Ростислав Евдокимов

Записки лжесвидетеля

I

Проза

На рассвете

(трактат-диалог)

– Так. Спокойно. Надо бы хоть воды попить. А ты что здесь делаешь? А ну, брысь! Брысь, кому говорят. Тоже мне: «Хвост запрятал под фраку фалда…» Нет. «Фарку флада…» Тоже не то. Ну, в общем похож.

– И ничего я не похож.

– Ты смотри… Еще и разговаривает!

– А чего бы мне и не разговаривать?

– А то! На кого, хотел я сказать, ты хоть похож-то, знаешь?

– Чего тут знать-то? На Кузмина. «Череп это, маска, лицо ли…». Только никакой у меня не череп, а вполне нормальная внешность. Так что – не похож.

– Умничаешь. Ты еще скажи, что «мужчина в самом соку»…

– Ага. «В самом соку». Ты на себя посмотри. На твоем месте я давно бы удавился. Или из окна бросился. Попробуй, а? Или слабо?

– Что я там забыл, за окном? Змеюка ты, искуситель!

– Чего ругаешься-то? Никакая я не змеюка. Руки, ноги, голова – всё на месте.

– Ну, да. И рожки еще.

– Во-первых, никакие это не рожки. А во-вторых, где же ты видел рогатых змеев?

– Не рогатых, а зеленых.

– Так бы и говорил. Только все равно не получается. То я у тебя на Кузмина похож, хвост, видите ли, запрятал…

– Под фалды фрака…

– Вот именно. То я – змеюка, и где тогда фрак? То, подумайте только! «рожки»! Надо же!

– Ну, антенны, усики, гребешок… Откуда я знаю, что там у вас, на Альфе Центавра, или откуда ты такой к нам заявился?

– Какая Альфа Центавра? Ты что, совсем умишком тронулся?

– Так ежели ты не черт, то кто же? «Маленькие зеленые человечки»…

– Сейчас, как же! То черт, то змей. А теперь, значит, человечек? Что-то ты, брат, совсем запутался.

– И никакой я тебе не брат!

– Ну, да. Сытый лысому не товарищ.

– Кто тут, к черту, лысый, кто сытый?

– Ты мне почертыхайся, почертыхайся!

– Как хочу, так и разговариваю, нелюдь зеленая.

– Я, между прочим, не такой уж и зеленый и вполне даже сытый. А вот по тебе этого, пожалуй, не скажешь. Заплесневеешь скоро.

– А тебе что за дело? Подумаешь… Сыт он, видите ли. Откуда я знаю, чем вы там на вашем проклятом Сириусе питаетесь? Может, метаном…

– Ага. И пьем метанол. Нет, точно сбрендил. Да какой тебе Сириус? Какая туманность Андромеды? Книжек фантастических начитался? Ты хоть раз в жизни сам подумай! На какие-то две-три тысячи километров к северу поезжай – много ты там жизни найдешь? Так откуда же ей на других планетах взяться? От сырости, что ли?

– Ну, во-первых, жизнь и в Арктике есть: рыба, медведи, микробы там всякие. А потом, мало ли чего мы не знаем?

– Вот именно: «микробы там всякие»… Водоросли сине-зеленые да вирусы. Где-нибудь на полюсе ничего, кроме них, и нет уже. Или в океанах – на какие-то пару километров вниз. Или во всяких там жерлах вулканов. Это здесь-то, почти на поверхности Земли, считай – рукой подать! А тебе какие-то вонючие «братушки по разуму» на других планетах мерещатся!

– Никто мне не мерещится, кроме тебя, конечно…

– А я, значит, мерещусь? Оч-чень интересно! Братушки, видите ли, объективная реальность, а я – привидение, по-твоему? Знаешь, у караимов есть пословица такая: «У всех душа как душа, а у меня – баклажан, что ли?» И часто ты с этой самой братвой по разуму встречаешься? Смотри только докторам не проговорись. Или ментам. А то устроят тебе – кон-такт… Ха-ха-ха!..

– А вот в чужой голове копаться – мог бы и постыдиться. Насчет караимов это ведь мне вспомнилось! А ты подслушал и сказал! Это, знаешь ли, как в чужом грязном белье копаться, а потом еще наружу выставлять!

– Да чего ты так волнуешься? Белье, правда, у тебя и впрямь не фиалками пахнет. И потом, у тебя же всякая твоя жалкая мыслишка прямо на роже написана.

– Ага. Кириллицей написана или латиницей? Или, коль пословица караимская, то, может, еврейскими буквами?

– Ну, не обижайся. И стыдиться мне совсем не с руки, коли я все одно – нелюдь. Ты лучше пойми, что у нас на Земле никаких инопланетян нет и быть не может. Хотя бы из-за теории относительности. Сколько им лететь-то с других звезд! Сто лет туда да сто лет обратно? А всякие там черные дыры… Ну, как ты себе это представляешь? Такие чудаки на букву «м» лазают через эти дырки по всей Вселенной с офигенными затратами энергии, как мальчишки через забор, ради чего? Чтоб на такую вот, как у тебя, пьяную рожу полюбоваться и обратно свалить? И так, если верить вашим кон-так-те-рам, прости Господи, уже несколько тысяч лет. А не дороговасто будет? Им что, делать больше нечего? Пролезли через дырку в заборе, поглазели и обратно сдернули? Не смеши народ!

– Но ты тоже, не задавайся особо! «У нас на Земле»! И много вас здесь таких водится? Ты еще скажи: «места знать надо!» И потом. Откуда мы знаем, что у этих инопланетян в голове? Может, и сами они устроены совсем по-другому, и мышление у них принципиально иное. И вообще, ежели на Земле жизнь существует, почему больше нигде ей быть нельзя? За что нам такая честь, жалкой пылинке на краю Галактики?

– Слишком много вопросов. И чужие слова повторяешь. А лучше бы самому думать. Но давай по порядку. Если я сказал, что сам я местный, значит, так оно и есть. Уж можешь мне поверить!

– Ага. Это кому верить-то? Лукавому? Вот перекрещу тебя сейчас – будешь знать!

– Ах, как я испугался! Ты бы сперва сам крестился, а потом других пугал.

– Да откуда ты знаешь…

– Подумаешь тоже – бином Ньютона. Крещеных я, мил-друг, за версту чую. А ты ведь даже не обрезанный.

– Да как ты смеешь…

– Чего тут сметь-то? Это ты лучше у папы с мамой спроси: почему один не посмел обрезание cделать, а вторая – крестить побоялась.

– Да откуда тебе, нелюди, понять, как мы жили всё это время, чего и почему нам приходилось бояться? Что такое и стыд, и, может, тоска, и страх, и надежда?

– А вот это как раз к вопросу о мышлении. Если б оно у людей с инопланетянами было таким разным, если бы вам было ничего не понять, что у них на уме, то и им бы было вас точно так же не понять. Ни логики вашей, ни, тем более, чувств.

– Ну и что?

– А то! Какой же я инопланетянин, если все-таки прекрасно тебя понимаю, даже если ты мне не веришь? Как бы вы с настоящими инопланетянами друг о друге вообще поняли, что вы мыслящие существа? Я тебе больше скажу: были бы вы такими разными, вообще не догадались о существовании друг друга. Понимаешь?

– Не очень.

– Ну, облачко пролетело, ветер подул, тень шарахнулась – тебе и невдомек, будто это кто-то там или что-то. И им так же – вы непонятны и незаметны были бы. В разных измерениях. В разных пластах существования. Это как если бы саксаул попытался размышлять о сексуальной жизни булыгана – полный ноль. Так что или их вообще нет, или говорить о них бессмысленно, потому что нет точек соприкосновения, или они должны быть вполне понятны и заметны.

– Вроде тебя, да?

– Ну вот, опять двадцать пять. Да для меня Земля роднее, может, чем для тебя. Я здесь всё знаю и всё умею.

– Если ты такой умный, так докажи. Сообрази сам, что мне нужно, и сделай.

– Сто граммов тебе надо, да пару сосисок в томатном соусе с картофельным пюре. На, жри! Да… И на запивку – вот: кваску держи.

– Экий ты прямо старик Хоттабыч! Вроде даже и впрямь не рожки это у тебя, а как он там – тюрбан? чалма? Ну, не обижайся… Ты сам-то будешь? Нет? Мусульмане не пьют? Ну, твое здоровье! Так ты мне все-таки не ответил. Если нет там, на небе, никого…

– Этого я тебе не говорил.

– Ну, имею в виду инопланетян, НЛО всяких… То, во-первых, а кто же есть – ты сам хотя бы? И потом – главное: как так случиться могло, что на какой-то Богом забытой планетке у задрипанной звездочки на самом краю Галактики вдруг такая удивительная штука, как жизнь, появилась? А в остальных местах, на миллиарды лет древнее, может, если верить тебе, – нет?

– Да, трудно с тобой… То «во-первых», то «главное». Пойди пойми, с чего начинать. Но ишь как бойко затараторил – стоило только глоток сделать. Что теперь будет после второго – даже и подумать страшно.

– Да ничего не будет. Но ты говори, говори!

– Во-первых, ежели одет не по-вашему, то почему же сразу мусульманин? О миллиардах лет – вообще дурь голубая. Опусти даже уже оплодотворенный зародыш, икринку рыбью какую-нибудь, в атомный реактор и жди хоть триллион лет – что-нибудь, думаешь, вылупится? Вот так же и любимые ваши шибко древние местечки во Вселенной – сплошная радиоактивная свалка и больше ничего. Хоть три Вечности прожди – ни черта там путного появиться не сможет. А насчет песчинки в космосе… Всё всегда где-то должно начинаться, и совсем не обязательно «в центре эпицентра», как любил выражаться один полковник-отставник.

– Да знаю я его. Продолжай.

– А знаешь, так и не перебивай. За что, скажи, такая честь маленькому полуострову на краю огромной Евразии, что на нем вся ваша нынешняя цивилизация зародилась? Искусство, наука, техника? Даже историю хоть в Африке, хоть в Америке, как ни пыжатся, а без древних греков и римлян, без Возрождения и Великих географических открытий представить себе не могут. И китайцы с индийцами, сколько бы о своем первородстве ни твердили, а учат европейскую науку по европейским программам. Покажи негру порножурнал! Белые тетки его за живое возьмут, а свои, черные, – так себе. С чего бы это?

– А ты еще и расист!

– Ага. А еще европоцентрист, фашист, коммунист и экзистенциалист. Ты бы лучше помалкивал, умник. Насчет голых баб и негров – проверено. Забыл своих африканских однокурсников из студенческой общаги? То-то!

– Опять, гад, мои мозги сканируешь! И чего ты, как хамелеон, меняешься все время?

– Это ты про что?

– А то сам не знаешь? Крылышками обрастать стал. Под Эрота косишь или под Амура? Так я тебе – не Психея, так и знай, пидор гнойный!

– Не ругайся. Ничего я тебе плохого не сделаю. Вот, хочешь, еще 50 граммчиков налью и сосиску приготовлю?

– Ох-ох, беда мне с тобой…

– Могу, кстати, тоже принять за компанию. Чтоб ты не думал невесть чего.

– Ох, и хитер…

– Так вот. Нравится – не нравится, а вся сегодняшняя глобальная цивилизация не в центре мира родилась. Не в Тибете, не в Гималаях. А на задрипанном, как ты изволишь выражаться, полуострове на краю мира. А почти все главные религии – в пыльном, шумном, жутко провинциальном городке, населенном на диво самовлюбленным, на редкость бесталанным, раз за разом предававшим собственного Бога народцем, который Сам этот Бог за его злобу и зависть постоянно называет «народом жестоковыйным».

– Но-но! Спроси любого, тебе каждый скажет, что это – один из самых талантливых народов мира!

– Да ну? И в чем же эта талантливость выражается? Ну, назови мне у них хоть одного писателя размером с Данте, Шекспира, Достоевского! Кто? Гейне? Шолом Алейхем? Фейхтвангер? Музыку они любят! И много у них равных Баху, Моцарту, Чайковскому? Кого хоть навскидку ты вспомнить сможешь? Мендельсона-Бартольди? Малера? Не смешите народ! Художники: Шагал, Модильяни… Прямо скажем – не Рафаэли!

– А Эйнштейна забыл!?

– Ну, да… А еще Барух Спиноза, Маркс, Фрейд, а также Торквемада, Нострадамус, Пастернак, Мандельштам, говорят, даже генералиссимус Франко (не в первом, впрочем, поколении) и с десяток выкрестов настоем пожиже. Негусто как-то…

– Мне кажется, ты Кое о Ком забыл…

– Ничуть не бывало. Это евреи предпочитают делать вид, будто забыли о Нём и Его учениках.

– Но, тем не менее, знаешь ли, почему-то во всем мире признают, что это – народ избранный? Да ведь так и в Библии сказано, и не единожды, не забывай!

– Так избранный-то – для чего? С какой целью и почему? Ну, представь себе такую сцену: показывают олигофренам несколько картинок – Джона Смита какого-нибудь, Петрова, Сидорова и… Рафаэля. Вот если перед этой последней картинкой кто-то из дураков замычит от удовольствия, значит, он избран, чтобы ценность Рафаэля доказать. Или какой-нибудь, прости Господи, Ленин – сидит, «Аппассионату» слушает. Так ежели даже он, сифилитик злобный, не притворяется, а по-настоящему что-то чувствовать начинает, стало быть, Бетховен – действительно гений. Так и здесь. Они ведь – народ-назидание. Для всего остального человечества назидание. Потому что, если даже они способны Бога почувствовать, значит, не всё потеряно! Значит, остальные-то, тем более, могут к Богу придти! Значит, человечество пока еще достойно спасения!

– Надо же как заговорил! Так ты миссионер или антисемит?

– Как-как? Это ты меня, что ли, решил в антисемиты заделать? Ме-ня? Но это же вообще ни в какие ворота не лезет! Ты хоть знаешь, кто такие семиты? – Арабы! Самые натуральные семиты сейчас – арабы. Так что, если о чем говорить, то грамотнее – о юдофобстве. Да и то… Ведь евреи твои любимые сегодня – это смесь тюрок с кавказоидами. Хазары то есть. Ну, немножко добавилось тех же арабов, принимавших еврейскую веру еще со времен царицы Савской. А у испанских евреев, сефардов – таких же принявших иудаизм берберов. А тех, древних, римляне всех перебили по ходу Иудейских войн. Во всей Палестине несколько человек в живых осталось. И тех в Рим увезли.

– Ты мне мозги не пудри! Зато в Александрии их много было, в Сирии, в Вавилоне. И никто их там не трогал.

– Ну, положим, это тоже не совсем так. Всякое случалось. И потом. Тамошние евреи ведь или христианами стали, или в философское язычество окунулись, в гностицизм – слышал о таком?

– Слышал, слышал! Уж как-нибудь… Но у персов в Вавилоне они остались в своей древней вере.

– Ну да… ну да… А потом переселились на Кавказ и вместе со своим вождем Багратом, основавшим династию Багратидов, стали-таки христианами. Кое-кто, правда, к хазарам подался. Было такое. Согласен. Только много ли их набралось?

– Но Бог заключил Завет с народом Израиля, с сынами Авраама. А Бог поругаем не бывает! Раз Завет заключил, значит, будет его выполнять. Значит, будет с кем его выполнять. Значит, жив еврейский народ!

– Вона как заговорил!.. Ну, и таки кто же из нас миссионером будет? Только забываешь ты кое о чем. В Писании ясно сказано, что нечего кичиться, будто вы «сыны Аврамовы». Потому что Господь Бог «из камней сих» может «сынов Аврамовых» понаделать. Он их и сделал. Христианами называются. В церквях-то – хоть в православных, хоть в католических – каждый день прихожанам напоминают, что они и есть «новый Израиль». На них и Заветы все перешли. Правда, ты ведь в церковь не ходишь…

– Можно подумать, будто ты ходишь…

– А мне и не надо.

– Да кто ж ты тогда будешь? Почему так и не отвечаешь?

– Знаешь, – гость погрустнел, но засветился при этом каким-то матовым фарфоровым свечением, как ангел с новогодней елки, – я мог бы тебе сказать, что я – это ты сам. И это было бы правдой. Но не совсем. Я мог бы сказать, что я – вестник, но это тоже было бы не всей правдой. Можешь считать меня какой-то энерго-информационной сущностью. По нынешним временам это тебе, должно быть, понятней. И уж точно лучше, чем инопланетянин или бес. Ведь вы видите то, что хотите видеть.

– Так значит, ты мне все-таки только кажешься, ты – мое воображение, ты то, что я сам думаю, о чем сам догадываюсь, сам чувствую…

– Почему? Это совсем не обязательно. Когда индейцы увидели корабли испанцев и сходящих с них белых людей на конях и в шлемах с плюмажами, они приняли их за богов. Кецалькоатль, крылатый змей, и его свита. Но было бы большой ошибкой думать, будто конкистадоры существовали единственно лишь в их воображении. И довольно скоро всякий смог бы в том убедиться. Видишь ли, все народы всего мира на протяжении тысячелетий встречались с существами, очень разными внешне, но удивительно похожими по своей внутренней сущности. Темными и светлыми, благими и злыми, но по множеству основных признаков очень близкими. Способными летать, например. Да и многое другое. Ты всерьез думаешь, будто у всего человечества на протяжении всей его истории были сплошные массовые галлюцинации? Причем сходные?

– Нет. Но люди ведь живут в сходных условиях, а потому у них и представления оказываются похожи.

– Ну да. Одно из таких сходных условий как раз в том и состоит, что они всегда встречались со сходными существами: волками и львами, орлами и китами, мамонтами и гигантскими ящерами. И… нами. И принимали нас за тех, кого им в тот момент было понять удобней. Но думай сам. Думай сам, потому что вам, людям, дан невиданный дар: свободы воли и свободы мысли. Если всё за вас разжевать и в рот положить, то что же от него останется, от этого дара? А сейчас мне пора. Не поминай лихом.

На крылатой фигуре блеснул луч утреннего солнца и забрал ее с собой в распахнутое окно. Еще через миг она растворилась в питерском небе где-то в стороне Петропавловки.

Гриша нехотя залез в карман, вынул мятые бумажки, пересчитал мелочь.

– На пиво хватит, – подумалось ему. – Или всё же сходить в церкву Божию – свечку поставить? Это ведь ничего, что я пока некрещеный. Потому как, что бы ни говорил тут этот, улетевший, а я люблю Тебя Боже! Боже отцов моих! Господь Авраама и Израиля!

10–14 ноября 2009 г.

Квадрат

О родителях своих он не знал почти ничего. Отец был американским матросом из русских, ходившим на Мурман с конвоями, доставлявшими в СССР снаряды и «Студебеккеры», тушенку и сгущенку по ленд-лизу. Звали его Хью Симонов, и был он, надо думать, сынком какого-то белогвардейца, после окончания Гражданской решившего укорениться в Штатах, где и дал своему отпрыску типичное для англосаксов имечко – должно быть, нарочно, чтобы лучше прижиться в этой Мекке беглецов со всего света и напрочь порвать связи с родиной предков. Да только вот связи, – он усмехнулся, – порвать как раз и не удалось.

А результатом стало отчество, которое какой-то гаденыш недрогнувшей рукой вписал ему в метрику. Он прошел с ним все годы, что провел в особом детском доме для детей врагов народа, ничего о нем не зная, потому что никому и в голову не могло прийти называть его там по отчеству. Когда же пришла пора получать паспорт, было уже поздно. Отчество, произнесенное как бы с невинным и совершенно случайным искажением, в рабочем поселке и в первые годы срочной службы на флоте вызывало у него приступы дикого бешенства и становилось причиной почти ежедневных драк.

Сперва били его. Но потом, после практически ежедневных упражнений, всех своих обидчиков начал бить он. И тогда в прозвище, скорее почетное, превратилось его собственное, непонятно откуда взявшееся и почти в той же мере, что и отчество, ни с чем не сообразное имя – Квадрат. Что ж! Черноволосый громила, синеглазый, ражий и рыжебородый (хотя до поры до времени бороду приходилось сбривать), саженного роста и почти такой же, казалось, в плечах, набравший на казенном харче шесть пудов крученых бугристых мышц, гранитного костяка, стальных сухожилий, мог бы зваться хоть Кубом, хоть Танком, хоть Гром-камнем из-под ленинградского Медного Всадника. Можно и Квадрат…

И если вначале он малодушно думал сменить отчество после дембеля, то теперь, и по статусу старшины, полученному на последнем году службы, и благодаря как бы новообретенному уважительному имени-кликухе такое отступничество от своих корней казалось ему уже недостойным и едва ли не трусливым. Нет, он поступит в институт, он встанет на ноги, он покажет всем и каждому, какой такой он Квадрат и какой Хьюевич! И вот тогда-то он землю будет рыть, но докопается, что это за папашка был у него такой? Да и мамаша хороша…

В детском доме воспитатели звали его не по отчеству. Им было достаточно шпынять его «недобитком» и «фашистским отродьем» – даже после 1956 года, когда формальный статус заведения изменился, став нейтральным. Потому что мать, арестованная вскоре после его рождения и сгинувшая в лагерях без следа, оказалась, если верить добрым дядям-учителям из контуженных офицеров, немецкой шлюхой и американской подстилкой, пробравшейся на советскую военно-морскую базу и прикинувшейся там официанткой для матросов нарочно, чтобы шпионить в пользу своих гитлеровских соплеменников и передавать сверхсекретные сведения через завербованного ею (или, в другом варианте, завербовавшего ее) эмигранта, предателя и вражину. Так как отец никогда не видел Квадрата в глаза, да и вообще такой национальности, как американец, у советского человека быть не могло, то в документах сын был отмечен по матери – немец.

С чудом сохранившейся малюсенькой фотографии – видимо, запасной оттиск для какого-нибудь пропуска – на него смотрело навеки чем-то испуганное лицо молодой чернявой женщины с каким-то неуловимо-своеобычным разрезом глаз. Ему казалось… Нет, он был уверен, что была она совсем небольшого роста, маленькой, стройной, но не щуплой, молчаливой и почти никогда не смеявшейся. Не очень-то и похожей на белокурую Гретхен или на ее противоположность, но тоже воплощение германской расы, воинственную Брунгильду. Звали ее Анна Конрад.

* * *

Звали ее Анна… Вот только фамилии у нее не было. То есть, вроде как и была, но дали ее чужие люди, когда она была уже взрослой (или, вернее, думала, будто стала взрослой – года своего рождения Анна не знала), и дали с ее слов просто по имени отца – Кондратий, Кондрат. Анна Кондратьевна Кондратова, по национальности ненка… Правда, был ли ее отцом именно Кондрат, а не Пахом, Савелий, а то и Прохор, она до конца не была уверена. Ведь совсем настоящий ее отец долго кашлял кровью, а потом умер, когда она была еще совсем мала. Ее мать потом жила у Кондрата, хотя, когда он надолго уходил в тундру или в поселок, оставалась с кем-нибудь из его братьев. Так что отцом Анна привыкла считать в основном Кондрата, но как бы отчасти – и остальных. А значит, вполне могла стать Пахомовой или Савельевой. Но тогда вся ее жизнь могла бы сложиться по-другому, потому что не только таких, но и похожих фамилий у немцев не бывает…

Квадрат сидел в приемной Мурманского УКГБ и вчитывался в жалкие, неряшливые и, если вдуматься, совершенно безумные строчки из тех немногих листов Следственного дела его матери, которые ему милостиво предоставили для ознакомления. Вдумываться приходилось много, потому что несообразности бросались в глаза на каждом слове, а объяснений им не было нигде. Но он пять лет без отпуска отработал молодым специалистом в геологической партии на Ямале, там, где районный коэффициент один и восемь, где платят северные надбавки (после первого года – двадцать процентов, а потом добавляют по десять процентов каждые полгода до пяти лет стажа), где есть «морозные», «полевые», сверхурочные, а через двенадцать с половиной лет «поля» можно заработать северную пенсию «полевика»… И теперь он взял сразу полгода отпуска, но поехал не в Сочи, и не в Крым, а в город, где родился и где служил на флоте.

Уезжавшие «на юга» обычно пропивали половину своих бешеных северных отпускных в первые недели две, а остальное спускали на девок. В том смысле, что эти последние по пьяному делу попросту их обирали, обчищая карманы, сумки, чемоданы и ящички шкафов в гостиничных номерах или в съемных квартирах частного сектора. Не проходило и месяца, как понурые и помятые, словно побитые собаки, они «зайцем» на электричках, из милости на попутных машинах, порой чуть ли не пешком добирались до своей комнатки в общаге где-нибудь на Воркуте, в Нарьян-Маре, а то и в Усинске или Инте, занимали у соседей «десятку до получки» и втихаря выходили на работу задолго до положенного срока.

Больше везло тем, кто ехал в Среднюю полосу России или на Украину к родичам. Они привозили дядьям и двоюродным братьям, своякам, кумам и племяшам северные гостинцы: икру, рыбу, меховщинку, а порой и новомодную электронику, которой днем с огнем было не сыскать нигде, кроме Москвы и иногда – Ленинграда, но «на Севера» такую экзотику иногда завозили. Потом они до конца лета и в сентябре исправно работали на родню, ремонтируя дома, пася коров, закалывая боровов, не гнушаясь и копать картошку. Заодно «проставлялись» половине деревни, кормили и одевали-обували всё семейство. Им стоило только вспомнить проведенные перед отпуском три-четыре последних года почти нескончаемой полярной ночи, сотканной из десятимесячных зим с редкими вкраплениями коротенького, как платьице у поблядушки, лета, сплошь состоящего из гнуса, пьянки и рыбной ловли, чтобы почувствовать себя безмерно счастливыми даже на прополке огорода.

В дорогу им собирали банки с солеными огурцами, шмат сала килограмма на три, вареную с укропчиком картошечку, помидоры, кукурузу. И махали, как рыбачки с пирса, «скромненьким синим платочком» сосватанные кумовьями молодые жены. Ехать вместе с мужьями за Полярный круг никому из них, разумеется, и в голову не приходило. Зато через положенный срок – порой подозрительно короткий, а чаще еще подозрительнее долгий – северяне получали известие о рождении сына или дочери и о необходимости высылать алименты на их содержание.

Через несколько лет молодой отец возвращался в родимую избу или хату и заставал благоверную с кем-то усатым и мордатым. Дальше – неинтересно. После битья посуды, друг друга и кого ни попадя – развод, запой и новая жена. Пусть не такая молодая и с ребенком, но зато скромная. Еще через несколько лет цикл повторялся, потому что выяснялось, что первая суженая разошлась и со своим вторым мужем-моряком, а теперь вышла за третьего, получая алименты и от геолога, и от моремана. А та скромница, которую он сделал своей второй женой, первого своего ребенка, его приемную дочурку, родила точь-в-точь при тех же обстоятельствах, при которых родился его собственный старшенький.

Тут, конечно, впору запутаться. Поэтому многие северяне толком не знали, сколько у них жен, а тем более – детей. Но женушки зато очень хорошо помнили обо всех своих мужьях, подавая на каждого из них исполнительный лист всякий раз, пока те имели свой шальной северный или рыбацкий заработок, но делая вид, что не знают, куда они подевались, как только те уходили в многомесячный отпуск или в запой. Когда горемыки вновь выходили на работу и безденежье заканчивалось, несчастные женщины их мгновенно разыскивали и за все пропущенные месяцы сшибали с них «неустойку» по расценкам не прогулов и отпусков, а зарплат с длинным рублем. Эту арифметику хорошо знали во всех северных бухгалтериях и, сочувствуя своим мужикам, норовили сами вовремя разыскать получательниц алиментов с тем, чтобы всучить им положенное за период отпускных, больничных листов и «отпусков за свой счет» по соответствующим закону божеским расценкам. Борьба шла с переменным успехом, но внакладе обычно оставались дети. Потому что рачительные мамы, правдами и неправдами выцарапывая дань со всех своих бывших мужей, обычно о детях, ради которых всё это якобы и затевалось, благополучно забывали, пропивая присылаемое отцами с очередным женихом.

Квадрат достаточно насмотрелся таких историй, чтобы твердо для себя решить: с ним такого не будет. Получив по почте более или менее формальную справку о реабилитации матери, он заранее списался с Мурманским Управлением «органов», приехал двумя днями раньше назначенной даты, устроился в самой дешевой гостинице для рыбаков, но в отдельном номере, и первые полтора дня посвятил тому, чтобы осмотреться в городе и наладить быт. Многое ему было памятно еще по его флотским дням. Хотя увольнений в порту приписки у матросов-срочников было не так уж и много, но, по крайней мере, ориентироваться в городе он мог. Дело оставалось за немногим: узнать все, что удастся, о своих родителях.

* * *

…Звали ее Анна. Когда ей было лет тринадцать или четырнадцать, в стойбище заехали русские геологи. То есть, на самом деле это были геодезисты, но такого слова там никто не понимал, и почти всех приезжих звали геологами. Они приезжали и раньше, и всякий раз для Кондрата, и Прохора, и Пахома, и вообще для всей родни это был праздник. Русские привозили спирт и всякие штучки, иногда полезные, иногда не очень, но отдавали их почти даром – за песцовые шкурки, за моржовую кость, за пимы и малицы (двухслойные меховые комбинезоны – мехом внутрь и мехом наружу), даже за икру и за соленую рыбу, которой ведь вообще немерено… Неужели она им в диковинку? Нет, такого не может быть! Просто русские очень щедрые и добрые люди. Они богатые и сильные, смелые и веселые, они видели удивительные земли, где летом нет мошки, а само оно длинное, как наш полярный день. А еще там есть такие большие стойбища, которые называются городами и где живет больше ста человек зараз в каких-то удивительных чумах, стоящих один на другом, – как такое может быть? И упряжки там ездят сами – без собак и без оленей. Чудеса!

Гостей всегда было принято принимать хорошо. Ненцы давно бы вымерли, если бы их жены и дочери не зачинали детей от приезжих молодцов из других еркаров (родов), племен и народов. У Анны уже давно начались обычные для женщин кровотечения, она стала взрослой и потому легла ночевать с одним из русских. Он почти не опьянел, хотя выпил больше Пахома с Прохором вместе взятых – русские вообще почти не пьянели. Поэтому свое дело он сделал властно и мощно, как умеют, наверно, только они, эти солнцеволосые великаны, – на какое-то время Анна даже потеряла сознание.

Потом она плакала и умоляла его взять ее с собой. Не то чтобы отец к ней плохо относился, нет. Если порой он ее и бил, то только тогда, когда она сама понимала, что виновата. Не успела вовремя сварить похлебку, чай остыл, не заштопала малицу… Но всё это было так скучно, так привычно и обыденно. А тут – живой праздник, который всю ночь с тобой, а днем… Днем тоже хорошо: трактор, прицепленный к нему балок на полозьях из обструганных бревен, всегда в достатке чая, сахара, муки и уж, конечно, солонины и мороженой рыбы. И еще такая поразительная вещь – консервы. Но главное – Рыжий, так его звали. Но и Цыган тоже был отличным парнем, с которым она вполне может спать, если попросит Рыжий. Да и Командир (она выговаривала «Мандир») не хуже, хотя, конечно, и староват – пожалуй, лет тридцать будет, а то и старше.

Но всего этого объяснить Рыжему она никак не могла. Потому что по-русски знала только несколько слов: «спирт», «еда», «меха», «мясо», «рыба», «дай», «пить», «спать», «хорошо»… А на человеческом языке, на языке ненэй ненэць ни слова не понимали луца, русские. Поэтому перед тем как им уехать, она вышла из чума, подогнала упряжку к их балку и со спины ездового оленя запрыгнула на плоскую крышу их необычного обшитого досками бревенчатого чума. Оленям она дала знак отъехать, а сама, закутавшись в малицу, зарылась в снег. Его было немного, но вполне достаточно, чтобы на высоте с полметра выше человеческого роста спрятаться от глаз подвыпивших гостей и откровенно пьяных родичей. Там она и пролежала в полудреме, пока трактор с балком не остановился, – пришла пора ночевать. Тогда она спрыгнула вниз и вошла в незапертую дверь как раз тогда, когда Мандир вышел отлить.

Анна проездила с ними всю зиму, а весной, когда на побережье потянулись гуси и утки, из-под снега всё чаще вспархивали куропатки, а к проталинам, как реки к морю, на радость песцам потянулись тысячи, сотни тысяч леммингов, ее, сонную, оставили в клубе небольшого поселка Варандей на берегу океана. В поселке жили тундровые ненцы, рыбаки и оленеводы, и наверно, Рыжий и его товарищи думали, что там она легче найдет своих. Но в Варандее стало всё больше появляться русских, там был сельсовет и магазин, медпункт и какая-то геологическая контора, и Анна прибилась именно к ним, к полюбившимся ей «геологам» – даром, что она вообще была неразговорчива, а за прошедшие месяцы позабыла половину слов своего родного языка, не научившись, впрочем, и русскому.

Летом в поселке было весело. Она стряпала и обстирывала всех, кто был к ней добр, и некоторые из них с ней спали, а другие почему-то – нет. Но она не обижалась и на таких, если они не дрались, не кричали и не пили слишком много спирта. Осенью она уехала в тундру с очередной троицей, и так продолжалось несколько лет – она не помнила, сколько.

Однажды Старшой и Сержуня оставили конопатого Женьку-тракториста в его родной Мезени, а сами решили завернуть в Архангельск, где у Сержуни была квартира и где, по их словам, у них были какие-то дела.

– Хочешь настоящий город посмотреть? – не ожидая ответа спросил Старшой, и Анна, как всегда, промолчала, только удивленно улыбнувшись, потому что они ведь только что побывали в самом настоящем городе, в Мезени, где людей и впрямь было больше ста – она сперва их считала, но скоро сбилась со счета. Но даже самые большие балки, которые русские называли избами и домами, друг на друге в Мезени не стояли. Их ставили на большие подклети, где зимой держали скот, и это было понятно. Однако сколько Анна ни всматривалась окрест, она так и не увидала ни одной избы, которая стояла бы поверх другой. Так зачем же ей рассказывали эти сказки? Они вообще были большими выдумщиками, эти русские. Анна улыбалась, но этого никто не замечал, потому что губы ее почти при этом не двигались – зачем показывать людям свои чувства? – улыбалось ведь не тело, улыбалась ее душа или, точнее, ее родовой дух. И на самом деле это было важнее всего.

До Архангельска было чуть больше двухсот двадцати километров. Но это по прямой. А прямых путей на земле не бывает. Да и что можно назвать путем в майской плывущей тундре, где тающий снег, стремительно цветущий молодой багульник, ягель, первые, невесть как пробивающиеся чуть не из-под снега грибы и комья мерзлоты под траками вездехода образуют такую невообразимую взвесь, что по-настоящему хорошо себя чувствуют в ней только олени? Поэтому не стоит удивляться тому, что они решили отправиться на катере. Он ходил раз в неделю, привозил в Мезень газеты, почту, сахар, табак и консервы, а на следующий день забирал в Архангельск рыбу, пушнину и пассажиров. Идти приходилось среди множества плотов, которые сбивались здесь в целые караваны, влекомые буксирами всё в тот же Архангельск, а иной раз и в Мурманск – бревна и доски были нужны и там. Но настоящего порта у мезенских не было и серьезные лесовозы сюда не заходили.

Анна об этом ничего, конечно, не знала, но здешний лес шел и дальше: на крепеж угольных копей советских концессий на Богом забытом острове Медвежьем и на старом поморском Груманте, которые теперь отошли Норвегии, но продолжали снабжать углем высочайшего качества все побережье, пока в Большеземельской тундре зэки не построили шахты Воркуты. Но это случилось чуть позже. Хотя начинались тамошние лагеря и, стало быть, угледобыча, еще в тридцатые, по большому счету развернулись они уже во время войны, когда возить уголь с островов на материк стало слишком опасно. И тогда лагерь на острове Берген (Медвежий), официально числившийся рабочим поселком, отчего на его существование норвежцы стыдливо закрывали глаза, да и у нас о нем не знал почти никто – ведь сбежать из него всё равно было невозможно, да и некуда, – этот лагерь решили закрыть.

Но, конечно, не сразу. Сперва надо было полностью выжать из его шахт всё, потраченное на их создание. Там были участки, разведанные авантюристами из разных стран еще на грани веков. И Шпицберген, и отдельно лежащий к югу от него остров Медвежий (Берген) были экстерриториальны и не могли принадлежать ни одной стране мира. Но этот статус держался только на мощи Российской империи, царь которой среди прочих носил титул «наследник норвежский». Поэтому после российской катастрофы, в 1920 году был заключен трактат, по которому над островами устанавливался суверенитет Норвегии.

К 1925 году Норвегия решила выплатить компенсации всем частным собственникам участков на Бергене, которые формально до 1920 года могли считаться чуть ли не владетельными князьями. От лица наследников, проживавших в СССР, на соответствующую конференцию явился адвокат из Москвы, который и забрал все выплаты, ни слова, разумеется, не сказав даже о самом их существовании законным владельцам. Министерство иностранных дел Норвегии по традиционной для европейцев благоглупости имело наивность направить этим последним официальный запрос: действительно ли они предоставили советскому правительству доверенности на пользование своими участками? Что те могли ответить? Естественно, в Норвегию ушли заверенные у нотариуса подтверждения в письменной форме. Зато им и их родственникам была милостиво сохранена жизнь. Они даже не попали в лагеря – ведь кто знает этих норвежских придурков: вдруг они опять стали бы писать им какие-то официальные письма? И тогда мороки не оберешься, объясняя им, куда подевались адресаты. Пусть живут… В 1935 году Советский Союз официально присоединился к Шпицбергенскому трактату, по которому Россия до сих пор имеет право разрабатывать копи близ Баренцбурга и Груманта. А в теории, возможно, и на Медвежьем.

Но Анна об этом ничего не знала. На подходе к Архангельску она во все глаза смотрела на огромные многопалубные корабли, начиная верить, что раз уж лодки могут быть такими невероятными – и впрямь как бы одна на другой, то ведь такими же могут оказаться и дома!

В Архангельске у нее попросту закружилась голова. Но она не подала виду, хотя до скромной квартирки Сержуни еле дошла. Под предлогом необходимости заняться хозяйством – стиркой, штопкой и готовкой пищи – она просидела там почти два дня, но на третий все же решила выйти вместе со своими заметно похмельными друзьями. Они сводили ее в кино, где она чуть не умерла сперва от страха, а потом от восторга, хотя догадаться о чем-либо подобном можно было только по особому блеску в глазах, когда они уже вышли на улицу. И еще потому что она не сразу ответила, когда ее спросили, не пора ли им поесть. И действительно, вопрос был какой-то несуразный: ведь ни Сержуниной кухоньки, ни привычного балка, ни чума или хотя бы подходящего очага рядом не было. Где же готовить еду?

Но ее завели в какую-то каменную избу, действительно многоэтажную (хотя это слово она запомнила только потом, но выговаривать так никогда и не научилась), где на первом этаже оказалось особое помещение для совместной еды – столовая. Ее сытно накормили и, когда она разомлела, взяли чаю и сказали, что они выйдут по делам, чтобы она никуда не уходила и дождалась их, потому что они вернутся скоро: через час, от силы – полтора. Анна не очень хорошо понимала, что такое час, потому что мерила время совсем другими мерами: весной и осенью – восходом и заходом солнца, но чаще – ощущениями голода или сытости, сонливости и бодрости, поведением птиц и зверей, свистом ветра, блеском звезд, ущербом луны…

Когда она допила чай, через какое-то время ей захотелось облегчиться. Делать это в помещении было нельзя, и она вышла на улицу. Несмотря на всю новизну городского устройства она не боялась заблудиться – врожденное чувство направления (как у перелетной птицы или у лемминга) не позволило бы ей потерять столовую, даже отойди она от нее квартала за три. К ее счастью она довольно скоро разыскала небольшой сквер и из естественной стыдливости пристроилась в кустах. Но случилось совершенно непредвиденное. Когда она уже собиралась вставать, кто-то покашлял у нее за спиной. Она инстинктивно повернулась и поднялась в полоборота. Перед ней стоял человек в форме (хотя тогда она еще и не знала, что это за особая одежка, но саму ее особость уловила все-таки сразу). Он протянул раскрытую ладонь к голове – наверно, хотел почесаться, но раздумал и руку опустил.

– Гражданочка, вы нарушаете общественный порядок. Ваши документы!

Что такое документы, Анна попросту не понимала, а на вопрос о месте жительства отвечала, что живет у Сержуни, геолога. Найти столовую в этот момент она еще могла, но разыскать дом Сержуни, а главное – назвать улицу, на которой он стоит, – была решительно неспособна. Постовой отвел ее к «воронку», а «воронок» отвез в отделение милиции. Теперь Анна, если и смогла бы найти дорогу, то только в тундру, в Мезень, может, даже в Нарьян-Мар, Варандей или на Югру, но никак не к Сержуне со Старшим и даже уже не в столовую.

Когда милицейское начальство поняло, в какое положение они сами попали, осталось только рассмеяться. Ведь даже местному старлею арестовать дикую девчонку и посадить в лагерь за попытку пописать в сквере показалось полной чушью. А главное – как это сделать, если у нее нет паспорта? Неужели объявить шпионкой, диверсанткой и агентом мирового империализма? Где-нибудь в Костроме или даже в Москве тех времен такое в милиции вполне могли учудить. Но в Архангельск таежные и тундровые люди без документов и почти не говорившие по-русски хоть и редко, но забредали сравнительно регулярно, по нескольку раз в год – как лоси, приблудные лисицы или улепетывавшие от песцов зайцы, со страху не заметившие, как попали в совсем уже невообразимый человечий муравейник. Здесь выработался определенный стандарт разрешения таких ситуаций, и Анна попала под его бюрократические, но в данном случае, пожалуй, даже благодетельные параграфы.

Несколько месяцев, пока делали вид, что пытаются установить ее личность, найти родственников или хоть какие-то следы в официальных документах, ее продержали в приемнике-спецраспределителе. На самом деле, разумеется, никто ничего не искал – за полной бессмысленностью таких попыток, что понимал в тех краях любой. Если бы ни то, что при этом бездарно уходило лето, там было совсем неплохо. Ее кормили и одевали, научили мыться по утрам и не слишком настойчиво пытались приучить к чистке зубов. Она выучила довольно много русских слов, забыв, правда, почти окончательно родной язык. Кто-то вовремя вспомнил о всеобщей грамотности, а потому вместо работы ее определили на особые полутюремные курсы, где с превеликим трудом и не вполне надежно научили азбуке и таблице умножения. Не то чтобы Анна была как-то особенно тупа – ничего подобного! как раз очень даже сообразительна, – но ведь научить ее русской грамоте было почти так же сложно, как нас – грузинской, ежели на этом замечательном языке мы знаем только «генацвале», «гамарджоба» и «ткемали». Ах да, еще «Сулико, ты моя, Сулико…», но это уже по-русски. Впрочем, от работы Анна, конечно, тоже не отлынивала – это было бы непривычно и ей самой. К тому же ей давали понять, что какой-то приварок к полуголодному кошту она может получить, только если будет мыть полы, стирать своим хозяевам исподнее, чистить картошку и варить щи да каши.

Незлобивой стыдливой смиренницей все были довольны. И когда подошло время выдать ей паспорт, начальник лично позвонил в порт, сказав, что рекомендует взять Анну Кондратьевну Кондратову в припортовую рыбацкую столовку на работу посудомойкой, а то и подручной повара. Он же выдал ей направление в общежитие.

К тому времени, когда Двинская губа освободилась ото льда, маленькая молчальница полюбилась многим богатырского вида потомственным рыбакам-поморам. А потому с открытием навигации, несмотря ни на какие моряцкие предрассудки, ее довольно охотно согласились взять поваром-коком на одно из небольших рыбацких суденышек. Они ходили за треской и сайдой, навагой и сельдью, палтусом и камбалой к самому дальнему северо-восточному завитку благодетельного Гольфстрима, из-за которого и Мурманск (Романов-на-Мурмане) даже в самые лютые зимы оставался незамерзающим портом. Они ловили там рыбу так же, как это столетиями делали их предки-поморы, выработавшие даже особый гибридный язык, руссенорск, для приграничной торговли и объяснений с норвегами. Хотя сейчас граница была на замке, объясняться стало не с кем, и о совсем недавно, еще лет пятнадцать-двадцать тому назад, существовавшем руссенорске позабыли даже филологи.

Все шло своим чередом, как обычно, пока однажды где-то на полпути между Мурманом и норвежским островом Берген, но, разумеется, в пределах советских территориальных вод, их не остановил пограничный катер. Им объяснили, что началась война, их судно реквизируют для военных нужд, а пока надлежит идти не в Архангельск, а в ближайший военный порт – Мурманск…

* * *

Документов обо всей этой предыстории почти не сохранилось. Только отметка о выдаче паспорта в Архангельске и выписки из трудовой книжки. Остальное Квадрат додумывал сам, сопоставляя даты и хорошо зная местные нравы и обстоятельства жизни. И людей он тоже знал.

Все препоны, мешавшие ему жить до службы на флоте, давно остались позади. С отличием оконченный Горный институт в Ленинграде, опыт флотского старшины, умеющего и командовать, и подчиняться, отменное здоровье и, не в последнюю очередь, картинная стать обеспечили ему достаточно успешную карьеру. Уже к тридцати годам Квадрат стал начальником отряда, а теперь, к тридцати трем, всё чаще задумывался, не перевестись ли ему с повышением куда-нибудь южнее: в Карелию, в Кудымкар или вообще под Свердловск?

