства доставлено в Петербург в апреле 1831 года флигель-адъютантом графом Ивеличем. Мы составили описание этого бунта по рассказам многих очевидцев, которых, живя в Тамбове, знали лично.

* * *

В августе месяце 1830 года до тамбовской губернской администрации дошли слухи, подтвержденные вскоре донесением местного станового пристава, что в селе Никольском, отстоящем от Тамбова в 10 верстах, появилась холера, и что несколько тамошних крестьян уже умерло. По первоначальному дознанию оказалось, что холера в село Никольское была занесена крестьянами, прибывшими из Нижнего Новгорода, с Макарьевской ярмарки. Так как тамбовские власти были уже отчасти предуведомлены о возможности появления этой болезни и снабжены надлежащими инструкциями, то в село Никольское был командирован тамбовский уездный врач Гофф с фельдшером и медикаментами. Вместе с тем самый Тамбов был подвергнут оцеплению и всем карантинным строгостям – во избежание проникновения эпидемии в город. Меры эти, сами по себе разумные, дали обширное поле для злоупотреблений местной полиции и были необыкновенно стеснительны для городских жителей и преимущественно для мещан, составлявших главную часть населения Тамбова. В самом начале меры эти вызвали всеобщий ропот, который, однако же, не устранил злоупотреблений полиции. Тем не менее население подчинялось карантинным строгостям, хотя и крайне неохотно.

Через несколько дней по отправлении врача Гоффа в Тамбове было получено известие, что крестьяне села Никольского, скрывая своих заболевающих и даже покойников, оказали сопротивление врачу; a когда Гофф прибегнул к силе, обратившись к содействию сотских, то крестьяне схватили его, связали вместе с двумя покойниками и стали изготовлять для него из кипятку ванну. «Ты наших мужичков уморил в горячей воде, – посиди теперь сам в ней!» – говорили связанному Гоффу крестьяне. Ванну же, как оказалось, Гофф привез в село Никольское из Тамбова – согласно инструкциям, которые предписывали, «посадив больного в ванну, закрыть его наглухо плотным войлоком» («Московские ведомост и» 1830: «Объявление совета московских врачей»).

Тамбовский губернатор действительный статский советник Миронов по получении известия об истязаниях Гоффа тотчас же отправил в Никольское 25 человек конных жандармов и тамбовского уездного исправника, предписав ему отбить Гоффа и арестовать всех зачинщиков. Вслед за жандармами на обывательских подводах была отправлена в помощь исправнику одна рота из тамбовского батальона внутренней стражи. Исправник с жандармами успел прибыть в Никольское вовремя: ванну еще не наполнили кипятком как следует, хотя Гофф, приготовляемый к этому истязанию, был уже отвязан от мертвецов и совсем раздет. Жандармы и исправник подскакали прямо к той избе, где был несчастный врач, и успели отбить его – после сильной схватки с крестьянами. А когда по всему селу пробежала весть о прибытии исправника, и крестьяне, вооруженные кольями, стали сбегаться к избе, где лежал полумертвый от страха Гофф, и где находился также исправник с жандармами, то в это время в Никольское стали уже прибывать на подводах солдаты, и крестьяне не могли отбить Гоффа вторично; но виновных не выдали и до арестов исправника не допустили. Прибывшая рота солдат ничего не могла поделать в многолюдном селе Никольском, куда вдобавок начали собираться крестьяне и из соседних ближайших деревень.

Вследствие этого исправник со всею командою и с Гоффом вернулся в Тамбов. Губернатор отправил надлежащее донесение в Петербург, прибавляя, что дальнейшее усмирение крестьян села Никольского, охваченного холерою, неизбежно внесет эту болезнь в самый Тамбов. Неизвестно, какой ответ получил губернатор из Петербурга и скоро ли, так как подобные донесения посылались в то время из провинций не по телеграфу и не по железной дороге и даже не с курьерами, а обыкновенным порядком, посредством эстафет, но село Никольское было оставлено в покое; крестьян же этого села, прибывавших к базарные дни в Тамбов, хватали на площади и сажали в тюремный замок – так что потом никольские крестьяне прервали всякие сношения с Тамбовом.

К несчастью, предположения губернатора успели сбыться после первого же столкновения с крестьянами села Никольского: жандармы и гарнизонные солдаты, воротившиеся из этого села, не были подвергнуты «карантинному очищению» – и внесли холеру в Тамбов. Самый город в гигиеническом и санитарном отношении как нельзя более способствовал развитию эпидемии: осень стояла душная, жаркая; на базарах продавались неспелые иногда овощи и плоды; в самой многолюдной и населенной части города – в Пушкарях – протекала ничтожная и всегда вонючая речка Студенец, в которую обыкновенно сваливали всякий сор и все нечистоты города[203].

Настоящая холера стала развиваться в Тамбове, собственно, в ноябре; до этого времени смертных случаев было очень немного, так как жители заболевали преимущественно одною холериной[204], от которой врачи лечили как от настоящей холеры. Рядом с развитием эпидемии было усилено и оцепление города и карантинная строгость на заставах. Согласно распоряжению министра внутренних дел, примененному впоследствии и в Москве, всех лиц, въезжающих в Тамбов, подвергали четырнадцатидневному «карантинному очищению», равнявшемуся аресту; при этом тому же «очищению» подвергались не только люди, но «вещи и товары – в лавках и магазинах, в коих купцы или сидельцы заболевали холерою» («Санкт-Петербургские ведомости», № 152 1830 года). На заставах вследствие этих мер стало не хватать помещений не только для «товаров и вещей», но и для людей, задерживаемых целыми массами при выезде и въезде в Тамбов. Особенно стеснительною для тамбовских торговцев и мещан мерою было упомянутое «очищение вещей и товаров»; местные власти эксплуатировали это очищение до самой невероятной степени: достаточно было в доме любого купца кому-либо заболеть холериной, – и полиция приступала к описи и опечатанию товаров в магазине и в складочных амбарах. Приходилось откупаться от «очищения»… Вследствие этого жители стали тщательно скрывать от полиции заболевающих холерой, – что, конечно, еще более способствовало развитию эпидемии. Укрывательство это вызвало новое зло со стороны властей: карательные меры. Заметим еще при этом, что самое географическое положение Тамбова, отстоящего вдали от столиц, в степной глуши, как нельзя более способствовало всем этим безапелляционным злоупотреблениям; так что даже в Москве, в столице, холера имела для жителей вид какого-то осадного положения. Так, например, распоряжением Московского генерал-губернатора[205] от 10 октября 1830 года объявлялась следующая, чисто военная мера: «Если в каком-либо доме будет умерший от холеры, о котором прежде не было дано знать полиции, то за сие сокрытие весь дом подвергнется оцеплению, и никто из живущих в таком доме не будет выпущен» («Московские ведомости», 1830 № 83).

Но самым сильным злоупотреблением со стороны тамбовских властей, особенной тяжестью ложившимся на жителей, было взимание денег за пропуск в Тамбов. Многие купцы и богатые мещане, до начала эпидемии находившиеся по своим торговым делам на стороне, спешили в это тяжелое время возвращаться в свои семейства и дома, но их останавливали на заставах и подвергали четырнадцатидневному «очищению», не допуская до свидания с родными. И в этом случае опять-таки приходилось платить деньги, и иногда очень большие. Впрочем, злоупотребления эти, как надо полагать, совершались в то время повсеместно, то есть в тех губерниях, которые были охвачены холерою, и где вследствие этого были учреждены карантинные строгости и «очищения». По миновании холеры в судах того времени возникали массы дел, производившихся по поводу бывших злоупотреблений во время эпидемии. Иногда даже дела эти попадали случайным образом в молчаливую печать того времени – впрочем, только в официальные органы. Так, в «Санкт-Петербургских ведомостях» 1831 года мы находим указ Правительствующему сенату от 10 марта того же года (по 5-му департаменту, 1-му отделению), коему предлагалось к рассмотрению, по протесту Владимирского губернатора, дело о рядовом 4-го фурштатского батальона Меркулове, судимом за пропуск во Владимир за четыре рубля нескольких крестьян «без надлежащего четырнадцатидневного очищения». Каким образом рядовой Меркулов мог попасть на такой важный пост, где он за деньги пропускал или не пропускал народ в оцепленный Владимир – этого из газет не видно.

В половине ноября холерина стала превращаться в Тамбове в действительную холеру: заболевающие люди быстро умирали – в самых страшных мучениях. Но, тем не менее, жители, питая известное отвращение русского человека к немецким докторам и аптекам и к казенным больницам, откуда, по общему мнению, не было уже возврата, тщательно скрывали больных; это делали и бедные люди и богатые, не желавшие умирать под кровом казенным, вдали от семьи и близких людей. Тогда власти распорядились высылать по городу особые на этот предмет устроенные экипажи – «холерные возки», как их потом прозвали тамбовцы. Сопровождаемые эскортом полицейских, возки эти разъезжали по городу, наводя панический страх на жителей; солдаты вторгались в дома – преимущественно небогатых людей, – где они знали, что есть заболевшие холерою, забирали больных силою и отвозили их в городскую больницу. Очень часто случалось, что по дороге в больницу, находившуюся за городом (там же, где она находится и в настоящее время), люди умирали в самых возках. Так, однажды когда такой возок проезжал берегом реки Цны мимо дома духовной семинарии, бурсаки, выбежав на улицу, сделали нападение на этот печальный кортеж и разогнали полицейских солдат; в возке они нашли трех больных: двух живых, которых сейчас же и взяли из возка их родные, следовавшие за этим поездом, а третий больной был уже мертв, и бурсаки его не тронули. А однажды, когда такой возок выезжал со двора 3-й части на Варваринскую площадь, где в то время собрался обычный по понедельникам базар, то народ, завидя этот экипаж, бросился в паническом страхе во все стороны, и через несколько минут базара не существовало: все разбежались и разъехались – кто куда мог. Вообще, при встречах с этими холерными возками на улицах крестьяне и мещане, если были на лошадях, поворачивали обратно и неслись во весь дух, куда глаза глядят; пешие люди бросались тоже куда попало: в калитки и подворотни.

При таком возбужденном и исключительном состоянии духа жителей Тамбова, при тех чрезвычайных злоупотреблениях, какие были порождены холерою, достаточно было какого-нибудь ничтожного повода, одной искры, чтобы произвести взрыв народного неудовольствия. И искра эта вскорости была брошена вице-губернатором города Тамбова Куваевым. Это был очень добрый и честный человек, но совершенно необразованный; он был малоросс и женат на замечательно красивой крещеной еврейке. Хотя по прибытии своем в Тамбов он и выдавал жену за немку, но, тем не менее, тамбовская губернская аристократия проведала как-то о настоящем происхождении его супруги и грубо отстранялась от нее, а затем и от ее мужа. Вследствие этого, самого по себе ничтожного, обстоятельства вице-губернатор Куваев стоял особняком от губернской администрации и даже иногда открыто враждовал с ней – в тех случаях, когда его честность и неподкупность становилась на дороге действий прочих властей. Только с одним из крупных тамбовских чиновников он был дружен – с председателем гражданской палаты Вердеревским, тоже малороссом и, следовательно, своим земляком.

Во второй половине ноября по городу стали распространяться зловещие слухи, что «господа отравляют воду в колодцах»… Надо заметить, что Цна протекает вдоль всего города; но Тамбов, выстроенный по одной ее стороне, нагорной, соприкасается с этою рекою самою лишь малою частью своих домов – Инвалидною улицею и набережною; в улицах, отдаленных от Цны, небогатые жители, не имея бочек и лошадей, пользовались водою из колодцев. Зловещий слух об отраве воды был основан на том обстоятельстве, что холера, минуя прибрежные улицы (где воздух, понятно, был гораздо чище), начала распространяться именно в местностях, отдаленных от реки и преимущественно в густо населенных улицах второй городской части. Надо думать, что губернские власти, до которых не мог не дойти этот слух, не придавали ему серьезного значения; по крайней мере, они ничего не сделали для опровержения такого нелепого слуха и для прекращения его в самом начале. Между тем, слух этот быстро облетел весь Тамбов и затем столь же быстро перешел в уезд и в село Никольское. Вскоре после этого случилось следующее очень важное, как увидим ниже, происшествие: в семействе вице-губернатора умерло двое детей, а у председателя гражданской палаты умерла жена и единственный ребенок. Жена вице-губернатора, огорченная потерей горячо любимых детей и не принимаемая в тому же тамбовским обществом, охотно поверила слуху об отравлении колодцев и успела уверить в том же своего добродушного и огорченного мужа; а когда, на второй день после похорон детей, заболела холерою и она сама, то, умирая и прощаясь с мужем, несчастная еврейка еще раз высказала ему уверенность, что она умирает от отравы… Обезумевший от горя вице-губернатор при похоронах своей молодой жены имел неосторожность подтвердить уверения покойницы в присутствии посторонней толпы, собравшейся по обычаю к нему в дом во время выноса тела. Его друг и земляк, председатель Вердеревский, присутствовавший на этих похоронах, заявил, что и он вполне верит слухам об отравлении воды. То же самое он повторил, возвратясь с похорон, своему камердинеру, – и, таким образом, нелепые слухи об отравлении колодцев получили уже в мнении простого народа надлежащую санкцию со стороны двух очень важных лиц в Тамбове, малороссов, не имевших с местными господами ничего общего. Простая случайность и фатальное, по-видимому, совпадение некоторых событий играли здесь, как и всегда, первую роль. Но если мы сгруппируем все приведенные нами события и обстоятельства, то увидим как бы некоторую последовательность и постепенность в них: так, например, холера породила неточные и многочисленные указы; указы создали злоупотребления; злоупотребления вызвали ропот; ропот породил нелепые толки, которые, в свою очередь, крайне возбудив притесняемую массу городского населения, привели ее к открытому сопротивлению и бунту.

26 ноября, около одиннадцати часов утра, масса тамбовских мещан собралась около Городской думы и потребовала, чтобы к ней вышел голова для выслушания ее жалоб и заявлений. Городского головы в то время в думе не было; узнав о сборище мещан, он спрятался в доме родных своей жены и никуда не показывался до самого окончания бунта. Когда толпе объявили, что головы в думе нет, то она направилась к дому губернатора, находящемуся через дом от здания думы[206]. Губернатор встретил толпу на крыльце и спросил: что ей нужно? Мещане стали жаловаться на злоупотребления по случаю холеры и на строгость карантинных мер.

«Никто из вас, из господ, не умирает, а простой народ мрет сотнями, – говорили выборные мещане губернатору. – Мы не хотим также, чтобы ездили холерные возки по городу и забирали больных в больницу, так как еще не было примера, чтобы оттуда кто-нибудь возвратился живой: всех морят там в горячей воде…» и т. д.

Губернатор стал было уговаривать народ разойтись и доказывал ему всю неуместность его требований; между прочим, он прибавил: «Вы врете: больницы хороши…» – «А был ли ты в них и видел ли, сколь они хороши?» – спросил его мещанин Ильин. Губернатор совершенно растерялся от этого неожиданного вопроса – и не нашелся. Он сказал, что не был в больницах…

Как только он сказал, что не был, толпа тотчас же подхватила его под руки и повела по направлению к загородной больнице.

Когда толпа его увела, то полицмейстер Тамбова, полковник Модерах, приказал ударить во всех церквах в набат, а сам неизвестно куда скрылся и не был разыскан до самого окончания бунта. В то же время и командир батальона внутренней стражи приказал барабанщикам бить тревогу, чтобы собрать солдат. Но на звон, прежде всего, выбегали жители и, узнав, в чем дело, бежали к городской больнице и присоединялись к толпе, которая вела с собою губернатора: таким образом, масса бунтующего народа составилась более чем из пяти тысяч. Когда эта толпа стала подходить к дому комиссариатской комиссии, то, услышав по городу барабанный бой и догадавшись об его смысле, быстро разобрала более двадцати сажен дров, сложенных у комиссии, и таким образом вооружилась.

Когда толпа шла вблизи здания 1-й городской части, то ей навстречу всего с десятком пожарных солдат вышел отставной поручик Кузнецов, бывший в этой части квартальным надзирателем, и спросил у народа: «Что за сборище и куда вы идете?» Из толпы ему ответили: «Идем холеру разгонять». В это время Кузнецов увидел в толпе губернатора с обнаженной головой, которого мещане держали под руки, так как он был слабый старик и от перепугу едва держался на ногах. Кузнецов стал уговаривать толпу отпустить губернатора. «А-а-а, и ты, видно, холерник!» – закричали мещане и толчками отогнали Кузнецова от общей толпы, но не били его, так как бывшие тут же обыватели 1-й части, любившие Кузнецова за его обходительность и честность, не дали его бить и проводили до самой части.

Придя в больницу, народ бросился прежде всего искать докторов, большинство которых были немцы, плохо даже объяснявшиеся по-русски. Но доктора были уже предуведомлены – и скрылись. Толпа очень долго их отыскивала; обыскали все чердаки и подвалы, но ни одного доктора не нашли; отысканных же там фельдшеров, тоже попрятавшихся, толпа не тронула. Затем народ бросился в аптеку и с особенным ожесточением переломал ванны и уничтожил все банки и сосуды с медикаментами. Губернатора провели по всем палатам и, указывая ему на умирающих и на общий беспорядок в больнице и нечистоту, спрашивали его: «Хорошо ли в больнице?..» Взяв купоросного масла[207] и насыпав в него соли, они указывали на шипящий раствор губернатору: «Вот он, яд-то, которым господа отравливают воду!..». В заключение губернатора привели в особую покойницкую палату и, указывая на мертвых, говорили ему с укоризною: «Это все ваших рук дело!..».

Опустошив больницу, толпа двинулась обратно в город, не выпуская от себя измученного и обеспамятевшего от страха губернатора. Но на Студенецком мосту, пользуясь дефилеем[208], конные жандармы сделали на толпу нападение и успели отбить губернатора. В это время проезжали мимо чьи-то сани; жандармы бросили его в эти сани, прикрыли солдатскою шинелью и быстро помчали к его дому, отстоявшему от Студенецкого моста в полуверсте. Здесь встретили губернатора все власти, успевшие уже собраться к нему в дом. Когда его вынимали из саней и вводили по лестнице, то он шептал лишь: «Тпру, тпру, тпру… тпру, тпру, тпру…» Он совсем обеспамятел и помнил лишь о последнем событии, что его быстро мчали куда-то лошади… Вскоре, однако, при помощи врачей губернатор пришел в себя и вышел к собравшимся властям в приемный зал.

Между тем толпа подходила к дому губернатора. На дворе этого дома было уже собрано войско: весь батальон внутренней стражи и жандармы. Подступив к дому, толпа подняла страшный шум и стала сгребать снег с мостовой для добывания каменьев. В это время мимо дома губернатора проезжал в парных санях князь Г., кавалерийский офицер, находившийся в Тамбове в отпуску; он был закутан в бобровый воротник шинели, и народ ошибочно принял его за полицмейстера Модераха, которого все в городе ненавидели; на офицера бросились из толпы и начали бить; его оставили только тогда, когда обнаружилась ошибка; кто-то из толпы кричал: «Не он, не он!..».

В это время в доме губернатора под его председательством происходило общее совещание всех властей в городе, как гражданских, так и военных. Обсуждался вопрос: что предпринять для подавления бунта?.. Растерявшиеся власти, при своих единоличных мнениях, предлагали иногда такие меры, которые привести в исполнение было невозможно. Большинством же голосов было постановлено принять следующие меры: послать эстафеты во все ближайшие города как губернские, так и уездные, с требованиями о немедленной присылке войск. Затем выслать к бунтующей толпе архиерея, дабы он уговорил ее разойтись; буде же народ не послушает архиерея и не разойдется от губернаторского дома, то, не выжидая дальнейшего нападения с его стороны, открыть по нем стрельбу пулями.

Тамбовский архиерей того времени, епископ Евгений, выехал к бунтующей толпе на площадь и, не выходя из кареты, стал уговаривать толпу разойтись. «Не разойдемся, пока не разгоним холеру!» – отвечали ему из толпы. «Холеру эту придумали господа: они нас отравляют», – добавили другие. «Холера послана от Господа Бога в наказание за грехи наши», – начал было архиерей. «И ты замасонил[209], ты за холеру!..» – закричал народ.

Епископ привстал в карете, благословил толпу и затем приказал кучеру ехать на свое подворье, в Казанский монастырь.

Увидя из окон губернаторского дома, что архиерей уезжает от толпы ни с чем, власти поспешили приступить к стрельбе по народу. Начальник 5-го округа корпуса внутренней стражи, генерал-майор Зайцев, вышел на двор к батальону и скомандовал заряжать ружья «боевыми патронами»…

Тамбовский батальон внутренней стражи был составлен почти весь из тамбовских же мещан и из государственных крестьян подгородных выселков, поступавших по набору в рекруты. Еще до команды генерала Зайцева многие мещанки были пропускаемы на губернаторский двор: они приносили гарнизонным солдатам – своим мужьям, сыновьям и братьям – обед с квартир, так как время уже было позднее, а роты не распускали для обеда.

Когда генерал-майор Зайцев скомандовал: «К заряду», – то из рядов громко ответили ему: «Мы, ваше превосходительство, ружья-то зарядим, но в своих сродственников стрелять не будем», а из 4-й роты, находившейся с левого фланга, неизвестный голос ответил генералу: «Первые-то пули мы пустим вон туда, в губернаторские окна!..» Генерал Зайцев, пораженный таким небывалым нарушением военной дисциплины, назвал солдат громко и несколько раз «изменниками», – и затем ушел обратно в дом губернатора. Спустя несколько минут он вышел к батальону вновь в сопровождении уже губернатора Миронова, который обратился к солдатам с следующими словами: «Воины Его Императорского Величества! Согласно присяге, вы должны защищать начальство, а вы – что?.. Стрелять в него хотите?!».

Солдаты угрюмо молчали. Тогда престарелый генерал Зайцев вновь приказал солдатам заряжать ружья: «Зарядите хотя для страху, чтобы народ разошелся, – добавил он. – Стрелять вас, изменников, я не заставлю».

Некоторые солдаты и преимущественно унтер-офицеры зарядили ружья. Тогда генерал Зайцев приказал конным жандармам выехать со двора на площадь к народу и объявить ему, что сейчас начнется стрельба: «Кто не бунтует, – отходите прочь!» – кричали жандармы. Женщины подняли вопль и стали уходить; за ними ушли и те, кто стоял в толпе ради праздного любопытства, не принадлежа к числу бунтующих. Остальная масса народа не удалялась и не предпринимала ничего решительного.

Наконец, ноябрьский день стал смеркаться; сильно морозило и подул резкий, холодный ветер. Толпа видимо зябла, стоя на одном месте; для солдат же на дворе губернаторского дома были разложены костры и разведен огонь. С наступлением совершенных сумерек власти выслали в толпу несколько человек переодетых квартальных надзирателей, надежных унтер-офицеров гарнизона и жандармов – прислушаться, что говорят в народе и что замышляют, а также заметить и потом записать главных крикунов и вожаков всего дела…

Когда эти отметчики вернулись из толпы в губернаторский дом, то принесли властям сведения самые неутешительные. Народ, наголодавшись и назябнувшись, предполагал разойтись по домам; но утром, чуть свет, при первом ударе к заутрени, все порешили собраться вновь к губернаторскому же дому, захватив с собою то оружие, какое найдется, – то есть топоры и вилы. Если солдат распустят для ночлега по квартирам, то склонят и их к бунту. Первым делом, собравшись на другой день, было решено разграбить в городе все аптеки, кабаки и винный склад, находившийся на берегу Цны. Братья же Ильины (двое), известные в городе кулачные бойцы и красавцы, уговаривали народ, дабы на другой день, тотчас же по разграблении кабаков, винного склада и аптек, – перебить всех «приказных» и «масонов».

По получении этих угрожающих сведений было составлено новое совещание всех собравшихся налицо властей и решено: солдат на квартиры для ночлега не отпускать, накормив их по уходе толпы, чем возможно; дать знать архиерею, чтобы он велел запереть все колокольни, обрезав спущенные от некоторых колоколов веревки; затем выбрать из батальона самых благонадежных людей – унтер-офицеров и старых солдат – и, образовав из них небольшие патрули, на рассвете отправить на перекрестки улиц, дабы разгонять народ, когда он будет сходиться; кроме того, запереть все улицы шлагбаумами, перегородками; а архиерея просить, между прочим, и о том, чтобы в 10 часов утра был открыт общий крестный ход из всех церквей в Казанский монастырь, и по сборе духовенства и хоругвей было бы совершено продолжительное служение на площади близ монастыря.

Ночь на 27 ноября прошла в Тамбове весьма тревожно: немногие, конечно, могли заснуть в эту памятную ночь. На рассвете простой народ стал прислушиваться и готовиться к первому удару колокола… Но вот и совсем рассвело, а звона к заутрени нет как нет… Догадались, наконец, мещане, что «господа» проведали об их уговоре, – и стали выходить из домов на улицы. Но тут они неожиданно встречались с пикетами и патрулями: на перекрестках их останавливали и разгоняли; тех, которые упорствовали, хватали и тотчас же препровождали в части и в полицию. Тогда братья Ильины предложили народу собираться вне наблюдений пикетов и уже массами прорываться сквозь караулы и шлагбаумы в улицах. Таким образом, часам к десяти утра народ прорвал патрули, разметал все перегородки в улицах и стал направляться к губернаторскому дому. Но в это самое время ударили во всех церквах в колокола, из храмов вышло духовенство – в полном облачении, с образами и хоругвями, – и направилось к Казанскому монастырю. Из монастыря вышла особая процессия с архиереем во главе и на площади начался молебен. Народ обнажил головы и стал молиться…

Между тем, в ту же самую ночь перед рассветом на двор губернаторского дома прискакала из Липецка конно-пионерная рота[210]. Затем, во время уже молебна из уездных городов Козлова и Кирсанова прибыли на подводах инвалидные роты[211].

Молебен на площади был очень продолжительный, с коленопреклонением и многолетием. Когда в первом часу окончился молебен, то сделан был общий крестный ход на соборную площадь (где ныне стоит губернаторский дом). Во втором лишь часу окончилось служение в соборе. Епископ Евгений говорил проповедь – и красноречиво убеждал народ разойтись после обедни по домам. Но, как только окончилось служение, народ вновь направился к губернаторскому дому и окружил его со всех сторон. Старший брат Ильин объявил толпе, чтобы обедать и греться уходили не иначе, как чередуясь, – так как народ сильно уже прозяб во время долгого служения на открытой площади и проголодался.

A команды, между тем, прибывали с каждым часом все новые – из уездных городов, на подводах. Но в то же время на помощь тамбовцам из села Никольского и из ближайших деревень шло две тысячи крестьян, вооруженных вилами, косами и топорами. Но особый счастливый случай не допустил их до Тамбова: в четырех верстах от астраханской заставы с толпою этой повстречался ехавший из города становой пристав, в стане которого было и село Никольское; крестьяне знали этого чиновника и имели к нему доверие. Подъехав к толпе и догадавшись, куда она идет, становой объявил крестьянам, что в Тамбове с помощью прибывших войск уже все кончено: «Вас не допустят и до заставы – перестреляют всех до единого!» – предостерег он крестьян и стал уговаривать их вернуться. Крестьяне поверили становому – и послушались.

С прибытием конно-пионеров и двух инвалидных рот тамбовские власти, не расходившиеся всю ночь из дома губернатора, вздохнули свободнее. При помощи этих команд, а равно и вновь прибывших, было решено отразить собравшийся народ силою. Исполнение этого дела было возложено на подполковника Кувшинова, присланного в Тамбов по случаю рекрутского набора в качестве военного приемщика. Кувшинов построил вверенные ему команды к атаке; но, прежде чем вести их, он сел на лошадь и выехал к бунтующемуся народу: «Расходитесь по домам! – грозно прикрикнул он на толпу. – Теперь чужие солдаты: перестреляю всех вас и потом растопчу пионерами!..»

Всколыхнулся народ, словно волна морская, от этого смелого крика и загудел… «В последний раз приказываю вам: расходитесь!» – крикнул Кувшинов еще однажды на народ и медленно поехал к отряду.

Конно-пионеры стояли, совершенно готовые к атаке, у солдат ружья были давно заряжены: они зарядили их, когда еще только входили в Тамбов, у застав.

Толпа подалась от губернаторского дома назад; отступила затем еще далее на площадь и разделилась на отдельные кучки. Одни советовали идти и брать губернаторский дом приступом; другие склоняли народ разойтись по домам, – тем более, что короткий ноябрьский день уже вечерел, а люди сильно назяблись и хотели есть. Тронулась, наконец, толпа врознь и, подобно бурливому потоку, с шумом разлилась по тамбовским улицам…

Тем и окончился весь бунт в тот день. А наутро в Тамбов прибыла новая подмога: Митавский гусарский полк[212], стоявший во Владимирской губернии и двинутый оттуда форсированным маршем вследствие полученных эстафет. 30 ноября в Тамбов прибыли пехотные полки Казанский и Вятский[213], возвращавшиеся из турецкого похода[214] и проходившие через соседнюю Воронежскую губернию в то время, когда губернатор Воронежа получил эстафету Миронова.

Вскоре прибыл из Петербурга по особому высочайшему повелению министр внутренних дел генерал-адъютант граф Закревский. Тотчас же по прибытии он удалил от должностей губернатора Миронова и полицмейстера Модераха. Затем прибыли из Петербурга генерал Гедеонов и флигель-адъютант граф Ивелич. Была назначена особая следственная комиссия и затем военно-судная, членами которой были назначены также и командиры прибывших полков – Казанского и Вятского. Начались аресты… Вместе с тамбовцами были арестованы многие крестьяне и из села Никольского, – так что число всех арестованных простиралось свыше трехсот человек, и не хватало уже мест для них – ни в остроге, ни при частях.

Тамбовский батальон внутренней стражи, обезоруженный, был заперт в старые казармы, находившиеся за Вознесенским женским монастырем. Солдат содержали там до самого окончания суда, и затем весь этот гарнизонный батальон в полном составе был сослан на Кавказ, так как военно-судная комиссия не могла найти зачинщиков между солдатами и виновных. «Мы все отказались стрелять, мы все бунтовали», – говорил на суде каждый солдат, допрашиваемый в одиночку. Собственно, за это был уволен от службы и генерал-майор Зайцев, – то есть за то, что не мог указать главных виновных; вместе с Зайцевым был уволен от службы и командир батальона, и многие офицеры. Точно так же пришлось поплатиться своею службою и вице-губернатору, и председателю гражданской палаты. Оба они были даже привлечены к следствию и суду, но судом оправданы.

Все прибывшие в Тамбов войска простояли в городе более пяти месяцев, расквартированные по домам мещан на правах постоянной экзекуции. Такое сильное стечение войск в немноголюдном тогда Тамбове еще более поспособствовало усилению в городе холеры. В январе месяце эпидемия достигла высшего своего развития, – и в Тамбове стало недоставать гробов для покойников. Народ говорил: «Вот, теперь стоят войска в городе, – и господа беспрепятственно отравляют воду, и мы ничего не можем им сделать.».

В конце апреля по получении из Петербурга утверждения конфирмации и приговоров суда было приступлено к наказанию обвиненных. Нa площади, где ныне выстроено здание новых судов, было поставлено несколько эшафотов и собраны были все войска; с раннего утра полиция сгоняла на эту площадь народ силою для присутствования при наказаниях. Восемьдесят два человека были приговорены к наказанию телесному – кнутом, сквозь строй и розгами. Более шести часов продолжалось чтение сентенций и шли самые наказания. Площадь была оглашаема страшными воплями истязуемых людей и их жен, матерей и прочих родных, присутствовавших тут же… Самое тяжкое наказание выпало на долю братьев Ильиных: они были приговорены к высечению кнутом и двадцатилетней каторжной работе. Старший брат не перенес наказания: он умер в тамбовской больнице – в той самой, против которой как бы по предчувствию так сильно враждовал и которую опустошил.

Все остальные арестованные люди были в день всеобщей экзекуции освобождены, и их продолжительный арест был им вменен в наказание.

Родственники обвиненных людей посылали в Петербург новое прошение – об освобождении их родных от ссылки в Сибирь. Но эта просьба, равно как и первая, поданная от имени тамбовских мещан вообще, была оставлена без последствий.

Два эпизода из эпохи освобождения крестьян

Это было двадцать пять лет тому назад. Была весна 1861 года. Шло великое ликование по всей русской земле… Но в то время, когда происходило это «ликование», кое-где на Руси проносились, говоря словами поэта, «последние тучки рассеянной бури»…

Мы не будем в настоящее время говорить о тех свинцовых и кровавых «тучках», которые разрядились над русскою землей в Спасском уезде Казанской губернии[215] и в Чембарском Пензенской губернии[216]: мы находим преждевременным и вообще неудобным по многим причинам говорить об этих прискорбных событиях, опечаливших «ликующий день». Мы расскажем здесь два другие эпизода, имеющие отчасти бытовой характер и окончившиеся без особых кровавых последствий. Первый из передаваемых рассказов записан со слов крестьян в Костромской губернии, Ю[рьеве]цком уезде, в деревне Ш-ове; второго эпизода, происшедшего в Саратовской губернии, в К[узне]цком уезде, нам довелось быть очевидцем.

I

Крестьяне деревни Ш-ово состояли до 19 февраля 1861 года на барщине; они принадлежали г-же Ц., которая не жила в своем имении. В деревню Ш-ово приезжал время от времени барынин муж, полковой доктор, немец. Наезжая в деревню, он собирал с крестьян и все натуральные повинности, которые в Ш-ове, как и во многих других помещичьих имениях, были весьма разнообразны и состояли из талек (пряжи), собираемых собственно с баб; из «бараньих денег», которые раскладывались помещиками на тяглы в тех имениях, где владельцы не жили и, следовательно, не имели надобности в живых баранах; наконец, с крестьян собирались куры, яйца, масло и проч.

И в этот раз – весною 1861 года – барынин муж приехал в Ш-ово, призвал старосту и приказал ему по примеру прежних лет собрать с крестьян бараньи деньги, тальки и прочую снедь. Крестьяне беспрекословно выдали старосте и кур, и яйца, и масло, но талек и бараньих денег не дали. Бабы первые наотрез отказались давать тальки; а глядя на них, и мужики заупрямились собирать бараньи деньги, ссылаясь на «Положение», которым, как известно, все натуральные повинности и поборы с крестьян были отменены.

Барин сильно рассердился на крестьян и дал знать мировому посреднику, что в Ш-ове бунт. В тот же день вечером приехал посредник и велел наутро собрать сход. Вместе с ним приехал и его письмоводитель, пьяный, и отправился в деревню к бабам, тотчас же завел там с мужиками ссору и начал драться. Крестьяне вышли из терпения и помяли его довольно сильно, так что письмоводитель едва дотащился до барского флигеля, где остановился посредник. Увидя своего письмоводителя окровавленным и избитым, посредник поднял переполох и отправил верхового к становому приставу с извещением, что в Ш-ове положительный бунт, и что крестьяне успели уже избить насмерть его письмоводителя. К утру в Ш-ово прискакал становой и с ним человек двадцать сотских и рассыльных солдат. Собрали крестьян на барский двор. Вышли к ним посредник и становой.

– На колени, бунтовщики! – крикнул посредник.

Мужички стали на колени, переглядываясь между собой: что будет дальше?..

Начал посредник урезонивать крестьян и пугать их, а потом становой потребовал, чтобы выдали главных бунтовщиков и зачинщиков. Мужики, едва понимая, в чем дело и в чем заключается их вина, объявили, что у них нет никаких главных зачинщиков. Долго уговаривали их господа; но они все-таки никого не выдали, потому что и вправду некого было выдавать: не было ни бунта, ни бунтовщиков.

Проморили крестьян на коленях часа три и отпустили, наконец, по дворам, объявив им, чтобы к вечеру опять собрались, а за это время одумались бы и назвали главных бунтовщиков: в противном же случае становой пригрозил, что потребует «экзекуцию», то есть солдат из города.

Как только начальство отпустило крестьян, они потихоньку собрались на гумнах и принялись обсуждать свою беду… Обсуждали почти до вечера – и решили кого-нибудь выдать, чтобы только покончить это дело без дальнейших хлопот и разорения – то есть без военной экзекуции, или секуции, как называли и понимали ее крестьяне. Был у них в деревне древний, белый как лунь мужичок лет семидесяти с лишком; звали его Александр Иваныч. Вот к нему-то и обратились крестьяне:

– Назовись, дедушка Ликсандр, бунтовщиком, послужи на мир! – стали просить его. – Ты человек старый, взять с тебя нечего; сечь тоже, чай, не будут.

Александр Иваныч не сразу согласился.

– А ну как, братцы, родной стороны лишат? – вздохнув, спросил он у мирян.

– Авось, Господь милостив – не лишат! – успокаивали его. – Куда тебя, такого старого, ссылать-то!.. Може, ничего больше не будет, как посидишь маленько в остроге, да и назад придешь…

И Александр Иваныч наконец согласился… Его в тот же вечер и выдали начальству как самого главного бунтовщика и зачинщика. Заковали его в кандалы и увезли в уездный город, в острог. Ш-ские крестьяне каждую неделю ходили к нему туда, носили блинов, яиц печеных, хлеба и денег; а сами тайком подали губернатору прошение, в котором описали все дело, как оно было в действительности. И вот через два месяца пришло от губернатора решение: выпустить Александра Иваныча на свободу без всякого наказания.

С того времени Александру Иванычу большой почет был в деревне и всякое уважение. Он умер лет десять назад; но и по сие время крестьяне деревни Ш-ово чтят его имя и, говоря о нем, с благодарностью прибавляют: «За нас за всех тогда ответ на себя одного принял – и два месяца в бунтовщиках состоял!»

II

В мае месяце 1861 года в уездном городе К[узне]цке Саратовской губернии, стоял в лагерях 16-й стрелковый батальон. До 1 мая батальон этот был расположен на зимних кантонир-квартирах по деревням и селам того же К[узне]цкого уезда.

Унтер-офицер 1-й роты Савельев – человек грамотный и неглупый, но любивший иногда выпить, приобрел себе где-то полный экземпляр «Положения» 19 февраля и стал с жадностью и любопытством вчитываться в него. Савельев был сдан в военную службу не очень давно из дворовых людей, – так что, по всей вероятности, не успел еще забыть всех тягостей своего недавнего крепостного состояния. Интересовался он «Положением» еще и потому, что в селе Н-ском, где зимою был его ротный двор, у него имелась зазноба – крестьянская девушка, тоже помещичья, которой он дал слово жениться, если освобождение будет объявлено, и таким образом устранятся препятствия к браку со стороны вотчинной власти в этом имении, представляемой за отсутствием помещицы ее управляющим – человеком суровым и жестоким, немцем, умевшим по-русски отлично браниться, но не говорить. Крестьяне села Н-ского ненавидели этого немца и боялись.

В один из воскресных дней Савельев был послан своим ротным командиром в село Н-ское с каким-то поручением на бывший ротный двор, где оставалась еще часть не перевезенного в лагерь цейхгауза. Явившись в село, Савельев первым делом показал заветную книгу своей невесте и стал ей как неграмотной читать «Положение» и толковать его – по-своему, конечно.

Крестьяне села Н-ского состояли до 19 февраля на барщине, очень тяжкой и разорительной для них; вместо трех дней они работали пять, и на работы выгонялись не только взрослые мужчины и женщины, но старики и даже дети от 10 лет, поголовно. Исключения делались лишь для хворых или для тех крестьян, которые от старости едва уже двигали ногами. На основании «Положения» в селе Н-ском продолжала еще существовать барщина, но уже в легальных размерах и менее тяжкая для крестьян. Хотя при введении уставной грамоты многие крестьяне и заявляли желание перейти на выкуп[217], но дело этого перехода вследствие усиленных интриг немца-управляющего не состоялось. Понятно, что с переходом крестьян на выкуп роль управляющего совершенно бы изменилась, если бы даже его должность и не была упразднена помещицею совсем; таким образом, в селе Н-ском продолжала существовать de facto ненавистная крестьянам барщина, и все, от мала до велика, были внутренне убеждены, что их продолжают гонять на барщину незаконным образом, благодаря дружбе управляющего с местными властями, «скрывшими настоящую волю»[218].

Толки о сокрытии «настоящей воли» ходили весною 1861 года не по одной Саратовской губернии, но и по другим, преимущественно приволжским же губерниям. Начались эти толки, как известно, от золотых грамот, разбросанных кое-где в поволжских селениях почти одновременно с объявлением народу манифеста 19 февраля.

Беседы Савельева с своей невестой насчет «воли» не могли, конечно, оставаться негласными: прежде всего, проведали об этих беседах бабы той семьи, где жила девушка; а затем узнали об этом и все остальные в селе крестьяне. В тот же день вечером к избе, где жила невеста Савельева и где он остановился, собрались крестьяне, послали за водкой, подпоили Савельева и завели с ним окольными путями и, по обыкновению, издалека речь о воле:

– Бог ее знает, где эта воля застряла?! Ждем-ждем – все нет!.. Манифест прочитали, – а на барщину гоняют по-старому…

Охмелевший Савельев легко поддался водке и соблазну – разыграть роль человека, знающего нечто важное и понимающего несколько более, чем его собеседники. Пьяным языком рассказал он крестьянам, что имеет при себе «царскую книгу», в которой воля объявляется как есть, во всех статьях по справедливости. Тотчас же после этого он достал принесенную с собой книгу «Положения», – и начал из нее свои толкования… По этим толкованиям выходило, что никакой барщины отбывать не следует, а равно и платить оброка; землей же крестьяне должны владеть всею тою, на которой их застал манифест, и владеть беспошлинно…

На другой день, когда виновник этих толкований еще спокойно спал на сеновале, в селе Н-ском происходила уже великая суматоха: по деревне ездили верхами бурмистр[219] и старосты и выгоняли крестьян силою на барщину, на которую добровольно никто в этот день не вышел. Но понятно, что несколько человек вотчинного начальства ничего не могли поделать в многолюдном селе; на них скоро крестьяне прикрикнули – и они отправились восвояси, на барский двор, и доложили немцу-управляющему, что в селе бунт. Немец тотчас же сел на тройку и ускакал в К[узне]цк. В К[узне]цке поднялась тревога.

Здесь будет кстати сказать хотя несколько слов о том тревожном вообще состоянии духа, в котором находились тогда помещики и чиновничество по деревням и даже уездным городам. Все осязали и видели, что вокруг их свершается великая реформа, что в этой реформе им неминуемо придется поступиться некоторыми своими правами и выгодами; потому-то, может быть, нелепые слухи о готовящемся будто бы всеобщем взрыве среди крестьянского населения[220] так легко находили себе доверчивый приют между помещиками – преимущественно мелкими – и чиновниками. По-видимому, на этот взрыв возлагались немалые надежды в радужном для помещиков смысле регрессивного движения в деле совершившейся уже воочию реформы. Но не всегда одни дурные помыслы лелеяли эти надежды помещиков: иногда их надежды были просто наивны, – чтобы не сказать более. Приведу следующий, небезынтересный в этом роде факт.

Летом 1862 года я ехал из Саратовской губернии в Москву. Проезжая через Чембарский уезд Пензенской губернии, я свернул с большого сибирского тракта в сторону и заехал в село Свищовку к одним моим давним знакомым по Москве, помещикам Кудрявцевым. Я прогостил у них несколько дней и, между прочим, услышал от одного их соседа, добродушного князя Мамлеева, следующее мнение относительно освобождения крестьян: «Эмансипация эта только на время дана мужикам в наказание русскому дворянству за то, что оно во время Крымской войны мало делало пожертвований». Прибавим, что это упование выражалось от чистого сердца и притом спустя уже более года по объявлении манифеста 19 февраля во всех церквах России…

Уездные власти К[узне]цка, ввиду сообщения управляющего послали донесение (по эстафете, так как телеграфа тогда еще не было) в Саратов, испрашивая инструкций – что им делать?.. Командир 16-го стрелкового батальона майор Г-н отправил таковое же донесение в Пензу, к генерал-лейтенанту А[стафь]еву[221], командовавшему 16-й пехотной дивизией. Ответы из обоих мест пришли одинаковые: действовать мягко и к оружию прибегнуть лишь в крайнем случае.

В село Н-ское была послана 1-я рота 16-го стрелкового батальона. Вместе с ротой отправились и многие из к[узне]цких властей: исправлявший должность предводителя дворянства X-ин, земский исправник, стряпчий, становой, а также и немец-управляющий. Не доходя до села Н-ского с версту, солдатам было отдано приказание зарядить ружья боевыми патронами. Но когда подошли к околице села, то увидели, что мера эта была совсем не нужна: крестьяне, сняв покорно шапки, встретили начальство с образом, с хлебом и солью…

– На колени, мерзавцы! – крикнул на них X-ин.

Крестьяне покорно упали на колени, имея седых, столетних стариков впереди себя…

X-ин попросил ротного командира окружить толпу цепью солдат. Женщины, стоявшие поодаль, подняли при этом громкий плач и крик. Крестьян окружили; но Савельева между ними не оказалось: они его спрятали и долго упорствовали выдавать. X-ин принял на себя все тяжелые обязанности в этом деле: при помощи исправника Н-ова крестьяне были разделены на несколько категорий: на главных виновников, которых тотчас же заковали и отправили в К[узне]цкий острог, и на второстепенных виновных, жестоко наказанных розгами тут же, в присутствии X-ина.

Савельев также был скоро разыскан и схвачен. Его под сильным конвоем отправили и посадили тоже в острог, в особую секретную камеру.

«Усмирив бунт» в селе Н-ском и водворив в нем прежний порядок, власти торжественно возвратились в К[узне]цк. Началось, конечно, следствие и затем суд. Общее мнение было то, что Савельев должен быть расстрелян. Следствие, предварительно производившееся тогда в земском суде под руководством исправника, клонилось, по-видимому, к тому же. Но Савельева спас случай. Первые его показания были такого рода: «Я скрывался у крестьян села Н-ского страха ради, – что через меня все это несчастие вышло. Когда солдаты подошли к селу, то я хотел наложить на себя руки, да греха побоялся. Толковал крестьянам “Положение” так, как понимал его сам». Затем, в дальнейших своих показаниях он постоянно обходил тот факт, что делал свои толкования в нетрезвом виде… а это одно только и могло его спасти.

Депутатом с военной стороны был вначале назначен подпоручик Захарьин. Заметив, что Савельев не понимает всей важности взводимого на него обвинения и видит в своем проступке лишь одну вину, что напился вместе с мужиками и разговаривал с ними, о чем не следовало, и в показаниях своих старается факт опьянения скрыть, депутат решился навести его на это показание, дабы обстоятельство это было более или менее выяснено на предварительном же следствии.

На предложенный по этому поводу вопрос Савельев чистосердечно рассказал всю историю дела, упомянув и о своей невесте и о сделанном ему от крестьян угощении.

Дело это тянулось более года. Крестьяне, забранные в острог, были жестоко высечены и затем водворены по-прежнему в селе Н-ском. Их, к счастью, не сослали. Унтер-офицер Савельев поплатился более всех: он был приговорен военным судом к разжалованию, тяжкому наказанию шпицрутенами сквозь строй и к ссылке затем в арестантские роты на долгий срок. Страшная экзекуция над ним совершена была в городе Пензе, во время лагерного сбора, в 1862 году. Для присутствования на этой экзекуции были собраны части от всех близ расположенных войск – по несколько человек от роты и батарей, – дабы всем была известна вина Савельева и все бы видели тяжкое наказание, понесенное им. Мера эта была в то тревожное время отчасти понятна. Россия наводнялась зажигающими политическими памфлетами; пожары, начиная с Петербурга, истребляли русские города и села; в Варшаве уже начался пролог к кровавой драме 1863 года.

Последствия, впрочем, показали, насколько все эти тревожные опасения были напрасны и искусственно преувеличены.

Арест и ссылка поручика Богданова (молоканина)

В 1833 году, в Тамбове проживал отставной поручик Богданов. Он жил довольно скромно: имел собственный дом, аккуратно являлся в казначейство за пенсией, получаемой им за раны и службу, и почти ни с кем из лиц тамбовской администрации знаком не был. Единственными гостями Богданова и его собеседниками были несколько лиц из богатого тамбовского купечества, которых знали в городе за молокан[222]. О проживании Богданова в Тамбове едва ли даже было известно местной служебной аристократии: так тихо и скромно жил этот израненный отставной поручик. Но вот однажды прямо к дому Тамбовского губернатора Степана Федоровича Паскевича[223] подъехал фельдъегерь и вручил ему предписание из Петербурга о немедленном арестовании отставного поручика Богданова и об опечатании всех книг, бумаг и переписки, которые найдутся в квартире этого поручика. Вместе с тем писание вменяло губернатору в обязанность тотчас же по арестовании Богданова отправить его как «упорного сектанта – молоканина» к тамбовскому епископу Арсению – для надлежащего увещания; и буде он, Богданов, вняв увещанию епископа, отречется от своей ереси и, принеся чистосердечное раскаяние, даст подписку прервать всякие сношения с тамбовскими молоканами и, таким образом, вернется вновь в лоно православной церкви, то оставить его, Богданова, в Тамбове, подвергнув строжайшему надзору полиции; если же он не принесет надлежащего раскаяния в ереси и не даст требуемой от него подписки, то отправить его немедленно с жандармами в Валаамский монастырь; бумаги же его и переписку выслать с этим же фельдъегерем в Петербург.

По получении такового предписания губернатор Паскевич тотчас отправил жандармского офицера и квартального надзирателя к Богданову для приведения в исполнение всего того, что предписывалось из Петербурга. Когда жандармский офицер постучался в квартиру Богданова, то двери отворил сам Богданов, одетый совершенно по-дорожному, и встретил гостей следующей фразой: «Я совершенно готов; можете взять меня». На вопрос жандармского офицера, кто предварил его об аресте, Богданов не дал никакого ответа и затем совершенно спокойно и невозмутимо присутствовал при обыске у него в доме и опечатании бумаг и так же спокойно дал арестовать себя. Его усадили в карету с опущенными сторами и привезли в Казанский монастырь, на архиерейское подворье, к епископу Арсению[224]. Епископ, предваренный губернатором, тотчас же принял Богданова в своем кабинете и хотел благословить его. Богданов отказался принять это благословение, и на вопрос епископа: «Почему не приемлешь?» отвечал в довольно резкой, хотя и вежливой форме, что благословения крестом не приемлет потому, что не придает собственно кресту никакого символического значения святости.

– Но ведь на Кресте был распят Господь наш Иисус Христос, – заметил архиерей. – Ты в Него веруешь ли?

– В Господа нашего Иисуса Христа верую, но не могу поклоняться кресту – орудию казни Его. Если поклоняться кресту, то также надо поклоняться и копью, которым было прободено ребро Его…

– А почему ты не посещаешь храм Господень? – спросил его архиерей.

– Потому, – отвечал Богданов, – что надо молиться не явно, а тайно: «Вниди в клеть и затвори оную», сказано в Евангелии от Матфея…

Епископ старался рассеять сектантские взгляды и толкования Богданова и объяснял ему, как толкует и понимает это изречение православно-кафолическая церковь. Но Богданов ни в чем не мог согласиться с епископом и, наконец, отнесся с точки зрения «духовных христиан», то есть молокан, к личности и положению в церкви самого епископа, беседовавшего с ним.

– Ваше преосвященство ездите в каретах, цугом, – говорил Богданов епископу, – а апостолы, которых вы мните представлять на земле, в каретах не ездили, а смиренно обходили мир пешком. Вы сидите во храме; головы ваши покрыты драгоценными митрами: алмазы и изумруды сияют на ваших головах… Этих драгоценных камней было бы достаточно для прокормления целого города в голодный год. Патриарх ваш Никон сшил себе ризу и написал на ней жемчугом молитву «Верую». Риза эта не имеет, говорят, цены…

Епископ Арсений, не пожелав далее слушать превратных толкований Богданова, встал с места и удалился во внутренние покои. Богданова увели из архиерейского дома, отвезли в острог и в следующую же ночь усадили в кибитку и помчали в Валаам. В валаамском монастыре с Богдановым обходились чрезвычайно сурово: на него возложили некоторые тяжелые физические работы и заставляли ходить в церковь на все богослужения. Все тяжкие работы Богданов исполнял безропотно и с истинным смирением «духовного христианина»; но ходить в церковь отказался решительно, так что по приказанию игумена монахи всякий раз тащили его в церковь силою; в самой церкви тоже приходилось удерживать Богданова насильно, что, конечно, порождало в храме скандал и служило великим соблазном для посторонних молящихся, особенно для мирян. В этом смысле Валаамский игумен и сделал надлежащее донесение местному архиерею, который, в свою очередь, сообщил об этом в Синод. Вследствие этого из Петербурга пришло новое распоряжение относительно Богданова: предписано было отправить его в один из глухих и бедных монастырей Костромской губернии, где и содержать с таковою же строгостью, как в Валааме. Привезли Богданова в глухой монастырь Костромской губернии, заставили работать – колоть дрова и топить печи и предложили ходить в церковь. Но Богданов, по-прежнему безропотно исполняя все монастырские работы, в церковь ходить отказывался. На его счастье, игумен костромского монастыря был человек умный и добрый. Видя упорство Богданова и его отвращение от церкви, он призвал его к себе и стал кротко и с любовью уговаривать его.

– Я должен доносить о тебе в консисторию ежемесячно, – говорил игумен, – и должен буду донести, что ты упорствуешь: не ходишь в церковь.

– Я буду делать все, что вам угодно, – отвечал Богданов, – но в церковь вашу ходить не могу; так и донесите обо мне. Я не могу молиться на ваши образа.

– Но ведь делу легко помочь, – заметил на это игумен. – Я от тебя и не требую, чтобы ты молился в церкви; я прошу тебя только ходить в нее: ты стань в церкви у окна и, если пожелаешь, молись Богу, глядя на небо…

Эта мысль поразила Богданова. Он тотчас же изъявил согласие на предложение игумена и затем стал ежедневно посещать монастырский храм; остановясь у окна, он усердно молился, глядя вверх, на небо[225]…

Добрый игумен был чрезвычайно доволен поведением Богданова и тотчас же донес в костромскую консисторию об обращении в лоно православной церкви молоканина Богданова.

Консистория сообщила, конечно, донесение игумена в Петербург, и через два месяца поручик Богданов был освобожден из ссылки и отправлен на прежнее местожительство в Тамбов, где и поселился по-прежнему в своем доме. Ему, как заслуженному и израненному воину, была выдана даже причитающаяся пенсия за время ссылки, то есть за все время проживания его в Валааме и Костромской губернии. Эту пенсию он получал и по смерть, которая, впрочем, не замедлила прийти к старику, страдавшему от ран и окончательно надломленному в своем здоровье ссылкою и тяжкими монастырскими работами. В 1835 году осенью «духовный христианин» Богданов скончался и был похоронен своими племянниками на кладбище Петра и Павла, находящемся за Астраханскою заставою города Тамбова.

Позволим себе в заключение нашего рассказа сказать несколько общих слов о «духовных христианах», или молоканах, как их принято называть.

В Тамбове, где прошли мое детство и юность, в доме моего отца я встречал очень многих почтенных лиц из тамбовского купечества, о которых было известно, что они молокане. Самые добрые, светлые и симпатичные воспоминания остались во мне об этих лицах. Отличительными чертами этих «духовных христиан» могут быть названы: высокая нравственная чистота их семейной жизни при совершенно равноправном положении в семье мужа и жены. «Жена – не вол яремный, – говорит их вероучение, – она нам друг и помощница, подпора и сотоварищ в сей юдоли земной». Жены «духовных христиан» повинуются своим мужьям не ради страха иудейского, а лишь по силе любви: ибо, говорят молокане, «несть спасения в повиновении силе». Ta же чистота отличает и их домашнюю жизнь: только в немецких колониях Николаевского уезда Херсонской губернии, да за границею, в Германии, мне доводилось встречать ту безукоризненную чистоту или, скорее, чистоплотность в домашнем быту, которую можно встретить в доме каждого молоканина, даже самого небогатого. Положительно бедных между ними нет, так как они не знакомы ни с развратом, ни с вином, губящими и разоряющими наши крестьянские семьи. В костюмах их женщин преобладает строгий пуризм: белый платок на голове и темного цвета платье – обыкновенный костюм всех молоканок, и богатых, и бедных.

В 1863 году весною, в приезд в Москву славного трагика Айр-Ольриджа, я отправился однажды в тамошнюю реформатскую церковь: мне сообщили, что в церкви будет Ольридж, и мне захотелось видеть вблизи человека, доставлявшего мне так много сладостных страданий и высоких наслаждений своею игрой. Это было в воскресенье. Войдя в церковь и усевшись на скамью, я тотчас же узнал впереди себя курчавую голову и широкие плечи Ольриджа. Я стал внимательно рассматривать его, насколько, конечно, это было возможно, чтобы не быть самому замеченным. Оглянувшись затем на остальную присутствующую публику, я, к удивлению своему, узнал нескольких молокан, тамбовских купцов, знакомых моего отца; очевидно, они были здесь не за тем, зачем был я: не ради Ольриджа, а ради молитвы. Когда окончилось служение, я подошел к ним и узнал в разговоре, что они, бывая по своим торговым делам в Москве, приходят каждое воскресенье в эту церковь молиться… Таким образом, Савонарола и его учение, положившие в начале XVI века во Флоренции основание реформатскому движению, имеют у нас в России, в среде «духовных христиан», весьма усердных последователей.

Судебные ошибки

I

В Броницком уезде, в Амеревской волости, в лесу, прилежащем к деревне Митиной, ночью был зарезан (летом, в начале 1830-х) крестьянин этой деревни, возвращавшийся из соседнего села.

Тогда еще были заседатели земских судов, которые и производили следствие. Заседатель вместе с народом деревни и семейством убитого приехал на место преступления – следов никаких: ни забытой вещи, ни оружия, ничего. Еще выезжая из деревни, заседатель дал жене убитого крестьянина следующую мысль:

– Хоть плачь, не плачь – мужа не воротишь; лучше прислушивайся в народе, что будут говорить (то есть к народной молве), а потом скажи мне.

Баба так и сделала – стала прислушиваться… Когда тело подняли, и деревенский народ пошел из лесу, то лесник, приставленный для караула к лесу, крикнул довольно громко дочери, которая должна была возвратиться в деревню (лесник жил в деревне Митиной):

– Скажи, Дуня, матери, что в случае, если ее спросят, где я ночевал вчера, то чтоб сказала, что я в лес не ходил, а пробыл всю ночь дома.

Жена убитого крестьянина слышала эти слова; слышал и народ. Заседатель, конечно, тотчас же узнал об этих словах. Лесник был взят. Произведен был обыск в его доме, осмотрели его самого: в доме ничего не нашли, а на его портах оказалась кровь; при этом он страшно смутился.

– Отчего кровь? – спрашивают.

– Барана резал.

Тотчас был послан к его жене один ловкий крестьянин спросить: нет ли продажной баранины; жена лесника отвечала, что нет, что они баранов не держали и не резали.

Лесник отказывался, что ходил по лесу в эту ночь, а насчет приказания дочери объяснил, что дал его из чувства страха, что его притянут к делу.

Крестьянин был зарезан каким-то тупым оружием, мясо на горле лежало клочками, а лесник постоянно ходил по лесу с пикой или с чем-то вроде того. Осмотрели пику – она была вычищена кирпичом и, как видно, очень недавно. А там заседатель, лишь бы найти виноватого, прибавил от себя еще несколько обвиняющих пунктов: беден, дескать, он; буйного характера и проч. Но он не поставил следующих вопросов: Не был ли он, лесник, с убитым в ссоре? Ездил ли убитый крестьянин с деньгами или без денег, и, если с деньгами, то мог ли знать об этом лесник? и т. п.

Лесника посадили в острог, судили и приговорили к наказанию кнутом и ссылке в каторгу, – приговор уездного суда. Московская уголовная палата пропустила это решение, то есть утвердила.

В это время был пойман во Владимирской губернии беглый солдат на церковной краже, который сознался и в убийстве крестьянина в Митинском лесу, объявив, что ему помогал в убийстве швец (портной), какие обыкновенно ходят по деревням; с портным были его ножницы, и ими-то было исколото горло убитого крестьянина. Еще прибавил, что крестьянин был зарезан по ошибке, они дожидались не его, а тряпичника, то есть мелкого торговца, скупающего или выменивающего на свой товар тряпье для бумажных фабрик[226]; тряпичник должен был проезжать в эту ночь через Митинский лес.

Обвиненного лесника, конечно, освободили. Он объявил, что все ложные его показания были даны им страху ради, например, кровь, которую нашли на его портах, текла у него накануне убийства из носу.

Между тем, эти-то показания и опутали его и послужили поводом к его обвинению уездным судом и уголовной палатой.

II

В Броницком уезде, селе Ильинском, в имении Кошелева, в 1839 году при перестройке надворных строений в городском доме переведена была из флигеля на время перестройки для житья на скотный двор, выстроенный за деревней, старушка, жена бывшего управляющего имением Кошелева, вдова 60 лет. Вдова эта, как все крестьяне думали, была богата. Она жила с дочерью, тоже вдовой; у последней была девочка лет шести или семи. Они занимали пристройку на скотном дворе, вроде отдельного флигеля.

На скотном же дворе проживал скотник, одинокий. Скотник этот перевозил вещи старухи и дочери; следовательно, видел, что они имеют. Когда он поднимал сундук старухи, чтобы поставить его на телегу и везти на скотный двор, то тогда же заметил ей:

– Какой тяжелый сундук-то у тебя, бабушка! Чай, много добра здесь лежит, – ведь покойный старик-то приказчиком был: как не нажить!..

Однажды, когда дочь ушла в церковь (старуха заперла изнутри те комнатки, где она осталась со внучкой), к старухе постучался скотник:

– Дай, бабушка, табачку понюхать!

И так как он не раз с ней нюхивал, то старуха и отперла без всяких опасений. Понюхавши табаку, скотник напомнил старухе, что она должна бы поднести ему водочки за его труды, так как он перевозил ее вещи с барского двора; старуха вышла в сени, где хранилась водка. Дело было летом. За ней вышел и скотник, взявши из избы, – незаметно для старухи, но заметно для девочки, – топор (топор лежал на прилавке, около печки; девочка сидела на печи). Вдруг послышался в сенях крик, – девочка выглянула в дверь и увидела «зарубленную бабушку». Скотник, возвратившись в избу, пригрозил девочке: «Молчи о том, что видела, а то и тебе то же будет!» Взломал один из сундуков, взял кое-что и вышел. На ребенка не поднялись, видно, руки.

Возвратилась дочь старухи из села от обедни, испугалась, крикнула и побежала в село. Пришли люди; приехал суд; стали расспрашивать девочку, которая безошибочно и верно рассказала все дело. На очных ставках девочка подробно так все говорила и спокойно уличала убийцу: «Дядюшка, ты вот так и так сделал.»… Показания девочки во внимание не взяли; требовали сознания, его не было, и броницкий уездный суд оставил скотника только «в сильном подозрении». Московская уголовная палата подтвердила решение суда. Помещик (г-н Кошелев) не принял скотника, так как скотник был дурного поведения, – что также не принято во внимание при оправдании судом подсудимого, и он был сослан без наказания в Сибирь.

При обысках и выемках на скотном дворе и в его доме – на селе – ничего не нашли.

Судебные учреждения основывались «на несовершенном показании несовершеннолетней девочки и на том, что собственного признания не было».

В Сибири же, перед самою смертью, скотник сознался «на духу», что действительно он «убил бабушку».

III

Летом 1854 года в селе Рамзае (Пензенской губернии), в избе одного богатого крестьянина, стоящей на самом краю села, вырезали ночью всю семью и ограбили все ценное имущество и деньги. По утру соседи, видя, что в этой избе очень долго не затопляют печь, подошли к окнам и заглянули… Видят: вся семья лежит на полу с перерезанными горлами. Дали знать. Земский суд и все уездные власти поднялись на ноги. Даже в губернском городе все переполошились и с любопытством и нетерпением ожидали результатов этого следствия о таком неслыханном преступлении.

Временное отделение (то есть земский исправник, чиновник особых поручений от губернатора, уездный врач и непременный член земского суда) приехало, очень долго хлопотало и все-таки ничего не открыло и не нашло, кроме крестьянской высокой шляпы с павлиньими перьями, отысканной на огороде, в коноплях. Стали сгонять народ из окрестных сел и деревень – признавать эту шляпу, но долго не отыскивалось ей хозяина. Наконец, несколько мужичков из одной деревни объявили, что они признают эту шляпу, что она принадлежит одному холостому и довольно разгульному парню их деревни. Поскакали за парнем; привезли.

– Твоя шляпа? – спрашивают.

Парень весь изменился в лице, задрожал и повалился суду в ноги.

– Моя, – говорит, – но не погубите занапрасно: я в этом деле не виноват.

– Как так?! – спрашивают чиновники. – Да ведь шляпа-то твоя?

– Так точно, шляпа моя. Я ехал с базара под вечер, был хмелен, меня нагнали на тройке какие-то люди, сорвали шляпу с меня и ускакали.

– Толкуй себе! – отвечали парню чиновники, и рады были, что напали на след, что нашли, наконец, виноватого.

Заковали парня, посадили в нежилую избу, приставили денной и ночной караул и стали допрашивать его и расследовать дело. Прежде всего, конечно, навели справки в его деревне у родных: не отлучался ли он куда в ночь убийства и где именно ночевал ту ночь? Родные парня – мать и два брата – показали, что он ездил в это самое время на базар, верст за семь от деревни, и только утром на другой день возвратился домой. Сделали самый строжайший обыск в доме парня и даже у всех его родных в деревне, перерыли все подполья, гумны и амбары, потоптали, отыскивая награбленных вещей, все огороды и коноплянники, но ровно ничего не нашли и порешили, что ограбленное имущество скрыто где-нибудь у товарищей, на стороне.

На дальнейших допросах парень показал следующее:

– Как схватили они с меня шляпу, я оборотил лошадь и поехал за ними назерком[227]; они свернули с дороги в поле – и я за ними. Потом они пропали с глаз долой: у них тройка, а я на одной, да и совсем примеркать стало. Сбился я с дороги, не нашел ее, да так и ночевал в поле; а поутру, оглядевшись, выбился на дорогу и домой приехал.

Для «временного отделения» было ясно, что парень запирается, путает, стоит на своем: «не мое это дело, и не повинен я в нем»…

Следствие закончили, посадили парня в острог, судили и, по решению уездного суда, утвержденному пензенскою уголовною палатой, парня оставили «в сильном подозрении» – на основании добытых следствием улик, но при отсутствии собственного сознания и по неимению свидетельских показаний, которые могли бы подтвердить его вину. Крестьянское общество (государственных крестьян), предполагая в парне убийцу, не пожелало принять его в свою среду из острога обратно, – и он был отправлен на поселение в Сибирь.

Спустя год был пойман при ограблении церкви один старый татарин, проживавший в той же Рамзайской волости. Когда обыскивали потом дом этого татарина, то понятые, призванные из села Рамзая, признали некоторые вещи и платье, принадлежавшие перерезанному семейству. Началось, конечно, о татарине новое дело, – и он чистосердечно повинился в этом преступлении и указал всех своих сообщников, татар же, объявляя парня, оставленного «в сильном подозрении» и сосланного уже в Сибирь, совершенно невиновным в деле рамзайских убийств. Шляпа, действительно, была снята татарами с хмельного парня – и затем оставлена была в коноплях для отвода.

Парня велено было немедленно же возвратить из Сибири на счет общества. Но, когда пришла к нему в Сибирь эта милость, то он отказался от возвращения на родину, в свое крестьянское общество, заподозрившее его со слов чиновников в убийстве.

IV

В начале пятидесятых годов в селе Рассказове, отстоящем от губернского города Тамбова в 30 верстах, вечером, в августе месяце, застрелили (в окно) очень богатого помещика А[нцифер]ова в его собственном доме, в кабинете. В момент выстрела (из сада) с ним в кабинете были двое конторщиков его имения. Окончив с ними счеты, помещик только что поднялся со стула, как раздался за окном (затворенным) выстрел, – и он повалился замертво на пол, простреленный в голову двумя волчьими пульками (картечью). Вместе с ним упал и один из конторщиков, раненный в плечо. Прибежали из лакейской комнаты люди, подняли с полу помещика и без толку, впопыхах, принялись расспрашивать уцелевшего, но едва живого от страху другого конторщика. Прибежал управляющий, узнал, в чем дело, – и только тогда кинулись в сад, а там и след простыл… Лишь в одной из аллей нашли простые крестьянские сапоги; следы же под окном, как оказалось при осмотре места с фонарями, были сделаны разутою ногой. По непростительной оплошности следы эти собравшимися к окнам крестьянами из села были затоптаны, так как управляющий забыл второпях поставить к этим следам караульных для охранения от народа, который огромными массами в тот же вечер собрался к барскому дому.

Помещик А[нцифер]ов был один из богатейших помещиков Тамбовской губернии: кроме имений, он имел в своем селе суконные фабрики, винокуренный завод и прочее. Он был необыкновенно жестокий человек с своими крестьянами: работы были тяжелые и непокладные, наказания – еще тяжелей… Иногда в страдную пору он сам, бывало, выедет верхом в поле, – и если завидит женщину, оторвавшуюся от жнитва, чтобы покормить грудью ребенка, то собственноручно и без всякого милосердия и жалости сек ее нагайкою. Когда ощенилась однажды его любимая сука, то двух ее щенят он приказал кормить грудью жене столяра, а ее ребенка отнять от груди. Кроме того, он был очень сластолюбив и развратен. Некоторые из крестьян пробовали было жаловаться на него губернатору, но прямо от губернского крыльца попадали или в полицию, где их жестоко секли, или же в острог, откуда уже отправлялись прямо на поселение.

Под конец крестьяне перестали уже жаловаться на него… Решили: «Будь воля Божья!..».

И, когда совершилось убийство, крестьяне вздохнули свободнее; но многие все-таки жалели его: «Без покаяния-де умер!..»

Когда узнал об этом убийстве Тамбовский губернатор Булгаков, близкий человек А[нцифер]ову, то велел найти виноватого (убийцу) – во что бы то ни стало. Командирована была особая комиссия в село Рассказово. На первых же порах было арестовано множество крестьян. Хозяина сапогам нашли очень скоро: они принадлежали сельскому сотнику (или сотскому), довольно уже пожилому крестьянину, «зашибавшемуся хмелем». Стали его допрашивать – не отпирается:

– Мои, – говорит, – точно, сапоги, а как попали сюда, не знаю. Я в этот день вечером с крестин шел, во хмелю лег в канавке на улице, да и заснул. Проснувшись уже ночью, увидел, что сапог на мне нет; я и не слыхал, как их сняли с меня! А в саду здесь я не был и в барина не стрелял; я отродясь ружья в руки не брал и боюсь его…

Что он ни говорил в свое оправдание, его не слушали. Запугали его, заковали и посадили в пустой амбар под самый строгий караул. Сотник просидел несколько дней – и решился бежать. Когда ему это удалось, то власти сильно переполошились и отчасти обрадовались: на бежавшего можно было указать, как на несомненного убийцу А[нцифер]ова. Однако беглеца скоро поймали.

– Теперь уже ясно, – сказал ему председатель временного отделения, – что ты или сам застрелил барина, или участвовал в этом деле; иначе зачем бы и бегать тебе, если ты прав? Сознавайся!..

Мужичок догадался, что глупо сделал, да воротить-то уж нельзя было. Его перевели в нежилую избу и стали кормить селедками, не давая воды, – как это очень часто делывали следователи того старого времени.

На третий день после побега, ночью, сотник привязал гайтан (рубашечный пояс) к кольцу, на которое в избе детские люльки вешали, – и удавился. Временное отделение донесло, что преступник лишил себя жизни. Тем дело тогда и кончилось. Спустя некоторое время один умирающий дворовый человек рассказовских господ (наследников А[нцифер]ова), ходивший по оброку в соседней Воронежской губернии[228], пожелал, чтобы при его исповеди священнику присутствовала бы и местная полиция. На исповеди он объявил, что «убил барина»; сапоги же с пьяного сотника снял по дороге в сад, наткнувшись на него случайно, и оставил эти сапоги в саду для отвода. Барина застрелил из мести – за обесчещение своей невесты, сильно им любимой и на которой ему, убийце, предстояло скоро жениться.

Воспоминания о Белоруссии 1864–1870 годов

(Из записок мирового посредника)

Цель настоящих «Записок» – сохранить в памяти многие интересные события и явления, которых мне довелось быть очевидцем 20 лет тому назад. Немало воды утекло с того времени!.. Многие спят уже непробудным сном в могиле; юноши становятся седеющими стариками; страсти улеглись и стихли… Но те годы, как годы молодости, этой лучшей поры жизни человека, остались в памяти навеки, и теперь, по-видимому, вполне возможно не только «воспоминать» то время и людей той эпохи, но и говорить о них вслух.

Мои воспоминания ограничиваются преимущественно Могилевскою губернией, где я служил в то время по крестьянским учреждениям. Я приехал в эту губернию после уже затихнувшего мятежа, но в самый еще разгар страстей. На нас, мировых посредников, легла очень серьезная обязанность – устроить быт несчастных белорусских крестьян, обиженных и почти обезземеленных польскими мировыми посредниками, составившими неправильные и недобросовестные уставные грамоты. На нас же, посредниках, лежали обязанности и по делу народного образования, то есть по учреждению народных училищ, совершенно отсутствовавших в волостях. К крайнему сожалению, наша деятельность по устройству быта крестьян считалась в то время, да, кажется, считается и теперь, «несимпатичною»: отчасти, может быть, по недоразумению, а главное, конечно, потому, что нам в то время невольно довелось причинять весьма чувствительный материальный ущерб помещикам края, а такого ущерба потерпевшие никогда не забывают и не прощают; равно, не извиняют подобной деятельности и те, кто так или иначе сочувствует потерпевающим. За эту-то «деятельность» мы и попали тогда в «социалисты» и подвергались нападению и порицанию одновременно с трех различных сторон: со стороны высшей петербургской администрации, в направлении которой наступила в 1866 году реакция; со стороны крепостнической газеты «Весть»[229], и, наконец, со стороны той части прессы, которая сочувствовала польским помещикам по иным причинам – чисто политическим. Эта часть печати видела в польском восстании то, чего в нем, в сущности, вовсе не было, а именно – революционно-демократическое движение, и не видела того, что в нем было в действительности, то есть своекорыстных вожделений магнатов и ксендзов. Благодаря этой путанице понятий и тому туману, который был в оное время искусно напущен в мотивы восстания заграничною прессой, мы и находились между трех огней…

Собственно, к полякам я не имел в то время, как не имею и теперь, никакой антипатии и ненависти; напротив, со многими из них я сошелся в то время гораздо ближе, чем с русскими людьми, служившими в крае, и до сих пор вспоминаю их с уважением и любовью. Но, встречая между ними массу людей умных, образованных, гуманных и крайне добрых, я не встретил все-таки ни одного искренно расположенного к России… Я не считаю, конечно, ренегатов и перекрестов, принявших православие; дружба и ненависть таких людей одинаково сомнительны.

Этим я и закончу предисловие к моим «Запискам». Если в них я впал в какую-нибудь неточность, что за давностью времени возможно, то буду очень благодарен тому, кто исправит эту неточность.

I

Зачем я ехал. – Дорога до Вильны; вырубленные леса; обыск в Динабурге. – Приезд в Вильну и первые впечатления; гостиница; атака евреев-разносчиков; внешний вид города и улиц. Остробрамская часовня. – Молящиеся на улице. – Первая встреча с Муравьевым. – Русский ресторан. – Разных видов «пши». – Люди идеи. – Сердечное согласие «Вестей» и «Отечественных записок».

В начале июня 1864 года я выехал из Петербурга в Вильну в качестве одного из русских людей, вызываемых в то время в Северо-Западный край, в котором железною рукой M. Н. Муравьева было только что подавлено вооруженное польское восстание. Я был в то время очень еще молодым человеком – мне не было и 25-ти лет – край был мне совершенно незнаком, никаких предубеждений против поляков я не имел. И ехал я поэтому не без некоторых сомнений и колебаний в душе, которые обыкновенно сводились к одному и тому же мучительному вопросу: в силах ли я буду и сумею ли принести какую-нибудь пользу? Это – с одной стороны. С другой же стороны – свойственная многим людям страсть «к перемене мест», желание попасть в край, в котором никогда не был, и, наконец, главное – надежда послужить по мере разумения и сил русскому делу – влекли меня в этот край.

Самая дорога до Вильны не походила на такую же точно по расстоянию дорогу от Москвы до Петербурга, по которой я незадолго перед тем проехал: начиная от Антонополя, около Динабурга и дальше, леса по обе стороны железной дороги были вырублены на довольно значительное пространство. Это, как я узнал из расспросов, было сделано по распоряжению Муравьева в ограждение поездов от выстрелов из лесной чащи со стороны бывших здесь повстанцев в 1863 году. Внешний вид пассажиров нашего поезда носил на себе тоже довольно своеобразный характер: слышался гортанный еврейский говор, тихий и осторожный шепот на польском языке, мелькало порою черное женское платье с белою или светло-серою широкою каймою[230] у подола, что означало «жало́бу»[231], траур «по ойчизне»[232], а может быть, и по ком-нибудь из близких, «крэвных», утраченных в безумном мятеже. Это возвращались из Петербурга польские пани, приезжавшие сюда ходатайствовать, в большинстве случаев не без успеха, в высших сферах о помилованиях или смягчениях суровой участи виновных лиц, осужденных тогдашними военными судами, приговоры которых конфирмовались Муравьевым.

Едва мы подъехали к Динабургу, как убедились в том, что находимся, действительно, в крае, объявленном на военном положении: все вагоны в поезде были тотчас же заперты на ключ. Минут через десять в наш вагон вошли два жандармских офицера в сопровождении начальника станции, военного коменданта вокзала и нескольких жандармских унтер-офицеров – и попросили нас предъявить свои паспорта и виды на жительство. Формальность эта продолжалась довольно долго; между пассажирами, не ожидавшими этого требования, произошла обычная суматоха и замешательство: одни имели паспорта при себе, а у других они были в саквояжах и даже в багаже, сданном еще в Петербурге. Началось «отделение овец от козлищ[233]»: некоторых «подозрительных», особенно из числа имевших заграничные паспорта, попросили «в контору»;

иных, в том числе и меня, оставили в покое; всех едущих в Варшаву осматривали с большим вниманием и подозрительностью. Очевидно, эти господа искали кого-то… Но как тяжела, мучительна и оскорбительна была эта мера, особенно с непривычки!..

После я узнал, что досмотры эти, независимо от определенной заранее цели найти кого-нибудь, делаются на каждом поезде вследствие личного распоряжения Муравьева, вызванного следующими обстоятельствами. Многие польские помещики, ускользнувшие от ответственности за свое участие в восстании и не успевшие уехать своевременно за границу, перебрались ради своего спасения в Петербург, где власть Муравьева была уже бессильна; там они, поосмотревшись и устроившись с своими денежными делами, брали в канцелярии генерал-губернатора князя Суворова заграничные паспорта и отправлялись по Варшавской железной дороге за границу. Некоторые ехали даже с паспортами, взятыми на чужое имя, то есть на имя таких лиц польского же происхождения, которые, живя в Петербурге, ничем себя перед правительством не скомпрометировали в политическом отношении. Так как жандармерия у Муравьева была организована очень хорошо и обладала фотографическими карточками большинства скрывшихся революционных польских деятелей, то их очень часто и задерживали вместе с их заграничными паспортами. Впоследствии скрывающиеся поляки изменили свой маршрут и уже не рисковали проезжать за границу через район губерний, вверенных Муравьеву: они стали уезжать морем – из петербургского и других балтийских портов.

По приезде в Вильну я остановился на Немецкой улице в какой-то недорогой гостинице, содержимой поляком. Кругом звучал нерусский говор, в котором преобладал польский и еврейский жаргон; вся прислуга в гостинице была польская, факторы[234] – евреи. И вот, еще не успел я как следует умыться и напиться чаю, как ко мне в нумер нахлынула целая толпа евреев с предложениями всевозможных товаров и услуг; все это говорило ломаным полупольским-полурусским языком. Мне стоило немалых усилий отделаться от всей этой назойливости, не встречающейся в русских городах: ни просьбы, ни приказания оставить меня в покое не действовали; едва я выпроваживал какого-нибудь разносчика за дверь и запирал ее под самым его носом, как он уходил на двор, подступал к моим окнам, выходившим в какой-то очень узкий и вонючий переулок, и предлагал свой товар в окно; а в это время в дверь стучался уже другой – с теми же самыми «мелкими и галантерейными» товарами… У этих евреев имелось решительно все, начиная от варшавской обуви и белья и кончая косметиками, письменными принадлежностями и самыми неприличными фотографическими карточками.

Я рассчитывал явиться к Муравьеву и прочему начальству на другой день, желая прежде всего отдохнуть с дороги и осмотреть хотя немного незнакомый мне город. Часу в первом дня я вышел из гостиницы и отправился бродить по Вильне… Город оказался совсем не похожим на наши русские города: узкие улицы, высокие дома, крытые черепицей, и множество роскошной тенистой зелени и высоких, стройных, пирамидальных тополей, жалкое подобие которых в количестве двух-трех экземпляров я видел в Александровском саду в Москве. Кафедральный польский собор святого Станислава[235] поражал своей величественною архитектурой; вблизи его виднелась Замковая гора[236] с своею башнею и теми же пирамидальными тополями. Уличный люд был тоже совсем иной: гладко остриженные головы с длинными усами, еврейские типичные лица с длинными пейсами, изредка чамарки и кунтуши[237], на дамах – траур. Хотя этот траур, «жало́ба», и был воспрещен Муравьевым, но хитроумные польки обходили это запрещение довольно искусно: при полном глубоком трауре надевалась какая-нибудь цветная ленточка на шею или цветок на шляпку, и распоряжение было выполнено: дама уже не была в трауре… Мне надо было найти для вручения письма «из России» – как говорили уже в Вильне – одного чиновника, служившего в губернском присутствии по крестьянским делам; и вот, находившись вдоволь по Вильне и налюбовавшись ею, я подошел к первому полицейскому солдату на посту и спросил его, как мне поближе пройти на ту улицу, на которой жил мой знакомый. Он стал объяснять мне: идите прямо, а потом по такой-то улице, потом по такой-то, пройдите через площадь, «на которой всегда поляков вешают», и поверните налево… У меня просто мороз пробежал по коже, когда он выговорил эту фразу: «площадь, на которой всегда поляков вешают»… И так спокойно сказал он эти слова, как будто речь шла о площади, на которой всегда торгуют яблоками!..

Когда я возвращался в гостиницу, мне довелось проходить через Остробрамскую узкую улицу, и тут представилось моим глазам чрезвычайно оригинальное зрелище: начиная от самой Остробрамской часовни[238], заключающей в себе чудотворную икону Божией Матери, и вдоль улицы вниз на протяжении по крайней мере двухсот шагов, на каменных тротуарах по обеим сторонам улицы стояли на коленях сотни мужчин и женщин, многие с маленькими книжками в руках, и все это молилось… Солнце уже сильно палило, по улице неслись тучи пыли, гремели и сновали экипажи, – а эта немая толпа, состоящая преимущественно из элегантно одетых во все черное дам, стояла на коленях со сложенными на груди руками и молилась, набожно глядя вверх, по направлению часовни… Некоторые из молящихся лежали на земле «кршижем» – то есть крестом, с распростертыми по земле руками и ногами[239]. Это место и самая арка под Остробрамскою часовней считаются в Вильне, у поляков, такою же святыней, как, например, Спасские ворота в Московском Кремле. Сняв с головы шляпу, я смотрел несколько минут на эти черные, неподвижные фигуры.

Как вдруг мое внимание было отвлечено другим явлением: из-под арки вниз на полных рысях летела изящная карета, окруженная конвоем в 6 казаков, с офицером впереди: все это мчалось под гору, страшно стуча по мостовой колесами и лошадиными копытами; шедшие по тротуарам мужчины пугливо сторонились вбок и быстро снимали с голов шапки, а военные останавливались и делали «фронт». Когда карета поравнялась со мною, я увидел в глубине ее толстого генерала с седыми небольшими усами; я тотчас же по портретам узнал его – это был Муравьев, полновластный диктатор Литвы, Белоруссии, Жмуди и части Царства Польского, с безапелляционными полномочиями и правами на жизнь и смерть целых шести миллионов жителей вверенного ему края!.. Это он так проезжал по Вильне во избежание покушений на его жизнь, до которой, действительно, так желали добраться польские жандармы-вешатели. Не нужно, впрочем, было читать об этом в тогдашних «Московских ведомостях», а стоило только присмотреться к тем молниеносным взглядам, полным бесконечной злобы и ненависти, которыми провожали карету Муравьева все эти проходящие и молящиеся люди, принадлежавшие, несомненно, к польской национальности. Лица дам и девиц, полные перед этим религиозного умиления, мгновенно изменились, и все они, уступая чувству любопытства, оторвались на миг глазами от святой часовни и глядели на эту быстро мчавшуюся ненавистную карету, в которой сидел ненавистный им, но властный и сильный человек…

Прошло несколько секунд – и вновь начались молитвы, покивания головами и падения на землю «кршижем».

* * *

Мой знакомый назначил мне свидание в ресторане вблизи театра в 4 часа, где мы и должны были вместе отобедать. Ресторан этот оказался довольно опрятный и приличный и, вдобавок, недорогой. Содержался он каким-то русским, и главное его удобство состояло в том, что здесь сходились воедино все одинокие и бездомные русские скитальцы, занесенные сюда на службу «из России». Тут же можно было встретить всегда и массу офицеров всех родов оружия, армейских и гвардейских; здесь уже «пахло Русью», и слышался повсюду «русский дух» и русский говор…

Немало встречалось в этом ресторане и искателей приключений, занесенных сюда единственно желанием наживы или погонею за карьерой; это была та «золотая молодежь», которая являлась сюда из Петербурга с рекомендательными письмами к Муравьеву от разных высокопоставленных лиц, или с просительными – от своих влиятельных бабушек и тетушек. Они составляли в ресторане свой особый кружок, у них за обедом лилось шампанское, слышались цинические рассказы, игривые французские песенки… Русское дело, служение идее, обрусение терроризованного края – все это были для них смешные и непонятные слова, не приносящие вдобавок никакого пока дохода… Этих господ в Вильне было немало; они считались или при (по-польски – пши) различных канцеляриях и присутственных местах, или же числились «состоящими в распоряжении генерал-губернатора». Немало зла впоследствии причинили эти люди русскому делу в крае, не раз они срамили и компрометировали русское имя! Виленские чиновные поляки и окрестили их поэтому весьма характерным названием, состоящим всего из трех букв: «пши», то есть – «при генерал-губернаторе»; а так как этих «пши» была в Вильне тьма-тьмущая, и запомнить фамилии их не было никакой возможности, то их обыкновенно и называли по нумерам – в тех случаях, если приходилось упоминать о них.

«Вы слышали, – (говорилось, например), – “пши” № 15-й опять скандал учинил: побил содержательницу “пансиона”[240], Рахиль Лебензоншу?» Или: «А “пши” № 29-й опять приглашался к полицмейстеру: травил собакою поляка-портного, когда тот пришел к нему со счетом…».

И все в том же роде… «Пши» эти ровно ничего не делали, фланировали по Вильне, кутили и буянили. На них в большинстве случаев не было ни суда, ни управы, так как никаких мировых судей в то время еще не существовало, и жаловаться надо было в ту же полицию. Тем не менее этим господам шли чины, перепадали иногда и награды – «за отличие»; а когда был открыт пресловутый пятимиллионный фонд на покупку от польских помещиков имений в русские руки, и последовал известный указ 10 декабря 1865 года[241], то большинство этих «пши» превратилось в помещиков и заговорило об «обрусении края»…

Сменялись впоследствии генерал-губернаторы, и «пши», подобно саранче, поднимались вверх и куда-то улетали; но на их место с приездом нового генерал-губернатора прилетала и новая туча, выглядывала конфискованные и секвестрованные имения, – на которые и опускалась по одиночке…

Чтобы покончить с этими «пши», я забегу несколько вперед. В 1869 году мне снова пришлось быть в Вильне, в управлении уже генерала Потапова. Велико было мое изумление, когда я в туче многочисленной по-прежнему «пши» встретил множество поляков с гвардейским штабс-ротмистром графом Грабовским во главе!.. Этот сиятельный «пши», как известно, покончил тем, что, пользуясь выгодами своего положения при генерал-губернаторе, ликвидировал спокойным образом свои дела по имениям, уехал «в отпуск» за границу и уже назад к нам не возвратился, – сопричислив там себя к лику самых «непримиримых» эмигрантов…

Другого такого «пши», но уже из другой национальности, я встретил случайно в Гродненской губернии гораздо позже. Это был русский немец с сильною протекцией, прошедший огнь, воду и все медные трубы петербургских приемных, а также и ресторанов Малой Морской[242], едва не попавший на должность директора московских театров и заехавший, «на счастье», в Вильну к генералу же Потапову. В Гродненской губернии я встретил его уже в должности «обрусителя» – владельцем огромного имения и почетным мировым судьею. Он успел уже извлечь из имения все выгоды и вытянуть все соки, заложил и перезаложил его, вырубил лес и подумывал уже о том, как бы поскорее «бросить» имение – на шею казне и Виленскому земельному банку.