Пусть там платят меньше – он свои надбавки уже выслужил. Зато через год-другой можно будет подумать о заочной аспирантуре. Бог не выдаст – свинья не съест. Если всё пойдет правильно, годам к сорока вполне можно будет стать начальником партии. И тогда, пожалуй, пора будет немного и расслабиться – жизнь сделана. Ведь это – как стать полковником. Другие, конечно, и о генеральском чине начальника треста или чего там еще задумаются, но это уже от лукавого. Что он, начальничков не видал? Сразу и не поймешь, чего они больше пьют: коньяку или валерьянки. Так жить – себе дороже… Останется найти подходящую жену. Но не из этих вертихвосток с материка, а местную. Лучше бы всего откуда-нибудь с Белозерья, из Великого Устюга, да хоть бы и из Карелии – Квадрат знал людей.

«Пойдут дети, выйду на полевую пенсию, – продолжалось ему мечтаться, – но поработаю еще несколько лет, чтобы поставить крепкий дом где-нибудь в лесу, на берегу озера, в предгорье, обзавестись хозяйством, пожалуй, завести ульи. А на старости лет можно бы пристроиться подрабатывать лесничим. Да хоть лесником – всё лучше, чем вся эта городская суетность! Только какая же подлюга из моей милой, робкой, беззащитной мамы-ненки сделал изменницу родины и немецкую шпионку? И как мой отец-американец мог быть немецким агентом, если Америка воевала с Гитлером? Неужели наши мурманские контрразведчики, двух слов по-английски связать не умеющие, разглядели то, что прошляпила военно-морская контрразведка США у себя под носом? Да и был ли он американцем? Может, он саам какой-нибудь, а из него Симонова сделали? Правда, откуда же тогда у меня рыжая борода? И почему Хью?»

И ведь как в воду смотрел. Не было никакого Симонова. Но это стало ясно только потом.

* * *

Анна и в Мурманске продолжала работать там же, где и в Архангельске, – в моряцкой столовой. Просто теперь это были не веселые, щедрые и слегка беспутные рыбаки, а вмиг посуровевшие, но, в сущности, такие же беспутные, бесшабашные военные моряки. Анна делала всё. Она мыла котлы, чистила овощи, стряпала, но довольно скоро в основном стала стоять на раздаче, что по военному времени не снимало с нее, конечно, и остальных обязанностей – не всегда вполне официальных. К зиме выяснилось, что в порт будут приходить американские транспортники с конвойными судами для обеспечения военных поставок.

Долгие недели шедшие по смертельно опасному студеному морю – как по минному полю! – сотни матросов и офицеров сходили на берег с чувством, которое фронтовики испытывали, только попав на переформирование. И все равно была особинка. Армейские попадали в тыл по ранению или вообще относительно случайно. Заранее ведь такая отсидка в сравнительной безопасности планироваться почти никогда не могла. Но зато и в окопах, как ни близка была смерть, попадание снаряда в соседний блиндаж еще не означало почти неминуемой твоей собственной гибели. Не то в море. Там успешно проведенная врагом торпедная атака, два-три попадания при обстреле из орудий главного калибра или прорвавшаяся к судну штурмовая авиация с высокой степенью надежности означали смерть всей команды в ледяных зимних волнах – даже если удастся на несколько первых минут уцепиться за спасательный плот. А смена тревог смертельного пути блаженством достижения берега была регулярной и не знала передышки: ходка, еще ходка, еще одна – а ты всё еще жив! Чудо! Пожалуй, это сродни работе сапера: удача, снова удача, сно… И тут раздается взрыв. Но не у тебя – у соседа. А ты стоишь с миной в руке и какую-то долю секунды еще не знаешь: сдетонирует твой заряд или на сей раз пронесет? А потом медленно поворачиваешься и смотришь: а как же Лешка? Можно ему еще чем-то помочь, или уже всё? Вот так и северные конвои шли через Атлантику.

Какая воинская дисциплина, какие советские строгости могли помешать морякам, добравшимся до порта, каждой клеточкой своих задубевших тел вбирать в себя все соки этой, непонятно как всё еще продолжающейся жизни? И ведь сразу обратно идти они все равно не могли. Транспорты надо было разгрузить, все суда заправить горючкой, где-то что-то залатать, получить сведения разведки об обстановке в море, разработать план перехода и оптимальный маршрут… На все это требовалось время. И всё это время моряки шалели от восторга в студеном, темном, вьюжном, захудалом, нищем, до дикости провинциальном заполярном порту.

Их надо было кормить. Да и выпить ведь не запретишь. И молчаливую маленькую Анну, почти не умевшую говорить ни на одном земном языке, именно поэтому поставили на раздачу в столовую для матросов. Конечно, не для офицеров – там были нужны другие кадры. Через год с небольшим, весной сорок третьего, тут-то она его и нашла.

Был он синеглаз и рыж, слегка веснушчат, а главное – почти точь-в-точь, как ее самый первый мужчина – Рыжий. Такой же сильный и веселый, такой же щедрый и непонятный. И солнечная шевелюра завивалась такими же колечками. И даже нос у него был с такой же горбинкой, перебитой таким же, как у Рыжего, чуть приметным шрамом. Единственная разница была в том, что он не понимал ни слова не только по-ненецки, но и по-русски. Когда она спрашивала, как его зовут и чем занимается, он смеялся, хлопал себя по груди и говорил: «Хью, Хью», а еще: «симэн, симэн». Откуда ей было знать, что по-английски seaman означает просто «моряк»? Он возвращался с конвоями еще три раза, а потом возвращаться перестал. И спросить оказалось не у кого. Потому что те, с кем она его прежде видала, тоже больше не появлялись. Но как раз в последнюю их встречу она поняла, что до нестерпимой дрожи хочет от него родить.

Прежде Анне казалось, что при той жизни, которую она ведет, ребенка заводить ей рано. То есть мысли такие, конечно, были, но ей хотелось, чтобы кто-то из геологов или рыбаков оставался бы с ней подольше. Навсегда? Нет. Такое понятие было не из ее словаря. Но на какое-то время, достаточное, чтобы вывести детеныша, вырастить его и выпустить в жизнь. А на этот срок все-таки желательно иметь какую-никакую свою берлогу, гнездо, нору. А теперь вдруг ей не стало дела ни до какой норы – только бы оставить с собой частицу этого Вечного Мужчины, в которого она как-то яростно поверила с самой первой минуты, еще когда увидела его в родном чуме и бежала потом с ним из отцовской семьи. Потому что и теперь это был Он, Тот же самый. И она чувствовала, как то же самое твердит и по-шамански бормочет где-то внутри дух ее рода, который всегда смеялся, боялся или шел напролом как бы вместо нее, ведь она была только оболочкой, вместилищем, а он – настоящим. Она смотрела внутрь себя и не узнавала себя. Куда подевалась вся ее робость и неуверенность? Ей была нужна своя частица солнца, и теперь она больше ее не упустит.

Она знала с детства разные способы, в основном грибные и травные отвары и настойки, позволявшие женщинам не рожать слишком часто. Им никто ее специально не учил. Но знать их было так же естественно, как уметь ходить на лыжах, запрягать собак или оленей, мастерить пимы. Чему тут учить, если это и так всем известно? Правда, если бы она попыталась узнать чуть больше, то с удивлением обнаружила бы, что из мужиков об этих способах не знает почти никто – кроме знахарей, однако. Но ни она, ни ее мать, ни тетка Полина, ни другие женщины никогда об этом не задумывались. Они просто знали то, что должна была знать любая женщина на свете, и делали то, что делали все. И вот теперь, как оказалось, очень вовремя, она делать это перестала. И с некоторых пор с расширенными, как от настоя мухомора, глазами стала прислушиваться к биениям, всё чаще явственно не совпадавшим с биением ее сердца.

* * *

Квадрату, разумеется, не выдали ни доноса и ни одного листка с именем доносчика. И он сам, когда размышлял об этом, так и не смог понять: правильно ли это? С одной стороны, как уже начали в годы «брежневского застоя» говорить самые ехидные из его однокурсников, «родина должна знать своих стукачей». И ведь верно! Потому что, не зная их, ты мог каждый день, как ни в чем не бывало, подавать руку убийце твоей матери. А этот подонок, чувствуя безнаказанность, втайне злорадствуя, вполне мог тем временем строчить доносы и на тебя. И кто знает, чем они могли бы в конце концов обернуться? Но посмотреть иначе – и всё окажется совсем по-другому. Узнай он имя-фамилию этого гаденыша – почувствовал бы себя просто обязанным его разыскать. И что тогда? Поговорить с убийцей по душам? Какая мерзость! Или набить морду плюгавому старику, поломать ему руки-ноги и пойти под суд за самоуправство? Противно. А то еще, неровён час, пришить мерзавца и отправиться в лагеря лет на десять. И кому от этого станет легче?

Имени его он выяснять не стал, да это и не удалось бы, и точного текста доноса так и не узнал. Но даже из тех протоколов допросов, с которыми ему дали ознакомиться, из приговора, из свидетельства о его собственном, Квадрата, рождении можно было догадаться о многом.

Очень похоже, что какой-то письмоводитель – секретарь ЗАГСа или сотрудник паспортного стола – захотел добиться от Анны того, в чем, он это знал, она не отказывала многим морякам. Но вот тут-то вдруг и вышла промашка. Ему она почему-то отказала. Это было нестерпимо обидно. Как так? Почему? Чем он хуже других? А-а, так она последнее время гуляла с этим рыжим американцем? Может, это он научил ее всяким штучкам? Что-нибудь такое особенное? Или он просто ей заплатил? Не деньгами, нет, что здесь делать с американскими деньгами? – Шоколадом, выпивкой, тушенкой, куревом! Ну, так ты у меня погоди! Не захотела с честным советским парнем – узнаешь кое-что похуже…

По военному времени доносчик не должен был быть полноценным мужиком. Это в Москве да в столицах союзных республик могли еще кое-как отсиживаться откровенные блатари. Да и то – уж с очень мохнатыми лапами и все равно не в полной безопасности. На Мурмане такое было практически исключено. Инвалид или контуженный, старик или пусть бы и молодой, но «с приветом» – других вариантов не было. Разве что он был из «органов», а потому и в тылу считался «при исполнении» и на особо ответственной службе. Может быть, может быть…

Квадрат захлопнул папку, сдал дело, подписал пропуск и вышел в город. Горло сдавило. Он шел по деревянным тротуарам и впервые за долгое время ему захотелось напиться. Он знал, что ни в ресторане, ни, тем более, под елочкой в сквере делать этого нельзя. Не то чтобы что-то… Он ведь был не просто здоров – могуч. Уж как-нибудь! Не расклеился бы… Но пока дело до конца не доделано, расслабляться не стоит. Разве что в гостиничном номере. Да и то хорошо бы все-таки сохранить ясную голову – ведь слишком о многом надо еще подумать. Но выпить хочется. Он взял бутылку («Спирт этиловый питьевой» – тогда еще на Северах можно было купить такую экзотику), банку растворимого кофе и квасу. Квас в те времена бывал только разливной, но Квадрат недаром в полшутя называл себя «квасным патриотом» – он легко договорился с продавщицей и она нацедила ему любимого сладковато-кислого напитка в вытащенную с оглядкой из черной кожимитовой хозяйственной сумки литровую стеклянную банку – каких-то жалких двадцать копеек лишку.

В номере у него были хлеб, соль, лук и припасенная еще с базы геологической партии полукопченая колбаса. Квадрат налил себе полкружки спирту и приготовил «черную кошку». Вообще-то такой, самый диковинный из коктейлей геологи пили обычно полярной ночью, да и то три-четыре раза за сезон. Но тут он решил позволить себе эту дикую смесь летом. Приготовляется она до смешного просто. Всего-то и надо – развести банку растворимого кофе в поллитровке спирта! Ну, и рассчитать соответствующее количество кофе на те сто пятьдесят граммов спиртяги, которые составляли примерно половину его большой эмалированной кружки. Зато эффект возникал сногсшибательный. Почти в буквальном смысле.

Молодой да ранний начальник отряда вдохнул, выдохнул, единым дыхом принял на грудь содержимое кружки, лихорадочно глотнул кваску, отщипнул лучку с колбасой, запил опять и плюхнулся на койку. Сердце стучало, как автомат на стрельбах. По жилам разливалось умиротворяющее тепло. Минут через десять можно будет добавить еще граммчиков сто, и тогда… Тогда наступит удивительное состояние, одновременно в хламину пьяное, но с почти ясной головой. Спирт – не водка. Умножь двести пятьдесят граммов на два с половиной – тогда поймешь. Вскоре потянет в сон, но сна не будет. А будет как раз то, что нужно: мысли, образы, почти кино. По крайней мере – Квадрат это знал – так бывает с ним. Еще бы настою из сушеных мухоморов заварить…

* * *

Анне никогда не приходило в голову, будто кто-то может подумать что-то нехорошее о ее поведении. Она была добра с мужчинами, но ведь и они были добры к ней, не так ли? Тем более, сейчас. Мужчины ходят на охоту, ловят рыбу, перегоняют оленей. Они устают, мерзнут в снежных бурях, коченеют в морской воде, но добывают пищу. Поэтому женщины кормят их, когда они голодны, переодевают, когда им холодно, и спят с ними, когда им это надо. Что может быть естественней?

Анна с рождения знала, что такое драки, даже пьяная поножовщина, ранения на охоте, смерть от волчьих зубов. Теперь она выучила по-русски еще одно слово: война. Совсем рядом была северная Норвегия, где немцы добывали тяжелую воду для своего ядерного проекта. Ну и, конечно, им спокойно спать не давали караваны судов, снабжавшие русского медведя боеприпасами, техникой, продовольствием. Поэтому бомбили Мурманск не меньше, чем Ленинград, и выстоять, кстати, было не легче.

Конечно, она была добра к ним, к этим мальчишкам-юнгам и к зрелым заскорузлым мужикам с жесткой щетиной на подбородках. Она видела, как на берегу им отрывало руки и ноги при бомбежках, когда они пытались укрыть в убежище кого-нибудь из растерявшихся гражданских. Она видела, как со стоявших на рейде кораблей после налетов, когда они яростно прошивали зенитными пулеметами зимнее небо, всё в северных сияниях, выносят носилки, покрытые брезентом. Она знала, что далеко не все суда возвращаются из походов.

И они платили ей той же монетой. Эти грубые, циничные, часто пьяные матерщинники называли ее «сестричкой», давали глотнуть спирту и научили курить. Пусть сами они обращались с ней не совсем по-братски, но если от кого-нибудь из посторонних они бы услыхали про нее дурное слово, тут же раздалось бы знаменитое флотское «полундра!» и – горе тем шпакам, которые имели бы глупость обидеть Анну.

Но теперь что-то изменилось. Не то чтобы она не могла больше спать с мужчинами – необходимости в таком запрете не было. Но она хотела, чтобы тот кусочек солнца, который вызревал в ней, оставался бы чистым и незамутненным, ни с чем не смешанным, цельным. И она знала, что того же хочет дух ее рода. Матросы не обижались. В войну они все стали мудрее, потому что хорошо узнали, что такое смерть и что такое жизнь. Они смущенно похлопывали ее по плечу, протягивали фляжку со спиртом, но потом отдергивали («Наверно, тебе сейчас нельзя, сестричка») и норовили заменить спирт шоколадом. А она отвечала, что немножко все-таки можно, ведь в войну «ему» тоже надо немного согреться (она была уверена, что ее солнце будет мальчиком) и пригубливала из фляжки – слегка.

Но один контуженный из отставников, похоже, на нее все же обиделся. И совсем уже странно он расспрашивал ее о Хью:

– Так как, говоришь, зовут твоего рыжего?

– Хью.

– Ха-ха! Хью! Вот так имечко! Но это я слышал. А фамилия?

– Не знаю.

– Но он как-то еще себя называл?

– Симэн.

– Значит, Симонов?

– Ну, да. Симэн.

– Из эмигрантов, значит.

Такого слова Анна, конечно, не знала, но на всякий случай неопределенно кивнула:

– Наверно. Может быть.

– Да уж, что может, то может. Так оно, небось, и есть. Не наверно, а верно. А на каком же языке вы с ним разговариваете?

– Не знаю.

– Как это «не знаю»? Как-то ведь вы разговариваете?

– Я на своем. Он на своем. Он мало слов по-русски. Я – по-морекански.

– Значит, на смеси языков?

– Да.

– Интересно…

Ничего интересного Анна в этом не видела. Это была единственная сложность в их отношениях, но она им даже не очень и мешала. Ведь всё понятно и так, правда? И Анна сама себе отвечала: «да, правда».

Она не очень удивилась, когда после родов узнала, что свидетельство о рождении сына будет выписывать как раз этот Савватий Нилыч. Куда ж такому придурку еще деваться? В самый раз бумаги писать. Впрочем, ничего особо дурного она про него сказать не могла. Так… странный какой-то… но ведь бывает и хуже, да? И все равно он ей не нравился. Хотя был ведь почти свой – из поморов.

Когда он спросил, как она хочет назвать сына, Анна долго не думала. Конечно, Кондрат – по ее отцу. Так ей подсказывал родовой дух.

– Квадрат? – почему-то язвительно усмехнувшись, переспросил Савватий, – ну, пусть будет Квадрат.

Она не возражала. Да и как она могла бы возражать, если это слово, «квадрат», слышала довольно часто и всё в довольно солидных случаях, когда по радио передавали, что в таком-то квадрате советские моряки потопили немецкий эсминец, а в каком-то другом квадрате шли тяжелые бои за высоту такую-то? Наверно, это было очень важное слово. И вполне возможно, что правильно имя ее отца надо писать именно так. А еще как-то раз от проходящих мимо офицеров она услышала очень похожее, но чуть другое: «квадрант». Может, это еще правильнее? Русским виднее.

Ей дали выкормить сына грудью. Она навеки запомнила его ярко-синие глаза и золотистые волосики на почти голой головке. Это много спустя они почти почернеют – в маму. Но об этом она уже не узнает. А сейчас она впустила в мир свое солнце. Ей больше ничего не было страшно.

Когда ее арестовали, оказалось, что следователь задает почти те же вопросы, которые уже задавал Савватий. Кто такой Хью и как его фамилия? Разговаривала ли она с ним на контрреволюционном языке руссенорск?

– Что-что? – не поняла Анна.

– На смешанном языке.

– Да.

(А на каком еще языке, кроме смешанного, могла она с ним говорить?)

– Вы знали о том, что он эмигрант?

– Да. Савватий сказал.

– Вы за других не прячьтесь! Вы сами знали это прекрасно.

– Да. Наверно.

– Не наверно, а верно.

«Опять точь-в-точь как Савватий», – подумала Анна.

– Как зовут Вашего отца?

«Вот оно. Вот оно. Теперь, наверно узнаю, как правильно: Кондрат, Квадрат, Квадрант или как еще?»

– Кондрат.

– Кондрат? Или, может быть, Конрад?

– Не знаю. Может быть.

«Так значит, совсем правильно – Конрад?»

– Ха-ха-ха! Она не знает, как зовут родного отца! Не смешите меня! Всё Вы прекрасно знаете. Вы по национальности – немка?

– Да, ненка.

– Ну, вот. Немка. А говорите «не знаю»…

И налив себе крепкого сладкого пахучего чаю:

– Вы по чьему заданию перед началом войны пытались уйти на контрреволюционный остров Медвежий?

– Как-как?

– Квак! На остров Медвежий! Или Вам понятнее говорить Берген?

– Какой Медвежий?

– Да уж ясно, какой. А их что: много?

Конечно, их было много. Нашли, каким названием удивить тундровика! Между прочим, медведь по-ненецки «варк», и от этого слова происходит даже название Воркуты. Реку, на которой она стоит, приток Усы, ненцы называли Варкута (с ударением на «у»), «изобильная медведями». А сколько островов и малюсеньких островков с названиями, имеющими сходное «медвежье» значение на всех языках от норвежского до чукотского, раскидано на тысячах верст самого студеного из земных океанов – кто скажет? Бедная Анна! Она стала лихорадочно вспоминать всё, что слышала, о каком-нибудь Медвежьем острове, и, к сожалению, вспомнила совсем не то, что следовало бы…

– Что Вы там забыли, на Медвежьем? Может, деньги?

– Не знаю. Я слышала…

– Ну? ну?

– Я слышала, там было много денег. Серебряных и медных.

Бедная Анна! В самый неподходящий момент она перепутала всё на свете. В свое время на маленьком островке Медвежьем, что близ Порья-губы у Кандалакшского берега, что на Беломорье, действительно нашли медные и серебряные руды. Попервоначалу их даже разрабатывали, но потом жила истощилась и добычу бросили. Только ведь люди так устроены, что любой рассказ о золоте, а на худой конец – о серебре, держится в народе годами и десятилетиями. Дошел и до Анны неясный слух о «монетных металлах» (серебро и медь) на Медвежьем…

И вот теперь следователь, который был совсем не из местных и ничего-то не знал ни о ненецких кочевьях, ни о поморских традициях, окончательно уверился, что перед ним притворщица немка, что‐то вынюхавшая о Бергене, пытавшаяся зачем-то туда сбежать, а когда это не удалось, вошедшая в преступный сговор на языке руссенорск (чтобы никто не мог понять, о чем они говорят!) с американцем-белоэмигрантом Симоновым. Может, у нее и была ненецкая кровь, кто их разберет? Только зачем нам, простым русским парням, забивать себе головы такой буржуазной чушью? Чай не дворяне! А то, что все равно не все концы с концами сходятся – так на то начальство есть. Они там, в центре, грамотные. Если что не так, разберутся.

Так вот и стерли немецкую шпионку Анну Конрадовну Конрад в лагерную пыль…

* * *

Могучий организм Квадрата заставил его придти в себя где-то посреди ночи. Хотелось есть, как волку зимой. Но ни о каких ресторанах нечего было и думать – всё закрыто. Квадрат умылся, допил почти весь квас, умял хлеб с колбасой и вышел в ночной город. К десяти утра нужно было идти в Управление – досматривать оставшиеся документы. Нужно ли?

Во время ночного «кино» всё сложилось в достаточно ясную картину. Необходимые выписки он уже сделал. Ни о каких копирах в свободном доступе на излете брежневской эпохи в советской стране и слыхом не слыхивали: подсудное дело… Так что от чекистов ему больше ничего не было нужно. Разве что для порядка позвонить утром в Контору – сказать, что всем удовлетворен и в их услугах больше не нуждается. Хотелось добавить: «Надеюсь, как и вы в моих». Но Квадрат достаточно хорошо знал жизнь, чтобы воздержаться от такой шутки.

* * *

Прошло несколько лет. Квадрат, наконец, женился.

Светло-русая и зеленоглазая, его жена оказалась полькой из ссыльных еще царского времени. Ее деда-студента тогдашние власти из вечно бунтующей Польши переселили в Озерный край, что пошло ему только на пользу: после 1905 года он умудрился стать депутатом Государственной Думы от Олонецкой губернии – даром что инородец! – а заодно завершил в Петербурге свое медицинское образование. Дед, ясно дело, вошел в Польское коло, но во время одной из поездок в округ, отправивший его в столицу, влюбился в православную карелку из образованных, женился и – пся крев! – купил в Кондопоге дом.

В 1917 году он понял, что надо уезжать на родину, под Люблин. Однако всё еще шла война, и для начала он решил заехать в Карелию, отсидеться там до конца боевых действий, а заодно и забрать с собой жену с малолетним сыном. Но установившаяся тем временем советская власть слюнтяйства никому не прощала. Довольно скоро бывший шляхтич и царский депутат из Карелии попал на Соловки, причем в качестве правого эсера, а не польского националиста, потому что с некоторыми из эсеров дружил. Его обвинили в солидарности с ними и отправили к ним в гости в известный Савватьевский «политскит». Там и нашла его чекистская пуля во время первого Соловецкого расстрела 19 декабря 1923 года…

Его внучка по семейной традиции стала врачом. Она заведовала терапевтическим отделением в поликлинике городка Кемь на Беломорье – жуткой дыры, мало-мальски известной в остальном мире только тем, что оттуда отходят катера на Соловки. Решив однажды совершить то ли паломничество, то ли экскурсию на знаменитый архипелаг, там-то ее Квадрат и нашел.

Звали ее Анна…

декабрь 2009 г.

Мугамчи

В кинематографе есть такой прием, давно уже ставший банальным: нам показывают космос, Солнечную систему, Землю, потом один из материков, страну, местность и, наконец, городок или деревню – маленькую песчинку в этом огромном мире. Примерно то же самое хочется порой проделать с временем.

Двадцатый век – один из самых страшных, которые вздумалось прожить человечеству. Начался он в 1914 году – с Первой мировой войной:

Приближался не календарный —

Настоящий Двадцатый Век, –

писала Ахматова об этом времени. Принято считать, будто в России он завершился то ли в 1991-м, то ли в 1993-м – после двух последовательных побед путчистов-неокоммунистов, назвавших себя демократами, над путчистами-консерваторами, такими же красными, но попроще, не сумевшими вовремя притвориться голубыми и зелеными. Периодизация спорная, но удобная.

В других странах рубежные даты могли оказаться иными. В США после взрыва башен-близнецов впервые поняли, что их собственная территория тоже уязвима. Для армян Двадцатый век начался геноцидом 1915 года в Турции, а завершился резней в Азербайджане и провозглашением независимости мятежного Арцаха (Карабаха). Европа надеется, что расплевалась с прошлым и вступила в новое тысячелетие по ходу введения общей валюты и принятия прообраза будущей общей конституции. В Камбодже (Кампучии) история просто закончилась во время кровавого шабаша красных кхмеров. Кое-где она еще и не начиналась. Свои персональные вехи мог бы назвать едва ли не всякий народ. Но почти по всему миру, кроме, кажется, Австралии и Антарктиды, Двадцатый век был десятилетиями чудовищных катастроф и крушения иллюзий.

Но даже в эту апокалипсическую эпоху можно кинокамерой времени взять крупный план и найти относительно безмятежные несколько лет. В бывшем Советском Союзе такими годами была середина Семидесятых, когда подавление «пражской весны» уже подзабылось, а в Афганистан армия еще не вступила. Потом это время назовут «застоем», и жизнь в нем действительно была похожа на хождение кругами по бескрайнему пересохшему болоту, где не осталось смертельных провалов, но и выйти из него никуда невозможно, где ржавую, застойную воду пить нельзя, но и от жажды всё ж таки не погибнешь. Это было время, когда у людоеда случились желудочные колики, ему вздумалось прикинуться вегетарианцем, и часть его пленников решила, что – вот она, вожделенная свобода! Можно совершенно свободно жрать и спать в своей камере, а если не нарушать предписанный режим, то иногда даже получать часовую прогулку куда-нибудь в Болгарию или на худой конец – в Крым. Как писал классик советской литературы в «Песне про Ужа» (или как она там называется?), было «тепло и сыро», и нормальному, «рожденному ползать» человеку эти годы долго еще будут вспоминаться как «золотой век»…

Вдали от столиц, ясное дело, жизнь обычно еще спокойнее. А самые блаженные места те, где светит солнышко и большую часть года достаточно тепло, где много фруктов и овощей, чистые вода и воздух. Если при этом есть возможность сравнительно неплохо зарабатывать, а жители относятся к тебе в основном дружелюбно и не прячут за улыбками желания поиздеваться, а при случае – ограбить и убить, то можно считать, что ты попал в местное отделение земного рая, где, несмотря на дефицит туалетной бумаги и прочих излишеств, при надлежащем поведении имеешь право провести некий срок – вплоть до возвращения в изначально определенные для тебя круги постоянного пребывания.

Для меня, – рассказывал мой добрый приятель Витя Сиверцев, еще не старый бывший геолог из Петербурга, – такими райскими кущами стал Зангезур – горная страна, зажатая между двумя тогдашними автономиями Азербайджана – Нахичеванью и Карабахом, на юго-востоке выходящая к Ирану, а на севере – к курорту минеральных вод Джермук на юг от озера Севан и к Ехегнадзору, знаменитому замечательным острым овечьим сыром. Население Зангезура в те годы было смешанным – армян и азербайджанцев на юге его почти поровну, но армян все же больше – ведь это их земля. Друг друга они недолюбливали, армяне называли азербайджанцев турками, те молчали, и лишь по спрятанным в уголках глаз усмешкам можно было понять, что они прекрасно помнят, как их предки (или, точнее, всего лишь родичи – эти самые турки) завоевали почти всю Армению. Но до серьезных столкновений дело не доходило – притерпелись за долгие столетия соседской жизни.

Почти на самом юге Зангезура (южнее только Мегри – единственный в тех местах уголок сухих субтропиков) располагался городок Кафан, где заканчивалась протянутая от Еревана через Нахичевань ветка железной дороги. Странно, но на сегодняшних картах я ее не нашел. Неужели разрушили? Увы, у меня не было пока случая этого проверить. Ведь эта железнодорожная отводка проходила через ту часть территории Азербайджана (Миндживан и Зангелан), что была занята арцахскими армянами в ходе войн за независимость Карабаха – даром что названия эти типично армянские!

В двадцати пяти километрах от Кафана находится крупный горняцкий поселок Каджаран с медно-молибденовыми карьерами – стратегическое сырье! – откуда руду самосвалами возили вдоль ущелья реки Вохчи на станцию, где перегружали в вагоны. Вохчи (с ударением на последнем слоге) километров через сорок впадала в Аракс уже в Азербайджане – как раз неподалеку от Миндживана и называлась там уже Охчучай. Почти на полпути между Кафаном и Каджараном, в трехстах метрах от шоссе, на берегу впадавшей в Вохчи горной речки стояли типовые деревянные домики геологического поселка Зейва – их, видимо, из-за проекта, называли «финскими». Километрах в трех выше по ущелью Зейвы было большое, на две тысячи жителей, азербайджанское село Гехи, в котором жили многие наши рабочие.

Один из домиков Зейвы – с электричеством, канализацией, водопроводом и автономной отопительной системой, работавшей на угле, был выделен в мое распоряжение. В нем были прихожая, кухонька, зимний туалет и две комнаты. Та, что поменьше, светлая и сухая, была полностью моя. Она запиралась на ключ, и войти в нее без меня никто не мог. В другую, просторную, но слегка мрачноватую, заходили переодеться, оставить какие-то вещи и немного передохнуть рабочие из местных. У меня чья-то заботливая рука повесила простенькие, но опрятные ажурные занавесочки на окно, перед которым стоял стол и два стула, а в нише напротив помещалась добротная железная кровать с проволочной сеткой, на которой я разложил свой фирменный спальник верблюжьей шерсти – на выезде, в палатке, он надежно защищал от змей. Нашлось место и для пары полок с немудрящим скарбом, для трех-четырех гвоздей с вешалками для одежды, тумбочки. На тумбочке валялось несколько книг, на столе стоял транзисторный радиоприемник, по которому я слушал классическую музыку и западные «голоса». Да, чуть не забыл. Еще у меня была спиртовка под таблетки сухого спирта, мельхиоровая джезва c простой узорной чеканкой и три такие же кофейные чашечки с блюдцами. Должен признаться, что прохладными осенними вечерами я чаще варил в джезве не кофе, а незамысловатый глинтвейн из местного сухого вина с добавлением сахара, гвоздики и толики водки или тогда еще дешевого и качественного армянского коньяка.

На маленький узенький подоконник я поставил простой, но симпатичный стакан в форме тюльпана, а в нем в чистейшей горной воде держал ветку с только что распустившимся бутоном шиповника. Когда шиповник увядал, я ветку менял, срывая новую на все больших и больших высотах, куда постепенно приходила пора его цветения. А однажды свежий росток мне привез улыбчивый и горбоносый, похожий на опереточного турка, молодой шофер и взрывник Тагир – уже посреди лета он сорвал его на высоте около двух тысяч семисот метров, где все еще продолжалась весна.

Если кто-то подумает, будто цветок, преподнесенный одним молодым мужчиной другому, выглядит несколько подозрительно, то он ошибется. Я был русским, образованным, жил и столовался вместе с начальством, а потому какие-то более или менее незначительные знаки внимания подобали мне вроде как по положению. Если бы Тагир был моим подчиненным, то с его стороны можно было ожидать и каких-то более существенных подношений, такое бывало, но он был от меня независим, а потому излишняя услужливость выглядела бы подобострастием. Ветка же шиповника была просто знаком внимания – как бы шуткой, но шуткой, указывающей на то, что даритель заметил мои пристрастия и помнит о небольшой, но непреодолимой разнице в нашем статусе: горцы все еще были очень чувствительны к проявлениям типично феодальных отношений между разными иерархическими группами.

В ставшей для меня родной Южной партии Армянского Геолого-геофизического треста мы занимались поиском и определением границ и мощностей рудных жил методом сейсморазведки. Для этого вдоль проложенного геодезистами профиля протягивались «косы» из проводов с сейсмоприемниками, где-то поодаль с нескольких разных точек делались взрывы, и специальная аппаратура записывала образовывавшиеся ударные волны. Часть этих волн достигала датчиков напрямую, часть предварительно отражалась в глубинах земли от границ массивов с разной плотностью. Вот по скорости распространения сейсмической волны в породе и по рисунку ее отражения от разных горизонтов в земной толще и определялись границы залегания нужных нам слоев.

Для того, чтобы энергия взрыва не уходила понапрасну в атмосферу, ее надо было как-то направлять вглубь земли. В идеале бурились скважины, взрывчатка закладывалась в них и уплотнялась сверху пустой породой. Но в горных условиях это было очень дорогой и требовавшей слишком много времени процедурой. Поэтому почти всегда взрывы делались из водоемов: обычно в небольших озерах или из речек, где поглубже. Но если готового водоема не было, его следовало создать. Для этого пару шашек тротила или аммонала подрывали в протекавшем поблизости горном ручье, в нем возникала более или менее глубокая яма, и уже в эту яму закладывался заряд для рабочего взрыва. В небо взметался высоченный столб из воды и камней, но в земную твердь уходила все же значительно более мощная волна, чем если бы шашки взрывались просто на поверхности.

Если повезет, тут же можно было собрать оглушенную взрывом мелкую речную рыбу и, когда позволяло время, испечь ее в листьях с луком, солью и пряными травами, взятыми с собой для перекуса, зарыв в неглубокую ямку, над которой надо было развести костер. Дерева было мало, огонь получался слабенький, но часа поддержания его жизни обычно все же хватало, и тогда, разбросав и загасив сучья и сняв верхний слой земли и песка, можно было достать сверток из листьев с ароматной нежной рыбой и съесть ее с припасенным на полдник сыром, помидорами и лавашем. Какой ресторан сравнится с этим блаженством?!

Однажды к Артавазду Тиграновичу, властному и деспотичному начальнику нашей геологической партии, пришел устраиваться на работу щуплый паренек-азербайджанец, на вид – от силы тринадцати лет. Артюша, так на русский манер начальника звали свои, как многие самодержцы, любил быть поближе к народу. С рабочими он был на «ты», всегда был готов пошутить со значением, на свой день рождения выставлял угощение человек на сорок – всем, кто был в этот день в наличии. Но, как любой демократ, считал своим долгом править твердой рукой, и отнюдь не всегда это выражение следовало понимать фигурально – рука у Артюши была тяжелой.

Только взглянув на плюгавого мальчишку, начальник сразу повысил голос:

– Ты кто такой? Какая работа? Ты с ума сошел! Тэбе сколко лет?

– М-мне ч-четырнадцать… В-вот с-справка из сель-с-совета…

– Какая справка? Ты на сэбиа пасматры!

– М-мне оч-чень н-нужно… Я б-барашка п-принесу…

– Что-о!!? – услышав это наглое предложение, Артавазд Тигранович, местный царь и бог, единовластно распоряжавшийся десятком грузовых машин и легких, военного образца джипов (здесь их называли «виллисами»), тоннами горючего, десятками тысяч тогдашних полновесных рублей, сгреб наглеца за грудки пятерней левой руки, а правой залепил ему такую пощечину, что тот кувырком отлетел в противоположный конец комнаты – к дверям.

Артавазд грохнул кулачищем, размером с пол мальчишечьей головы, по столу так, что столешница от неожиданности хрустнула. «А, черт с ним, новый куплю! Но это же надо! Мне, МНЕ!! этот нищий азербайджанский щенок будет взятку предлагать! Какова наглость!!» Глаза заволокло кровавой пеленой, но и сквозь нее он заприметил в дальнем углу нескладную фигуру.

– Ты всио ищо здэс!?

Мальчонка на корточках сжался у стенки, став похож на половую тряпку, и плакал, вытирая слезы прохудившимся рукавом застиранной рубашки.

– М-мне п-правда оч-чень н-нужно… У меня б-бра-а-атья… и с-се-о-остры… Ну ч-что м-мне де-ела-а-ать!? У-у-ы-ы!..

– А ну иды сиуда! Иды сиуда, гавару, нэ бойся! Тэбиа как завут?

– Рахим… – с перепугу пацаненок даже перестал заикаться. Здесь будет к месту заметить, что в спокойной обстановке и в разговоре с приезжими Артавазд говорил по-русски практически без акцента. Но горы каким-то удивительным образом действуют на людей, и на характерный говор порой сбиваются сами славяне, а уж восточные владыки…

– Так вот, Рахим. Гавары всио, как ест. Па парадку.

Выяснилось, что мать Рахима умерла в родах еще года три назад, а отец-шофер разбился на горном шоссе между Кафаном и Каджараном в марте. Его самосвал на скользкой дороге въехал в откос скалы и перевернулся, причем так, что встречный грузовик врезался прямо в кабину… Дядя, работавший буровиком на карьере в Каджаране, зарабатывал очень даже неплохо. Но у него самого было шестеро детей и обслуживавшая их всех, нигде, разумеется, больше не работавшая жена. А если быть честным до конца, то две жены: младшая просто не была таковой оформлена – закон не позволял. Теперь же прибавилось вместе с Рахимом еще пять ртов – мал мала меньше. Такую ораву в одиночку было никак не прокормить, несмотря на огород, пару коз, дюжину барашков и посильную помощь обширной родни. В лесу росло еще два ореховых дерева, которые по неписаному местному закону считались собственностью: одно – самого Рахима, доставшись ему от покойного отца, второе – дяди. Грецкий орех был дорог, и в удачный год сбор с каждого из них мог стоить нескольких месячных зарплат. Но и это не решало проблем. На Артавазда была последняя надежда. Летом, до начала учебного года старшему из сиротинушек обязательно надо было подработать, чтобы хоть тетрадки с ручками, хоть чулки, носки, дешевенькие платьица и рубашки (здесь их называли сорочками) для братьев-сестер купить – учебники и школьные завтраки им взялся оплачивать сельсовет.

Артюша прекрасно понимал, что справка об исполнившихся четырнадцати годах, позволявшая устроиться на временную работу на неполный рабочий день, у пацана липовая. Понимал он и то, что обычная работа геологического рабочего ему не под силу. И какой может быть неполный рабочий день в полевых условиях? Но ведь он был деспот и самодержец. Какие такие законы, когда надо помочь человеку? Да что там! Целой семье! Опять же – пусть эти турки знают и помнят наше армянское великодушие…

Большой начальник запустил руку в карман, достал мятую десятку, протянул мальчишке.

– Никагда болше нэ смэй предлагат мнэ взиатку! Кто ты такой? Мнэ знаэш, какие лиуды прэдлагают? – («И то не всегда беру», – чуть было не закончил фразу Артавазд) – На! Купиш еды – накормиш сваих. Вот ищо пиат рублей! Дэржи-дэржи! Завтра с утра выхады на работу…

Худой и щуплый, почти совсем еще ребенок, Рахим действительно не мог работать наравне с другими. Но в нашей откровенно вредоносной для природы деятельности была одна спасительная для него особенность. По правилам проведения взрывных работ вокруг места взрыва в населенной местности положено было выставлять оцепление и даже развешивать заградительные флажки и плакаты. Учитывая радиус разброса камней и пределы видимости, в лесистых, но довольно-таки густо населенных горах на каждого взрывника должно бы было приходиться минимум человек по пять-шесть помощников, следящих за подходами и помогающих ему разматывать и сматывать разнообразные провода – прежде всего, телефонную линию для связи с аппаратной станцией. О таком расточительстве рабочей силы на практике не могло, конечно, быть и речи. Но одного, а в особо сложных случаях даже двух помощников нам все же старались выделять. Хотя чаще всего приходилось работать и вовсе в одиночку. Вот Рахима и назначили бессменным помощником всех тех взрывников, у кого в данный момент была наиболее сложная обстановка в районе взрывпункта. Он работал с трусливым малорослым и желтокожим Сулейманом, с хитроватым весельчаком Тагиром, с умницей Фамилем, без акцента говорившем по-армянски и по-русски и заочно учившемся вот уже лет пятнадцать по очереди в четырех разных институтах Баку и Еревана. Как-то раз работать с Рахимом довелось и мне.

Нам предстояло сделать довольно большую серию взрывов достаточно высоко в горах – почти у кромки вечных снегов, которая в тех местах проходила на высоте чуть более трех тысяч метров над уровнем моря. Однажды в поисках подходящего района для разведки мы побывали даже на берегу Казан-гёл – Котла-озера, один берег которого всегда был в снегу. Величественные и мрачные скалы окружали стальную гладь котловины, вода в которой казалась холоднее льда. Впрочем, пить ее не рекомендовалось, и даже шуметь там было нельзя: считалось, что рассерженные алмасты, местная разновидность снежного человека, могут в отместку начать швыряться обломками скал и устроить камнепад. Но просвещенные армяне отзывали русских в сторону и полушепотом разъясняли, что никаких снежных людей нет, а алмасты – это просто вконец одичавшие азербайджанцы. Понятия политкорректности тогда еще в нашем обиходе не существовало, и к объяснению приходилось прислушиваться всерьез: ведь по поверьям самих «турок» алмасты норовили украсть у людей вино и соль, не брезговали человеческой одеждой и местными женщинами. Тут поневоле задумаешься… Но взрывных работ на всякий случай там решили не проводить.

Тогда геологи нашли перспективный район по другую сторону ущелья Вохчи и тоже на высокогорье. Довольно далеко за самой верхней здесь деревней Шикаох (или Шикагох, если «г» произносить щелевым – на украинский манер) по вконец разбитой дороге на летние пастбища и пасеки можно было добраться до гряды земных складок, за которыми в зеленом от мхов и трав распадке лежало изумительно красивое миниатюрное бирюзовое озерцо. Его мне и предстояло испоганить, делая там чудовищные взрывы: по полторы, две и даже свыше двух с половиной тонн аммонала зараз – иначе взрывной волне не хватило бы мощи, чтобы пробиться сквозь многие километры скальных пород, потому что станционная машина с аппаратурой не могла проехать так высоко и вместе со всеми рабочими и сейсмодатчиками располагалась далеко внизу.

Работать там предстояло не меньше недели. Машина могла подъехать лишь к первой линии холмов, и примерно с полкилометра, через два взгорья мне пришлось затаскивать палатку, снаряжение, тонн пять взрывчатки и продовольствие на неделю для трех человек на своем горбу. От Рахима заведомо было мало проку, но, слава Богу, мне выделили еще одного помощника – богатырского здоровья глуповатого весельчака Али, похожего на циркового силача с картинок конца XIX века. Вот только привезли мне их обоих не сразу, а вторым рейсом – часа через два после первого. Так что несколько ходок мне для начала пришлось совершить в одиночку.

К счастью, в те времена я был вынослив словно горный козел и, покряхтывая, все же довольно уверенно нес в горку килограммов по сто с лишним груза – почти в два раза больше собственного тогдашнего веса. Это, конечно, нелегко, но проще, чем кажется на первый взгляд. Приходится один ящик с аммоналом в пятьдесят килограммов брутто водрузить на валун чуть ниже человеческого роста, а второй запихать в надежный альпинистский рюкзак – лучше бы тоже поставленный на каменную подставку. Затем надо продеть руки в лямки рюкзака, это несложно, и подступиться спиной к валуну со вторым ящиком. Слегка пригнувшись, двумя руками перетащить его поверх рюкзака, и – в путь! Надо лишь поддерживать верхний ящик одной из рук. А ногам силы хватит. Главное – не сбить дыхание и, чтобы выдержало сердце.

Когда приехали Али и Рахим, стало легче. Самое главное было перенести взрывчатку – ведь ее вообще-то нельзя было оставлять без присмотра. Но людей на этих высотах уже не было. Поэтому у обочины, где было выгружено всё добро, я оставил Рахима, а сам вместе с Али до вечера таскал ящики со взрывчаткой, по два зараз, к совсем уж безлюдному разлому в скалах метрах в ста до озера. Уже в сумерках мы втроем, вместе с Рахимом, перетащили все остальное и с грехом пополам поставили поодаль палатку. Нечего и говорить, что сил хватило только на то, чтобы вскипятить на примусе чаю и свалиться, как убитым, на спальники, брошенные поверх второпях постеленного брезента. Все мышцы ныли. На следующий день взрывчатки должны были завезти еще столько же, если не больше…

Ее и завезли. Но ведь пора было и работать! Поэтому аммонал мы лишь оттащили за какой-то валун подальше от дороги, какой бы пустынной она ни была. Перенести очередную сотню ящиков к палатке нам предстояло вечером, по окончании основной работы.

Но не все так страшно, как кажется. Когда речь шла о таких мощных зарядах, справедливо считалось, что дай Бог сделать за рабочий день пару взрывов. И то только в первые два дня, когда станция стояла не видно где, но все же сравнительно близко, и первые взрывы были «всего лишь» по восемьсот килограмм, максимум – по тонне. Но распределить этот вес на шестнадцать-двадцать пятидесятикилограммовых связок, снабдить каждую двумя электродетонаторами, соединить их подходящим образом и побросать всё это хозяйство в ни в чем не повинную чистейшую воду должен был, разумеется, я сам и только сам. Никакой помощник брать в руки уже снаряженный заряд, ясное дело, не мог. Отгонять от места взрыва снежных людей им тоже никакого резона не было. Поэтому, пока я занимался своими профессиональными обязанностями, они вполне могли потихоньку перетаскивать схороненные неподалеку от обочины ящики. Наивно надеяться, что без хозяйского пригляда Али с Рахимом займутся этим достаточно ревностно, но что-то все же перенесут, так что на вечер останется уже не слишком много.