Третьего «пши» я встретил в то же время, то есть в 1877 году, в городе Гродне. Совершенно необразованный и малограмотный митрофанушка, он при помощи протекции получил имение, пролез в члены крестьянского присутствия, слыл столпом и в то же время взяточником – без вымогательства, впрочем. Получив сам «домашнее воспитание» – то есть не получив никакого, – он был открытым врагом и гонителем всех чисто русских мировых посредников, мало-мальски образованных, не желавших ни кланяться ему, ни платить дань, которую он обыкновенно получал в виде карточного выигрыша.

* * *

Продолжаю мой рассказ. В том же ресторане Вильны в мае месяце 1864 года можно было встретить и совсем иные типы и характеры. Это были те русские люди, те верные – если можно выразиться – слуги России, которые приехали в край во имя идеи, чтобы послужить русскому делу, не рассчитывая на кресты и чины и еще менее на конфискованные польские имения, – так как это были люди по большей части не бедные, люди старинных дворянских фамилий, жившие до этого в своих собственных поместьях. Они ехали в край не за приключениями и наживой: ехали они сознательно, хорошо понимая положение дела, мирясь заранее с той ненавистью, которую неминуемо должны были встретить со стороны коренного польского населения в крае и преимущественно со стороны помещиков; Муравьев не был для них знаменем, вокруг которого они собирались, – так как собирались они не на клич Муравьева, а непосредственно на призыв самого правительства, по его приглашениям. Большинство их занимало те же самые должности и во внутренних губерниях России – служило членами губернских по крестьянским делам присутствий или мировыми посредниками, – живя у себя дома; многие из них пооставляли там свои семейства, приехали одни и стали жить поневоле на два дома. Со многими из них мне довелось впоследствии встретиться во время моей службы и сойтись близко, – и мне, может быть, придется еще говорить о них более обстоятельно и подробно.

Светлыми полосами на темном фоне проходили эти сеятели русского дела, – и немногим из них посчастливилось уйти из края «вольной волею»: большинство ушло «нехотя» – сначала в 1866 году, вслед за увольнением К. П. Кауфмана, когда их десятками увольняли от службы «для пользы службы»; а затем в 1868 году, тотчас же по назначении генерал-губернатором Потапова, который иногда, увольняя от службы, выселял в то же время из края уволенных лиц в 24 часа. Именно так был уволен им и выслан из Вильны коллежский асессор Л. Н. Антропов, занимавшийся впоследствии литературою и написавший известную пьесу «Блуждающие огни». Вот подлинный рассказ покойного Антропова об этом увольнении, слышанный мною от него лично в Москве в 1871 году, который я кстати и приведу здесь.

«Я служил в Вильне в канцелярии генерал-губернатора – рассказывал Лука Николаевич, – и на меня иногда возлагались очень серьезные и кропотливые работы. С приездом Потапова в Вильну, когда систематически стали уничтожать все то, что было создано в крае Муравьевым и Кауфманом, я, грешный человек, не стерпел – и стал под строжайшим инкогнито пописывать в “Голос”. Корреспонденции мои производили в Вильне немалую сенсацию; начальство тщательно разыскивало автора, но найти не могло. Так шло дело месяца два-три. Однажды, по случаю большого табельного дня, был у Потапова официальный обед, на который в числе других был приглашен и я. За этим обедом генерал-губернатор в довольно громком разговоре с З-ым стал выражать свое profession de foi[243] и свои взгляды по управлению краем; в выражениях он, понятно, не стеснялся, – так что после обеда мы, русские, ходили понуря голову, словно уличенные преступники, и подумывали только о том, как бы поскорее разойтись по домам; бывшие же на этом обеде поляки ходили, напротив, высоко задрав носы, и поглядывали на нас самым оскорбительным и вызывающим образом… Несколько дней спустя после этого позорища я послал в “Голос” письмо “Из Северо-Западного края”, которое редакция и поместила в нижнем этаже газеты, фельетоном. В этом злосчастном письме, говоря о положении дел в Литве, я привел и взгляды Потапова; некоторые же подлинные его фразы, сказанные за обедом – самые бесцеремонные – я привел в кавычках, не указывая, конечно, высокопоставленного автора этих фраз. Затем – я уже не могу сказать наверное, сам ли я как-нибудь сделал по рассеянности ошибку, или же редакция, в которой хозяйничал тогда В. Леонтьев, но под фельетоном появились две буквы: Л. А. Фельетон этот был выслан Потапову из Петербурга, мне потом передавали, министром внутренних дел генералом Тимашевым, подчеркнутый синим карандашом в тех местах, где стояли фразы Потапова в роковых кавычках; требовались объяснения… Автор был разыскан очень скоро: взяли список приглашенных к обеду, и меня, раба Божьего, открыли… Однажды вечером я, ничего еще не знавший об этом открытии, сидел в своей квартире и писал новую корреспонденцию в “Голос”. Вдруг входит офицер, “пши” № 12-й, и просит меня “пожаловать немедленно к его высокопревосходительству”. Через десять минут я был уже во дворце и проходил по залам в сопровождении того же самого “пши”; перед кабинетом меня остановил полковник Е-ов, сухо поклонился мне, не подавая руки, и пошел “доложить». Я сейчас же догадался, что дело плохо: все “пши”, толкавшиеся перед кабинетом, или положительно отворачивались от меня или же смотрели на меня такими глазами, как смотрят злые люди на преступника, ведомого на казнь… Но вот распахнулась дверь кабинета, показался Е-ов и произнес беззвучное: “Вас просят!” Войдя в кабинет, я увидел Потапова бегающим своими маленькими шажками по ковру с какою-то бумажкою в руках.

Он быстро направился ко мне, остановился перед самым моим носом и, потрясая рукою и бывшею в ней бумажкою, спросил дрожащим от волнения и злобы голосом: “Это что?..” Я взглянул на вырезку, узнал нижний этаж “Голоса” и ответил: “Фельетон…” Потапов сверкнул на меня через пенсне глазами и почти задыхающимся голосом проговорил: “Это вы писали?” – и ткнул пальцем на инициалы моего имени… Я всмотрелся – вижу, стоят две буквы: Л. А., то есть «Лука Антропов» – догадался, конечно, что это – мой фельетон, появления которого я ожидал, и, ничтоже сумняся, ответил: “Я, ваше высокопревосходительство…”

Потапов, очевидно, никак не ожидал подобного откровенного ответа. Он отскочил от меня на несколько шагов, словно ужаленный, потряс в воздухе злополучным фельетоном и почти с пеною у рта проговорил: “Милостивый государь! Такие поступки называются…” – тут он остановился, видимо, приискивая слово. Вся кровь ударила мне в лицо: я боялся, что он скажет какое-нибудь оскорбительное и неизвиняемое слово. Я инстинктивно оглянулся, есть ли кто-нибудь в кабинете; оказалось – никого!.. – “Такие поступки… называются бестактством!..” У меня полегчало на душе. “Потрудитесь выехать из Вильны в двадцать четыре часа и сейчас же подайте прошение об отставке!”

Я молча поклонился, повернулся к дверям – и вышел из кабинета. Когда я одевался в передней, ко мне подошел какой-то молодой жандармский офицер и объявил, что ему поручено наблюсти за исполнением приказания генерал-губернатора относительно моей особы; то есть, говоря короче, он был приставлен ко мне на 24 часа… Мы вместе приехали на мою квартиру, вместе пили чай, ужинали и вместе укладывали мои вещи; ночевал этот офицер тоже у меня и терпеливо ждал меня на другой день, когда я поехал подать прошение об отставке и кое с кем проститься; он же очень любезно и проводил меня на вокзал железной дороги и даже предупредил, чтобы я брал билет “подальше – за черту виленского генерал-губернаторства”»[244].

Точно также «нехотя», хотя и не с такою помпой и быстротою, был удален из Вильны и Н. Н. Воскобойников, – если не ошибаюсь, за свои корреспонденции в «Московские ведомости». Я бы мог насчитать целые десятки очень почтенных русских людей, удаленных из края самым оскорбительным образом – за единственную их вину, что они были русские, действовали в русском духе и не соглашались тянуть в польскую руку при изменившемся направлении ветра во внутреннем управлении этого несчастного Северо-Западного края.

Иногда при этих изгнаниях русских людей случались и комические эпизоды. В 1868 году мне передавали в Могилеве следующий случай. Призывает однажды к себе Потапов почтенного Н. А. З-ова, на котором лежало крестьянское дело, и предлагает ему подать в отставку, прибавляя, между прочим, что обрусение края, которому неутомимо служил З-в, уже «отменено». З-ов был человек флегматический, говорил густым басом, медленно, обдумывая каждое свое слово.

– Ваше высокопревосходительство, желаете, чтоб я подал в отставку?

– Да, желаю и даже требую этого от вас.

З-ов подумал.

– А я желаю служить и в отставку не подам, ваше высокопревосходительство.

Потапов вспылил:

– Я вас вышлю из Вильны!..

– За что же меня выслать, ваше высокопревосходительство?.. Я – статский советник, корреспонденций в газеты не пишу, делом своим занимаюсь усердно… Позвольте уж дождаться мне в Вильне того времени, когда, в свою очередь, ополячение края будет «отменено», а обрусение начнется сызнова.

Кончилось, однако, тем, что З-ов был уволен от службы, так и не дождавшись отмены «ополячения» края.

Страннее всего и, пожалуй, даже обиднее всего было то обстоятельство, что наша либеральная пресса того времени считала своим гражданским долгом не только глумиться, но даже бросать грязью в этих честных борцов за русское дело, изгоняемых генералом Потаповым из края, в котором «обрусение» было так легкомысленно и неожиданно «отменено». Несчастные «патриоты» очутились вследствие этого между двух огней: их подвергали остракизму в Вильне и оплеванию в Петербурге – со стороны либеральной печати. Но еще страннее и необычайнее было следующее qui pro quo в русской прессе того времени: упомянутые петербургские либералы вытаскивали лишь из огня каштаны – для газеты «Весть», издававшейся господами Скарятиным и Юматовым[245]. Те и другие пели в унисон по вопросу о «патриотах» Северо-Западного края, но пели совершенно по разным нотам. Но газета «Весть» ставила, по крайней мере, вопрос ребром, обвиняя нас в социализме и коммунистических действиях; она прямо и откровенно докладывала властям, потерявшим после известного события 4 апреля голову[246]: «Там (в Северо-Западном крае), с одной стороны, мы видим массу голодных пролетариев, с другой – отданное ей на жертву право собственности». Между тем, надо было бы сказать следующее: «Вся будущая судьба и имущественное благо почти шести миллионов крестьян, населяющих шесть губерний, устраиваются на вечные времена на счет нескольких тысяч помещиков (в числе которых немало русских и немцев), пользовавшихся в течение нескольких веков даровым трудом этих самых шести миллионов». А если эти комментарии продолжить, то можно бы было, пожалуй, прибавить следующие мысли: «Крестьяне вознаграждались еще и за то, что не приняли участия в мятеже и не обратили, таким образом, войну с “москалями” в народную; помещики же (польские, преимущественно) наказывались “разорением”, во-первых, за открытое восстание, а во-вторых, за свои недобросовестно составленные – клонящиеся к вечному порабощению крестьян – уставные грамоты; в-третьих же, это мнимое “разорение” гарантировало для России политическое спокойствие в крае со стороны польских помещиков по крайней мере лет на 30 – и уж, во всяком случае, вплоть до большой войны в районе этого самого края».

Либеральные «Отечественные записки» (настоящие «Воспоминания» были составлены в 1883)[247], так горячо и неустанно проповедовавшие защиту и социальное обеспечение «меньших братий», то есть крестьян же, стали кидать грязью в нас, «социалистов» (кличка, данная нам «Вестью»), просто по одному подозрению нас в «патриотизме», чувстве весьма консервативном, по их мнению, и в котором мы действительно были немного грешны… Так или иначе, но я, воспоминая о том времени, невольно отмечаю этот факт замечательного единодушия между двумя столь различными направлениями тогдашней прессы и останавливаюсь над ним в крайнем недоумении… Ясно было, впрочем, одно: газета «Весть» хорошо и тонко знала, что она говорит, о чем и ради спасения чего и кого; либеральный же журнал, а за ним и некоторые газеты, впоследствии не знали и не понимали всей важности вопроса, о котором принялись рассуждать в тон с газетой господ Скарятина и Юматова. Они не хотели знать дела, а видели только людей и, прежде всего, Муравьева[248]. При этом их поверхностный и близорукий петербургский взгляд видел лишь разные подонки и осадки русского приказного чиновничества, от которых спешили освободиться многие губернаторы-«патриоты», начальствовавшие во внутренних губерниях России.

Но Муравьев обыкновенно отправлял эти непригодные транспорты обратно, «в Россию», на счет доставивших их губернаторов-«патриотов». Понятно, что кое-что, не поддающееся уловлению на первых порах, оставалось и в крае; но все это вместе взятое, с присоединением даже всей тучи «пши», от которой не в силах избавиться у нас ни один генерал-губернатор и наместник, ни один главнокомандующий (даже и такой, как, например, Черняев в Сербии[249]), – все это не составляло собою тех русских людей, которые явились в край устроить быт и благо шестимиллионного крестьянского населения, обнищавшего, забитого и низведенного панами на степень рабочего скота, населения, над православною верою которого глумились и надругались въявь, называя ее «хлопскою вирою», населения, в жилах которого отрицалась даже человеческая кровь, а допускалась лишь собачья – «пся крэв»… Насколько эти труженики идеи выполнили свою великую задачу – я коснусь отчасти в последующих главах моего рассказа, в котором теперь же прошу извинить некоторую непоследовательность и неизбежные забегания вперед.

II

Представление Муравьеву. – Его внешность и личность. – Легенды о покушениях на него. – Дорога из Вильны до Борисова. – Еврейская «балагула» и фурман-философ. – Еврейская сила и эксплуатация. – Plika polonica и крестьяне Минской губернии – Православное духовенство. – Крестьянский хлеб. – Город Борисов. – Легенда о Наполеоне. – Полковник Домбровский

На другой день утром я отправился во дворец для представления генерал-губернатору Муравьеву. В первой большой зале я увидел массу различных лиц – чиновников, военных, духовных, помещиков и дам; одни представлялись, другие были с просьбами; не видно было ни одного крестьянина или крестьянки. Какой-то жандармский полковник, кажется, г-н Лосев, и поручик гвардейского стрелкового батальона Бибиков стали обходить всех собравшихся, спрашивать и записывать – кто и зачем? Затем началась сортировка: всех лишь официальных и служащих попросили в следующую залу, называвшуюся «малиновою комнатой», остальные остались в этой, большой. В «малиновой комнате» нас поставили по рангам и чинам полукругом; сначала стали военные, а за ними, гражданские чиновники; между последними было несколько человек в придворных мундирах – камергерских и камер-юнкерских. Все это ожидало Муравьева.

Не без некоторого волнения ожидал я выхода и появления этого – по описаниям и рассказам – страшного человека. Чего-чего только не говорилось в то время о Муравьеве! Каких ужасов не печатали о нем в заграничных изданиях и в «Колоколе»!.. В одной из французских газет, например, рассказывалось, как о достоверном факте, что поляков – политических преступников – подвергают каждую ночь пыткам в присутствии самого Муравьева; что во время обеда ему ежедневно подают красный борщ, подкрашенный кровью пытаемых преступников… Весь этот и тому подобный вздор находил иногда легковерных читателей, которые верили этому лганью безусловно.

Минут десять мы стояли в зале в молчаливом ожидании; но вот дверь слева, из кабинета, тихо отворилась, и в залу вошел Муравьев…

Вся его внешность действительно производила не особенно приятное впечатление: чрезвычайно полный и ожиревший, с короткою и толстою шеей, с лицом бесстрастным и холодным, на котором под нависшими седыми бровями блестели недобрые маленькие глаза, устремлявшиеся, «как две свинцовые пули», на того человека, с которым он разговаривал… Седые, коротко подстриженные усы и отвисший жирный подбородок еще более увеличивали тяжелое впечатление, производимое на первых порах его внешностью. В pendant[250] к этому – отрывистые фразы вопросов, металлический тембр голоса и полуоборот к каждому представляющемуся лицу боком (вследствие глухоты на одно ухо)…

Не более пятнадцати минут было посвящено Муравьевым на всю эту церемонию. Выслушав обычную казенную фразу представления, он кивал головой, делал какой-нибудь короткий вопрос вроде: «Где учились?» «Какой губернии?» – и, шлепая мягкими сапогами по полу, переходил к следующему лицу. Ни для кого не нашлось у него ни теплого слова, ни улыбки; я не заметил даже, чтоб он подал кому-нибудь руку, хотя в числе представлявшихся было два-три генерала и несколько придворных с русскими и иностранными звездами и орденами. Сам он одет был очень просто: в обыкновенном сюртуке с генеральскими погонами, на которых был вышит номер той дивизии, в которой считался полк его имени[251]; ни одного ордена не было на нем[252]. В правой руке у него была толстая трость, на которую он сильно опирался. Вообще, он имел вид совсем дряхлого старика, разбитого и болезнями и годами, и надо было удивляться, как этот расслабленный старик мог работать в сутки по 18 часов, принимая доклады с 5 часов утра!..

Когда он обошел весь наш полукруг, мы думали, что он выйдет в соседний зал, где ожидала его большая часть просителей, нуждавшаяся в нем, очевидно, больше нашего; но он круто повернул к дверям кабинета, пригласил на ходу какого-то генерала из числа представлявшихся и вместе с ним исчез из наших глаз. Когда мы проходили через большой зал, то видели, что двое адъютантов Муравьева отбирали заготовленные ему прошения; всей этой публике было объявлено, что генерал-губернатор по неимению времени не может к ним выйти… Тяжелое и жалкое чувство произвели на меня эти отверженные просители; между ними были седые старики, масса дам с опухшими и красными от слез глазами, были и несчастные дети… Все это держало в дрожащих руках «прошения» – о помиловании; о смягчении участи виновных, судившихся в военных судах; об освобождении имений от наложенных на них конфискаций и секвестров…

Когда мы уже одевались в передней, то большинство нашей публики (официальной) утверждало, что Муравьев потому не вышел в соседний зал, что недели за две перед этим тайная полиция Вильны пронюхала о новом готовящемся будто бы на него покушении и предупредила его быть осторожным. Насколько верен этот факт, я не знаю; но одно из штабных при Муравьеве лиц передавало мне на другой день, что подобное покушение действительно вещь очень возможная в Вильне даже и теперь, по прошествии почти года со времени подавления мятежа в крае; что месяцев пять назад в числе просительниц явилась молодая и изящно одетая девушка-полька и с прошением в руках ожидала Муравьева в этом же большом зале; но один из агентов полиции дал знать во дворец всего за несколько минут до выхода Муравьева в зал, что в числе просительниц имеется новейшая Шарлотта Корде[253]… Пригласили по указанию агента эту барышню в особую комнату, обыскали ее и нашли при ней маленький кинжал; но она не созналась в готовящемся покушении и имение при себе кинжала объяснила привычкою, усвоенною во время террора – носить при себе оружие. Историю эту я слышал впоследствии не раз в Могилевской и Минской губерниях из разных источников; по польскому варианту, девушка эта была повешена в тюрьме по личному приказанию Муравьева. Это, конечно, ложь; но что ее не похвалили за ее «подвиг» – в этом, понятно, не может быть и сомнения, если только вообще вся эта история не легенда, раздутая русскими же из мухи в слона.

Подобных легенд, связанных с именем Муравьева, ходило в то время по устам немало; фабриковались они в обоих лагерях с одинаковым усердием и искусством, хотя и с совершенно разными целями: одни видели в этих легендах «о покушениях» полезную для себя сенсацию, другие сочиняли их по чувству понятной ненависти, из желания смутить покой бесстрашного врага…

Через два дня я выехал из Вильны. Мне надо было ехать в Борисов Минской губернии. Желая поближе присмотреться к краю, я решил ехать не на почтовых, а на долгих и нанял в Вильне еврея-фурмана[254], оглядев предварительно его экипаж и лошадей. Лошади, пара, оказались очень хорошие, но экипаж довольно подозрителен; это была «балагула»[255] – нечто вроде русской телеги, но гораздо длиннее ее и вся крытая. Скрепя сердце, я и мой человек уселись в этот ковчег, наполнив его сначала вещами; сверх ожидания, экипаж этот оказался на ходу очень спокойным, то есть сравнительно с почтовой тележкой, и я в первый же день путешествия к нему приноровился и привык. Мы ехали не особенно быстро; мой возница не пропускал ни одной корчмы, ни одного селения и местечка: он везде останавливался, передавал свежедобытые новости Вильны, получал за это взамен все местные новости – и ехал дальше. Я нисколько не жалел, что не поехал на почтовых: мне, во-первых, нужно бы было с вещами и человеком брать две тележки; a, во-вторых, летя на почтовых, я не мог бы ни видеть, ни узнать обстоятельно и вблизи этого интересующего меня края и народа. Мой фурман, как оказалось, занимался извозом более 20-ти лет, родом он был из Минска, где у него имелся собственный дом и семья; он хорошо знал свой край и народ, но ко всем фактам и явлениям местной жизни относился с[о] своей, чисто еврейской, точки зрения и объяснял их по-своему. Однажды, например, он слишком много распространялся о бедности еврейского населения; поэтому я спросил его, указывая на работающих в поле крестьян:

– Отчего же евреи не займутся хлебопашеством? Кто им мешает работать и не бедствовать (в то время я наивно полагал, что евреи и в самом деле бедствуют)?

Мой фурман обернулся всем корпусом, посмотрел на меня плутовским взглядом и дал мне следующий многознаменательный ответ, который отлично сохранился в моей памяти вследствие своей оригинальной логики и некоторой доли цинизма.

– Теперь, – ответил фурман, – мужики пашут землю и едят хлеб с мякиной и лебедой, а евреи не пашут землю и едят хлеб чистый. Если же евреи станут пахать землю, то кто же тогда будет есть чистый хлеб?!..

Евреи рассуждали очень верно. Зачем им пахать землю, когда для того есть мужик, труд которого они привыкли эксплуатировать в самых широких размерах? Польские помещики тоже находятся в их цепких руках: ни один пан ничего не продаст и не купит без посредства еврея. Восстание еще более способствовало евреям затянуть покрепче мертвую петлю, закинутую ими на помещичью шею; девять десятых помещиков оказалось в неоплатных долгах у евреев; сначала деньги брались «на офяру», то есть на восстание, а потом для того, чтобы выпутаться как-нибудь из беды, выйти сухими из воды; наконец, деньги нужны были и на жизнь тем, которые уцелели, и тем, которые были сосланы. В банках же и приказах общественного призрения денег под имения нельзя было достать уже, потому что 2/3 имений были заложены еще раньше, до восстания. И вот началась отдача в еврейские руки, в аренду на долгие сроки земель и всех доходных статей в имениях – корчем, мельниц, заводов, и все это за полцены, а иногда и того менее; началась вырубка и опустошение лесов, отдача лугов в аренду на тех же долгосрочных условиях… В еврейские же руки перешла и вся почти помещичья движимость. Часто по дороге я встречал в корчмах старинную дорогую мебель из красного дерева, зеркала в золоченых рамах, дорогие ковры, массивные бронзовые подсвечники; – все это покупалось корчмарями за бесценок у помещиков или на аукционах. Забрав в свои руки все имения, евреи, понятно, подчинили себе и крестьян, живущих при этих имениях, и очень естественно, что им не было нужды пахать землю и есть «нечистый» хлеб… Вместо «обрусения», которое, как известно, в конце концов, не удалось, край ожидовился, если можно так выразиться, и довольно успешно и быстро. Недоставало только права евреям покупать имения на свое имя; но и это право было им впоследствии дано. А когда потом последовало вновь воспрещение евреям покупать имения на свое имя, то они стали подыскивать подставных лиц и обходили закон самым отличным образом. А крестьяне, между тем, из помещичьей кабалы попали в еврейскую, еще более худшую и безжалостную. Мне потом по должности мирового посредника приходилось не раз вчинать войну противу этой кабалы, и всегда евреи выходили победителями. Но об этом мне доведется, может быть, говорить ниже и в свое время.

Едва только я переехал из Виленской губернии в Минскую, как внешняя физиономия народа быстро изменилась: вместо Литвы начиналась Белоруссия, этот забытый Богом и забитый людьми край… В первый раз в жизни я увидел людей с колтунами на головах.

Это страшная и отвратительная болезнь волос (plika polonika[256]), свойственная лишь этой местности; колтун встречается в Минской и Могилевской губерниях очень часто, в каждом почти местечке и селении; в Витебской губернии его можно встретить гораздо реже. Избавиться от этой ужасной болезни невозможно, коль скоро раз она началась. Под Минском, в корчме, во время кормления лошадей я встретил одного отставного чиновника казенной палаты, еще не старого, потерявшего совершенно зрение: он решился срезать колтун, то есть остричься, и ослеп; а иногда после произвольного снятия колтуна отнимаются ноги или руки; сам он сваливается с головы очень редко, и то лишь спустя долгие годы.

Крестьяне Минской губернии поражали меня своим испитым, болезненным видом, малым ростом, белого сукна рубищами, в которые были одеты. Избы их все курные, темные, сырые; лошади их ростом не больше обыкновенных годовых жеребят в наших внутренних губерниях; земля – или сплошные болота в некоторых уездах, или «подзолица», родящая при удобрении сам-друг и, редко, сам-третей. Недаром покойный Добролюбов заметил, что белорусы, совсем измельчавшая и забитая человеческая раса, мало похожая на обыкновенных людей…

По дороге, когда приходилось кормить лошадей в селениях, где были православные церкви, я шел обыкновенно в дом священника и знакомился. Духовенство это жило бедно и приниженно; во время восстания они натерпелись немало страху и обид от повстанцев; несколько священников Минской губернии были даже повешены за свою преданность русскому правительству. Деревянные церкви в селениях были тоже очень бедны и ветхи; редкие из них имели паникадилы[257]. Даже в Борисове, городе большом и населенном, православный собор был деревянный и очень бедный; единственное украшение его снаружи состояло из старых, громадных пирамидальных тополей. Как бы в противоположность православным храмам всегда поблизости их стоял грандиозный польский костел, непременно красивый, каменный, просторный, с каменными же постройками для ксендзов (плебанством), с роскошным садом. Все было рассчитано на эффектное преимущество перед православием, насажденном здесь лишь со времени обращения униатов при митрополите Виленском Иосифе Семашко[258]; но православие это пришлось не ко двору Литве и Белоруссии, и с течением времени неофиты ополячивались по-прежнему. Иезуитско-польская пропаганда делала свое дело искусно и успешно, и край, мало-помалу, утрачивал свой русский облик… Не случись восстания, то через какие-нибудь десять-двадцать лет великое дело Семашки погибло бы бесследно. Доходило уже до того, что сами священники говорили с своими прихожанами в большинстве случаев по-польски. Если крестьянин приходил в дом священника с какою-нибудь требой, то первою его фразой после поклона было обычное: «Нэх бендзе похваленный Езус Христус!»[259] – на что священник отвечал обыкновенно: «Amen!..» Паны и экономы внушали крестьянам, что «ксендза плебана потшеба для пана, а попа – для жадного хлопа»[260], и крестьяне, смущаемые этим догматическим изречением, подтверждавшимся действительностью, тянули в костел, а не в церковь. Православные храмы пустели: польские же костелы были полны народу, преимущественно крестьян. И это в местечках; о городах уже и говорить нечего. Тогда некоторые православные священники из бывших униатов, чтобы удержать за собою разбегающуюся паству, прибегли к следующему малодушному приему:

в русских церквах они понемногу стали вновь вводить обряды прежнего униатского богослужения… Еще в 1864 году, то есть спустя год после восстания, я во время пребывания в Борисове встретил в православном соборе во время всенощной употребление колокольчиков, и священник при земных поклонах падал на землю «кршижем»…

Под Борисовым верст за десять мы остановились в маленькой деревне, чтобы дать усталым лошадям вздохнуть немного. Так как корчмы тут никакой не было, то я послал достать хлеба для себя к завтраку у крестьян. Человек мой ходил очень долго и вернулся ни с чем: говорит – хлеба во всей деревни ни у кого нет… В одной только хате он нашел полхлеба, но не решился купить его:

– Вы не станете кушать этот хлеб, – добавил он, – очень уж плох…

Я велел ему купить хотя бы и этого плохого хлеба. Через несколько минут он принес кусок, фунта в два, черного, как земля, хлеба. Попробовали мы нарезать его и есть; но это оказалось свыше сил: первый же кусок, положенный в рот, ободрал и исколол мне все нёбо, и я так и не мог проглотить его; вкус этого хлеба был тоже отвратительный – кислый, прелый, с запахом гнили и плесени. Какие именно суррогаты входили в состав этого ядовитого вещества – осталось для меня неизвестным. В других дворах той же деревни, как я сказал, и такого даже хлеба не было: крестьяне давно уже питались злаками, щавелем, грибами, ягодами…

При самом въезде в Борисов, у отлично устроенного подъемного моста через реку Березину нас остановил военный караул: унтер-офицер потребовал мой «вид», осмотрел его и меня, и тогда только пропустил в город. Как оказалось, порядки эти были установлены во время восстания во всех городах и местечках и сохранились еще пока в Борисове, где уездным военным начальником был командир Малоярославского полка[261] полковник Домбровский, воспитывавшийся в бывшем Дворянском полку, отбывший несколько кампаний, раненый несколько раз и имевший все возможные в его чине ордена.

Самый город оказался похожим на все уездные еврейские города и местечки; редко-редко где виднелось казенное строение; посреди площади бродили еврейские козы и коровы, ряды и лавки на площади были деревянные. Вокруг города, по ту сторону Березины, сохранились еще «батареи» – то есть насыпи бывших здесь батарей, устроенных в двенадцатом году при отступлении французов из России. Как известно, Наполеон с остатками своей армии переправился ниже Борисова верст на десять; еще живы были два старика, свидетели этой переправы, в то время бывшие молодыми парнями. О самой переправе французов сохранилась на месте следующая легенда. Когда стали подходить их войска к Борисову, и маршалам сделалось известно, что вблизи моста через реку Березину устроены батареи, тогда вся французская армия взяла влево, ниже Борисова; но когда подошли к Березине, то не решались идти по льду из опасения, что лед не выдержит артиллерии. Тогда будто бы Наполеон, встретив какого-то старика крестьянина, обласкал его и через поляка-переводчика спросил, в каком месте через реку возят крестьяне сено с той стороны. Старик и указал брод через реку, где она была очень мелка; через этот брод и спасены были остатки французской артиллерии; а крестьянин за свое указание получил от Наполеона несколько золотых монет. Легенда эта, как известно, не совсем верна исторически, но, тем не менее, она сохранилась между крестьянами в такой именно редакции.

У подгородных крестьян и у борисовских мещан сохранилось множество французского оружия, найденного ими на месте переправы и боя и вытащенного впоследствии, весною 13-го года, из реки Березины. Один крестьянин продал мне ружье, кремневое, с очень длинным стволом, доставшееся ему от отца, который нашел это ружье на месте переправы французов. Сабли французские сохранились тоже у многих крестьян и переходят, как и ружья же, от отца к сыну, как память события; во время минувшего восстания оружие это покупали иногда поляки, но действовать этим оружием против русских войск им пришлось очень мало: полковник Домбровский ловил и уничтожал банды повстанцев в Борисовском уезде при самом их появлении и первых действиях и навел такой панический страх на поляков, что они трепетали при одном его имени и за глаза называли его обыкновенно «диким вепрем» и «перекрестом», между тем как Домбровский был только честным офицером, не изменившим присяге, и даже оставался по-прежнему католиком.

III

Воровская шайка в Борисовском уезде. – Разбойничья шайка пятидесятых годов. – Поимка атамана и его смерть. – Еврей Носон. – Постройки Борисова. – Начавшиеся поджоги и пожары. – Три пожара 10 мая. – Ночь после этих пожаров и утро 11 мая. – Приезд губернатора Шелгунова. – Наступивший голод и дороговизна хлеба. – Помощь погорельцам

В Борисове мне довелось пробыть почти год – именно до начала мая 1865 года, – и в это время я был очевидцем страшного бедствия, постигшего этот несчастный город. Постараюсь рассказать все по порядку.

Всю зиму с 1864 на 1865 год в Борисовском и в соседних с ним уездах действовала какая-то весьма искусная и опытная воровская шайка, сформированная и организованная довольно правильно: она ловко хоронила концы и, несмотря на все усилия местных властей, не могла быть ни открыта, ни переловлена. По поводу этой шайки была даже образована зимою в Борисове особая комиссия, – которая, к сожалению, ничего не открыла. Впрочем, с наступлением весны воровства и грабежи в уезде немного утихли, но зато начались новые бедствия – пожары, – и именно в Борисове…

Здесь мне приходится прервать ненадолго нить своего рассказа о бедствии, постигшем Борисов, и перенестись за несколько лет назад к событиям, имевшим, как увидят читатели, некоторую связь с пожарами. События эти напоминают собою главу из какого-нибудь французского уголовного романа, но, тем не менее, они происходили в действительности.

В конце сороковых годов в Минской губернии, в Игуменском и Борисовском уездах, в лесах действовала смелая разбойничья шайка, открыто нападавшая на проезжающих. Долго ловили эту шайку, но изловить все-таки не могли; однажды отряд инвалидных солдат из борисовской команды захватил было шайку на месте ее ночлега в лесу, в шалашах, но шайка оказала вооруженное сопротивление: на выстрелы инвалидов отвечала трескотней из винтовок, – и почтенное инвалидное воинство отступило, а шайка благополучно скрылась. Но когда вслед за тем ограблена была денежная почта, идущая из Минска, то для поимки шайки командированы были две роты армейского полка из Минска, которым наконец, после долгих поисков и удалось-таки настичь шайку и разбить ее наголову; большинство разбойников, отбивавшихся очень отчаянно, легло на месте, остальные были ранены и взяты в плен; самая незначительная часть – два-три человека – успели пробиться через цепь атакующих и скрылись в лесу; в числе их был и атаман шайки, родом еврей. Его долго искали по лесам и по местечкам Минской губернии, и даже объявлена была денежная награда в 500 рублей тому, кто его доставит. Но, однако, никто не указал и не доставил ловкого атамана властям, – и решено было, что он скрылся за границу. Так как его шайка имела в каждом городе своего агента, то и в Борисове был тоже агент – еврей Носон, ускользнувший от следствия и суда.

И вот раз темною осеннею ночью, месяца два уже спустя после уничтожения шайки, в двери Носона тихо постучался атаман и попросил укрыть его в погребе дня на два, на три; но прежде чем укрыться, атаман показал Носону небольшой ящичек вроде шкатулки, наполненный деньгами и золотыми вещами; затем они оба отправились тою же ночью за реку Березину в сосновый лес, расположенный за бывшими в двенадцатом году нашими батареями, – и там атаман закопал свое сокровище, взяв клятву с Носона, что в случае, если как-нибудь его, атамана, изловят, то чтобы ящик этот был передан его жене и детям, проживавшим где-то под Пинском. Носон дал клятву – и они оба возвратились в Борисов; здесь атаман был спрятан в погреб, а Носон отправился вновь в лес, вырыл ящик, закопал его в другое место и, возвратившись в Борисов, явился к исправнику с сообщением, что в его погреб, находящийся на дворе, спрятался какой-то неизвестный человек… Атамана-разбойника взяли, судили военным судом и приговорили к прогнанию сквозь строй через тысячу человек 12 раз. Вскоре после этого страшного наказания он и умер в больнице. Догадавшись, конечно, что он был предательски выдан Носоном, атаман во время следствия рассказал историю с ящиком, а также и о том, что Носон был в Борисове агентом их шайки. Ящика, понятно, не нашли – оказалась только свежевзрытая земля на том месте, – но Носон был все-таки предан суду за принадлежность к шайке. Минская уголовная палата оставила его «в сильном подозрении»; но общество борисовских евреев составило приговор о нежелании своем принять его к себе и ходатайствовало о выселении его в Сибирь. Благодаря ловкости Носона, а может быть, и «ящику», доставшемуся ему, приговор этот был найден незаконным и неправильно составленным, – и Носон вновь явился на жительство в Борисов… Здесь он устроил кузницу и начал, по-видимому, скромную и труженическую жизнь.

С обществом борисовских евреев он избегал всяких сношений и сторонился от них; они ему платили, конечно, тем же, хотя все сильно побаивались его – чтобы он не отомстил бы как-нибудь за их приговор о ссылке. Так прошло несколько лет. Когда началось польское восстание, Носон запер наглухо свою кузницу и занялся политическими доносами – преимущественно на борисовских евреев, так или иначе помогавших повстанцам и чем-либо прикосновенных к мятежу. За год восстания он успел отомстить многим своим врагам и навел панический страх на остальных. Но ему всего этого казалось еще мало…

Как только в конце апреля и в начале мая 1865 года начались в Борисове пожары, то все тотчас же убедились, что пожары эти происходят не от неосторожного обращения с огнем, а от поджогов. Затем народная молва стала прямо указывать на Носона, как на главного и единственного виновника этих пожаров. За ним стали присматривать и строго следить каждый его шаг; он узнал, конечно, об этом и принял свои меры: почти никуда не выходил из дома, кроме базара и синагоги; арестовать его поэтому не было никакой причины. Пожары, между тем, продолжались по-прежнему – горело почти каждый день где-нибудь… Уездный военный начальник Борисова, полковник Домбровский, командовавший в то время Малоярославским полком, принял для тушения этих пожаров самые энергические меры: добыл новые пожарные трубы из Вильны, учредил ночные патрули и караулы, являлся на пожар всегда одним из первых, и проч., но все это, к сожалению, не могло спасти Борисова.

Весна в то время стояла, как нарочно, сухая – с половины апреля не было ни капли дождя; дни были холодные и с сильными ветрами. Главною же бедой Борисова, как и всякого еврейского уездного города, было его неправильное распланирование и сплошные деревянные, крытые гонтом[262] и даже соломою постройки. Евреи обыкновенно строятся в уездных городах и местечках так: получив разрешение выстроить деревянный дом в пять или меньше окон на улицу с обязательством докрыть его деревом (гонтом), еврей-хозяин, он же сам и архитектор, выстроит непременно еще две-три лачуги на дворе, крытые соломой, к дому пристроит какую-нибудь лавочку, затем на том же дворе выстроит сарай для склада товаров и застроит таким образом всю площадь своей усадьбы сплошными деревянными постройками, крытыми гонтом и соломою. Сосед его устраивает у себя то же самое, и т. д., подряд… Во всем городе было всего лишь два каменных строения: казначейство, крытое железом, помещавшееся на площади, и костел, крытый деревом, выстроенный внизу Минской улицы, спускавшейся к реке Березине. Надо было просто удивляться тому обстоятельству, что Борисов, представлявший такую сплошную пищу огню и систематически при этом поджигаемый ежедневно с конца апреля месяца, продержался кое-как целых две недели…

Но вот наступило роковое 10 мая. Накануне вечером я был в гостях у полковника Домбровского; кроме меня, там были и местные городские власти. Зашел, понятно, разговор о пожарах. Исправник обратился к Домбровскому.

– Пока, Ромуальд Эдуардович, вы не арестуете Носона, до тех пор пожары у нас не прекратятся.

– Арестовать его по одним подозрениям, – отвечал Домбровский, – нельзя; a, во-вторых, вы все убеждены, что Носон не один, что у него есть товарищи; следовательно, его арест нисколько не поможет делу.

Разговор на эту тему продолжался довольно долго, и было решено, насколько припоминаю, арестовать Носона лишь в том случае, если этого потребует само еврейское общество. Едва мы уселись в тот вечер за ужин, как под самыми окнами квартиры Домбровского затрещал барабан, бивший тревогу. Понятно, мы все побежали на пожар, случившийся тут же на площади; горел нежилой сарай в доме какого-то еврея.

Солдаты Малоярославского полка и тысячи евреев, быстро сбежавшиеся на пожар, потушили его в какие-нибудь полчаса. Была тихая майская ночь, и огонь поэтому не успел охватить соседних строений. Почти до рассвета мы все, гости Домбровского, и он сам пробыли на этом пожаре. К нашей группе, помню, подходили и евреи, и польские помещики, проживавшие в Борисове, и все единогласно говорили, что виновником всех этих пожаров – Носон… Почему, этого никто не объяснял толково и обстоятельно. Евреи прямо заявляли Домбровскому, что они хотят выбираться из города на Березину в сосновый лес со всем своим имуществом и скарбом. Мы разошлись по квартирам в самом тяжелом расположении духа: поджигают, в самом деле, город каждый день, и нет возможности прекратить эти злодейства!..

Утром 10 мая, едва только мне подали самовар, как в соборе зазвонили в набат; вслед затем заиграли тревогу военные рожки и забили барабаны… Я выскочил на крыльцо гостиницы, в которой остановился, и увидел шагах в трехстах маленький дымок; живо добежав туда, я застал пожар почти уже потушенным: евреи и солдаты залили огонь до прибытия пожарных труб. Оказалось, что это был несомненный поджог: в стену нежилого сарая были воткнуты обмазанные фосфором и смолою небольшие лучинки; тут же лежала залитая водою пакля и рогожа. Сарай примыкал к дому богатого еврея-купца, который был одним из главных виновников составления общественного приговора о ссылке Носона в Сибирь.

Евреи по окончании пожара обступили Домбровского и вновь стали указывать ему на Носона.

– Обратитесь ко мне через ваших кагальных выборных, и я тогда только его арестую, – отвечал им Домбровский.

– Мы зараз, пане пулковнику, зараз, – отвечали евреи и хлынули в сторону, по направлению к ратуше…

– Сегодня должен быть в Борисове губернатор, – сообщил нам Домбровский, – и я этому очень рад; он мне развяжет руки: заставлю город купить еще десять пожарных труб и завести настоящую пожарную команду.

В это время, часов около 10-ти, начинался уже резкий и холодный северо-восточный ветер; пыль носилась по улицам Борисова столбами и залепляла глаза. Мы собирались было расходиться с этого пожара по домам, как вдруг увидели целую толпу евреев, идущую по площади со стороны Березины; в толпе был какой-то мальчуган лет 12-ти со связанными назади руками. Оказалось, по словам евреев, что он будто бы хотел поджечь цепной мост через реку Березину и уже разводил огонь внизу под мостом. Мальчик трясся как в лихорадке и упорно молчал. Его арестовали, конечно. Пока происходила эта история с мальчиком, другие евреи вернулись из ратуши, и в лице своих выборных просили Домбровского об арестовании Носона. Полковник согласился и в качестве военного уездного начальника предложил судебному следователю произвести этот арест. Когда пришли к Носону арестовать его, он мирно работал на своей кузнице и сделал очень удивленное лицо, узнав, зачем к нему явились власти. Как только его отвели в острог, все евреи сейчас же успокоились: «Хвала Богу! хвала Богу! злапали злодия…»

Однако в 2 часа дня в городе вновь раздались зловещие звуки церковного набата, барабаны и рожки. Загорелся небольшой склад дров вблизи площади, на одной из плотно застроенных улиц. Поджигатели, очевидно, рассчитывали на этот горючий материал, что он дружно вспыхнет и обратится в громадный пожар. Этого можно было ожидать еще и потому, что сильный ветер, начавшийся после второго пожара, превратился в настоящую бурю. Но надежды эти на тот раз не оправдались: евреи, как муравьи, облепили загоревшиеся дрова, затушили их и раскидали по полену в разные стороны. Любо было смотреть на них, как они работали!.. Пожар этот все-таки поразил всех своею неожиданностью, так сказать: только что арестовали Носона, главного, по общему гласу народа, виновника пожаров, а они начались crescendo[263] – второй случай в один день…

К пяти часам дня буря усилилась еще больше: словно ураган носился по улицам беспрерывно; черные тучи пыли просто залепляли глаза, – и я с трудом добрался из table d’hôte[264] от памятного мне пана Юзефа, где обедал, в свой номер гостиницы, где жил. Только что, было, прилег я отдохнуть немного, как услышал новый колокольный набат… Выйдя на улицу, я увидал не только дым, но уже и сильный огонь в стороне первого пожара, бывшего в 9 часов утра. Через две-три минуты я был на месте пожара. Полковник Домбровский лихо распоряжался уже там и отстаивал соседний дом; оказалось, что загорелся как раз тот самый сарай в том же доме, где был пожар утром… В то время как евреи и солдаты употребляли самые неимоверные усилия отстоять соседний с пылавшим сараем дом и не дать распространиться огню далее, к Домбровскому подбежал какой-то унтер-офицер и крикнул ему задыхающимся голосом:

– Ваше высокоблагородие! Еще в двух местах горит!..