Но для начала надо было протянуть телефонную линию. Заниматься этим пришлось тоже мне. Дело в том, что почти половина ее была уже протянута рабочими снизу, от станции. Конечно же, не вдоль дороги, со всеми петлями ее серпантина, а напрямки. Прижатые камнем на одном из склонов два закороченных проволочных конца следовало разыскать, подсоединить к ним свою катушку – между прочим, километра на три двойного и довольно-таки тяжелого семижильного провода! – сделать надежную скрутку и дотянуть линию до нашей палатки. Разве мог я доверить это дело своим рабочим? Их вообще нельзя было слишком далеко отпускать от себя. Как показывала практика, хоть они и были местными жителями, но по легкомыслию запросто могли потеряться, а чувства направления в горах, как ни странно, обычно бывали лишены. Искать их потом – без подмоги не обойтись. В геологии отношения почти как в армии. Случись что с рабочими – отвечать, причем по суду, придется их непосредственному начальнику. В данном случае – мне. Поэтому я и пошел тянуть телефон сам.

Если не считать начальных получаса-часа, когда с довольно увесистой самодельной катушкой с проводом в рюкзачке за плечами надо было разыскать оставленные станционными рабочими концы, занятие это по-своему даже умиротворяющее. Катушки, точнее, заменяющие их плоские доски с треугольными прорезями на противоположных сторонах, мы выпиливали сами из фанеры, потому что они оказывались на несколько килограммов легче заводских – из металла, с вертящимся барабаном, ручкой и стопором. На фиг нам сдались все эти фабричные прибамбасы! Мы шли по земле, сухой и влажной, ровной и гористой, поросшей травой и кустарником или осыпающейся под ногами песком и галькой, но везде одинаково удивительной, родной, суровой и ласковой одновременно. Мы шли по ней и движениями вековечного сеятеля сбрасывали с наших фанерных самоделок, левой рукой упертых в пояс, вместо семян – виток за витком двойной семижильный провод. Если вчувствоваться, забыть о логике и отдаться ощущениям, это все-таки тоже был своеобразный сев. Жестокий и грубый, на грани насилия, потому что завершался чудовищным проникновением заряда в земную плоть. Но иногда женщинам нравится такое обхождение, и что бы кто ни говорил, но земля отдавала после этого нам свои порождения: камни и жилы, а в других краях нефть или газ.

Я добрался до последнего гребня, отделяющего меня от распадка с нашей палаткой. Мой путь шел не прямо вниз, а слегка наискосок – градусов на тридцать. И тут я увидел ее. Она была тоже дитя земли – огненная лиса, откормившаяся за лето, размером с небольшую овчарку не спеша трусила слева от меня почти в том же, что и я, направлении. Метров через десять наши пути перекрещивались под острым углом. Судя по скорости ее бега, она должна была обогнать меня в точке пересечения всего лишь на метр-полтора. Лиса даже не повернула в мою сторону головы. Она только на миг скосила глаза, увидела, что у меня нет ни ружья, ни палки, всё поняла, всё оценила и как ни в чем не бывало, ничуть не ускорив бег и не сменив направления, продолжила свое движение встречным со мной курсом. Кто знает, может, она даже почувствовала каким-то своим телепатическим чутьем, что никакой угрозы от меня в любом случае не исходит? Мы разминулись в двух-трех шагах, и я остановился на несколько минут, чтобы посмотреть ей вслед и навсегда запомнить эту полную достоинства стать, это мускулистое тело, явившееся сюда из сказок или с листов средневековых миниатюр. Лиса, казалось, плыла среди пожухлой травы и мелкого кустарничка, и долго еще можно было следить за ее мощным хвостом, пока она не скрылась за очередным взгорьем.

Но вот все подготовительные работы были закончены и даже выполнен первый взрыв. Можно было помаленьку налаживать быт: натаскать сена под днище палатки, удобно разложить продукты в одном из углов, сложить очаг из камней в нескольких метрах от нее. Не забыть о маленьких хитростях: густо смазать чайник и кастрюлю мылом, чтобы потом, когда будем на костре что-то готовить (ведь на одном примусе много не сваришь), копоть легла поверх мыла, которое легко будет смыть, и посуда останется почти чистой. В ручейке поблизости надо было прокопать ложе так, чтобы образовалась небольшая лужица, а над нею некое подобие водопада. В эту лужицу под струйку ледяной воды на день надо было ставить кастрюльки и банки с легко портящимися продуктами – маслом, мясом, сыром, овощами. Но на ночь не забывать обязательно забирать их с собой в палатку, чтобы их не стащили дикие звери – та же лиса, к примеру. Среди валунов, подальше от палатки и желательно со стороны, чаще всего оказывающейся подветренной, надо было присмотреть и отхожее место. Если это дело пустить на самотек, то через несколько дней жить станет не слишком приятно.

В конце концов мы улеглись спать. Какое-то время поговорили о делах насущных, но общих тем у нас не было – все трое мы были людьми слишком разными.

Ближе к полуночи я проснулся от чувства опасности. Что-то было не так. По палатке бегал луч карманного фонарика. Я приготовился к худшему, незаметным змеиным движением протянув руку к ножу, и только после этого повернулся, как бы во сне, чтобы лучше разглядеть источник света. Рахим светил на что-то у себя под одеялом и беззвучно шевелил губами. «Читает, – догадался я, – ну, что ж! в его возрасте это бывает. Не буду мешать. Пусть себе. В конце концов, это лучше, чем пить или курить анашу. Но интересно, что же именно может читать по ночам полуграмотный мальчишка из горного аула? Детективы? Какие-нибудь любовные истории? И вот еще: сегодня-то ладно – намаялись. Но надо будет проследить, чтобы по ночам он спал. Пусть читает вечером, после работы. Мне на пункте взрыва сонные дети не нужны. Здесь мы все-таки не шутки шутим».

Прошел еще один день. Работы хватало, и мне было не до разговоров. Да, честно говоря, я просто подзабыл о ночном эпизоде. Но ночью история повторилась, и это мне уже совсем не понравилось. Я не только ничего не имел против чтения, я был, конечно, всецело за. Но ночью надо спать. Потому что днем мы не песни поем и даже не картошку копаем, а делаем взрывы. Всякое может случиться, и здесь не время и не место рисковать. Не дай Бог что – отвечать придется мне, я уже об этом упоминал.

Но за вечерним чаем случился совсем другой разговор. Любивший покрасоваться рельефными мускулами двадцатилетний Али с мягкими усиками над простодушно порочной губой и оливковыми глазами сельского сердцееда решил поговорить со мной о политике. О моей неблагонадежности среди местных ходили глухие слухи, потому что все знали, что я никогда не называю Ленинград Ленинградом, а только Питером или Петербургом, что я слушаю западные «голоса», а некоторые еще слышали что-то о том, что мой отец сидит в тюрьме по политической статье.

По большому счету, всё это людей мало интересовало. Убежденных сторонников советской власти в тех краях не было практически ни одного – ни среди армян, ни среди азербайджанцев. И уж тем более – среди алмастов, убежденных одиночек и закоренелых анархистов, кем бы они не были в действительности. Если уж профессиональные партработники, не таясь, относились к своим должностям как к необходимому злу, неизбежному, чтобы прокормить семью, да и себе обеспечить умеренный комфорт… Коли первый секретарь райкома КПСС в своем кругу, к которому относился и Артюша со всеми своими сотрудниками рангом повыше простых рабочих, смело рассказывал те анекдоты, что считались махрово антисоветскими и в других местах (и при других слушателях) вполне могли привести незадачливого рассказчика аж на скамью подсудимых… Кого же тогда могла волновать мера ненависти к коммунизму приехавшего из далекой России шибко грамотного взрывника? Поэтому мои убеждения воспринимались как некая данность, может, слегка пикантная и даже эпатажная, потому что в тех краях я не считал нужным скрывать их при каких бы то ни было слушателях. «Ну, любит человек перчик поострее – его право», – думали при этом местные. Но не более того. Однако болтовня Али зашла все же слишком далеко.

Ни с того ни с сего он стал мне объяснять, что среди его соплеменников есть люди, которые знают горы так хорошо, что им ничего не стоит пройти в Иран или Турцию. Здесь ему всю жизнь придется работать в колхозе, в лучшем случае сумеет выучиться на шофера, буровика или взрывника. Но он такой сильный и ловкий, что уверен: немного потренировавшись, вполне сможет выступать силовым акробатом в цирке. А это гораздо интереснее и веселее, чем до старости торчать в опостылевшем Гехи, откуда поездка в Кафан уже кажется событием, а в Баку или Ереван – все равно, что для нас, столичных жителей, командировка в Париж.

– Как ты думаешь, Вартан, – если мы Артавазда переделывали в Артюшу, то мое имя Виктор здесь переиначивалось на армянский манер, – как ты думаешь, удалось бы мне в Турции устроиться в какой-нибудь цирк? Ты только посмотри, какие у меня мускулы! Давай вместе пойдем! У тебя же там есть, наверно, знакомые?

Сказать, что такой разговор по тем временам был провокационным, значит – ничего не сказать. Стоило только проявить заинтересованность в способах перехода границы или даже наоборот: засомневаться в такой возможности, но так, что эти сомнения можно было бы понять как сожаление, – и всё. При желании тебя вполне могли бы обвинить в разработке планов бегства из страны, что по замечательному советскому законодательству легко могло трактоваться как уже отчасти свершившееся бегство – «через попытку». Это Маркс говаривал, что «женщина не может быть немножко беременной». В СССР вполне можно было «немножко убежать», не убегая, и даже «немножко изменить Родине», не держа этого и в мыслях. Просто за такое, якобы предотвращенное доблестными чекистами намерение, тебе бы в суде дали «меньше меньшего»: например, вместо лагеря – ссылку. А в случае, если «через попытку» ты совершил такое чудовищное преступление как измена, вместо десяти лет зоны ты мог надеяться на «всего лишь» восемь. При этом еще говорили бы, что проявили невиданную гуманность. Ведь статья-то в принципе – до расстрела… Лет через десять мне довелось познакомиться с некоторыми такими «изменниками». Но это уже отдельный сказ.

Однако вполне мог быть разыгран и другой вариант, когда появился бы какой-то бывалый человек, обещающий «со стопроцентной надежностью» проводить нас с Али в Турцию, но настоятельно советующий, чтобы с гарантией пройти пограничные заграждения, прихватить с собой взрывмашинку и немного взрывчатки с детонаторами… Ах, как красиво можно было бы тогда взять меня со всем этим добром на подходе к какому-нибудь дурацкому столбу с ржавой колючей проволокой! При желании можно было бы даже просто пристрелить – всё по закону: диверсант (раз со взрывчаткой-то!) и перебежчик!

Но самая большая сложность моего положения была в другом. У меня ведь не было твердой уверенности, что Али и впрямь провокатор. А дать понять честному, хотя и глупому парню, что считаешь его стукачом… На Кавказе – да в общем-то и где угодно – это смертельная обида. За что же так оскорблять человека? С другой стороны, к тому времени у меня уже был опыт общения с бесспорным провокатором из местных на другом конце страны – на норвежской границе. Тот был саамом, а не азербайджанцем, но тоже предлагал вместе с ним сходить «за кордон», в Норвегию. А в доказательство проходимости границы даже показывал мне фотографии – как он сидит, прислонившись к пограничному столбу, и таскает лососей из горной речки. Забыл только объяснить, кто эти фотографии делал: медведь, что ли? Так что основания для опасений у меня очень даже были.

Пришлось стать дипломатом. Я отвечал в том духе, что свои житейские сложности найдутся везде, и почему это он решил, будто в чужой стране его сразу примут в цирковую труппу только за красивые глаза и рельефные бицепсы?

– И вообще, без семьи, без друзей, родных гор, привычного уклада будет слишком тяжело. Кто тебе станет помогать?

– Но ведь тебе обязательно помогли бы. У тебя же столько друзей среди этих, как его, дис-си-ден-тов, – попытался он вновь перевести разговор на меня, уже достаточно выдавая себя как настойчивостью попыток, так и нарочитыми запинками при выговоре якобы плохо ему знакомого западного словца для обозначения несогласных.

– И какое же отношение это имеет к цирку? – внутренне смеясь, я отправил ему реплику, словно теннисный мячик, обратно через сетку.

Али не был опытным провокатором. Я не знаю, кто и о чем его попросил, что ему могли пообещать. Но он был типичным сыном Кавказа: простодушно расчетливым, беспечно хитроумным честным каверзником. Все ухищрения, на которые он был способен, сразу же проступали у него на лице, как текст переснятой самиздатской рукописи на проявляемой фотопленке. Было видно, что вся эта затея ему не слишком нравится, а играть со мной в словесный теннис он и вовсе не умел и не хотел. Разговор заглох, а ненадолго отлучавшийся Рахим из тех его обрывков, что он застал, не понял, похоже, вообще почти ничего.

Пора было поговорить с ним. Я поручил Али нанести побольше лапника и травы под днище палатки и валежника для костра, а Рахиму сказал, чтобы он помыл посуду. Когда мы остались одни, я спросил его о ночном чтении и довольно жестко объяснил, что это совершенно недопустимо: если он так хочет читать, пусть делает это по вечерам или в достаточно частые перерывы в работе днем.

– Но я ничего не читаю, – довольно неожиданно для меня ответил мальчишка.

– Как не читаешь? Я же видел, как ты фонариком освещаешь что-то под одеялом и даже шевелишь губами. Зачем же ты врешь!?

– Я не вру… я… – он запнулся, явно не зная, что дальше сказать.

– Ну! Или может… Но ты же не станешь говорить, будто рассматривал картинки? Для этого не надо что-то про себя бормотать.

– Нет! Но я… Я стихи сочиняю! – с решимостью обреченного выпалил малец.

– Стихи!? О чем?

– Ну да! Стихи! Мугамы! О любви…

– Какие такие мугамы? Это у вас вроде газелей, кажется? И – о, Господи! – о какой ты можешь писать любви!? Ты вообще знаешь, что такое настоящая поэзия?

– Знаю. Да. Меня бабушка учила.

– Какая бабушка? Чему она тебя могла научить?

– Фирдоуси.

– Что-что!?

– Фирдоуси. Знаешь? Он стихи писал. Такой, очень большой, очень! У персов был. Давно жил. «Шах-намэ»…

– Да знаю я кто такой Фирдоуси. И «Шахнамэ» читал. По-русски. А на азербайджанский – что, тоже перевод есть?

– Зачем перевод? Моя бабушка родом с юга, из Ирана. Иран, знаешь? Там наших много-много живет. Так бабушка оттуда. Бежала, когда молодая была. Там, как у ваших, в России, революция была. Только кончилась по-другому. Вот бабушка и бежала. Ну, вообще-то это ее папа с мамой бежали. От персов. Но она тоже грамотная была. И «Шахнамэ» до сих пор наизусть знает. По-персидски, Как Фирдоуси написал. И меня научила.

– Как наизусть? Этого не может быть! Наверно, она какую-то часть знает. Например, о битве Рустама со своим сыном…

– За-ачэм тхакх г-гховориш? Она всио з-знаэтх. Д-дхва дня п-пходриадх читхатх б-бхудэтх, т-тхри дхниа… Скхол-л-кхо н-надхо, с-стхолкхо б-бхудэтх, – от волнения у Рахима вдруг прорезался чудовищный акцент, вообще ему не свойственный – обычно он говорил по-русски совершенно чисто, к тому же он опять начал заикаться, как когда-то в кабинете Артавазда. – И н-нэ «Руст-тхам» она гов-ворытх, а «Р-ростхем».

– Подожди, подожди… Не волнуйся так. Спокойно! Так ты, получается, тоже персидский язык знаешь? И Фирдоуси наизусть?

– Я – нет. – Рахим с видимым усилием действительно постарался взять себя в руки, он совладал с акцентом, но еще временами запинался. – Я язык п-пхлохо знаю и из «Шах-намэ» мало. Н-не так, как бабушка. Но она мне объясняла и показывала, как это д-делает устод.

Я знал, что устодами на Востоке называют больших мастеров. Великий Фирдоуси был, конечно, одним из них. Но чтобы этот тощий мальчишка… Худющий, весь в царапинах, истрепанный, как шелудивый пес… В жалкой сакле, в забытой Богом горской деревне… Не может такого быть! Или воистину Дух веет, где хощет. Неисповедимы дела Твои, Господи!

– Если правда, что ты хоть что-то знаешь, прочитай. Прочитай немного из того, что знаешь!

– Хорошо. Ты говорил о битве Ростема с Сохрабом. Этот дастан как раз я помню. Слушай!

Рахим встал в позу декламатора, воздел руки к вершинам скал, потом левую опустил, а правой показал на несчастное озерцо, после наших взрывов заметно увеличившееся в диаметре, задрал подбородок кверху и начал читать. Я не стану пересказывать его чтение. По-персидски я не понимаю. А по-русски каждый может при желании прочитать сам – всё равно это будет совсем не то, что нараспев скорее пел, чем декламировал мой юный помощник. Одно могу сказать наверняка: это были стихи, потому что обладали ритмом и рифмой, и стихи эти были не азербайджанскими, потому что хоть родного языка Рахима я и не знал, но каждый день слышал достаточно, чтобы его распознавать – хотя бы по характерному обилию придыхательных согласных. Да и по отдельным словам, въевшимся в сознание.

Мальчишка победил. Разумеется, я взял с него слово, что ночные бдения прекратятся. Но я признал, что он знает и любит поэзию, и, стало быть, если чувствует призвание, может и сам писать свои мугамы. Я спросил, показывал ли он кому-нибудь написанное, и если да, то что о нем говорят другие? Оказалось, мугамы, по крайней мере в представлении Рахима, предназначены не для чтения, а для слушания. Их поют, как менестрели пели когда-то свои баллады, и «кто слушал, нравится». Я попросил у него посмотреть записи, и он дал мне тонкую ученическую тетрадку, исписанную крупным школьным почерком по-азербайджански. Написанное делилось на длинные периоды примерно равной протяженности, порой не умещавшиеся в одну рукописную строку. Слова в конце периодов явно рифмовались. Из любопытства я подсчитал количество гласных. В смежных периодах оно совпадало. Очевидно, это были так называемые бейты – типичные длинные строки ближневосточной поэзии.

Потребовалось с полчаса сомнений и препирательств, чтобы уговорить мальца, переписав из тетрадки лучшее, отдать мне, дабы, вернувшись домой, я мог показать это специалистам из Института востоковедения, которые смогли бы дать авторитетное заключение и добрый совет молодому автору. Забегая вперед, скажу, что я выполнил свое обещание и получил отзыв, даже более благоприятный, чем ожидал. В стихах отмечались неподдельное чувство, природная образность и верность традиции. Но при этом, как и следовало ожидать, было достаточно много легкоустранимых ляпов, технических промашек, банальностей… Короче, автору рекомендовалось учиться, учиться и учиться. Предполагалось, что он еще достаточно молод и толк из этого учения вполне может статься.

Но всё это было уже потом. А сейчас мы перешли к самой ответственной вехе нашей работы на выезде. В общем-то, подошел я один. Предстояло делать те самые чудовищной мощности взрывы – по штуке в день. Взрывчатка была сложена неподалеку, палатка разбита, провода протянуты. В работе как таковой никто и ничем помочь мне больше не мог. Я переложил на помощничков все бытовые хлопоты – приготовление еды, мытье посуды, наведение порядка в палатке и окрестностях, – а сам полностью сосредоточился на подготовке зарядов, на равномерном распределении детонаторов среди шашек со взрывчаткой, на правильном их соединении. Каждую отдельную связку шашек следовало забросить как можно дальше в воду и поблизости от остальных, но притом осторожно: чтобы, не дай Бог! не повредить соединения проводов. Потом всё надо было проверить и перепроверить, потому что, в случае неудачного взрыва, переделывать двухтонный заряд можно до вечера, и твое счастье, если успеешь справиться с этим до конца рабочего дня. Но выговора все равно будет не избежать.

Когда-нибудь всему наступает конец. Мы закончили наши неблаговидные труды и ждали приезда Сулеймана, который на свою раздолбанную бортовую «шестьдесят первую» должен был забрать нас, остатки взрывчатки, палатку и снаряжение. Но Сулейману надо было сперва свернуть свой собственный лагерь, и до нас он добрался довольно поздно. Наступал вечер, и надо было спешить. Мы побросали вещи в кузов, Али с Рахимом забрались на борт. Туда же, недобро осклабясь, Сулейман пересадил своего собственного помощника, освободив место в кабине для меня. На самом деле я и сам не отказался бы проехаться вместе с рабочими наверху, в кузове, держась за крышу кабины, чувствуя, как ветер забрасывает назад иссушенные солнцем волосы, глядя на меняющиеся с каждым мгновением вечерние картины предгрозовых гор. Но это было бы нарушением субординации, и поэтому такой ложно понятый демократизм в условиях Кавказа воспринимался бы как покушение на статус Сулеймана, Фамиля, Тагира – всех взрывников, техников, инженеров, чье место было в кабине, если она не была уже занята кем-то другим из той же группы.

Впрочем, на сей раз мое стремление полюбоваться красотами довольно скоро всё равно пришло бы в столкновение с реальностью. Уже смеркалось, и начинался дождь, наши рабочие давно уже не стояли, а сидели на днище кузова, натянув на себя брезент, а мы только-только проехали мимо бывшего взрывпункта Сулеймана. Спускаясь по серпантину всё дальше вниз, ранними горными сумерками надо было добраться еще и до стоянки ненавидимого им Фамиля, чтобы забрать там его вещи. За Фамилем, как и за мной, не было закреплено собственного грузовика. Сам же он настолько не любил Сулеймана, что предпочел отправиться ночевать в близлежащую деревню, должно быть, к очередной любовнице, о чем и объявил без обиняков по рации. Когда мы нашли на обочине под выступом скалы его помощника с подготовленными к погрузке вещами, время близилось уже к десяти часам вечера, а мы еще не спустились в долину Вохчи. Только через час мы наконец проехали окраиной Кафана и добрались до шоссе, ведущего в Каджаран, но сперва проходящего мимо ущелья, где лежали Зейва геологов и Гехи азербайджанцев.

Устали все. Поэтому я не слишком удивился, когда, ни слова не говоря, Сулейман вдруг крутанул руль вправо и поставил свою бортовую на стоянку перед шоферским шалманом на обочине примерно в километре от последних домов Кафана. Продрогшие и голодные рабочие вывалились из кузова, Сулейман толкнул ногой дверь, и мы вошли внутрь. Несмотря на поздний час, в забегаловке было людно и шумно. Пожалуй, даже наоборот: непогода как раз и загнала сюда многих водил. Наверняка практически для всех работа уже закончилась, и люди ехали в Каджаран только для того, чтобы поставить машины в гараж рудника и разойтись по домам. Никакой дорожной инспекции на этом шоссе и днем-то не бывало, а сейчас каждый считал возможным выпить и пятьдесят, и сто граммов водки, а то и тутовой чачи под сочный шашлык, пряный кебаб, ароматную, щедро политую мацони долму. А уж пиво… Здесь не было шофера, который не был бы уверен, что знает дорогу так хорошо, что может вести машину с закрытыми глазами даже после двухчасового застолья.

Помощник Фамиля нашел каких-то своих знакомых и подсел к ним. К ним же присоседился и компанейский Али. За последним остававшимся свободным столиком в дальнем углу большой прокуренной дощатой комнаты, живо напоминавшей салун из американских вестернов, пристроились мы с Сулейманом и наши помощники – Рахим и вихрастый рыжеватый молчун лет двадцати, помогавший Сулейману, – имени его я не запомнил. К нам подошел буфетчик, и я уже собрался что-нибудь заказать, но тот, к моему удивлению, заговорил о чем-то по-азербайджански с Рахимом, а потом – с нашим шофером. Тот, ощеряясь в какой-то гиеньей усмешке, обратился ко мне:

– Вартан, – буфетчик, услышав армянское имя, слегка напрягся, или мне показалось? – Вартан, вот тут Ариф спрашивает, можно ли Рахим немного споет?

– А я здесь причем?

– Так он же – твой рабочий. Как ты скажешь, так и будет.

Феодальные отношения продолжали давать о себе знать. Это ничего, что работа уже закончилась, что с Рахимом я был знаком без году неделя, а Сулейман жил с ним в одном селе. Пока мы не вернемся по домам, пока мальчишка не перейдет под покровительство кого-то другого, он продолжал считаться именно моим вассалом и именно мои указания должен был выполнять. Но зато, и я вовремя об этом вспомнил, на мне как на сюзерене лежала встречная обязанность защищать интересы своего вассала перед посторонними. И всякий сущий здесь язык очень бы удивился, кабы об этой своей обязанности я вдруг забыл.

– Но он, наверно, устал.

– Он согласен.

– Ну, если согласен, пусть поет. Только надо его накормить и хоть чаю горячего дать. Он же совсем продрог!

– Об этом ты не беспокойся, – захихикал Сулейман, – и покушает, и попьет. И нас накормит.

Он даже потер свои маленькие ручки, и я понял, что не ослышался: Сулейман был известным скаредом и о своей выгоде никогда не забывал. Но ведь даже он не стал бы объедать и без того нищего пацана? Конечно, нет. Всё было тоньше. Я выступал в роли странствующего рыцаря, который сдает своего оруженосца во временную аренду соседнему барону. Тот юного пажа, разумеется, кормит, но и его хозяину, то есть мне, тоже причитается что-то за любезность. Ну а наш шофер и переводчик выступал в роли ростовщика-посредника, который урвет свой кусок у всех и при любых обстоятельствах.

– Так, значит, ты точно согласен? – решил он еще раз подстраховаться.

– Точно, Сулейман. Если хочет, пусть поет.

Нам и впрямь принесли по порции кебаба, лаваш, немудрящий салат. Всем четверым – по стакану чая, а нам с Сулейманом еще и по стопке водки. Бедняга Рахим успел только выпить чаю и съесть половину пряной колбаски из рубленого мяса. Его уже ждали. Он вышел к буфету, как на эстраду, поставил на стойку тарелку с недоеденной снедью и прижал руку к груди. Из залы понеслись одобрительные возгласы. Мальчишка явно был польщен. Судя по всему, многие из собравшихся были ему знакомы. Он смущенно улыбался, тянул в полупоклоне цыплячью шею и как бы мимолетом бросил на меня скрытно горделивый взгляд. И наконец запел.

Это явно была какая-то народная баллада на любовную тему. Рахим пел высоким фальцетом, из-за чего волей-неволей вспоминалась традиция певцов-кастратов. Причудливая мелодия вилась восточными ладами, и я вспомнил, как мой знакомый армянин-искусствовед из Еревана говорил, что в азербайджанской музыке помимо привычных нам полутонов, присутствуют четвертьтона, а может и еще более мелкие деления, которые «могут различать только рыбы и турки, но никак не нормальные люди». Шоферня откинулась на спинки стульев и довольно восклицала: Вах! Вах!

После первой баллады последовала вторая, а за ней и третья. Потом Рахим жестом показал, что должен передохнуть, и раздалось несколько хлопков в ладоши, которые нельзя было назвать аплодисментами хотя бы потому, что такой традиции в тех краях никогда не было. И действительно. Даже смысл этих одиночных хлопков, часто над головой, был, в общем-то, другим. Это была не только дань восхищению, но и знак буфетчику, чтобы тот налил артисту еще чаю и дал ему еще еды. Надо отдать должное Арифу: вместе со стаканом чая он поставил перед Рахимом и стопку водки. Тот метнул на нас с Сулейманом извиняющийся взгляд и слегка пригубил. Но Ариф понял этот взгляд по-своему и принес водки с закуской нам тоже. Нечего и говорить: он знал, что делает. Концерт с небольшими антрактами продолжался часа полтора. Публика выпила не один литр водки, декалитры пива и съела не менее центнера баранины. Всё, доставшееся как Рахиму, так и нам с Сулейманом, было, разумеется, оплачено горскими ковбоями за баранками самосвалов.

Мальчишку долго не хотели отпускать с импровизированной сцены. Но пора было ехать. Я попал в свой домик с окном, обращенным в сторону горной речки, и с веткой шиповника в стакане только около часа ночи. Моим спутникам предстояло еще с четверть часа добираться до своего Гехи.

Как выяснилось, почти все, что пел мой помощник, было как раз теми самыми мугамами, которые Рахим сочинял сам и записывал в школьную тетрадку. Я воочию убедился: его знали и любили. Он был популярен. Он был народным певцом, исполнителем и автором мугамов, мугамчи.

На самом деле, в его лице я застал живую традицию, шедшую по меньшей мере со средневековья и практически исчезнувшую в России и в Европе. Потому что народные песни у нас еще поют, но новых не сочиняют. Менестрели, скоморохи, ваганты, даже самые обычные странствующие певцы у европейцев давно перевелись. Их место заняли рокеры и джазисты, но это совсем не то. Оборвалась традиция, «распалась связь времен»… А вот в далеком, затерянном в горах Зангезуре эта связь сохранилась. И не только у азербайджанцев.

В армянской забегаловке близ рынка я наблюдал за стариком, за такие же добровольные подношения закуски и выпивки меланхолично игравшего что-то на четырехструнной кяманче. Он ничего ни у кого не просил и даже ни на кого не глядел. Он только знай себе играл что-то на своем красивом старинном инструменте и порой что-то негромко напевал. Кажется, из Саят-Новы.

А однажды на пыльном запущенном стадионе на выезде из Кафана вкопала два высоченных шеста с канатом между ними целая труппа бродячего театра. Маленький оркестрик из саза, кяманчи и зурны с литаврами расположился поодаль, а на канате, на трехметровой высоте переругивались друг с другом карикатурный джигит и армянский вариант Петрушки – с носом картошечкой и русыми патлами. Конечно, из-за армянской же Коломбины, скромно стоявшей здесь же у одного из шестов и отпускавшей с невинным видом, должно быть, самые едкие шутки, потому что от смеха покатывалось несколько сот человек, столпившихся вокруг, а Петрушка в конце концов спихнул джигита с каната, и тот, удачно приземлившись, в бессильной злобе продолжал грозить своему сопернику всеми казнями египетскими – к вящему удовольствию зрителей.

Оживший балаганчик… Комедия дель арте… О, они сейчас в моде, и по всей Европе кочуют фестивали и конкурсы подобного народного театра. Такими сценками любят побаловаться молодые дерзкие режиссеры, в них играют студенты театральных студий. Только вот по-настоящему народного в них остается все меньше и меньше…

Наверно, где-нибудь в Индии, Иране или Китае такие труппы, певцы, танцоры и факиры редкости не представляют. Но для нас эта безыскусная традиция, жившая ведь не так уж давно и в нашей стране, выглядит экзотикой – пуще некуда. И не только для нас. И ереванские армяне, и бакинские азербайджанцы давно отвыкли от таких сцен.

Они привыкли совсем к другому.

К резне. К войне. К разорению.

В Зангезуре азербайджанцев больше нет, как и армян – в Баку. Даже умница Фамиль, ругая на чем свет стоит собственных соплеменников, вынужден был уехать «на родину предков». Спустя пару лет он сбежал и оттуда. Презрительно усмехаясь по адресу большинства беженцев с их патриотическим угаром, он перебрался к очередной своей приятельнице, на сей раз лезгинке, из разоренного армянским погромом Сумгаита в Дагестан и даже сумел получить российское гражданство. Может быть, где-то ближе к пенсии он получит наконец диплом о высшем образовании. Для этого ему надо всего ничего: суметь раздобыть свои документы студента-заочника в Ереване и уговорить принять их в любом институте Краснодара, Ставрополя или хотя бы Махачкалы. Будут ли такие усилия стоить результата?

Али не поехал ни в Иран, ни в Турцию. Он завербовался в армию и стал образцовым сержантом. Ему этого пока хватает. Но если захочет, если будет чуть серьезней и возьмется за ум, вполне сможет стать офицером.

Сулейман… А что, собственно, может случиться со сквалыгой и трусом? Мне никто о нем ничего не говорил – кому он интересен? Но, скорее всего, он должен спокойно где-нибудь шоферить. Вполне возможно, водит маршрутное такси в Москве или Питере. Ведь это куда как прибыльнее, чем крутить баранку в переполненном беженцами Азербайджане. Да и безопаснее.

Рахиму надо было помогать своим младшим. Они уже выросли, но оставшись без кола без двора, впали совсем в нищету. Рахим тоже завербовался на войну. Он мог стать, возможно, неплохим поэтом – кто знает? Но как солдат он никуда не годился. Его убили в первой же стычке, в которую он попал в Карабахе.

Об остальных я ничего не слышал.

Витя закончил свой рассказ, и мы помолчали. Где-то доводилось читать, будто по последним исследованиям ученых библейский Эдем располагался совсем недалеко от тех мест – к востоку и северо-востоку от озера Урмия, в районе современного Тебриза в Иране. Причем северная граница райского сада окажется тогда всего лишь километрах в восьмидесяти от Кафана. Бог изгнал Адама из рая. А мы изгоняем друг друга из его преддверий. Они ведь не только в Зангезуре. Преддверьем рая должен быть весь Божий свет.

Камера снова начинает отъезжать.

Озерцо за Шикагохом. По альпийскому склону бежит лиса.

В придорожном шалмане поет дискантом паренек-мугамчи.

Семидесятые. Зангезур.

Двадцатый век. Планета Земля.

Солнечная система.

Вечность.

январь 2010

Ассириец

Был промозглый февральский день. В такие дни особенно помнится, что живешь в Петербурге, но что есть же на свете страны, где зима случается лишь изредка, а не тянется год за годом, хмурясь в лицах прохожих и превращая мир в сплошное серо-бетонное крошево. Я как раз получил аванс и зашел по такому случаю в распивочную от «Елисеевского» пропустить сто грамм, чтобы на минуту расслабиться, а потом почувствовать, как растекается по мышцам будто бы само южное тепло, и свет, и молодость. Ведь для северянина сладковатое, терпкое, красное вино – это жидкое солнце, припасенное на зиму кем-то безымянным, но желавшим, чтобы мы сумели дожить до лета.

Выйдя, я наткнулся на каморку чистильщика обуви и – кутить так кутить! – открыл дверь и уселся, поставив ногу на особую подставку. Не успел он приняться за дело, как появилась какая-то бойкая бабенка – забрать свою отремонтированную обувку. Вся весело спешащая, расплачиваясь, она оставила ему около рубля чаевых, и старик слегка даже опешил от такой беспечной щедрости.

– Да… У нее деньги есть! Я ее знаю, она ведь в баре работает, – по углам глаз собрались смешливые морщинки, но сами глаза оставались влажными и грустными. И ждали чего-то.

– Это в ресторане-то? – не понял я.

– Нет. Здесь. От магазина, – объяснил старик. Ему явно хотелось поговорить, но живое ссохшееся личико, обтянутое потемневшей от времени кожей, выражало только безразличную занятость работой. Ну, разве чтобы клиенту скучно не было…

И разговор пошел. О том, что если каждому недолить грамм десять… И почему это выгодно государству… И что сколько каждая из продавщиц имеет за день – не сосчитать вообще.

– Я ведь и сам был до войны барменом… В Париже…

Это было так неожиданно, что я растерялся.

– В Париже?! Ну… и как?

– О! Париж… Знаете, какой он был до войны? О!..

– Ну, там и сейчас неплохо, наверно.

– Нет, сейчас не то… Вот тогда… – и загрустил, и отвел глаза.

Спорить не хотелось. Не потому, чтобы мог поверить, будто прекрасно лишь прошлое, и не оттого, что сам и не мечтал о Франции. Просто… не к месту…

– И почему же вернулись?

– Так… Соскучился. – Поник и смутно как-то махнул рукой.

– Это в Париже-то? Соскучились?

– Да… Что делать? А Париж… Париж это… О!

Тогда сомкнулось что-то в единую цепь, и всколыхнулись в памяти другие встречи и другие разговоры.

– Вы из Армении?

– Да, – радостно вскинулась маленькая голова, – из Эрзрума… Эрзрум – знаете?

– Конечно. Сейчас это Турция.

– Да, – и опять уронил голову, – в Турции…

– А вы… Вы – айсор?

– Да-да! Ассириец я. Знаете?

Я достал рубль и протянул ему. Старик стал отсчитывать мелочь.

– Мне полтинника хватит.

– Спасибо.

– Это вам спасибо. Цтесутюн, – добавил я зачем-то по-армянски.

– Стесцюн! До свиданья! – откликнулся он разговорно.

Я вышел на Садовую, всю в тумане и в раскисшем снеге. А подходя к Невскому, заметил, как губы повторяют почти вслух: «О! Париж…».

1980

Больной

Раз в месяц тщедушный кассир Вардгес привозил из Еревана зарплату. У конторы собиралась беспорядочная толпа рабочих – армян и азербайджанцев, и Вардгес отсчитывал им разноцветные купюры, округляя сумму кому до пяти, а кому и до десяти рублей – в зависимости от размера заработка, возраста, степени беззащитности или положения в негласной иерархии. Всякий раз, отдавая последние десятки, Вардгес как-то особенно высоко заносил руку, задерживал ее на несколько лишних мгновений, как бы сомневаясь в чем-то, и азартно бросал дензнаки на стол: «а, ладно! – мол, – не жалко. На, еще бери!» Азербайджанцы и армяне провожали руку глазами жадными, веселыми и потаенно злобными одновременно.

Как-то раз, когда со всем этим безобразием было наконец покончено, пятидесятилетний Наполеон Карапетович, местный работодатель и покоритель многих дамских сердец, усадил кассира в машину и повез к дальнему горному селу, где работала бригада его буровиков. Буровой мастер Шаварш, встретив начальника и Вардгеса, озаботился поскорее раздать деньги рабочим и, отпустив свою команду отдыхать, повел гостей к себе в маленький домик на окраине села. Армянское солнце еще белело оцинкованным тазом на застиранном ситце неба, и по склонам гор расползалась сиреневая, знойная мара, а в домике уже началась попойка.

Правду сказать, огромный добродушный Шаварш, у которого даже шея была мощной, словно бедро у спортсмена, а потная волосатая грудь воистину изумляла, уже несколько дней чувствовал себя скверно, муторно, как никогда прежде с ним не бывало, и работать себя заставлял через силу – до получки, мол, а там можно и отдохнуть. Но неписаный закон придал ему сил, и, получив деньги, он не задумываясь отправился за коньяком, и теперь Наполеон, скрестив по привычке руки на груди, сидел напротив своего бурмастера и полушутя-полупокровительственно повествовал о последних похождениях их знаменитого кассира.

Наполеон прекрасно знал, что из тех шестисот метров скважин, на которые он закрыл наряды, в действительности пробурена едва ли половина. Но и Шаварш понимал, что начальник знает об этом. Каждый из троих догадывался об общих взаимных познаниях, идущих достаточно далеко, и поэтому, пока Шаварш, посмеиваясь в заросли на груди, орудовал над бутылкой, Наполеон не спеша продолжал рассказ о том, как щуплый весельчак кассир, не дождавшись посланного за ним экспедиционного «виллиса», ударился в загул в буфете при аэропорте, откуда и был выловлен подоспевшим шофером в самом рискованном состоянии: если верить шоферу, Вардгес левой рукой прижимал к груди набитый деньгами чемоданчик и, размахивая казенным пистолетом, бахвалился, будто выпьет еще ящик пива, а то, что не допьет, – перестреляет… Сам кассир, сидевший справа от хозяина, был явно польщен своей репутацией бесшабашного сумасброда и смеющимся тенорком добавлял новые подробности.

Один Шаварш ничего не рассказывал, и Вардгес слегка нервничал от того, ибо казалось ему, что буровой мастер занят нехорошим подсчетом: сколько же кассир имеет в месяц, если каждому из нескольких сотен своих клиентов, разбросанных по всей республике, недодает в среднем рублей пять? И кто же на деле значительней: начальственный Наполеон Карапетович или Вардгес, который среди бела дня может открыть пальбу и черт знает как еще куражиться с десятком-двумя тысяч рублей при себе, а кончаются для него эти подвиги очередным балагурством на очередной вечеринке?

– Ты зачем грустишь, Шаваршик, – хохотнул Вардгес, – знаешь, в прошлом месяце был я в Сисиане, там Ашот такой, оператор. Слышал, может? Так тоже все грустил, грустил, а он, оказывается, кольцо золотое другу в преферанс проиграл, а потом смотрит – оно у жены в коробочке лежит. Знаешь, пудра-мудра, лаки там всякие и колечко тут же. Ну, так это причина у человека! А у тебя жена хорошая: я к ней как в Ереване не зайду – хоть бы цепочку взяла серебряную! Ах-ха-ха-хи!

Шаварш, ходивший в молодоженах, очень гордился своей маленькой, как и положено доброму богатырю, хрупкой Каринэ. Когда он уезжал в поле, она трогательно льнула к своему великому мужу, вставая на цыпочки, и это захлестнуло тогда его нежностью. Пришел в смятение и чуть не распался весь так хорошо устоявшийся союз чувств: ревности, деланого безразличия, доверия, великодушия. И теперь слова вертлявого кассира кровью заставили налиться его лицо. Тот понял, что сказал лишнее.

– Да ты не обижайся! Что ты, своего Вардгеса не знаешь? Она только спросит, сколько тебе выписали, я ей всегда на пятьдесят рублей меньше говорю! А так – я ведь и в карты не играю. Пока трезвый, конечно. А? Шаваршик?

На самом деле Шаваршу было просто плохо. Гигант-то он гигант, и в застольях толк знал вроде бы, а вот – то ли на солнце перегрелся, то ли съел чего неподходящего, только крутило его изнутри так, что снова прошиб пот, и улыбался он уже через силу. Если бы собутыльники его были повнимательней, могли бы они заметить, что приятель их весь пожелтел и уже дрожит от озноба. Но им и в голову не приходило ничего серьезного, а сам Шаварш решил, что он, должно быть, простудился и, значит, надо выпить как можно больше, чтобы выгнать хворь. Тем более, что для желудка (на тот случай, если он все-таки отравился какой-нибудь гадостью) тот же алкоголь – первейшее средство. Поэтому он все разливал и разливал по стопкам коньяк и улыбался как мог благостней, чтобы не портить общего настроя, не замечая при этом, что выглядит его улыбка подозрительно и несколько даже ехидно.

Друзья почали уже третью бутылку, когда ему стало совсем невмоготу. Первым заметил это Наполеон.

– Шаваршик, – окликнул он бурмастера, – Шаваршик, что с тобой?

– У-ми-ра-ю… – раздался по-детски беспомощный стон.

Наполеон был и так уже изрядно пьян, но это известие привело его в совершенно невообразимое состояние.

– Слушай, Шаваршик, не надо. Сейчас врача позову. Подожди, Шаваршик…

– Ой, не могу… Помоги… Наполеон…

Шаварша вырвало.

Вдвоем с трудом уложили они стокилограммовое тело на раскладушку в соседней комнате, и начальник запыхавшись бросился к телефону вызывать врача.

Пока Шаварш знал, что он принадлежит только себе, и если захочет улыбнуться – улыбнется, захочет подняться – встанет, он мог не только ходить в магазин или сидеть за столом, но даже (и совсем еще недавно) ворочать буровые штанги и дергать рукоятки своего станка. В нем жило как бы два человека: один, у которого раскалывается голова, жар и отнимаются ноги, а второй – совершенно здоровый, знающий что ему надо делать и делающий это. Но этому второму не хватило сил, он уступил, и доверившись теперь чужим рукам, он передоверил им на какое-то время свою волю, отказался от человеческой своей свободы, стал обычным живым существом – как бык или кабан – подчинившись низшим, преодолеваемым прежде, законам хаоса и разрушения. Последняя волна сознания принесла ему нечто приблизительное, похожее на мысль: будто похож он на раскаленное солнце и на прах этих гор, который так хочет пить… А потом в несколько минут он потерял дар речи, забылся в бреде, и с тупой сокрушительной мощью завладело им то безобразное, нечеловеческое, что копилось исподволь все последние дни.

Ехать ближе всего к ним было из Кафана, но Наполеону вспомнились собственные болезни и, боясь, что у бурмастера тоже случилось что-то с почками или сердцем, решил он позвонить на всякий случай еще и в больницу городка Каджаран, где врачи, как говорили, были получше. Язык не очень хорошо повиновался властному мужчине, и в трубку нес он что-то невнятное, раздражаясь на себя, раздражаясь на насмешливую недоверчивость дежурных сестер, и в конце концов только твердая уверенность в том, что его, Наполеона, знают здесь все – от директора комбината до последнего мальчишки, жаждавшего устроиться к нему на несколько месяцев подработать, помогла ему убедить собеседниц, что так или иначе, а врача сюда действительно надо. Перепуганный Вардгес вызвался съездить через перевал в Горис, чтобы самолично доставить оттуда какого-нибудь медика на тот случай, если вызванные пьяным Наполеоном по телефону все-таки задержатся. Начальник отнесся к этой идее кисло. Ничего возразить на самоотверженность кассира он не смог, но про себя отметил, что этот последний просто бежал, бросив его на произвол судьбы с умирающим Шаваршем за стеной. Оттуда, кстати, доносились слабеющие стоны, свидетельствующие, что бурмастер пока еще жив. Но мелодия их, сопровождаемая хрипами, обрывками бреда и нечаянными стуками головы о металл раскладушки, никак не способствовала радужным мечтаниям. Напротив, Наполеону она только напоминала о том кошмаре, который ему предстоит, когда придется объяснять, как это получилось, что подчиненный скончался у него на руках. И что он сделал для его спасенья? И в честь чего они так напились? В полевых условиях на нем в той или иной мере лежит ответственность за любой поступок любого его работника, а тут – самому впору нашатырь нюхать…

Мысли шли все какие-то недобрые, и стоит ли винить Наполеона, что не смог он вынести этого постанывающего ожидания и вышел вон из домика, и отправился в магазин? Острие скалы по ту сторону ущелья рассекло надвое ослепительный таз в темнеющем небе, он стал уже не оцинкованным, а медным, но прежде, чем Наполеон дошел до площади перед магазином, превратился и вовсе в прожектор, в два прожектора, разрезающих своими косо расходящимися лучами пространство над самой головой начальника, задевающих верхушки деревьев по склонам и уходящих все дальше на восток к фиолетовым облакам в разгорающемся зеленоватом пожаре горного вечера. Наполеон вспомнил о врачах, о том, что их тоже надо угостить, особенно если дело будет обстоять плохо (пусть хоть бумагу какую поприличней составят!), и взял сразу несколько бутылок. Потом вернулся, выпил пару стопок и застыл, горестно склонив голову на скрещенные руки.