Я машинально оглянулся назад, – и увидел длинные огненные языки в двух совершенно противоположных от нас концах, но на той же базарной площади…

Все, понятно, бросились бегом по своим квартирам – спасать вещи… Но пока я добежал до гостиницы, правая сторона площади была вся уже в огне. Сухие деревянные и соломенные крыши вспыхивали моментально, а буря, еще более усилившаяся с началом пожара, быстро переносила огонь с крыши на крышу, с улицы на улицу. Евреи, сидевшие в лавках по обыкновению с детьми, бросились в свои дома; в лавках же, которые не успели запереть, оставили детей – чтобы они караулили их и, кстати, не мешали бы матерям и отцам спасать из своих домов вещи. Некоторые из этих несчастных детей сгорели впоследствии – когда неожиданно вспыхнули и все эти лавки, занимавшие середину площади…

Вскоре пожар превратился в одно безграничное бушующее огненное море… Воздух накалился до такой степени, что становилось тяжело дышать; искры били в лицо, как острые иглы; солнце совсем померкло от огня и дыма и казалось в небе каким-то тусклым красным пятном. Вещи и мебель, вынесенные на площадь, вспыхивали от сыпавшихся искр и просто от нестерпимой жары; две пожарные трубы, очутившиеся в улице, внезапно вспыхнувшей с обеих сторон, не могли уже выбраться из огня: солдаты кое-как спаслись, а лошади и самые трубы сгорели. Сгорела также масса скота из того, который был не в стаде; на другой день я видел целые десятки лошадей, свиней и коз, лежавших посреди улиц и на дворах, совсем обуглившихся, распухших от жара. По официальным донесениям, сгорело 9/10 всего тогдашнего Борисова… Сгорели целые улицы, все присутственные места (кроме казначейства), православный деревянный собор, единственная в городе аптека, все трактиры и гостиницы, все еврейские синагоги и пр.; от улиц остались одни аллеи каменных труб, да груды мусора и угля – и только!.. Помню тот момент, когда глухо загудели и рухнули колокола с пылавшей колокольни православного собора… потом последовали взрывы ротных цейхгаузов, откуда не успели выхватить солдатские патроны; взрывы складов спирта, керосина и пр. Губернатор Шелгунов подъехал к Борисову со стороны Минска, переехал цепной мост через Березину, но далее уже не мог двигаться – перед ним была сплошная масса огня… Он повернул назад, в предместье, приютился у какого-то мельника за рекой и только часа два спустя по приезде мог дать знать в город о своем прибытии. Уже поздно ночью, когда огонь за неимением пищи стал утихать, полковник Домбровский пробрался окольными путями к мосту, переехал за Березину и явился к губернатору с рапортом, что город Борисов – был…

Нечего, конечно, и говорить о том, что всю эту ночь никто не спал в городе. Рано утром 11 мая, когда только что стало всходить солнце, я и мой добрый друг П. А. Рахманин отправились бродить по городу. Страшные картины разрушения и смерти были на каждом шагу; люди как тени ходили по своим пепелищам, наклонялись, раскапывали горячую золу руками и искали чего-то… Еврейки с распущенными волосами и с лицами, искаженными от горя и ужаса, разыскивали своих потерянных детей. Я встретил офицера, подполковника Белослюдова, который шел в кафтане своего кучера; в начале третьего пожара он спал и выскочил на улицу в одном белье; потом выхватил из горевшего уже дома своих детей, а сам так и остался без платья – у него сгорело буквально все. У одного молодого офицера Малоярославского же полка, Зацепина, сгорел ручной медвежонок, – и он ходил по пожарищу и плакал о своем воспитаннике. Так уж, должно быть, ведется в мире: трагическое идет рука об руку с смешным…

У пятитысячного населения города, спасшегося от огня за Березину и в противоположную сторону, то есть в поле, и собравшегося на другой день опять в несуществующий уже город, не было самого главного – хлеба. Все запасы погорели; из деревень подвезено еще не было. И вот тут я имел возможность вдоволь надивиться на еврейское гешефтмахерство и корысть: часам к 9 утра на площади сидели уже евреи и еврейки с весами в руках и торговали разными продуктами – маленькими ржаными хлебами, гречневою крупой, солью, пшеном и проч.; цены у них были страшные на все: так, например, маленький черный хлеб, весивший ½ фунта, стоил 5–6 копеек, фунт круп – 17 и 20 коп., и П. Н. Шелгунов сильно возмутился всем этим барышничеством жидов, явившихся, как оказалось, из-за реки Березины, то есть из той слободы Борисова, где не было пожара, – и тотчас же совместно с Домбровским принял меры к прокормлению многотысячного голодного населения: посланы были гонцы во все соседние селения и местечки для закупки хлеба и прочих продуктов, – и все, что удалось достать, было к вечеру того же 11 мая привезено в Борисов и раздавалось неимущим людям, без различия, конечно, вероисповеданий, бесплатно. Хищные жиды с площади были изгнаны, установлены были таксы на все продукты, и пр.

Я уехал из Борисова через два дня после этого страшного пожара, и не знаю поэтому, что сталось с евреем Носоном, так жестоко отомстившим городу и обществу за свой остракизм[265]. Я знаю только, что в Борисове была учреждена какая-то чрезвычайная комиссия под председательством жандармского штаб-офицера для расследования всех этих поджогов и раскрытия виновных. Затем я знаю, что великий князь Николай Николаевич (Старший) пожертвовал беднейшим жителям Борисова на постройку домов лес из своего соседнего имения, а покойный государь[266] оказал значительную денежную помощь всем погорельцам города без изъятия; офицеры Малоярославского полка получили от имени государя половину всей стоимости сгоревшего у них имущества. Сам же я лично понес в этом пожаре весьма чувствительную и невознаградимую потерю: какой-то солдатик выхватил из огня мой дорожный небольшой сундук с бумагами, который я всегда возил с собой, и поставил его на площади вблизи лавок; остальные мои вещи, попавшие на другую часть площади, были спасены, а сундучок этот сгорел дотла. В нем было до десяти больших тетрадей народных песен, записанных мною в различных губерниях России, где мне до этого доводилось странствовать; там же была и сгорела еще более дорогая для меня вещь – рукопись моего покойного отца, описавшего в качестве очевидца бунт в Черниговском пехотном полку[267].

IV

Могилевский губернатор Беклемишев. – Характеристика населения Могилевской губернии. – Капитан Генерального штаба Людвиг Жвирждовский (Топор). – Горы-Горецкий земледельческий институт. – Взятие и разграбление повстанцами Горок. – Дальнейшая судьба шайки Топора и его казнь.

Из Борисова я уехал в город Могилев (на Днепре). В Могилевской губернии, где мне суждено было потом прожить и прослужить шесть лет при разных генерал-губернаторах, начальником губернии был в это время Александр Петрович Беклемишев, сын, если не ошибаюсь, бывшего шталмейстера при императоре Николае, лишившегося службы и дальнейшей карьеры вследствие известного несчастия с государем под городом Чембаром Пензенской губернии[268]. Это был единственный гражданский губернатор из всех шести губернаторов Северо-Западного края, подведомого Муравьеву. На губернаторский пост он был назначен в 1858 году; при нем ввелось положение 19 февраля, при нем же началось и окончилось польское восстание, захватившее своим черным размашистым крылом и часть Могилевской губернии – преимущественно уезды Горецкий, Рогачевский и Оршанский, – причем повстанцы взяли, разграбили и сожгли уездный город Горки.

О губернаторе Беклемишеве – этом честном, добром и выдающемся по своему уму человеке[269] – мне придется в своих записках упомянуть не раз впоследствии. Teперь перейду к Могилевской губернии вообще и затем к тому событию, которое наделало в свое время так много шуму в России и за границей – то есть взятию повстанцами города Горок. Это, как известно, был единственный город, который им удалось взять и разграбить за все время восстания 1863 года. Ни в Литве, ни в Царстве Польском они не взяли более ни одного города, ни даже местечка.

* * *

Могилевская губернии и часть Витебской считаются настоящею уже Белоруссией, более, чем Минская губерния, где в числе народонаселения есть литва и татары[270] (последние имеют даже в Минске свою мечеть). Могилевская губерния – одна из самых беднейших и несчастнейших губерний в России: беднейшая – по качеству своей земли, несчастнейшая – по тому количеству евреев, которое в ней проживает. По официальным данным, это племя вампиров проживает в Могилевской губернии в количестве 120 тысяч; но в действительности их вдвое, если не втрое больше; в одном Шклове, громаднейшем местечке Могилевского уезда, расположенном по обоим берегам Днепра, проживает их тьма тьмущая[271]. «Поляков», собственно, в Могилевской губернии совсем нет; католиков же считается 38 тысяч обоего пола; тут и помещики, и чиновники, и шляхта, и ополяченные дворовые крестьяне – то есть лакейство и прочая дворня.

Костелов в Могилевской губернии сравнительно очень много: в одном Могилеве их насчитывалось семь, да 33 по уездам. И вот, в тех уездах, где насчитывалось большее число костелов – этих сущих гнезд повстанья, – там прежде всего и началось в начале 1863 года политическое брожение умов среди помещиков и мелкой шляхты; так, например, Рогачевский и Оршанский уезды, в которых приходилось по шести костелов в каждом, первые подняли знамя мятежа. Ксендзы фанатизировали женщин, а эти, в свою очередь, электризовали сыновей, мужей и братьев, посылая их в лес, в повстанье. Таким образом в Могилевской губернии и сформировалось несколько банд, из коих одна, под начальством капитана Генерального штаба Людвига Жвирждовского (под псевдонимом Топора), напала в ночь на 24 апреля 1863 года на уездный город Горки и взяла его.

Губернатор Беклемишев, несмотря на весь свой обширный и дальновидный ум, ничего не в силах был тут поделать и предотвратить: он был окружен плотной стеною польского дворянства с губернским предводителем князем Любомирским во главе, и столь же плотной стеною польского чиновничества, наполнявшего решительно все канцелярии и присутственные места… Войск в Могилевской губернии было в то время очень немного, – так что, например, в Горках, кроме обыкновенной инвалидной команды, никого не было. Этим обстоятельством и воспользовались повстанцы при ночном нападении на беззащитный и спокойно спавший город.

Дело это было так[272].

Капитан Жвирждовский, проживавший в начале 1863 года в Петербурге, был назначен «воеводою Могилевской губернии» по распоряжению из Варшавы, со стороны ржонда.

Он поспешил прибыть на свое воеводство и с фальшивым паспортом на имя офицера Велички преспокойно проживал до поры до времени в Рогачевском уезде у одного из посвященных в «дело ойчизны» польских помещиков. Между тем в Горках, в стенах тамошнего земледельческого института, среди студентов-поляков (между которыми было немало уроженцев из Царства Польского) шла подготовительная работа: некто студент Висковский, назначенный распоряжением уже Жвирждовского «начальником» Горы-Горок, формировал втихомолку шайку – из студентов, гимназистов, молодых польских чиновников и из недорослей-дворян – и набрал таким образом более ста человек. У всех у них были кое-какие ружья, по большей части, охотничьи, был порох, пули, различных фасонов и времен сабли; все это было, конечно, припрятано в укромных местах, преимущественно в стенах института.

Наконец, когда все нужные приготовления были сделаны, дано было знать Жвирждовскому-Топору в Рогачевский уезд, что все-де готово – что ему стоит лишь прийти и взять беззащитный город.

Топор, получив это уведомление Висковского, соблазнился возможностью легкой и дешевой победы и дал знать, что 23 апреля прибудет в Горки «с войском»… Войско это он живо набрал в Рогачевском, Оршанском и Могилевском уездах из среды помещиков, чиновников и шляхты, и, выступив в лес как будто «на охоту» (так говорилось православной прислуге), вся эта банда в количестве тоже ста с чем-то человек, вооруженных охотничьими ружьями и пистолетами, собралась на ночлег в имение князей Любомирских, где встретила самый радушный прием. Ночью они послали лазутчика в Горки узнать у Висковского – все ли готово, и по получении утвердительного ответа выступили перед рассветом в поход…

Город Горы-Горки спал спокойным и безмятежным сном, не подозревая и не ожидая ничего. Исправника в городе не было; представитель военной власти, старичок инвалидный капитан, ничего не опасаясь, крепко почивал на своей постели…

Рано утром повстанцы вошли в город с соблюдением строжайшей тишины; к ним навстречу в той же тишине вышла банда Висковского, и, когда обе шайки соединились под общим начальством Топора, то все это с громкими криками и ружейною пальбою ринулось в город. От пальбы и запылавшего вслед затем в нескольких местах пожара испуганные жители и инвалидные солдаты повыскакивали в чем попало на улицу и не сразу, конечно, сообразили, в чем дело…

Повстанцы же первым долгом окружили уездное казначейство и обрушились всеми своими силами на единственного часового, охранявшего это здание; у инвалида-часового ружье заряжено не было, патронов при нем тоже не имелось… Но он долго и отчаянно защищался штыком, пока, наконец, студент Доморацкий не выстрелил в него почти в упор из пистолета; часовой повалился мертвый, и казначейство, таким образом, было взято. Повстанцы накинулись на деньги. 15 тысяч, принадлежавшие Горы-Горецкому институту, лежали в особом небольшом деревянном ящике; ящик этот разбили и деньги вынули и передали «довудце» Топору; но с казенным большим сундуком повстанцы ничего не могли поделать: разбить железный сундук они были не в силах, а ключей не было – они были у казначея, который так искусно спрятался, что его искали по всему городу, но найти не могли. Тогда сундук вытащили из казначейства на улицу и положили его на особую фуру[273].

Пока шел этот грабеж в казначействе, шайка повстанцев, доходившая, в общем, до двухсот с лишком человек, бесчинствовала в городе. Запалив его в нескольких местах разом, мелкая шляхта принялась за грабеж в домах. Жители стали было тушить пожар, но повстанцы открыли пальбу по тем, кто тушил, – и таким образом одного обывателя убили, а пятерых ранили. Сгорело в то утро всего более 70 домов. Жвирждовский страшно сердился и бранился за поджоги и грабеж, но остановить свою распущенную вольницу был не в силах: недисциплинированная и не приученная к повиновению банда не хотела его ни знать, ни слушать… Интересно при этом еще следующее обстоятельство. Довудца Жвирждовский-Топор во все время нападения на Горки, был одет не в кунтуш или чамарку, а в мундир капитана Генерального штаба, в эполетах и с аксельбантами через плечо…

Покончив с казначейством и грабежом, шайка устремилась на инвалидный цейхгауз; тут инвалидные солдаты оказали было некоторое сопротивление, но так как их было очень мало, и они были без ружей, то цейхгауз скоро был взят. При этом было убито 8 человек солдат, а со стороны повстанцев был убит студент Доморацкий. Оказалось, что солдаты потому были без ружей, что вся их амуниция и все оружие с ротным барабаном вместе сложены были в этом самом цейхгаузе и заперты казенным замком, а ключ находился у инвалидного капитана; солдаты без приказания начальника не осмелились разбить в начале тревоги замок и снять часового, – и поплатились за эту ненаходчивость жизнью. Между тем, их старичок-командир, застигнутый в постели во время сладкого сна, был давно уже взят в плен и как военный трофей торжественно был передан довудце, который и сдал его под караул своей банды. В ротном цейхгаузе повстанцы тотчас же разбили двери и отыскали солдатские ружья, патроны, барабан и прочий казенный скарб; все это было, конечно, разграблено, а частью поломано и перепорчено. Особому ожесточению со стороны нападавших подвергались наши двуглавые орлы, красовавшиеся на некоторых присутственных местах; их срывали и с яростью топтали и ломали…

Только одно казенное здание в городе не подверглось нападению: это был острог, в котором караул под начальством инвалидного унтер-офицера преспокойно занимал свой пост. Жвирждовский как военный хорошо знал, что солдаты караулят острог не с пустыми руками; что у них есть и ружья и патроны, – и потому, вероятно, не повел свою банду на штурм этого укрепленного пункта. Он отрядил с частью банды некоего помещика Маргулеса в Горы-Горецкий земледельческий институт с приказанием «взять» и арестовать директора и приготовить «встречу» шайке; а сам между тем приказал собрать на площадь «народ», желая объяснить ему все происшедшее.

И вот, повстанцы стали сгонять силою всех встречных на площадь близ русской церкви – и когда таким образом собрали несколько десятков человек перепуганных и ограбленных обывателей, Жвирждовский выехал к ним верхом в своем русском мундире и стал держать речь: он громогласно объявил, что власть русского государя в этом крае прекратилась, что отныне Могилевская губерния принадлежит царю Польскому, состоящему под покровительством императора французов, войска которого должны будут вступить сюда; что от них, обывателей, требуется верность в служении их новому правительству, которое не оставит облегчить их нынешние государственные тяготы, наложенные на них московским царем, и предоставит им всякие льготы – и волю, и землю, и свободу торговли и промыслов, и т. д. Народ, бывший за несколько часов перед тем свидетелем жестоких и бесполезных убийств, грабежа и пожара, истребившего в городе более 70 обывательских домов, – в угрюмом молчании слушал разглагольствования оратора о наступивших «лучших временах» и не отвечал ему ничего… Тогда раздосадованный довудца, прервав речь, отправился с большею частью шайки в институт.

В институте, где инспектор Жабенко (поляк) успел уже приготовить «встречу», Жвирждовский был принят с большим почетом. Затем приступили к похоронам убитого студента Доморацкого: труп его завернули в богатый ковер, вырыли в институтском саду могилу и с ружейною пальбою опустили и закопали покойника в землю. После этого началось большое пиршество и угощение. Многие из студентов – русские – не принимали вовсе участия ни в пиршестве, ни в похоронах.

Но и в институте дело не обошлось без убийства – столь же бесцельного и жестокого, как и свершенные в Горках. По распоряжению Жвирждовского шайка стала забирать казенные телеги, принадлежавшие институту, и впрягать в них институтских лошадей. Какой-то старик-сторож, отставной солдат, вздумал защищать казенную собственность и не давать телег; повстанцы накинулись на старика, долго его мучили и в конце убили-таки.

Бог весть, сколько времени пропировала бы шайка в гостеприимном институте; но случилось следующее неожиданное и весьма неприятное для нее обстоятельство. Пока повстанцы угощались и бесчинствовали в Горы-Горецком институте, жители города опомнились, вооружились чем попало и напали на бродивших и грабивших по Горкам мятежников, отставших от главных сил шайки и не попавших в институт. Произошла схватка, во время которой четырех повстанцев убили, двух ранили, а четырех схватили, связали и сдали под караул в острог. Уцелевшие повстанцы прибежали в институт и принесли с собою эту неожиданную весть… Произошел страшный переполох – шайка Жвирждовского быстро начала собираться к выступлению и второпях не успела забрать с собою ни институтских телег с казенными лошадьми, ни даже сундука с деньгами казначейства, который так и остался неотпертый, брошенный среди институтского двора. Одного лишь старика, инвалидного капитана как живой трофей мятежники увели с собою. В 4 часа дня 24 апреля шайка быстро выступила из института и, не заходя в Горки, направилась по дороге на имение Дрибино помещика Тихановецкого, куда часам к 8 вечера и пришла на ночлег. Тихановецкий встретил «победителей» с отверстыми объятиями, и здесь шло до поздней ночи разливанное море.

Между тем горецкий исправник, находившийся во время нападения на город в уезде, узнав, что Горки взяты и разграблены, поскакал в Могилев и дал знать губернатору Беклемишеву обо всем случившемся. Весь город поднялся на ноги; евреи волновались больше всех, рассчитывая, что шайка Жвирждовского непременно придет в Могилев, возьмет его и подвергнет участи Горок, то есть – огню и мечу…

Беклемишев, не будучи человеком военным, распоряжался, однако, очень энергически и умело. Он собрал у себя нечто вроде военного совета и, разложив топографические карты Могилевской губернии на столе, живо составил надлежащие военные инструкции, которые и разослал начальникам отдельных военных частей, расположенных по соседству с Горецким уездом, предписывая им немедленно атаковать шайку Топора и уничтожить. Но, благодаря тому обстоятельству, что сам губернатор Беклемишев (как я уже упомянул выше) был окружен польскими чиновниками, все его распоряжения делались известны полякам и тотчас же сообщались в шайки. Так произошло и в данном случае.

В Могилеве проживал некий доктор Оскерко, человек очень общительный, неглупый и ловкий. Вращаясь во всех сферах города Могилева, он учредил во время восстания в своей квартире нечто вроде военно-политического бюро, куда и должны были доставляться все секретные распоряжения, делаемые губернатором и получаемые из Вильны. Таким образом, и все распоряжения Беклемишева по преследованию шайки Жвирждовского-Топора были сообщены доктору Оскерко очень скоро. Жвир-ждовский на другой же день, то есть 25 апреля, имел у себя точные копии всех военных распоряжений, сделанных относительно преследования его шайки. Поэтому он, выступив из Дрибина, направился с своею шайкою на юго-запад, рассчитывая попасть в минские леса, где он легче мог укрыться и, наконец, соединиться с какою-нибудь другою шайкою из бродивших в Минской губернии. Он шел довольно быстро, останавливаясь лишь в околицах у шляхты для короткого отдыха и вербования новых повстанцев; но шляхта шла в банду неохотно и плохо верила в близкую помощь польского короля и французских войск. Еще большее fiasco претерпел Жвирждовский во время подобных же приглашений, обращенных к православным белорусским крестьянам Могилевской губернии: крестьяне упорно отмалчивались и, по уходе повстанцев, считали их за одурелых. «Наши паны сдурели», – говорили крестьяне между собою.

Наконец-таки шайка Жвирждовского была настигнута в Быховском уезде, при переправе через реку Проню близ местечка Пропойска русским маленьким отрядом, состоявшим всего из одной роты и двух артиллерийских орудий, под общим начальством подполковника Богаевского. Но Жвирждовский распорядился в это время очень искусно: после переправы через Проню всей шайки он тотчас же зажег паром, на котором переправлялись повстанцы, – так что, когда подполковник Богаевский подошел в реке, то увидел горевший паром и «утекающую» по ту сторону реки шайку. Он сделал по ней два выстрела картечными гранатами; первый выстрел разорвался над самыми головами повстанцев, и они рассыпались во все стороны. Жвирждовский потом собрал их кое-как воедино и двинулся было с своею шайкою дальше; но в это время к нему явился курьер из Могилева от доктора Оскерко, привезший весьма печальное известие о том, что все остальные шайки Могилевской губернии (оршанская, сеннинская и черноруцкая) разбиты и уничтожены, а предводители их взяты в плен и будут судимы полевым военным судом… В той же депеше Оскерко советовал Жвирждовскому немедленно прибыть в Могилев, одному – где он, лично будет более безопасен, чем в том случае, если станет укрываться по лесам и помещичьим фольваркам.

Жвирждовский решился воспользоваться этим благоразумным советом, – тем более, что уже кругом поднимались крестьяне Могилевской губернии и начинали ловить и хватать неосторожно отделявшихся от шайки одиночных повстанцев. Довудца собрал шайку, держал к ней речь, свалил вину неудачи на запоздавшие французские войска и советовал спасаться всем, кто как может; затем простился с повстанцами и в сопровождении лишь одного человека уехал от шайки. Он преблагополучно приехал в Могилев на почтовых лошадях, которых брал на станциях по казенной подорожной на имя капитана Величко, – и здесь его укрыл тот же доктор Оскерко. Немного времени спустя, когда первые горячие поиски за Жвирждовским-Топором стихли, он, искусно загримированный, выехал из Могилева и пробрался в Минскую губернию, где впоследствии был схвачен и казнен.

Повстанцы, проводив своего довудца и выругав его «шпегом»[274], решили воспользоваться объявленным незадолго до того манифестом об амнистии всем добровольно являющимся из лесов повстанцам, – и, выбрав из своей среды нескольких уполномоченных, послали их 30 апреля в местечко Пропойск к тамошнему становому приставу с заявлением, что они сдаются в руки русских властей «добровольно» и просят лишь о том, чтобы становой прибыл «как можно скорее» – в видах ограждения их от нападений крестьян, которые в то время начинали уже подниматься поголовно противу повстанцев. Становой пристав в сопровождении сотских и нескольких десятков человек сформированной тогда по деревням сельской стражи, прибыл тотчас же в лес, в месторасположение шайки, взял в плен без войска 140 человек и привел весь этот сброд в Пропойск. На другой день крестьяне-добровольцы, отправившись по соседним лесам на поиски, привели в становую квартиру еще 30 человек повстанцев этой же шайки – из числа тех, которые не пожелали или просто опасались сдаться накануне добровольно.

Таким образом окончила свое существование эта шайка, причинившая столько бед и наделавшая так много шуму в России и за границей – взятием уездного города Горы-Горок. Она окончила, сравнительно с другими шайками той же Могилевской губернии, очень счастливо – то есть без встречи и сражения с нашими войсками и, следовательно, без массы убитых, раненых и искалеченных на всю жизнь людей.

Остальные шайки Могилевской губернии испытали более тяжелую участь. Так, например, оршанская шайка, оказавшая сопротивление при встрече с нашим небольшим отрядом, находившимся под начальством храброго и решительного В. Ф. Савицкого[275], потеряла в схватке много убитых и раненых, пока, наконец, не была взята в плен. Черноруцкая шайка тоже имела трагический конец при схватке с нашим отрядом в лесу; а, так как она почти вся состояла из помещиков и дворян, то все они лишились вдобавок и своих имений.

V

Отношения губернатора Беклемишева к польскому и крестьянскому вопросам. – Персонал чиновников Могилевской губернии. – Могилевский съезд мировых посредников. – Политический хвастун. – Польские уставные грамоты. – Участие графа Муравьева в разрешении крестьянского вопроса в Белоруссии. – Поверка уставных грамот в натуре. – Добровольные соглашения и составления выкупных актов. – Результаты нашего «социализма». – Польское губернское присутствие и подполковник Носович. – Е. Е. Королев. – Взаимная вражда помещиков и крестьян – Польский пан и белые сухари

Дворянство Могилевской губернии должно быть обязано чувством вечной признательности бывшему губернатору этой губернии А. П. Беклемишеву. Благодаря своим связям, а главное, вследствие своей близости с тогдашним министром внутренних дел П. А. Валуевым, Беклемишев отстоял Могилевскую губернию от назначения в нее так называемых «поверочных комиссий», действовавших в трех литовских губерниях, в Минской и в нескольких уездах Витебской. Разрешение крестьянского вопроса и окончательное земельное устройство крестьян было возложено здесь на обыкновенные съезды мировых посредников; каждый в своем участке делали поверку уставных грамот, составленных ранее польскими мировыми посредниками, и затем обращали эти грамоты в выкупные акты. Таким образом, как назначение служащих лиц по крестьянским учреждениям, так и самое дело это было непосредственно подчинено здесь губернатору – не то что в поверочных комиссиях, имевших в своем составе особых членов от министерства финансов и очень мало зависевших от начальников губерний. Да, наконец, и эта мера – то есть распространение на Могилевскую губернию указа 1 марта 1863 года об обязательном выкупе – была принята здесь вопреки все-таки желанию и согласию Беклемишева, с которым соглашался в то время безусловно и министр внутренних дел. Обязательный выкуп крестьянских земель в этой губернии совершился лишь по инициативе и настоянию генерал-губернатора Муравьева, и только благодаря ему крестьяне несчастной Могилевской губернии освободились тогда же от обязательных отношений к своим панам.

Останавливаюсь на этом факте, как на живом доказательстве силы и обаяния польского влияния, отразившегося даже на таком замечательно умном и честном русском человеке, каким был Беклемишев. Назначенный, как я уже упомянул, на должность губернатора в Могилев в 1858 году, он за пять лет, предшествовавших восстанию, невольно подчинился окружавшей его польской среде и влиянию, – и его миролюбивые и оптимистические взгляды на польский вопрос не в силах был поколебать даже открытый мятеж в лице нескольких шаек, сформированных панами весною 1863 года в Могилевской губернии…

В то время, к которому относятся мои воспоминания, большинство чиновников в Могилевской губернии состояло все еще из поляков, между которыми была масса лиц, числящихся православными; это были местные уроженцы – «белорусы», как они стали называть себя после усмиренного восстания. В сущности же это были истые поляки, рожденные от смешанных браков, носившие даже польские фамилии, предпочитавшие для молитвы костелы церквам и вспомнившие о своем православии лишь случайно – то есть тогда, когда это сделалось выгодным. Они занимали в губернии очень видные должности, потворствовали на каждом шагу полякам и вредили, насколько только могли, русскому делу. Беклемишева они окружали довольно плотною стеною. В Могилевской губернии было даже одно ведомство – министерство финансов, – чиновники которого в большинстве состояли из католиков-поляков: не только уездные казначеи, но даже губернский казначей был поляк, и очень заядлый, некто Кунцевич. Некоторые полицейские должности были заняты польскими чиновниками еще и в 1866, 1867 и 1868 годах – до времени увольнения Беклемишева.

Он обыкновенно принимал этих чиновников на свою личную ответственность перед генерал-губернатором, – и они продолжали служить, вредя русскому делу, мстя, где только можно, крестьянам – за их участие в подавлении мятежа, и нам – за наш незваный «наезд» на службу.

И вот среди этих-то всех различных течений, влияний и национальностей приходилось нам, русским мировым посредникам, служить и действовать.

* * *

Съезд (Могилевского уезда), куда я был назначен в начале кандидатом[276] мирового посредника, состоял из следующих лиц: председателем съезда был у нас некто A. А. Э[нгельгард]т, богатый помещик Смоленской губернии, занимавший там ранее должность мирового посредника; это был чисто русский человек, честный и добрый, тип богатого барина старого времени, близко, однако, знакомый с бытом крестьян и их нуждами; несмотря на все свое барство, человек этот знал порученное ему дело, любил крестьян и трудился иногда без утомления. Мировых посредников в Могилевском уезде было трое: князь Крапоткин, местный помещик К-ич и бывший учитель могилевской семинарии Р-ский. Мне довелось работать совершенно самостоятельно в участке первого из этих посредников – князя Н. С. Крапоткина, в Шепелевичской волости, в страшной глуши, на самой границе с Минской губернией. Вся эта волость целиком принадлежала двум братьям Шанявским, из коих один, старший, был выслан в Тобольск за преступление, квалификацию которого невозможно найти в Уложении о наказаниях, – за политическое хвастовство… Так, по крайней мере, охарактеризовал преступление Шанявского сам губернатор Беклемишев, мотивируя необходимость высылки из Могилева этого хвастуна, вся вина которого состояла в следующем. Проживая в Могилеве и ничего не делая, он обыкновенно фланировал с утра по лавкам, магазинам и по своим знакомым и сообщал им самые невероятные слухи, имеющие политический характер, выдаваемые им как бы за свершившиеся уже факты. То, например, он уверял всех под честным словом, что генерал-губернатор Муравьев уже отравлен в Вильне, но что это умышленно лишь скрывают; на другой день он обегал весь город и сообщал о переходе трех французских корпусов через русскую границу и о поголовном вследствие этого восстании шляхты в Царстве Польском; затем он, добыв где-то карту ржонда народового с новыми границами Польши «от моря до моря», преспокойно раскладывал эту карту в каком-нибудь бойком и людном магазине и объяснял публике границы «Могилевского воевудства», – сообщая при этом к слову, что он, Шанявский, в качестве будущего начальника такого-то повята (уезда) будет иметь свою резиденцию в таком-то вот городе… Вранье это шло с каждым днем crescendo[277], так что наконец даже терпение доброго Беклемишева лопнуло, и он, снесясь с Муравьевым, распорядился выслать этого болтуна из Могилева в Тобольск. Впоследствии, именно в 1868 году, Шанявский был возвращен на родину, и мне довелось с ним встретиться и познакомиться. Оказалось, что это был очень добрый малый и жуир большой руки, но хвастал он по-прежнему, – и с этой стороны Тобольск нисколько его не вылечил.

Младший Шанявский, с которым мне на первых порах моей деятельности по крестьянскому вопросу пришлось иметь дело, был типом совсем в ином роде. Бывший студент-медик Киевского университета, поспешивший ко времени восстания оставить храм науки и явиться в свой майонток[278], он, наученный, может быть, опытом брата был совершенною его противоположностью – сдержан, молчалив, осторожен, очень угодлив и хитер. Впрочем, угодливость эта была лишь на первых порах – пока мы не столкнулись с ним на деле, при поверке уставных грамот.

По положению 19 февраля крестьяне Могилевской губернии должны были быть наделены землею в количестве 4 1/2 десятин на душу удобной земли. Но польские мировые посредники при введении уставных грамот отводили иногда крестьянам, во-первых, вместо указанной в законе десятины (2 400 квадратных саженей)[279], местный морг[280], который был много меньше десятины; а во-вторых, под видом удобной земли у крестьян в наделе при поверке оказывалась всяческая земля – и удобная, состоящая из пашни и лугов, и совершенно никуда негодная и ничего не стоящая земля – из оврагов, дорог, болот и песчаных или каменистых участков и клочков, которые немыслимо было удобрять, а следовательно, и что-либо сеять на них. Между тем крестьяне по уставной грамоте обязывались платить полный девятирублевый оброк за эти свои наполовину неудобные наделы.

Предстояло разобраться во всей этой путанице, лжи и документальных обманах и подлогах. Самое количество душ в селениях показано было по уставным грамотам в преувеличенном числе, с тем, конечно, расчетом, чтобы получать больший оброк, а впоследствии, большую выкупную ссуду. От этого недоимки на крестьянах успели уже образоваться весьма значительные, – и Бог весть, чем бы окончилось это систематическое ограбление крестьян в Белоруссии, если бы «не сдурели паны» и не учинили мятежа. Но и тут злая судьба белорусов едва было не погубила их окончательно. Дело в том, что как в Могилевской губернии, так и в соседних с нею губерниях Витебской и Минской есть значительные имения, принадлежащие русским лицам, носящим известные русские и немецкие фамилии, как, например, Чернышевы-Кругликовы, князья Голицыны и Паскевичи, Львовы, Витгенштейны и прочие. Все эти важные господа в имениях своих никогда не жили, конечно, и держали управляющих – поляков и немцев. Уклонившись от контрибуций, платимых лишь польскими помещиками, эти патриоты пожелали уклониться и от обязательного выкупа, при котором, как известно, делается скидка в 20 % с выдаваемой помещику выкупной ссуды; но так как делать для них исключение в данном случае было бы не только неудобно, но даже и не безопасно (со стороны крестьян) и вдобавок несправедливо, то они стали доказывать в Петербурге, что обязательный выкуп для Белоруссии совсем излишен, и что в ней-де могут быть сохранены прежние отношения временнообязанных крестьян к своим отцам-благодетелям – белорусским помещикам…

Бывший в то время министр внутренних дел П. А. Валуев отнесся к этой идее очень благосклонно и, заручившись представлениями и ходатайствами в этом именно желаемом смысле со стороны двух местных белорусских губернаторов, могилевского и витебского, едва не провел было эту меру. Энергический отпор явился со стороны M. Н. Муравьева, который и добился-таки применения обязательного выкупа и к Белоруссии. Таким образом, несчастное и многострадальное белорусское население было избавлено покойным Муравьевым от окончательного и вечного порабощения помещиками, порабощения более даже горшего, чем оно было до отмены крепостного права, так как до 19 февраля 1861 года наделы крестьян были совсем в иных границах: земли у них в большинстве селений было достаточно, помещичья земля нигде не подходила под самые крестьянские усадьбы – как это стало во многих деревнях после введения уставных грамот – и вдобавок, кроме барщины крестьяне не знали никаких иных повинностей и поборов и им не приходилось платить «оброк за землю», отведенную им по грамоте и не стоящую и половины назначенных за нее денежных взносов.

В том участке, где я занимался, мировым посредником был до мятежа некто помещик Поздняк, сосланный в 1863 году в Сибирь за открытое и вооруженное участие в восстании: он был взят в черноруцкой шайке, в Могилевском уезде. Уставные грамоты, составленные этим посредником, поражали нас своею недобросовестностью. Приедешь, бывало, с землемером в селение, соберешь домохозяев, пригласишь соседних несколько человек в качестве «добросовестных» или понятых и начинаешь «обходить границы», и всегда почти в сопутствии самого помещика. Значится, например, на плане, что крестьяне этой деревни имеют лугу, положим, сорок десятин.

– Ведите нас на ваш луг, – обращаюсь, бывало, к крестьянам.

– Да у нас, панечку, нэма ни якого сеножатья, – отвечают они, низко кланяясь.

– Да вот же, в таком-то месте, около кустарника, у вас показано лугу 40 десятин. Туда и ведите.

– Нэма, панечку, нэма! Там болото… Там тилько птушка перелетит; а ни человику, ни коню там не можно пройти.

– Все равно ведите.

Идем. Помещик, сильно сконфуженный и недовольный, идет, хотя и неохотно, вместе с нами. Он начинает заводить речь на тему о дождливом лете, что теперь-де луга везде позаливало водою и т. д.; крестьяне, между тем, пользуются случаем поговорить о своем горьком житье-бытье и о том порядке, который существовал у них при введении уставной грамоты: оказывается, что за их упорство и несогласие подписать грамоту все они поголовно почти были высечены.

– Но вы все-таки подписали же эту уставную грамоту? – говорю я им. – Вот и подпись ваша…

– Ни. Не подписали. Посредник забрав печатку от старосты и там, в паньском доме, хтось (кто-то) за нас подписав…

– Брешете вы, пся крэв! – огрызается на них не стерпевший пан.

Приглашаю пана, чтоб он в моем присутствии не бранился и был спокойнее, и идем дальше. Приходим, наконец, к «лугу». Растет какая-то осока, режущая руки; подальше от краев – топь и трясина, поросшая мелким вереском… Идем дальше и чувствуем, что почва под нами трясется и понемногу опускается вниз: очевидно – это болото, может быть, даже и торфяное, но уже никак не «луг». Крестьяне из опасения провалиться сквозь землю отказываются идти дальше и предостерегают о том же нас:

– Не швидко, паночки, не швидко (не шибко)! Ту не можно и выратовать вас (спасти).

– Где же луг, где он? – спрашиваю у помещика.

– А это же и есть луг. В сухое лето здесь превосходный сенокос…

Крестьяне и соседние «добросовестные» начинают, конечно, доказывать противное – что здесь и в сухое лето «гибнут кони и человеку пройти не можно; только птицы летают и выводятся журавли».

Из дальнейших расспросов оказывается обыкновенно следующее. До 1861 года у крестьян этой деревни были луга совсем в ином месте – «вон, за тем гаем», – отрезанные теперь помещику. Частью этих лугов крестьяне пользуются и теперь – арендуют несколько десятин и за это отрабатывают в рабочую пору по нескольку дней с души.

С лугов затем идем на пашню, потом в «дровяной лес», отведенный крестьянам на отопление, и везде почти повторяется та же история: пашня – плохая, качество ее – подзолица или с мелким камнем на поверхности; а вместо лесу оказывается хворост; помещичья земля подошла под самые усадьбы и, чтоб не платить постоянных штрафов, крестьяне арендуют эту землю под выгон и за нее также отрабатывают барщину – несколько дней мужских и женских. В конце концов оказывается, что несчастные мужики и оброк за землю вносят в казначейство и барщину отрабатывают почти в прежнем размере…

Идем всей компанией в деревню и приступаем к так называемому добровольному соглашению. Приходится предлагать помещику одно из двух: или согласиться на прирезку в крестьянский надел всех тех земель и угодий, которыми они пользовались в момент издания манифеста 19 февраля, или же – примириться с значительным понижением выкупных платежей, а, следовательно, и выкупной ссуды. На эту ожидаемую ссуду большинство помещиков возлагало большие упования: ею предстояло погасить долг сохранной казне[281], а на остатки – жить и поддерживать разорявшееся хозяйство и имение.

Нелегко иногда приходилось добиваться этих «соглашений»!.. Случалось собирать крестьян по пяти и более раз, пока, наконец, удавалось составить выкупной акт. Иногда мешала этому просто вражда между помещиком и крестьянами, их религиозная рознь, старые счеты; иногда одно какое-нибудь резкое слово, сказанное крестьянином, уничтожало труды нескольких тяжелых часов. При всем своем незлобии и при всей забитости, белорусские крестьяне не в силах были иногда воздержать свой язык и не кинуть в лицо своему бывшему пану и повелителю жесткое слово, которое не всегда удавалось предупредить и остановить вовремя. Помню, например, раз такой случай. Покончив поверку уставной грамоты в одном небольшом именьице, принадлежавшем двум старосветским польским помещицам, сестрам Сипайло, я, не утруждая их приглашением в селение, во двор старосты, поехал к ним сам вместе с землемером и старшиною; это было не более версты от селения, так что крестьяне шли за нами почти следом, а мы нарочно ехали шагом. Подобные приемы были необходимы, и я тщательно всегда избегал видеться с помещиком до окончания дела без постороннего присутствия крестьян. И здесь, с старыми пани я поступил так же: добыл стол, устроился кое-как на дворе, пригласил помещиц и, к крайнему удовольствию, покончил было уже все дело в какие-нибудь четверть часа. Оставалось лишь подписаться обеим сторонам. И вот, когда одна из сестер только что было стала копировать свою подпись, сделанную для нее русскими буквами волостным писарем, как вдруг один из крестьян, желая сказать им, очевидно, комплимент, громко проговорил:

– Наши пани – добрые; тилько дюже стрекочат – як сороки…

– Как?! Мы – сороки?!.. – закричали разом обе пани и, расплакавшись, тотчас же ушли «до покоя» в дом. Действительно, обе пани говорили чрезвычайно быстро, громко, словно горох сыпали – «як сороки», да еще обе в одно и то же время и об одном. И вот, пришлось идти уговаривать их – простить дерзкого виновника и забыть обиду… Пани долго плакали, но, наконец, простили все-таки своего оскорбителя и подписали выкупной акт. Как у Гоголя из-за слова «гусак» вышла целая история между двумя добрыми людьми, так и здесь едва не рушилось серьезное дело из-за одного только слова – «сороки»…

Другой случай окончился более неудачно и имел очень печальный исход. В одном селении (Кунцы) мне очень долго пришлось уговаривать и помещика, и крестьян, чтобы они пришли между собою к какому-нибудь соглашению. Наконец, когда все уже, по-видимому, было окончено, и оставалось лишь составить акт этого соглашения с обозначением границ нового крестьянского надела и геодезическим описанием, на сходку явился старик-белорус, высокого роста, седой как лунь и слепой. Послушав несколько минут переговоры своих односельцев с помещиком, он вдруг начал протестовать, шуметь и обратился к крестьянам с речью, в которой доказывал, что с паном, как с «мятежником», ни в какие соглашения входить не следует, что пан, в конце концов, их непременно обманет; затем он напомнил сходке, что отец этого пана был крайне жесток с ними: «Меня он высек 15 раз», – добавил старик…

Слова эти были искрой, брошенной в порох. Я сидел в это время в избе старосты и составлял акт соглашения; когда, заслышав шум, я вышел к сходке, происходившей, как и всегда, под открытым небом, то все уже было покончено: крестьяне отказались от состоявшегося соглашения с помещиком и ни за что не хотели подписать акта. Пришлось поневоле ограничиться сбавкою выкупных платежей. Это уменьшение выкупных взносов представлялось для крестьян на первых порах очень соблазнительным: меньше земли – меньше и платы; но в будущем, о котором они иногда не хотели и знать, эта мера была для них положительным разорением: при прогрессивном увеличении народонаселения без увеличения в то же время и земли, крестьяне неминуемо должны были бедствовать и закабаляться в отработки за ту же самую землю, от которой они при составлении выкупного акта отказались[282].

Совсем иное происходило тогда, когда удавалось добиться соглашения крестьян и уступок со стороны помещика, и мы, мировые посредники, были иногда так счастливы, что видели воочию плоды своих скромных трудов и усилий в этом деле. Случалось так, что после поверки уставной грамоты в ином селении не только прекращалась всякая барщина на пана – в виде отработков за угодья и арендуемую землю, – но даже крестьяне в течение лета успевали зарабатывать у того же самого помещика значительные суммы, которые вполне и покрывали следуемые с них выкупные платежи в казну.

Бывали и такие случаи. После нашей поверки помещики, которые имели огромное количество рогатого скота и лошадей, покупали в конце зимы корм у своих же крестьян, у которых этот корм оставался вследствие очень малого количества скота. Вот эти-то наши действия, надо полагать, и служили поводом к тому, что приснопамятная скарятинская «Весть» обзывала нас «социалистами», а петербургские враги графа Муравьева поставили ему этот наш мнимый социализм в главную вину, трубили о нем в высших сферах, сумели смутить даже государя и в конце добились-таки того, что граф Муравьев пожелал удалиться от должности генерал-губернатора умиротворенного им края.

Предвидя в будущем все громадное экономическое значение земли для крестьян, в которой заключался весь жизненный для них и их потомства вопрос и все условия будущего благосостояния, мы, понятно, употребляли все зависящие от нас меры для приведения в исполнение этой великой идеи, указанной из Вильны графом Муравьевым. Но иногда мы встречали непреоборимые препятствия в своих хлопотах – и не со стороны одних помещиков, но и губернского по крестьянским делам присутствия, где в 1865 году членами были один поляк и два помещика-белоруса с польскими же взглядами на это дело. Во главе их стоял богатый польский пан К[рушев]ский, губернский предводитель дворянства, и секретарь присутствия Г-ский. Председатели съездов, действовавшие в русском духе в пользу крестьян, встречали иногда серьезные противодействия, – и только личное вмешательство Беклемишева, который любил крестьян и желал им добра, улаживало дело, не доводя его до Вильны. В начале 1866 года, при назначении членом могилевского присутствия подполковника С. И. Носовича дела пошли лучше, и члены сразу перестали играть в польскую руку. Но, к сожалению, светлая и энергичная личность Носовича оказалась одиноким воином в поле, – и его в конце того же 1866 года по донесению жандармского полковника Коцебу уволили от должности как социалиста. Три года затем это присутствие пополнялось различными авантюристами и искателями карьер и конфискованных имений, – и лишь в 1869 году, когда в члены попал Е. Е. Королев, дела в губернском присутствии стали решаться беспристрастно и справедливо. Я не знаю, в настоящее время жив ли Ефим Ефимович и где он. Этот хороший человек оставил после себя хороший след – не в одной Могилевской губернии, но и в русской драматической литературе: его комедии «Карьера», «Скользкий путь» и другие до сих пор держатся на репертуаре провинциальных театров.

Польские помещики противодействовали нам при составлении выкупных актов лишь в двух случаях: или когда их имения не были заложены в сохранной казне, и они, следовательно, не особенно боялись понижения выкупных платежей; или же когда они имели с своими бывшими крестьянами личные счеты по бывшему мятежу. Тут уже ничего нельзя было поделать. В последних случаях паны не желали входить с «быдлом» ни в какие переговоры, – и редко удавалось смягчить их и как-нибудь урезонить: «Не хце»[283], – и баста!..

Чтобы объяснить эти чувства помещичьей злобы на крестьян, следует припомнить, что крестьяне, действительно, были иногда жестоки и беспощадны к своим панам, участвуя вместе с войсками в подавлении восстания. Они хватали помещиков не только в лесах, но и в их собственных имениях и домах, хватали на дорогах, связывали – и представляли в Могилев в качестве мятежников, пойманных будто бы в лесу. При революционном терроре в крае и в Могилевской губернии и при всеобщей панике властей некогда, конечно, было разбирать, насколько действительно виноват привезенный панлях; его без церемонии сажали в острог, а экипаж и лошадей отдавали в полную собственность крестьян, доставивших «мятежника». Весною 1863 года нэйтычанки, коляски и фаэтоны продавались в Могилеве от 5 до 25 рублей, не дороже; их покупали у крестьян жиды, – и потом, когда страсти улеглись, и порядок был восстановлен, продавали вдесятеро дороже тем же помещикам и русским чиновникам.

Интересно при этом следующее обстоятельство. Крестьяне редко брали своего помещика; они очень дипломатично поступали таким образом: крестьяне пана А. забирали и везли в Могилев пана Б., а крестьяне этого последнего являлись очень спокойно в фольварк пана А., связывали ему руки и ноги, выбирали самый лучший экипаж в каретном сарае и самых лучших лошадей в конюшне, – и ехали в губернский город. Безобразие и своеволие было большое, но предотвратить этого власти не могли: мятеж ударил над их головами, как неожиданный гром, они его не ждали – войск было очень мало, по лесам бродили и грабили шайки, – и власти были непритворно рады, что крестьяне явились им на подмогу – стали ловить и представлять в Могилев беспокойных польских панов, наделавших всю эту кутерьму и «замешанье». Впоследствии военно-судные комиссии освободили более двух третей привезенных крестьянами помещиков за недостатком улик; но от этого, понятно, освобожденным было не легче…

При разборе всех этих арестованных происходили иногда сцены очень комические. Так, например, когда комиссия приступила к делу помещика С-ло, обвинявшегося в изготовлении для повстанцев сухарей, вызвала крестьян, доставивших его в апреле месяце в Могилев и стала опрашивать их в качестве свидетелей – при каких обстоятельствах и за что именно был взят С-ло, то крестьяне отвечали, что взяли его за то, что он действительно пек сухари.

– Черные сухари? – спросил один из презусов[284] комиссии.

– Ни, белые. Ён богатый, черных не ест.

– Ну, и что же, доставлял он эти сухари мятежникам, в шайки?

– Бронь Боже![285] Ён такий недобрый, скупый…

– Для чего же он их пек?

– Сам ел, – спокойно и наивно отвечали крестьяне.

A между тем, этот пан за свою любовь к белым сухарям отсидел уже, пока о нем вспомнили, несколько месяцев в остроге, откуда его, конечно, тотчас же и выпустили.

И вот, когда при поверке уставных грамот приходилось иметь дело с подобным паном, пострадавшим от крестьян, то никакие убеждения и меры не могли уже привести его к добровольному соглашению с ними: «Не хце!» – и баста… Приходилось поневоле составлять выкупной акт без согласия помещика, понижая при этом выкупные платежи до minimum’a, если крестьянские наделы нельзя было сделать удобными, то есть, если и во время издания Манифеста 19 февраля их земельное владение не представляло никаких выгод и возможности прокормиться и вносить ежегодно выкупные платежи. В том и в другом случае на наши головы сыпались со стороны панов всевозможные нарекания, проклятия, клеветы и всяческие поношения. Все это, в общем, способствовало тому, что за рьяным мировым посредником устанавливалась прочная репутация «социалиста» и ежеминутная возможность (впоследствии, после увольнения покойного генерал-губернатора К. П. Кауфмана) быть удалену от должности – «для пользы службы».

Эти мнимые «социалисты», выжитые вскоре из Могилевской губернии, рассеялись по всему лицу земли русской, оставив после себя добрую память лишь у крестьян, для блага которых они потрудились. Некоторых из этих моих сослуживцев я и теперь вспоминаю с истинным удовольствием и с уважением. Помню я быховского предводителя дворянства, инженер-капитана A. М. Лоренцевича, горецкого – князя A. М. Дондукова-Корсакова; мировых посредников: князя Н. С. Крапоткина, графа Цукато, Каргопольцева и В. Е. Качурина, председателей съездов: могилевского – A. А. Энгельгардта, чаусовского – Мясоедова, членов крестьянского присутствия Носовича, Е. Е. Королева[286] и других. Многих из них давно уже нет и на свете: Лоренцевич, например, застрелился, Каргопольцев, служивший потом в Туркестане мировым судьей, был убит в ссоре бароном Меллером-Закомельским… Из живых некоторые служат и теперь и остаются, по-видимому, верны раз усвоенному ими в Северо-Западном крае принципу и взглядам на служебное дело: так, например, С. И. Носович ведет, судя по газетам 1882 года, войну с неправдой в Сибири, где он занимает пост Иркутского губернатора. Замечательно, что все эти лица – как и другие, им подобные – не пожелали воспользоваться в свое время в Могилевской губернии ни одним вершком земли из раздаваемых тогда щедрою рукою конфискованных и секвестрованных польских имений на льготных условиях 37-летней уплаты денег за эти имения в казну. Все это вместе с орденами и чинами хватали в свои хищнические, цепкие руки различные проходимцы, пролазы и авантюристы, которые не имели, да и не могли иметь с нами ничего общего.

VI

Основание народных училищ в Сеннинском уезде. – Противодействие этому делу со стороны евреев и самих крестьян. – Пожары в училищах. – Содействие духовенства. – Участие дирекции народных училищ и попечителя П. Н. Батюшкова. – Учитель, преподающий маршировку и ружейные приемы. – Ученик по найму

В предыдущей главе я обрисовал положение того дела, для которого, собственно, мы и были призваны в край – то есть поверку уставных грамот и составление выкупных актов. Этим же делом мне довелось в следующем 1866 году заниматься и в Быховском уезде, куда я был назначен мировым посредником, и в Сеннинском, куда я год спустя был переведен на ту же должность и где пробыл четыре года. Везде приходилось встречаться с одними и теми же условиями: с поражающею бедностью крестьян, с недоброжелательством помещиков и с уставными грамотами, составленными самым обманным и недобросовестным образом. Но, занимая самостоятельную уже должность мирового посредника, мне довелось знакомиться и со всеми другими разнообразными условиями местной жизни, среди которых надо было жить, служить и действовать. На первом плане – по крайней мере, для меня – стояли народные училища и главные деятели и труженики этих училищ – народные учителя и сельские священники.

В эти годы, которых касаются мои «воспоминания», дело народного образования в Могилевской губернии было в самом печальном положении. Так, например, во 2-м участке Быховского уезда, куда я в январе 1866 года был назначен посредником, было в пяти волостях всего одно училище, в местечке Пропойске, да и то не было вовсе обеспечено в материальном отношении; а в 3-м участке Сеннинского уезда, куда я год спустя был переведен, в семи волостях, составлявших участок, не было ни одного училища.

Бывшие мировые посредники этих участков, из поляков и местных помещиков-белорусов, относились к делу народного образования крайне индифферентно: они, подобно многим помещикам того времени, находили, что грамотность для крестьянина, как для простой рабочей силы, по меньшей мере, бесполезна. Сами крестьяне были, по-видимому, того же мнения и всячески отлынивали от постройки и вообще от учреждения и основания у них училищ. Вначале это пассивное противодействие крестьян было для меня чистою загадкою; но потом дело разъяснилось. Оказалось, что между крестьянами – в Сеннинском, например, уезде – установилось твердое убеждение, что все мальчики, которые только обучатся грамоте, будут впоследствии непременно взяты в «москали», то есть солдаты. Первыми авторами и затем распространителям этой умышленной лжи являлись евреи, которые более, чем кто-либо боялись и не желали развития грамотности между крестьянским населением края, между населением, которое они эксплуатировали совершенно безнаказанно и в самых широких размерах благодаря, главным образом, его темноте и безграмотности. Евреи отлично понимали, что, пока белорусский крестьянин неразвит, забит и туп, до тех пор он всецело находится в их цепких руках; до тех пор все его достояние, весь заработок и излишек будет переходить в его, еврея, карман… Мне поэтому стоило иногда неимоверных усилий и терпения, чтобы добиться от волостного схода согласия и приговора на устройство при волости училища. При первых же моих словах крестьяне обыкновенно заводили речь о своей бедности и неимении средств для постройки и поддержания училища. В этих случаях я прибегал иногда к маленькой хитрости. Заметив особенно сильных крикунов, я вызывал их вперед и начинал урезонивать – каждого порознь. Всегда оказывалось одно из двух: или крикун имел нескольких сыновей, за которых боялся, что их всех заберут «в москали», или же это был какой-нибудь горчайший пьяница, кричавший на сходе с голосу своего корчмаря Ицки, у которого он состоял в неоплатном долгу. В последнем случае приходилось вести с этим крикуном следующий примерно диалог:

– Так ты, Остап, решительно не хочешь, чтобы в вашей волости было училище?

– Не хочу.

– Почему же именно?

– Нэма грошей.

– Да ведь тут немного нужно: в вашей волости две тысячи с лишком душ; лес у вас найдется свой, работники и плотники – тоже свои, и придется вам дать не более как по злоту (15 копеек) с души на всю постройку и обзаведение; затем составите второй приговор, что будете при взносе мирских сумм добавлять каждый год по 10 или 12 копеек – на добавочное жалованье учителю и сторожу; начальство же из Могилева (дирекция) будет давать жалованье учителю и батюшке от себя и будет, вдобавок, высылать в училище книжки бесплатно.

На все это следует один и тот же ответ:

– Нэма грошей!..

– Даже и злота не имеешь на училище?

– Нэм и жаднего злота.

– Ну, хорошо. Теперь скажи, сколько злотов ты пропиваешь в год?

В ответ – молчание и видимый конфуз…

– Может быть, ты забыл? Или тебе трудно счесть?.. Тогда скажи лишь, сколько ты пропил в прошлое воскресенье?..

Пристыженный крикун понижает тон, и дело мало-помалу улаживается самым благополучным образом: тут же при мне составляется приговор, тут же он подписывается крестьянами и утверждается мною. Именно такого рода сцена, почти буквально, происходила у меня в Мошканском волостном правлении Сеннинского уезда осенью 1877 года, где местный корчмарь-еврей употреблял все возможные от него средства и силы для недопущения устройства училища. В конце он добился-таки своего: училище это, хотя и было выстроено и вполне заведено, но в следующем же году от неизвестной причины сгорело дотла; а новое училище в этой же волости крестьяне пожелали выстроить совсем уже в другом селении и при другой церкви, настоятель которой (священник Сорокалетов) пользовался у крестьян большою любовью и уважением. Желание их было, конечно, исполнено, – и довольно большое селение Мошканы так и осталось без училища.

Точно также и при тех же самых условиях в Сеннинском уезде, в моем участке, было сожжено неизвестною рукою народное училище в местечке Островне, просуществовавшее всего несколько месяцев. Учитель этого училища, студент семинарии Потапович, отправился вместе с сторожем в баню, заперев училище на замок. Спустя полчаса училище пылало уже со всех сторон, и нельзя было даже узнать впоследствии, в каком месте начался пожар. Евреи местечка Островны подавали даже ко мне ранее формальное прошение, в котором ходатайствовали, чтобы предполагавшееся училище было выстроено не в местечке Островне, а в соседнем селении Дорогокупове. Прошение это было оставлено мною без последствий, и в результате произошел пожар «от неизвестной причины»… Так как училища эти были застрахованы, то на долю крестьян и мою выпадали одни лишь новые хлопоты и труды, без материальных убытков. Учение детей, конечно, прекращалось на некоторое время; но, тем не менее, постройки шли так быстро, что в течение двух месяцев оба сгоревшие училища были отстроены вновь.

Главную помощь и содействие в училищном деле оказывали обыкновенно местные священники – эти почти бескорыстные труженики в деле народного образования в Белоруссии. Получая, в сущности, ничтожные гроши (25 рублей в год) за свое законоучительство, священники Сеннинского уезда (о котором, собственно, и идет теперь речь) полагали всю душу свою в эти скромные и жалкие волостные училища. Только благодаря содействию и влиянию духовенства мне удалось рассеять в крестьянах существовавшие у них предубеждения против училищ, внушенные евреями, и поселить веру в полезность этих училищ. Священники же, главным образом, руководили и учителями – молодыми людьми, совершенно неопытными, попадавшими на места прямо со школьной семинарской скамьи. А когда те же самые священники составляли потом из учеников народных училищ небольшие церковные хоры, заменившие собою раздирательное пение дьячков и отставных солдат, то дело училищ в своем участке я считал упроченным навсегда: крестьяне, видя воочию результаты обучения, не только не уклонялись от участия в поддержании своих училищ, но, напротив, сами иногда на волостных сходах заводили речь о необходимости той или другой меры в видах улучшения училищного дела. Затем перестали скрывать своих детей от обучения, определили небольшие (в 5 копеек) штрафы с родителей за каждый пропущенный ребенком класс, каковые деньги шли на поддержку тех же училищ; наконец – и это было самое главное – крестьяне всех трех волостей участка, где мною были основаны училища – Мошканской, Островенской и Латыговской – согласились на устройство при этих училищах, как они называли, конвиктов, то есть стола и постелей для детей из отдаленных от места училищ деревень и селений. На эту меру крестьяне долго не соглашались, отзываясь все тем же неимением «грошей»; но когда однажды в латыговское волостное училище явились двое мальчиков, пришедших в класс за шесть верст в двадцатиградусный мороз с отмороженными пальцами и ушами, я собрал волостные сходы и при содействии священников добился-таки приговоров крестьян на устроение этих конвиктов: положено было собирать в училища в начале каждой осени ржаную муку, крупу и пшено, картофель, сало и соль, и пр., и, кроме того, с каждой ревизской души по две или по три копейки на наем стряпухи и покупку кухонной посуды. Таким образом, дело училищ в участке Бог помог мне поставить прочно и основательно. Дети отдаленных деревень стали отдаваться родителями в училища гораздо охотнее, чем прежде: им не нужно уже было ходить каждый день за несколько верст полем и лесом в класс, и число учащихся детей стало вследствие этого значительно увеличиваться.

Теперь, с лишком пятнадцать лет спустя, я вспоминаю обо всем этом с особенным сердечным удовольствием и ради одного только этого дела охотно забываю все те огорчения и неприятности, начиная с незаслуженных обвинений в «социализме» и кончая бывшею у меня позднее войною с полицией и губернской администрацией, которые потом пришлось пережить и испытать… С не меньшим отрадным удовольствием я вспоминаю светлые и симпатичные личности моих усердных помощников в этом серьезном и благом деле – священников Зубова и Сорокалетова, трудившихся не покладая рук и гораздо более моего в деле обучения. Первый из них был бедным приходским священником в Латыговской волости, в селении Ходцах, отчего и самое училище называлось у крестьян Ходчанским. Этот священник положил всю душу свою в училище, отдавая ему и все свое свободное время от пастырских трудов и остаток от своих скудных материальных средств – покупая часто детям сапоги, шапки, угощая их чаем и сластями. Шесть лет назад, в 1877 году, проезжая по Московско-Брестской дороге, я встретился на станции Толочин с одним из сеннинских мировых судей, бывшим в Могилевской губернии в мое время мировым посредником, и узнал от него, что священник Зубов умер от чахотки, оставив свою семью без всяких средств к жизни; его вдова едва добилась места просвирни при ходчанской церкви…

Немало также обязано было процветание основанных училищ и дирекции. Все наши заявления и просьбы исполнялись охотно; дирекция высылала нам достаточное количество учебных пособий и материалов, меняла иногда учителей, если они оказывались почему-либо неудобными. Попечителем Виленского учебного округа был в то время родной брат известного покойного поэта П. Н. Батюшков, зорко следивший за делом народного образования в округе, отлично понимавший весь серьезный смысл и значение этого образования в будущем Северо-Западного края и делавший поэтому для народных школ все, что он мог и что в силах был сделать. У меня сохранилось два письма Помпея Николаевича ко мне, писанные в 1869 году, где он выражал мне свою искреннюю признательность за скромные труды в деле народного образования, и я берегу письма эти, как лучшее воспоминание лучших лет моей жизни, как самую дорогую и, в сущности, единственную награду, которую я получил в то время за свои труды.

Бог весть, в каком теперь положении эти училища и целы ли они?..[287] Может быть, они в положении еще лучшем. Дай Бог. Но я и многие мои сотоварищи – такие же «социалисты» – твердо убеждены, что как в деле училищ, так и в устройстве земельного быта крестьян мы трудились не напрасно и оставили по себе заметный след, который не в силах были замести никакие последовавшие, часто изменявшиеся ветры «внутренней политики» Северо-Западного края…

Как при поверке уставных грамот, так и в деле училищ не обходилось иногда без неприятностей и курьезов. О неприятностях в виде двух пожаров я уже говорил; курьезы же бывали в таком роде. В Мошканское народное училище прислан был однажды из Могилева учителем совсем малограмотный человек и вдобавок большой жуир. Несколько недель спустя по его прибытии ко мне приехал волостной старшина и сообщил, что дети постоянно находятся одни, без учителя, что на уроки ходит один батюшка, а учитель, взяв вперед жалованье, ездит по всему околотку на крестьянских лошадях и ищет себе подходящую невесту.

– Учит ли он, по крайней мере, чему-нибудь ребятишек? – спрашиваю старшину.

– А як же – учит… Уставит в ряд, як москалей, та й учит.

Объяснилось, что учитель вздумал учить детей совсем не тому, чему следовало бы, – что учит он их ружейным приемам и маршировке. Сам он оказался отставным юнкером какого-то пехотного полка, не одолевшим премудрости юнкерского училища, оставившим вследствие этого службу и застрявшим в Могилеве. Так как он был земляком и дальним родственником одного из инспекторов народных училищ, то его, ничтоже сумняся, и отправили обучать юношество… Дело выходило очень щекотливое. Я жил с дирекцией в большом ладу, а тут поневоле нужно было заводить неприятную переписку и подвергать остракизму только что присланного дирекцией педагога. Делать нечего, велел на другой же день заложить лошадей и поехал в это училище, отстоявшее от меня в 15 верстах. Приезжаю – и застаю все в лучшем виде: везде чистота, порядок, полы выскоблены, все дети подстрижены под гребенку… В классе заседает сам учитель, очень молодой человек, одетый франтом; идет класс арифметики. Начинает он вызывать учеников к доске и задавать им задачи; дети отвечают плохо, нерешительно и ничего почти не знают.

– Вызовите лучших учеников, – прошу учителя.

Он вызывает двух мальчиков и те отвечают бойко и хорошо, знают сложение и вычитание. Учитель вздумал было тут же объяснять им и правило умножения, но тотчас же сбился сам, помножая на ноль…

– Давно ли вы выучились складывать и вычитать? – спрашиваю этих двух мальчиков.

– А еще в прошлом року (году), от батюшки.

– Чем же они занимались с вами? – полюбопытствовал я узнать у учителя.

Оказалось – ничем. В сенях, в углу, стояла целая куча каких-то деревянных колодок, заменявших ружья во время военных экзерциций. Предупрежденный старшиной о моем приезде юнкер-педагог остался дома, привел в порядок училище, придав ему внешний лоск и вид и рассчитывал, очевидно, что дело как-нибудь сойдет с рук.

– К чему вы учите детей маршировке и военным приемам? – задал я вопрос педагогу при самом уже отъезде из училища.

– А на всякий случай. Попадут в военную службу, и им будет легко.

– Я бы вас попросил – не учить. Можете вы мне обещать это?

– Хорошо, я не буду учить…

На этом мы и расстались. Вскоре же в этом училище произошел пожар, и я воспользовался случаем просить дирекцию отозвать этого невозможного педагога. Просьба моя была исполнена, и его вскоре же куда-то перевели.

Второй памятный мне курьез был в Островенском училище. Вначале, как я уже говорил, крестьяне относились к училищам крайне несимпатично и, напуганные жидами, всячески уклонялись от отдачи в эти училища своих детей. Приходилось поэтому прибегнуть в некоторому понуждению и следующей довольно оригинальной мере: например, если училище могло вмещать в себе 50 мальчиков, а в данной волости было 500 дворов, то от каждых десяти дворов было для крестьян обязательно доставить в училище одного ученика; а так как крестьяне добровольно этого не делали, то сельские старосты ввели жеребьевую систему. И вот достался раз этот жребий одному довольно зажиточному крестьянину, имевшему трех сыновей-подростков от 10 до 15 лет; недолго думая, богатый крестьянин обращается к своему односельцу, пастуху, у которого был всего один ребенок, мальчик лет 12, и нанимает у него сына ходить в училище вместо своего, вынувшего жребий… Я узнал об этой истории совершенно случайно спустя год на происходившем в моем присутствии экзамене: меня особенно удивил один бойкий и умненький мальчик, отвечавший на все вопросы толково и складно.

– Кто он такой? – спросил я после экзамена у волостного старшины.

– Ён наймит, – был ответ…

И дело таким образом выплыло на божий свет. Оказалось, что и старшина, и писарь отлично знали эту историю, но не видели в ней ничего необыкновенного и невозможного. Так и остался этот «наймит» в училище и спустя еще год окончил курс народного училища первым учеником. Какая была дальнейшая судьба этого талантливого ребенка, нанявшегося учиться, – я не знаю, так как вскоре оставил и службу, и тот край.

В год оставления мною службы мне очень хотелось ввести в программу обучения в народных училищах особый, так сказать, предмет – ознакомление учеников с Положением 19 февраля, в главных, по крайней мере, и существенных его чертах, например – с правами крестьян и их обязанностями, с волостными судами, с сферою деятельности волостных и сельских сходов и проч. Я начал по этому поводу переписку с дирекцией народных училищ Могилевской губернии, а сам приступил было уже к составлению подходящего «руководства» для своих училищ. Но дирекция, не разрешив моего ходатайства собственною властью, отнеслась к попечителю Виленского округа, а оттуда последовал категорический отказ. Тогда я возобновил предоставления по этому вопросу лично от себя и получил новый отказ, ничем даже не мотивированный. Волостные писаря, следовательно, так и остались единственными в волостях юристами и истолкователями Положения 19 февраля и главными руководителями сходов и даже волостных судов.

VII

Увольнение Беклемишева и бывшие интриги против него. – Его отношения к крестьянам. – Мое первое представление ему. – Назначение Виленским генерал-губернатором А. Л. Потапова. – Имевшиеся о нем в крае сведения. – Его объезд края в 1868 году

Весною 1868 года Могилевский губернатор, покойный А. П. Беклемишев, был уволен от должности «согласно прошению», с причислением к министерству внутренних дел… Это была самая чувствительная и невознаградимая потеря для Могилевской губернии, которою управлял этот добрый и честный человек в течение с лишком десяти лет. Увольнение его было делом интриги, подпольной, черной и самой отвратительной интриги!.. Дело началось, как это бывает на Руси сплошь и рядом, с личных столкновений: Беклемишев не поладил с управляющим палатою государственных имуществ, с губернским жандармским штаб-офицером и с военными властями Могилева – начальником 29-й пехотной дивизии[288] (ныне тоже покойным) генерал-лейтенантом Рудановским и с губернским воинским начальником. Неприязненные личные отношения перешли вскоре, как водится, в служебные, и началась весьма дружная и правильная атака и подкопы против губернатора. Первую атаку, начавшуюся еще в 1866 году, Беклемишев отразил очень успешно. Бывший в то время виленским генерал-губернатором К. П. Кауфман (тоже покойный), хорошо знавший всю закулисную сторону этой интриги, поддержал Беклемишева в Петербурге, и он уцелел; сделанные доносы на него обрушились на самих доносителей: один из них, жандармский подполковник Коцебу, был переведен в Вятку; другой, воинский губернский начальник, полковник Тиньков – в Витебск. Но в 1868 году при происшедших переменах в личном составе министерства внутренних дел и, главное, при ожидаемом назначении виленским генерал-губернатором известного генерала Потапова, козни и интриги противу Беклемишева начались вновь и увенчались на этот раз полнейшим успехом. Новый жандармский полковник, желая поддержать пошатнувшийся престиж своего предместника, стал посылать доносы на Беклемишева в Петербург crescendo; они, понятно, попадали в руки всесильного тогда графа Шувалова, – и все это кончилось тем, что самый, можно сказать, лучший и вернейший слуга царский в Северо-Западном крае, один из честнейших и образованнейших губернаторов в России, был уволен от должности…

По одному из подтвердившихся доносов на благороднейшего Беклемишева взвалили ответственность за какие-то нечистые и некрасивые аферы одного мирового посредника (из немцев), который, получив польское имение на льготных правах (из числа конфискованных), устроил в этом имении обширную запашку и различные заводы и заставил крестьян своего участка работать на себя, как на помещика, старинную барщину – за самое ничтожное вознаграждение. Беклемишев был обвинен «в знании, попустительстве, недонесении», и проч. Афериста-посредника прогнали, конечно, со службы, но суду почему-то не предали, и дело в конце концов было все-таки замято; кем и ради чего – этого я не знаю и не помню теперь.

Покойный А. П. Беклемишев, причисленный к министерству, недолго оставался в бездействии и в тени. Исполняя различные возлагавшиеся на него поручения, он вскоре был назначен членом совета министерства, произведен был в тайные советники, получил Белого Орла; но неумолимая смерть прекратила в 1878 году эту честную и благородную жизнь: он умер, не имея, кажется, и 50 лет от роду, оставшись до конца жизни своей идеалистом в лучшем значении этого слова, с бесконечною и всегдашнею верою в людей, в силу России и ее будущее, умер почти бедняком, ничего не оставив своей большой семье…

Лица, которые знали покойного Александра Петровича или служили с ним, если им доведется читать мои «воспоминания», согласятся, вероятно, с тем, что добрые отзывы об этом человеке не преувеличены нисколько. Я лишь счел своим долгом почтить добрую память этого замечательного во многих отношениях человека, замечательного уже по одному тому, что он не был вовсе похож на «администратора». Запуганные от веку крестьяне-белорусы любили его, верили ему безусловно (что редко бывает в данных случаях), шли к нему толпами с письменными и словесными просьбами, и он терпеливо и внимательно выслушивал всех и каждого, каждого удовлетворял, если было возможно, и каждому помогал. Редкий проситель-крестьянин уходил от него не ободренный, не с сияющим от радости лицом.

Помню, в мае месяце 1868 года был у меня раз волостной сход в Островенской волости (Сеннинского уезда), на котором мне нужно было лично присутствовать – по случаю, кажется, новых выборов должностных лиц. Вдруг подходит к столу старый безрукий солдат с венгерской медалью[289] и Георгиевским крестом, – и обращается ко мне:

– Правда ли, ваше высокоблагородие, что Александра Петровича, нашего губернатора, не будет больше у нас?

Я ему ответил, что правда. Старик долго смотрел на меня в упор какими-то словно оробевшими, глазами, – и вдруг, захватив уцелевшей рукой полу своей старой солдатской шинели, поднес ее к своим старческим глазам и вытер катившиеся по лицу слезы… Затем неловко как-то повернулся налево – кругом и исчез в толпе схода. Потом я узнал, что у этого солдата был сдан неправильно в рекруты старший сын, единственный кормилец всей семьи, и, благодаря лишь участию Беклемишева, возвращен из военной службы обратно. Когда этот солдат был в приемной у губернатора, подал ему свою просьбу и подробно рассказал свое дело, то Александр Петрович приказал ему «подождать». И вот, когда уже все просители ушли, Беклемишев тихонько вышел в приемную, сунул солдату в руку 10 рублей и велел «идти с Богом и ждать на днях сына домой»…

Кстати, уже не могу воздержаться здесь от коротенького рассказа о моем первом представлении этому доброму человеку. По дороге в Могилев, в июне месяце, я соблазнился какою-то небольшою речкой – и выкупался. Это было в сырой, холодный вечер, и у меня на другой же день началась лихорадка; с этою «хворобой» я приехал и в Могилев. Явившись на другой день для обычного представления губернатору, я застал в приемной массу народа – чиновников, военных и помещиков – и мне довелось ждать очень долго; а тут, как на грех, начался пароксизм лихорадки. Становилось очень досадно за это ожидание, и мое терпение, наконец, стало истощаться… Дежурный чиновник куда-то исчез, и лица, расположившиеся в приемной, отправлялись в соседний кабинет губернатора сами собою, следующим упрощенным порядком: выходивший из кабинета подходил к кому-нибудь из ожидавших лиц и приглашал его двумя словами: «Вас просит», или: «Пожалуйте к Александру Петровичу»… И приглашенный отворял дверь кабинета и скрывался за тяжелыми драпри. Иногда же получивший аудиенцию проходил из кабинета прямо через приемную, никого не приглашая на смену, – и тогда, минуты две-три спустя, из-за драпировок показывалась красивая голова какого-то молодого человека и приглашала кивком и глазами кого-нибудь из ожидающих. Вначале меня, человека, не представлявшегося в своей жизни до этого раза ни одному губернатору, занимала вся эта церемония; но потом стала наскучать, а тут еще и лихорадка проклятая трясет… И вот я решился вызвать из-за драпри молодого человека и объяснить ему, что я болен и ждать не могу. Я был уверен, что это – или новый дежурный, или чиновник особых поручений Беклемишева, присутствующий при приеме. Я подсел к самой двери, и, только что из нее высунулась голова молодого человека, как я сделал ему знак рукой и кивнул головой… Он тотчас же сделал два-три шага в приемную и подошел ко мне. На нем был обыкновенный вицмундир министерства внутренних дел – и ничего больше, то есть никаких крестов, ни звезд… Я лишь заметил, что этот молодой человек очень красив собою, высок ростом и хорошо сложен.

– Что вам угодно? – спросил он, улыбаясь как-то странно – не то насмешливо, не то любезно.

– Мне угодно представиться начальнику губернии. Я ожидаю больше часу и ждать больше не могу… Доложите, будьте добры, что я болен: видите, меня трясет лихорадка… а уйти как-то неловко – меня дежурный записал в книгу, как только я пришел сюда…

Едва только я все это проговорил, как физиономия молодого человека быстро изменилась: улыбка исчезла, а на лице явилось необыкновенно доброе и сожалеющее выражение.

– Очень жалею, что вы больны, и что я этого не знал… Прошу вас, – и он пригласил меня следовать за собою.

Я, конечно, понял, что передо мною был сам губернатор Беклемишев, и, войдя в кабинет, тотчас же стал извиняться за это qui pro quo… Но Беклемишев не дал и кончить этого извинения: он прямо предложил мне ехать к себе в гостиницу и быть у него после, когда буду здоров.

– Как жаль, право, что я не знал о том, что вы сидите больной и ждете!.. – говорил он, прощаясь со мной.

* * *

Точно гром небесный разразился над Литвою и Белоруссиею весною 1868 года, когда пронеслась весть о назначении генерала Потапова в Вильну… С личностью и деятельностью этого генерала край был хорошо знаком, так как г-н Потапов до назначения К. П. Кауфмана был некоторое время помощником Муравьева. Все знали, что г-н Потапов не только не одобрял политики Муравьева по умиротворению мятежного края, но тайно, а впоследствии и явно противодействовал этой политике. У русских людей поэтому не могло быть никаких иллюзий и розовых надежд относительно будущего направления и характера деятельности нового генерал-губернатора: все хорошо понимали, что русское дело обречено на погибель, что национальная политика в Северо-Западном крае и его обрусение отменяются…

Находились, впрочем, оптимисты, которые припоминали первый приезд г-на Потапова в Могилев в качестве помощника генерал-губернатора Муравьева. Все служащие – военные и гражданские – собрались в то время для обычного представления в зале дворянского собрания; тут собралось и духовенство – православное и католическое; а так как польских костелов в Могилеве очень много, то и ксендзов, понятно, собралось немало. Они стояли в зале отдельною кучкою, очень многочисленною, в стороне от нас, «схизматиков». И вот, когда генерал Потапов обошел группу чиновников и направился к православному духовенству, то, остановясь на несколько секунд перед группой ксендзов, он на их общий почтительный поклон ответил: «Вас еще так много!?..» Фраза эта по своему тону выражала скорее изумление, чем вопрос…

Но ведь все это было так давно!.. После этого несколько раз уже переменялись лица, стоявшие во главе управления краем, переменился и ветер. Поэтому оптимистов, придававших серьезное значение этому давнему эпизоду с могилевскими ксендзами, было очень немного; более же благоразумные люди, не нуждавшиеся к тому же в службе, спешили убраться из края сами – подобру-поздорову, как говорится: они или подавали в отставку прямо или же брали более или менее продолжительные отпуски «по болезни», – с тем, чтобы уж не ворочаться в край вовсе. Люди же бедные, жившие службой, а также и более упорные «фанатики», как их величали поляки, остались у моря и стали ждать погоды… Ждать им пришлось недолго: вскоре же в «Виленском вестнике» последовал ряд приказов, увольнявших русских людей от службы – для пользы службы. А в pendant к этим распоряжениям генерал-губернатор Потапов летом того же 1868 года предпринял объезд вверенного ему края…

Этот приснопамятный объезд был, можно сказать, торжественным шествием победителя, с криками: «Vае victis!»[290] по адресу русских людей… Во время своего объезда генерал Потапов не счел нужным, хотя бы ради простого приличия, маскировать свои явные симпатии к полякам и открытую ненависть (именно – ненависть) в русским людям. Во время этого объезда вполне выяснилось profession de foi новой политики нового генерал-губернатора в крае. Сам г-н Потапов, не говоря уже о сопровождавшей его свите, старался всюду, где только было можно, и при всяком удобном случае заявлять о своих новых взглядах и новом направлении. Он (например, в Минской губернии) говорил православному духовенству в присутствии польских помещиков оскорбительные речи, внушая, например, священникам, что «обрусение – не поповское дело»… Он останавливался преимущественно в палаццах и домах богатых панов; на официальных представлениях в уездных городах он редко пропускал случай оскорбить какого-нибудь русского чиновника, принизить его и велеть подать в отставку, если только этим чиновником не был почему-либо доволен местный губернатор, или приносил жалобу местный польский магнат. Самый тон разговоров генерала Потапова на этих приемах с русскими чиновниками был невыносим: резкий голос, пренебрежительный тон, недопущение никаких возражений и оправданий…

Газеты того времени, понятно, не могли говорить и даже касаться этого триумфаторского шествия «победителя». Один «Голос», да «Московские ведомости» старались дать понять обществу, что в Северо-Западном крае совершается что-то неладное. Но все это были голоса робкие и несмелые. Не то время было тогда, чтобы иметь смелость подвергать критическому анализу торжество «победителя»: начавшаяся в Петербурге реакция ставила этого триумфатора в положение совершенно исключительное, он становился абсолютно неуязвим… Торжество газеты «Весть» и ее единомышленников было полное. Лишь немного позже стали появляться в названных двух больших газетах сначала робкие и неясные, а потом и более смелые корреспонденции и письма из Северо-Западного края, – и только много лет спустя, уже по увольнении генерала Потапова от дел, в «Московских ведомостях» появились довольно смелые, хотя совершенно эпизодические и отрывочные и далеко неполные описания полонофильских подвигов этого изменившего своему Отечеству русского генерала – во время его поездки по краю в 1868 году, и после, за все время его княжения в Литве, вплоть до служебного перемещения его в Петербург на пост шефа жандармов и главноуправляющего Третьим отделением.

VIII

Ревизия крестьянских учреждений Могилевской губернии Пушкиным, Селиверстовым и Евреиновым. – «Хлебный вопрос», поднятый во время этой ревизии. – Неожиданное погашение этого вопроса ветром из Вильны. – Недоумения крестьян. – Корреспонденции из Могилева и переполох от них. – Мое «сокращение»

Вскоре после объезда генералом Потаповым Могилевской губернии командированы были из Вильны для обревизования мировых крестьянских учреждений этой губернии несколько лиц – из состоящих при генерал-губернаторе. К счастью для крестьян Могилевской губернии и для нас, «социалистов»-посредников, все эти лица оказались не просто чиновниками, но и людьми:

они не пожелали «оправдать доверия» генерала Потапова и не произвели никаких опустошений в среде русских людей, служивших в то время крестьянскому делу. Они добросовестно и самым тщательным образом объезжали волости, собирали сходы, знакомились с бытом крестьян и с административными порядками в мировых участках, ревизовали очень подробно канцелярии мировых посредников и съездов, и пр., – и ко всему относились чрезвычайно беспристрастно и внимательно. Эти ревизующие лица были – сын бессмертного Пушкина, подполковник A. А. Пушкин, M. В. Селиверстов и камер-юнкер Евреинов. Правда, после их ревизии в Могилевской губернии было уволено несколько мировых посредников и председателей съездов; но увольнения эти были, действительно по заслугам: уволены были или лица заведомо недобросовестные, или баричи и лентяи, которые лишь жуировали, занимая должности, а не служили. Сеннинский уезд, в котором был я, ревизовал Селиверстов, бывший сам когда-то мировым посредником и отлично поэтому знакомый с крестьянским делом. Он объехал все семь волостей моего участка, обревизовал их, проверил все волостные суммы, осмотрел училища и пр., – и затем приступил к обревизованию моей канцелярии. Тут мне приходилось невольно пережить несколько тяжелых часов – в ожидании, что Селиверстов пожелает кстати обревизовать и находившиеся у меня суммы, которых налицо не имелось… Дело в том, что ревизия эта производилась в ноябре 1868 года; незадолго перед тем я уезжал в отпуск в имение моего покойного отца в Тамбовскую губернию, и должность свою на время отъезда передал своему кандидату, майору В-ичу; ему же передал и находившиеся у меня несколько сот рублей казенных денег. По возвращении из отпуска, приняв должность, я не мог уже получить этих денег с В-ича, так как он их растратил. А тут как раз случилась ревизия…

Об этой растрате я тотчас же заявил негласно в съезде своим сослуживцам и председателю, но донести об этом официально в съезд или губернатору не решился: этот майор В-ич был старый человек, семейный, больной и очень бедный; к тому же он обещал пополнить растрату вскорости. Мы и порешили – никому и ничего не доносить, предупредив, однако, В-ича, что, если Селиверстов докопается до этой растраты, то тогда, конечно, придется объяснить ему все это дело. В-ич бросился было к евреям за займом, но они, зная его за бедняка, отказали; у меня же после моей дальней поездки не было в то время свободных денег, – и, таким образом, В-ич находился на волос от суда и сраму. К счастью для него, добрейший M. В. Селиверстов, найдя все остальное в моем участке в порядке, стеснился ревизовать у меня денежные суммы, – и В-ич был спасен. Вскоре он получил на льготных условиях небольшое имение, был зачислен в Вильну в штат при Потапове – и деньги внес[291].