Душа его совсем не создана была для меланхолического одиночества. Обдумать какую-нибудь каверзу, комбинацию с бензином или фиктивными рабочими, прочитать, наконец, на досуге детектив – это пожалуйста. Но какие тут детективы, когда ждешь с минуты на минуту проклятых эскулапов и не знаешь, поспеют ли они вовремя или заехали по дороге пропустить пивка, посмеиваясь над его пьяными страхами? Правда, его здесь, конечно, уважали. Он умел жить широко, был для этих мест крупным начальником, со связями, с репутацией, но… Но взять того же Эдика из каджаранской больницы: лучший врач на всю округу, он-то себе цену знает, так неужто же помчится, как мальчишка, по первому звонку в какое-то треклятое ущелье? Пожалуй, действительно больше надежды на Вардгеса. Он хоть сможет рассказать обо всем подробно, убедить. Усадит в «виллис» и силком привезет – такой проныра! Но главное – это ощущение смерти за стеной и полного одиночества в разговоре с нею. Молодой, здоровый – что с ним такое? Э-э, закрывал я ему липовые наряды, да и он меня не забывал – и вот, на тебе! В прошлом году свадьбу гуляли (дурак Вардгес, знает, что девчонка еще та оказалась, так хоть бы помалкивал), я у них почетным гостем был. Друг – не друг, не ровня, а все-таки столько лет вместе работаем, мало ли что было! Каринэ сейчас ребенка ждет, – что я ей рассказывать буду?

«Но-но, – заговорило что-то в ответ, – ты не слишком ли торопишься, Наполеон? Что с тобой такое? Ты выпей, выпей, позови Шаварша – может, он уж и оправился? Ну, выпил человек лишнего, бывает, а ты уже и хоронить собрался?»

Темнота незаметно и быстро наполнила комнату. Пыльная электрическая лампочка на голом проводе (похожая на сгорбленную старуху из детских сказок, потому что провод был ветхий, тронутый то ли сединой, то ли плесенью, за отсутствием абажура причудливо изгибающийся, как если бы старуха обнажила позвоночник), лампочка повелевала тенями, и тени двигались – это было почти заметно, хотя если приглядеться, они застывали на месте, делая вид, что мертвы, – а человек был один и недвижен. Тишина становилась тягостной, потому что больной умолк, и слышалось иногда только неопределенное шуршание. Наполеон включил приемник. Оттуда неслось что-то о канадском небе, которое «все же не Россия», и о простых рабочих пареньках, на Россию, видимо, похожих.

– Шаварш! – позвал невысокий представительный человек. – Ай, Шаваршик! – но ответа не было, а идти в соседнюю комнату проверять (может, он просто спит) было страшно.

«Товарищи геологи! Быстрей открывайте несметные богатства недр нашей Родины!» – всплыл вдруг в памяти плакат на въезде в поселок. «Быстрей!» Здесь всю жизнь трясешься, как бы не посадили, с одних берешь, другим даешь, а им все быстрей! По радио гнусные раскосые голоса кривляясь пели теперь будто бы русские народные песни. Ни один народ в мире не мог, конечно, сочинить подобной мерзости. Наполеон брезгливо ткнул в транзистор, чуть не сломав переключатель. «А вы что ж не торопитесь, друзья композиторы, – передразнил он, – и чего вы все про поле да про березоньку сочиняете? Ну что бы вам хоть Апассионату какую придумать, которую так любил этот ваш… на Севере… Главный… Э-эй! Ты это смотри, Наполеон, ты эти слова забудь! У тебя партвзносы за три месяца не плочены, тебе к ноябрю на собрании выступать надо!.. Ладно. Проехались, как говорят русские».

И опять стало темно и холодно от бессмысленного, страшного сидения в ожидании того непонятного, что превосходило все известные Наполеону чувства и представления. Он был уверен, что оно приближается. У себя в конторе он звонил бы по телефону, отдавал распоряжения, был бы весь власть и действие. Но здесь делать было совершенно нечего, он ничем не мог помочь, и непривычное бессилие нашептывало непривычные мысли. Человек – хозяин, кузнец и творец… А вот ничего не может, и кто же тогда хозяин? Вопрос был какой-то запутанный и глупый, но Наполеон отметил, что он готов думать о чем угодно и преимущественно о себе самом, о своей жизни и даже о каких-то напрасных, сложных и ненужных вещах (и это было уже совсем диковинно – как если б пройтись по городу в наряде курдского вождя), – лишь бы не возвращаться к происходящему за стеной, потому что как только он переносился туда одними даже мыслями, там же оказывалась какая-то частица собственного его существа, частица смутная и беззащитная перед напором тех сил, что захлестнули Шаварша, панически их боящаяся. Но частица эта не хотела пропадать, ее следовало сберечь, и начальник поэтому не просто забывал – забыть было невозможно, – но изгонял бурмастера из своих соображений.

Внизу, далеко, послышалось трудное захлебывающееся урчание – как в груди у больного с высокой температурой. Наполеон допил остатки из бутылки и вздохнул. Прошло несколько минут, и по камням за окном метнулся луч. Вправо, влево, опять вправо. В темноте он как будто искал, нащупывал маленький домик с Шаваршем и с ним, с Наполеоном, внутри. Вот проскрежетали по гравию шины, хлопнула дверца, послышались шаги.

– Привет, Наполеон, – громко поздоровался молодой энергичный врач из Кафана. – Ну, что тут у тебя стряслось?

– Здравствуй. Хорошо, что приехал… Ваграм-джан…

Должно быть, Наполеон был страшен, потому что Ваграм сразу посуровел, взглянув на его лицо.

– Что с тобой, Наполеон? Сейчас укол сделаю.

– Нет… Не надо… Ты садись, сейчас Эдик из Каджарана подъедет… Давай выпьем… Знаешь, совсем не могу один…

– Ты для этого меня и звал? – почти растерянно изумился Ваграм.

– …нервы никуда не годятся… – шепотом закончил Наполеон и, встрепенувшись, ответил: – Че-е! Нет! Там у меня буровой мастер лежит. Может, знаешь – большой такой, Шаварш. Ну, выпили мы с ним, плохо ему стало, там уложили, – Наполеон махнул рукой, – ты посиди пока со мной. Тут еще мой кассир в Горис за врачом поехал. Сейчас все приедут, сейчас уже лучше. Они разберутся.

Странно. Почему он сразу не повел врача в соседнюю комнату? Как мог человек, еще недавно так суетившийся и переживавший, как мог он выдать за досадный пустяк именно то, что заставляло его мучиться самим собой и о жизни? Отчего? Зачем? Но ведь Наполеон оттягивал время, не очень даже осознавая это. Он совсем не был безразличен к больному, но страх, тревога, телесное ощущение бесплотного присутствия наполняли его робостью перед нуждой увериться, что идти не к кому, что глаза уже не увидят того, кого пока еще знает сердце. Казалось бы, факт есть факт, и если нечто существует или что-то произошло, то какая разница – известили тебя об этом или нет? Ведь все равно уже ничего не изменишь. Но человеческое сознание упрямо руководствуется предположением, будто если нет сообщения, то нет и самого события. Ведь любое познающее действие – взгляд, мысль, даже нерассуждающее звериное чувство – обязательно сообщают предмету или явлению, на который они направлены, частицу своего бытия. И как знать: быть может, такая частица – та капля, что переполняет чашу небытия, рождая миру новое «что-то»? Религия и наука – каждая по-своему – отвечают на это, но Наполеон давно позабыл, что такое наука, а область религиозного исчерпывалась для него пикниками близ Гегардского монастыря и торжественными церемониями в Эчмиадзине, поэтому он не углублялся в дебри рассуждений, а просто надеялся и ждал, чтобы кто-нибудь другой, но только не он, не в его присутствии отворил дверь в соседнюю комнату и объявил о свершившемся.

Оттягивая неприятную минуту, в конце концов, начальник вообще обо всем позабыл и примерно через час сидел за столом в маленькой комнате уже с тремя врачами и Вардгесом. Врачи делились случаями из практики, а снова развеселившийся Наполеон рассказывал гостю из Гориса о недавнем забавном происшествии:

– Знаешь, у Артавазда в партии есть такой Фамиль, взрывник. Как-то работал он у самой дороги, а тут из Гориса в Кафан ваш первый секретарь едет. Черная «Волга», все как полагается. А время взрывать подходит. Вот Фамиль перекрывает дорогу, стоит, красным флажком машет. А тут «Волга» подъезжает. Секретарь выходит, кричит. «Ты как, – говорит, – можешь меня не пускать? Не видишь разве, я первый секретарь горисского райкома!» А Фамиль, хитрый такой, не растерялся: «А здесь, – говорит, – уже не твоя территория. Вон она, граница где – смотри!» Ну рассмеялся секретарь: «Выпил бы, – мол, – с тобой, да ты на работе». – «А я, – отвечает Фамиль, – сейчас кнопку нажму – вот и работа на сегодня кончится!» – «Да ты же мусульманин, у вас пить законом запрещено!» – «А я, – смеется Фамиль, – комсомолец, комсомольцам можно!» Тот только руками развел.

– Ах-ха-ха-хи! – восхитился Вардгес. – А я этого Фамиля, кажется, помню. Он в прошлом году в аварию попал, в больнице лежал.

– Вай! – всполошился врач из Гориса. – Да ведь мы забыли! А как же ваш больной, посмотреть же надо!

– И правда, – сощурился Эдик из Каджарана, – вот сходи и посмотри.

– Э-э! Знаешь, какой он здоровый? – добавил Ваграм, – ничего с ним не будет.

Через минуту горисец вернулся.

– Ну как?

– Да все в порядке. Лежит ваш Шаваршик, не дергается. Я вошел, а он правым глазом прямо на меня смотрит, аж сверкает!

– Дур-рак!! – в отчаянном реве мгновенно протрезвел Наполеон. – Да ведь этот глаз у него стеклянный!!!

Бедный Шаваршик! Похоронил его начальник, похоронил. Только вот сам он – такой здоровый! – взял да и выжил. Повезло ему, что природный глаз уже потемнел, словно протухший куриный белок. Диагноз ему поставили, как только вынесли на свет. Пока заводили мотор, Ваграм позвонил в больницу, чтобы к их приезду приготовили все необходимое. Инфекционная желтуха – болезнь скверная. Каждая рюмка была для бурмастера – что бензин при пожаре, и можно считать чудом, что не оправдались Наполеоновы предчувствия.

В Управлении долго говорили, какой Наполеон удивительный: ничего не пожалел, а для своего человека целый консилиум умудрился созвать где-то в своих непроходимых горах. Его хотели выдвинуть кандидатом в депутаты, но он отказался, сославшись на сердце и что скоро на пенсию. Прошло время, и иногда ему хотелось зайти к Шаваршу и как-то объясниться, разобраться, но слишком многое знали они друг о друге, и Наполеон оставался дома.

Шаваршу все рассказали еще в больнице. Рассказали во всех подробностях (конечно же, вымышленных наполовину), и великан никак не мог понять: как же так? он умирал, а тот, с кем он бок о бок прожил в поле столько лет, – пил коньяк и совершенно забыл о нем? Он бы не поверил этому, но слишком от многих слышал одно и то же, а Наполеон отводил глаза. Целый год бурмастеру нельзя было пить не только коньяк, но даже вино, даже по случаю рождения собственного сына. Но прошло еще несколько лет, прежде чем он решился переменить начальника, уйдя в другую партию.

Стояла сухая жаркая погода, когда он пришел увольняться.

– Я ухожу, Наполеон, – собрав всю отпущенную ему твердость, проговорил бурмастер и взглянул на начальника. У того весь день болели глаза от колючего белого солнца, а по вечерам хотелось ему отбросить всякую мысль о суете и печалях, потому что трудно пережить день, если все время помнить обо всем неприятном, что бывало в жизни.

– Почему, Шаварш? Разве тебе здесь плохо?

– Нет, – двухметровый здоровяк засмущался, глядя то ли на заявление об уходе, то ли куда-то еще, вниз, – Видишь, у меня же семья, сын… Вот, нашел поближе к дому работу…

– Ты бы хоть меня, старика, дождался, – вздохнул Наполеон, – мне ведь до пенсии год остается…

Он прекрасно знал, почему уходит Шаварш. Память, даже о самом незначительном происшествии, хуже любой болезни, если человек надеется ее обмануть. Против обыкновения он не стал больше ни убеждать, ни спорить, а начертал резолюцию и отдал бурмастеру невзрачный листок:

– Ну, как знаешь…

– Будь здоров, Наполеон.

– Будь здоров…

А Вардгес в это время где-то в Араратской долине рассказывал, что однажды он так напился с одним буровым мастером, что у того пожелтел искусственный глаз.

1980

Дорога в монастырь

Запах пыльный, кислый и древний. Цвета охряные, серо-желтые, с редкими зеленоватыми пятнами – плесень на грязной, засохшей корке белого хлеба. Это склон горы. По склону видны светлые полосы: известковые оползни, выжженные, разъеденные солнцем тропы и серпантин дороги. Издалека они выглядят совсем белесыми, словно кто-то разбросал обглоданные собаками кости, а дожди и засухи довели их до чистоты пластмассовых муляжей. Помнится, кто-то назвал солнце – бульдогом. Оно действительно мертвой хваткой вцепилось в эту землю и в это небо, не оставляя им ни минуты времени, ни метра пространства для бегства или просто чтобы придти в себя, отдохнуть от изнуряющего жара.

Внизу двое. Слегка широкоскулая, с посаженными чуть по-азиатски глазами молодая армянка, вся в черной стружке жестких, колких волос, и совсем еще юный русский. Случайно вышло так, что от довольно большой компании осталось их двое, и вот уже несколько дней водит она почти незнакомого ей юнца по своей любимой стране, показывает средневековые крепости, храмы. Он только что перешел на второй курс Политехнического института и, воспользовавшись каникулами, отпустил бороду. Борода ему идет, и вместе с саженной грудью, крепкими, крупными руками и ногами, добрым ростом она создает впечатление обилия телесной мощи, но и внутренней беззащитности – красные воспаленные веки выдают нежную кожу, а постоянно прячущаяся в бороде смущенно доверчивая улыбка – такую же нежную душу.

В сущности, в их маленьком путешествии есть нечто недозволенное. Оба понимают это и делают вид, будто все эти восточные условности их не касаются. Но как зной не отпускает небо и землю, так и они не в силах освободиться из-под власти Востока. Напряжение нарастает, достигая порой такой мощи, что зримо читается на их лицах, и тогда – это повторилось уже несколько раз – встречные мужчины заговаривают с женщиной по-армянски и говорят, должно быть, что-то гадкое, потому что она пружинисто распрямляет свою несколько широкую спину, вскидывает на них полные темного плеска глаза и отвечает такой резкой отповедью, что мужчины пасуют, словно местные обшарпанные и оттого еще более страшные овчарки перед разъяренной кошкой, если случайно вдруг столкнутся с таким дивом – кошек здесь почти нет.

Молодой физик пытается в чем-то разобраться, понять что-то, но выглядит порой совсем нелепо, постоянно запаздывая со своим пониманием. Но эти неприятные, стыдные столкновения, словно короткие замыкания в электроцепи, разряжают на время обстановку, давая накопившемуся выход на стороне. Так, то и дело хватаясь за оголенный провод реальности, под одуряющим солнцем они продолжают подниматься вверх к древнему Ахпатскому монастырю.

Когда-то великий Саят-Нова, поэт, слагавший сладчайшие песни на трех или даже на четырех языках, удалился сюда после долгих лет, проведенных в разоренной Армении и в Тбилиси при грузинском дворе. Набеги, нашествия мусульман, неустойчивое возвышение стихотворца, неясные известия о некой романтической истории в высших сферах, рождения и смерти близких, а потом место настоятеля в славной, но уже клонящейся к упадку обители – то ли почетная ссылка, то ли действительно добровольный уход от мира – вот все, что нам известно о его жизни. Но как это все узнаваемо, почти неизбежно в своей мнимой неповторимости!

Молодая женщина с черным блеском металлической стружки локонов рассказывает с легким, упругим, как бы кусающим акцентом, роняя слова раздельно, словно слезы, но на очень точном и правильном русском языке. Если соседний Сисиан, в котором они побывали накануне, был славен когда-то своей академией, где ученые монахи, вардапеты, должно быть, в подражание Аристотелю читали лекции, прогуливаясь по тенистой галерее, – армянка горько вздохнула, – то здесь, в Ахпате, еще задолго до Саят-Новы была богатейшая библиотека, хранившая рукописи по всем основным разделам тогдашней науки, и здание ее почти в сохранности стоит до сих пор, поросшее только мхом и сухим кустарником, проникшим из подступившего к самым стенам одичалого сада.

Молодые люди подходят к гранитным глыбам, из-под которых пробивается полузаваленный источник. Крепкие, узловатые ветви яблонь сплетаются над ним, будто бронзовые тела борцов-атлетов или, напротив, словно отчаявшиеся любовники, и журчит, журчит ручей, виясь меж бугристых корней.

– Послушай, – армянку вдруг прорывает, – знаешь, ведь я тоже должна была учиться в аспирантуре. Уже бы окончила…

– Не удалось поступить?

– Нет, мне дали место.

– Так что же?

– Я сама уступила его другому человеку. – И она все так же прерывисто и скупо рассказывает юнцу, как влюбилась в своего однокурсника, как оказалась способней его и попала в аспирантуру, как пожертвовала ею ради «того человека», уступила ему место, и как все это оказалось напрасным, потому что… Она не называет имен и ничего не говорит о любви – даже не произносит этого слова, но русскому ее слушателю чуть ли ни с самого начала становится все понятно, и он молчит, боясь спугнуть, нарушить строй этих минут.

Ему хочется взять спутницу за плечо и развернуть к себе. Минуту назад это было невозможно, да, правду сказать, и не нужно. Но теперь (он это знал, несмотря на почти полное отсутствие опыта, и само это инстинктивное знание, безотчетный зов утверждали его правоту), теперь она только удивленно отстранилась бы, а потом плакала бы у него на груди, уткнувшись носом в дешевую рубашку. Ни разница в возрасте, ни национальность, ни восточные строгости ничего не изменили бы в главном: уставшая, обиженная женщина ищет у мужчины поддержки и помощи.

Но что он может? Опора? Смешно даже говорить. Полунищий шалопай-студент, он сам еле держится на ногах. Впрочем, о таких серьезных вещах нет, конечно, и речи. Участливое слово, ласка, час-другой близости, а потом так называемая дружба, когда оба знают, что через неделю их будут разделять тысячи километров, и вовсе неясно свидятся ли когда опять? Конечно, это так естественно и по-человечески, но разве сможет он подменить столь простыми и грубоватыми действиями (словно включить вентилятор в тягостную духоту) то настоящее, внутреннее сопереживание, которое должна же она заметить в нем? Сопереживание не из-за порушенной карьеры и даже не из обломанной любви, но, может быть, более всего – той отчаянной открытости, что заставляет иногда человека исповедаться перед первым встречным, потому что не стало теперь священников, и не идти же со своим горем в райком комсомола…

Она все читает у него на лице, но нерешительность его истолковывает по-своему. «Он так юн, – думает она, – и робеет, глупый мальчик! А мне невыразимо тоскливо и, право, все равно. Да что там! Ведь я уже стара для него, и плечи такие широкие, почти мужские…» И она переводит разговор на другое, а немного спустя неожиданно для самой себя рассказывает, как умерла при родах ее сестра.

И опять острая, щемящая нежность захлестывает его. И как волна, встречаясь с препятствием, только усиливается и взметается, негодуя, так нежность его обостряется до отчетливого ощущения сосущей боли под ребрами от сознания полной невозможности что-то исправить, от бессильного желания помочь.

Тем временем они начинают спускаться вниз, и вот уже приходится выйти из-под защиты деревьев. Дикое, душное солнце оглушает их, словно стакан теплого и мутного тутового самогона. Даже разум тяжелеет, будто в него, как в глаза и уши, набилась вездесущая белесая пыль.

Молодая армянка продолжает еще говорить, что осталась одна у матери, а та боится за нее и не знает, как устроить ее жизнь. Но другие мысли нервной дрожью пробегают по ее женскому естеству. Она уже раздражается, и в глазах проступает темное оскорбленное пламя.

Духота, сверлящий сознание жар и это пламя опрокидывают все сомнения в голове юноши. Он полуобнимает спутницу за правое плечо, заходит чуть вперед и, с шумом выдыхая воздух, тянет ее к себе. Она откидывается как раз тем самым движением, которое он ждал: словно бы поражаясь его дерзости, поднимает лицо и отбрасывает назад плечи, до отказа сводя лопатки, но бедра остаются на месте, а груди вздымаются победно и требовательно. Безошибочная точность этого предвидения до такой степени удивляет его, что он растерялся бы, если бы гон мгновений оставил ему время на это. На два или на три биения сердца ему даже вспоминается, будто эту самую сцену он уже видел зимой, несколько месяцев тому назад. Но сейчас не до того. Рука сама собой сползает к талии, вот женщина уже приоткрывает губы…

Хрустит ветка, и они круто оборачиваются, едва не столкнувшись головами. Сверху, из-за деревьев выходит мужчина лет сорока в мятых грязно-коричневых штанах и в синей блузе.

– Здравствуйте. Куда идете?

– Вниз. В Алаверди. Добрый день. – Молодой русский стоит метрах в двух от женщины и малодушно делает вид, что так оно, в сущности, было и раньше. Ну, разве, чуть-чуть по-иному…

– И давно вы так… гуляете? – с явным неодобрением налегает на последнее слово мужчина.

– Три дня.

– А ты что, армянка?

Накопившееся за день кровью бросается в голову, застилает глаза и в исступлении самоотречения заставляет тихо произнести:

– Нет, я узбечка.

Потом они понуро бредут вниз. Молча, не глядя друг на друга. Солнце склоняется к вершинам гор, и наступает прохлада. Они поднимаются на очередной пригорок и отворачиваются единодушно. Там, внизу, небольшой шахтерский городок, где транспорт и люди. Идти туда не хочется. И они долго стоят неподвижно, едва не касаясь друг друга ладонями, следя за закатом.

По ближнему склону грустно идет ишак. Он навьючен двумя гигантскими кипами сена, каждая из которых вдвое больше его самого. Хозяина не видно, и кажется, будто ишак идет сам, неся неизвестно куда огромную тяжесть.

– Несчастная я – на него похожа, – неожиданно гортанно произносит женщина. И юноша замечает, что, быть может, впервые за эти дни между ними ничего не стоит, им легко и свободно.

1981

Первое воспоминание

Стоял чудесный весенний день. Это очень банальное начало, но я и стремлюсь к нему, потому что хочу как можно точнее вспомнить то, что вовсе не должен бы помнить, но все же пытаюсь и оттого захлебываюсь словами, не поспевая за памятью, как плохой стенографист за речью. Вот, я уже написал, что «стремлюсь к нему», а к кому – сразу и не сообразишь. Так во что же превратится это писание, если я начну усложнять его намеренно? Но пусть будет что будет.

На бульваре еще лежал снег, но на асфальте, на тротуарах он давно растаял, потому что с самого утра грелись они на солнце и теперь прямо-таки дышали каменным своим теплом, как и первые этажи домов, хотя чуть выше стены их казались сырыми, а с крыш местами свисали сосульки. Быть может, оттого что мальчик сам был совсем маленький, казалось ему, будто главная жизнь проходит неопределимо близко от него – даже птицы. Ведь странно: стоило подняться к крышам, как щебет всех этих быстрых и радостных почти исчезал, и слышно было только воркование жирных, неповоротливых голубей да редкие вскрики автомобильных сирен. Но нет, и сейчас, через годы я хорошо помню, как понизу от городского камня шел ток горячего воздуха, словно в дверях магазина, и все было полно торжествующими хищными, прямо-таки цветными звуками: шуршанием шин мальчишечьего велосипеда, цоканьем искрящейся на солнце капели, почти бесшумной повадкой кошек у подвальных оконец и каким-то особым гудением разбухающих соками деревьев – так фыркает и бьется водопровод, когда снова подают отключенную было воду.

Я знаю, что несколько бессвязен, но как же иначе, если никак не понять: как называть мне, в каком грамматическом лице – да и времени! – того мальчика, который ведь никак не я, потому что не думал он и даже не предчувствовал того, чем живу я сейчас, и все-таки трудно мне говорить о нем «он». Да и так ли уж важно это разделение на «я» и «не-я», если толком неизвестно даже, о чем идет речь: о том, что было, или только что кажется? Пожалуй, порой я буду обращаться к нему на «ты»…

Улица с бульваром упиралась в другую, по которой ходили трамваи и где было много машин (позднее мальчик заметил, что ее называют проспектом, но долго еще воспринимал это слово как имя собственное: улица под названием Проспект), а прямо напротив, за трамвайной остановкой, высились свежие, бело-голубые буквы: «МОЛОКО». Буквы принадлежали магазину, называвшемуся почему-то «Молокосоюзом», и слово это порождало уверенность в существовании некоего полутайного общества, которому можно было бы пользоваться магазином и заходить в него, а остальным – и представление об этом удерживалось долго спустя, когда доподлинно знал, что все это сказки, а вот все чудился как бы какой-то намек… – остальным, казалось тогда, молоко было не положено, и именно поэтому они проходили мимо, даже не пытаясь проникнуть внутрь.

Мама учила мальчика читать, а интереснее – и легче! – было делать это на примере уличных вывесок – буквы большие и четкие, а значение уже известно из жизни, даже из такой новой, как жизнь мальчика. Наверно, поэтому первородная память до сегодняшнего дня донесла ощущение, что буква «К» несравненно сложнее «О» – целых три палочки, и не очень легко понять в какую сторону какая из них развернута, но еще важнее, быть может, то, что на тогдашней вывеске «О» повторялось целых три раза…

Но я все увиливаю, и главное ведь не в этом. А всяческие языковые отступления (филология для дошкольников!) уже надоели. Ты помнишь, как мы с мамой шли по солнечной стороне улицы, а людей почти не было, и те, что все-таки были, сворачивали в переулки? Но ты не обращал на это внимания, потому что мама была такая легкая и нарядная – темно-вишневый (как тогда говорили – «бордовый») вязаный костюм: жакет и юбка плотной, грубоватой шерсти, – а в глазах радость и напряжение возрождающейся жизни (как у гудящих соками деревьев на бульваре), хотя со стороны это было почти незаметно, потому что она вообще очень редко смеялась вслух. Правда, сейчас мне иногда говорят, будто никакого солнца в тот день не было, да и не могло в Ленинграде быть такого тепла на самом рубеже весны. Не знаю, в Ленинграде, может, и не могло, но в Петербурге бывает все, а о погоде дождливой, холодной и пасмурной говорят не те ли, кто сворачивал в переулки и от кого прятали другие предощущение счастья? Потому что я забыл об этом сказать вовремя, но самое удивительное, что запомнил тогда мальчик – даже не замечая, безотчетно, не думая! – это одновременное соседство двух миров настолько разных, что они, казалось, и представления не имели о существовании друг друга.

По правую руку был переулок, и когда они проходили мимо, повеяло оттуда сыростью и холодом, которые, должно быть, и запомнились многим. Переулок смотрел на мальчика заплаканными глазами и серыми, мокрыми стенами домов, и тебе до сих пор кажется, что как раз там собрались принадлежавшие к первому из миров – ждавшие мора, и глада, и труса земного. Но тогда мы спокойно прошли мимо, а потом я услышал крик и, обернувшись налево и чуть назад, увидел, как карапуз чуть постарше тебя самого попал под велосипед сорванца-семиклассника и орет, испугавшись.

Как мог я запомнить все это в свои два с небольшим года? Не знаю. Более того, боюсь, что эпизод с велосипедом, как, не исключено, и что-нибудь еще, попал в память о том дне из много более поздних лет, но это ведь только подтверждает истинность исходного ощущения. Действительно, помни мальчик все точно и без ошибок, и можно было бы быть уверенным, что выверенное описание – плод воображения и выдумано с начала до конца, но в том-то и состоит убедительность смутной памяти, что плохо помнить можно лишь то, что случилось на самом деле. Нужно только объяснить себе, отчего запутались друг в друге, переплелись именно те, а не иные события. Но оно не так уж и сложно. Просто солнечная погода, тепло, весело испуганный ровесник под колесами велосипеда и набухающие почки отложились в сознании образами второго, неожиданного мира. И не столь важно, было ли это тогда или через несколько лет – они лишь символы. Важно, что символы как раз такие понадобились твоей памяти для закрепления, словно на проявляющейся фотопленке, для воплощения, для наращивания плоти на костях смутных проблесков мысли о том именно дне и ни о каком ином, ибо нужда в них означает, что в растущем сознании осталось тогда нечто, для чего они оказались необходимы, что должно было быть выражено через них, только в таких картинах и ни в каких иных. Вот это нечто и остается неоспоримо правдивой минутой рождения твоего самосознания.

В самосознании этом остались навсегда искры в глазах, словно у ликующей кошки, у тех особых – ровесниках матери и старше, – что, попадаясь навстречу, бросали один лишь взгляд, и становилось ясно, что нет для них уже ни зимы, ни сырости, и идут они не домой, а куда угодно, потому что не могут не идти, не могут не бежать, не мчаться, когда орут птицы и щебечут мальчишки, когда предгрозовое напряжение молчания отступило в переулок и в серые спины растерянных. Такие встречные тоже отводили глаза, но не вниз, как забившиеся в подворотни, а в сторону, и от этого рождалось чувство, какое бывает, наверно, если рядом прошуршит шаровая молния. Ты солжешь, если скажешь, будто их было много. Нет. Но они были, и каждый из них был похож на охотничью собаку, тугую и нервную, способную, если надо, броситься на медведя, а сейчас молодым своим бегом разогнавшую всякую нечисть по норам. Запомнились именно они – мужчины и женщины, это был их день, день мальчика и его матери, день танца зрачков среди соплей и сосулек.

Потом наступил провал. Точнее, целый ряд провалов в памяти, отделенных несколькими картинами или группами картин друг от друга. Такие просветы, окна в прошлое иногда обращены к чему-то действительно важному, но порой совершенно случайны, и нужны, чтобы человек не потерял след в том тревожном, постыдном и прекрасном времени, которое зовется детством. Почему оно прекрасно, знают все, но чем деятельней и самобытней хочет проявить себя отдельная человеческая воля, чем больше попыток самовыражения делает она, тем сильнее преследуют ее горькие, смешные, детские просчеты, и за них стыдно.

Мальчик вырос, и память не желает досаждать ему перечнем глупых ошибок. Мать все так же ходит в молочный магазин на проспекте. Буквы у вывески по-прежнему четкие и даже еще четче, оттого что неоновые и светятся в темноте. Конечно, это естественно, что мать постарела и осунулась. Но отчего она, больная, так за всю свою жизнь нигде и не побывала, ничего не дождалась, не увидела ничего из того, о чем мечтала когда-то, – болью перехватывает горло от мысли об этом. А вокруг все по-прежнему: белые ночи, дни солнечные и хмурые, и каждый, кому не скучно, без умолку трещит о том, что металось тогда сумасшедшим зайцем в глазах. Шуршат шины, воют кошки, и туман обучает искусству конспирации петербургские подворотни.

Мальчик вырос, я уже сказал об этом. Он работает инженером или врачом. Ведь это неправда, будто он – это я. Мы с ним редко встречаемся, и откуда мне знать? Иногда он выходит на набережную и смотрит на сталкивающиеся лбами льдины. Кричат чайки, и студеные волны льются в самое пресное море в мире. С востока напирает многолетний ветер, день тонет на западе, и наступает оцепенение.

Человек не замечает реки. Он стоит на площадях, на мостах, на проспектах. Порою он видит, будто застыл на Перыни, близ древнего капища, и, пройдя мимо Василия Блаженного, выходит к Днепру. И везде, где бы он ни был, он ненавидит свою неподвижность и одиночество, не понимает, куда могли деться те стремительные, что попадались навстречу в тот день, он почти готов зарыдать… Но ширится чувство всеохватности, взгляд уходит за реки, за годы, вновь вспоминаются юная мать, маленький мальчик, солнце, разбивающее тучи… И пусть Перун больше не мечет молний – кому оно нужно, мертвое идолище! – но близится нечто, и ноздри ощущают уже освежающий запах озона, который становится все крепче и крепче.

1980

Под знаком зодиака

Памяти Ийона Тихого посвящается

Так, значит, вы спрашиваете, как это было? Так вот, лечу я на своей фотонке – решил, понимаете ли, перивселенское путешествие совершить. Вокруг Галактики можно, а вокруг Вселенной что же, нельзя? Ах да! Я же забыл: вы ничего не понимаете… М-да… Как бы вам это сказать? Ну, помните, в 24 году Великого Всегалактического Межзвездного Кольца, через три года после того, как в сто тринадцатой секции Млечного Пути нашли исчезнувшую четыре с половиной миллиона лет тому назад цивилизацию Плутона. Им, видите ли, образование кольца у Сатурна нервы расшатало! Вот и пришлось бедолагам или кольцо убрать с глаз долой, или самим по добру по здорову сматываться. Начались у них там какие-то дебаты, кто-то говорил о долге перед будущими исследователями. Уникальное, мол, явление…

Хорошо себе уникальное! У одной только Альфы Кассицефейопеи таких милых явлений около сорока! То есть что это я говорю? Кассицефеи! Подождите, подождите… Цепейофеи! Тьфу, черт! Никогда, наверно, не научусь правильно выговаривать это проклятое имечко! Ну вот. А переселяться поближе к Солнцу, чтобы и видно не было идиотской планетищи, они тоже не могли – все орбиты были уже заняты. Хуже коммунальной квартиры. Попробовали они тиснуться на Фаэтон, а он вдруг взорвался сдуру. А почему – Бог его ведает. Они так до сих пор и не понимают. Да-а… Ну, словом, переселились… Что-то я, кажется, немного от темы отвлекся. Так на чем бишь мы остановились?

Ах, да! На этой несчастной Альфе. Прожил я там в общей сложности лет двадцать. Ничего звезда, красивая. Великовата, правда, – зато ночи круглый год белые, как в Ленинабаде… А? Что-то не то? Не на Альфе? Ну, может, тогда на Бете. Там я тоже… Что? На ракете? На какой ракете? Ну, конечно же, на моей – фотонке. Только вы ведь не знаете…

Ах, черт! Вспомнил, вспомнил! На чем работает. Работает-то она на гравитационно-электромагнитно-пространственном силовом принципе, да вот как вам про принцип-то рассказать? Ну да, словом, в 24 году Иван Родригович Мбвангораса открыл эту самую гипотезу, то есть, я хотел сказать, теорию – о кварках пространства. Ну, а у пространства, сами ведь знаете, четвертое измерение – время. Конечно, сразу стали биться над практическим применением: как бы это половчее пространство во время перевести, а время в пространство…

Был, помню, один тип, так он такое хитрое предложение выдвинул! Послать, видишь ли, экспедицию на Луну, окружить ее какой-то мудреной машиной, что-то там запустить – и вот на нашем дорогом сателлите все пойдет кавардаком, одна из пространственных координат обратится во время, экспедиция садится в автобус и катит вдоль координаты, регулируя скорость изменением угла между этой координатой и другими. Знаете, по теореме: Пифагоровы штаны во все стороны равны! И шпарить так, пока не окажется она – экспедиция, значит – лет, так, на тыщу вперед. А потом вернуться в день рождения Мбвангорасы и все рассказать…

Но тут поднялся какой-то старикашка и давай бодягу заливать. Говорит, если бы так можно было, то мы уже были бы на тыщу лет вперед, а так как мы не на тыщу лет вперед, то, значит, так и нельзя все равно, и пытаться нечего. А изобретатель говорит: мол, слушай, дед, а вдруг мы все-таки уже на тыщу вперед?! А старикан ему и отвечает, что, мол, коль так, молодой человек, то ваше предложение уже было осуществлено десять веков тому назад и нечего его повторять, а то выйдет один сплошной регресс и технический застой. Но тут молодой человек предложил шпарить не вперед по координате, а назад. Уж и не знаю сколько, там, километров или лет, что ли, правильнее сказать? Все стали горячо обсуждать и, уж было, решили постановить, как вдруг на страницах прессы общественный контроль взбунтовался. Как, мол, так и как! А как же приливы и отливы? А вдруг с Луной что случится? А там, смотришь, изменение климата, мор, голод… Да еще Общество защиты лунатиков жалобу в суд подало… Словом, идейку прикрыли, а изобретатель, говорят, спился. Впрочем, некоторые рассказывают, что спился он еще раньше и машину-де свою изобрел на почве хронического алкоголизма. Хотел, будто, узнать, а как с этим делом в будущем будет и, ежели худо, сбежать в прошлое, во времена какого-то царя Владимира, будто бы тогда солнышко было особенно хорошее какое-то, красное… Но я этому всему не верю. Всегда ведь, как у кого какая мыслишка выковырнется, так сразу – клевета, завистники… известное дело…

Ну так вот, я о принципе. Хорошая вещь принципы! Был у меня, помню, один знакомый, так он в штаны из принципа обоими ногами сразу влезал. «Не хочу, – говорит, – я ни правой, ни левой вперед лезть: человек должен развиваться гармонично!» А потом задумается, бывало, и грустно так добавляет: «и симметрично». Трудно ему, должно быть, эта наука давалась.

Значит, они все меж временем и пространством трепыхались, я тогда и решил: не лучше ли, думаю, пространство в электромагнитное поле перевести. Ну, а с электрополем уже все в порядке. На нем, на милочке, хоть яичницу жарь. Разве плохо? Варишь компот и парсеки щелкаешь. Я ведь вообще-то большой кулинар. Очень люблю всякие новые кушанья выдумывать. Вот, например, сейчас в моде к сухому вину песочное печенье с плавленым сыром подавать, так это я придумал: сыр рокфор на печенье «Октябрьское» намазывать. Моя рецептура! А то, помню, однажды компот с лавровым листом и красным перцем сварил. Ничего, вкусно! Так я о фотонке. Сколотил я, получается, свою колымагу, все подсчитал, рассчитал. Скорость у нее на одну миллионную процента от световой отличается. Ну, я припас все, что надо: карты, приборы. Из одного музея Галактический глобус украл. Думаю, вернусь из путешествия – я им Всевселенский подарю. Сам, своими руками изготовлю. Они почему-то не поняли, заявили следакам. Имени моего, правда, не знали. Но все же дела плохи, чувствую, надо сматываться, пока не поздно. Тут, сами понимаете, спешка, беготня, так я про одну миллионную и забыл. Куда уж! Я тут был бы рад и на сверхсветовой драпать, не то что. Да ведь ничего со стариком Эйхенбаумом не сделаешь. Когда ведь жил, а все точно предвидел: не бывать сверхсветовой, и все тут!

Лечу я, значит, и думаю. Много думаю. Книги читаю, листаю журналы. Тогда и Альфу с Бетой посетил. До Омеги, правда, не добрался. Терпения не хватило. А жилось мне, прямо скажу, неплохо. Ведь какая моя задача? Уничтожать пространство! А если оно в поле, то есть в энергию переведено? Ну так ведь ясно как Божий день: уничтожать энергию! Значит, использовать, то есть. И чем больше использую, тем быстрей лечу. Вот я и стал себе ананасы синтезировать, искусственную гравитацию создал. Радио, фототелеграф перехватываю, интернет-мутернет всякий. Смотришь – газеты свежие почитываю. А продукты отхода вперед по ходу движения выбрасываю – для торможения, чтобы не заносило, значит.

Куда заносило? Да много куда заносило. Вам и не снилось такое. Взять хотя бы систему DN 845 C-3. Вообще-то это пульсар, так что никакой системы там нет, а один сплошной беспорядок. Сжимается эта мерзость и разжимается, да еще без всякого ритма. Долго ломали голову, помню, думали – это что-то искусственное. Какое там! Просто у них время в бутылку Клейна свернулось, а с пространством все в полном ажуре, как у людей. Ну, до ритмичности ли здесь, в таких непотребных условиях! Я сам не знаю, как из этой гадости выбрался. Прямо вам доложу, лю-бо-пытные там эффектики получаются…

Живешь себе тихо, бывало, и вот нате пжалте: откуда ни возьмись, ваш любимый двойничок. Не стареет, а молодеет, и паскудно по этому поводу ухмыляется. Я уж однажды за утюгом потянулся, да где тут! Он его, мерзавец, перехватил как-то, и пошел утюг со мной в кошки-мышки играть. Он, оказывается, тоже стал в обратную сторону по шкале времени катиться, молодеющий утюг такой, да только отсчет почему-то производился не от тех событий, которые уже произошли, а от тех, что должны были бы еще только случиться. Ну, скажем, тянусь я за ним, а он вроде как считает, что я уже достал, ну и начинает пятиться к тому моменту, когда я еще не лез за ним, и, значит, он от меня далеко был. Так и получается: чем больше тянусь, тем дальше убегает. Намучился я с ним, зато точно определил, что там само время три измерения имеет…

Так как, говорите, с двойником? Да что с двойником! Утюг-то ведь, говорю, ему достался. Ну, он, подлец, мне голову и проломил. Как, спрашиваете, живу-то? Так ведь он молодел до тех пор, пока совсем не исчез, на атомы распался, а меня от удара в третью временную координату вышвырнуло. Там и оправился. Вообще-то там еще один типус должен был бы быть, да я не помню. Может, это он меня и вылечил, как думаете? А иногда я даже думаю, что я-то как раз и не я, то есть, я ведь, но не тот я, который здесь, а тот я, который там. То есть я хочу сказать, что не проломленный, а проломивший… а может, лечивший… Иначе откуда бы мне знать, что я лечил кого-то. Как, говорите, такое случиться могло? Да ведь мне-то почем знать? Я сам не знаю…

Да… Так вот, лечу однажды. Антрекот у меня на кухне жарится. Вдруг чувствую: паленым что-то попахивает. Ну, я схватился за голову и быстро-быстро – шасть на кухню. Бегу и что-то не то замечаю. И остановиться не могу, и в природе беспорядок какой-то чувствуется. Смотрю: батюшки святы! Луч висит. Висит и не двигается. Я его и так и этак, а он ни гугу! Какой луч, спрашиваете? Да световой! Какой же еще? От сверхновой, скотина! И тут я только вспомнил, что фотонка-то моя только на одну миллионную процента от света отличается. А что такое одна миллионная процента тогда? Да ведь три метра в секунду всего лишь. Ну, может, чуть побольше случайно. Фотонка-то эти три метра никак взять не может, ну, а я-то ведь относительно нее, а не относительно света! Ну, думаю, каюк тебе, милашка, пришел. Так теперь до бессмертия за антрекотом бежать будешь. Да нет, обошлось. Фотонку-то я без управления оставил. Ну, вот она и врезалась в метеор какой-то. Царствие ему небесное! Понятно, катастрофа. Да зато субсветовой как не бывало. Так вот и спасся…

Братишки! Не верите?! Да я же вам чертежи принести могу! Не разбираетесь, говорите, в чертежах? Так я-то ведь зато разбираюсь! В чем я только не разбираюсь… Вот, помните, в 2000-м году старой эры у нас – или у вас? – мал-мала заварушка была? Кто тогда президентом-то стал? В любом, говорите, учебнике прочитать можно? Только там, откуда я прилетел, об этом, поди, до сих пор никто толком не знает. Вот то-то! А вы говорите…

весна 1972 г., ноябрь 2002 г.

Там, за Индией, – Цейлон

Ей было лет сорок. Русые льняные косы уложены мерным окружием наподобие венка из августовских колосьев. Такое же лицо, умиротворенное и, хотелось сказать – русое, было не то чтобы красиво, но печально, ровно, спокойно, словно поле. Было видно, как хочется ей быть особо благоразумной, особо прибранной, правильной: кончики кос тщательно спрятаны, волосы прилизаны, холщовая юбка старательно расправлена на коленях. Но вся эта упорядоченность давалась, видно, с трудом, ибо по природе была она стихийна и непредсказуема, а потому, словно ость из колосьев, выбивались пряди из опрятно уложенных волос, а сбивчивая речь и поминутное одергивание платья еще усиливали ощущение чего-то принужденного, но вместе с тем по-детски первозданного. Беспорядок, пробивающийся сквозь ухоженность – такое вот бестолковое сочетание!

– Как тебя звать?

– Неважно.

– А все-таки?

– Если хочешь, зови меня Ярославной.

– Странно.

– Знаю, пусть, – она была немного безумна. – Хочешь, я расскажу тебе о Цейлоне?

– Ты там была?

– Да. То есть, немного не дошла.

– Не понимаю.

– Если захочешь, поймешь. Слушай.

Комната пустая и емкая, как тишина. Сперва она кажется почти голой, и лишь потом замечаешь, что все нужное здесь есть и даже с лихвой. Стол, два или три стула, шкаф и постель. В углу зеркало, а под ним – ящик с косметикой. Все светлое, сосновое и слегка неровное, будто самодельное, вот только флаконы в ящике покрыты липким пыльным налетом – пользуются ими редко. Еще один угол занят грязно-серыми покосившимися рамами с натянутыми на них темными холстами.

– Ты видишь эти работы? Его звали Игорь.

– Этих кузнечиков?

– Не смейся. Это сейчас никому не интересно. Но лет двадцать назад, когда он был жив, никто не писал так, как он. То есть писали, наверно, но кто знал об этом?

С холстов смотрели бесстрастные и омерзительные морды стрекоз, муравьев и пауков, написанные, словно парадные портреты каких-то неведомых вельмож: с фасеточными глазами, с мягкими переливами зеленого, пепельно-серого и нежно-розового цветов. Казалось – при орденах.

– Не знаю, это действительно так плохо, как сейчас говорят? Но я всегда верила, что он – талант. Я была еще совсем молодой – представляешь? – а он уже умирал. У Игоря был туберкулез, чахотка, он знал об этом и харкал кровью. Мы с ним прожили всего три года, и он все время мечтал показать мне одно место, куда он попал случайно и только однажды. Но все время что-то мешало. То не было денег, то дурная погода, то просто суета заедала. А Игорю становилось все хуже, и в конце концов его отправили в санаторий. Ему предлагали туда поехать и раньше, но он все отказывался – не хотел терять времени, а тут, видно, понял, что больше тянуть нельзя. Он очень ослаб, мне было его жалко, и дней через десять я решила к нему приехать. А когда приехала, то узнала, что он успел перепортить всех баб. Представляешь? Человек еле ходит, я за ним ухаживать еду, и вдруг – такое. Потом мне говорили, что у чахоточных так бывает, но тогда я не знала и ничего не хотела слушать. А он опять стал рассказывать мне о Цейлоне, что это – как сон или сказка из детства. Как становится ему, лишь вспоминая, легко и светло – чувство бестелесного паренья, и что должен побывать там еще раз, со мной и обязательно весною. А я не могла с ним разговаривать и все думала, что – как же так? Как же он мог? Художник, поэт, тонкая натура? Да просто свинство какое-то! Но, знаешь, нашла непонятная немота – пустая, свободная. Вот, приехала, взяла отпуск. Теперь уезжать? Куда? Зачем? И его жалко. Ведь небо, снег, запах самой первой весны – только-только начинают набухать почки у верб, а увидит ли он все это снова когда? Чего уж тут поминать. Кто из нас без греха, правда ведь?

И весь месяц, что я там пробыла, Игорь говорил – столько раз! – все об одном. Что он обязательно дождется весны – настоящей, теплой, когда цветет черемуха. А как он умел – словами, будто красками – ты веришь этому? – действительно живописать – послушай! Это белое, зеленое, пахучее – облака, облачное море, орут и смеются птицы, и все это – черемуха, черемуховая роща. И через нее пройти, как проплыть, потонуть в ней.

Когда, говоришь, у меня весна? А когда же ей быть? Она ведь – ощущенье, а не календарь. У нас весна начинается в апреле, и то не всегда. А заканчивается в середине июня. И в конце августа – уже осень. Ты это хотел услышать? Но ты меня чуть не сбил. Не надо. Я ведь о Игоре.

Он говорил, что это совсем близко от города: видны шпили и купол Исаакия. Но ехать надо долго, часа три, а то и четыре. Сперва на электричке, потом автобусом, а там опять пересадка – какой-то подкидыш – и идти пешком. Идти надо через рощу, и когда все в раннем цвету, она необыкновенна. И вдруг попадаешь на Цейлон… Чья-то старая, заброшенная усадьба, и наверняка помещик тоже был слегка с причудами – вот как я, – что дал ей такое название. Моя усадьба, что хочу, то и делаю! – самодур, да? Но тут-то, говорил Игорь, он был и прав, потому что действительно, как в восточной сказке: совсем рядом, и все ходишь и ходишь кругами, куда-то едешь, а потом возвращаешься почти туда же, откуда приехал, но попадаешь совсем в иной мир. Там до сих пор нет электричества, нет асфальта и железобетона. И люди другие: спокойные, размеренные, то ли сонные, то ли ты сам видишь их словно сквозь сон. Какой-то старик на жалких своих сотках – верно, под картошку – пашет первобытной деревянной сохой, только понизу обитой железом. Впрочем, наверно, это все-таки плуг, быть может, даже не такой уж примитивный – я ведь не разбираюсь. Но земля бедная, заболоченная, старик замызганный, печальный, покорный, и никакого мотора – невесть как уцелевшая с доколхозных, что ли, времен кобыла, странно обросшая клочьями седой шерсти на бабках, – ото всего от этого само собой рождается ощущение убогой ветхости, баснословной древности всего виденного.

Я верила и не верила ему, потому что слышала уже не раз, и не знала, зачем он столько сочиняет, но все так точно и с подробностями. Потом мне подумалось, что дело в его работах. То есть, понимаешь, казалось бы, тут все совсем разное, но есть какая-то связь, зависимость. Я спрашивала, и Игорь говорил, что никак не понимает женщин и вообще людей. Не всех, конечно. Что они ему кажутся совсем другими существами – марсианами или вот кузнечиками. Он, Игорь, что-то думает, чувствует, видит и слышит, а они, то есть все мы, каждый из нас, ощущает все по-своему, у всякого, даже самого близкого, человека своя логика, другому совершенно непонятная. И его, Игоря, мысли и чувства тоже никому не доступны, потому что все разное, разобщенное и не за что ухватиться. Пропасть, космическая пустота вокруг всякого мыслящего существа. И он писал этих марсиан такими, какими, как он думал, они могут быть на самом деле, а не казаться мне, тебе или ему самому, потому что кажется нам то, что мы хотим увидеть, а видеть нам хочется мир всегда лучше, чем он есть, даже когда мы его ненавидим, ибо иначе вообще невозможно было бы жить. Да, верно, у его соседа по лестничной площадке – какой-то начальник и смотрит брезгливо – брюки, пиджак, а из них торчат руки и ноги, по две штуки того и другого. Но в действительности может быть совсем иное, и Игорь, считая себя реалистом, рисовал паука, и бледно-розовое брюшко с нежными пушистыми волосиками на нем, и почти незаметный, как у осеннего неба, переход в мутно-прозрачную, молочную желтизну, сгущающуюся под мышками – у всех шести или восьми его гнусных мохнатых лап – в серую фланель спины и головы. Я не стану рассказывать тебе, какие у них лица. Это невозможно. Самое жуткое, что они почти человеческие, и иногда мне казалось, что я даже узнаю его соседа. Он совсем не хотел представить его обязательно мерзким. Видишь ли, он думал, что другим паукам сосед его может казаться даже красивым – он так его и рисовал! Посмотрите, мол, какие очаровательные водянистые глазки-кинескопы! Это мы для них должны быть страшными – с нашими непонятными, чуждыми им человеческими лицами.

Ясное дело, придумывать он мог все, что угодно, а видел все-таки людей, лес, поле, слышал птиц и человеческий голос. Взять и сказать мне, женщине, что женщины, мол, ему совершенно непонятны, словно с другой планеты – больно просто это, показушно как-то, даже если всерьез так и думал. Любовью-то небось не с паучихами же занимался? Но ведь, если вдуматься, все это совершенно недоказуемо. В мир, в жизнь и в женщин тоже надо поверить, а верить он не умел ни во что. Разучился или не хотел? Не знаю. Может, потому и умер, не смог вылечиться. Такое вот самоубийство с помощью чахотки. Бывает.

Но все связано. Игорь умер, а я все не могла забыть его слова и рассказы, голос… Мне вдруг показалось, что все его картины, и эти разговоры, и даже смерть – все придумано, все ненастоящее. А настоящий он совсем иной: такой, каким был со мной и, что ж делать, наверно, с другими… Или наоборот, совсем один. На даче. В музее. В белые ночи. Ведь он это любил. А кузнечики – они только душили все истинное, внутреннее у него.

И я решила проверить и поехать на Цейлон, куда он рассказывал, и чтобы обязательно распускались почки и пели птицы. Не знаю, как еще сказать, но весна есть весна, а здесь, у нас, она совсем особая – чистая и светлая, как в церкви. Я села в электричку и вышла на станции, которую называл Игорь. Я все боялась, что заблужусь и не найду, где какой автобус и куда ехать. Но странно. Я ничего не забыла, и всякий раз вспоминала какой-нибудь из его рассказов, и находила нужное, и шла дальше. У меня даже было чувство, будто это он меня ведет, ты веришь? А потом я вошла в рощу и больше уже не помнила ничего. В темных ложбинках виднелись еще языки талого снега, и воздух оттого был особенно свеж и пах огурцами. А над ним, над этим запахом холодных ручьев, грязи и снега стоял тонкий и резкий, вроде бы и не сильный, но проникающий всюду, воздушный аромат цветущей черемухи. Белые хлопья, гроздья, пена в океане нежных салатных ростков, и травы, и хлюпающая грязь под ногами… Я очень плохая рассказчица, но поверь: можно было просто захлебнуться, и я захлебнулась и ничего уже не различала.

Дорога диковинными извивами уходила все дальше и дальше вглубь, а вдоль правой колеи откуда-то появилась изгородь из молодых осиновых жердин – что-то вроде плетня, но непонятно зачем и что огораживать. В ней была своя прелесть – такая, какой в трезвом мире, считается, и быть не должно, – но я подумала: вдруг будет тупик? Ведь изгороди обычно для того и существуют. Я шла по ней еще с час и уже устала. Но тут тропинка вывела к пруду, а чуть дальше по берегу стояла полуразвалившаяся беседка. Она была круглая, вся в ажурном плетении метровой высоты стен из деревянных планок, полуистлевших, поросших грибами, еле добиравшихся от одной резной колонки до другой – на них держалась шатровая крыша. Я подошла. Повсюду шелушилась масляная зеленая краска, а местами из-под нее еще проглядывала позолота. Половицы прогнили, а напротив входа в глубине стояла диковатая деревянная статуя. Вся рассохшаяся и искалеченная, когда-то она, наверно, изображала какого-то индусского бога. Быть может, Вишну. Не знаю. Я присела отдохнуть и просидела так не меньше часа. Черемуха склонялась до самой воды, стояла настоящая, позабытая нами, тишина, когда слышен шелест ветра в ветвях и какие-то шорохи, и треск ломких сучьев. Временами каркали вороны, а в пруду плавали самые настоящие дикие утки…

Я проголодалась и почувствовала, что времени прошло уже много. Надо было идти. Минут через двадцать я вышла на опушку. Впереди виднелось небольшое поле, а за ним какие-то строения и здание побольше – наверняка усадьба. Далеко-далеко что-то блестело. Кажется, действительно это был виден город. Откуда-то появился мужик в кирзовых сапогах, в грязных коричневых штанах. Он ничего, конечно, не пахал, а погонял хворостиной пегую коровенку – видимо, вел ее домой. «Это и есть Цейлон?», – спросила я. Он остановился, расправил плечи. «Нет, дочка, – сказал и махнул рукой вдаль, туда, куда вела, должно быть, дорога с изгородью из жердин, – Цейлон, это тама, кило́метров восемь будет. А здеся – Индия».

Вот, собственно, и все. Я не помню, говорил ли он еще что-нибудь или сразу увел свою буренку в Индию. Туда, куда он показывал, я уже не пошла. Наверно, это было не нужно.

Триста метров

…а сейчас Витя сидел на крутом склоне горки, поросшей колючками и острой сухой травой, и щурился на солнце. Потом нашел местечко поудобнее – в метровую примерно кучу валунов намертво вцепилось несколько кустов, сохранивших еще буро-зеленые листья. Он перебрался в тень, подложил под лопатки сложенную вчетверо брезентовую куртку и, прислонившись к камням, стал прикидывать, не прогадал ли на сегодняшней работе.

По всему получалось, что нет. С утра начальник отозвал его и Сулеймана и сказал, что посылает их вдвоем на три пункта взрывов. Фамиль нужен сейчас в другом месте, рабочих не хватает, но особенно торопить их не станут, ребята они опытные, так что справятся.

Конечно, трусливый и хитрый Сулейман не очень-то годился в друзья-товарищи, даже многие его соплеменники говорили, что он «хуже гяура», так, по крайней мере, отзывался о нем его вечный соперник Фамиль. Но договориться с трусом бывает даже проще. Когда Витя со своим напарником приехали на место и остановили грузовик метрах в пятистах от среднего пункта взрыва, Сулейман сам предложил, что возьмет на себя верхний пункт целиком, а Витя сделает заряд здесь и пойдет со взрывчаткой вниз, за два холма отсюда, где сельская дорога пересекает ручей. Там Витя и останется следить за обстановкой, а он, Сулейман, так и быть, будет зато нажимать кнопку все три раза. Когда внизу взорвут, Витя поднимется, возьмет аммонит и, сделав свои два заряда, уйдет опять.

Витю это вполне устраивало. Таким образом он избавлялся сразу от двух неприятностей: целый день лицезреть Сулеймана и общаться по рации с начальством, если со взрывами, как это часто бывает, случится какая-либо непредвиденная заминка. Рад был и Сулейман: пусть он взял на себя ответственность за обрывы проводов, короткие замыкания и прочее, зато из каждых трех процедур по запихиванию электродетонатора в шашку с аммонитом (а потом все это надо еще перевязать и побросать в воду) он пойдет на такой риск лишь единожды.

На среднем пункте работы было вообще на 15 минут. Когда с этим было покончено, Витя положил в карман куртки кусачки и изоленту, в другой карман – два детонатора (Сулейман упорно называл их капсюлями), прицепил к поясу один конец намотанного на катушку двойного провода, подхватил на руки десять двухкилограммовых пачек в промасленной бумаге, всех липких от растопившегося на солнце технического воска, и не спеша побрел. Перевалил через гребень, прошел по пологой ложбине между двумя горками, вышел на второй гребень – здесь было покруче – и, осторожно подтягивая за собой теперь уже почти полуторакилометровый провод, он спустился наконец к нужному месту. Огляделся по сторонам. Мелкий ручеек пересекал пыльную, каменистую то ли узкую дорогу, то ли широкую тропинку. Ручей уходил куда-то дальше, вниз, но как раз у пересечения пышно разрослись кусты ежевики и в их тени было как будто поглубже. Сюда и надо, конечно, класть заряд. Тропа же вела в большое и, верно, довольно богатое армянское село. По крайней мере, виднелся там роскошный плодовый сад и наблюдалось в нем какое-то шевеление и народное оживление – должно быть, мальчишки помогали взрослым собирать груши-яблоки.

Сейчас он отмотает еще несколько метров провода, и когда на другом его конце перестанет вращаться катушка, Сулейман перекусит его кусачками и, проверив взрывмашинкой все ли в порядке, будет знать, что минут через 10 можно работать. За это время он должен осмотреться, выбрать безопасное место и усесться там, следя, чтобы никто не появился поблизости – в 1100 Сулейман выходит на связь, и тогда в любой момент могут дать команду. Первый взрыв будет именно здесь, чтобы Витя мог быстрее освободиться и пойти делать новые заряды.

И вот теперь он сидел метрах в трехстах от пункта взрыва, следил за дорогой и щурился на солнышко. Хорошо, что Сулеймана отсюда даже не видно и можно немного побыть наедине со своим прошлым и с этой странной тоской, стремлением и чувством жесточайшей неудовлетворенности и почти вражды к самому себе, которые люди зовут будущим.

Полгода назад умерла его жена, Ира. Конечно, он всегда догадывался, что любит ее, но только где-то через месяц после смерти понял, как это непоправимо. Ире нужно было сделать пустяковую операцию – иссечение кобчика, но в пригородной больнице, где она лежала, то ли перерезали какой-то крупный сосуд, то ли не проверили кровь на свертываемость, только началось кровотечение и остановить его не смогли. Всех запасов крови в больнице оказалось два литра. Послали в город. На обратном пути машина застряла, заглох мотор, что-то еще – дело-то было ночью! – короче, когда кровь привезли, медсестра уже затянула Ире лицо простыней. Его даже не известили, и он мирно спал, собираясь зайти завтра в больницу поздравить Иру с избавлением от мучившего ее парапраксита. Ну вот и зашел…

В свое время он бросил кочевую, беспутную жизнь полевика и, чтобы жить с Ирой по-человечески, подыскал себе работу в городе. Но теперь он, возвращаясь домой, терял всю свою неуемную когда-то энергию, бродил по комнате, еле волоча ноги, и часами слушал старые, семи-десятилетний давности пластинки – песенки их молодости и надежд. Такая жизнь была родом наркотического опьянения, и когда Виктор понял это, он решил тряхнуть стариной, уверенно уволился с работы и уехал сюда, в горы и ущелья («сарер-дзорер»), с чувством освобождения и легкого холодка внутри.

Странная это работа. Не проходит сезона, чтобы что-нибудь не случилось: то камнем перешибет хребет барану, то перевернется машина, – но Вите она даже нравилась. В этой полумусульманской стране прирожденных фаталистов спокойней всех относился к смерти, пожалуй, как раз он.

Все эти сулейманы, хасаны, али словно действительно были слеплены Богом из глины, они даже пахли тысячелетней солнечной пылью Азии и были так же натуральны, как трава или дерево. Молодость, зрелость и старость не были для них чем-то безусловным, обязательным. Это были качества, случайно присущие соседу, но никогда – им самим. Сам Сулейман просто пребывал в некоем состоянии, которое мыслилось им вполне неопределенно, без всякого изменения во времени: я существую, аз есмь, и только. Поэтому, если бы его тело могло вдруг раздробиться и снова смешаться с породившей его глиной, это означало бы, что Сулеймана нет, а есть только песок и камни. А все российско-европейские рассуждения о личности и душе не имели смысла, потому что душа Сулеймана – то же, что душа камня: может, она и вечна, но самой сутью Сулейманова существа, его главной неповторимой особостью она могла быть только пока жила эта вот плоть, так надежно отличавшая его от плоти Хасана или Али; с распадом же ее душа тоже теряла всякую неповторимость, отдельность и сохраняла (могла сохранить) только сам принцип, признак бытийности, настолько общий, что хотелось назвать его «призраком бытия». Так можно говорить о бытии гор. Недаром о многих скалах рассказывали, что это окаменевшие богатыри или красавицы. Сейчас такие рассказы даже в моде. Но разве возможно не сойти с ума, если вдруг действительно на твоих глазах оживет утес? Шевельнется и заговорит? Начнет набиваться в приятели? Только мечтатели, вообразив такое, будут умиляться «единению с природой» неведомых туземцев. Живые люди здесь не хотят думать ни о чем подобном именно оттого, что это слишком возможно для них, в глубине души они ждут таких встреч и боятся их, ведь это так же чуждо и противоестественно, как представить себя пауком или заглядывать в глаза смерти и думать о ней.

Пусть о ком-то скажут, что ему, мол, судьба была сорваться с обрыва или попасть в аварию, но пока Хасан жив, его судьба – жить, а судьбы умереть не бывает, потому что не будет Хасана – не будет и его судьбы.

На противоположном склоне появилось несколько девушек. Они о чем-то болтали, спускаясь по тропинке, и Виктор слегка забеспокоился. Через несколько минут могут начать работу, и надо бы их остановить, но пока они еще слишком далеко и ничего не поймут. Витя посмотрел вправо, куда вел протянутый им провод, но ни напарника, ни грузовика видно не было. Да иначе и быть не могло.

А вообще это черт знает что! В голой, как ощипанная курица, тундре, где видно за сто километров в любую сторону, и то по правилам положено иметь двух-трех помощников, чтобы никто не мог подойти во время работы. А здесь что ни шаг – то гора, и людей – как грибов в лесу, а ты изволь в одиночку уследи за всем! Коршун я, что ли? Или Господь Бог вездесущий? Чтоб их волки съели, начальничков…

«Сулейма-ан!» – прокричал он на всякий случай, но никакого ответа, конечно, не было. И черт их дернул появиться там! А ведь сядь он поближе к тому склону, наверняка кто-нибудь вынырнул бы снизу, здесь, да только вовремя это заметить вообще было бы нельзя – и ручей, и тропа огибают тот пригорок, на котором он сидит сейчас. Ну, да ладно! Пусть подойдут поближе, и он им крикнет. Только шли бы они быстрее, что ли…

Но куда им, собственно, идти? Они, верно, собрались в соседнее село или в город, а на самом деле – но они не знают этого – к концу провода, и дальше пути нет. Впрочем, отчего же? Почему эта мысль так странно действует на всякого природного человека? Разве так мало поклонников естественнонаучной любознательности, что никого не тянет, хотя бы из интереса, переступить черту и оглядеться там? Как можно геройствовать, жертвуя жизнью ради изучения какого-то микроба, но шарахаться драной кошкой от мальчишки, едва лишь настанет миг куда более веского Опыта?.. Понятно еще, что только нелюдь и безумцы делают это сами. Убить себя – так же мерзко, как заниматься онанизмом. Не только по ощущению – здесь есть глубинное сродство. Когда мы смотрим отсюда, из жизни (а только из нее мы и можем смотреть), смерть кажется прекрасной, словно зачатие, в ней такое же полное исчезновение, отдача сил, конец себя. Но как зачатие нисколько не устраняет меня, а напротив, заставляет острее себя осмыслить (мысль о ребенке, о потомстве создает будущее, а значит, и воскрешает прошлое), так и смерть вовсе не должна быть полным, всесторонним концом. Нет, она – акт высочайшего и бескорыстного творчества, именно бескорыстие отличает ее от жадного самоистребления. И если она подошла сама, вполне случайно и независимо – как озарение поэта! – зачем люди дергаются и бьются? И откуда берутся у них такие силы? Для чего дала их природа? Не для того ли, чтобы заставить глупую зверушку сперва сполна отработать покой и будущее просветление? Кто знает, может, жизнь и то, что зовем мы смертью, связаны вполне вещественно, энергетически: чтобы бестелесному миру было на что жить, мир земной должен произвести какую-то работу – ну, вроде как отчисления в пенсионный фонд? Только работа эта особого рода, и пока душа не запасла достаточного количества духовной энергии – а сделать это можно только на земле, – ей нечего делать там, куда самовольно и нагло возвращаются те, другие…

Но в этой стране о самоубийцах что-то не слышно. Инстинкт самосохранения, цепкий, как кустарник, и вездесущий, как пыль, намертво скрепляет каждого здешнего двуногого с землей и с жизнью на ней. Наверно, это болезнь, когда инстинкт исчезает, и, значит, он болен, потому что всегда ощущал себя слишком вечным, чтобы цепляться за тело. Не то чтобы оно ему мешало, но, как после долгой езды на велосипеде, вдруг обнаружив, что шина спустила, слезаешь и чувствуешь неожиданную прелесть от легкого и нового способа передвижения – всецело сам, и ничем не связан! – так и Виктору иногда казалось проще и легче существовать в несколько даже дурманящей отрешенности, когда смотришь прямо перед собой, в воздух, и начинаешь вдруг видеть мельчайшие кружочки и шарики – атомы, фотоны, кварки… Когда забываешь о самом существовании завтрашнего дня, но зато совершенно точно знаешь, что произойдет в следующую секунду, догадываешься, что когда-то возник и воплотился, чтобы научиться любить и чувствовать эти камни и атомы, а научившись, должен понять нечто такое, отчего просто перестанешь интересоваться: живо ли до сих пор твое мясо или все еще произрастает где-то там, неподалеку, наподобие кустарника и сухих колючек?

И больше уже не жалко прошлого, и время отдает своих мертвецов, потому что все сливается в один щемящий и прекрасный миг, а все, кого я помню, навеки поселяются внутри меня, теперь они навсегда будут такими, какими я их любил, ибо они – это я. А сухой колючке совсем не надо знать, что когда-то была она шелковистой и гибкой, что все случившееся с ней могло быть совсем по-другому; зачем помнить, что можно было где-то свернуть и все переделать, и не умерла бы Ира, и родились бы у них дети, и не было бы колючки, и не видно было бы атомов… А был бы он счастливый, скучный и тоскующий. Потому что пуст человек, когда не к чему ему стремиться. Но чем большего ему не хватает, чем мучительнее его недостаточность, тем светлее и всеохватнее становится он, пока не растворится в целом мире единой частичкой сплошного света (ибо все остальное отнято без остатка) – и в документах это зовется смертью.

Но ведь могло быть и как-то иначе… Например, не познакомиться с ней вовсе, просто не встретить… Или вырасти сиротой и знать совсем-совсем других людей, чем теперь… В конце концов, родиться в другом месте, родиться другим…

Только представить! Я рожден в иное время и рожден иным – высоким брюнетом, пухленьким блондином. У меня другие глаза, другие губы, опыт и память. Но мозг мой и нервы устроены так же! Я полон горечи о какой-то неосуществившейся жизни – я даже не знаю, чтó это могла быть за жизнь, но все время чудится, что то ли я украл, или у меня украли память, судьбу, имя – все! А этот вот сегодняшний Виктор Сиверцев все равно бы жил на свете, только был бы совершенно чуждым мне человеком. Как трудно, почти невозможно выразить эту мысль даже для самого себя! И кто из нас двоих был бы я? А вся моя нынешняя жизнь, ведь она так и осталась бы моей жизнью, но принадлежала бы чужому человеку, а я настоящий, наверно, даже не знал бы его, не догадывался. Читал бы в книгах о Викторе Сиверцеве… или слышал бы от знакомых… и ни разу бы не понял его мыслей, своих собственных сегодняшних чувств… Это так чудовищно, что в возможность подобных перевоплощений нельзя уверовать ни на единый миг!

Витя обомлел. Три девушки лет по шестнадцать, четвертая помладше, а одна совсем девочка – лет семь-восемь, видно, приустали на жаре и расположились отдохнуть и перекусить у ручья, у кустов ежевики – в какой никакой, а все-таки в тени. «Хабардар!» – что было силы закричал Сиверцев по-азербайджански. Словцо это знали здесь все: и армяне, и курды, и русские – не то что предписанные гудки, понятные только самим взрывникам. «Ха-бар-да-ар!!» – орал Витя, в ужасе обнаружив, что уже двенадцатый час и в любой момент может глухо удариться что-то в земном нутре (будто буркнет в желудке), и через полсекунды раздастся сухой треск, на 20, на 30 метров вырастет кипарис воды и грязи, и со свистом усеют окружность камни, кости и куски мяса – слипшиеся с обрывками платьев, подгоревшие… Девчонки обернулись и почему-то засмеялись – лукаво и отчасти даже кокетливо – решили, должно быть, что Витя так шутит или затеял познакомиться… Теперь стало ясно, что они армянки – у мусульманок голоса не звучали бы так открыто. Боже! так они, наверно, просто не понимают! Женщины, тем более совсем молоденькие! Виктор закричал по-армянски, по-русски, он давно вскочил и размахивал руками, словно Отелло в приступе ревнивой ярости. В ответ ему радостно смеялись, доставая из мешочков сыр, лаваш и помидоры, и, кажется, приглашали к столу. Неужели они не видели провода, прямо у их ног уходящего в воду? Или не понимали, чтό это значит?

Сердце ударилось только два раза (или оно замедлило свой бег? или само время застыло в страхе?), и сотни мыслей, точнее их обломков, со свистом пронеслись в Витином сознании, словно куски булыжников после взрыва.

Он знал, конечно, о почти мгновенном распространении электромагнитных колебаний, но это были только никому не интересные сведения, а живое человеческое чувство, мысль не машинная, а образная и вещественная, воспринимали ток, который звали электрическим, как что-то упругое, подо что можно подставить ладони, затормозить…

Крикнуть Сулейману, сказать, чтобы пока не взрывал? Но как, если Сулеймана отсюда и не видно? А бежать к нему, держась подальше от пересечения ручья и тропинки (это было бы кратчайшим путем до грузовика), – спуститься вниз, потом без дороги, огибая кусты, через два холма и ложбинку между ними… С таким же успехом можно бежать прямо в милицию: «Я убил пятерых…». Но все это только такие слова, а на самом деле он уже бежал, хотя сам не очень хорошо знал куда: прямо ли вниз, туда, где у пересечения уже виделся ему светлый и страшный кипарис, или почти направо – через два холма и ложбинку, но вернее всего по вовсе непредвиденной дуге – не к Сулейману, но и не к смерти, а к той точке на «боевой линии», куда в противоборстве толкали его две силы: разум и воля. Или нет, их было гораздо больше, конечно. Волевым усилием он действительно заставлял себя бежать вниз. Но разум вовсе не был столь однозначен. Он не пускал его к гибели, о которой Виктор только что рассуждал с таким созерцательным интересом, но он же несколько даже резонерски разъяснял ему, что бежать направо – значит искалечить оставшуюся жизнь так, что не лучше ли и подорваться? Разум велел подбежать к проводу метрах в 30 от заряда и там перекусить его кусачками. Так что же толкало его к Сулейману? Страх? Но какова природа этого страха, если он не ум и не воля? И потом, страх тоже подсказывал бежать средним путем, по дуге, потому что лагеря он боялся так же, как девчонок и взрыва, и лагеря даже больше. Собственно, страшнее он был не сам по себе, но оттого что в следствиях своих определял иной отсчет времени и иное, наполненное совсем новыми и такими чуждыми ему ценностями, целями, рубежами существование на всю оставшуюся жизнь. Выйти через несколько лет на волю, чтобы жить «непреднамеренным убийцей» – для этого надо стать другим человеком, не таким, как сейчас, и, значит, убить себя сегодняшнего. И такое убийство своих вер и надежд – не от этого ли перевоплощения в «иного я» только что передернуло? Такие буддийские мечтания, может, и хороши для кого-то, но… Странно, что мысли эти пришли, когда он щурился на солнышко. Видимо, он что-то путает: на самом деле он уже думал к тому времени о гибели и бежал к ней, а теперь все сместилось и кажется, будто спокойно сидел. Но что же все-таки гнало его прочь? Тот самый, древний инстинкт самосохранения? И значит, этот инстинкт – не страх, и страх – не инстинкт, если один толкает вправо, а другой – по дуге? И отчего бы это воля велела бежать прямо?

Чушь! Чушь! Нашел время рассуждать! Ноги были сочные и теплые – так бывает, когда долго распариваешь их перед сном в ванне с кипятком, но это не прибавляло им энергии, а сделало бесчувственными и невесомыми: пенопластовыми. И вот этот неприятный факт Витя ощущал очень хорошо, а разбираться, чтό и куда его толкало, было явно не ко времени. Если бы действительно он приближался к сидящим на взрывчатке девицам, следовало бы хоть детство вспомнить, но вспомнить он ничего не мог, кроме скучного подтверждения, что вот, мол, жил, верно, и жил скверно, потому что всегда хотелось ему сделать что-то серьезное и важное, нечто такое, что существовало бы отдельно от него, но в то же время несло в себе неповторимые черты его души, как бы овеществило (хотя б в виде формулы или листа бумаги) самое хрупкое и неуловимое в нем самом. А исчезнуть без остатка – это слишком бессмысленно, чтобы быть правдой. Будь так, разве могла бы вообще существовать в мире жизнь? Пенопластовые ноги продолжали тупо и мерно передвигаться по поверхности земли, кажется, в сторону тридцатиметровой отметки на проводе, и Витя постарался вызвать пару тусклых и недостоверных видений из прошлого, полагая, что раз так положено и со всеми бывает, то, значит, надо. Но видения оказались какими-то неуверенными, и он плюнул, а на самом деле сглотнул иссохшим горлом слюну.

– Н-ну. В-виктор А-лек-сандрович! – раздался зато голос самого Артавазда Тиграновича, начальника партии, – ви па-че-му не сказали, что ад-наму там работать нельзя?! – («Будто бы сам не знает, что нельзя, шакал орденоносный…») – Н-ну. Я па-ни-маю: Сулейман мал-чит, дурр-рак патаму что. Но вви!? – Артавазд был как всегда на взводе и выговаривал слова по слогам, чтобы было страшнее, с интонациями то ли Сталина, то ли Чингис-хана – резко и выразительно поднимая и опуская голос, как опытная истеричка из коммунальной квартиры. Узкие губы сжались в кривую и холодную полосу турецкого ятагана и металлический блеск струился из спокойно-бешеных глаз. Бр-р! – видение было слишком чудовищно, и на мгновение Витя даже забыл, куда и зачем он бежит.

Но страха уже не было. Не страшен был даже Артавазд, а уж смерть – тем более. Не то чтобы был он фаталистом, словно какой-нибудь Хасан (тем более что о собственных-то своих судьбах хасаны ничего и не хотят знать). Нет. Прожить можно и калекой, даже не хуже, чем то, что сейчас – солнышку радоваться, следить за травой… И никто ничего не станет больше от тебя требовать. Спокойствие… Отдых… Вечное блаженство… А нет – так и ладно. Если и сдохнет, хуже не будет. Раствориться молекулами воды и углерода – пылью в воздухе, перегноем в земле. («И как раз здесь перегноя ой как не хватает!» – успел еще усмехнуться Витя). А если там, за землей и воздухом, есть что-то иное, то ведь и этого иного нет у него каких-то особых причин бояться – не расстреливал, не растлевал, а и грешен в чем… Если жив Ты, Господи, – поймешь меня, а поймешь – не осудишь.

Потом все мысли, воспоминания, образы куда-то ушли, исчезли, и осталось одно только чувство движения, словно бег на месте, когда не видно ни камней, мелькающих мимо, ни кустов, ни неба, а только смутное недовольство от запутавшихся в носках колючек и раздражения – какого черта столько их здесь понавырастало! и что теперь полчаса придется их выковыривать. И тут перед глазами возник провод и, не видя и не считая, сколько метров до него осталось, Витя бросился на эту черную змейку, именно кожей – на ощупь – ощущая, как пульсирует она уже побежавшим по ее медным и стальным жилам электрическим разрядом. Он знал, что перекусит ее зубами, потому что в последний раз всплыли в мозгу рассказы о героях-связистах, мертвыми челюстями сжимавших оголенные концы проводов.

Через несколько катастрофических мгновений, еще ожидая электрической волны во рту, он понял, что провод перекусил, слава Богу, кусачками, и лежал перед ним с разбитыми коленями и подбородком, с протянутой вперед рукой, окруженный дрожащими, посеревшими школьницами. Тогда он поднялся, стыдливо отряхиваясь, и разразился долгой захлебывающейся руганью – как оратор на трибуне, – кажется, он даже махал правой рукой, а потрясенные слушательницы молча ему внимали.

Потом он сидел у ручья, и ел сыр, лаваш, помидоры, и поглядывал на ложбинку между двух холмов у одной из армянок – она смущалась и чем-то напоминала ему Иру… Потом появилась неказистая лошадка, на которой он скакал к Сулейману, объяснял случившееся. Потом соединял провод, забирался снова на свой наблюдательный пункт и пил принесенное ему в дань теплое домашнее вино. А когда, наконец, раздался взрыв, рассмеялся.

В самом деле, если правду говорят, что отрубленные головы, словно у курицы, умирают не сразу, то интересно: увидела ли бы что-нибудь, кроме неба, его оторванная от тела голова, и что именно, взлети она метров на 20–30 над этими холмами? И главное: что бы она при этом думала?

1980

II

Мемуары

На ветке голый

Ворон сидит в одиночке.

Осенний лагерь…

Записки лжесвидетеля

Лжесвидетель – это я, и нисколько в том не раскаиваюсь. Записки эти в основном повествуют о других лжесвидетелях, тоже, как правило, весьма далеких от раскаяния. Впрочем, я знал одного, куда как взволнованно и проникновенно, я бы сказал – гневно осуждавшего нашу нераскаянность. Именно – нашу, и прежде всего – мою. Но не свою собственную. О себе он был уверен, что его устами глаголет сама Истина. Или академик Сахаров. Бог ему судья. Если мне когда-нибудь захочется вспомнить, как диктор с левитановской убежденностью уверяет, будто «говорят все радиостанции Советского Союза», я позвоню Лехе Смирнову-Костерину и скажу, что так и пребываю в сознании своей правоты. Пусть он меня поубеждает, поосуждает, попригвождает к позорному столбу и поугрожает исключением из партии, то бишь из сплоченных рядов истинных демократов. Когда мне станет скучно, я повешу трубку. Но, правду сказать, никогда и не позвоню, потому что скучно уже сейчас, заранее.

О чем же и о ком я хочу лжесвидетельствовать? Вообще-то сознательным лжецом, клятвенно заверяющим свою и чужую ложь, то есть лжесвидетелем, на мой взгляд, должен быть всякий честный и психически здоровый человек. Я не спорю, кому-то могло не повезти в жизни, и соврать по принципиальному поводу так и не довелось. Ну что ж, бывает… Как говорится, это не вина человека, а его беда. Я ведь таких и не осуждаю. Но вот Леха утверждает, будто врать нельзя никогда и ни при каких обстоятельствах, ибо на лжи ничего не построишь, у нее короткие ноги, и потому у нас все и разваливается, что – врем, врем, врем, вконец заврались, а для исправления дел собираемся врать еще и дальше. «А если ты – советский офицер, и попал в плен к гитлеровцам?» – «Молчи», – советует Леха. «А если ты – мирный советский гражданин, и тебя арестовал КГБ?» – «Молчи, молчи, это всегда лучше, чем врать!» – «Так-таки – всегда?» – «Всегда». Ах, как красиво он говорит! Несколько секунд мне даже нравится его слушать, но потом вспоминаю, что еще в детстве читал что-то похожее в букваре строителя коммунизма или в моральном кодексе диссидента-антикоммуниста для среднего школьного возраста. Скучно, господа!.. Подходит следователь, спрашивает: «Ты насиловал несовершеннолетних?» – «Никак нет», – отвечаешь ты оторопело, аж моргая от усердия. – «А старушку-процентщицу по голове – бил?» – «Нет, конечно», – ты сама честность. – «А братьев наших меньших?» – «Тоже нет», – слегка даже гордясь перед следователем своей недостижимой для него нравственной высотой («А ты-то, падла, небось голубям головы сворачивал», – юркает в какую-то щель сознания смелая догадка). – «А давал Ване Иванову "Архипелаг ГУЛАГ" читать?» – «Э-э-э… ы-ы-ы… м-м-м…» – «Так, ясно. А гражданин Иванов сам попросил у вас "Архипелаг" или это вы ему предложили?» – «М-м-м… э-э-э… ы-ы-ы…» После этого у Вани Иванова, чье имя было названо наудачу, как одного из нескольких десятков возможных читателей бывшей у тебя антисоветчины, устраивают обыск – и почти наверняка находят искомое, а заодно еще с полмешка компромата. Если он молчит, как и ты, Ваня получает срок, а своим мужественным молчанием фактически подводит под монастырь Петю, Мишу и Диму, у которых тоже устраивают обыски, и история повторяется – в идеале до исчерпания всего социалистического лагеря. А если бедный Ваня раскалывается, то становится моральным инвалидом, которому и деваться-то больше некуда, кроме как стать стукачом. В обоих случаях, между прочим, это – последствия твоего высокоморального героического молчания. Самое подлое, кстати, то, что именно это молчание зачтется тебе потом знаменитыми старушками и юными девами как знак особой святости, и ты это прекрасно знаешь. Но разве Леха способен когда-нибудь такое понять? Я его и не осуждаю. Его тоже…

Что есть истина? Говорят, в день смерти Сталина погода была отвратительная. А мне вот, красивому, двух-с-двумя-десятыми-летнему, запомнились весеннее солнышко и праздничный гомон птиц. Но разве, скажут мне, может быть хоть какое-то доверие твоему едва народившемуся сознанию, когда миллионы взрослых серьезных дядей точно помнят, что шел дождь со снегом? – Но я ведь тоже помню этих серых и растерянных: они сворачивали в сырой переулок и там на них действительно падала всякая гадость с крыш – им, наверно, так хотелось. И потом, подумайте только, ведь если им верить, то дождь со снегом шел одновременно по всей стране: от Мурманска до Ташкента и от Владивостока до Бреста! – Ну, это, конечно, преувеличение, но по крайней мере для Москвы и Ленинграда существуют же официальные метеорологические сводки. – Но ведь эти сводки составляли обычные советские граждане, а Вы уверены, что их не расстреляли бы, посмей они записать в сводку – в такой день! – солнце и голубое небо? Знаете, несколько по другому (но похожему) поводу еще почти мальчишкой я написал стишок, где были такие строчки:

Лязгнули империализма клешни,

По сталинской щеке слеза стекла:

Скончался товарищ Брежнев,

Генеральный секретарь ЦК.

Дождик брызжет, плачется небо,

Даже ревизионисты каются.

Я стою, жуя корочку хлеба,

Эпитафии строки рождаются…

Так вот. Стишок был типичным образчиком симпатической магии: описываемое в нем событие случилось, увы, лишь через тринадцать лет. Но очень хотелось, чтобы Брежнев издох побыстрее… – «Ах, как ты грубо выражаешься: и разве можно ставить себя на одну доску с ними?» – кажется, это опять вмешался Леха. – «Но ведь это не я: они сами вычеркнули себя из человеческого общения. Они же – вечно живые и новая историческая общность, они же – отрицание отрицания и что-то там еще… Они же даже трупы свои хоронить по-человечески не собираются!» – «Правильно. Ленина надо, конечно, по-русски, по-христиански вместе с родителями положить. С этим я согласен». – «Да при чем здесь Ленин!? Там еще сотни две выродков в кремлевскую стену, как дерьма по подворотням, понатыкано. А ваш Вовка-морковка, он же антихрист, как его можно в освященную землю класть?» – «Ну, знаешь, ты опять свою поповщину размазывать начинаешь!» – «Да при чем здесь поповщина!!? Ваши красные попы сами первые любого черта отпоют и свечку поставят!!» – «Почему это – мои красные попы? это твои красные попы!» – «Слушай, Леха, не беси меня! Мы еще успеем доспорить, помолчи немного…» – И вот, так как мечталось, чтобы Леонид Ильич поскорее сыграл в ящик, откинул коньки, дал дубаря, в стишке об этом писалось, как о свершившемся (кстати, кто знает, а вдруг хоть на полчаса, но приблизил-таки мой стишок это чудное мгновение?). Но по закону обратной связи, когда очередной вурдалак отдает черту душу, его адепты обязательно воспринимают это как космическую катастрофу, для приближения которой и приписывают погоде всяческую слезливость и промозглость. – Но ведь существуют же, в конце концов, западные метеосводки, раз уж Вы не доверяете отечественным. – Простите, во-первых, ничего отечественного в большевистской мерзости быть не может, во-вторых, ни я, ни Вы, думаю, не имели возможности сверять здешние метеосводки с тамошними, а если бы и сверили – и обнаружили, что в Англии, Франции и США разглядели в тот день тучи и молнии над Ленинградом, то – что с того? В Ленинграде я мог только физически существовать, ленинградской могла быть лишь блокада, но люди жили, живут и будут жить в Санкт-Петербурге – и только в Питере может быть весна или осень, ясно или ветрено. Значит, уже врут буржуи о «погоде в Ленинграде». А главное, как можно верить трусам и коллаборационистам, согласившимся признать «дядюшку Джо» одним из главных героев-победителей фашизма, выдавшим ему на кровавую расправу миллионы наших соотечественников (куда как более последовательных и убежденных борцов с тоталитаризмом, чем все рузвельты и трумены) и отрезавшим от живого тела Европы добрую половину на съедение людоеду с красной звездой во лбу? – Ну, знаете, – возмущается мой оппонент, – у Вас получается, что весь мир не прав, а Вы один – правы. – Не совсем так, любезнейший, не совсем так. Я СВИДЕТЕЛЬСТВУЮ, что тот мартовский день 1953 года был праздником для моей матери. И для всех наших родственников. И для всех наших друзей. И для друзей наших друзей. И для случайных встречных на улице, которым достаточно было заглянуть в глаза, чтобы убедиться в том. Я СВИДЕТЕЛЬСТВУЮ, что для всех нас это был прекрасный денечек, и знать мы не знали и знать не хотим ни о каких туманах и тучах. Я СВИДЕТЕЛЬСТВУЮ, что если есть солнце в мире, в тот день оно светило для нас. Но если Вам дороже наукообразные отчеты, газетные заметки и «тьмы низких истин» (истин ли?), – что ж! Можете тогда считать меня ЛЖЕСВИДЕТЕЛЕМ, а все, что прочтете дальше, – ЛЖЕСВИДЕТЕЛЬСТВОМ.

Но прежде подумайте еще раз и попробуйте понять: я совсем не одинок, и вовсе не весь мир видит факты иначе, нежели я. Наверно, полнота истины недоступна никому, кроме Бога. Но в данных нам пределах можно все же сказать, что наименее вероятно быть ей в очевидности. Тем более коли протоколистами очевидности выступают те, чье собственное бытие довольно-таки призрачно. К сожалению, надо, видимо, пожить при социализме, чтобы наконец понять: ежели генсек КПСС, президент России и полковник КГБ обещают или подтверждают что-то, а ребенок, работяга у пивного ларька или заключенный это опровергают, то бессмысленно даже на секунду допустить, будто можно поверить первым. Особенно если они ссылаются на официальные документы и на свое честное слово. Ребенок и алкоголик могут ошибиться, а могут сказать правду, но офицер КГБ или бывший секретарь обкома КПСС соврут наверняка. Так лучше я поверю зэку, рассказывающему свою судьбу, чем официальному документу из архивов ЧК-НКВД-КГБ, этот рассказ опровергающему. Мне даже читать этот документ неинтересно: все равно он лжет, даже если случайно совпадает с правдой. Социализм – едва ли не величайшая иллюзия в истории человечества. Это колдовской цветок папоротника в ночь на Ивана Купала. Отведав его, человек удивительно легко может научиться распознавать язык змей, президентов и любые иные миражи. Одни из самых опасных среди них – миражи очевидности. Мне кажется, многие мои друзья и солагерники неплохо приноровились называть их по имени. Это очень горький опыт, хотя и совершенно необходимый. Мало кому повезло заслужить его собственной кровью. Ведь кровью подписываются контракты с Мефистофелем. Вот почему многие лагерники так молодо выглядят: в них, как и в некоторых прошедших войну солдатах, есть что-то фаустовское. Но вовсе не всякий зэк или вояка способен стать доктором тайных наук – большинство остается вечными студиозусами: они стареют, как и все добропорядочные налогоплательщики, ибо таким же добропорядочным сохраняют свое сознание. Но каждый раз, когда этому последнему удается сбросить стыдливые покровы очевидности, начинается его буйный роман с неожиданным миром противозаконной и антидокументальной реальности. Может быть, некоторые смешные, безумные, невероятные истории, которые я помню, следует считать плодами их связи.