Ревизующие чиновники наткнулись, между прочим, на одно очень интересное дело в Могилевской губернии, наделавшее в то время много шуму и доставившее немало хлопот польским помещикам. Не помню уже теперь, кто из них – Пушкин или Селиверстов – принял в одной волости от крестьян просьбу о возвращении им хлеба, взятого из запасного магазина помещиком в начале 1863 года. Оказалось, что крестьяне, устроившие у себя сельские запасные магазины тотчас по объявлении воли, то есть в 1861 году, стали ссыпать в эти магазины хлеб в том же 1861 году; затем они ссыпали хлеб и в 1862 году, который был тоже сравнительно урожайным годом. Так как обаяние помещичьей власти было еще очень сильно, и польские мировые посредники совсем не думали ослаблять это обаяние и значение, а вотчинная полиция предоставлена была по Положению 19 февраля помещикам же, то они, помещики, и заведовали этими магазинами полновластно. В начале 1863 года, предвидя, может быть, что дни этой их власти уже сочтены, некоторые помещики самым спокойным образом распорядились продать этот хлеб или же брали рожь на свои винокуренные заводы, а овес – для своих лошадей. Затем в апреле произошло восстание, появились в губернии вооруженные шайки; потом началось усмирение этого восстания, аресты помещиков, суды, ссылки и пр. Тут уже было не до магазинов, – и дело это, надо полагать, так и кануло бы в вечность, если бы одному сельскому обществу не вздумалось заявить во время ревизии об этом бывшем расхищении их трудового хлеба. Тогдашний Могилевский губернатор П. Н. Шелгунов (бывший минский) принялся за дело очень горячо на первых порах: все съезды и мировые посредники получили циркулярное предложение привести в известность весь присвоенный помещиками от крестьян хлеб, по каждой экономии отдельно, – и затем склонить помещиков к возврату крестьянам этого хлеба. Но – склонить их было не так-то легко: они сами в это время были большею частью разорены теми контрибуциями (10 % сбор с дохода), которые с них взимались. Наконец, немногие из помещиков признались в этом присвоении: большинство отзывалось за давностью дела запамятованием о нем или ссылалось на распоряжение своих экономов и управляющих. Тем не менее мы, мировые посредники, принялись за это вопиющее дело очень сильно, убежденные, во-первых, в действительности этих присвоений, а, во-вторых, в том, что хлеб этот следует от панов так или иначе вернуть крестьянам, как неправильно у них отнятый. К сожалению, делу этому не суждено было окончиться: помещики нашли заступничество в Вильне, – и несколько месяцев спустя мы получили новый циркуляр, предлагающий приостановится вообще со всем этим делом впредь до дальнейших распоряжений. Вскоре мы отлично знали, что никаких таких распоряжений больше не последует… Только зря взбудоражили крестьян и помазали их по губам этим хлебом!.. Целый год потом не было мне отбоя и повоя от крестьян и их расспросов относительно возвращения хлеба. Когда, бывало, я ехал за чем-нибудь в какое-либо волостное правление, то заранее клал себе в карман циркуляр губернского присутствия, приостановивший это дело. Как только, бывало, кончишь занятия в волостном правлении и выходишь садиться в экипаж, то смотришь – стоят уже несколько человек «уполномоченных» от сельских обществ…

– Вам что нужно? – спрашиваю их.

– А об тэм жите усё… Колыжь нам пан повертаеть его?

– А вот, послушайте-ка, что губернатор пишет, – отвечаю им, достаю злосчастный, весь уже истрепанный циркуляр и читаю… – Ну что, поняли?

– Ниц не поняли, не розумеем ничого…

– А тут пишется, что хлеба этого вы долго, а может быть, и совсем не получите.

– Як же так?!

И «уполномоченные» делают изумленные физиономии и чешут затылки… Просто неловко и даже стыдно было перед ними, – в такое комическое положение поставили нас перед крестьянами в этом деле, так-таки и замолкшем потом навсегда.

Я тогда дослал корреспонденцию в «Голос» и попробовал было поднять в печати этот «хлебный вопрос» крестьян Могилевской губернии; но и печать оказалась бессильна перед Вильной; только прибавил я лишних хлопот местной жандармерии, которая долго и тщательно разыскивала автора…

Здесь, кстати, я позволю себе рассказать один эпизод, происшедший в Могилевской губернии в 1866 году по поводу газетных же корреспонденций. Как распорядился генерал Потапов с покойным литератором Л. Н. Антроповым за его письма из Вильны в «Голос», – я уже говорил выше. Ta же участь выпадала и на долю других корреспондентов в остальных пяти губерниях Северо-Западного края. По крайней мере, то и дело приходилось слышать об увольнении со службы в этих губерниях лиц, заподозренных в писании газетных корреспонденций; этот изгоняемый из края неблагонадежный элемент состоял преимущественно из учителей гимназий и мировых посредников. Противу тех и других выдвигалась обыкновенно тяжелая артиллерия – в виде обвинения в социализме, равно опасном и для учащегося юношества, и для крестьян, – и социалистов-корреспондентов живо выпроваживали вон, сначала со службы, а потом и из края.

Но в Могилевской губернии произошел однажды такой казус с этими корреспонденциями. В один прекрасный день приходит в Могилев почта и привозит несколько номеров (по числу, конечно, подписчиков) «Московских ведомостей» с письмом «Из Могилева-на-Днепре». Письмо, по выражению могилевских властей, было «ужасное»; во-первых, от начала до конца правда, которую опровергнуть, хотя бы и «сообщением», было нельзя; во-вторых, в письме этом приподнималась завеса с одного очень темного и довольно серьезного дела – с истории, происшедшей в стенах знаменитого Белыничского костела[292]; в-третьих, в письме разоблачались некрасивые действия некоторых мировых посредников губернии из белорусов (то есть тех же, в сущности, поляков), a, в-четвертых, и это самое главное, что повергло губернские власти в ужас, на письме стояла римская цифра I, следовательно, надо было ждать «продолжения» в следующих номерах, как выражаются редакции. Под роковым письмом стояла одна только буква «К»… Вот тут и извольте найти «автора»!

Принялись, конечно, прежде всего, за тех подозрительных особ, фамилия которых начиналась на эту букву, учинили над их корреспонденцией негласный надзор и взяли их «под сомнение». В Могилеве служил в то время советником губернского правления некто г-н К-ов, очень добрый и милый человек, но уже отнюдь не «корреспондент»: нрава он был тихого, происходил из духовного звания и был скорее человеком толерантным, то есть способным угодить и нашим и вашим… Тем не менее его сильно заподозрили в прикосновенности в «Московским ведомостям» и в «принадлежности к партии, стремящейся…» и проч. и проч. И приходилось совсем уже туго бедному, ни в чем не повинному советнику, как вдруг, на его счастье, узнали, что верстах в 20 от Могилева, в имении Прибережье[293] гостил у своих родственников известный певец Мариинского театра г-н К-ев… С человека такой свободной профессии были, конечно, взятки гладки, по пословице; к тому же во время появления письма в «Московских ведомостях» его уже и след простыл в Могилевской губернии. Вдруг новая бомба – «Письмо II»; через неделю – III. И все письма в том же роде: правдивые, искренние и очень жгучие, и все бьют по самым больным и сокровеннейшим местам губернии… Беклемишеву эти письма хотя и были неприятны, но он сдерживался; приближенные же его производили весьма тщательные сыски и розыски «автора», но ничего не узнали и никого не нашли. Один из этих господ допрашивал даже пишущего эти строки.

– Не знаете ли, кто это пишет?

– Право не знаю, – отвечал я.

– Но в последнем письме рассказывается один случай, происшедший в вашем участке – что польский помещик побил крестьянина, а когда тот пошел жаловаться к посреднику, то его же побитого, будто бы и высекли.

– Положим, это в моем участке действительно было при моем предместнике, графе Толстом; но как узнал об этом автор «письма», этого я не знаю.

– Да уж не вы ли, скажите, пишете эти письма? – вдруг спросил меня допрашивающий тем самым тоном, каким гоголевская Коробочка спросила Павла Иваныча Чичикова: «Да ты, батюшка, не скупаешь ли тоже птичьи перья?..»

Я отвечал отрицательно.

Представьте же себе, как вытянулись у всех лица, когда, наконец, узнали из достоверного источника (посредством, кажется, перлюстрации), что автором «Писем» в «Московские ведомости» было одно ныне очень высокопоставленное лицо – в то время сенатор, приезжавший на несколько недель в Могилевскую губернию к родным своей жены по окончании путешествия по Волге с нынешним государем[294], в то время наследником. Имя этого достопочтенного лица начиналось с буквы К. Едва только это разузнали, как все розыски тотчас же стихли, – и певцу К-еву, вероятно, более уже не икалось в Петербурге…

Корреспонденции же, к слову сказать, погубили впоследствии, в 1870 году, и меня – то есть заставили оставить службу. Случилось это так. В 1868 и 1869 годах я поместил несколько писем «Из Могилевской губернии» в газете «Голос». Пока эта губерния была подчинена Потапову, я своих корреспонденций не подписывал; но в 1869 году, когда Могилевская, а за нею Витебская и Минская губернии были изъяты из ведения Виленского генерал-губернатора, я соблазнился авторской славой и, подобно Антропову, подписал под своею последнею корреспонденцией две своих буквы – И. З. Могилевским губернатором в то время был человек добрый, но немножко малодушный: веривший, например, в непогрешимость полиции, боявшийся корреспонденций как огня, окружавший себя людьми, «преданными» ему лично, но не делу, и пр. Сначала против меня повелась обычная в провинциальном чиновничьем мире интрига и атака – преимущественно тайная, и нельзя сказать, чтобы очень чистая: местная полиция[295] сочиняла на меня крестьянам жалобы – и сама же производила иногда дознания по этим жалобам; затем судебный следователь, по фамилии Прошинский – отъявленный взяточник и грабитель крестьян – посадил в острог ни в чем неповинного очень честного фельдшера Лешко, служившего в одной из волостей моего участка, только за то, что он отговаривал крестьян от жалоб, внушаемых полицией; наконец, по доносу жандармского офицера был командирован в мой участок во время моего нахождения в отпуску член губернского присутствия – для производства дознания по этому доносу, оказавшемуся ложным. Когда, наконец, увидели, что из всего этого ничего не выходит, тогда в Могилеве придумали самый простой и верный прием: решили сократить один мировой участок в уезде (Сеннинском), где служил беспокойный и опасный автор корреспонденций… Министерство утвердило это представление губернского присутствия – и жребий «сократиться» пал, конечно, на меня грешного. Я, впрочем, не пожелал ждать этого «сокращения» и сопряженного с ним «оставления за штатом» и подал прошение об отставке.

На этом пока я и прерву мои «воспоминания» о Белоруссии. Несколько лет позже мне случайно довелось прожить некоторое время в Гродненской губернии. Я встретил новые порядки и новые типы. Генерал-губернатором края был в то время тоже совершенно новый тип толерантного администратора – в лице покойного П. П. Альбединского, одинаково доброго и любезного и к полякам, и к русским… Бывшие виленские «пши» превратились уже в «дельцов» и с неким малограмотным чиновником Озеровым во главе ворочали крестьянским делом в губернии; контингент мировых посредников был уже совсем иной: эти прежде почетные должности замещались бывшими гродненскими семинаристами и даже волостными писарями. Губернатором в Гродно был в то время уланский офицер, немец, плохо даже говоривший по-русски, фамилия которого тоже плохо выговаривалась на русском языке: выходило у многих – «ох, враль», или «ох, шваль»[296]… Это время, впрочем, составляет предмет моих отдельных «воспоминаний», которые теперь еще преждевременны.

Санкт-Петербург, март 1883 года

Среди архивов Южнорусского края[297]

При одном лишь более или менее внимательном взгляде на одни описи старинных дел, хранившихся в сосредоточенных архивах трех окружных судов Южнорусского края – в Киевском, Каменец-Подольском и Житомирском, – убеждаемся в том, что описи эти есть, в сущности, скорбные листы недавнего прошлого здешнего края. Сердце обливается кровью, и болезненно щемит и ноет душа при одном перечне этой массы кровавых дел, порожденных недоброй памяти крепостным правом!.. И еще с большею благодарностью и благоговением относишься к великой реформе прошлого царствования, положившей предел и конец и этому праву и этим ужасным «делам»…

Рано или поздно «дела» эти дождутся, конечно, своего историка, который должен будет посвятить им не один, может быть, десяток лет, – и только тогда мы будем иметь подробную или правдивую историю закрепощения в конце прошлого столетия[298] целого края, целого вольного народа, закрепощения сотен тысяч душ в неволю людям «случая» за их действительные и мнимые заслуги. Перед нами появится тогда и второй акт этой великой человеческой трагедии – борьба закрепощенных и их страшные протесты противу своей неволи, иногда явные – в форме нескончаемых дел «об отыскивании вольности», а в большинстве случаев тайные – в форме побегов, наименовании себя «бесписменновидными» и «не помнящими своего родства и звания», и преимущественно – в форме многочисленных и разнородных самоубийств… Вешались и топились более всего девушки и дети 14–15 лет, не имеющие возможности бежать.

Да, не безмолвно и не безропотно подчинился здешний свободный край крепостной неволе! Может быть, это недовольство не было бы столь сильным и не носило бы такого острого характера, если бы помещики относились к своему праву более гуманно и человечно, если бы они смогли в свое время отгадать дух и характер закрепощенного народа, выросшего на воле, всецело сохранившего еще свободные традиции и предания буйной Запорожской Сечи. Но помещики и паны ненавидели эти именно традиции и не хотели о них знать и ведать: они уверенно опирались на ту самую силу, которая закрепостила за ними этот вольнолюбивый народ – и прибегли к угнетению и порабощению, которое, по словам поэта,

Как зло за зло,

Всегда влекло

Ожесточенье.

И вот началась та глухая, беспощадная борьба между угнетенными, с одной стороны, и угнетателями – с другой, которая проходит через весь период времени от 1783 года по 1831 год. С этого года и вплоть до 1861 года борьба принимает несколько иной характер. Польский мятеж поставил русское правительство и местные власти в несколько фальшивое положение: с одной стороны, власти видели, что «угнетение» православных крестьян польскими помещиками имеет не одну лишь экономическую подкладку, но и многие чисто политические причины – разность веры, месть за индифферентное участие в бывшем мятеже и многие другие. С другой же стороны, для сохранения status quo крепостного права само русское правительство должно было преследовать и, так сказать, самоугнетать тех же самых крестьян, если на них жаловались польские помещики. Предотвратить же «угнетение» со стороны самих помещиков русские власти не имели ни средств, ни сил, ни возможности.

Мы видим, что с 1831 и 1832 гг. начинается в уездных судах и гражданских палатах южнорусского края масса дел «об отыскивании вольности» различными неправильно закрепощенными ранее лицами. Ясно, что с этого только времени – то есть после мятежа – явилась возможность начать эти дела с некоторою надеждою на их выигрыш. Чаще всего «отыскивали вольности» от графов Потоцких и Браницких, которые закрепощали не одних простых людей, но и однодворцев, мещан, граждан и даже лиц духовного звания православного исповедания. Спустя лет пять-шесть после восстания 1831 года, когда страсти несколько поуспокоились и улеглись, в уездных судах и уголовных палатах вновь начинаются сотни дел «об угнетении крестьян», «о жестоком обращении» с ними, об «употреблении крестьян на работы в праздничные и торжественные дни», а всего чаще – о нанесении тяжких побоев помещиками женщинам и крестьянам – преимущественно дворовым людям, – от чего они «скоропостижно» умирали.

Интересно, что при квалификации преступлений в заголовке самих дел мы почти всегда встречаемся с словами: «будто бы». Например, «Дело о преждевременном рождении крестьянкою Ефросиньей Крочковскою мертвого младенца, по причинам, будто бы, нанесения ей ударов кнутом помещиком Колиевским». Или: «Дело о причинении дворянином Ольшевским побоев крестьянину Ивану Царенке, от коих, будто бы, он умер». Или: «Дело о повесившемся крестьянине Тимофее Благом, по причине, будто бы, жестокого обращения с ним помещика Невадовского». Надобно заметить, что все эти названные нами дела и сотни им подобных возникали уже после 1831 года и даже в сороковых годах и почти всегда с словами «будто бы», а до 1831 года дела эти не встречаются почти вовсе. Всякая подобная жалоба считалась, очевидно, бунтом, и в судебной практике того времени (до восстания) не принято было даже вчинать подобные дела: взамен их были другие дела, весьма несложные, более безмолвные и не менее безжалостные – о взыскании путевых и кормовых денег с помещиков для отправляемых ими в Сибирь на поселение крепостных людей, иногда целыми семьями.

Дорого обходилось помещикам слово «будто бы», вставляемое в заголовке дела при квалификации совершаемых ими расправ с своими беззащитными жертвами!.. Но иногда этого слова нельзя было купить и за довольно крупную сумму. Так, например, в брацлавском уездном суде, Подольской губернии, в 1836 году было заведено дело «О жестоком обращении графа Мечислава Потоцкого с крестьянами». В заголовке дела мы не встречаемся уже с традиционным словом «будто бы», несмотря на то, что не далее как в 1837 году в том же брацлавском уездном суде возникла переписка по делу, заведенному «по доносу отыскивающего вольности Иеронима Недобыльского на графа Мечислава Потоцкого и исправляющего должность секретаря брацлавского уездного суда канцеляриста Грушецкого, за дачу, будто бы (!) первым и взятии последним, в посуле, 500 рублей ассигнациями». Вот как щедро расплачивались польские магнаты за свое «жестокое обращение» с православными крестьянами! В большинстве случаев подобные дела, понятно, оканчивались ничем: недовольство угнетенных признавалось порывами к бунту, а их жалобы – «ложными изветами».

И не одни только важные паны вроде, например, графов Потоцких, позволяли себе «жестокое обращение» с закрепощенным казачеством, с своими православными крестьянами: в этих же архивах мы встречаем сотни дел «о нанесении обид», «тяжких побоев», «об излишних употреблениях в работу», «о недопущении крестьян к исполнению обрядов православной церкви», и т. п. – в чем обвинялись уже не помещики и магнаты, а их управляющие, арендаторы и посессоры – все лица с польскими же именами и фамилиями, действовавшие совершенно на правах помещиков. Заметим, опять-таки, что почти все подобные дела стали возникать лишь после 1831 года, – что чрезвычайно важно в данном случае: значит, только после восстания угнетаемые осмеливались жаловаться на своих угнетателей. Легко представить себе кровавую картину крепостного права в южнорусском крае до 1831 года, когда немыслима была никакая жалоба при польском составе чиновников как в администрации, так и в судах и палатах того времени!.. Отметим при этом еще одну характерную особенность: мы пока не встретили в архивах ни одного дела о злоупотреблении помещичьей властью, возбужденного помимо жалобы потерпевшей стороны.

Не менее интересные дела встречаются в архивах о евреях. Дела эти как бы дополняют собою тяжелую и мрачную картину нашего недавнего прошлого. Идя дружно рука об руку с панами в течение нескольких веков, евреи оставили свой неизгладимый след и в деле угнетения уже закрепощенного южнорусского народа… Кроме того, еврейские дела архивов интересны и в другом отношении – чисто экономическом и цифровом: если посчитать сумму всех убытков, причиненных евреями здешнего края казне с 1783 года, – подделками фальшивых ассигнаций и монет, всевозможного качества и сорта бандеролей[299], контрабандным провозом товаров через австрийскую границу, подвозом беспатентной водки, укрывательством от воинской повинности и тому подобными делами, то убытки нашей казны – следовательно, и здешнего населения – придется считать не миллионами рублей, а десятками и сотнями миллионов[300]…

Вот те общие впечатления, которые нам на первых же порах довелось вынести из архивов Юго-Западного края. Нельзя при этом не высказать крайне глубокого сожаления, что некоторые из архивных дел бывших уголовных и гражданских палат, уездных и словесных судов и магистратов по Киевской, Волынской и Каменец-Подольской губерниям исчезают из Южного края в центральный архив министерства юстиции, образуемый в Москве под видом дел, подлежащих сохранению. Для чего эти дела требуется «сохранять» в Москве, а не в центре Южнорусского края – в Киеве, в его университетском центральном архиве – совершенно непонятно.

Но и этих дел, которые попали в центральный архив при здешнем университете, вполне достаточно, чтобы нашлись труженики, готовые посвятить свое время и силы на разработку драгоценных материалов, имеющихся в таком обилии в этих тысячах старых дел. Только, не дай Бог, если за этот серьезный труд будут браться дилетанты, «ищущие материалов», не знакомые ни с делом, за которое они берутся, ни с бытом народа, о котором хотят писать, ни с русской историей, которую они никогда не знали или успели забыть.

Инвалидные крестьяне

Со второй четверти текущего столетия в Юго-Западном крае (как и в остальной России) в судах стали возникать особенно часто уголовные дела о так называемом «угнетении крестьян». Подобные дела возникали, конечно, и прежде; но из описей и перечня дел уголовных судов того времени легко убедиться в том, что жалобы крестьян на угнетение стали приноситься все чаще и чаще именно со вступлением на престол императора Николая I. Явление это может найти, по-видимому, некоторое объяснение в том обстоятельстве, что со вступлением на престол каждого нового государя все угнетенное обыкновенно спешит обратиться к нему за защитою, ожидая милосердия, справедливости и милости. Так было и с крепостными крестьянами, мечтавшими если не об освобождении, то, по крайней мере, об облегчении полной зависимости их от произвола помещичьей власти. Надеждам этим, как известно, не суждено было в то время осуществиться, и только в 1861 году крепостные крестьяне были освобождены, получив и волю и землю.

Многие из этих «дел» поражают своим кровавым, глубоко драматическим характером: был «ужасный век и ужасные сердца», по выражению поэта… Слава Богу, что и этот век и эти сердца отошли уже от нас на двадцать с лишком лет – и отошли безвозвратно!.. Тем не менее знакомство с делами, чтение и изучение их представляют огромный бытовой интерес не только для лиц, специально посвятивших себя изучению истории, но и для обыкновенной публики. Так, по крайней мере, нам кажется. К сожалению, многие из этих «дел» еще недоступны описанию вследствие близости времени, в которое они совершались: могут быть еще живы многие действующие лица этих неведомых драм – бывшие в ролях угнетателей и в ролях угнетенных…

Следует сделать еще одно предварительное замечание. Подобные «дела» возникали не по инициативе властей или вообще лиц, на обязанности коих лежало, так сказать, предупреждение и пресечение злоупотреблений помещичьей власти, а лишь по жалобам самих потерпевших, подаваемым обыкновенно высшей власти в губернии – губернатору. Интересно при этом следующее qui pro quo: крестьяне свои жалобы подавали; начальство от них принимало эти жалобы и производило по ним следственные дела, оканчивавшиеся в большинстве случаев ничем и редко – неприятностями для помещиков. Между тем, по самому смыслу закона, подача подобных жалоб крепостным людям была положительно воспрещена под страхом наказания; так, например, ст. 324 T. XIV гласила следующее: «Ежели крепостной человек, отложась от должного помещику своему послушания, подает на него жалобу, и в особенности, если отважится подать таковую непосредственно Императорскому Величеству, – то как челобитчик, так и сочинитель жалобы предаются суду и наказываются по всей строгости законов».

Нелегко, стало быть, приходилось крепостным людям, когда они, несмотря даже на эту грозную статью, решались все-таки иногда «подавать жалобы»!.. В старину делалось это следующим способом. Общество избирало из своей среды двух-трех мирян, которые поразумнее и опытнее, собирало деньги – примерно по гривне с души (иногда более, иногда менее – смотря по количеству общества и по дальности дороги) – и отправляло ходоков в губернский город, где они и находили «сочинителя» для своего опасного прошения и подавали его – точно так же через выборных ходоков; подавались прошения крестьян и в Петербурге. В большинстве случаев этих просителей тотчас же арестовывали и препровождали на место жительства этапным порядком вместе с их прошениями, за которые и следовала разделка. Но иногда просители возвращались домой «по вольной воле», и по их прошениям было учиняемо формальное расследование. Такое или иное распоряжение зависело всецело, конечно, от личного характера и взгляда губернатора, принявшего прошение: он мог казнить, мог и миловать, по пословице. Вот об одном из счастливых случаев – где жалоба крестьян была принята и вызвала расследование – мы и хотим рассказать здесь, хотя самое «дело» не отличается особенными ужасами и может быть причислено к числу самых заурядных дел, совершавшихся сотнями и тысячами. В этом, полагаем, и заключается его относительное достоинство – что оно слишком обыкновенно.

В феврале месяце 1838 года киевскому гражданскому губернатору подано было прошение об угнетении Жеревпольского инвалидного дома крестьян со стороны помещика, предводителя дворянства Радомысльского уезда Тршецяка, ненадлежащею барщиною и о причинении им побоев. Прошение это было подано тремя уполномоченными выборными крестьянами – Герасимом Зарицким, Кириллом Савченко и Иваном Ющенко и заключалось в следующем. Арендатор имения, помещик Тршецяк, «под видом уплаты за крестьян следуемых казне податей другой уже год понуждает их неизвестно почему работать барщину целую неделю и, кроме того, причиняет им тяжкие побои».

Поэтому крестьяне и ходатайствуют: «Понудить помещика Тршецяка к вознаграждению их за отработанную ему барщину; а за причинение им побоев поступить по законам».

Получив эту жалобу, губернатор предписал Радомысльскому земскому суду «по изложенной жалобе учинить оным людям законную защиту, войдя в положение оных». Вместе с тем, киевское губернское правление предписало чиновнику особых поручений «немедленно отправиться в Радомысльский уезд, в слободу Жеревпольскую и удостовериться на месте в справедливости жалобы и о самых жалобщиках – какие они инвалидные крестьяне? – отставные ли солдаты, назвавшие себя крестьянами, или другого сословия люди».

По-видимому, особое внимание губернского начальства к жалобе крестьян и командирование чиновника на место произошло собственно потому, что «сочинителю» прошения пришла счастливая мысль назвать жалобщиков «инвалидными крестьянами», – что вместе с удивлением начальства вызвало и внимание к ним. А «инвалидными» они называли себя, как объяснилось после, по следующей причине. Некто шамбелян[301] Ян Рыбиньский построил в конце прошлого столетия в имении своем Розважовском Ключе польскую каплицу[302] «со всеми к оной принадлежностями» и затем в 1803 году особою «записью» обязал «впредь будущих приходских ксендзов Розважовской каплицы» к следующему богоугодному делу: содержать при этой каплице инвалидов «из числа польской шляхты, католического исповедания, заслуженных в военной службе и изувеченных нищих, подданных его же, Рыбиньского». На содержание же этих инвалидов и нищих, шамбелян «вечно заверил (завещал) слободу Жеревполь, из коей все доходы должны были обращаться на вышеозначенные предметы». Таким образом, жеревпольские крестьяне и превратились в «инвалидных».

Радомысльский земский суд обратился за разъяснениями по этому делу в дворянскую опеку, в ведении коей состояли «инвалидные» крестьяне, и опека объяснила следующее. Слобода Жеревполье состоит из 76 душ мужского пола; крестьяне этой слободы, принадлежащей жеревпольскому инвалидному дому, управляемому ксендзами, состояли до 5 апреля 1833 года в ведении Киевского приказа общественного призрения, а с этого времени находятся в опекунском управлении администратора Бялосукни, который и сдал их «в арендное владение помещика Целестина Тршецяка». Администратор Бальтазар Бялосукня объяснял с своей стороны, что крестьяне жеревпольской слободы «неизвестно по каким причинам совершенно вышли из повиновения, не хотят отрабатывать положенной на них барщины и никого над собою начальников не уважают, кроме Синода (!) и государя; что экономия помещика Тршецяка ни малейшего притеснения им не делает и сверх инвентаря в барщину не употребляет; а потому для приведения крестьян в должное повиновение просит дать ему, администратору, законное вспомоществование».

Просимое администратором «вспомоществование» не замедлило последовать – в наезде различных властей в слободу Жеревпольскую, «в приведении крестьян в покорность» и затем в аресте и предании уголовному суду трех главных «зачинщиков», подавших прошение Киевскому губернатору – крестьян Зарицкого, Савченко и Ющенко.

Тем не менее следствием была констатирована «крайняя бедность крестьян, возникшая от того, что во время записи их каштеляном Рыбиньским в пользу инвалидного дома, у них налицо с малолетними было в то время 49 душ, а земли – 74½ десятины, по последней же ревизии, с прибавившимися состоит налицо 76 душ; по сему приходится на душу земли, с выгонами, покосами, лесами и полями менее одной десятины, что не только недостаточно, но даже совершенно разорительно для их состояния».

Далее следствием выяснено, что крестьяне Жеревполья платили прежде ксендзам за свою землю чинш (оброк) и занимались по своему малоземелью «поездками с продуктами» (то есть извозом) – и никакого ропота и неповиновения в то время не было; что затем, попав под власть администратора и будучи переведены с оброка на барщину, крестьяне отбывали ее не земельными работами, а заводскими – в лесу, на поташном заводе того же арендатора Тршецяка, причем им назначался урок – выжечь в сутки полтора цебра[303] поташевой золы (попелу). А на этот урок, по словам крестьян, требовалось затратить не сутки, а двое, – почему они и отбывали двойную барщину. Затем все крестьяне, как оказалось, состояли в неоплатных долгах у жида-арендатора, занимая деньги для казенных податей, которые вносились ими же, крестьянами; земля же их, не смотря на ее малость, была к тому песчаниста и болотиста. Но самое большое неудовольствие крестьян было относительно эконома Савицкого, назначенного от арендатора Тршецяка. Крестьяне так боялись «его жестокого нрава» и так тяжело приходилось им от рук этого человека, что в своих показаниях на следствии они прямо заявляли, что при перемене эконома «все жеревпольские крестьяне беспрекословно будут повиноваться арендатору и новому эконому, невзирая на малость и неспособность к урожаю хлеба их земли, с которой они охотно бы переселились на хлебородную землю».

До какой степени был «жесток» эконом Савицкий, и что приходилось испытывать от него безответным и беззащитным крестьянам инвалидной слободы, это выяснилось отчасти из показаний целой массы крестьян, данных ими производившему опросы чиновнику VII класса Скородинскому. За малейшее ослушание, за неполную или «худую выпалку пепла» Савицкий производил тяжкое наказание «плетьми», и почти всегда «собственноручно». Удары плетьми достигали 20, 25 и 30 ударов, после чего наказанные крестьяне «лежали в болезнях» по нескольку иногда недель. Эти страшные истязания производились не только над «виновными», но и над теми, которые отказывались содействовать и помогать Савицкому в жестокостях: так, например, крестьянин Герасим Зарицкий был избит по голове до глухоты лишь за то, что по слабости своего здоровья отказался «держать» положенного на землю и бичуемого плетьми крестьянина Давиденко. От таких страшных наказаний не освобождал ни возраст, ни пол: наказывались даже 15-летние дети; наказания производились и плетьми, и розгами, и «чубуком по голове, где попало», – так что многие крестьяне в Жеревполье страдали от побоев Савицкого глухотою…

Эконом Савицкий на данные ему вопросные пункты пояснил, конечно, что все показания крестьян ложны, что «выделка попела (золы) не только для крестьян не обременительна, но, напротив, весьма легка»; что как самая барщина, так равно денная и ночная сторожба (караул), назначаемые от крестьян, и другие повинности, – натуральные и денежные, – требуются «на основании контракта, данного от администратора, и инвентаря, составленного членом дворянской опеки, с разрешения и утверждения самой же опеки»; что крестьян он, Савицкий, наказывал «не плетью, а дисциплиною, которую при сем к усмотрению и представляет, но сие наказание не было противозаконным, ибо он, Савицкий, вынужден был исполнять оные в пример другим крестьянам».

Общий смысл ответных пунктов Савицкого был таков, что он действовал во всем согласно закону, на основании формальных контрактов его доверителя с администрацией имения; плети в его показании превратились в «дисциплину», чубук и палка – в «прутик, удара коего (крестьянин Дагмарчук) даже чувствовать не мог»… Далее Савицкий говорит, что «вообще вышеозначенные претензии крестьян сколько несправедливы, столько же и бездоказательны, и хотя бы даже имели какое-либо правдоподобие, то по своей маловажности и ничтожности не могут заслужить уважения, а тем паче, когда оные выдуманы для одного только предлога к уклонению от исполнения барщины, по наущению из числа их тремя зачинщиками, именно Герасимом Зарицким, Кириллом Савченко и Иваном Ющенко, – в той цели, чтобы остаться на чинше и своевольничать». Савицкий добавляет, что «тут виден дух возмущения и цель, чтобы не работать и не повиноваться». В конце же своего ответа эконом говорит, что, хотя он мог бы «по силе законов» и совсем не отвечать «на претензии крестьян, яко из неподписанных доносов происходящие, но он, Савицкий, повинуясь власти, приносит настоящее оправдание, и буде какие с их (крестьян) стороны доказательства представлены будут, всегда дать ответ с своей стороны состоит в готовности».

Но какие же «доказательства» могли представить крестьяне? Свои истерзанные спины? Но из дела видно, что потерпевшие не были даже и освидетельствованы. Глухоту потерпевших считали также притворною… К присяге крестьяне в качестве заинтересованной стороны и, наконец, как крепостные по делу с экономией не могли быть допущены, – и вот в результате из обвинителей они превратились в обвиняемых.

По окончании следствия чиновником VII класса Скородинским «зачинщики» – Зарицкий, Савченко и Ющенко – были препровождены «под караулом в Радомысльскую городскую тюрьму», а с остальных жеревпольских инвалидных крестьян было взыскано 49 рублей 65 копеек, «употребленные чиновником Скородинским из собственности на прогоны при проезде в Жеревполь по сему делу». Самое же «дело» поступило на решение в Радомысльский уездный суд. «Зачинщики» вызывались в этот суд «для передопросов» и в присутствии уездного суда «прежние свои показания без отмены во всем утвердили».

Радомысльский уездный суд, по решению своему, состоявшемуся 15 сентября 1838 года и основанному единственно на следствии кандидата на полицейские должности, чиновника VII класса Скородинского, определил: во-первых, владение Тршецяком крестьянами как арендатором признать правильным; во-вторых, угнетение и обременение барщиною, равно и наказания крестьян, признать не подтвердившимся оговором: «напротив, ежели которому и произведено наказание за ослушность, то таковое было умеренное; барщина же отрабатывается согласно инвентарю и контракту». Главным же «зачинщикам» было, между прочим, поставлено в немалую вину следующее обстоятельство: как во время производства следствия чиновником Скородинским, так и после, при вызове их в уездный суд, они отказались от подписи своих показаний, то есть от уполномочия подписать их кого-либо другого, по безграмотству своему. И здесь, как это очень часто происходило, крестьяне, не доверяя следователю, отказались подписываться. Тем же трем зачинщикам было поставлено в вину и то обстоятельство, что они «по неспокойному характеру и явному самовольству осмелились поднести прямо г-ну начальнику губернии жалобу несправедливую на г-на Тршецяка, минуя посредственные власти», – хотя, в самом «деле» имеются сведения, что крестьяне жаловались и становому, и исправнику, и даже с священником своим советовались – как им быть?..

Принимая все это во внимание, уездный суд признал крестьян Зарицкого, Савченко и Ющенко «виновными в неповиновении законной власти и в подстрекательстве сотоварищей своих, жеревпольских крестьян, к таковому ж неповиновению, а потому, на основании 298 и 324 статей XIV тома устава о предупреждении и пресечении преступлений, наказав каждого из них на месте жительства в слободе Жеревполье по пятнадцати ударов плетьми, оставить на месте жительства, внушив должное повиновение местной экономии им и целому обществу слободы Жеревполья, – за исполнением чего предоставить земскому суду иметь наблюдение».

Этот приговор вместе с делом был представлен «на ревизию» в Киевскую палату уголовного суда с донесением, что «арестанты содержатся под стражею». Киевская палата заслушала это дело 29 апреля 1839 года и утвердила решение суда, изменив лишь меру наказания обвиненным: вместо 15 ударов плетьми «на месте жительства» палата присудила наказать их лишь по 10 ударов плетьми «при земской полиции, через нижних чинов». Это избавляло несчастных от публичного позора на месте родины. Бывший в то время в должности гражданского губернатора статский советник Фундуклей 17 июня 1839 года утвердил решение палаты, и дело поступило в губернское правление; оттуда оно пошло обратно в Радомысльский уездный суд для объявления решения палаты обвиненным и для истребования от них в случае неудовольствия апелляционных отзывов.

Наконец, 29 июля[304] 1839 года Радомысльский уездный суд уведомил Киевскую палату уголовного суда, что «содержащиеся в городской тюрьме арестанты Герасим Зарицкий, Кирилл Савченко и Иван Ющенко, осужденные за неосновательные жалобы и подстрекательство крестьян жеревпольского инвалидного дома к неповиновению, на решение оной палаты изъявили удовольствие, – о чем и передано к исполнению в здешний земский суд».

Прибавим, что это выраженное «удовольствие» на получение плетей было для осужденных крестьян единственным легальным средством освободиться от полуторагодичного содержания под стражею в Радомысльской городской тюрьме! Наказание давало им свободу и, главное, возвращало их вновь в Жеревполь, к их осиротелым семьям.

Примечания

1

1 верста – 1,07 км. – Примеч. ред.

2

Лейб-гвардии Павловский полк, один из наиболее известных и прославленных полков русской гвардии, был сформирован в 1796 г. как гренадерский; имел старшинство с 1790 г. 13 апреля 1813 г. за оказанное в Отечественную войну 1812 года мужество получил права Молодой гвардии; наименован лейб-гвардии Павловским полком; в 1831 г. получил права и преимущества Старой гвардии. Участвовал в русско-французских войнах в 1799 г., в 1805–1807 гг. (в том числе в сражении при Прейсиш-Эйлау и особо отличился в бою при Фридланде), в Отечественной войне 1812 года (в том числе в сражениях под Смоленском, при Бородине, под Красным, при Березине и др.) и Заграничных походах 1813–1814 гг. (в том числе в сражениях под Кульмом и Лейпцигом и др.). Также полк принимал деятельное участие в подавлении восстаний в Польше в 1831 г. и 1863 г.; в Русско-турецкой войне 1877–1878 гг. и Первой мировой войне и др.

3

В 1859 году я застал этот дом обращенным в память события в домашнюю церковь. В память того же события в том же Чембаре устроено было потом особое двухклассное училище для мальчиков. – Здесь и далее примечание автора, если не указано иное.

4

16-й стрелковый батальон был сформирован в 1845 г. как 6-й стрелковый батальон и находился в составе 6-го пехотного корпуса; в 1856 г. переименован в 16-й армейский стрелковый батальон; вошел в состав 16-й пехотной дивизии 6-го армейского корпуса; в 1879 г. получил шефство Александра II, к 1889 г. переформирован в 16-й стрелковый Его Величества полк. Принимал участие в Восточной (Крымской) войне; Русско-турецкой войне 1877–1878 гг., за что получил Георгиевское знамя; подавлении восстания ихэтуаней (оно же Боксерское восстание) в Китае в 1900–1901 гг., Русской-японской войне 1904–1905 гг. и Первой мировой войне (в составе Юго-Западного фронта).

5

Ныне 16-й стрелковый Его Величества полк. Свое «отличие» батальон заслужил в 1877 году на Шипке, когда в самый критический момент защиты горы св. Николая две роты батальона прискакали вместе с казаками на крупах их лошадей и вступили в бой.

6

Здесь в значении – место общественных увеселений (прежде всего, для публичного выступления оркестров и для танцев), по аналогии с известным увеселительным заведением близ Лондона. Примечания ВСТРЕЧИ И ВОСПОМИНАНИЯ: ИЗ ЛИТЕРАТУРНОГО И ВОЕННОГО МИРА

7

Видимо, автор имеет в виду генерал-майора Александра Александровича Ларионова (1835 – не ранее 1900). Чина «бригадный генерал» в Русской императорской армии не существовало; очевидно, автор называет своего бывшего сослуживца так потому, что с 1895 г. до выхода в отставку в 1900 г. Ларионов командовал бригадами в различных пехотных дивизиях.

8

Соляной пристав – должностное лицо, наблюдавшее за продажей соли от казны. Соляная монополия в России существовала с 1705 по 1862 г.

9

В 1830–1831 гг. на территории Царства Польского, Литвы, частично Белоруссии и Правобережной Украины вспыхнуло восстание за отделение от Российской империи. Оно проходило под лозунгом восстановления независимой «исторической Речи Посполитой» в границах 1772 г. В результате восстание было подавлено, Царство Польское – объявлено частью России (с упразднением сейма и отдельного польского войска); фактически был принят курс на превращение Царства Польского в русскую провинцию. После разгрома восстания многие осужденные поляки были высланы в разные города на территрии России и в Сибирь.

10

Эпиграмма о «трех грациях» приведена в «Записках» Е. А. Сушковой. Лето 1830 г. 16-летний Лермонтов проводил в деревне среди своих многочисленных кузин. «Была тут одна барышня, соседка Лермонтова по Чембарской деревне, и упрашивала его <…> написать ей хоть строчку правды для ее альбома. Он ненавидел попрошаек и, чтобы избавиться от ее настойчивости, сказал: “Ну, хорошо, дайте лист бумаги, я вам выскажу правду”. Соседка поспешно принесла бумагу и перо, и он начал: “Три грации…” Барышня смотрела через плечо на рождающиеся слова и воскликнула: “Михаил Юрьевич, без комплиментов, я правды хочу”. “Не тревожьтесь, будет правда”, – отвечал он и продолжал:

Три грации считались в древнем мире,

Родились вы… всё три, а не четыре!».

Однако позднее исследователи творчества Лермонтова выяснили, что аналогичная история в 1831 г. была описана в одном московском журнале, где, однако, эпиграмма приписывалась «молодому человеку Николаю Максимовичу». В дальнейшем были обнаружены еще более ранние источники двустишия: с подобной эпиграммой выступал во второй половине XVIII в. придворный поэт Екатерины II В. Петров, опиравшийся, в свою очередь, на переводы из античных авторов. Поэтому в изданиях Лермонтова данное стихотворение обычно помещают в разделе «Сомнительное».

11

Речь идет о произведениях А. А. Бестужева, русского писателя, романтика, байрониста, издававшегося под псевдонимом Марлинский. Его повести и романы были чрезвычайно популярны в 1820–1840-х гг.

12

В «Русском художественном листке» за 1862 г. (№ 7, от 1 марта), в статье «М. Ю. Лермонтов», мы находим следующее интересное сообщение об этой способности поэта к живописи: «В бытность свою в Новгородской губернии в 1838–1839 гг., М. Ю. Лермонтов занимался, между прочим, и живописью, и после него осталось до 12 картин, писанных им масляными красками. Две из них, “Воспоминание о Кавказе” и “Голова черкеса”, составляют собственность бывшего сослуживца его А. И. Арнольди (скончался в чине генерала от кавалерии 25 января 1898)». И далее: «Где находятся в настоящее время картины, писанные Лермонтовым, – неизвестно; но после его смерти они достались г-ну Шангирею, двоюродному брату А. Столыпина, товарищу и сослуживцу покойного поэта. По словам А. И. Арнольди, Лермонтов писал картины гораздо быстрее, чем стихи; нередко он брался за палитру, сам еще не зная, что явится на полотне, и потом, пустив густой клуб табачного дыма, принимался за кисть, и иногда в какой-нибудь час картина готова».

13

О том, что М. Ю. Лермонтов был не только великим поэтом, но и выдающимся художником, существует немало свидетельств, однако эта сторона его творчества очень мало изучена, а многие произведения (художественное наследие поэта включает различные виды и жанры изобразительного искусства: картины маслом, акварели, графику; портреты, пейзажи – прежде всего, кавказские и т. д.) утрачены.

14

Мои два письма из Пятигорска от того времени были напечатаны в газете «Новое время».

15

Шестилинейная винтовка или капсюльное ружье уменьшенного (15,24 мм) калибра – дульнозарядное нарезное оружие, сконструированное А. В. Лядиным, Л. Г. Резвым и К. И. Константиновым в 1856 г. с целью повысить прицельность и дальность стрельбы по сравнению с гладскоствольными ружьями.

16

Люттихский или литтихский штуцер (по месту изготовления в г. Люттих [Льеж], Бельгия) – бельгийская копия английской дульнозарядной «брюнсвикской» винтовки, нарезное дульнозарядное оружие, был принят в России на вооружение застрельщиков пеших батальонов и пластунов в 1843 г. Несмотря на значительную дальность и меткость штуцера по сравнению с гладкоствольными ружьями, находившимися тогда повсеместно на вооружении русской армии, штуцера имели существенный недостаток – их скорострельность была в несколько раз ниже, поскольку пулю приходилось досылать в ствол очень плотно, на что требовалось много усилий и времени: поскольку действовать одним шомполом было бесполезно, приходилось вгонять пулю, ударяя по шомполу увесистой деревянной колотушкой в течение нескольких минут, которых в бою, естественно, не было.

17

Горцы раньше, чем было усовершенствовано русское пехотное ружье, дали своему ружью нарезы, что и позволило достичь дальнобойности. С целью ослабления России и затягивания Кавказской войны, западные страны, в первую очередь Великобритания, поставляли штуцера через Турцию горцам.

18

В XIX в. в России «татарами» назывались традиционно все тюркские и, шире, мусульманские народности.

19

Кантонир-квартиры (нем., от франц. canton – «округ», и «quartier» – квартира) – квартиры для войск, армейских частей в обывательских домах в мирное время.

20

Недвусмысленно (франц.). – Примеч. ред.

21

В 70-х годах я рассказал об этом случае с братом Белинского покойному М. И. Семевскому, который потом, спустя несколько лет, в статье о Белинском в «Русской старине» (1874) и воспроизвел мой рассказ, но только допустив в нем некоторые неточности: так, например, он совсем не назвал фамилии губернатора, уволившего К. Белинского и оскорбившего его, и, по ошибке, конечно, отнес этот случай ко времени губернатора, сменившего Панчулидзева.