Патриот

Патриотизм есть последнее прибежище негодяев.

Какой-то негодяй

Вите было лет тринадцать-четырнадцать. Он почти ничем не отличался от остальных ленинградских мальчишек: так же гонял мяч во дворе, драл глотку на трибунах стадиона во время футбольных матчей и орал советские песенки. Орать, пожалуй, приходилось громче многих – не то чтобы ему так советовали дома, но Витя сам каким-то инстинктом чувствовал нужду напустить на себя образцово-показательный видок, когда в очередной раз ловил чей-нибудь удивленный взгляд из-за своего странного говора. Приезжих в городе было много – даже больше, чем навсегда с ним расставшихся, но говорили они на «о», как северяне, на «а» по-рязански, на хохляцкий манер или на татарский – и это никого не смущало. А вот его проклятое твердое «р» там, где положено, оказывается, произносить его мягко, «оу» вместо «ов» и польские ударения сразу привлекали особое внимание. Хорошо, если удавалось отделаться, буркнув: «из Беларуси я». «А, бульбаш», – покровительственно хмыкали те, что попроще, и через минуту забывали, о чем и спрашивали. Но учителя в школе прекрасно знали, что он не просто белорус, а с самого что ни на есть запада, с «воссоединенных территорий», а от кого-то из них, видимо, узнали родители одноклассников и сами одноклассники, а может, это он им проговорился, когда только приехал и ничего не понимал. И теперь нет-нет, а послышится шепот за спиной, а то просто во взглядах читается: «браток-то, мол, ты браток освобожденный, а сколько среди таких братков, как ты, бело-панских польских шпиков, а?». Это было тем более обидно, что поляков Витя Лешкун ненавидел всей душой. На его родине почти всюду православная молодежь из нескольких соседних деревень – от совсем еще детей и до почти уже взрослых – объединялась в специальные отряды для защиты от панов. Он сам командовал одним таким отрядом из самых маленьких и страшно гордился тем, что его хлопчики под красным флагом великой России три месяца круглосуточно дежурили и отстояли-таки от этих подлых полячишек и их холуев-униатов родную церковь Рождества Пресвятой Богородицы, которую те хотели переделать в костел, а нет – так просто спалить. А здесь над ним смеялись и совершенно не понимали, как это с русским флагом можно спасать церкви… «А под каким же еще, – хотелось кричать Вите, – под польским, может быть, или под литовским прикажете?» Его родители плакали от счастья, когда узнали, что их обоих сразу приняли в Ленинградский педагогический институт, и через несколько лет они вернутся домой – учить родных русских детей на русском языке русскому языку. Конечно, в здешней жизни было очень много странного. Достаточно сказать, что и он, и его родители только здесь с большим удивлением узнали, что сами они будто бы и не русские, а какие-то «белорусы» – раньше они такого слова вообще не слышали, даже от поляков. Но, может быть, это и верно: они так долго были отделены от родины, их так долго истязали ксендзы, паны и любые встречные, что даже говорить, оказывается, правильно разучились. Что ж, надо заставить себя разговаривать как все, несколько лет придется побыть каким-то полурусом-белорусом, а когда батя с матерью сами станут других настоящему русскому языку учить, кто посмеет не признать его русским?

Не без сомнений, но Витю приняли в пионеры, и все шло к тому, чтобы лет через пять стать ему комсомольцем, позабыть, как «Отче наш» читается, и с родителями-учителями начать делать карьеру в районе, а там, глядишь, способный парень и на областной бы уровень поднялся. На летние каникулы родители отослали его из Ленинграда к дяде-леснику (от этого занятия, должно быть, и фамилия пошла – Лешкун). Витя долго ехал на поезде, потом добирался на попутных машинах, главным образом военных, а последние километров двадцать прошел пешком – в его глушь ехать никому было не надо. Несколько дней его зазывали едва ли не в каждую хату и, почти как взрослого, расспрашивали о Ленинграде, о Москве (даром, что он в ней никогда не бывал), об его родителях и о Сталине. А еще через неделю началась война.

Мы несчастные люди. Нам столько рассказывали правд о войне, что поверить теперь мы можем только вымыслу, и это правильно, потому что любая сказка правдивее документальной лжи. Мы со школьных лет помним о героической обороне Брестской крепости и о столь же героическом отступлении советских войск перед вероломным врагом. Можно сколько угодно иронизировать над множеством несуразностей, но это было правдой. Потом нам сказали, что о нападении страна была предупреждена, а наша армия панически бежала. И это тоже оказалось правдой. Когда все стали смелыми, шепотом стали передавать рассказы о деревнях, встречавших немцев хлебом-солью, и о сотнях тысяч солдат и офицеров, добровольно и с радостью перешедших на сторону врага. Как ни странно, была и такая правда. Была правда Катыни – и правда Хатыни, правда евреев, встречавших немцев фаршированной рыбой в первую оккупацию Керчи, и правда подготовки Сталиным нападения на Германию. У Вити Лешкуна была своя правда войны, и я не вижу, почему бы ей надо верить меньше, чем профессиональным палачам, эту правду судившим.

Радио на лесном хуторе не было, и когда на восток полетели первые самолеты с черными крестами на фюзеляжах, дядя только раздумчиво проводил их взглядом: мало ли какие дела у союзников, быть может, совместные учения? Самолеты летели низко и лениво, изредка помахивая крыльями, словно осенние гуси, разжиревшие после урожайного лета. Вечером зашли мужики из села, рассказали о войне, о хлопцах, засобиравшихся в военкомат, – кто-то уже ушел в райцентр, кто-то собирался уйти завтра поутру, – о том, что мобилизация всеобщая и, пожалуй, на днях им тоже придется туда сходить. У Вити часто забилось сердце и пронеслась дикая мысль: вот оно! он уйдет добровольцем на фронт и всем-всем докажет, что они, тутэйшие, ничуть не хуже русские этих заносчивых ленинградцев! Правда, ему еще нет четырнадцати, но он сможет сторожить лошадей, а если ему все же дадут оружие… А вдруг война продлится года два? – Тогда он скажет, что ему уже восемнадцать и пора в армию!

Наутро он встал очень рано и по лесным тропинкам побежал в район. Но добежать не пришлось. Неожиданно он выскочил на солдат, они его схватили и сказали, что дальше идти нельзя, что там военная тайна и чтобы он немедленно возвращался откуда пришел, потому что они отступают, но это уже поздно, так как немцы их обогнали по большим дорогам, а эти леса просто обошли пока стороной за ненадобностью. То есть говорили, конечно, не так, но это было то, что Витя запомнил, пока отбивался и просил пустить к командиру. Слова «военная тайна» заговорщически прохрипел молодой шутливый солдатик. Витя с опозданием вздрогнул, понял, что все равно ничего не добьется, и сперва медленно, а потом все быстрее пошел домой. Но, отойдя шагов на триста, юркнул в овражек и осторожно, как учили в отрядах самообороны, стал стороной пробираться обратно. На сей раз ему удалось миновать не очень внимательное заграждение, и он увидел то, что от него скрывали. Неподалеку от одной из самых глухих лесных дорог в кустах, в овражках, среди бурелома десятки солдат спешно рыли ямы, складывали в них что-то железное, засыпали, заваливали дерном и забрасывали валежником. Витя вжался в землю и пролежал так часа два. Потом раздалась команда, и отряд налегке ушел. Витя вылез из укрытия и подошел проверить свою догадку. В ямах – поспешно и не очень чтобы надежно – было спрятано оружие.

Он вернулся туда на следующий день с лопатой, хлебом, луком и огурцами в узелке. Нашел железяку, торчавшую из явно рукотворного бугра, – раскопать его ему показалось легче, чем рыть ямы. Вскоре он понял, что ошибся: железяка оказалась изрядной штуковиной и уходила достаточно глубоко в землю. Но отступать было поздно, да, кроме того, разобрало любопытство: что-то это, чай, поинтересней обычной винтовки! Прошло несколько часов прежде, чем штуковину удалось вытащить и установить так, как, видимо, ей положено было стоять. Ничего подобного раньше он не видел, но догадаться, для чего она служит, в общем-то, было нетрудно: Витя откопал зенитный пулемет. Неизвестно, слышал ли кто-нибудь выстрелы в лесу, пока он дергал за рычажки и нажимал гашетку, но если и слышал, не придал им значения: война есть война, на ней стреляют, а держаться лучше подальше. Но ближе к вечеру Витя уже худо-бедно приноровился обращаться со своим сокровищем. И тут появились гуси. Наглые, жирные, железные, они летели не спеша, уверенные, что никто их не тронет, что из этой глухомани бежали последние солдаты, последние защитники этой жалкой, бедной земли. И тогда Витя Лешкун дал им бой.

Говорят, что дуракам всегда везет. Может быть, и так. Но еще везет героям. Иначе никто не узнал бы, кто они такие. Плохо только, что трудно отличать дураков от героев. Не знаю, с первой очереди, со второй или третьей, но мальчишка в самолет попал. Тот, недоуменно и обиженно урча, пошел как-то юзом, задымился и рухнул километрах в трех за рекой. Двое других настороженно замерли в воздухе (так показалось Вите), развернулись и пошли на него. За рекой раздался взрыв, но видеть Витя его уже не мог: лес вокруг разрезали пулеметные очереди. Но ничего разглядеть в непролазной пуще летчикам не удалось, и, немного покружившись, они ушли на восток. Витя забросал лапником пулемет, тщательно умылся в ручье и вернулся к дяде. На следующий день в село пришли немецкие автоматчики с собаками, а трое заявились на хутор лесника. По всей их повадке чувствовалось: меньше всего они были озабочены сельчанами, даже взрослыми, а искали следов пребывания обычного армейского отряда, вроде того, что оставил оружие. Но тот отряд обошел их село стороной, оставшись незамеченным для мужиков, а следы уже стерлись. Немного покрутившись и ничего не обнаружив, они ушли, оставив в селе старосту с приказом набрать себе помощников и ловить подозрительных.

Нет смысла подробно описывать первый военный год. В приграничной белорусской глуши было проще и спокойнее, чем дальше к востоку. Парни и мужики, кто успел, ушли на фронт, но многие остались, и вовсе не оттого, что хотели пересидеть войну, – это придумали уже потом чекисты и завистники, а в те первые дни разве думал кто-нибудь, чем она обернется, чтобы от нее прятаться? Нет, это война прошла мимо них по разбитым лесным дорогам быстрее, чем они успели собрать свои нехитрые котомки. Колхоз даже не распался – о нем просто забыли, как лет за двести до того забывали о барских причудах, едва только бричка с барином скрывалась за горизонтом. Помещика могли любить, ненавидеть, бояться или уважать за что угодно, но только не за то, что он засадил свою усадьбу диковинными овощами и поставил нового управляющего: на то он и барин, чтобы чудить. Конечно, рабочих рук стало не хватать, и урожай должен был оказаться меньше обычного, но, с другой стороны, и ртов ведь поубавилось. Так что, худо-бедно, а голод не предвиделся. Немцев было мало – все больше крепкие, дельные мужики вроде самих «тутэйших». На постое они в охотку ели сало и пили самогонку, но держались строго: немец, известное дело, порядок любит. Пару раз через переводчика кто-то из них даже советы по хозяйству давал: как, к примеру, яички в известковой воде свежими сохранять. Бабы недоверчиво ахали, мужички наматывали на ус, но вида не подавали: еще чего! со своим уставом, да в чужой монастырь… В лесу было тихо, хотя поговаривали, что где-то далеко за Неманом, должно быть, не ближе, чем у Лиды, солдаты, не успевшие пробиться к своим, сбиваются в партизанские отряды. Мужики относились к этому с сомнением: один сказ, конечно, солдатикам деваться некуда, и вообще – это их земля и они в своем праве, но ведь надо кормиться чем-то, а как будешь в лесу жить? Шишку грызть? Или по деревням озоровать? А вот это уже не дело: у нас и так год небогатый будет. Пусть правительство о них заботится: на то оно и власть, чтобы думать. Опять же, немцы. Верно, они – враги и захватчики, но пока здесь никого не трогают, зачем же их дразнить понапрасну? Вон, говорят, где-то у Барановичей жидовскую деревню сожгли – так, видно, те с такими вот партизанами связались, немцы их и порешили. Иначе чего бы им их трогать? Жиды ведь, пожалуй, даже похожи кое-чем на немчуру: башковитые и работники неплохие. Язык, бают, и вовсе – почитай что один. А помнишь, Фимка-кузнец в районе был – таких здоровенных еще поискать. Где-то он теперь? Должно быть, с нашими ушел…

Вите такие разговоры не нравились. Он успел уже пообвыкнуть в другой жизни, и хоть Ленинград еще не признал его вполне своим, но удручающая несознательность (так он думал) односельчан начала его раздражать и заставила смотреть на них чуть остраненно и даже слегка свысока. Как могли они не понимать, что говорить «жид» неприлично? А немцам надо вредить всеми способами, хуже, чем полякам, чтобы земля горела под ногами захватчиков! И как это стыдно, что у них до сих пор нет партизан… Но один в поле не воин, и единственное, что он мог сделать, это пробираться порой в потаенное место и все тщательнее маскировать неловкие рытвины и холмики, чтобы когда-нибудь привести сюда наконец красного командира и сказать ему: «Вот, смотрите, это я, Виктор Лешкун, сберег целый арсенал для родной страны и сдаю его Вам теперь в образцовом порядке…» А вокруг будут стоять бойцы и восхищенно смотреть на Витю, как на равного. Так прошла осень, зима и весна, а на исходе следующего лета партизаны в их краях так-таки объявились.

Кем они были и когда пришли, понять было трудно. Просто как-то постепенно Витя стал замечать, что какая-то скрытая озабоченность мелькает порой на лицах односельчан. Строже стали и немцы. Они уже не похохатывали беззаботно и не устраивали солдатских пирушек на завалинке. По ночам дежурили патрули, а по лесным дорогам стали ездить отряды хмурых мотоциклистов. Витя ночевал на сеновале, когда однажды проснулся от куриного переполоха. Еще во сне он слышал, как взбрехнула собака и цыкнул на нее дядя, да мало ли что могло привидеться ночью шавке – это не причина открывать глаза. Но птичий гомон – явный знак рассвета, и Витя проснулся. Было еще совсем темно, и он подумал, что в курятник забралась лисица или хорек, но не успел вскочить, как замер, увидев три мужские фигуры и дядю, с приглушенным шепотом передававшего им какой-то объемистый сверток. Когда рассвело по-настоящему, дядя оказался еще молчаливей обычного и не дал племяннику привычного утреннего яйца всмятку. Несколько позже Витя заметил, что не хватает двух кур. Он ни о чем не стал спрашивать, обо всем догадавшись. Только сердце с холодной и как бы остраненной гордостью за дядю стучало: «Ну, вот, началось, ну, вот, началось, ну, вот, ну, вот, ну, вот…»

Через пару недель ему удалось подкараулить партизан, когда они уходили в лес. Метров двести еще удалось пройти за ними незамеченным, но партизаны оказались куда как чутче солдат. Внезапно один из них, каким-то звериным движением развернувшись в Витину сторону и вскинув трофейный «шмайссер», упал в кусты, двое других метнулись к деревьям. Прошло несколько чудовищно долгих мгновений, пока Витя сообразил, что никаких приключений больше не будет, что следующая секунда – последняя в его жизни. «Дяденьки, не стреляйте!» – захлебываясь любимыми звуками любимой речи, успел он крикнуть первое, что пришло в голову. И еще он успел почувствовать биение жилок в висках, приток крови в голову и отток обратно – должно быть, в пятки – прежде, чем услышал облегченный вздох в кустах и чье-то злобное шипенье из-за дерева: «Молчи, щенок…» Потом были уговоры, объяснения, «честное пионерское», горячее вполголоса совещание троицы и суровое: «Иди впереди. Если пикнешь, пристрелим». В глухой чащобе ему приказали сесть под разлапистой елью, и один партизан остался с ним, а двое ушли, как догадался Витя, – в отряд, к командиру. Часа через два они вернулись.

– Вот что, малец. Завтра с утра возьмешь у Петра подводу, погрузишь оружие и повезешь по дороге на хутор. Сверху сеном закидаешь, чтоб, если что, маскировка была. Где нужно, тебя встретят. Понял?

– Да. Только…

– Что – «только»?

– Я же не справлюсь… И дядя заругает… Ну, за подводу… Я думал, вы сами… я покажу!

– Ах ты, падла! Думаешь, мы не знаем, как… Мы из-за тебя жизнью рискуем, а ты еще кобенишься!

– Но это же вам оружие нужно!

– Ах, вот ты как заговорил? Нам нужно!? А ты, значит, приведешь немцев и будешь смотреть, как нас стреляют? Не-ет, браток. Сам погрузишь и сам привезешь. Если не соврал, тебя прикроют. А соврал – так не обессудь…

Что будет, если соврал, говорить было не нужно. Достаточно было покачать вороненым стволом. Это Витя уже понимал.

На следующий день спасло мальчишку то, что силенок у него и впрямь было маловато. Еще в сумерках уведя дядину подводу, он часа три потратил на то, чтобы кружным путем добраться до места, накосить сена, а когда дошло дело до главного, то оказалось, что времени в обрез и удается откопать только несколько винтовок. Но ведь на первый раз это тоже неплохо! Счастливый, но в холодном поту от страха, ехал он знакомой дорогой. И тут показались мотоциклисты. Он не знал, бежать, остановиться или ехать дальше, как ни в чем не бывало, но все решили за него. Прозвучала команда, к подводе подошли двое, несколько непонятных вопросов и его испуганных ответов невпопад, и вот уже солдаты подняли штыки, чтобы протыкать ими копну. Потом Виктор вспоминал, что тогда первый раз в жизни осмысленно взмолился Богу: «Господи, помоги!» И Господь помог. Три-четыре раза ткнув сено штыками, немцы ни разу не задели за металл! Безразлично кивнули – езжай, мол – и уехали дальше. Если бы оружия он успел накопать больше, сейчас, быть может, стоял в его селе гипсовый бюстик, а об его подвиге рассказывали бы школьникам перед 9 Мая…

Но все случилось по-другому. Минут через десять его действительно встретили уже знакомые дядьки из отряда. Теперь его отвели в расположение партизан. Пока он в землянке докладывал командиру и объяснял, что всего оружия привезти бы не смог, как ни старайся, кто-то сгрузил сено, распряг и увел лошадку. Только отчаянная решимость Вити позволила ему отстоять животину, но подвода осталась в лесу. А дома ждала жестокая дядина взбучка: «Ишь ты, пионер недоношенный… Партизаны ему понадобились, так твою так… Ленинградец чертов…» Но все это было нестрашно. Витя добился своего, стал связным с собственным дядей и еще с двумя мужиками в деревне, рассказывая партизанам все новости и предупреждая о появлении немецких отрядов. У него все еще оставался шанс стать героем, уйдя, повзрослев, в отряд или мученически погибнув на немецкой виселице.

«Но судьба распорядилась иначе», – принято говорить в таких случаях. Мой солагерник Леха с видом гроссмейстера, дающего «детский» мат новичку, победительно повторяет прописную истину, будто «история не имеет сослагательного наклонения, сослагательное наклонение есть только в жизни», ибо в истории, по его мнению, все предопределено: некий набор социально-экономических, культурных и прочих условий с неизбежностью приводит к однозначным последствиям. А вот отдельно взятый человек, обладая свободой выбора, способен сам создавать свою судьбу. Какая несусветная чушь! Кто мог это придумать – лукавые царедворцы? ленивые педанты? ученые бездари? Кому нужна история, не отвечающая на вопрос: «что было бы, если бы…»? У простого изложения исторических событий есть другое название: фактография. Историю создали народы, поставившие перед собой по-детски наивную и великую цель: научиться на чужих ошибках. Этого, конечно, никогда не бывает. Это ребячьи фантазии взрослых дядей. А народы раз за разом разыгрывают древние трагедии, и, увы, совсем не в виде фарса. Но век за веком сидят над рукописями наивные мудрецы и пытаются предупредить потомков: «Послушайте! подумайте, что могло бы быть, если бы мы не сделали такой поразительной дурости, как…» Иногда все-таки какие-то глупости действительно выходят из моды. И за это спасибо истории. Тогда люди находят новые обольщения, а потом возвращаются к прежним – это когда историю забывают. А вот в обычной человеческой жизни – как раз наоборот. Что случилось, то случилось. И ничего нельзя уже переделать. Потому что история – это что-то вроде сопромата: наука о сопротивлении человеческого материала. Можно выяснить результаты сотни поставленных народами опытов, чтобы узнать наиболее вероятное поведение материала в сто первый раз, в сто второй и в сто третий. Но если историк честен, он знает, что его наука – не геометрия, в ней всегда присутствует непредсказуемый разброс величин, принцип неопределенности, как в квантовой механике. Вот почему мы можем и должны учиться у прошлого, но одним из этих уроков как раз и будет уважение к сослагательному наклонению, в котором История проговаривает самые важные свои фразы.

– Вот именно, что просто фразы. Ты повторяешь зады давно обсосанной дискуссии о роли случая в истории. Как легко у тебя получается! Появился какой-то Ульянов с деньгами от германского Генерального штаба и устроил революцию. А не было бы золотых марок – не было бы революции? И мы ни в чем не виноваты – бедненькие жертвы? Нет, милый мой, не так. Расея такая страна, – Леха изображает мудрый прищур, – что сам народ, эти вот наши русачки, их надо знать! «народ-богоносец надул», – Савинкова читать надо! И мы все: и ты, и я – все несем вину за все, что случилось. И нечего прятаться за случайностями: мы-де не виноваты, непредвиденные обстоятельства, ничего не поделаешь!..

– Так ведь как раз наоборот. Если историю всегда делает весь народ – десятки миллионов человек, экая махина! – если, как у Толстого в «Войне и мире», Наполеону только кажется, будто историю делает он, а Кутузов тем и хорош, что сам ни на что не претендует, а лишь угадывает безликое движение масс, то чем же может повлиять на судьбу мира один отдельно взятый человечек – Безухов, Ростов, Болконский? Только и остается: лежать под дубом, философствовать и помирать. Нет, это как раз я хочу доказать, что действовать должен каждый так, словно от него зависит всё. Ведь достаточно трехсот спартанцев или безумной атаки польских гусар на султанский шатер под Веной, достаточно бури у берегов Англии или у берегов Японии, достаточно Магомету вовремя сбежать в Медину, а Ленину в Цюрих – и судьбы целого мира становятся совсем иными. Нам говорят, будто, ежели какое-то историческое событие созрело, словно плод на дереве, то всегда найдется прохожий, который сорвет такое красно яблочко, и коли этого не удастся совершить тому, к кому мы привыкли в реальной истории, то его место с угрюмой неизбежностью займет кто-то другой (чаще всего почему-то обреченно добавляют, что этот другой будет еще хуже). Но ведь это просто-напросто вранье, сознательный или – тем противней! – бессознательный обман доверчивых и малограмотных интеллектуалов нашего времени. Будь мекканские корейшиты чуток порасторопней, побей они вовремя камнями своего подверженного припадкам падучей соплеменника, зарежь или всего лишь посади его на цепь в надежном погребе – и ни один фанатик не осмелится утверждать, будто кто-то из будущих «четырех праведных халифов», даже сам Али мог бы самолично составить Коран и основать ислам. Пусть у арабов «назрела» необходимость в единой развитой монотеистической религии – что с того? Их наиболее культурные северные и западные племена к тому времени давно создали вассальные Византии христианские княжества, часть йеменитов приняла иудаизм. Эти религии и поделили бы между собой оставшиеся языческими племена. Вместо Крестовых походов могли бы быть войны между западным и восточным христианством, но это уже совсем не то. Не было бы мусульманской культуры и «исламского мира». Не было бы сегодняшнего арабо-израильского конфликта или он принял бы совсем иные формы…

– Какая разница, что за формы он принял, если бы все равно был? Почему оттого, что арабы оказались бы православными, стало кому-то лучше? Откуда ты это знаешь? И если бы монголы высадились на Японских островах, через три-четыре века это была бы та же самая Япония, только с монгольской примесью. А вот человек действительно может переменить всю свою жизнь.

– Конечно, может. Только сделанного уже не вернешь. И потом. Я ведь не говорю: хуже или лучше. Я говорю: по-другому. И не спорю, что есть закономерности. Просто они не всегда срабатывают. И не всегда все зависит от случая. Но иногда. Появится нужный человек в нужное время в нужном месте – и очень даже может изменить историю целой страны. А в своей личной судьбе повредит в детстве ногу – и на всю жизнь останется хромцом. Тамерланом или Байроном – неважно. Важно, что мир перевернуть может, а себя – нет. Ты и твои кумиры перепутали музу истории Клио с теми историями, что могут приключиться с Иваном Ивановичем, Петром Петровичем или Витей Лешкуном. Ведь человеческая судьба – мост. Всякий раз – один-единственный. Мост из времени – в Вечность, от животного – к Богу. Строитель-неумеха и рад бы поставить его нерушимо, но у него при всей свободе воли нет опыта, он живет в первый раз (и в последний), ошибки не всегда даже зависят от него и куда как часто вовсе неисправимы. Что с того, что, солгав, украв или совершив подвиг, человек самовластен? Это народы и цивилизации, проиграв одну битву, могут выиграть другую. Но как женщина, став матерью, никогда не вернется к смутным девичьим мечтаниям, так и мужчина, совершив первое убийство (даже по самым благородным основаниям), никогда уже не станет прежним. Судьба человека – в наклонении изъявительном…

В конце концов, немцы снова нагрянули на хутор с собаками. Найти им ничего не удалось, но Петра забрали в комендатуру и только после двухчасового допроса – злого, голодного, слегка, надо понимать, побитого – отпустили домой. Это ведь легенда, будто каждый, кого хватали, обратно уже не возвращался. Все зависело от того, какие части стояли в местечке. Если эсэсовцы, то, спору нет, оставаться в живых было занятием неблагодарным. Но солдаты и офицеры обычного вермахта, да еще в лесной глуши, даже растеряв благодушие первого года войны, сохраняли удивительный с точки зрения подсоветского народа предрассудок – правовое подсознание (говорить о сознании, наверно, все-таки было бы преувеличением). Чего уж там, если сам Гитлер после неудачного процесса о поджоге рейхстага отпустил свои жертвы на все четыре стороны – заниматься антифашистской агитацией и пропагандой! Это все равно как у собаки, сказав «фу!», вынуть кусок свежего мяса из пасти. Адольф Алоизиевич был, сдается, бешеной, но изначально выдрессированной немецкой овчаркой. Законы, по которым он жил и заставлял жить свой народ, могли быть вполне людоедскими (как у натренированного на убийство человека охранного пса), но, чтобы нарушить эти, пусть самые чудовищные законы, потребовалось бы сломать вековые инстинкты. Фюрер, похоже, как раз об этом и мечтал, но мечтают-то именно о том, чем не обладают… Так или иначе, но при отсутствии вразумительных улик обычный немец, не прошедший в должном объеме школу воспитания нового человека, был неспособен действовать чекистско-гестаповскими методами. Петр вернулся на хутор, но по множеству деталей, по обрывкам слов, выражению глаз, по тугому, словно накрахмаленное полотно, воздуху в деревне он по-звериному учуял, что шутки теперь плохи, немцы сели на хвост и первый же прокол племяша или свой собственный станет последним. Петр Лешкун был из тех умниц-нелюдимов, что со стойким презрением относятся к любой власти – к панской, «большевицкой» или фашистской, какая разница… Но внутреннее чувство долга и ответственности перед своими (между прочим, отнюдь не в расширительном, а в самом прямом смысле – перед своими родичами, друзьями и соседскими мужиками), чувство спокойной уверенности в своей правоте убедило его пуще всякой логики, что жить осталось недолго и что отвечать за себя надо самому и одному, чтобы не мучиться в последнюю минуту от мысли, что не смог уберечь братнего сына. Особой любви к партизанам он не испытывал, но выхода другого не было. Пожилой лесник был краток.

– Беги в лес. Все расскажешь. Обратно тебе пути нет. Уцелеешь – отцу скажешь, что… Да что говорить! Как есть, так и скажешь. Ну, с Богом!

В лесу мальчишку встретили хмуро.

– А ты сможешь с автоматом и вещмешком за плечами полдня по буеракам прошагать, да чтобы по-быстрому? Нет, не сможешь. И не уверяй. Мал еще. А у нас здесь нянек нет с тобой возиться.

– Но как же мне быть? Ведь схватят же немцы! Ну можно, я помогать чем-нибудь буду?

– Чем ты нам поможешь? Разведка? Так это понятно. А в остальное время? Это в обычной армии пацаны, вроде тебя, воевать могут. Там тыл есть и ездят по каким-никаким, а по дорогам. А у нас – жилья толком нет, еды нет, все время из облав вырываться, марш-броски верст на тридцать, а то и на пятьдесят, да по болотам, да чуть не бегом. Тут не всякий мужик выдержит. Нет. И не уговаривай.

– Но что же мне делать? Да вам же самим пагана будзе, якщо мане замардуюць. – От волнения у Вити прорывались местные словечки.

– Что-о!? Ты на что намекаешь, падла? Да может тебя сразу кончить, чтоб не мучился? Сам со своим дядькой-кулаком проваливаешься, а нам расхлебывай? Да может, ты уже на нас карателей вывел? Нет? Ну, это мы все равно узнаем. Если что… Из-под земли достану! – Командир зло сплюнул. – Ладно, – и, немного помолчав: – ты, вот что… – и уже спокойнее: – тут немцы в районе разведшколу открывают, добровольцев ищут. Поди-ка ты туда. Там они таких умников, может, искать и не догадаются.

– Да как же я добровольцем-то – в полицаи!?. Да ведь мне потом… Это ведь в предатели самому идти…

– Молчи, дурак. Я же сказал: не в полицаи, а в разведшколу. А нам там свои люди тоже нужны. Так что можешь считать, это тебе задание. А не хочешь – так и впрямь лучше здесь тебя пристрелить, чем немцам отдать. Все, хватит. Нет у меня больше на тебя времени. Ступай, и чтоб без дураков. Будет нужно – тебя найдут. Все понял? Ну, давай, давай, сваливай.

Так случилось Вите надеть немецкую форму. Как узналось потом, была его школа дальним отростком славной системы «Цеппелин». А может, привирал он это для красного словца, чтобы набить себе цену. Впрочем – навряд. Зэков всякими там «цеппелинами» не удивишь, а чекисты злее будут. Хотя, с другой стороны, следователи-то и без него знали, что к чему (или думали, что знали), а похвастаться могло быть и безопасно, если они все равно ничему про него не верили. В общем, неважно. Какая разница, как эта контора называлась? Главное, что способный парень делал успехи и начальство стало его привечать, вовсе не требуя каких-то особых услуг взамен. А война, между тем, шла.

Война шла, и набирал силу 43-й мясорубный год. Медленно-медленно клубился сладковатый дым от человечины, прожаренной в солярке под Прохоровкой. Такие же сладковатые котлетки продавали суетливые бабки в блокадном Ленинграде. Чекисты жрали икру. Фронтовые офицеры глушили спирт. Маршал Жуков зажевывал дивизию за дивизией. А в далеком Занеманье к концу года вышел приказ партизанскому отряду рвануть километров на четыреста к югу, чтобы выжечь дотла крамолу хохляцких самостийников, посмевших подняться против фюрера и генсека. Этих подробностей знать Витя не мог. Никому даже в голову не пришло что-то ему объяснять. Впрочем, это было и невозможно. Просто в какой-то момент наступила прозрачнейшая пустота, и мальчишка понял, что окончательно брошен. Он уже достаточно знал партизанские нравы, чтобы не питать иллюзий.

Связь с партизанами оказалась бесповоротно потеряна, и это означало, что в разведшколу он пришел добровольно и столь же добровольно стал самым настоящим «пособником гитлеровских оккупантов» – еще и покруче, чем обычным полицаем. Витя о многом стал догадываться еще тогда, но спустя годы узнал точно: даже разыщи он потом командира отряда или кого-то из его руководства, никто не подтвердил бы его уверений, что гитлеровскую форму он надел по их же приказу. Действительно, и на лесном-то хуторе ни ему, ни его дяде полного доверия от партизан не было, а в фашистской разведшколе, да при потерянной связи… Откуда, в конце концов, им знать, чем он там занимался? А признаешься невпопад, что они же его туда направили – и готово: самого к стенке поставят, и вся недолга. Вскоре стало еще безвыходней. В 44-м школу стали перебрасывать на запад, а Витю за бравый вид, сообразительность и успехи в стрельбе, а главное – за легко ему дававшийся немецкий язык, перевели на вторую ступень, по окончании которой у него появлялся шанс попасть не на фронт, а остаться при школе инструктором-переводчиком для новых пополнений. Мало того, ближе к концу года, когда исход войны, в общем-то, стал ясен каждому и взбесившаяся власть одной рукой стреляла и вешала, а другой подписывала документы о невиданных послаблениях, позволявших создать Русскую Освободительную Армию, Витя, как и почти все его однокашники, подал рапорт о переводе в формируемые части генерала Власова. Трудно сказать, какие шестеренки провернулись не в ту сторону в начинавшем давать сбои механизме, но первоначально предложенная самими немцами идея была отвергнута, где-то решили (пожалуй, небезосновательно), что передавать русским образцово подготовленные разведкадры опасно, и, отправив в РОА десятка два откровенных бездарей, остальным для предотвращения подобных поползновений в будущем придали статус вспомогательных войск SS и надели эсэсовскую форму.

Конечно, Леха уже ворчит, что трудно себе представить добровольца-эсэсовца, который за полтора года так ни разу и не участвовал бы ни в одной акции, а только учился, учился, учился на немецкие деньги – почти как дедушка Ленин. Его правда, верится с трудом. Признаться честно, меня хоть и огорчило бы нарушение чистоты сюжета, но не удивило, если бы вдруг оказалось, что не все так просто. Каждый советский человек понимает: таки должна же быть в этой истории какая-то подлянка и червоточинка. Она, конечно, и будет, но еще очень нескоро и совсем иная. А пока только два соображения, косвенно обеляющих Витю. Как ни странно, такое неучастие в боевых действиях людей в форме не было слишком большой редкостью у немцев. Насквозь заидеологизированная власть силою вещей принуждена была прибегать к содействию ненавистных славян, а порой и семитов, но доверять им оружие было для истинных нацистов настолько противно, что даже перед угрозой неминуемой гибели Третьего рейха сформированные и обученные полторы власовские дивизии участвовали всего лишь в нескольких периферийных стычках, пока не выбили самих же гитлеровцев из столицы мгновенно предавших своих освободителей чехов. Полицейская мелкота по деревням – дело другое, как и вконец олютовавшие зондеркоманды из некоторых нацформирований с отмороженными глазами. Кстати, при всей тупоголовости гитлеровской национальной политики не следует, наверно, преувеличивать степень ее безумия. Ну в самом деле, попробуйте себе представить не то что армию, а советскую роту, сформированную из поволжских немцев, или американский морской экипаж, набранный из этнических японцев! Вторая странная защита, защита от противного – это молчаливое согласие с его рассказом других наших лагерных стариков, «стариков-за-войну», как мы их называли. Все они знали друг друга как облупленных за долгие годы войны, партизанщины, службы в полицаях, сталинских и брежневских лагерей. Кто бы какую повесть ни рассказывал молодым политзэкам, всегда находился кто-то другой, кто, сторожко озираясь, подходил потом к тебе и объяснял, что Ивану (Петру, Ваське) верить нельзя, что на самом-то деле они такое вытворяли – «уж мы-то знаем»… И если таких опровержений не было слышно, это можно было считать очень серьезным подтверждением слов рассказчика, потому что старики знали друг о друге больше, чем мог узнать любой следователь.

Так или иначе, но весной 45-го вагоны с русскими, украинскими, белорусскими мальчишками отправились в Восточную Пруссию. Часа в четыре ночи их высадили километрах в пятнадцати от Кенигсберга. «Дальше ехать нельзя: эшелон разбомбят, – объяснили им. – До города придется сделать марш-бросок». Понурые, вышли они к соседнему шоссе. О том, что их ждет, не хотелось и думать. Прошли метров пятьсот. Офицер-немец критически оглядел колонну и махнул рукой:

– Запевай!

– Deutschen soldaten und der ofizieren… – понеслись по полю мальчишечьи голоса. Звучали они несмело и пели сбивчиво, но порядку, вроде, прибавилось, шаг стал четче, отряд подтянулся.

– Запевай! – повторил немец, когда песенка кончилась.

– Deutschland, Deutschland über alles… – уже веселее откликнулся отряд (пели, конечно, «убирались» – и втайне страшно этим гордились).

– Запевай! – вновь скомандовал офицер, когда подошло время.

– Deutschen soldaten… – зазвучало снова и как-то грустнее. Командир был сообразителен (или из остзейцев?) и понял, что других немецких песен они просто не знают, а повторять одно и то же – к добру не приведет. Война все равно шла к концу.

– А! – махнул он рукой, – давайте что-нибудь свое…

Через полчаса какой-нибудь свихнувшийся ангел мог наблюдать замечательную картину. Позади и чуть справа от колонны из-за сосняка вставало солнце. Золотом и пурпуром играло оно на стеклах и черепицах красавца-города, словно из особо изощренного дендизма надевшего траур. На рассвете рекламно-курортного апрельского денечка в Кенигсберг вступала колонна эсэсовцев. Доблестные защитники чеканили шаг под звуки бодрого марша:

Утро красит нежны-им цве-етом

Стены древнего Кре-емля,

Просыпается с рассветом – ать-два! –

Вся советская земля-а…

Со стороны солнца приближались силуэты советских бомбардировщиков…

Смешно? – Конечно, смешно. Только очень скоро мальчишек этих рассортировали на две неравные части. Совершеннолетних расстреляли на месте. Тем, кому удалось убедить СМЕРШ в том, что настоящими солдатами они стать еще не могли, дали «на всю катушку» и отправили в лагеря. Такой вот юмор… Виктор Лешкун, кажется, действительно имел право попасть в счастливую категорию «недорослей», но вот как ему удалось это доказать? – похоже, здесь и начинается червоточинка. Но это уже другие времена и другие рассказы.

* * *

– Но при чем здесь ты? Зачем так долго рассказывать эту забавную и назидательную, но ведь вполне чуждую тебе историю? Неужели лишь для иллюстрации того банального факта, что советский суд, как, впрочем, и любой человеческий, бывал несправедлив, а доказать истину было невозможно? Согласись, судебные ошибки случались всегда, но это еще не причина переворачивать с ног на голову все человеческие представления о нормах поведения и о порядочности.

– Знаешь, я мог бы ответить многими вполне пошлыми ответами. Сказать, что лагерь – это тоже что-то вроде войны. Сказать, что даже у самых честных и смелых авторов мне как-то не приходилось читать о таких вот растоптанных и безвестных витях, отнюдь не ставших в наших лагерях образцами героической стойкости в сознании своей моральной высоты. «Я – голос их…» – не помню, у какого поэта есть такие слова. Может, у Ахматовой? Но кто дал мне право быть их голосом? Или – что? Совесть? Жалость? Просто желание рассказать занятную байку? Я могу даже впрямую тебе возразить и напомнить, что судебные ошибки существовали всегда, но никогда не становились правилом, никогда не были сознательно насаждаемы как норма бытия. В любом законе есть хотя бы рудименты логики, пусть изуверской и больной. На худой конец, Законом может стать голый произвол, когда взбесившаяся тварь капризно топает ножкой и говорит: «Я так хочу, потому что я так хочу, и, следовательно, так будет!» Но если в ранг Закона возводится постоянно действующая ошибка, меняются до неузнаваемости, собственно, не нравственные нормы, но те явления, к которым их предполагается применять.

Вор

Кто чем торгует, тот тем и ворует.

Вору воровское, а доброму доброе.

В.И. Даль. Толковый словарь

Назовем его Ж.М. Это забавно. Все равно его слишком многие знают, чтобы имя оказалось возможным утаить за какими бы то ни было инициалами. Однако же некий внутренний голос (какое замечательное по своей избитости сочетание!) вкрадчиво уверяет меня, что как раз его-то называть как он есть и не надо. Отчего бы? Вроде ни о чем дурном писать я не намерен. Всего лишь о воровстве. «То ли он украл, то ли у него украли…» А вот поди ж ты… Так, пожалуй, бывает, когда приводишь в слегка разбитную компанию серьезного человека, у которого масса дел, но надо где-то пересидеть с полчасика – и упаси Боже знакомиться со случайными людьми и затевать с ними дурацкую болтовню. Ну что ж! Быть по сему. Назовем его Ж.М.

Вообще-то был он преподавателем физики в элитарной школе при Ленинградском университете, но об этом мало кто помнил даже в те «баснословные года». Тем более нет никакого смысла вспоминать об этом в наше трезвомыслящее время. Разве что из лукавого желания придать повествованию хоть какую-то видимость достоверности. Потому что известен он был совсем за другое: вся городская богема знала Ж.М. как крупнейшего коллекционера современной русской живописи.

Надо сказать, что то были времена, когда Хрущева хоть уже и сняли, но едва ли не большую актуальность, чем даже в годы его правления, сохранял анекдот о мифическом посещении Никитой Сергеевичем питерского Эрмитажа. «Это что за голая баба?» – вопрошает высокий гость. – «Это "Даная"…», – пытается ответить смущенный директор музея Борис Борисович Пиотровский. – «А… Рафаэль… Знаю… А здесь что за поповщину развели?» – «Да вот как раз "Безбородый Иосиф"…» – «Да-да, Рембрандт, помню… А тут что за жопа с ушами?» – «Так это ж зеркало…» – «Ну, конечно… Тарковский… Знаком…» Анекдотец, вестимо, простоват, как и тогдашние нравы, да зато безобиден. Любопытно, что москвичи рассказывали почти то же самое, но о посещении Хрущевым Манежа. Самое замечательное, что никто не хотел заметить: к моменту выхода на экраны «Зеркала» Тарковского генсеком КПСС уже давно был Брежнев. Однако нечасто можно встретить педанта, который связывал бы эту побасенку с его именем. Ясное дело, здесь тема для будущих фольклористов. В конце концов, на то и анекдоты, чтобы к подленькой правде пристраивать честные анахронизмы. По крайней мере там, где слово «построение» прежде всего вызывает в памяти не литературные игры, а пересчет голов солдат или зэков. Но одно объяснение можно дать уже сейчас: при Хрущеве выставку авангардистов разогнали, а при Брежневе они постепенно отвоевали право на существование, но при отце «оттепели» власть над их искусством скорее смеялась, пусть и бросаясь бранными кличками, а при устроителе «застоя» долгие годы пыталась его изничтожить, словно заморскую заразу. Желательно вместе с авторами. Тут не до смеха…

А впрочем, может, и наоборот. По крайней мере на квартире Ж.М. шутки не умолкали. Хозяин занимался делом не просто предосудительным, но прямо опасным. Мало того, что сам собирал чуждую всему нашему народу омерзительную мазню, так еще и зазывал всяких встречных-поперечных в одну из своих двух комнаток на так называемые «выставки»! Поганые людишки толпились, курили, распивали чаи и – можете не сомневаться! – даже водку. Добро бы действительно что-то понимали, а то ведь публика все какая-то убогая: недоучки, неудачники, кочегары, лифтеры, доктора наук, горбатые, дальтоники, очкарики, только что не совсем слепые… В общем, дрянь, а не людишки. И вся эта помойка несла еще какую-то околесицу, совала друг другу грязные, замусоленные листки с воззваниями к ООН и норовила затащить в свой притон иностранцев и допрежь всего – чертовых журналеров. Ну что с ними было делать? Принимались меры воспитательного воздействия. Товарищи поднимали вопросы в домовом комитете. Поступали письма трудящихся, и милиция соответственно реагировала. Даже прессу подключали. А этим ханурикам хоть бы что! А тут компетентные товарищи любопытные фактики подбросили. Оказывается, наш коллекционер, бессеребренник-то наш – с художничков денежки брал! Будто бы за фотографирование – слайды, мол, дорогие, и вообще фотоматериалы недешево стоят; да только кто тут разберет: что на пленки-реактивы уходило, что на чаи с винищем, а что, смотришь, и на хлеб с маслом хозяину… И как же это, дорогие товарищи, называется, когда картинки дуракам-буржуям продаются, а с каждой продажи процентик Ж.М. отламывается? Коммерческое посредничество это называется. Между прочим, строго-настрого запрещено законом. Или, бывает, эти паскуды-штукари вместо денег свою мазню ему оставляют. Так ему ж это выгодно! Выгодно, товарищи, – ведь у него сколько уже дружков-перекупщиков с говеного Запада! Он им такие вот «свои» картинки подсовывает – и ой-ой-ой какую заламывает цену! Разве мы не помним, как это называется? «Борзыми щенками» брать, вот что это такое. Когда еще повелось! Нам ли не знать…

Защищался Ж.М. яростно. И добро бы, как вся эта публика, требовал «уважения к собственным законам» или абстрактного соблюдения каких-то буржуазных прав буржуазного человека. Вот было бы смеху! Так нет же, он всерьез затеял опровергнуть саму суть обвинения. Брал с художников деньги – значит, наживался. А наживаться у нас не положено. Так этот паскудник начал подсчитывать, сколько надо было сделать кадров для создания каталога выставки очередного гения, каков процент брака при этом, да сколько экземпляров он отпечатал. Его послушать, так он чуть не за свой счет все это делал. Тоже, отец-благодетель нашелся. А кто ему разрешил вообще какие-то каталоги печатать, а? У нас для этого специальные издательства есть: «Советский художник», «Искусство», «Аврора». Вот туда бы и обращались. Там посмотрели бы, запросили Союз художников, конечно, и если действительно вещи стоящие, то изготовили бы альбомчик в лучшем виде, почему же нет? Ходили вы туда? Даже и не пытались. А почему? Так это ж ясно. Художнички не ходили, потому что никакие они не художники, а мазилы: в профессиональный союз никого из них не принимали. Ну, а про Ж.М. и говорить нечего: он сразу всей своей клиентуры лишился бы. О подарках тоже лучше бы помалкивал. Ах, он, видите ли, собственную коллекцию собирал. Коллекцию – чего? Вот этой мазни? Думаете, его личное дело считать эти картинки мазней или искусством? Ошибаетесь. Наши эксперты-искусствоведы ясно показали, что художественной ценности во всей этой гадости нет, а Ж.М. человек психически здоровый, с высшим образованием. Раз так, должен был понимать, что коллекционировать тут нечего. А все-таки собирал. Значит, с какой целью? Правильно, с целью наживы! Что и требовалось доказать.

Короче, дали Ж.М. года три лагерей и отправили куда положено. Коллекцию, как не имеющую художественной ценности, приговорили к уничтожению путем сожжения. Но вот тут, оказывается, немного пережали товарищи. Их тоже, конечно, понять можно. Ведь это сколько наглости надо иметь, чтобы упорно, вопреки очевидным фактам, доказывать, будто из денег тех штукарей на себя он трех копеек за трамвай не истратил. А свидетели! Заросшие, грязные, развязные, большинство, между прочим, явные трусы. Но… погорячились товарищи. Весь этот сброд, вся эта стая оборванцев связалась с западными перекупщиками, и такой они гвалт, такой «Вой из Америки» подняли, да если б из Америки, а то – со всего мира, и больше всего – из Европы! Хоть ложись и помирай. «Расправа над искусством», «невиданное варварство»… Почему это – невиданное, когда очень даже виданное – сами-то, небось, и Льва Толстого в костры кидали. Ну ладно, как говорится, замнем для ясности. В общем, насчет «уничтожения путем сожжения» пришлось отменить пункт в приговоре. А жаль. Кое-кто из товарищей кое-что из этой мазни уже себе присмотрел – как сувенирчик на память обо всем этом дельце. Отчего ж перед уничтожением не прихватить? Ведь все равно сожгут. Даже, вроде бы, доброе дело получается. А тут так неудобно вышло: пришлось возвращать (не навсегда, конечно – пока ругня не утихнет). И пошла тягомотина: Ж.М. придумал о большинстве картин говорить, будто они ему не принадлежат, а даны художниками на время, эти мазилы орут: «Отдайте наши работы», и сам черт не разберет, чтó они для очередного «вернисажа» Ж.М. принесли и, получается, имеют право, гаденыши, считать своим и не подлежащим конфискации, и чтó все же ему подарили, то есть передали в собственность, а ведь надо составлять опись, опечатывать, ото всех этих чертовых «голосов» отплевываться, да тут еще Москва недовольство изображает, будто там у них лучше. Сумасшедший дом! В итоге насчитали почти тысячу наименований картинок, гравюр и «художественной фотографии»…

(Этих бы фотографов да в соляную кислоту, подонков. Была тут история с одним таким. Снимал, как и все они, голых баб, а если что – скулил, будто это искусство. Какое оно, к лешему, искусство! Много ума надо, что ли, чтоб затащить к такому козлу молодую красивую дуру, запудрить ей мозги этим самым искусством и жертвами, которых оно требует, раздеть и понаделать снимочков во всех позах? Вы мне только не рассказывайте… А каким таким искусством они потом занимались или, наоборот, до того – думайте сами. Конечно, взрослые люди, и все такое… Да ведь что ж это будет, коли каждый встречный-поперечный будет хватать всякую приглянувшуюся бабу и тащить к себе «искусством» заниматься! И дур этих, между прочим, действительно жалко: ведь дай им волю – у нас вместо девчонок одни только «фотомодели» останутся. Короче, приходит к этому артисту милиционер. С понятыми из жилконторы, все как положено. «Надо бы, – говорит, – снимочки Ваши посмотреть с товарищами… В чем дело, спрашиваете? А в том дело, что не положено… Что́ не положено? Сейчас скажу, тут у меня записано… Вот: пор-но-гра-фия. Порнографией занимаетесь, дорогой товарищ, а это по Кодексу запрещено…» Чего уж тут? Парень молодой, простой, из деревни, сразу после армии… Художничек сразу смекнул, что с ним можно и шутки пошутить. «Да, – показывает ему фотографии, – пожалуйста, смотрите. Только какая же это парнография? Парнография-то это когда парами снимают, акт, стало быть! Что я – законов не знаю? Зачем мне их нарушать? У меня все в одиночку. Монография, если по-научному. Слышали? Кстати, если какие фотки понравились – берите на память». Так в тот раз и открутился. Оно бы и не жалко – шут с ними, с его картинками, да и сам фотограф – в общем-то просто охламон, веселый парень. Живи на здоровье! Но ведь что обидно: хохоту на полгорода подняли! А чего смеяться-то? Им как: спецотряды с автоматами по домам пускай или по Комитету соскучились? Это, конечно, так, к слову вспомнилось. Но как услышу теперь про «художественную фотографию», так сам себя не понимаю: и смех берет, и зло дерет.)

В общем, сложили все добро в одну из комнат и опечатали, а кому что принадлежит, сказали, будем выяснять, когда Ж.М. из лагерька вернется. И что же вы думаете? Через год нахально приперлась в прокуратуру его сестрица и потребовала переосвидетельствования «коллекции»! Это, мол, по Кодексу положено. Так ведь если что положено, нам приходится делать. Пришли. Сняли пломбы. Стали сверять, а там больше восьмисот единиц хранения никак не получается. Как-то некрасиво получилось… Дальше – больше, то есть меньше. Так и получилось, что когда Ж.М. домой вернулся, от коллекции его чуть больше половины осталось. Вот только объяснил бы кто: откуда бы это у его сеструхи-то сама мысль появилась – картинки пересчитывать. Ведь кто-то надоумил? А с какой целью? Или, может, они уже сами заранее знали, что кой-чего недосчитаются?

Конечно, ничего особо оригинального в этой истории пока нет. В 80-е годы ткни пальцем в любого столичного интеллигента – и каждый второй припомнил бы имена Михаила Казачкова и Сергея Григорьянца, двух известных «узников совести», чье основное инакомыслие сводилось к не совсем здоровой убежденности, будто их коллекции принадлежат и впрямь им, а не воспитавшему их народу в лице, естественно, самой передовой в мире партии и ее передового отряда, представленных, понятно, определенными лицами как самой партии, так и ее отряда, а подчас – и всего передового человечества. Вы слегка запутались? Это нестрашно: вы, надо думать, быстренько бы все смекнули, если бы представители тех самых лиц вам объяснили. Но с коллекционерами, надо признаться, всегда как-то особенно муторно. Они отличаются какой-то ребячливой запальчивостью и болезненно разросшимся частнособственническим инстинктом. Что там Казачков с Григорьянцем! Известны нахалы, которых ловили за руку на сокрытии валютных ценностей в виде старинных монет и сажали в обычные уголовные лагеря, так эти жадобы, освободясь, требовали вернуть им конфискованные вместе с монетами иконы! Будто им неизвестно, что и иконы, и любые произведения искусства, книги, напечатанные лет тридцать тому назад, почтовые марки, икра и вообще все ценное, что есть в стране, являются разновидностью валютных ценностей, потому что может быть в валюту обращено, и, следовательно, вывоз их за рубеж запрещен, купля-продажа предосудительна, а хранение – подозрительно? Ну, а раз подозрительно, так и нечего – меньше будет искушений.

Но возвращаемся к Ж.М. Все-таки было в нем что-то, чего душезнатцы в «органах» недоучли. Сравнительно еще молодой, высокий, здоровый, симпатичный мужик, в конце концов, он был слишком уверен в себе, слишком полон как физических, так и интеллектуальных сил, чтобы принять правила игры записных шулеров. Вернувшись, он вместо того, чтобы радоваться, что цел, а в заветной комнате осталось несколько сотен фотографий, рисунков и даже картин, начал шуметь. Шумели-то многие, но далеко не всем могло придти в голову обвинять – кого? – весьма солидных людей и сами «органы»! – в чем? – в банальном воровстве!

Самым солидным человеком в Ленинграде (не в Петербурге же…) был в ту пору первый секретарь обкома партии Григорий Васильевич Романов. Имя и фамилия его давали повод к постоянным шуткам и, не исключено, сыграли свою роль в том, что генсеком он так и не стал. То рассказывали о старичках-белоэмигрантах, которые, узнав, что Зимний дворец – все еще Зимний, Невский проспект – снова Невский (а ведь был же, был он проспектом 25-го октября!), а у власти в северной столице – Романов, восклицали в своих парижах: «да чего ж мы сидим здесь, братцы!» и бросались паковать чемоданы. А то меланхолически отмечалось, что на Гришек России не везет: был Гришка Отрепьев, потом – Гришка Распутин, теперь вот вроде бы и Романов, а все равно – Гришка… Музейному делу Григорий Васильевич тоже не был чужд. Ходили упорные слухи о свадьбе отпрысков его и Аристова (одного из прежних «хозяев» страны), устроенной как раз в Зимнем, на которой спьяну побили драгоценный сервиз Екатерины II. Слухи эти тщательно опровергались, в том числе «из первых рук». Даже слишком тщательно, когда по каналам неофициальным и, более того, сугубо диссидентским, была запущена «утечка информации» о том, как уже упоминавшийся тогдашний директор Эрмитажа Б.Б. Пиотровский грудью встал на защиту вверенных ему зданий и партийных безобразников туда не пустил, за что удостоился сочувствия ревнивого Кремля (а мерзкие циники, для которых, как известно, нет ничего святого, добавляли, что именно за выдворение Романовых из Зимнего дворца ему дали орден «Октябрьской Революции». Или собирались дать… Какая разница?). Но в еще более узких кругах при этом уточнялось, что свадебку отгулять пришлось действительно не в императорских хоромах, а в большевистской вотчине, в Таврическом дворце, но вот одну тарелку из екатерининского сервиза так-таки пришлось потом склеивать.

Так или иначе, положение с культурой и, в частности, с живописью в городе было товарищу Романову далеко не безразлично. О деле Ж.М. ему доложили. Григорий Васильевич счел его достаточно важным и потрудился вникнуть лично. Труды не пропали даром: одно из первых лиц супердержавы, посовещавшись с помощниками и с “соседями” из знакомого всему городу “Большого Дома”, где размещался ленинградский ГБ, пришел к выводу, что бывший школьный учитель, спутавшийся с неофициальными художниками, недостающие картины сам же, конечно, и украл, а потому его надлежит судить снова, теперь уже за кражу, причем – государственного имущества и в особо крупных размерах. На первый взгляд, сие державное решение странным образом противоречило пребыванию Ж.М. в описываемый период за колючей проволокой в тысячах километров от родной квартиры, а также никем пока не отмененному судебному решению об отсутствии художественной и вообще какой бы то ни было ценности у исчезнувших работ. Но на то и член Политбюро ЦК КПСС, чтобы мастерски владеть диалектикой. Было решено, что матерый бандюга, в которого постепенно превратился коллекционер, может организовать кражу и сидя в лагере, а что касается той или иной ценности собрания, так это и вовсе детский лепет: могли же несчастные африканские дикари продавать европейским колонизаторам слоновую кость за стеклянные бусы, так почему бы сегодняшним западным варварам, падким на все новое и пестренькое, не отдавать своих случайным образом довольно-таки ценных долларов, марок и франков за раскрашенные тряпки наших шарлатанов, не стоящие затраченных на них красок? Заодно лишний раз подтверждалась пуленепробиваемая победоносность марксистско-ленинской диалектики: объективно картинки не стоили ни копейки, но субъективно могли стоить черт-те знает сколько, поэтому пока шла речь об объективной их ценности для советского народа и социалистического строя, они подлежали безусловному уничтожению, так как отдельные субъекты все равно не имели права торговать ими за валюту, но в момент конфискации из частной собственности они превращались в государственную – и в таковом качестве, становясь объектом субъективной кражи, претерпевали переход из количества в качество, то есть – в особо крупную государственную собственность, покушение на каковую и субъективно, и объективно каралось весьма примерным образом (между прочим, вплоть до расстрела). Разве не логично? А если вы чего-нибудь не поняли, может, вам провериться у психиатра?

Самое смешное, что за воровство собственных картин в собственной квартире, совершенное неизвестно чьими руками в условиях водевильно бесспорного алиби Ж.М. недрогнувшей рукой выписали, словно рецепт от насморка, шесть лет лагерей усиленного режима (как рецидивисту) и отправили на Колыму – должно быть, чтобы больше ничего не украл на другом конце земного шара. Как ни странно, у этой повести есть happy end. В промежутке между лагерными посиделками наш герой успел жениться на француженке, а та перед встречей Горбачева с Миттераном сумела пробиться на самый высокий уровень и добилась-таки освобождения мужа незадолго до того, как Рейган вырвал у самого самонадеянного из коммунистических главарей беспрецедентную амнистию для политзаключенных. Ж.М. переселился на Запад, но, в отличие от большинства новых эмигрантов, «родину предков» не забыл, стал постоянно ездить в Питер и, как всегда, ругаться и судиться. Каким-то мистическим образом на протяжении нескольких лет нашлось и было ему возвращено большинство загадочно исчезнувших работ, некоторые из которых, судя по первоначальным ответам, были давно уничтожены. Картины эти составили основу Фонда современного русского искусства, выставки которого можно теперь увидеть и на Западе, и в России.

Но меня интересует несколько иное. Строго говоря, безусловной, как догмат веры, убежденности в одном единственно возможном направлении исчезновения как пропавших окончательно, так и временно отлучившихся холстов и картонов не было не только у чекистов, но и у некоторых знакомых Ж.М. Перефразируя древних, было бы вполне уместно заметить, что habent sua fata picturae[1]. В самом деле, картины были сложены и заперты за опечатанной дверью только одной из двух комнаток нашего собирателя. В остальную часть квартиры имели свободный доступ его мать и сестра, а следовательно, и многочисленные приятели. В стране, где нет ничего проще поставить грозные государственные пломбы и печати, не многим труднее их и снять, особенно, если среди знакомых сколько угодно художников и прочих «штукарей». В том, что, по меньшей мере, часть работ досталась действительно «любителям» из разнообразной номенклатуры, сомневаться не приходится: не в первый раз они такие финты проделывали. Но это еще не значит, что члены семьи коллекционера (почему бы и не с ведома Ж.М.?) не могли с помощью друзей залезть в опечатанную комнату и спасти что-то из «конфиската» от окончательного расхищения. При этом мне любопытна вовсе не детективная сторона происходившего. Кто именно и в каких количествах таскал картины, пусть выясняет кто-нибудь другой. Я спотыкаюсь о стык формально-юридического и нравственного смыслов возникшей несуразицы.

Самовольное и тайное изъятие ценностей, чья окончательная судьба решена еще не была, кто бы этим ни занимался – власть или сам Ж.М. и его родные, – формально должно считаться кражей. Вместе с тем нельзя не согласиться, что безмолвное и бессильное созерцание заведомо безнаказанного бандитизма справедливо возмущает нравственное чувство и побуждает к сопротивлению. Добро бы разворовывалось лишь личное имущество Ж.М., но ведь лишались плодов своих трудов и ни в чем не повинные художники. Казалось бы, мораль ясна: по мере возможности следовало вырвать из загребущих лап властей все, что только удалось бы. Однако, не все так просто. Ведь стоило бы чекистам хоть раз схватить «спасителей искусства» за руку, и скандально безобразный приговор Ж.М. получил бы блистательное оправдание – пусть даже задним числом: «Вот, смотрите! Они действительно воры!» Более того, тень упала бы и на все сообщество полуподпольных художников: «Полюбуйтесь-ка! Вот он – ‘их быт, их нравы!» Неужели выход в том, чтобы свести все к неопровержимой формуле: «не умеешь – не кради»? Повторяю: я не знаю и знать не хочу, стал ли Ж.М. (или его близкие – по большому счету это безразлично) формально вором. Гораздо важнее разобраться: если стал, то какое имел на это право, а если нет, хотя мог стать, то безукоризненно ли нравственна такая честность? Имел ли он моральное право не воровать? Поддается ли вообще решению эта задача? Или время подсунуло нам уравнение с мнимой величиной? С корнем из минус единицы? И как прикажете быть тут с заповедью «Не кради»? Если кощунствен вопрос сей, прости меня, Господи! Когда мне в автобусе наступят на правую ногу, я как-нибудь раз попробую подставить еще и левую. Только не знаю, что из этого получится.

_______

Тут, наконец, снова появляется Алексей. Вообще-то морализаторство – его конек. Особенно любит он говорить, что все мои рассказы, рассуждения, сомнения «плохо пахнут». Наверно, он прав. Я и сам догадываюсь, что на букет фиалок они не похожи. Но сейчас он молчит. Хотя по всей его повадке я вижу, что молчание это отнюдь не безразличное и, тем более, не одобрительное. О таком молчании замечательно сказано в приговоре из диссидентского фольклора: «враждебно молчал и антисоветски улыбался». Только Леха не улыбается. Он хитро щурится, сглатывает слюну, недовольно отворачивается. Потом, будто бы внезапно, резко поворачивается ко мне и, глядя исподлобья, с видом обманутой невинности шепелявит: «Зачем же ты рассказываешь о том, с кем мы не сидели?» – «Знаешь, ты мне так надоел, что захотелось отделаться хоть на время. Оттого и пишу о том, о ком ты ничего не сможешь сказать». – «Но если твой Ж.М. действительно так известен, о нем расскажут и другие или он сам. Рассказал бы лучше о себе. А то ты что-то все увиливаешь». – “Отчего же? Теперь, пожалуй, и впрямь – пора…”

Чуто́к о себе, или потомственные предатели

И комиссары в пыльных шлемах…

Б. Окуджава.

Я родился от честных родителей в году 19… от Рождества Христова в граде Святопетрограде (а ежели быть последовательным до конца, то, пожалуй, в Святокамнеграде…), как рекомендует выражаться один из наиярчайших светочей любезного отечества, вновь недавно обративший свои стопы к родным пенатам. Такое несколько старомодное вступление, между прочим, не вовсе лишено смысла в стране, где одна из самиздатских повестей начиналась словами: «Я родился от фиктивного брака…», а столицу народная молва переименовывала в Лёнинград.

Не стану утомлять Леху (а заодно и читателя) ни тщеславным пересказом благого предсказания бабушки по матери за пару месяцев до моего рождения, ни повестью о как бы подтверждающем его напутствии троюродной бабки («этот – наш…») месяца три спустя, ни даже подобающей жанру меморией о первой любви в возрасте, когда будущие поэты не очень отчетливо говорят даже прозой (на кухне коммунальной квартиры, где мама мыла грязные ноги девчонке годами пятью меня старше, дочери то ли близкого друга, то ли эпически далекого родственника). Пожалуй, будет вернее перенестись сразу лет на триста назад.

Еще в Крестовые походы венгерские магнаты Вогаки (Vohac) словацкого, видимо, происхождения успели выставить собственное ополчение. Я ничего, увы, не знаю об их успехах в Святой земле, но, видимо, таковые все же были, ибо время, в которое я безрезультатно пытаюсь направить повествование, застает их с майоратом и графским гербом. Должно быть, полтысячи лет не утихомирили их бранчливую натуру, потому что начало XVIII века находит их в числе застрельщиков очередного антигабсбургского восстания. Результаты были плачевны. По славному присловью одной моей родственницы, им грозило «хуже, чем смерть», и последний граф Вогак сбежал с двумя сыновьями в далекую Московию, которая с каждым годом норовила встать к европам поближе, попутно превращаясь в Россию. Знатные иноземцы без гроша в кармане, как и отечественные честолюбцы, в первые послепетровские годы хорошо знали, на каком поприще всего сподручнее тягаться с судьбой. Беглые магнаты, лишенные австрияками всех титулов и состояния, пошли служить в молодой российский флот. Семейное предание уверяет, что глава рода был крут, в гневе загонял суковатой палкой взрослых сыновей под стол, а перед смертью разогнал невесть откуда взявшихся ксендзов, обозвав их «черными воронами» и справедливо подозревая в них имперцев и агентов своих заклятых врагов – Габсбургов. Естественно, что его потомки стали православными. Семья всегда была крайне малочисленна, но исправно поставляла России высших военно-морских офицеров. В начале XX века Константин Ипполитович Вогак стал товарищем (то есть заместителем) военно-морского прокурора и главным государственным обвинителем на процессе по несчастному Цусимскому бою…

Владимир Андреевич, отец моей матери, когда началась мировая война, был молодым офицером, морским артиллеристом. Офицерство вообще мало интересовалось политикой, тем более – флотское, месяцами ходившее в морях вдали от политических бурь и вернее разбиравшееся в бурях природных. В военное время особенно оно сплошь было подвержено очень неинтеллигентному, можно сказать – солдафонскому, предрассудку, будто дело людей в форме – защищать Отечество. Впрочем, об этом довольно сказано другими. Когда Император отрекся от престола, у моряков окончательно пропала твердая почва под ногами. Ведь в царской армии присяга была отнюдь не пустой формальностью – ее освящала Церковь. И вот надежнейшей религиозной закрепы не стало. Оставалась, конечно, верность родине, но психология военного человека иерархична, и эта верность обязательно должна в ком-то олицетворяться. Оно бы и перенести это чувство с Царя на главу государства, пусть даже на временного, но… лично-то ему не присягали, а в правительстве даже по военным вопросам явно началась какая-то чехарда. Что ж! Мировая война – не шутка. Надо, видно, плюнуть на все и без особых мудрствований выполнять приказы того, кто сегодня его возглавляет, будь то хоть эмир Бухарский или хан Нахичеваньский, а наше дело – защищать Петроград от германцев. Примерно так рассуждало, видимо, большинство моряков, когда на кораблях узнали, что власть в столице от кадетов и умеренных социалистов перешла к левым социал-демократам и эсерам во главе с каким-то то ли Ульяновым, то ли Троцким, прозываемым еще и Лениным. Поэтому приказ о переходе флота из-под Гельсингфорса к Петрограду слишком никого сперва не удивил – новая власть спешит укрепиться, да и десанта вражьего побаивается, должно быть. Вполне естественно.

О наивности своей офицеры узнали очень скоро, но было уже поздно. Погром был не просто бессмысленный, а какой-то озверело улюлюкающий, угарный, потусторонний. В Кронштадте побросали из окон на штыки изблевавшейся матросни практически всех, кто знал чуть больше азбуки и таблицы умножения. О судьбах женщин, детей, священников лучше и не думать. Тем, кто в эти дни был в Петрограде или на кораблях, можно сказать, повезло. Их таскали в ЧК и довольно исправно расстреливали, но все же не всех, к тому же оставшиеся в живых далеко не сразу узнавали о зверствах, творившихся с их родственниками и друзьями. Вот тогда-то большинство уцелевших и пошло создавать новый флот. Ведь это единственное, что им оставалось. И, кстати, война-то еще продолжалась! Пусть ни Царя, ни власть, ни своих погибших близких, ни взбесившийся народ, но страну-то защищать было нужно! Это со стороны (во времени или в пространстве) легко говорить о самообмане, но ведь бывают ситуации, когда самообман – последняя защита психики от разрушения, тем более если в сплошном обманном дурмане жила в те годы почти вся страна.

– Чего же ты юлишь, – почти уже со злобой говорит Алексей, – признавайся уж честно, что твой дедушка предал своих. А то и в политике он, видите ли, не разбирался, и о резне не знал, и вообще вся страна была в сплошном самообмане. Лишь бы только не сказать прямо: дурак и трус.

– Хм. Эка ты суров! Положим, программ политических партий, не говоря о более правдивых документах, большинство офицеров действительно во время войны не читало. Как-то не до того было. Но о зверствах революционных матросиков и о повадках команды Дзержинского и Блюмкина с горячими руками и холодной головкой – или как там?

– С чистыми руками…

– Во-во. И с холодными глазами. В общем, какая-то типично чекистская мерзость. Так вот, об этом, конечно, если и не сразу, то узнали скоро. Но… Знаешь… Неужели ты думаешь, что я просто их защищаю, выгораживаю?

– А что же еще?

– Или – самооправдание? В чем?

– Да именно в этом. Тити-мити всякие. Тебе ведь жалко самого себя. Ты свои собственные трусливые компромиссы оправдать пытаешься…

– У меня не было ни одного трусливого компромисса. Компромиссы были. Но я мог бы ими скорее гордиться…

– Это все так говорят.

– Да нет. Все-таки не все. Но подожди, подожди…

– Да чего ждать? Мы, русские, – такой народ. Мы – та-ки-е, – для убедительности Леха переходит на речитатив, – все-о жде-ом… К себе надо быть требовательней, – он снова отчетлив, словно дробь барабана, – тогда и предков оправдывать не придется.

– Это что же – как Рахметову, на гвоздях спать?

– А хоть бы и так! Все лучше, чем…

– Так ведь в том-то, Леха, и дело! На рахметовских гвоздях тоталитаризм вырос. Если человек безжалостен сам к себе, откуда возьмется у него жалость к другим? Знаешь, у Марка Аврелия, «философа на троне», есть замечательные слова: «Я не заслуживаю того, чтобы огорчать самого себя, ибо никогда преднамеренно не огорчил кого-либо другого». Если я сплю по четыре часа, как Наполеон, да на гвоздях, как Рахметов, обхожусь без женщин, как Гитлер, – и ведь заметь же! не импотентом он был, нет! просто себя не жалел, горел на работе, – если я сам, на своей шкуре доказал, что может же человек ради великой цели заставить себя пожертвовать всем, что дорого остальным, то какого черта буду я жалеть этих хлюпиков? Пусть-ка они тоже попробуют – тогда и посмотрим! Тут-то и можно бросать их миллионами на «великие стройки» или на амбразуры! Это как раз такие самоотверженные рахметовы уверены, что «гвозди бы делать из этих людей – крепче бы не было в мире гвоздей»! А если можно делать из людей гвозди, так можно и винтики… Но ежели я покаянно признаю, что такой же, как весь род людской, и ничто человеческое мне не чуждо, то чего ж мне от других-то требовать? Пусть живут. Тогда – не судите, да не судимы будете. Тогда, снисходительный к себе, ибо слаб человек, я буду, может быть, немножко терпимее и к ним, к людям. Тогда…

И тут из лагерной мглы доносится вдруг взвизгивающий, лающий, почти ленинский голосок дяди Жоры. Одного из замечательнейших наших солагерников, старика калмыка Доржи Даляевича Эббеева:

– Вы, русские, слишком добрые! Ха-ха! Вы все время всем! все прощаете! А прощать – нельзя! Ха! Оттого у вас! ха-ха-ха-ха! все и в дерьме!! Ленин, знаешь, кто был?! – Наш, калмык! Ха! Такой прохвост! Наш, наш! Про-хво-ост!! А вы прощаете! Сразу надо было вешать! Ха! Он-то не прощал! Я вот – буддист! Ха-ха! У нас вообще! убивать нельзя!! Но ведь воевали! И еще как! Потому что – прощать нельзя!! Вас теперь! никто не простит! За то, что! слишком добрые!! Ха-ха-ха-ха!!!

– Дядя Жора, милый! Я ведь помню, как исчезали у тебя лунки под ногтями и ты по своим тибетским приметам определил, что уже скоро. Я ведь знаю, что нет уже ни ногтей, ни тебя самого. Слава Богу (или для тебя – слава твоим буддийским богам: Авалокитешваре, Майтрейе?), что случилось это уже на «свободе». Ты все-таки их (не богов, вестимо!) пересилил и умер свободным. Но ведь ты и всегда был свободен! Я дам еще тебе голос. Обязательно. Честное слово! А сейчас… Пойми, у меня тоже своя карма, как назвали бы это ваши ламы. Я должен пока досказать о другом.

– Хорошо! Я тебе верю! Ха! Я жду!..

Дед был морским артиллеристом, я уже об этом говорил. Однажды, когда угнездившиеся в России паханы затеяли очередное «толковище», для отвода глаз красиво именовавшееся съездом, у них под боком их же шестерки загоношились и подняли бучу. Историки – в зависимости от окраса собственных мечтаний – стали это потом называть «Кронштадтским мятежом» или «восстанием». А попросту – упившаяся кровью орда узнала вкус похмелья. Почему-то вот уже три четверти века, как принято героизировать эту омерзительную звериную свару. «Нас бросала молодость на кронштадтский лед…» Так ведь и с противоположной стороны – стишков не упомню, а может, их и нет, – но интонации те же самые: героические матросы! первые борцы с диктатурой! слава, слава, слава героям! А герои-то были примитивными убийцами, взбунтовавшимися против убийц несколько более изощренных. Настоящие-то борцы были и до них, в том числе среди питерских рабочих, и, тем более, после. Перепившие, пережравшие, перерезавшие и перекравшие все, что только можно было пить, резать и красть, вдруг обнаружили, что в их малине больше жрать нечего, а паханы из главной банды не хотят с ними делиться недообглоданным пока еще трупом страны, хотя ведь и кровушка, и мозг в костях – они-то диким своим чутьем чуяли! – еще оставались. Тут-то они и начали права качать. Но центровые урки сказали: «Шалишь! Умри ты сегодня, а мы – завтра!» С обеих сторон раздалось утробное рычание, и потеха началась. «Нас бросала молодость…» «Эх, яблочко! Да куды котишься…» Разница между ними была в том, что матросские ушкуйники задолго до того перерезали всех, кто мог втолковать им, что́ надо бы делать, – вот и оказались ни на что не способны, кроме ора да позора. А большевистским упырям достало хитрованства оставить про запас несколько десятков тонн человечины живым весом – в виде «военспецов». Одним из таких «недобитых» был и Владимир Вогак.

В ту пору он командовал артиллерией одного из фортов, прикрывавших «Маркизову лужу» – приневскую отмель Финского залива. Когда от комиссаров поступил приказ бить по Кронштадту, единственное чувство, которое он ощутил, было чувством горькой радости. Это не злорадство. Злорадство отличается от него так же, как тщеславие от честолюбия или гордыня от гордости. От таких стилистических нюансов зависит порой спасение души. Недаром в свое время из-за единой буквы в Никейском Символе веры тысячи людей шли на смерть и… лишали жизни других. А как же быть, если в одном случае человечеству предстояло создавать то, что мы сегодня называем христианской цивилизацией, ее философию и искусство, а стоило согласиться, будто сущность Иисуса Христа не едина с сущностью Бога-Отца, а всего лишь подобна ей (так получалось по греческому тексту еретиков), – и мы вернулись бы к многобожию, лишь слегка прикрытому философическим флером, или еще хуже – к древнему поруганию плоти и преданию Божьего мира в руки Нечистого… В злорадстве на первом месте стоит зло, а потом – радость остервенения и «воздаяние по заслугам», то бишь, месть. В чувстве, охватившем моего деда, главенствовало горе, острая, словно бессилие у постели умирающего, боль памяти о замученных друзьях, и радость от того, что ему выпала доля отдать за них последний долг. Тоже, конечно, месть, но совсем с иным смыслом. И он бил, бил и бил по этому сборищу похмельных кровопийц, по извергам, способным – дай им только волю! – превратить в сплошное кровавое месиво весь земной шар, бил изо всех своих орудий, со всем накопленным за войну искусством, пока только хватало снарядов.

Конечно, легче всего сказать, что за спиной у него были такие же людоеды. Так-то оно так, но эти людоеды ему лично в тот момент представлялись довольно абстрактными, а под прицелом его орудий виднелись очень даже живые и конкретные, не успевшие еще слизать с губ кровь девушек, с которыми танцевал, кажется, совсем недавно, кровь стариков-адмиралов, гордости русского флота, стереть с рож сажу от сожженных заживо людей… О чем тут было рассуждать?

Надо признать, что красные, не вдаваясь в психологические изыски, расценили его усердие излишне лестно для себя – как знак относительной верности царского офицера новой власти. Немногие добравшиеся по льду залива до Финляндии «революционные матросы» припомнили, видно, фамилии офицеров, командовавших бившей по ним береговой артиллерией, потому что горячие головы из числа белой эмиграции приговорили – по слухам – Владимира Вогака заочно к расстрелу. Кажущаяся неряшливость фразы в данном случае нарочита: то ли «приговорили на основании слухов», то ли сам факт приговора – не более чем сплетня. В конце концов, я и сам этого не знаю, так пусть каждый понимает как хочет. При советской власти люди должны были привыкать жить не объективной истиной, но субъективной «Правдой» – простите за циничный каламбур. Действительно, слух этот мог быть и провокацией ЧК, но кто же стал бы его проверять, рискуя получить пулю в лоб и по ту, и по эту сторону границы… Может, никто его ни к чему и не приговаривал, но такая возможность отбила у него охоту уйти при случае на Запад или к белым.

Так и стал потомок мадьярских крестоносцев советским военмором, дослужившись до каперанга. Женат он был на Софье Борисовне Толстой, представительнице другого беспокойного рода, правнучке Федора Толстого, вице-президента Академии художеств середины XIX века. Бабушка училась в Англии, прослушала университетский курс в Лондоне, но женщинам тогда дипломов там не давали, поэтому документом о высшем образовании ей служила справка-свидетельство, подписанная известным военным хирургом Поленовым, другом семьи. В Первую мировую молодая графиня ушла на фронт сестрой милосердия и за исключительную отвагу при спасении раненых на позициях была награждена Георгиевским крестом – случай редкий. Может быть, военную жизнь ей облегчала недюжинная, как у большинства настоящих Толстых, физическая сила: в юности эта «белоручка» гнула подковы. В семейном архиве где-то была фотография, запечатлевшая бабушку во время национальной шотландской забавы: на вершине каменистого обрыва над океаном лежит смазанная жиром медвежья полость, на ней сидят несколько человек, первой – молодая графиня. Надо проехаться вниз, сколько не страшно, а в последний момент сидящий (в данном случае – сидящая) впереди разворачивает шкуру «против шерсти», чтобы она остановилась и никто не свалился в воду.

В тридцатые годы семья жила с двумя дочерьми в Кронштадте, бабушка преподавала языки капитанам и адмиралам, а дед, когда бывал на берегу, самолично тачал себе сапоги с ботфортами, шил экстравагантные костюмы, варил компоты с горьким перцем, курил кальян и норовил в городской квартире спать в морском гамаке. Впрочем, это не помешало ему родить двух дочерей, быть известным ловеласом и в конце тридцатых развестись с бабушкой, что позднее, как оказалось, ее спасло. Пожалуй, это почти все, что я знаю о его жизни. Немногое остальное относится уже к смерти.

– Так что же здесь – о тебе?

– А разве нет? Вот интересно! Но ведь все, о ком рассказываю, и есть я. Как нет народа, пока им не сложены сказания о прошлом, так нет и человека без памяти предков. Даже кочевая орда заучивает наизусть свои поколения. А иваны, родства не помнящие, всегда считались просто сбродом. Разве не так?

– Ну, и что? Мы ведь такой народ. Какие у нас предки? Татары да мордва – в общем, сброд и есть. Это только белогвардейцы всякие родством считались. «Страшно далеки они были от народа», батенька. Знать своих дедов-прадедов и всякие тити-мити, может быть, действительно хорошо бы, но ты ведь от этого лучше не становишься, кем бы у тебя они ни были…

– Конечно.

– И гордиться тебе ими нечего. Вообще стыдно прятаться за прабабушкины юбки. Ты сам должен отвечать перед людьми.

– Бесспорно. Я и отвечу. Только за что же такое предстоит мне столь сурово отвечать? И почему ты решил, что судьей мне можешь быть именно ты?

– За что – ты сам должен знать!

– Вот это верно, но…

– А я… Да хотя бы потому, что у меня тоже был дед…

– Это довольно естественно. Так обычно и бывает. Только отчего ты так волнуешься?

– Не ерничай! По крайней мере, мой дед был действительно честным человеком!

– Не то что мой, ты хочешь сказать…

– Этого я не говорил. Очень плохая привычка – передергивать. Вот так, наверно, и все в твоих россказнях. Плохо это все пахнет…

Когда Леха входит в роль морального оракула «центровых» московских диссидентов, он начинает умно улыбаться и говорить нараспев, явно любуясь – нет-нет, не собой, но дивной красой сонма небожителей, к мудрой жизни которых он был милостиво приближен, как скромный служка. Должен признать, что в этом отношении скромность его была неподдельной и какой-то самоуничижительно-религиозной, что ли. Или – сектантской? Это уж кому как больше нравится. Как-то раз он совершенно взахлеб и в каком-то сомнамбулическом полузабытьи рассказывал мне в камере ШИЗО – штрафного изолятора, что дважды был на кухне у самого академика Сахарова! И пил там чай!! А однажды из комнат вышел сам академик и что-то ему сказал!!! Что-то вроде «Верным путем идете, господа!» И вернулся обратно в комнаты. Кажется, он помнил даже, сколько ложек сахарного песку положил себе тогда в чайную чашку. Теперь ему предстояло этот свет несказанный нести в мир. Но в нашем лагере почему-то собрались не настоящие политзэки, способные оценить тончайшие флюиды божественной мудрости и непогрешимой моральной чистоты, источавшиеся чрез его посредство с помянутой кухни, но дикие варвары, мало кто из которых способен был понять высшие ценности, к каковым по милости судьбы он, недостойный Алексей Смирнов, оказался прикосновен. Ну, что ж! Следует запастись терпением и – разъяснять, разъяснять, разъяснять всем этим реакционерам и мракобесам свет московского либерализма и истиной демократии. Надежды мало, но что-нибудь, может быть, да поймут… Бедный академик Сахаров! Вот уж воистину лучше умный враг, чем…

– Понимаешь, что такое плохой запах? – самозабвенно поет Леха. – Это, брат, такое… Чувствовать надо! А у тебя… Все, что ты говоришь… Не-ет, это все не то…

– Н-да? Ну, расскажи то́, расскажи свое. Я ведь не мешаю.

– Еще бы ты мешал!

– Ну вот, опять – двадцать пять! Да говори ты, ради Бога!

– Мой дед, между прочим, вместе с генералом Григоренко крымских татар защищал, – с какой-то невесть откуда взявшейся запальчивостью будто обвиняет меня в чем-то Леха.

– А мой отец с Григоренкой в психушке сидел. Кажется, даже дружили. Ну и что?

– Я ничего про твоего отца не знаю.

– Возможно. Но ты не переживай – такое бывает.

– Ничего я не переживаю! Но я же сижу за журнал «В», это продолжение «Хроники текущих событий». Мы знали о всех приличных людях, кто сидел. Он у тебя что – энтээсовец?

– Естественно. Как и «все приличные люди». И меня в Союз принял.

– Так я и знал! Можно представить, кто он у тебя такой! Знаем-знаем мы ваш НТС… Разных там Укроп Помидорычей…

– Между прочим, отец мой умер. И убили его чекисты. Так что, если не хочешь осложнений, давай-ка лучше сейчас этой темы не касаться.

– Чекисты? Умер? Ну, извини… Этого я не хотел… Я не про него… Я вообще… Потому что НТС – это такая контора! Это уж известно…

– Я сказал: прекрати. И про НТС тоже. У нас еще будет время. Успеем. Еще полгода удовольствия с тобой в этом каменном мешке вдвоем сидеть. Твоими трудами, кстати.

– Почему это – моими?

– Но ты же сам признался, что мою ксиву вместе с летописью зоны не Руденке отдал, как я был уверен, а этому подозрительному Шевченке, Александр Иваныч который. Вот он тебя и заложил. А заодно и меня, понадеявшегося на тебя дурака.

– Во-первых, что это у тебя за дурнопахнущая манера говорить: «Шевченке, с Григоренкой, Руденке»? По-твоему, украинцы – люди второго сорта?

– Что за чушь! И при чем здесь чьи-то сорта? В русском языке, между прочим, фамилии на «-енко» положено склонять. Как, кстати, и в украинском.

– Откуда ты это взял?

– Из грамматики.

– Что это за грамматика такая? Нигде эти фамилии не склоняются.

– Но-но-но! Еще в 30-е годы только так и писали: «был у Короленки», «пил чай с Мироненкой». Открой любую книжку того времени.

– Мало ли, что в 30-е. Уже полстолетия прошло. Язык, между прочим, меняется.

– Не столько он меняется, сколько его менять пытаются. В народе да в провинции и сейчас так говорят. Да и в книгах даже в 70-х можно встретить. А моду на неизменяемость ввело хрущевско-брежневское хохляцкое окружение – то ли им уж очень хотелось звучать как-то пооригинальней, по-иностранному, то ли казалось унизительным, чтоб их сиятельные фамилии так вот просто склоняли. И вообще – я совсем не об этом говорю!

– А я – об этом! Вот-вот – «хохляцкое», «хохлов»…

– Ну и что? Это ведь, мил-друг, не о народе, а о кремлевской шайке. Да и вообще, называют же белорусов бульбашами, русских – кацапами или москалями, что тут обидного?

– Ну, да… А евреев – жидами…

– А евреев – жидами!! – срываюсь я почти на крик. – Я сам был жидом однажды! Но об этом потом. Это самое обычное слово – и ничего, кроме «иудей», не означает! Почти до самого 17-го года все русские писатели так писали…

– Правильно. Вот и получили революцию. И поделом.

– …А если сейчас стали это словцо употреблять как-то по-другому, так никто ведь и не предлагает в нормальном разговоре им пользоваться, или в газетах! Хотя – смотря как! Если анекдот или рассказ о человеке, который сам о себе так говорит – бывает и такое! – то почему же и нет?

– Вот-вот! Я же знал, что ты – антисемит!

– Да какой я к черту антисемит, если у меня друзья – евреи!?

Тут с Лехой начинает происходить что-то невероятное. Он на глазах преображается, весь извиваясь и выделывая антраша, словно балерина из Большого театра, и во вдохновении экстаза, как шепелявый тетерев на току, если бывали бы шепелявые тетерева, в восторге курлычет, тыча в меня пальцем:

– Верррно, верррно! Все антисемиты говорят, что у них друзья – евреи!

Это так неожиданно, что вся злость у меня куда-то девается и теперь уже разбирает смех:

– Ну, уж на тебя не угодить! – откровенно хохочу я. – Как же мне, бедному, быть, чтоб не прослыть антисемитом? Ежели иметь евреев в друзьях нельзя, то что же – записать их во враги?

– У всех антисемитов друзья – евреи! – захлебывается Леха. – Это очччень точный признак! Очччень точный!

Я хохочу, Леха восклицает, пуская слюну и захлебываясь словами, совершенно явно сам не понимая, что за дичь несет. Оба раскрасневшиеся и очень довольные, каждый по-своему, совершенно забыли, что сидим в тюремной камере. Если б увидел нас кто «со свободки», точно решил бы, что сошли с ума. Но сюда не пускают даже «вольняшек» – вольнонаемных из обслуги. Вместо этого раздается шуршание у двери – и, заглянув через глазок в камеру, мордатый прапорщик по прозвищу «Корова» сипит из-за двери, что здесь «не кино» и чтобы мы замолчали. Нам сейчас на него вполне наплевать, но смеяться больше не хочется, и Леха тоже, вроде бы, приходит в себя.

– Послушай, что за чертовщина! При чем здесь евреи? Мы же говорили, помнится, о чем-то другом. Вот только о чем? Об НТС? Нет. Или о хохлах? Тоже нет. А, вспомнил! О твоем любезном Александре Ивановиче. Как он заложил нас обоих.

– А я тебе говорю, что этого не может быть!

– Это почему же?

– Почему, почему… – напряженно соображает Леха, что сказать. – А потому, что я уже давно пытаюсь тебе объяснить, а ты меня перебиваешь.

– Я? Тебя? Перебиваю? Ну, ты даешь!

– Да, перебиваешь. Вот и сейчас.

– Так говори, пожалуйста!

– Да хотя бы потому, что Шевченко – баптист, а все баптисты исключительно надежные люди. Это известно.

– Почему это они такие уж надежные?

– Потому что у них по вере запрещено врать. Не то, что некоторым.

– Брось. По вере запрещено всем. Или почти всем. Я не спорю, у нас настоящие баптисты – фанатики. Такие, пожалуй, и впрямь надежны. Но, как и все фанатики…

– Никакие они не фанатики!

– Все фанатики думают только о своих. Остальные для них – ничто.

– Неправда. Нет ни одного случая, чтобы баптисты стучали. Поэтому и провалов у них почти нет.

– Но ведь все-таки бывают, не так ли? И потом – баптисты тоже разные. Вон президент Картер! Он же баптист. Что ж ты думаешь, президент супердержавы так прямо никогда никому ни словом не соврал? Как-то, знаешь, не верится.

– При чем здесь Картер? – уже Леха ловит меня на пустословии.

– А-а!! Вспомнил! – машу я в досаде рукой. – Мы же вообще говорили совсем о другом. Ты же хотел рассказать о своем деде.