22

О гимназических годах Белинского имеются в печати сведения, сообщенные бывшим директором Пензенской гимназии И. И. Лажечниковым и учителем М. М. П-овым. Брат же его, Константин Григорьевич, знал и помнил очень немногое: по его словам, Виссарион Григорьевич был по некоторым предметам лучшим учеником в классе, а по нелюбимым предметам – худшим. По словам брата же Виссарион Григорьевич издавал в старших классах какой-то литературный рукописный журнал. Здесь, кстати, я считаю необходимым исправить явную неточность, появившуюся на днях в одной из больших петербургских газет – будто Белинский вышел из третьего класса гимназии… Автор этого сообщения (г-н Быстренин из Пензы) упустил, конечно, из виду тот факт, что Белинский в следующем же году выдержал блестящим образом вступительный экзамен в Московский университет, – что, понятно, было бы немыслимо, если бы он не ушел в гимназии далее 3-го класса. Да наконец, в записках того же учителя естественной истории М. М. П-ова встречаются, например, следующие фразы: «Домашние беседы наши продолжались и после того, как Белинский поступил в высшие классы гимназии»… Или в другом месте: «Он (Белинский) учился у меня естественной истории только в двух высших классах». Следовательно, если тогдашняя пензенская гимназия была всего четырехклассная, то и тогда надо заключить, что Белинский был в ее обоих высших классах.

23

Речь идет о картине русского жанрового живописца А. А. Наумова «Белинский перед смертью», изображающей Н. А. Некрасова и И. И. Панаева у постели больного Белинского. На заднем плане картины изображена фигура жандарма, разговаривающего с прислугой. В. Г. Белинский умер незадолго до того, как «Письмо к Гоголю» попало в руки Третьего отделения: до этого оно распространялось в списках, причем за одно только прочтение этого произведения Достоевский был приговорен к смертной казни.

24

Подлинник этого письма находится в коллекции известного собирателя автографов и писем замечательных людей П. Я. Дашкова, переданный ему мною в 1883 году.

25

Если бы интеллигентному обществу Пензы пришла когда-нибудь мысль основать при имеющейся в городе Лермонтовской библиотеке и музей имени Белинского, то эти письма были бы, конечно, очень ценным и интересным инвентарем этого музея.

26

Московский Александровский институт – образовательно-воспитательное женское учреждение, первоначально созданное в 1804 г. при Московском Екатерининском институте благородных девиц как отделение для девиц недворянских сословий. С 1842 г. отделение преобразовали в самостоятельное мещанское училище, а в 1891 г. – в Александровский женский институт. Располагался на Новой Божедомке (ныне ул. Достоевского).

27

Здесь: деверь, брат мужа.

28

О. В. Белинская вышла впоследствии замуж за нашего генерального консула в Корфу.

29

Впервые эти неверные сведения появились в «Русском художественном листке» Тимма – № 29, от 10 октября 1862 года, где было сказано следующее: «Виссарион Григорьевич Белинский родился в 1811 году. Отец его, родом из Польши или западных губерний, был чембарский уездный штаб-лекарь (?)».

30

Часть этой статьи – собственно о Шамиле – вошла в книгу «Кавказ и его герои», изданную в конце 1901 года.

31

В то время стрелковые батальоны были еще слиты в хозяйственном отношении с теми дивизиями, при коих состояли. Штаб 16-й пехотной дивизии был в Пензе.

32

То есть исполняя обет совершить паломничество для поклонения мощам св. Митрофана, епископа Воронежского, широко почитаемого в России святого.

33

Карл Карлович Данзас был родным братом известному полковнику Данзасу, секунданту Пушкина на его дуэли.

34

После праздника Богоявления (Крещения Господня) 7 (20 по н. ст.) января.

35

Владимирский пехотный полк (61-й пехотный Владимирский) – один из старейших полков русской пехоты и Русской императорской армии вообще, имевший старшинство с 1700 г. Принимал участие, в частности, в Северной войне 1700–1721 гг.; русско-турецких войнах 1735–1739 гг., 1768–1774 гг., 1787–1791 гг.; усмирении Пугачевского бунта; Персидском походе 1796 г., русско-французских войнах в 1805–1807 гг., в Отечественной войне 1812 года и Заграничных походах 1813–1814 гг.; в Крымской войне 1853–1856 гг. (в том числе защищая Севастополь); в Русско-турецкой войне 1877–1878 гг.; в подавлении революционных выступлений 1905–1907 гг. и т. д.

36

Тарутинский пехотный полк (67-й пехотный Тарутинский) был сформирован в 1811 г. (имел старшинство с 1796), за длительную историю своего существования многократно переименовывался и переформировывался. Принимал участие, в частности, в Отечественной войне 1812 года и Заграничных походах 1813–1814 гг.; подавлении мятежа на Северном Кавказе в 1828–1831 гг.; Крымской войне (где, однако действовал крайне неудачно и славой себя не покрыл); в Русско-турецкой войне 1877–1878 гг., Первой мировой войне.

37

Лансье (от франц. lanciers – «уланская», сокр. от quadrille des lanciers – «уланская кадриль») – англо-французский бальный танец XIX в., разновидность кадрили (для четырех и более пар). Поскольку первоначально этот танец был танцем наполеоновских улан (откуда название), то в его исполнении присутвовала живость и свобода обращения между полами, свойственная французским кавалеристам и в целом нравам времен Наполеона – возможно, именно это вызвало неудовольствие Шамиля.

38

Эти истопники, когда приходилось топить печи, находившиеся на женской половине, приносили дрова лишь к дверям комнат, – и тогда эти дрова брались особыми рабынями, которых дамы Шамиля привезли с собою с Кавказа.

39

Манифест 26 августа 1856 г. по случаю коронования императора Александра II содержал перечень милостей и льгот, объявлявшихся в связи с этим торжественным событием. В частности, Манифест объявил амнистию декабристам, петрашевцам, участникам Польского восстания 1830–1831 гг. и другим политическим ссыльным.

40

Музыка эта, как говорили, напоминала Шамилю победные марши русских войск в Ведене и Гунибе, где была похоронена его власть и военная слава.

41

Впоследствии обе пленные княгини были возвращены нам горцами в обмен на старшего сына Шамиля Джемаладдина, находившегося у нас в качестве заложника еще с детства, воспитывавшегося в 1-м кадетском корпусе и уже служившего офицером в одном из уланских полков. Этот несчастный юноша не долго прожил в горах: привыкший уже к комфорту и совсем иным условиям жизни, он зачах и вскоре умер.

42

Младший сын Шамиля последние годы жизни провел в Казани, умер в 1906 г. во время лечения на минеральных водах в Кисловодске.

43

Шамиль не раз говорил потом (после взятия его в Гунибе): «Я, сдаваясь, исполнил лишь желание моих жен и детей; сам же я решил заколоться тотчас же, как только князь Барятинский оскорбил бы меня хотя чем-нибудь…»

44

В мае – июле 1845 г. Отдельный Кавказский корпус Кавказской армии под командованием графа М. С. Воронцова предпринял очередную попытку захватить ставку Шамиля в ауле Дарго близ границы Чечни и Дагестана (совр. Введенский район Чеченской республики). Император Николай I полагал, что взятие «столицы» приведет к капитуляции Шамиля и замирению Кавказа и сам разработал план военных действий. 7 июля 1845 г. отряду Воронцова удалось войти в Дарго, однако он оказался оставлен горцами, причем, отступая, Шамиль поджег селение. Русские части простояли в ауле неделю, ежедневно вступая в мелкие стычки с горцами, закрепившимися в горах в ближайших окрестностях Дарго. Участники экспедиции оказались в тяжелом положении. Запасы провианта подходили к концу, бойцы были измотаны долгим походом и ежедневными стычками, несли тяжелые потери убитыми и ранеными, а признаков ослабления сопротивления горцев не наблюдалось. Поэтому командующий М. С. Воронцов принял решение покинуть Дарго, предварительно отдав приказ сжечь аул дотла. Отступление было тяжелым и тоже сопровождалось потерями. Фактически отряд выполнил задачу, поставленную перед ним императором (занять и разорить Дарго), однако это не привело к желаемым результатам – сдаче Шамиля и окончанию войны. Более того, итогом даргинского сражения стало значительное усиление власти Шамиля и его влияния среди кавказских народов.

45

Вероятно, имеется в виду взятие войсками Шамиля укрепления Гергебиль вблизи одноименного дагестанского аула, в котором находилась база русских войск, через которую осуществлялась их связь с северными и южными районами Дагестана. Сражение вблизи аула Гергебиль происходило 28 октября – 8 ноября (9–20 ноября н. ст.) 1843 г., победа осталась за горцами, а русский гарнизон укрепления был уничтожен.

46

У Шамиля ранее была еще третья жена, Амминат, самая юная, красивая и веселая из его жен; но она подверглась немилости и была удалена Шамилем за свои иногда очень остроумные и ядовитые шутки против самой влиятельной и злобной жены имама, старой Зейдат, оказавшейся все еще очень опасной соперницей вследствие долголетней привычки, связывавшей с мужем эту женщину, дочь Джемаладдина, бывшего воспитателя Шамиля.

47

Кази-Мулла (Гази-Мухаммад, Гази-Магомед, Газимухаммад) бин Мухаммад бин Исмаил ал-Гимрави (Гимринский) ад-Дагистани (1795–1832), был другом, первым учителем и наставником Шамиля. Именно Кази-Мулла, один из самых талантливых и упорных горских предводителей в борьбе с Россией в 1820–1830-х гг. В 1828 г., будучи провозглашен имамом Дагестана и Чечни, объявил газават (или военный джихад, священную войну) Российской империи и стал проповедовать шариат среди дагестанских горцев. За небольшое время число его последователей достигло девяти тысяч человек, и Кази-Мулла стал представлять собой силу, с которой не могла совладать аристократия горских народов, присягнувшая на верность российскому императору.

Оборонительную башню близ селения Гимры Кази-Мулла построил в 1830 г. вместе со своими последователями мюридами, среди которых был Шамиль. Одновременно вокруг селения были возведены другие укрепления. Окруженный утесистыми горами, аул представлял собой теснину, поэтому ее в трех местах ее перегородили каменными стенами с бойницами. По замыслу командующего русским отрядом генерала Вельяминова четыре батальона пехоты и 300 грузин с двумя орудиями должны были, пройдя по склону горы, слева спуститься в тыл защитникам первой стены. После этого два батальона с двумя орудиями должны были атаковать первую стену спереди. Но этот план не сработал: нападающие были отбиты, потеряв значительное число убитыми и раненными. Тогда Вельяминов сам с подкреплением отправился на поддержку штурмующих первую стену и после непродолжительного боя завладел склоном горы. В это время другая часть отряда пошла на штурм первой стены спереди. Защитники первой стены, опасаясь быть окруженными, отступили, рассчитывая закрепиться за второй стеной. Но это им не удалось: вторая стена была взята аналогично, затем русский отряд соединился и успешно захватил третью стену. Некоторая часть отступивших горцев пробовала оказать ожесточенное сопротивление, но была истреблена. Аул был занят без сопротивления. В башнях, которые располагались за первой стеной, оставалось несколько человек, которые оказались окружены и стали отстреливаться. Тогда Вельяминов приказал применить против башни артиллерию, вынудив горцев, укрывшихся в башне, выйти из нее. Русские солдаты, окружив башню, кололи штыками выбегавших. Так был убит Кази-Мулла. Другие защитники укреплений, несмотря на обвалившиеся стены, продолжали отстреливаться, но вскоре были перебиты. Одним из немногих спасшихся при штурме Гимринской башни, где он находился вместе с Кази-Муллой, был Шамиль. История его прорыва, в результате которого он был неоднократно ранен и чудом остался жив, подробно описана в главе «Генерал Шамиль и его рассказы об отце» (с. 228–261).

48

Здесь: «по нарастающей» (итал.). – Примеч. ред.

49

Зажор, зажора – здесь: талая вода, скапливающаяся под снегом в ямах и рытвинах на дороге.

50

Имеется в виду содержатель постоялого двора.

51

В православно-народном, а, тем более, старообрядческом миропонимании собака, как животное нечистое, не может находиться в доме, в человеческом жилье.

52

Статья эта («Исторический вестник», июнь 1898), хотя и не подходит под рубрику «Встреч и воспоминаний», но тем не менее, я решаюсь включить ее в настоящую книгу – как предисловие к последующей статье: «Эпизоды из эпохи восстания 1863 года».

53

В массе (франц.). – Примеч. ред.

54

«Слово о 1863 годе» (польск.). – Примеч. ред.

55

Эта книга г-на Козьмяна не имеется в продаже в России.

56

Граф Александр Флориан Жозеф Колонна-Валевский, сын Наполеона I от его польской любовницы Марии Валевской, в 1820-е гг. перебрался нелегально во Францию, получил французское подданство, был офицером французской армии, в дальнейшем сделал политическую и дипломатическую карьеру. Как сын Наполеона и польской аристократки выступил на стороне Польского восстания. Во время Польского восстания 1830–1831 гг. выполнял политические поручения французского министра иностранных дел Ораса де Себастьяни; в 1831 г. при Грохове принял участие в сражении польского войска под командованием князя М. Радзивилла против России. В эпоху Наполеона III А. Колонна-Валевский был назначен посланником Франции сначала во Флоренции, потом в Неаполе и, наконец, в Лондоне, где сумел добиться признания Второй империи со стороны английского правительства. Именно он обеспечил сотрудничество Англии и Франции в Крымской войне; в 1855–1860 гг. занимал пост министра иностранных дел Франции; председательствовал на Парижском конгрессе 1856 г., где Россия потерпела политическое поражение. В 1860–1863 гг. Валевский был министром изящных искусств Франции.

57

«Час» – ежедневная газета, печатный орган польской национальной правой партии «Станчики», существовавшей в Галиции с конца 1860-х гг. до 1918 г. (Партия получила название от заглавия политического памфлета «Папка Станчика», составленного из писем, якобы оказавшихся в портфеле Станчика, придворного шута королей Александра Ягеллончика и Сигизмунда I.) Осуждая радикальное национально-освободительное движение, «Станчики» сыграли важную роль при оформлении компромисса польских высших классов с австрийскими Габсбургами, когда в обмен на поддержку Габсбургской монархии ряд руководящих постов в Галиции был предоставлен польской аристократии. «Станчики» вели борьбу против социалистических идей и национального движения украинцев в Галиции. С этой партией была тесно связана краковская историческая школа.

58

Принцип национальностей был выдвинут правящими кругами Второй империи и широко использован ими в качестве идеологического прикрытия завоевательных планов и внешнеполитических авантюр. Играя роль защитника национальностей, Наполеон III спекулировал на национальных интересах ряда европейских народов в целях укрепления гегемонии Франции и расширения ее границ. По сути дела, принцип национальностей стал орудием политики соперничающих между собой крупных государств. По меткому выражению Н. Я. Данилевского, «зоркий глаз Наполеона III заметил существенно-национальный характер всех стремлений XIX века, и искусная рука его воспользовалась им для своих целей, то есть для отвлечения умов от вопроса социального. Цель эта была достигнута, опасность отклонена на время… В мыслях Наполеона этот новый принцип был, конечно, только предлогом для достижения личных целей.

59

Во имя этого самого принципа Польше следовало бы слиться воедино с Россией и всеми остальными славянскими племенами; но она желала поступить как раз наоборот, то есть отделиться от России и образовать из себя особое государство. В этом и заключается вся роковая ошибка этого рокового вопроса.

60

Императрица имела неосторожность выражать свои симпатии к восстанию публично. Так, однажды на балу в Тюильри, во время кадрили, когда австрийский посланник князь Меттерних подавал ей руку, императрица спросила его: «Разве вы нисколько не сочувствуете этим бедным полякам?» (Она хотела сказать: «Подадите ли вы точно так же руку помощи полякам?») На это Меттерних ответил: «Не так уж мы бесчувственны по отношению к ним, как думаете, Ваше величество»… Это были пробные шары относительно Австрии, которую Франция желала втянуть в свою политику открытого вмешательства в польские дела.

61

«Золотые грамоты» – прокламации, составлявшиеся польскими повстанцами и призывавшие крестьян к бунту в обмен на дарование земли и освобождение от податей. Распространялись в разных районах России, например, отделение Варшавской повстанческой организации в Киеве, так называемый Провинциальный комитет на Руси, в целях подготовки восстания на Правобережной Украине обратился к местным крестьянам с «золотой грамотой», где звучали призывы к совместной с польским народом борьбе за получение «вечной свободы и счастливой судьбы». Однако подобная пропаганда не имела большого успеха, несмотря на то, что крестьянство после 19 февраля 1861 г. было разочаровано результатами долгожданной «воли».

62

«Красные» – радикальные демократические и патриотические политические группировки повстанцев во время подготовки и начала Польского восстания 1863–1864 гг., выступавшие за открытую вооруженную борьбу, скорейшее начало восстания и радикальные социальные изменения: отмену крепостного права и передачу земли крестьянам без компенсации помещикам. «Красные» прежде всего группировались вокруг Варшавской медико-хирургической академии и гимназий Варшавы.

63

Ржонд (польск. Rząnd) – ряд, порядок, устройство, правительство. Ржонд народовый – так называемое временное народное правительство, преобразовавшееся из Центрального народного комитета и принявшее на себя общее руководство восстанием 1863 г.

64

Замойские никогда не носили княжеского титула. Кроме того, И. Н. Захарьин сам выше называет графами и Анджея (Андрея), и здесь Владислава. Впрочем, возможно, автор употребил княжеский титул в переносном смысле – в значении главы общества владетельных заговорщиков.

65

Император не любит тех кушаний, которые не он сам приготовил (франц.). – Примеч. ред.

66

Намек на организацию будущим Наполеоном III ряда заговоров (впрочем, неудачных) с целью захватить власть во Франции.

67

«Белые» объединяли польскую аристократию, помещиков, зажиточное мещанство и т. п. Их программа отличалась большей умеренностью по сравнению с радикализмом «красных». Основное отличие состояло в том, что освобождение крестьян от крепостной зависимости предусматривало высокие компенсации помещикам, а восстание откладывалось на неопределенный срок.

68

Конгрессовая Польша или, как ее иронично называли сами поляки, Конгрессувка (Kongresówka), она же «Царство Польское» – часть территории Польши, присоединенная к Российской империи по решениям Венского конгресса 1815 г.

69

Речь идет о рекрутском наборе января 1863 г., инциированном с целью изолировать молодежь и ликвидировать кадры повстанческой организации. Для этого набор проводился не по жребию, как обычно, а по заранее составленным спискам, в которые было включено до 12 тысяч человек, подозреваемых в принадлежности к заговорщикам и в революционных настроениях. Повстанцы оказались перед выбором или потерять лучшие силы будущего восстания, или выступить немедленно, не завершив подготовки к восстанию и не обеспечив себя достаточным количеством оружия.

70

Великое княжество Познанское – герцогство (в польских источниках княжество), созданное по решению Венского конгресса 1814–1815 гг. на основе западных территорий Варшавского герцогства, ранее известных как Великая Польша; автономия в составе Пруссии. На востоке граничило с Царством Польским в составе Российской империи. В 1846–1848 гг. в великом княжестве Познанском произошло польское национально-освободительное восстание против прусского господства. В главе его встал Национальный комитет, где преобладающее влияние получили представители консервативных и либеральных кругов; вооруженные крестьяне и горожане нападали на прусские административные учреждения, вступали в стычки с войсками. Между тем Национальный комитет, готовый удовлетвориться автономией для княжества, вступил в переговоры с прусскими властями, рассчитывая на уступки с их стороны. Восстание было подавлено. После его поражения княжество потеряло автономию, было инкорпорировано в состав Пруссии (провинция Позен) и подвергнуто германизации.

71

Замок и местность на территории Царства Польского недалеко от австрийской границы, близ Кракова.

72

Ягеллоны – королевская династия, ветвь рода Гедиминовичей, правившая Польшей в период ее величайшего расцвета и расширения границ с 1386 по 1572 г.

73

Зрительно и на слух (лат.). – Примеч. ред.

74

Заставьте удлинить и расширить границы восстания (франц.). – Примеч. ред.

75

Распространите восстание на бо́льшую территорию, так как это окажет влияние на те границы, в которых можно будет потребовать и получить признание [польского] государства законодательно (франц.). [Ср. ниже «кровь восстания обозначит будущие границы Польши»].

76

Пишущему эти строки довелось быть всего год спустя после окончания восстания мировым посредником в Могилевской губернии, в которой во время восстания 1831 года были приняты бывшим в то время губернатором М. Н. Муравьевым следующие меры. Как только начался бунт в Варшаве, Муравьев вызвал в Могилев всех уездных предводителей дворянства и объявил им следующее: что все они вызваны сюда в виде, так сказать, заложников и останутся в губернском городе до конца восстания, происходящего в Польше. Если же произойдут в их уездах бунт или политические убийства, то господа маршалки ответят не только своею свободою, но и жизнью. Муравьев хорошо знал, конечно, что все польские смуты – дело панских рук, а не народа, – и достиг цели: в 1831 году Могилевская губерния была спокойна.

77

Реформы эти в главном сводились к следующему: по проекту маркиза Велепольского, предполагалось восстановить конституцию или, во всяком случае, либеральное устройство, дарованное Польше в 1815 году, оставить неприкосновенным варшавский сенат, произвести должные реформы в сфере высшего образования при обязательном открытии вновь Варшавского университета; затем разрешить в либеральном же духе крестьянский вопрос, даровать евреям все гражданские права, а прежде всего уволить всех русских чиновников в крае, заменив их местными уроженцами. Эта последняя «реформа», приведенная в исполнение, дала потом, во время вспыхнувшей революции, доминирующее положение нескольким стам агентам этой революции.

78

Члены боевых групп польских повстанцев, действовавшие главным образом в сельской местности и осуществлявшие террор как в отношении представителей царской администрации и армии, так и против мирного населения, отказывавшегося поддерживать восстание. В случае захвата в плен «жандармов-вешателей» судили военно-полевым судом и расстреливали.

79

Нужно иметь в виду, что газета «Час» печаталась в Европе, и, следовательно, ее издатели и корреспонденты пользовались григорианским календарем (новым стилем), а не принятым на территории Российской империи юлианским (старым стилем), что и потребовало уточнения в тексте манифеста, отправленного в «Час».

80

«Указ» этот, увы! – представлял именно «уступку», никем и ничем не вызванную, если не считать великодушного сердца императора Александра II.

81

Луи Наполеон Огюст Ланн (1801–1874), посол Франции в России в 1858–1864 гг. носил титул герцога, а не князя. Титул герцога Монтебелло он унаследовал от своего отца – наполеоновского маршала Ж. Ланна.

82

Поверенный в делах (франц.). – Примеч. ред.

83

Мы находим небезынтересным упомянуть здесь со слов г-на Козьмяна еще об одной курьезной «ноте» – святейшего отца из Рима; папа, как оказывается, дважды вступался за поляков: в первый раз он обратился к императору Францу-Иосифу, прося его заступничества за поляков, а затем присоединился к манифестации Европы и самым горячим образом поддерживал первые ноты трех держав в особом своем письме к императору Александру II.

84

Этот «ржонд» издавал иногда такие бестактные распоряжения, которые лишь дискредитировали все дело, наживая врагов в лице Австрии и Пруссии. Таково, например, было обращение «ржонда» «Do Narodu» от 31 июля, где обещалось восстановление Польши в границах 1772 года.

85

Напротив (франц.). – Примеч. ред.

86

Нэйтычанка – первоначально тележка, рессорная или безрессорная. В богатых домах эту тележку простой конструкции могли обустраивать для езды с бо́льшим комфортом, богато украшать, что приближало нэйтычанку по внешнему виду и удобству к коляске.

87

Морг – старинная польская мера площади, ок. 0,56 га.

88

То есть специально построенные, от южнопольского «будовать» – строить, возводить новые здания, заведения, постройки.

89

Фамилия Червонец и название местечка – подлинные.

90

В специфической «вони» (здесь подразумевается коктейль из запахов, характерный для еврейских жилищ в черте оседлости), как правило, превалировали ароматы чеснока и лука с селедкой.

91

Балагула – это громадная, длинная крытая телега, запряженная тройкою или парою лошадей, с хозяином-евреем на козлах. Экипажи эти путешествуют от одного города до другого, взад и вперед, в районах, где нет железных дорог, и перевозят преимущественно бедный люд, не могущий ездить в почтовых экипажах.

92

Стадола – сарай на постоялом дворе. – Примеч. ред.

93

«Кацапами» называют в Гродненской и Ковенской губерний русских старообрядцев и крестьян-чернорабочих, являющихся из внутренних, великорусских губерний. [Ср. у Гоголя в «Вечерах на хуторе близ Диканьки» пояснение: «Кацап – русский человек с бородою»].

94

Отряд молодого польского магната Леона Плятера, действовавший в ходе восстания 1863 г. на территории современной Латвии в районе Динабурга (современный Даугавпилс), нападал на военные обозы с оружием и вынашивал планы овладеть мощной Динабургской крепостью (хотя успех данного предприятия с самого начала представлялся сомнительным: гарнизон крепости составлял 5871 человек при 539 орудиях). Местные крестьяне, которые ничего не выигрывали в случае победы восстания, озлобленные против своих помещиков (многочисленные документы конца XVIII – начала XIX в. свидетельствуют о крайней жестокости, в частности, Плятеров по отношению к своим крепостным) оказали помощь властям в усмирении мятежников. В итоге после одной из схваток с вооруженными крестьянами глава отряда с частью подручных (другие разбежались) был пойман, отправлен в Динабургскую крепость, лишен по суду всех прав состояния с конфискацией имущества и расстрелян.

95

О полковнике Р. Э. Домбровском мне довелось уже однажды говорить в моих «Воспоминаниях о службе в Белоруссии» («Исторический вестник» март, 1884).

96

Все оружие в крае было у католиков отобрано, и на право иметь ружье нужны были особая благонадежность и особое разрешение губернатора. Благодаря этому распоряжению, особенно благоприятному для волков, эти звери так расплодились в то время, что бегали совершенно открыто среди белого дня по лесам и полям на виду у людей без всякой уже опаски.

97

На войне как на войне (франц.). – Примеч. ред.

98

Швагр или швагер (Schwager) (нем.) здесь – зять.

99

Пахтор – это арендатор молочных скопов в имении. Такими арендаторами во всем Западном крае состоят преимущественно евреи.

100

Помогите, спасите (искаж. польск.). – Примеч. ред.

101

В ходе Франко-прусской войны 1870–1871 гг., которая обнаружила непрочность государственного и общественного строя, созданного Наполеоном III, он был вынужден сдаться в плен прусским солдатам. Через день после этого во Франции началась революция, свергнувшая Вторую империю. Освобожденный из плена в 1871 г. по окончании крайне неудачной для Франции войны, Наполеон III уехал в Англию, где вскоре и умер в возрасте 64 лет.

102

Жмудь (жемайты) – этническая группа литовцев. Составляли приблизительно треть населения Ковенской губернии; по данным более поздней – переписи 1897 г.: 28,9 %.

103

Околица – зд.: деревенька, хутор.

104

Очень огорчается (переживает) и плачет (искаж. польск.).

105

Руководитель наименьшей административно-территориальной единицы в Польше – гмины.

106

Нетрудно подсчитать, что во время описываемых И. Н. Захарьиным событий рассказчице было немногим более сорока лет.

107

«Женский вестник» – ежемесячный журнал, выходивший в Санкт-Петербурге с сентября 1866 по 1868 г.; ставил своей целью улучшение положения женщины и ее развитие. «Будильник» – юмористический и сатирический еженедельный журнал с карикатурами, издававшийся в 1865–1871 гг. в Санкт-Петербурге, в 1873–1917 гг. в Москве. «Санкт-Петербургские ведомости» – крупнейшая ежедневная общественно-политическая и литературно-политическая газета Санкт-Петербурга, долго время бывшая главной газетой России в целом. «Голос» – политическая и литературная газета, выходившая в Санкт-Петербурге в 1863–1883 гг.; выражала преимущественно либерально-буржуазные взгляды; основную свою задачу издатели «Голоса» видели в том, чтобы служить практической разработке реформ Александра II; они высказывались «за деятельную реформу» и поступательные изменения, «против скачков и бесполезной ломки». Мы не хотим льстить правительству, но не желаем льстить и народу, не желаем заискивать и в среде нетерпеливцев». «Пчела» – сатирический журнал. «Живописное обозрение стран света» – еженедельное русскоязычное иллюстрированное издание, выходившее в Санкт-Петербурге с 15 декабря 1872 до 1905 г.; с 1875 г. – общелитературный (литературно-художественный) журнал.

108

«Всемирная иллюстрация» – еженедельный иллюстрированный художественно-литературный журнал умеренного буржуазно-либерального направления. «Новости. Газета для всех» – ежедневная газета либерального толка, издавалась в Санкт-Петербурге в 1871–1880 гг. «Исторический вестник» – ежемесячный историко-литературный журнал консервативно-монархического направления, издававшийся в Санкт-Петербурге в 1880–1917 гг. «Луч» – иллюстрированный журнал, издавался еженедельно с 1880 г., в 1890 г. преобразован в газету; особой популярностью пользовались приложения к журналу и газете (мода, рукоделие, романы, олеографии, «Иллюстрированный мир»). «Наблюдатель» – ежемесячный журнал, выходивший в Санкт-Петербурге в 1882–1904 гг., стоявший на твердых православно-монархических позициях. «Гласность» – ежедневная литературно-политическая газета, издававшаяся в Санкт-Петербурге в 1897–1903 гг. при журнале «Наблюдатель».

109

Если газета «Новости» выражала интересы крупной промышленной буржуазии, приветствовала развитие конкуренции, частной инициативы, в отделе внутренней политики печатались либеральные публицисты, то православно-монархический журнал «Наблюдатель» позиционировал себя равно далеким «от скороспелых реформ, не согласных с духом и вековыми стремлениями народа», от «народопоклонничества», обскурантизма и буржуазного либерализма, «весьма преклонного к жидовству и даже находящегося у него на содержании». Журнал «Луч» по замыслу должен был наряду с образцами лучшей отечественной беллетристики давать беспристрастное освещение происходящих в империи событий: «Мы не аристократы и не демократы; мы только народники и националисты и государственники». Основной угрозой обществу, с точки зрения редакции «Луча», были нигилизм и революция. Обличая «лживо-широкие мировые идеи социалистов-космополитов», редакторы предлагали проекты по организации местного самоуправления, народного образования, поддержку крестьянского хозяйства как противопоставления его люмпенизации. В то же время газета «Гласность» придерживалась либерально-буржуазного направления, несмотря на то, что у нее был тот же издатель, что и у консервативного, отчасти даже юдофобского «Наблюдателя».

110

Выражение пародирует библейское «страха ради Иудейска» (Ин. 20, 19; в Синодальном переводе – «из опасения от иудеев») – повествование о том, что апостолы из предосторожности запирали двери, собираясь вместе после смерти Иисуса Христа. Михаил Николаевич Лонгинов – главный цензор России, начальник главного управления по делам печати Министерства внутренних дел в 1871–1874 гг. Начав свою литературную деятельность как активный либерал и вольнодумец круга «Современника», закадычный приятель Некрасова, Тургенева и Дружинина, автор водевилей и порнографических поэм, спустя всего двадцать лет М. Н. Лонгинов стал махровым консерватором, государственником и в качестве главного цензора страны беспощадно вымарывал из произведений своих бывших коллег даже самые незаметные намеки на фривольность или свободомыслие.

111

Не совсем понятно, что имел в виду И. Н. Захарьин, описывая факты биографии Д. А. Карч-Карчевского. 28 октября 1866 г., по случаю бракосочетания наследника престола великого князя Александра Александровича (будущего императора Александра III) Александром II действительно был издан Манифест о всемилостивейше дарованных милостях и облегчениях (амнистия или сокращение сроков заключения для осужденных, смягчение подследственным, прощение недоимок по налогам, неуплат штрафов и т. д., и др.). Согласно ст. XVI этого манифеста, «отлучившимся без узаконенных видов от жилищ своих или вовсе из пределов отечества, когда ими не учинено никакого другого преступления… даровать прощение, если пребывающие внутри государства не позже шести месяцев, а отлучившиеся за границу в течение года со дня издания сего манифеста явятся к своим начальствам…» (ПСЗРИ. Собр. II. Т. 41. С. 176). В 1868 г. эта статья Манифеста была распространена на некоторые другие категории лиц. Однако действие этого Манифеста и его ст. XVI ни в 1866 г., ни в соответствии с поправкой 1868 г. отнюдь не распространялось на поляков, принимавших участие в восстании, как по самой логике текста (поскольку мятежники были виновны в иных, кроме бродяжничества преступлениях), так и в соответствии со специальным законодательным актом, принятым в 1867 г., о «нераспространении силы Всемилостивейшего манифеста 28 октября 1866 г. … на лиц, принимавших участие в последнем польском мятеже и бежавших за границу».

112

Сведения эти сообщаются мною со слов жены покойного, Н. П. Чуйко.

113

Речь идет об «Историческом вестнике» в апреле месяце 1899 года.

114

Статья написана в 1899 году; напечатана (в «Историческом вестнике») в 1900 году.

115

Владимир Григорьевич Чертков – лидер толстовства как общественного движения, близкий друг Л. Н. Толстого, редактор и издатель его произведений – в 1897 г. был выслан в Англию за помощь представителям раскольничьей секты духоборов. За границей В. Г. Чертков издал запрещенные в России произведения Льва Толстого.

116

Путаница (лат.). – Примеч. ред.

117

Вот, например, какого был мнения Лев Николаевич об этой эпохе и о самом Перовском (Василии Алексеевиче), побочном сыне одного из графов Разумовских. В одном из своих писем к графине А. А. Толстой (в 1878) он, между прочим, писал ей: «…Очень, очень вам благодарен за ваше обещание дать мне сведения о Перовском. Ваше обещание было бы для меня большой заманкой для петербургской поездки, если бы, кроме этого, у меня не было сильнейшего желания побывать в Петербурге; желание это уже дошло до maximum’а; теперь нужен толчок… А толчка этого нет; даже скорее случился толчок обратный, в виде моего нездоровья… Буду ждать. Перовского личность вы совершенно верно определяете à grаnds trаits [в общих чертах (франц.)]; – таким и я его представляю себе; и такая фигура – одна, наполняющая картину; биография его – была бы груба; но с другими, противоположными ему, тонкими, мелкой работы, нежными характерами, как, например, Жуковский, которого вы, кажется, хорошо знали, а главное с декабристами, – эта крупная фигура, составляющая тень (оттенок) к Николаю Павловичу, самой крупной и à grаnds trаits фигуры, выражает вполне то время. Я теперь весь погружен в чтение из времени 20-х годов и не могу вам выразить то наслаждение, которое я испытываю, воображая себе это время. Странно и приятно думать, что то время, которое я помню – тридцатые года – уж история!.. Так и видишь, что колебание фигур на этой картине прекращается – и все останавливается в торжественном покое истины и красоты… Я испытываю чувство повара (плохого), который пришел на богатый рынок и, оглядывая все эти к его услугам предлагаемые овощи, мяса, рыбы, мечтает о том, какой бы он сделал обед… Так и я мечтаю, – хотя и знаю, как часто приходилось мечтать прекрасно, а потом портить обеды или ничего не делать… Уж как пережаришь рябчиков, потом ничем не поправишь!.. И готовить трудно и страшно. А обмывать провизию, раскладывать – ужасно весело…

Молюсь Богу, чтобы он мне позволил сделать хоть приблизительно то, что я хочу. Дело это для меня так важно, что, как вы ни способны понимать все, вы не можете представить, до какой степени это важно: так важно, как важна для вас ваша вера; и еще важнее, – мне бы хотелось сказать; но важнее ничего не может быть. И оно то самое и есть. Целую руки у вашей матушки и дружески жму вашу руку. Ваш Л. Толстой». (Письмо это подарено мне как автограф Льва Николаевича графиней А. А. Толстой и хранится у меня).

118

Сергей Львович Толстой, старший сын Льва Николаевича.

119

То есть не более 5,5–5,7 м; таким образом, площадь комнаты была не более 32 кв. м. Человеку того времени и определенного общественного положения это пространство можно было счесть, действительно, небольшим, тем более, что из-за низкого потолка, мебели и беспорядка (наваленных бумаг) оно должно было казаться меньше.

120

Роман «Воскресение» в его первоначальном виде был зимою 1898–1899 гг. привозим в Петербург в рукописи одним хорошим знакомым Льва Николаевича, г-ном Стаховичем, для прочтения в салоне принцессы Евгении Максимилиановны, – и таким образом, роман стал известен Петербургу ранее, чем Москве.

121

В 1853 г., учтя все ошибки, сделанные во время Хивинского похода, В. Л. Перовский выступил из Оренбурга для занятия главной кокандской крепости Ак-Мечеть. Его отряд насчитывал свыше 2000 человек при 12 орудиях. Цитадель была взята штурмом, на ее месте было создано новое укрепление, названное в честь генерала «форт Перовский». Оно завершило создание Сырдарьинской укрепленной линии. Для того, чтобы удержать за собой берега Сырдарьи и тем открыть России постоянный доступ в Среднюю Азию, обезопасив ее, вместе с тем, от набегов азиатских народностей, Перовский в том же 1853 г. заказал два парохода для Сырдарьи, первые из будущей Аральской флотилии; одновременно были произведены промеры Аральского моря, исследованы его берега и острова.

122

В 1897 г. голодали Воронежская, Калужская, Курская, Оренбургская, Орловская, Пензенская, Псковская, Рязанская, Ставропольская, Тамбовская, Тульская, Уфимская, Харьковская, Области войска Донского и Акмолинская, частично Подольская и Киевская губернии. Причины были различны: где-то засуха, где-то неблагоприятная зима, где-то нашествие насекомых-вредителей. Усугубил положение неурожай 1898 г., случившийся в 18 губерниях, преимущественно на Востоке и Юго-Востоке: в Вятской, Казанской, Пермской, Самарской, Саратовской, Симбирской, Уфимской, в меньшей степени – в Воронежской, Калужской, Курской, Нижегородской, Оренбургской, Орловской, Пензенской, Рязанской, Ставропольской, Тамбовской, Тульской. В общей сложности в 1897–1898 гг. голодало 27 млн человек.

123

Духоборы – религиозная секта в рамках течения так называемых духовных христиан, возникшая ок. 1740 г. в Екатеринославской губернии Российской империи.

124

В 1896 г. Л. Н. Толстой и толстовцы организовали одну из первых массовых кампаний в отечественной и международной прессе, сравнивая гонения на духоборов в России с гонениями на первых христиан. Писатель передал в помощь голодающим тысячу рублей, а также обещал впредь отдавать голодающим крестьянам все гонорары, которые получал в театрах за исполнение его пьес.

125

Речь идет об императрице Марии Федоровне, на момент описываемых событий – вдове Александра III, и ее сыне, брате Николая II, великом князе Георгии Александровиче, бывшем наследником российского престола с момента воцарения Николая II в 1894 г. Страдая от тяжелого заболевания – костного туберкулеза – великий князь Георгий последние годы жизни провел на Кавказе (в Аббас-Тумане и Боржоме), где и скончался 28 июня / 11 июля 1899 г. (вскоре после описанного разговора И. Н. Захарьина с Л. Н. Толстым) в возрасте 28 лет.

126

Духоборы и молокане – две различные секты, объединенные самоназванием «духовные христиане» и некоторыми сходными элементами в учении, в частности, в отрицательном отношении к воинской повинности и подчинению властям.

127

Речь идет о международной мирной конференции в Гааге, созванной в 1898–1899 гг.

128

Речь идет о митрополите Антонии (Храповицком), впоследствии, после Гражданской войны в России, первом по времени председателе Архиерейского синода Русской православной церкви заграницей; а во время описываемых событий – епископе Чистопольском. Пост ректора Казанской духовной академии владыка Антоний занимал с 1894 по 1900 г.

129

Я привел здесь, к сожалению, не все разговоры мои с Львом Николаевичем, записанные вкратце в тот же вечер. Если при этом я позволил себе рядом с мнениями и словами гения привести и свои ему ответы и рассуждения, то сделал это поневоле: иначе не было бы связи между речами Льва Николаевича, – и они носили бы на себе лишь отрывочный и малопонятный характер, в особенности же ввиду значительных пропусков, сделанных мною по необходимости в этом рассказе. Все пропуски и сокращения обозначены точками. А в настоящем нашем издании: <…>.

130

Статья эта вошла ранее в книгу «Кавказ и его герои», изданную в конце 1901 года.

131

Василий Александрович Потто (1836–1911), генерал от кавалерии, участник Крымской войны и подавления Польского восстания 1863–1864 гг.

132

Сын генерала Шамиля живет в Казани же, при отце, состоит чиновником особых поручений при тамошнем губернаторе и известен за большого любителя театра.

133

Собственный Его Императорского Величества Конвой – гвардейское формирование, преимущественно из казаков, осуществлявшее охрану царской особы. Сформирован в 1811 г. на основе Черноморской сотни лейб-гвардии Казачьего полка. Ядром Конвоя были казаки Терского и Кубанского войск, но в нем также служили черкесы, ногайцы, ставропольские туркмены, азербайджанцы, грузины, крымские татары и др. народности Российской империи.

134

Речь идет о Русско-турецкой войне 1877–1878 гг.

135

Во многих описаниях и рассказах об этой памятной для Шамиля и русских битве утверждается, что Шамиль был левша. Это неверно: генерал Магомет-Шефи, передавший мне все подробности этого эпизода, объяснил, что его отец мог рубить одинаково и правой и левой руками, то есть, когда уставала в бою одна рука, он брал шашку в другую руку.

136

Совершенно естественно и понятно желание сына Шамиля обелить своего отца. Однако приказ Шамиля казнить исполнителей резни аварских ханов может свидетельствовать и об обратном: Шамиль тем самым устранял людей, знавших истинные причины аварской резни и степень участия в этом деле самого Шамиля. Во всяком случае, факт этой казни одинаково может свидетельствовать как в пользу виновности, так и в пользу невиновности Шамиля.

137

Речь идет о книге Марии Николаевны Чичаговой, жены воинского начальника г. Калуги, «Шамиль на Кавказе и в России: Биографический очерк», впервые изданной в 1889 г. Автор была знакома с Шамилем в калужский период его жизни, однако ее записки не всегда точны.

138

Шамиль получал в это время в Калуге вполне достаточное содержание: готовую квартиру в доме Сухотина, экипаж и 15 000 рублей в год.

139

Хедив (хедива, хедиф) (перс. – господин, государь) – титул вице-султана Египта, существовавший в период зависимости Египта от Турции (1867–1914).

140

Разумеется, это утверждение не вполне соответствует действительности: русско-турецкие войны, например, во второй половине XVIII в. длились и по 3–5 лет; и отнюдь не все такие конфликты оканчивались невыгодно для Турции – достаточно вспомнить Крымскую войну 1853–1856 гг. и т. д.

141

То есть автор сам себе противоречит, и Шуанната пережила Шамиля на семь, а не на шесть лет.

142

Всего имам Шамиль от нескольких жен имел пятерых сыновей и пять дочерей. Однако к моменту окончания Кавказской войны двоих сыновей уже не было в живых: самый старший, Джамалэддин, с 9 до 25 лет проживший в России в качестве заложника, спустя четыре года после возвращения на Кавказ, в 1858 г., умер от чахотки; еще один, Саид, в двухлетнем возрасте погиб вместе со своей матерью в 1839 г. во время штурма аула Ахульго.

143

Это было при взятии русскими войсками у горцев аула Ахульго, когда русскими же пулями была убита жена Шамиля, гимрянка Джовгарад, в то время, когда она кормила грудью своего сына Саида, который вскоре был тоже убит русскою пулею. Шамиль спасся в это время лишь чудом и только благодаря своей отваге и необычайной физической силе: он спустился по веревке к обрыву реки Койсу, имея на плечах семилетнего раненого сына, Гази-Магому.

144

После смерти Шамиля в 1871 г. Гази-Мухаммад, испросив длительный отпуск, отплыл в Стамбул, где вопреки обещанию вернуться в Россию, поступил на службу в турецкую армию. Во время Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. в чине генерал-лейтенанта свиты султана командовал 3-й кавалерийской бригадой, сформированной из чеченцев, дагестанцев и других горцев Северного Кавказа, иммигрировавших в 1863–1867 гг. в Османскую империю. В составе Алашкертского отряда мушира Исмаил-паши действовал против Эриванского отряда русской армии Тергукасова, принимал участие в осаде удерживаемой русским гарнизоном, крепости Баязет, находившейся в глубоком тылу турецких войск и имевшей важное стратегическое значение. В 1877 г. в Чечне и Дагестане вспыхнуло восстание. Его возглавлял Алибек-Хаджи Алдамов, который ранее встречался в Стамбуле с Гази-Мухаммадом и обсуждал с ним план действий по поднятию мятежа на Северном Кавказе. Также османским правительством горцам была обещана военная помощь, главным образом от иммигрантов с Кавказа под предводительством «наследника имама» Гази-Мухаммада. Однако, когда турецкая армия стала терпеть поражения от русской, восстание горцев было подавлено.

145

Аманат (араб.) – по обычному праву ряда арабских и других восточных стран заложник, забираемый в обеспечение долгового (или же политического, как в данном случае) обязательства.

146

Об этом Хаджио я говорил более подробно в своей статье «Поездка к Шамилю в Калугу в 1860 году» («Вестник Европы», кн. августа 1898), перепечатанной в этой книге.

147

Эту же картину (оригинал) я видел позже, в апреле 1902 года, в белой – Серебряной – зале старого дворца в Царском Селе.

148

Н. М. Катков (1818–1887) и его окружение стояли на консервативно-охранительных позициях и в царствование Александра II, и при Александре III, когда выступали в качестве правой оппозиции правительственному курсу.

149

«Первый любовник» (театральное амплуа).

150

Речь идет о здании, занятом ныне Российским академическим молодежным театром в г. Москве. Трактир Барсова, где после спектаклей ужинали актеры, театралы, литераторы, существовал с 1840 до конца 1860-х гг. в надстроенном бельэтаже этого здания, включавшем колонный зал с окнами на Охотный Ряд, Театральную площадь и Большую Дмитровку.

151

Императорский воспитательный дом в Москве был основан в 1764 г. по инициативе просветителя И. И. Бецкого как благотворительное закрытое учебно-воспитательное учреждение для сирот, подкидышей и беспризорников. В комплекс Воспитательного дома входило Николаевское сиротское училище, преобразованное впоследствии в Николаевский женский институт для штаб– и обер-офицерских сирот.

152

На театрах Германии пьеса Миндинга была поставлена впервые лишь в 1869 году режиссером Цюрихского театра Райнером и директором Ольденбургского театра А. Беккером.

153

То есть на самоокупаемости, но не принося дохода.

154

«Сказка о Митяях», сочинение Гулевича, была напечатана в «Историческом вестнике» (ноябрь, 1901).

155

Члены подпольной революционной группы «Общество народной расправы», созданной и возглавляемой Сергеем Нечаевым, расправились с состоявшим в группе студентом Иваном Ивановым, которого Нечаев обвинил (как позднее выяснилось, ложно) в сотрудничестве с политической полицией. «Нечаевское дело» вдохновило Ф. М. Достоевского на создание «Бесов», послужив основой истории убийства Шатова в романе, а Нечаев стал прототипом Петра Верховенского.

156

Слезкин И. Л. (1818–1882), генерал-лейтенант, начальник Московского губернского жандармского управления с 1867 г.

157

Да здравствует республика! (франц.). – Примеч. ред.

158

Покойный Лука Николаевич был способен и не на такие еще экстравагантности. Вот, например, что учинил он летом 1868 года в Петербурге, в Юсуповом саду. Там должен был подняться шар, на котором летел и сам аэронавт, какой-то француз. Когда он сидел уже в корзине, и до поднятия шара оставалось всего несколько минут, к нему вдруг подошел Лука Николаевич, вручил ему 25 рублей и попросил позволения лететь вместе… Пока изумленный аэронавт колебался и раздумывал с ответом, покойный Антропов впрыгнул в корзину, а через несколько секунд шар поднялся вверх… К счастью, все потом обошлось благополучно – и шар опустился без всяких приключений вблизи какой-то чухонской деревни в 30 верстах от Петербурга.

159

М. В. Столыпина вышла впоследствии замуж за генерала К-ова [Николай Семенович Каханов (1822–1888), генерал-лейтенант, бывший начальник кавказского почтового округа] и жила с мужем в Тифлисе, где считалась одною из красивейших дам тамошнего высшего общества.

160

Л. М. Гулак-Артемовская и Н. Г. Богданов были преданы суду по обвинению в подлоге векселей на сумму в 58 тысяч рублей, признаны виновными в подлоге на основании совокупности ряда косвенных улик и приговорены к лишению всех прав и ссылке в Иркутскую губернию.

161

После того, как С. Г. Нечаев в 1873 г. по суду присяжных был признан виновным в убийстве студента Иванова и приговорен к каторжным работам на 20 лет, русское правительство отказалось от обязательств, принятых им при требовании выдачи террориста. Нечаев не был отправлен на каторгу на рудники, он был посажен в Алексеевский равелин Петропавловской крепости, где с ним обращались не как с уголовным преступником, а как с политическим. В 1882 г. он умер в крепости от водянки, осложненной цингой.

162

Здесь сильнее, громче (итал.). – Примеч. ред.

163

Очевидно, имеется в виду Филипп Диомидович Нефёдов (1838–1902), писавший с середины 1860-х гг. о жизни фабричных рабочих и считавшийся большим знатоком этой темы.

164

«Дама с камелиями» (франц.).

165

Родиславский вскоре потом занял казенную квартиру в доме генерал-губернатора, где впоследствии и происходили собрания членов.

166

То есть князь В. А. Долгоруков, московский генерал-губернатор в 1865–1891 гг.

167

Имеются в виду евреи. Данный эвфемизм возник в Испании во второй половине XV в., в период правления королей Фердинанда и Изабеллы, принявших ряд законов, ограничивших права евреев в Испании, а затем изгнавших представителей этой нации из страны.

168

В этих именно ролях я видел H. X. Рыбакова и несколько позже – на сцене Артистического кружка. Эти спектакли и послужили, по-видимому, поводом к ошибке, допущенной в журнале «Театр и искусство» в № 47 за 1901 год: воспроизведена фотография, изображающая известную сцену на большой дороге, когда на распутье, у почтового столба, встречаются Несчастливцев и Счастливцев; под портретами двух исполнителей подписано: «H. X. Рыбаков и П. М. Садовский». Это неверно: Рыбаков выступил в Москве в комедии «Лес» не с Провом Михайловичем Садовским, бывшим в это время (в 1874) в могиле, а с его сыном, Михаилом Провичем, исполнявшим эту роль на сцене Артистического кружка под именем Ольгина.

169

Вероятно, речь идет о Марии Гавриловне Савиной (1854–1915), приме Александринского театра, обладавшей ярким и запоминающимся, но, однако, узким по диапазону дарованием. Она действительно длительное время (с 1874 до начала 1890-х) оставалась в амплуа инженю (и «царицей сцены», несмотря на негласные театральные законы, по которым актриса с амплуа инженю не могла премьерствовать).

170

Оба эти почтенные театральные деятели живы поныне. Г. Танеев напечатал в 1887 году известную брошюру «Падение театра», имевшую большой успех.

171

Аллюзия на незыблемость правил, запрещавших устройство в обеих столицах частных театров. Библейское сказание о прочных стенах г. Иерихона, который древним евреям удалось взять лишь благодаря чудесной помощи Божией, сделало выражение «стен иерихонских» нарицательным наименованием чего-либо неприступного и непоколебимого.

172

Этот интересный рассказ записан мною в 1874 году со слов Дмитрия Bacильевича Живокини, сына знаменитого комика-буф Малого театра Москвы, состоявшего также в труппе этого театра.

173

Эту фразу, что Островский «провонял всю сцену полушубками» – высказал вначале директор императорских театров Верстовский, и Щепкин лишь повторил ее.

174

Правильно: Айра Фредерик Олдридж.

175

Следует иметь в виду, что в XIX в. не существовало современного разделения императорских театров по «жанрам» или «направлениям», к которому мы привыкли теперь, когда музыкальные спектакли (опера, балет и т. п.) являются прерогативой Большого театра (или Мариинского и Михайловского в Петербурге), а драма – Малого (или Александринского в Петербурге). Как музыкальные спектакли, так и драматические постановки без музыки демонстрировали на этих сценах.

176

Этот факт жалкого малодушия и постыдной, трусливой угодливости господ членов петербургского отделения театрально-литературного комитета громко говорит сам за себя и не нуждается в комментариях…

177

Вороны (нем.).

178

Завещание Сезара Жиродо (франц.).

179

В 1890-е гг. выдающийся публицист и критик Д. В. Философов, печатавшийся во многих изданиях, один из видных участников объединения «Мир искусства», редактировавший литературный, а затем художественно-критический отдел одноименного журнала (1898–1904), создатель журнала «Новый путь» и эпохи Серебряного века, находился еще в начале своего творческого пути. Этим, видимо, и объясняется столь курьезный пассаж в воспоминаниях И. Н. Захарьина.

180

Несмотря на то, что литературные достоинства произведений М. Горького в позднейшее время по конъюнктурным соображениям советскими критиками зачастую преувеличивались, сегодня едва ли кому-то придет в голову сравнивать «На дне» с «пошлой мелодрамой с тремя самоубийствами». Между тем, именно такие заявления мемуаристов, идущие вразрез с культурной оценкой тех или иных явлений и произведений, сделанных потомками, представляют собой наиболее интересные свидетельства – в частности, как слепок с нравов и образа общественных мыслей эпохи, навсегда ушедшей.

181

При таких выборах бенефицианты обыкновенно ссылаются на то, что эти пошлые пьесы идут с успехом на частных театрах. Но ведь частный театр и императорский, смеем думать, большая разница: частный театр, прежде всего – меркантильная лавочка, стремящаяся лишь к бойкой торговле имеющимся в ней товаром; императорская же сцена – это скиния святых, где существуют известные заветы и традиции, где имеются совсем иные цели – более высокие и художественные. Частные театры могут ставить и «На дне», и «Рабынь веселья», и «Русалок», и «Вне жизни», и «Голос крови». На частных сценах, например, в петербургском театре Литературно-художественного общества, присуждают даже «премии» этим пьесам, – каковые и были недавно выданы непристойной пьесе «Русалки» или совершенно бессмысленной мелодраме с тремя самоубийствами «Голос крови»… Но такие пьесы никогда не должны попадать на сцену императорских театров, в которые смело идет публика совсем иная: сюда идут целыми семьями, со взрослыми дочерьми и девочками-подростками, с институтками и гимназистками, вполне уверенные что они гарантированы от порнографии и сальности, от всей той житейской мерзости и пошлости, которые встречаются лишь на дне жизни. Нам передавали очевидцы, что когда, например, на сцене императорского Александринского театра пять-шесть лет тому назад шла пьеса режиссера того же театра Е. Карпова «Мирская вдова», где в первом же, кажется, акте какой-то кабатчик совершает покушение на изнасилование этой «вдовы» (в исполнении г-жи Савиной), то несколько семейств вышли из лож и оставили театр.

182

Народный дом – в дореволюционной России общедоступное культурно-просветительское учреждение, где объединялись все формы образовательной и досуговой деятельности.

183

То есть обращается как с последним сбродом.

184

То есть на ходу ранить одной ногой другую.

185

Описываемые события происходили непосредственно накануне Рождества Христова, в Рождественский сочельник 24 декабря/6 января, когда соблюдается особенно строгий пост перед праздником. Согласно церковному уставу, в сочельник ничего не полагается есть «до появления первой звезды» (на практике – до окончания особого, установленного в этот день богослужения). Однако по тому же уставу для некоторых категорий лиц (в т. ч. для путешествующих) пост в той или иной степени ослабляется.

186

Гусевая – передняя, первая лошадь при гусевой (то есть гуськом) запряжке лошадей. Гусевая лошадь шла перед коренной, к которой сбоку припрягали пристяжную.

187

В целом (франц.). – Примеч. ред.

188

В сентябре 1862 г. пышно праздновалось тысячелетие России, к каковому событию был воздвигнут знаменитый многофигурный монумент в Великом Новгороде долженствующий отразить ключевые моменты и запечатлеть наиболее выдающихся исторических персонажей, сыгравших важную роль в судьбе страны. Дата была выбрана в связи с годовщиной легендарного события – призвания варягов, прихода князя Рюрика с братьями и дружиной в славянские земли, – которое в официальной историографии, восходящей к XVIII в. и трудам Н. М. Карамзина, принято за точку отсчета российской государственности.

189

В те времена, то есть тридцать лет назад, для бесцензурных журналов не существовала теперешняя мера – изъятие из книги лишь одной, признанной неудобной, статьи, а уничтожалась, то есть сжигалась, вся книжка целиком.

190

Глетчер – ледник, ледяной покров (скопление льда), спускающийся с горных вершин в долины.

191

С этим утверждением трудно согласиться, однако читатель уже имел возможность убедиться в излишней прямолинейности, присущей И. Н. Захарьину. «Сказку о Митяях» вполне можно охарактеризовать не только как описывающую русский народ крайне пренебрежительно, в мрачных тонах, но и как пародию на «Сказание о призвании варягов».

192

Ироническое прозвище цензоров.

193

Медный бунт – восстание городских низов, произошедшее в Москве в 1662 г. как протест против повышения налогов в годы Русско-польской войны 1654–1667 гг. и выпуска с 1654 г. обесценивающихся по сравнению с серебряными медных монет. ТЕНИ ПРОШЛОГО

194

Картофельные бунты – массовые выступления удельных и государственных крестьян, охватившие различные районы России (Север, Приуралье, Поволжье и др.). Эти мятежи были вызваны насильственным введением посадки картофеля. Причиной бунта весной 1843 г. в Шадринском уезде Пермской губернии, о котором идет речь, стали наложившиеся на недовольство насильственным насаждением картофеля слухи, будто здешних государственных крестьян казна продала помещику. Бунт был усмирен военной силой.

195

Чумной бунт 1771 г. в Москве был вызван эпидемией чумы 1770–1772 гг., занесенной в Россию во время Русско-турецкой войны 1768–1774 гг.

196

Холерные бунты в военных поселениях летом 1831 г. представляли собой выступления крестьян, переведенных в разряд поселян, против офицеров и лекарей, которых подозревали в отравлении «простого народа» в тех случаях, когда карантинные меры, запрет передвижения и т. п. были непонятны людям.

197

В апреле 1861 г. жители села Бездны Спасского уезда Казанской губернии восстали недовольные «Положением о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости». Руководителем бунта был крестьянин-сектант Антон Петров, толковавший «Положение» следующим образом: настоящая воля заключается в том, что крестьяне не должны работать на помещика и что вся земля принадлежит им. Мятежом оказалось охвачено до 75 сел и деревень. Восстание было подавлено ценой больших жертв: по донесению командира карателей, генерал-майора графа А. С. Апраксина, был убит 51 человек и ранено 77 (по другим сведениям – 87).

198

Речь идет об отмене крепостного права – манифесте «О всемилостивейшем даровании крепостным людям прав состояния свободных сельских обывателей и об устройстве их быта», а также о последовавших вслед за ним законодательных актах, регламентировавших наделение крестьян землей, порядок выкупных платежей и т. д.

199

Пронунсиаменто, пронунсиамьенто (исп. pronunciamiento) в Испании и странах Латинской Америки – государственный военный переворот.

200

Имеются в виду, прежде всего, революции во Франции в 1830 г. и 1848 г., первая из которых, либеральная, знаменовала собой окончание режима Реставрации, а вторая, буржуазно-демократическая, ратовавшая за расширение гражданских прав и свобод, установила Вторую республику. Характерно, что в ходе Великой французской революции 1789–1794 гг. баррикады появлялись сравнительно редко, поскольку в это время восставшие действовали скорее наступательно, чем оборонительно. Баррикады во французской столице были возведены также во время правления Парижской коммуны в 1871 г.

201

Цифры эти, очевидно, спутаны и не проверены. Мы помещаем их в том виде, как они напечатаны в «Санкт-Петербургских ведомостях».

202

Речь идет о Польском восстании 1830–1831 гг. против Российской империи, проходившем под лозунгом восстановления независимой «исторической Речи Посполитой» в границах 1772 г. См. примечание № 6 к части I «Встречи и воспоминания из литературного и военного мира».

203

Припомним, кстати, что та же речка Студенец выморила Тамбов и в позднейшее время – в холеру 1871 года, когда в этом городе умирало по нескольку сот человек в день, так что наконец стало недоставать гробов, и их привозили с особыми поездами из Козлова.

204

Холерина – желудочное заболевание, симптомами (обильные испражнения, рвота, сильная жажда, упадок сил, судороги в мышцах, особенно в икроножных) напоминающее холеру, но менее опасное и обычно оканчивающееся выздоровлением.

205

В1829–1837 гг. пост Московского генерал-губернатора занимал действительный статский советник Николай Андреевич Небольсин (1785–1846).

206

Где был губернаторский дом (в котором ранее жил известный поэт Державин, бывший в Тамбове губернатором), на том месте выстроен ныне Александринский женский институт.

207

Купоросное масло – принятое в XVIII–XIX вв. наименование концентрированной серной кислоты (как правило, кристаллогидрат, по консистенции напоминающий масло).

208

Дефилей (правильно: «дефиле» от франц. dе́filе́ «прохождение, проход») – узкий проход между возвышенностями или водными преградами, в данном случае – узкий проход по мосту (вследствие его конструкции или же по причине скопления народа).

209

Крик народа «и ты замасонил!» получил впоследствии следующее объяснение. Бунт 1825 года дошел до тамбовских мещан в самых, конечно, темных и неточных рассказах: «в Петербурге бунтовали масоны против царя», – вот все, что слышал об этом бунте простой народ в провинциях. Даже и после, во время производившегося в Тамбове суда, мещане в просьбе своей, посланной «с ходоками» в Петербург, писали: «Мы за тебя, государь, стояли, хотели истребить масонов…»

210

Конно-пионеры – инженерные войска конного строя, предназначавшиеся для содействия войскам вообще и особенно кавалерии и конной артиллерии на путях их движения; существовали в России в 1819–1862 гг. На конно-пионерные части возлагались обязанности: устройства переправ, исправления плохих или намеренно испорченных неприятелем дорог и мостов и т. д.

211

Военные инвалиды – в XVIII–XIX вв. в России категория военнослужащих внутренних войск (уездные и соляные инвалидные команды), частей охраны особо важных объектов (оружейных и горных заводов, казенных фабрик, некоторых малых крепостей и тюрем) и др. нестроевых частей в составе армии. Кроме того, в составе полевых частей армии (полки и артиллерийские бригады) находились инвалидные роты (впоследствии переименованные в нестроевые роты). К современному понятию «инвалид» как человек утративший работоспособность по болезни или в результате травмы, относилась лишь категория «неслужащих инвалидов», да и то не всю историю существования инвалидных частей.

212

14-й гусарский Митавский полк был сформирован в 1806 г., первоначально как драгунский. Принимал участие в русско-французских войнах 1805–1807 гг. (в том числе в сражениях при Прейсиш-Эйлау и отличился при Фридланде); в Русско-шведской войне 1808–1809 гг.; в Отечественной войне 1812 года и Заграничных походах 1813–1814 гг.; в Первой мировой войне и др.

213

Казанский пехотный полк (64-й пехотный Казанский полк) был сформирован в 1700 г. Входил в состав 16-й пехотной дивизии. За долгую свою историю принимал участие, в частности, в Северной войне 1700–1721 гг., Прутском походе 1711 г., Персидском походе 1722–1723 гг., Русско-шведской войне 1741–1743 гг.; Семилетней войне; Русско-турецких войнах 1768–1774 гг., 1787–1792 гг., 1828–1829 и 1877–1878 гг.; Русско-персидских войнах 1796 г. и 1804–1813 г., Крымской войне, покорении Кавказа и др. Вятский пехотный полк был также сформирован 1700 г.; в 1833 г. присоединен к Суздальскому пехотному полку (62-му пехотному Суздальскому, той же 16-й пехотной дивизии), за которым и было сохранено старшинство старого Вятского полка. Не следует путать этот полк с 102-м пехотным Вятским, сформированным в 1863 г. со старшинством 1803 г.

214

То есть после Русско-турецкой войны 1828–1829 гг.

215

О бунте 1861 г. в селе Бездны Спасского уезда Казанской губернии см. примечание № 5 к статье «Холерный бунт в Тамбове в 1830 г.»

216

В апреле 1861 г. после обнародования Манифеста об отмене крепостного права среди крестьян начались волнения и бунты, один из которых вспыхнул в Пензенской губернии. Восстание началось с отказа крестьян сел Черногай и Студенки (Чембарский уезд) работать на помещиков. На следующий день в том же уезде крестьяне села Высокое заявили, что от них скрывают подлинное содержание царского манифеста, прогнали управляющего, сместили должностных лиц вотчинного управления и избрали из своей среды новых. Волнения охватили 26 сел и деревень. Для усмирения волнений была привлечена воинская команда, учинившая в восставших селах кровавую расправу. По официальным данным, при подавлении восстания карателями были убиты 14 человек и 31 ранен. 174 человека были осуждены, из них 114 сосланы в Сибирь на каторгу и поселение. Данное восстание интересно тем, что в ходе его восставшие впервые в России подняли красный флаг.

217

То есть начать процесс выкупа в собственность земельных наделов, которыми они пользовались.

218

Наивная вера в то, что царь дал «настоящую волю», а дворянство и чиновники либо ее подменили, либо истолковывают в своих корыстных интересах, была широко распространена среди крестьянства после обнародования Манифеста 19 февраля 1861 г. Народ отказывались верить в подлинность Манифеста и «Положений», регламентировавших временно-обязанное положение крестьян, порядок выкупных платежей и т. д., полагая, что «настоящая воля» заключается в полной и безусловной передаче всей помещичьей земли крестьянам.

219

Бурмистр – доверенный от помещика староста над крестьянами (при крепостном праве) или управляющий помещичьим имением. Надзирал за исполнением крестьянами повинностей, за порядком в деревне и т. п.

220

Эти тревожные слухи, следует заметить, имели свое, всем почти известное, начало – из политических памфлетов «Земли и воли», которые распространялись невидимою рукою в поволжских губерниях почти одновременно с «золотыми грамотами».

221

Алексей Николаевич Астафьев, командовавший 16-й пехотной дивизией в 1856–1863 гг.

222

Секта Татариновой, покровительствуемая императором Александром Павловичем и видавшая в своих собраниях первенствующих правительственных лиц, породила, как известно, много разных других учений. Принадлежать к какой-нибудь секте или тайному обществу было некоторое время почти модою, а моды, забываемые в столицах, еще долго продолжают иметь последователей в отдаленных местностях.

223

Родной брат князя И. Ф. Паскевича-Эриванского; он сменил в Тамбове губернатора действительного статского советника Миронова, о котором я говорил в моей статье «Холерный бунт в Тамбове в 1830 году».

224

Впоследствии митрополиту Киевскому.

225

Здесь, кстати, я позволю себе привести рассказ, слышанный мною в 1869 году в городе Могилеве от архиепископа Евсевия. «Однажды, – говорил архиепископ, – во время моего служения в Восточной Сибири, проезжая по длине реки Иркута, мне довелось остановиться на ночлег в бурятской юрте. В самом верху юрты было открыто небольшое отверстие для свободного выхода дыма от очага, разложенного, по обыкновению, в юрте же. Отходя ко сну и желая сотворить молитву, я подошел к отверстию юрты и по неимению икон с собою стал молиться вверх, на ясное небо, усеянное звездами. Когда я окончил молитву и взглянул на бурят, бывших в юрте, то увидел, что все они смотрят на меня с чрезвычайным удивлением. Вслед за тем, ко мне подошел один старик и, положив руку на мое плечо, спросил меня: “Кому ты молился?” – “Богу,” – отвечал я. – “Да, это так, – сказал он; – но ты молился нашему Богу. Когда мы уходим с наших зимовок, то в кочевья не берем с собою наших богов (идолов) и молимся очень часто, особенно вдали от юрт, на охоте, тому же Богу, которому сейчас молился и ты”. – “Бог един, – отвечал преосвященный, – и мой Бог есть ваш Бог; оттого вы и я молимся единому Богу, который живет на небесах”. – После этого буряты пожелали узнать подробности (догматы) религии своего высокого гостя и, выслушав красноречивого миссионера, тотчас же в составе всего улуса изъявили желание присоединиться к нашей православной церкви».

226

До середины XIX в. основным сырьем для бумагоделательного производства было тряпичное вторсырье, а также отходы текстильного и канатного производства. Привычная нам древесина была впервые применена в качестве сырья на бумажных фабриках лишь в 1850 г.

227

Назерком (устар. диал.) – тайно, потихоньку приглядывая за чем-либо или кем-либо.

228

То есть был отпущен помещиком из деревни на заработки, из которых уплачивался оброк.

229

Выходившая в Санкт-Петербурге в 1863–1870 гг. консервативная политическая и литературная газета «Весть» была печатным органом части дворянства, недовольной крестьянской реформой Александра II. Признавая уничтожение крепостного права актом необходимым, справедливым и благодетельным для России, часть дворянства видела ошибку реформы в том, что административная власть не была оставлена в руках помещиков, а передана крестьянскому самоуправлению.

230

Речь идет о так называемом полутрауре. В XIX в. этикет четко регламентировал сроки и особенности ношения траура, постепенно уменьшающегося с течением времени вплоть до полного снятия в положенное время. Траур делился на три категории: глубокий – сразу после кончины близкого человека, допускающий только матовые черные материи и отделку черным же крепом; обыкновенный – спустя 3–6 месяцев (в зависимости от степени родства с покойным), при котором носились в т. ч. блестящие шелковые черные материи; и полутраур, последняя перед снятием «стадия» ношения траура (спустя еще 3–6 месяцев), когда черное одеяние дополнялось белой или серой отделкой, допускавшей также ношение воротничков, кружев и перьев. При этом, находясь в глубоком трауре, не было принято куда-то выезжать и т. д., а при полутрауре выезды уже допускались (хотя, конечно, не увеселения). Поэтому такое одеяние для польских дам было наиболее приемлемо и с точки зрения общества (оно не слишком демонстративно представляло собой «политическую манифестацию» – см. ниже об этом), и с точки зрения их собственных вкусов и воззрений.

231

От польск. załoba – плач, утрата, горе, траур.

232

От польск. Ojczyzna – Родина, Отчизна.

233

Аллюзия на евангельскую притчу о Страшном суде, повествующую о том, что при Втором пришествии Христа достойные рая люди будут отделены от достойных вечных мучений. («Когда же приидет Сын Человеческий во славе Своей и все святые Ангелы с Ним, тогда сядет на престоле славы Своей, и соберутся пред Ним все народы; и отделит одних от других, как пастырь отделяет овец от козлов; и поставит овец по правую Свою сторону, а козлов – по левую. Тогда скажет Царь тем, которые по правую сторону Его: приидите, благословенные Отца Моего, наследуйте Царство, уготованное вам от создания мира. <…> Тогда скажет и тем, которые по левую сторону: идите от Меня, проклятые, в огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам его». – Мф. 25, 31–34 и 41.)

234

Фактор – комиссионер, посредник в торговой сделке, выполняющий комиссионную услугу или ведущий комиссионную продажу; исполнитель частных поручений.

235

Кафедральный собор Святого Станислава и святого Владислава в Вильне – римско-католический кафедральный собор Вильнюсской архиепархии-митрополии, располагается в историческом центре Вильнюса у подножия Замковой горы.

236

Замковая гора, или гора Гедимина, также одна из ведущих достопримечательностей Вильнюса. Расположена над восточной стороной Кафедральной площади, прямо над костелом Святого Станислава. Высота – 48 м, на вершине сохранились развалины виленского Верхнего замка (ок. XIV в.).

237

Чамарка – старинная одежда типа сюртука, казакина или венгерки. Кунтуш – верхняя мужская или женская одежда, кафтан с отрезной приталенной спинкой, небольшими сборками и широкими откидными рукавами.

238

Острая брама – единственные сохранившиеся ворота городской стены и часовня с чудотворным образом Матери Божией «Остробрамской». В 1860-х гг. перед часовней проходили религиозно-патриотические манифестации.

239

Лежать на земле (полу костела и т. п.) крестом – распространенный польский обычай, призванный внешне подчеркнуть усердие в молитве, набожность молящегося, напряжение его в попытке умолить Бога исполнить то или иное прошение.

240

Имеется в виду не собственно пансион для проживания или обучения, а дом терпимости.

241

10 декабря 1865 г. был обнародован указ «О запрещении особам польского происхождения вновь приобретать новые земли в Западных губерниях». Это означало невозможность для поляков всяких покупок и продаж земли между собой. Одновременно был введен огромный специальный налог (10 % прибыли с каждого польского поместья), призванный как можно скорее разорить польских помещиков и заставить их продавать земли русским. Вплоть до 1905 г. этот указ служил основным барьером к увеличению собственности польских землевладельцев, поскольку предусматривал, чтобы все продаваемые или выморочные имения попадали в руки русских. Как и предполагалось, этот указ надолго стал самым сильным инструментом русификации, хотя, как и большинство российских законов, был далек от точного исполнения.

242

Район Невского проспекта и обеих улиц Морских в Санкт-Петербурге на протяжении XIX в. был средоточием первоклассных ресторанов, имена владельцев которых (Талон, Легран, Дюме, Дюссо, Борель и др.) стали почти нарицательными. Каждый ресторан посещал определенный устойчивый круг лиц. В данном случае мемуарист, вероятно, имеет в виду, что не ударить лицом в грязь и остаться на высоте, обедая в таких фешенебельных заведениях, было ничуть не проще, чем оказавшись в великосветской приемной.

243

Кредо, взгляды (франц.). – Примеч. ред.

244

Когда настоящие мои «Воспоминания» появились в печати (в «Историческом вестнике» в 1884), то этот рассказ об Антропове вызвал возражение со стороны некоего г-на Папроцкого, утверждавшего, что казус высылки из Вильны произошел с ним, a не с Антроповым. Я очень сомневаюсь в этом – уже по одному тому, что г-н Папроцкий, по его собственным словам, служил в то время в полиции исправником; a чины полиции, как известно, корреспонденций не пишут и административным высылкам не подвергаются.

245

Говоря о неразберихе, автор хочет подчеркнуть, что газета «Весть» (стоявшая на консервативных позициях и отражавшая, прежде всего, интересы дворянства, по которому больно ударила отмена крепостного права), заняла такую антикрестьянскую позицию, которая применительно к ситуации в белорусских, литовских и польских губерниях автоматически оказалась по причине сочувствия польским землевладельцам (среди которых было много зачинщиков и участников восстания 1863–1864 гг.), во-первых, антирусской, а, во-вторых, и антигосударственной, антиимперской. Что, несомненно, представляет собой парадокс для консервативной газеты.

246

Имеется в виду неудавшееся покушение Д. В. Каракозова на императора Александра II у ворот Летнего сада в Санкт-Петербурге 4 (17) апреля 1866 г.

247

Речь идет о том периоде в истории журнала «Отечественные записки» (1868–1884), когда его редактировали Н. А. Некрасов и М. Е. Салтыков-Щедрин и когда журнал, отчасти продолжая революционно-демократическую линию «Современника», носил народнический характер.

248

Имеются в виду непопулярные в либеральных кругах жесткие, последовательные и результативные меры, примененные М. Н. Муравьевым на посту губернатора Северо-Западного края для прекращения Польского восстания.

249

Генерал Михаил Григорьевич Черняев (1828–1898) во время Сербско-турецкой войны 1876–1877 гг. был приглашен на должность главнокомандующего сербской армией. Вместе с ним в этой войне приняло участие, по различным оценкам, до 4000 добровольцев из России.

250

В придачу (от франц. pendant – парный или дополняющий до естественной пары объект). – Примеч. ред.

251

В 1864 г. М. Н. Муравьев был назначен шефом 101-го пехотного Пермского полка 26-й пехотной дивизии Виленского военного округа.

252

М. Н. Муравьев был награжден орденами Российской империи: Св. Георгия 4-й степени, Св. Александра Невского с алмазами, Св. Владимира 1-й и 4-й степеней, Св. Анны 1-й степени с императорской короной, а также Белого Орла.

253

Корде Шарлотта (1768–1793), французская дворянка, убийца Ж.-П. Марата. Казнена якобинцами.

254

Фурман (от нем. Furmann) – возчик на фургоне или фуре.

255

Балагула (искаж. идиш) – название как описанного автором «еврейского тарантаса», так и самого возницы, которого нанимали для поездки между деревнями и местечками черты оседлости, и в целом данного еврейского извозного промысла.

256

Plica polonica, или колтун (ковтун) – осложнение кожного заболевания (экземы), воспалительный процесс на коже головы вследствие нечистоплотности, небрежности в уходе за волосами, а также вшивости.

257

Паникадило – центральная люстра в церкви, большой светильник со множеством свечей или лампад (в настоящее время – ламп).

258

В 1839 г. греко-католический Литовский архиерей Иосиф (в миру Иосиф Иосифович Семашко) совместно с двумя другими сочувствовавшими ему униатскими архиереями составил акт о присоединении униатской церкви к православной.

259

Слава Иисусу Христу! (искаж. польск.).

260

Приходской ксендз [католический священник] – для господина, а [православный] поп – для жадного холопа (искаж. польск.).

261

116-й Малоярославский пехотный полк ведет свою историю с 1797 г.; в 1863 г. получил наименование Малоярославского. Входил в состав 29-й пехотной дивизии. Принимал участие, в частности, в Русско-персидской войне 1804–1813 гг., Русско-турецкой войне 1828–1829 гг., Венгерской кампании 1849 г., Крымской войне, покорении Кавказа, усмирении Польского восстания 1863 г. и т. д. В 1859–1867 полком командовал полковник Р. Э. Домбровский.

262

Гонт – кровельный материал в виде древесных пластин; изготавливается из плашек, отпиленных или отколотых от деревянных чурок.

263

Здесь: с большей силой (итал.).

264

От франц. table d’hôte «хозяйский стол» – тип меню с единой комплексной ценой в пансионах и т. п., куда включено все: от закуски до десерта (в различных вариациях).

265

О печальной судьбе этого еврея я узнал лишь на днях из письма борисовского уездного исправника, к которому я обратился с вопросом по этому поводу. Еврей Носон (по прозвищу Косой) был вскоре после пожара освобожден из-под ареста по неимению улик; но спустя два-три года он был застрелен вечером из ружья пулею в окно его дома, и имя убийцы осталось неизвестно.

266

Имеется в виду Александр II, убийство которого произошло примерно за два года до написания И. Н. Захарьиным данных воспоминаний.

267

29 декабря 1825 г. (10 января 1826) в Киевской губернии, где дислоцировался Черниговский пехотный полк, вспыхнуло восстание под руководством декабристов подполковника С. И. Муравьева-Апостола и М. П. Бестужева-Рюмина. В нем участвовало ок. 1000 нижних чинов и 17 офицеров полка. Восстание было подавлено правительственными войсками, руководители казнены, четверо офицеров приговорены к пожизненной каторге. Свыше 800 человек были сосланы на Кавказ. Полк был переформирован.

268

При падении и ломке дорожной кареты государь, как известно, вывихнул себе руку в долго лечился в Чембаре. Вина и ответственность за это событие легли на шталмейстера Беклемишева.

269

А. П. Беклемишев умер в 1878 году в Петербурге членом совета Министерства внутренних дел.

270

Польско-литовские татары (белорусские татары, липки) – самостоятельная этнотерриториальная общность татар. Пришли в Великое княжество Литовское в конце XIV в. из Золотой Орды вместе с бежавшим в Литву ханом Тохтамышем; в качестве самостоятельной этнической группы татарского народа оформились в конце XIV – начале XV вв. из поступивших на службу к литовским князьям выходцев не только из Золотой Орды, но и, позднее, из Большой и Ногайской Орд, Крымского ханства. На протяжении веков основным занятием их было военное дело. Из них формировалась значительная часть конных войск Великого княжества Литовского, позднее Речи Посполитой, а также в Российской империи и в 1812 г. в составе армии Наполеона.

271

Всех евреев в России считается 1 800 000 – по официальным цифрам; в действительности же их больше, конечно, чем вдвое.

272

Рассказ написан со слов очевидцев и по официальным донесениям.

273

Сундук этот был увезен потом в Горы-Горецкий институт, где повстанцы желали попировать и отдохнуть; но, вследствие внезапной тревоги, выступив из института второпях, они не взяли с собой этого драгоценного сундука, и он был поэтому возвращен в казначейство в целости. Уездный казначей получил впоследствии орден Станислава 3-й степени.

274

Шпег – шпион (белорусск. и польск.).

275

Валерьян Филиппович Савицкий, артиллерийский подполковник, был в то время оршанским исправником. Человек этот пользовался всеобщим уважением в губернии за свою честность и доброту характера.

276

То есть заместителем.

277

Возрастая, усиливаясь (итал.).

278

Майонток, майонтка – владение, поместье, недвижимое имущество.

279

1,09 га (так называемая казенная десятина).

280

Морг (от нем. Morgen – «утро»; польск. morga, mо́rg, jutrzyna) – устаревшая европейская, в т. ч. польская мера земельной площади в Средние века; приблизительно равна 0,56 га. Таким образом, в Белоруссии крестьянам выделялось вдвое меньше, чем следовало по Положению 1861 г.

281

То есть выплачивать кредиты. Сохранная казна – кредитное учреждение в России, принимавшее вклады, а также выдававшее ссуды помещикам под залог имений (а до 1861 – и под залог крепостных душ).

282

Как я узнал впоследствии, крестьяне Могилевской губернии, отказавшиеся от прибавки земли, попали действительно в страшную кабалу к помещикам. Их выручил и спас учрежденный почти двадцать лет спустя Крестьянский поземельный банк.

283

Не хочу! (искаж. польск.).

284

Презус – до военно-судебной реформы 1867 г. председатель военного суда.

285

Сохрани Боже! (искаж. польск.).

286

Королев – автор известных пьес «Карьера», «Скользкий путь» и др.

287

О судьбе народных училищ в Могилевской губернии я узнал после уже появления моих «Воспоминаний» в печати, почти год спустя, в Вильне, от бывшего в мое время в Могилеве инспектора этих училищ, A. Н. П-ова. Он сообщил мне следующее: один из могилевских губернаторов, желая отличиться, начал взыскивать недоимки и при этом разорил дотла все крестьянское население губернии. Отличаясь дальше, он уничтожил все ночлежные приюты и «конвикты» при училищах, – и на эти средства пооткрывал сельские больницы, в которые, однако, никто из крестьян не шел.

288

29-я пехотная дивизия была сформирована в 1863 г. в числе 12 пехотных дивизий (с 23-й по 34-ю), на формирование которых были обращены полки упраздненных 1-й, 2-й, 3-й и 5-й резервных пехотных дивизий, и передана в состав Виленского военного округа. Включала в себя 113-й пехотный Старорусский, 114-й пехотный Новоторжский, 115-й пехотный Вяземский генерала Несветаева и 116-й пехотный Малоярославский полки и 29-ю артиллерийскую бригаду. Генерал-лейтенант Леонид Платонович Рудановский командовал дивизией в 1864–1869 гг.

289

То есть с медалью за поход по усмирению Венгрии и Трансильвании в 1848–1849 гг.

290

Горе побежденным (лат.). – Примеч. ред.

291

Этот счастливый «случай» постиг В-ича при следующих, довольно характерных обстоятельствах. Во время приезда генерала Потапова в город Сенно в его свите находился полковник Е-ов, бывший воспитанник Пажеского корпуса, где майор В-ич был прежде воспитателем. Е-ов, узнав своего старого воспитателя, попротежировал ему, – и майор В-ич вместо ожидаемого суда за растрату сумм получил неожиданно имение и сделался помещиком.

292

История эта заключалась в следующем: крестьянские дети, играя около одного из подвальных окон костела, нашли несколько круглых и конических пуль. Пока узнали об этой находке власти и полиция, и пока пришло из Могилева разрешение осмотреть подвал (вмещавший в себе гробницы), там все уже почти было прибрано; нашли только один холщевый мешок с темными, лоснящимися пятнами от свинцовых пуль на его внутренности, да несколько, очевидно, случайно оброненных пуль на каменном полу подвала в щелях. Так как костелу могло угрожать закрытие, то поляки не пожалели средств и хлопот, и дело было замазано.

293

Имение это принадлежало польскому помещику Пересвет-Солтану и подлежало обязательной продаже в русские руки. Его купил с пособием от правительства на льготных условиях литератор А. Потехин, бывший впоследствии редактором «Могилевских губернских ведомостей».

294

Александром III.

295

Во главе этой полиции стоял местный исправник, армейский офицер, большой взяточник и круглый невежда, но человек крайне смелый. Эта смелость помогла ему и впоследствии, при введении мировых судебных учреждений в Могилевской губернии: он ухитрился как-то ввести в свой формуляр, что окончил будто бы курс в Киевском университете и из капитан-исправников попал в 1872 году в мировые судьи.

296

Имеется в виду Виктор Вильгельмович фон Валь (1840–1915), гродненский губернатор в 1878–1879 гг.

297

Несколько лет тому назад мне довелось заниматься в центральном архиве при Киевском университете. Настоящая статья, напечатанная в Киевской же газете «Труд», имела служить предисловием к целой серии рассказов из недавнего прошлого южнорусского народа. Но по обстоятельствам, от меня не зависящим, занятия мои прекратились, и мне пришлось ограничиться напечатанием лишь двух нижепомещаемых рассказов.

298

То есть в конце XVIII в.

299

Бандероль – зд.: бумажная лента для упаковки почтовых отправлений с напечатанными на ней знаками почтовой оплаты. Таким образом, поддельные бандероли – то же, что фальшивые почтовые марки, то есть при использовании их оплата почтовой пересылки не поступает как должна в государственную казну.

300

Пишущему эти строки доводилось уже по поводу архивных дел Белоруссии высказывать свой взгляд на еврейский вопрос с этой стороны – в «Голосе» 1868 и 1869 гг. и в журнале «Живописное обозрение» в 1877 г., в статьях «Вампиры русского народа».

301

Шамбелян (от польск. szambelan или франц. chambellan) – камергер; придворный чин высокого ранга.

302

Каплица – часовня, чаще католическая или протестантская (иногда так называют и православные часовни в некоторых местностях Украины и Белоруссии, где сильно польское влияние).

303

Цебр – мера объема сыпучих тел, примерно равная русскому ведру или 26–30 европейским квартам (24,6–28,3 л).

304

То есть в воскресенье.

Content

Иван Николаевич Захарьин
Встречи и воспоминания: из литературного и военного мира. Тени прошлого

Образ истории: немного о соотношении науки и ретроспективной публицистики

Встречи и воспоминания: из литературного и военного мира

Предисловие автора

Белинский и Лермонтов в Чембаре (Из моих записок и воспоминаний)

I

II

III

Поездка к Шамилю в Калугу в 1860 году (Из записок и воспоминаний)

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Виновники Польского восстания 1863 года (по польским источникам)

I

II

III

Эпизоды из времени восстания 1863 года (из записок и воспоминаний)

I. Любовь и долг

II. Старообрядец Червонец

III. Расстреляние

IV. Бесцельное убийство

V. «Глухая пани»

Памяти В. В. Чуйко

У Льва Николаевича Толстого (личные впечатления)

Генерал Шамиль и его рассказы об отце

I

II

III

IV

Русский театр – прежде и теперь Артистическая жизнь Москвы в семидесятых годах (отрывок из воспоминаний)

I

II

III

IV

V

VI

Памятная ночь под Рождество (из воспоминаний)

«Сказка о Митяях» (из записок и воспоминаний)

«Сказка о Митяях» «Тысяча лет – яко день един»

Тени прошлого

Предисловие автора

Холерный бунт в Тамбове в 1830 году

Два эпизода из эпохи освобождения крестьян

I

II

Арест и ссылка поручика Богданова (молоканина)

Судебные ошибки

I

II

III

IV

Воспоминания о Белоруссии 1864–1870 годов (Из записок мирового посредника)

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Среди архивов Южнорусского края

Инвалидные крестьяне

Примечания