Дед Лехин был комиссаром. Должно быть, из мещан. Но ведь и Пушкин называл себя мещанином. Так что не надо в этом слове всегда видеть какой-то скособоченный смысл. В конце концов, с мещанством больше всех боролись сами же мещане. А остальным – какое было до них дело? Родом он был с Волги, но в родне, если послушать Леху, мелькали не совсем обычные имена вроде Розы Абрамовны или Доры Моисеевны. Схожие случались у староверов, тем более, что мой сокамерник и по виду, и по повадке был вполне русопят: светлоглазый и светловласый, с немного припухлой фигурой пловца, хотя на всякий случай всем говорил, будто занимался боксом, был он энтузиастом и выдумщиком, вечным спорщиком и страшным занудой. По его словам получалось, что дед был таким же, но, конечно, самым героическим героем и честнейшим из честных. Оно бы и ладно, но Леха так надоедливо все время называл себя русским, каясь при этом от имени России перед всеми земными племенами в полном перечне мыслимых и немыслимых прегрешений, что волей-неволей заставил меня заподозрить неладное.

Однажды нас в очередной раз вдвоем запихали на помывку в конуру размером два на три метра, половину которой занимали печка и всякие банные причиндалы. Там мне пришлось убедиться в очевидном: был он либо мусульманином, либо из секты «жидовствующих», чьи вполне славянские села уже давно встречались как раз в тех местах, откуда были родом его предки. Не знаю, пожалуй, найдутся нравоучители, способные записать меня в антисемиты как за употребление оного слова, так и за само сообщение. Напрасно. Название секты можно найти в любом, совершенно нейтральном справочнике. Лехе ни в честности, ни в мужестве я никогда не отказывал. А пример мне понадобился как раз чтобы показать: даже обрезанные комиссары не обязательно должны были быть евреями, так что не надо за каждой кочкой видеть «жидомасонский заговор» и строить забор выше колокольни. Впрочем, с Лехиным дедом я в бане не мылся.

Воевал он где-то на Северном Кавказе, и Леха довольно справно называл какие-то топонимы между Астраханью и Сухумом, а однажды поведал историю о том, как комиссар Григорий Костерин был порублен казачьей шашкой, но выхожен молчаливой вдовой погибшего в том же бою молодого белого хорунжего. Потом, спустя время, пришлось ему стать в тех же краях председателем колхоза, и все годы своего председательства он так ни разу не услышал и слова от сухой и строгой, затянутой в черное старорежимной медсестры. А впрочем, не помню, эту историю рассказывал, быть может, вовсе и не Леха, а Степан Хмара, врач «милостью Божьей», ненавидевший русских так, как может ненавидеть только тот, кто почти любит. И рассказывал он это о своей бабушке или о соседке из села только для того, чтобы показать, как он понимает настоящую профессиональную честь медика: сперва вылечить, а потом, если удалось бы – можно и повесить врага-гаденыша… Ну, а коли повесить не получается, то хотя бы промолчать лет двадцать, ни на минуту не забывая о своей ненависти.

Конечно, кто бы и о ком это не рассказывал, я сразу вспомнил, что не так давно читал что-то очень похожее. Кажется, в «Тихом Доне». Первые издания каждого из четырех его томов нашлись в замечательной библиотеке Внутренней тюрьмы КГБ, изрядно разворованной, но все же сохранявшей тысячи томов, доставшихся нам в наследство от расстрелянных, распиленных, распятых обывателей. Странная была манера в ленинградском «Большом Доме». Там спокойно можно было выписать любую книгу, вышедшую когда-либо в дореволюционной России или в смутные годы Советской власти. Но делать это надо было наобум, без всякого каталога, чтобы через неделю получить ее от рыжей красавицы, которую, вроде бы, вовсе не интересовало, что «на свободе» какое-нибудь Собрание сочинений Мережковского хранилось в «спецхранах» и было совершенно недоступно для большинства вполне положительных читателей. Политзаключенные на практике приравнивались к особо респектабельным клиентам и могли читать то, что позволялось не всякому доктору наук. «О, Русь! O, rus!»

Наверно, «разоблачить» рассказчика было бы не так и трудно, но я не стал этого делать. И вот почему. Во-первых, Шолохов в ворованном у белого казака романе ничего не мог писать о тех временах, когда в Советском Союзе завелись колхозы и их председатели. Тут не сгодилась бы и «Поднятая целина», потому что мой рассказчик доводил свою повесть до самых последних предвоенных лет. А об этих годах Шолохов помалкивал. Но главное – в другом. Потому и западает в душу этот сюжет, потому и описывают его на десятках страниц романисты, а разные люди вполне искренне рассказывают то же о своих близких, что история эта типична. И не в литературоведческом, а в самом, что ни на есть народном и «общечеловеческом» – да простится мне испохабленное краснобаями слово – смысле. Кто бы ни был настоящим автором «Тихого Дона», схожий рассказ он почти наверняка не выдумал остроты ради, но тоже от кого-то услышал, а в народной памяти повесть эта закрепилась именно оттого, что так бывало. Бывало неоднократно, в разных местах, с разными деталями, а, пожалуй, и в разные времена (станица, казачий круг или крестьянский сход и община вместо колхоза)… Вообще многие невероятные байки, ставшие «бродячими сюжетами», вполне возможно, вовсе не выдумки, а реальные происшествия, постоянно повторяющиеся в нашем сознательно безумном мире. Иногда мне даже случалось на такого рода литературном воровстве ловить мироздание за руку. Если не забуду – еще расскажу. Да вот, хотя бы! Кто бы мог подумать, что древнеиндийские, скандинавские и ницшевские сказания о всяких «калиюгах» и «вечном возврате» – что-то большее, чем красивые выдумки? Но нашелся теоретик-романтик, рассчитавший математически и обосновавший физически модель регулярно гибнущего мира, в котором абсолютно все события, даже такая мелочь, как мои рассуждения, повторяются в точности через триллионы веков. Теория эта, словно бытие Божие, не доказана и не опровергнута. Но кто у кого украл идею? Древние брахманы у природы? Физик у Ницше? Природа у Мирового разума? Поди разбери… И отчего ж тогда Лехе или Степе Хмаре я должен верить меньше, чем плагиатору Шолохову?

Кстати, я пишу эти строки – и все отчетливей вспоминаю, что рассказывал мне о красном комиссаре, в гневном молчании вылеченном белой медсестрой, вовсе не Смирнов, внук Костерина, а именно галичанин-националист из-подо Львова. Но менять я ничего не стану. Ведь ежели с Григорием Костериным никаких таких историй романтически-фольклорных и не случалось, то случиться могло и даже должно было. Не такое – так другое, не с настоящим комиссаром – так с тем, каким представлял его себе и описывал другим внук. Какая разница!? По мне, так одинаково поганы комиссары мертвые и живые, «честные» фанатики и откровенные уголовнички, леченные, недолеченные, расстреливавшие и расстрелянные. Правда, есть еще раскаявшиеся. Но эти – как саморазоблачившиеся стукачи: только такому поверишь, ан он уже донос строчит… – А исключений разве не бывает? – Конечно, бывают. Если бы в мире не было чудес и исключений, в нем нельзя было бы жить. Если вдуматься, позитивистский материалистический мир существует только по законам, а потому абсолютно всякое исключение из правил по определению является чудом. Большевики, как известно, были мастерами рукотворных чудес, и действительно своих главарей «в порядке исключения» холили, как небожителей, а несогласных – в том же «порядке» казнили. Противоестественное смешение понятий «порядка», то есть – «закона», и «исключения», или «чуда», в их системе ценностей по-своему логично: ведь они и не скрывают, что насилуют природу, милостей от которой не ждут, и, стало быть, являются извращенцами. Ежели маньяк-убийца и извращенец искренне кается, конечно же, это – чудо! Каждое такое исключение – живое доказательство бытия Божия, даже если сам покаявшийся грешник – атеист. Однажды я спросил у своего отца, одиннадцать лет в четыре приема проведшего в аду советских психиатрических застенков: «Неужели там все сплошные подонки, неужели нет честных врачей, медсестер, санитаров?» – «Обязательно есть, – отвечал умиравший. – Они есть даже в КГБ. Иначе никого из нас давно не было бы в живых». Разве я забуду когда-нибудь этот ответ? Но чтобы искренне порвать с бандитским прошлым (а тем более – бороться с ним изнутри и тайно), надо стать почти героем: ни одно тайное сообщество – от воровской шайки до коммунистической номенклатуры – отступников не прощает.

Я готов даже поверить, что таким героем-ренегатом был и Лехин дед. Но сам же Леха и возражает. По его словам, дед как был коммунистом, так и остался. Только «честным». Можете себе представить? Как и положено, он отсидел свое в сталинских лагерях. То ли 10 лет, то ли 25, а может – 50 или 100. Ну, в самом деле! Пусть мне кто-нибудь объяснит: какая разница – сколько сидеть, ежели опосля всей этой «физиотерапии», «прокурорта» и «зонатория» так и остаться недолеченным, то есть – «честным» коммунякой!?

Столетья уходят,

Столетья проходят…

Барон фон Трампендус

Пред замком Амальи

Все в той же позицьи

На камне сидит…

«Трудно сидеть, – гласит лагерная поговорка, – первые пятнадцать лет…».

Одна из Лехиных тетушек, а дедовых племянниц – если я чего не путаю, то ли Нина Абрамовна али Рахиль Титовна, – вела дневник. Она была хорошей девушкой и «честной» комсомолкой. Верила в партию и правительство, любила так мудро усмехавшегося в густые мужественные усы «отца всех комсомолок» и «дедушку Ленина», гордилась героическим революционным прошлым и всей своей юной душой горячо чаяла светозарного будущего. Но она любила еще и дядю. А от него надо было отказаться и гневно заклеймить его оказавшееся контрреволюционным нутро. Вот этого сделать ей никак не удавалось. И не потому, чтобы отдельно взятый дядя был ей дороже счастья трудящихся всего мира. Само собой разумеется, что нет. Но никак не могла она поверить, чтобы ее дядя Гриша, с упоением рассказывавший о конных атаках и подпольных марксистских кружках, о первых комбедах и о смертельно опасной хитрости разнообразных оппортунистов, – чтобы он тоже оказался «врагом народа». (Она чуть было не сказала «как и все», но вовремя отогнала от себя антипартийную мысль, потому что тогда получалось бы… Если «как и все», то что же: все – враги? враги – все? А те, кто не враги, совсем не все и, значит, никакой не народ? Но тогда кто же они? Бедная девочка даже покраснела над страницей дневника, с настоящим напряжением отгоняя преступные вопросы, и заносить их на бумагу, конечно же, не стала. Но их отравленный след все же испачкал невинную белизну – или красноту? – безбожной души комсомолки из сектантов). «Может, он высказал что-то неправильное лично против кого-то из руководства партии? Может, даже против самого товарища Сталина? – шевельнулось еще одно страшное предположение. – Но нет! Напротив! Разве не говорил он о той тяжелой, трагической ноше, которую несет Иосиф Виссарионович, “Коба” старших товарищей? Ведь сколько раз уже бывало, что надежные испытанные партийцы, личные его друзья, между прочим, впадали во враждебные уклоны, угрожавшие не только существованию первого в мире государства рабочих и крестьян, но будущему самой ИДЕИ! И что же было делать товарищу Сталину? Другие бы промолчали, замяли, пожалели давних друзей. Но ведь это-то и было бы преступлением перед революционной совестью! И Иосиф Виссарионович наперекор собственным простым человеческим чувствам бескомпромиссно выкорчевывал крамолу. Разве это не высшей пробы моральный героизм? И разве дядя Гриша не понимал этого, не учил этому меня, молоденькую девчонку? Нет, тут что-то не то. Какая-то ошибка. Ну, конечно же! Как я сразу не догадалась?! Ошибка, ошибка, ошибка, ошиб…»

Я не читал этого дневника. Их было много – у сыновей и племянниц, у дочерей и жен. Все они сомневались, мучились, приходили к совершенно еретическим и смертельно опасным выводам, гнали их от себя, переосмысливали и соединяли несоединимое. Я ведь уже говорил, что меня не очень-то волнуют драмы старых большевиков и даже страдания юных комсомолок. Мне интересны мои солагерники, мои современники, мой народ. Будь это «дети подворотен» или «внучки Арбата». Да хотя бы и «племянники Лубянки». Но в таких вот дневниках – их прошлое. А значит, то, без чего они не были бы теми, кем стали. Тысячи таких тетрадок, исписанных аккуратными почерками, были сожжены самими авторами или сгинули в архивах КГБ. Но дневник Лехиной тетушки сохранился, а в «хрущевскую оттепель» был опубликован и «прозвучал». Это оказалось тем естественней, что и главный персонаж этих записок не сгнил в лагерях, а остался в живых и получил реабилитацию. Комиссары и «герои Гражданской войны», их дети и внуки постепенно съезжались в Москве, делились воспоминаниями, ругали Сталина (впрочем, не все и не всегда) и потихонечку – но все громче и громче – продолжали мечтать о том, как бы социализм все же построить, но «настоящий», то есть тот, при котором лично их не сажали бы и не расстреливали. А так как, вообще-то, сажать кого-то ведь нужно, то чтобы репрессии касались одних лишь реакционеров и ретроградов – антисемитов, националистов, «религиозных фанатиков», убежденных антисоветчиков… Мало-помалу из этих разговорчиков на московских кухнях выросла новая концепция (без концепций жизнь была не в жизнь): мечта о «социализме-с-человеческим-лицом». Тогда стали популярны «югославская» и «венгерская» модели (естественно, социализма же), а потом как-то приметили, что примерно то же самое втихаря проводят в жизнь шведские социал-демократы. Ради этого завораживающего чуда шаг за шагом снимались табу с критики советской системы как таковой, со всех национализмов, кроме русского, и даже с религиозности. Разумеется, в первую голову – с респектабельного протестантства, иудаизма, мусульманства, несколько подозрительного, но освященного именем Чаадаева (которого почти никто не читал, а случайно что-то прочитавшие – не понимали, да и способны не были понять) католичества, экзотики ради – хоть с шаманизма, но, понятное дело, не с черносотенного православия, запятнавшего себя сотрудничеством с самодержавием, патриотизмом и народностью.

Наконец, мечты, кажется, начали даже сбываться, когда Дубчек взялся за реформы в Чехословакии. Кстати, во время «Пражской весны» чехи переработали в пьесу и поставили на сцене «пронзительный человеческий документ» – многострадальный дневник Лехиной тетушки. Разве здесь нечем было гордиться? Конечно, было. Нам сегодня, в нашей неприкаянности середины девяностых (или – конца тысячелетия?) порой говорят, будто беды наши и неустроенность оттого, что не смогли придти к власти люди с честными доверчивыми глазами, пронесшие через десятилетия лагерей верность своим идеалам и веру в грядущее торжество справедливости и всемирного счастья. А не пришли они к власти оттого, что не хотели, не умели, да и не могли: здоровье пошаливало и щепетильность не позволяла идти в большую политику, которая – «дело грязное». Мне кажется, это не совсем так. Более того, весьма сомневаюсь, чтобы даже в идеале им было можно доверить страну. Люди, веровавшие в «настоящий» марксизм-ленинизм без сталинщины, в «социализм-с-человеческим-лицом», в конвергенцию и помощь Запада, в «перестройку» Горбачева и Ельцина – и всякий раз обманывавшиеся, – эти люди и впредь будут искать всяческих чужеродных или доморощенных идолов для поклонения и склонять к этому нечестивому занятию народ. Они могут казаться очень честными и в каком-то смысле даже быть ими, но их ненависть к тем, кто во всех этих обольщениях никогда не видел ничего, кроме «гробов повапленных», инстинктивна и едва ли не превышает ненависти чекистов. Ведь эти последние просто выполняли свою работу и боролись с более или менее очевидным врагом. А те, кто привык в подмену знаменитого лозунга КПСС считать себя «умом, совестью и честью нашей эпохи», в сравнении со скептиками мигом теряют львиную долю своего обаяния, попадая в неприятнейшее положение «голого короля». Сознание же рушащейся в одночасье значимости собственной жизни – совершенно непереносимо. Особенно, когда весь мир рукоплещет, и только какие-то оборванцы выкрикивают роковые слова и – о, стыд и ужас! – в глубине души ты не можешь не признать их правоту.

«Где же эти “гениальные оборванцы”?» – спросят меня. – Их мало, но они есть. Иной раз они могут оказаться академиками или спившимися портными, но чаще всего – это так называемые «правильные» мужики, здравого смысла которых хватает на осознание нескольких простых вещей: что любые коммунисты – бандиты, что в коммунисты может попасть всякий («от сумы и от тюрьмы не зарекайся»), что на Западе, конечно, хорошо, как и на Юге, и на Востоке, потому что на Юге – южно, а на Западе – западно. Вот и у нас неплохо, потому что это – наше. А ежели порой становится все-таки невмоготу, то нужны не теории, а прежде всего – честные люди, которые любили бы и знали свой народ, а не негров в Африке. Если среди таких людей окажутся немцы – так ведь нам не впервой, если евреи – тоже не беда. Ну а свои – так тем лучше. А почему же нет? Почему свое надо обязательно считать третьесортным и даже чем-то постыдным? Ведь со стороны нам никто не поможет, хотя бы потому, что никогда не помогали. – Набор подобных представлений может оказаться позатейливей или попроще, но он всегда не сочетаем как с любыми социальными экспериментами, так и с протестантским по происхождению либеральным интернационалом, настойчиво норовящим оправдать всяческую левизну и причесать всех под одну гребенку. Многим это покажется, наверно, неожиданным, но кавказские, прибалтийские и даже украинские националисты в лагере никогда не уважали этаких радетелей всех народов из русских, забывавших, что вряд ли можно всерьез понимать национальное чувство соседа, хая свое собственное. В них не без резона видели подобострастно уничижающихся подпевал, в действительности вообще толком не знающих – зачем люди поют.

Лехин дед из всех видов диссидентской деятельности избрал для себя защиту крымских татар. В силу каких-то особенностей личной судьбы (то ли он воевал против них и мучался теперь угрызениями совести, то ли, напротив, вместе с ними) и потому, что права репрессированных народов должны защищать прежде всего русские. Правда, он это делал, видимо, считая русских перед всеми виноватыми, а я убежден, что пострадали русские не меньше остальных, и среди виновников нашей общей катастрофы их, пропорционально к численности населения, не только не больше, но даже меньше, чем многих других. Мне кажется, что защитой прав крымских татар, ингушей или поволжских немцев русские обязаны заниматься просто в силу своей многочисленности, культурного развития и государственного сознания – как всякий сильный должен помогать тем, кто волею судеб оказался слабее его. Григорий Костерин, как и все деды, водил своего внука в кино, на каток или в бассейн, но – в отличие от многих других – ему действительно было что рассказать, и он объяснял Лехе (и себе) свою жизнь, уча его быть честным, мужественным и правдивым, по-собачьи чутким к любой подлости и бескомпромиссно справедливым. Что может быть лучше? Одну только заповедь забыл он передать внуку: «Не сотвори себе кумира». Скорее всего потому забыл, что не знал ее сам. И еще в одном у деда с внуком были досадные расхождения: Костерин продолжал считать себя истинным коммунистом, но его же собственные новые друзья такого старомодного упрямства слегка чурались, и Смирнов марксистом стать уже не смог, хотя личную святость «ленинской гвардии» продолжал остервенело защищать.

– Я не хочу говорить о твоем деде, – сказал я Лехе, – потому что это твой дед и ты имеешь право его любить и уважать. Тем паче – есть за что, но…

– Нет, отчего же. Говори! – с некоторым даже вызовом резво откликнулся Алексей.

– Видишь ли… Это даже неважно – кто. Но неужели ты действительно думаешь, будто вся эта порода старых большевиков была такими замечательными людьми?

– Совершенно несгибаемые!

– Нет-нет, я не о том. В несгибаемость я верю. «Гвозди бы делать из этих людей…» Давно пора. Почему не делают?

– Перестань!

– Хорошо, не буду. Но как же ты можешь считать их такими умными и честными, когда они – вон что со страной устроили!

– Это не они! Это все потом!

– Ну, как же «потом», если и в 17-м году, и в Гражданскую они черт-те что выделывали!

– Только в ответ на белый террор. Знаешь, сколько честных людей ваши белые Укропы Помидорычи перевешали?

– Но это неправда. Воевать с оружием в руках в Гражданскую войну само по себе – не террор. А массовые экзекуции и пытки первыми начали именно красные. Это, можно сказать, доказано документально. Покойный Виталий Васильевич Шульгин умудрился при Советской власти на эту тему фильм снять. «Перед судом истории» называется. Я его дважды видел. Там советскому историку крыть нечем. Пыток у белых, собственно, вообще не было: вешали – и делу конец. Разве что где-нибудь на Дальнем Востоке, у барона Унгерна…

– Вот-вот! Вешали – и делу конец! Только и всего! А туда же еще – православные! Свечки ставят, кадят! А «не убий» кто сказал? Нет уж, если у человека совесть чиста – так чиста. Вот мой дед: он за всю свою жизнь ни одного человека не обидел, тем более – не убил!

От такого умопомрачительного заявления я на мгновение совершенно теряюсь и не знаю, что сказать.

– А как же он комиссаром-то был? – чувствуя, что упустил и теперь вот не понимаю чего-то очень важного, нерешительно переспрашиваю я у глашатая московского либерализма.

– Так и был, – отвечает он мне, – а почему же ему было не быть?

– Так ведь он воевал?

– Воевал!

– И в атаки ходил?

– Да. Но… – Леха уже догадывается, что, должно быть, что-то ляпнул и теперь придется выкручиваться. Только пока не сообразить, на чем же именно этот махровый энтээсовец и вообще реакционер Евдокимов решил его поймать. – Но он же командовал больше…

– То есть ты хочешь сказать, что он других посылал шашечкой махать, а сам рук в атаках не пачкал?

– Нет, но это же было не его дело. Должен же кто-то составлять план и следить за боем!

– А-а… Хорошо. Пусть так. А расстреливать в его отряде, значит, никто не расстреливал?

– Не знаю. Расстреливали, наверно. Но не он же!

– Ну, да. А пленных допрашивать красному комиссару, что же, никогда не приходилось? – уже почти кричу я.

– Приходилось, конечно.

– И что же он – после допроса – отпускал их погулять или выводил во двор и стрелял?

– Так это ж были беляки!

И тут вторично я теряю дар речи. Как это характерно! Именно, что не «белые», а – «беляки»! Это не выдумать и не сказать самому – сегодня так не говорят. Это точно переданное и такое простое словцо досталось мне сейчас от комиссара Григория Костерина, гуманиста и защитника татар, вместо девяти граммов свинца, потому что две трети века тому назад я был бы, конечно, «беляком», а его любимый внук-демократ до сих пор, оказывается, считает, что «беляки» – не люди, что это, должно быть, такие зверюшки, вроде зайцев, например, и никакие гуманизмы, ни заповеди, ни нормы морали, о которых мы спорим часами и неделями, к ним не относятся, на них не распространяются. Их можно было вешать, жечь и расстреливать, оставаясь при этом честнейшим из честных, с незамутненными глазами и искренне убежденным, что никогда в жизни не обидел и комара. Значит, все наши споры – впустую. Мы из разных цивилизаций. Мою страну затопил потоп и сжег огненный смерч. Мои родственники и друзья бежали и попали в новый мир. И вот оно – племя младое, незнакомое. Но ведь мы живы! Нас, уцелевших, многие тысячи, а может, и миллионы! И мы свидетельствуем: была на планете людей желанная наша, горькая и светло украшенная страна, был ее народ, история, культура. Нас страшно изуродовало, но полностью мы не погибли, и теперь уже нас не уничтожить! Мы вернемся домой и отстроим заново семицветные наши дворцы. А пока… Пока приходится сидеть в одной шестиметровой камере внутрилагерной тюрьмы с кем-то, кто называет себя нашим же именем: русского, демократа, антикоммуниста, но… А ведь впереди еще несколько месяцев, и надо уметь как-то жить вдвоем, чтобы не доставить дополнительной радости тем, кто нас обоих сюда посадил…

– Да, Леха… Твой дед действительно своих не предавал. – Все, что могу ответить ему я. Даже не знаю: понял ли меня он?

А мой дед… Мой дед в 39-м году был переведен в Москву, в Генеральный штаб. А через несколько месяцев арестован и отправлен в лагеря, откуда уже не вернулся. Его не растерзала озверевшая свора, как адмирала Вирена, его не расстреляла романтическая легенда «рыцарей революции» Лариса Рейснер, как Щастного. Ему «повезло». Он успел дать в их память последний салют. Но какой ценой? Ценой сомнительных сплетен за спиной, черного шепотка? А разве не платить никаких плат и все равно сгинуть – «без толку, зазря» – лучше? Пусть первыми бросят камни, кто так и сгинул. – Ох, и много же камней наберется!..

«Лагерная почта» – возвращавшиеся оттуда после смерти Сталина уже на моей памяти дальние родственники и знакомые знакомых – рассказывали, что в последний раз капитана первого ранга Владимира Вогака видели живым в 1942 году в одном из концлагерей Средней Азии. Как только это стало возможно, бывшая жена сделала запрос в «органы». Ей ответили, будто «пропал без вести». Стало быть, совершенно очевидно, что у них были достаточно точные данные об его смерти. Ведь если чекист случайно говорил правду даже по более невинному поводу, его могли бы уволить из «органов», а, может, – кто их знает? – и расстрелять. Наверно, сегодня такой запрос следовало бы повторить. Быть может, мне назвали бы пустырь в несколько квадратных километров, где среди тысяч других должны лежать и его кости. Не знаю. Мне почему-то иногда кажется, что лучше и правильнее, чтобы его могилой была вся Россия.

Бабушку тоже могли бы арестовать как «члена семьи контрреволюционера». Но я уже упоминал, что незадолго до того они с дедом развелись. Пользуясь этим, ее ученики по английскому языку и сослуживцы бывшего мужа выхлопотали «всего лишь» высылку в 24 часа из Кронштадта. Все-таки даже на Красном флоте военно-морское офицерство оставалось кастой, сохраняло традиции и чувство взаимовыручки, попросту – честь. Но Кронштадт был крепостью и базой Балтфлота, уезжать отсюда надо было немедленно. Транспорта для высылаемых, к счастью, не было. Ведь когда он бывал, конец дороги терялся в тайге и тундре за тысячами километров. Но был мороз, и «Маркизова лужа» замерзла. И вот бабушка и две ее дочери, двадцати и семнадцати лет, погрузили на сани то немногое, что еще могли спасти, и, впрягшись в постромки, повезли с острова Котлин по льду залива на материк. А потом еще надо было добираться до Ленинграда… Но жить там было негде, и пришлось ютиться по закуткам у друзей. Для вещей места уже не оставалось, и кое-что пришлось раздать знакомым – «на сохранение». Не все оказались достаточно честными. Я помню, как лет через двадцать, в конце пятидесятых, проходя по соседней улице, мама показывала мне через ярко освещенное окно второго этажа написанную маслом Мадонну итальянской работы, которая до войны была нашей… Я не знаю и знать не хочу, кто эти люди. Но навсегда благодарно запомнил несколько квадратных метров на улице Кирочной у Ирины Руфиновны Шульман, на которых мы как-то умудрялись помещаться вчетвером в мои три-четыре года, пока нам не дали пятнадцатиметровую комнату в коммунальной квартире, где нас вскоре стало пятеро. А еще я помню то, чего никогда не видел, что было за одиннадцать лет до моего рождения. Ведь я – лжесвидетель! Снег, солнце, градусов двадцать мороза и ветер в лицо. Три укутанные в поношенные пальто женские фигурки волокут по ледяным торосам глупые пожитки: книги, поломанное столетнее бюро, несколько теплых вещей, какие-то картинки, старинные фотографии… Словом, никому не нужный хлам – всего лишь память еще одного уничтоженного рода. Все дальше и дальше кронштадтский Морской собор, все ближе берег.

_______

Странно. Когда передо мной встает эта картина, я вспоминаю отнюдь не лагеря и даже не родную 36-ю зону: Пермская область, Чусовской район, почтовое отделение Копально, поселок Кучино, учреждение ВС-389/36. По какой-то прихотливой, хотя и естественной ассоциации в памяти всплывает сцена из тех времен, когда я работал взрывником в санно-тракторном поезде на Крайнем Севере. Плохо только, что прежде, чем до нее дойти, придется, боюсь, порассказать уйму всякой совершенно посторонней всячины. Но что делать! Я сам все затеял. Хорошо бы, правда, сбагрить куда-нибудь Леху… Но это уж – как получится.

Волчье солнце

Идет охота на волков…

В. Высоцкий

Было это давным-давно. В тридевятом царстве, тридесятом государстве. Среди едва ли не иного народа, хотя и говорившего по-русски. В Нарьян-Маре (очередной «Красногорск» – на сей раз по-ненецки) с десяток рабочих куковали уже недели две, разгружая за бесценок «борты» на небольшом аэродроме, вместо того чтобы за хороший северный коэффициент работать на Побережье, как им было обещано. Я уж приуныл от такой перспективы, но тут вспомнили, что я не рядовой работяга, а взрывник. К тому же – высшего разряда. Взрывники были в дефиците, и первым же вертолетом в самом начале декабря меня отправили в поселок Варандей на берегу Баренцева моря невдалеке от Новой Земли.

Лет за пять до того я в этом море аж купался. Но верст на тысячу западнее – у берегов Печенги близ норвежской границы, где далекий завиток Гольфстрима не дает замерзнуть пути на Мурман. К тому же это было в октябре, когда настоящих морозов там еще не бывает, хотя снег держится уже месяца два. Ложе небольшой бухты было усеяно крупными окатышами размером с кулак или яйцо, горловину сжимали совершенно голые, черно блестящие от морских брызг утесы и ледниковые валуны. Матовые, желто-зеленые с грязно-белой пеной по гребню валы, в устье бухты выраставшие до двух-трех крат человеческого роста, накатывались со скоростью трамбующего асфальт катка – медленно и неотвратимо, словно вулканическая лава или кипящая смола. Под них надо было поднырнуть, чтобы не быть унесенным куда-нибудь в море, к моржам и белым медведям, – и тогда тебя обжигало действительно почти как смолой. Зато, поборовшись пару минут с тысячами тонн жидкого льда, с мышцами Полярного Океана, каждый, кому хватало на это безрассудства, выходил на берег обновленный, как если бы древние боги закалили его в холодном пламени…

В Варандее все было иначе. Гавань здесь давно уже промерзла, а снега было столько, что вагончики-времянки, из которых состоял почти весь поселок, постоянно приходилось откапывать, чтобы их не замело по крыши. По поселку бродили бичи, скупавшие у барыги-завхоза «Тройной одеколон» по тройной же цене. Но самым невероятным, словно выросшим из мифологического тумана окончательно спятившего от пьянства народа, было явление «трех Граций». Какой-то безумный райкомовский секретарь, выполняя очередную разнарядку (или переврав ее в приступе белой горячки), завез в рыболовецкий колхоз далеко за Полярным кругом табун лошадей. Председатель-ненец увидал таких животных, вероятно, впервые в жизни, и понятия не имел – к чему бы их можно приспособить. Бежать с поклажей по метровому снегу и выкапывать из-под него ягель они явно не могли. В первую же зиму половина бедолаг сдохла. На второй год копыта отбросили остальные. Но ко времени моего приезда все еще оставались в живых три кобылы, являя собой живое торжество вульгарного дарвинизма, лысенковщины и учения Мичурина. Несчастные твари обросли косматой шерстью по самые бабки, нравом стали круты – что твой полярный волк! – а питаться в зимнюю пору приноровились мясными консервами. Они выбивали их из-под снега на местной свалке, разбивали копытами банки и, поблескивая в полярную ночь красными глазами вурдалаков, жадно слизывали недоеденное или протухшее содержимое. Не гнушались обгладывать и выброшенные поварами оленьи кости. Даже самые озверевшие бичи старались обходить их стороной. Если бы они продержались еще несколько лет, охотники за редкими животными в восторге обнаружили бы невесть откуда взявшуюся популяцию гибрида мамонта и саблезубого тигра. А всего-то достаточно – всепобеждающего учения и соответствующей ему организации!

От этих ужасов надо было бежать подальше и побыстрее. Да и платить за краеведческие изыскания мне никто не собирался. Поэтому я почти сразу определился в бригаду буровиков «заряжающим» взрывником и покинул лагерь. Нас было четверо. Тракторист с гусеничного чудовища, чьи сто пятьдесят лошадиных сил с натугой тянули балок (избушку на курьих ножках, только вместо ножек – полозья из двух грубо обтесанных бревен), бурильный станок, запасной дизель и сани со взрывчаткой, цистерной солярки и запасом еды. Бурила с помощником, после выхода в заданную точку на геофизическом профиле через каждые 400 метров бурившие восемнадцатиметровые скважины. И я, запихивавший в эти скважины, пока их не затянуло мгновенно промерзающим плывуном, заранее заготовленные «колбасы» из двенадцати круглых, сантиметров по сорок длиной, с продольной дырой по центру тротиловых шашек (каждая по 2,6 кг), нанизанных на двойной провод «6-ЖВ» («шесть живых») из стальных и медных нитей. «Колбасу» надо было загнать комбинацией металлических шестов на самое дно скважины, действовать следовало быстро, а потому все друг другу помогали. Наружу выводилось два конца провода, внизу подсоединенных к электродетонаторам в шашках, а наверху их оголенные контакты скручивались, чтобы детонаторы не взорвались от атмосферного электричества, и закреплялись на торчащей из снега полуметровой дощечке. Через неделю, месяц или два на профиле появлялся отряд из техников, двух с лишним десятков чернорабочих, четырех-пяти трактористов и «взрывающим» взрывником. Техники устанавливали балок с аппаратурой, рабочие на вездеходе разматывали пять «кос» (48-канальные самодельные кабели длиной в 1200 метров с остроконечными красношляпными сейсмодатчиками-«морковками» через каждые 25 метров), взрывник бежал по сорокаградусному морозу со взрывмашинкой, тремя катушками провода, кусачками и ножом так, чтобы пока вездеход проезжает шесть километров, а рабочие разматывают очередную «косу», трижды успеть подсоединиться к торчащим из снега проводам, установить контрольный сейсмодатчик, выйти на телефонную связь со станцией, сообщить туда, что «есть контакт!», получить команду и нажать кнопку – и все это через каждые 400 метров. Холодно не было. В овчинном полушубке, ватных штанах и валенках было жарко так, что нижнее белье становилось влажным от пота, и в редкие минуты перекура приходилось забираться на станцию или ложиться в снег, чтобы не застудить на штормовом ветру тело.

Но это было потом. А пока я запихивал с мрачными бурилами тротиловые «колбасы» в жижу под вечной мерзлотой, а вечерами выходил по рации на связь с руководством и выяснял результаты нашей работы. Результаты частенько бывали погаными, и руководство не стеснялось в выражениях. Но я немного разбирался в обработке результатов (несколько сезонов в Закавказье отработал, выполняя функции техника и инженера), и в конце концов проверил обоснованность претензий. Оказалось, начальство попросту кое в чем не разобралось, причем ошибка носила профессиональный характер. На очередной разнос я с цифрами в руках ответил, кроя горе-специалистов чуть ли не матом. Весь этот диалог на коротких волнах и повышенных тонах в восторге слушали все вышедшие в тот момент на связь техники и взрывники на нескольких сотнях верст арктического побережья. Начальство обиделось и пообещало после Нового года сослать меня за строптивость из «заряжающих» взрывников во «взрывающие». Физически это было, конечно, тяжелее, а заработать можно было столько же, если не меньше. Но мне давно надоели угрюмые повествования помбура о его брательнике-чекисте и жлобство бурилы. Так что я был только рад грядущему перемещению. Но скоро сказка сказывается, а жизнь на Севере хитрее любой Шахерезады.

Под Новый 1978 год на пересечении двух профилей в шестистах верстах от базового поселка съехалось три группы – мы, топографы и рабочие с техниками. По случаю праздничка прилетел списанный десантный вертолет и забрал всю компанию пить-гулять и мыться в бане в стольном граде Варандее. Однако бросать без присмотра технику в тундре все же нельзя. Поэтому в каждой группе осталось по одному-два человека – сторожить добро. К великой моей радости, я считался штрафником и, естественно, оказался одним из отверженных. Всем таким грешникам полагалась новогодняя пайка из пары яблок, апельсина, шоколадки, банки шпрот, пол-литры «Спирта этилового питьевого» (как сейчас помню – 9 руб. 09 коп.) и семисотграммового «фугаса» «Вермута красного» нарьян-марского (!) разлива – дивного напитка, на одну треть состоявшего из осадка. Но на Новый год традиция требует еще и шампанского, а шампанское завхоз предпочитал по каким-то запредельным ценам продавать пропившимся на базе работягам после баньки вместо пива. Поэтому в наше стойбище оно было отпущено из расчета бутылка на двоих. В результате я, после месяца в избушке-камере вчетвером с малоприятными бурилами предпочитавший побыть один и с огромным удовольствием слушавший под спиртяшку музыку по транзистору, сочиняя двойной венок сонетов, был вынужден без четверти полночь отправиться к соседям в поисках напарника на свое законное «Советское Шампанское». В каком-то смысле это оказалось даже к лучшему. Топограф Володя оказался парнем вполне своим, да и остальные были нормальными мужиками. Отдав должное традициям, около половины второго ночи я вернулся в свой балок и открыл тетрадку со стихами.

Но долго эстетствовать мне не пришлось. Минут через пять раздался ужасающий грохот, мой маленький уютный мирок тряхануло, словно при катастрофическом землетрясении, свет погас, печка тоже, и на моих десяти квадратных метрах тепла среди миллиардов квадратов стужи стало резко холодать. Встав после падения, я увидел картинку из фильма ужасов: в двух шагах от меня, воняя, дергалась морда какого-то грязно-зеленого чудища. Его пасть двухметровой ширины – то ли исполинского бегемота, то ли ожившего ящера – явно пыталась дотянуться до «печи жидкого топлива ʺАпсныʺ», но солярка при толчке щедрой волной залила горелку и пламя погасло. «Балок горит пять минут», – гласит местное присловье, так что мне еще повезло. Тело образины конвульсивно дергалось за проломом в стене, из-за которой доносились злобные вопли. Я выскочил наружу.

В холодном мерцании северного сияния фантастика уступила место реальности. В мое жилище врезался вездеход, дизель которого уже глушил топограф. Все остальные ожесточенно избивали ногами мгновенно сбитого с ног водилу. Оказывается, привезенной выпивки ему показалось мало, и он решил сгонять ради бутылки спирта за триста с гаком километров в Черную. Часов шесть туда, часов шесть обратно – подумаешь! Но проехал всего лишь несколько метров и спьяну проломил мою избушку… Поражала скорость, с которой на Севере принимаются решения, особенно по части мордобоя. Когда я пришел в себя и выбрался из балка, расправа уже заканчивалась, а вездеход выдернули из стены и заглушили. На все ушло меньше минуты. Так ведь секундное промедление может стоить человеческих жизней! Хорошо, что здесь сошлось несколько санно-тракторных поездов и было где переночевать. Но это единственный раз за весь сезон. А если бы рядом никого не было и оказалась повреждена рация? Почти каждый год случалось, что в сходных ситуациях люди просто замерзали, не дождавшись помощи.

Кстати, через несколько месяцев, когда я давно работал в другом отряде, кто-то рассказал, что наскоро отремонтированный балок моих бывших сотоварищей однажды ночью все же сгорел вместе со всеми их вещами и частью денег. Сами они отделались ожогами…

На новом месте меня встретили спокойные и интеллигентные оператор с помощником, предложив поселиться на выбор: у них на станции (с трактористом сам-четвертый) или на кухне с поваром. Я выбрал последнее. Ведь кухня, она же столовая, была единственным помещением, где не было тесно – на завтрак, обед и ужин здесь должны были помещаться все 25–30 человек отряда. Печек же у повара было две, горевших, пока он стряпал, на полную мощь. Так что холодно не было. Правда, по утрам волосы примерзали к стенке балка и, проснувшись, перво-наперво надо было осторожно отодрать от нее голову. Но мы ведь знали, что едем не в Сочи!

Сержуня оказался мужиком предпенсионного возраста из бывших беспризорников и отчаянным антисоветчиком. Работал он шеф-поваром и метрдотелем в лучших ресторанах Питера, а на Север подался, чтобы лет за пять заработать повышенную пенсию – официальные его заработки были слишком малы, чтобы на обычную пенсию можно было прожить. Тем более что привычный ему стандарт жизни заметно отличался от положенного при таких же нищенских, как у него, зарплатах. Конечно, можно было наворовать большие тысячи, потом сесть (это обязательно), часть отдать родному государству, а на спасенное от конфискации обеспечить себе безбедную старость. Молодежь обычно так и поступала. Но сидеть не хотелось. И возраст не тот, и убеждения не позволяли. Это не значит, что он был кристально чист перед Богом и людьми. Сержуня рассказал мне несколько, по его мнению, «сравнительно честных» способов обеспечить себе стабильный приработок. Например, предъявить после банкета счет «лохам» за будто бы побитые хрустальные бокалы. В действительности специальный ящик с таким боем предусмотрительно хранился в подсобке. Между прочим, примерно через год, когда я был уже активистом СМОТа – Свободного Межпрофессионального Объединения Трудящихся, первого подсоветского независимого профсоюза, я узнал, что очень многие официанты прямо-таки мечтали о том, чтобы можно было без всяких ухищрений, совершенно открыто зарабатывать мало-мальски приличные деньги и спокойно спать. Ведь труд официанта во всем мире считается одним из наиболее тяжелых. Недаром из них было составлено целых две группы подпольных профсоюзов…

Все двенадцать, четырнадцать, а то и шестнадцать часов, что мы, как олени, бегали по тундре, Сержуня слушал «голоса». Нет-нет, шизофреником он не был. Из нескольких сотен работничков нашей геолого-геофизической партии у него была, быть может, наиболее устойчивая психика. Сегодня не всякий это поймет, но «голосами» в ту пору назывались западные радиостанции с вещанием по-русски – Би-Би-Си, «Немецкая волна», «Свобода» и, конечно, «Вой из Америки» (Voice of America). В крупных городах их нещадно глушили, но в Арктике об этом не было и речи. Более того, по какой-то иронии самой природы (неужели она тоже была антисоветчицей?) радиоволны распространялись здесь так хитро, что почти невозможно было поймать как раз «Маяк», «Юность» или еще какой московский официоз, а вот проклятых буржуинов было слышно без единой помехи, словно репродуктор в сельсовете. К вечеру все антисоветские новости Сержуня выучивал наизусть.

Ел он, конечно, не с нами, а пока готовил и в долгие часы переездов. Поэтому, когда в столовую врывалась злая, веселая, голодная орава из двух с лишком десятков здоровых, вымотавшихся мужиков, он забирался на свое лежбище, устроенное в двух метрах от пола на ларях с продуктами, и пересказывал оттуда услышанное за день, компенсируя так свое многочасовое одиночество. Парни с чудовищной скоростью уничтожали снедь, поблескивая на него ошалелыми глазами:

– Слушай, Сержуня! А что же ты делать будешь, когда наши власть захватят? Опять в халдеи пойдешь?

– Как что, как что? – заводился Сережа. – Я свиноферму заведу.

– Сказал тоже! «Свиноферму»… Свиньям жрать надо, а в стране кормов нет. Чем ты своих хрюшек кормить-то станешь? – в который раз предвкушая знакомый заранее ответ, подначивал кто-то из работяг.

– Как чем, как чем? – не унимался наш политинформатор. – В стране тридцать миллионов коммунистов! А свиньи человечину едят…

– Ну, ты, Сержуня, даешь… – злобно радовался рабочий класс. – А мы вот с братаном проще: возьмем по участку, так, чтобы вместе. Поставим один дом на двоих. И выкопаем пруд. Будем рыбу разводить.

– Вот тоже скажешь! А чем же вы рыбу-то кормить станете? Сеном, что ли?

– Зачем сеном? Чем-нибудь найдется…

– Чем-нибудь, чем-нибудь… Знаю я твое «чем-нибудь». Небось, ко мне за кормом прибежишь.

– А если и так, ты к тому времени жив-то будешь? Долго еще ждать-то? Что там твои «голоса» говорят?

– Буду! Буду! Я с детства себе слово дал: до ста лет доживу, лишь бы этих выблядков пережить.

Я уже слышу настойчиво пробивающийся голос оскорбленной Лехиной добродетели:

– Ты все врешь! Этого не может быть! Даже интеллигенция не вся была антисоветской! А чтобы так… Бр-р!

– То-то и оно, Леха, что те, кого ты называешь интеллигенцией, были и остались леваками. И не так уж важно, за коммунистов они или против…

– И все равно… Ты ведь противоречишь сам себе. Если эти твои бичи, хотя бы на словах, готовы людей на корм свиньям… Это же страшно! Это ведь и есть левацкая психология! «Русский бунт…

– …бессмысленный и беспощадный»? Брось, Леха, не все так просто. Перейдут ли такие вот мужички от слов к делу – это еще вопрос. До сих пор что-то не переходили. По крайней мере после Гражданской войны. А вот красная «интеллигенция» примерно так порой и поступала. Да еще и теоретически оправдывала. До самой сталинской смерти. Да и потом. Что ж ты думаешь, мужички эти так уж и не помнят, кто и как их миллионами на Колыму гнал?

– Так что же теперь, мстить? Это разве по-христиански?

– Эка ты о христианстве вдруг заговорил! Мстить, может, и скверно, да только безнаказанность еще опаснее.

– И все равно я тебе не верю.

– Не верь. Это лишний раз доказывает, что вы не знаете и боитесь народа, которым самонадеянно думаете, будто можете управлять.

– А ты – знаешь?

Я молчу, и молчание становится тягостным. Я не знаю, что тебе ответить, Леха. Все так запутанно. Конечно, я видел гораздо больше твоего и едва ли не всего твоего окружения. Но знать народ… Кто может этим похвастать? Лев Толстой? Максим Горький? Гришка Исаев, наш «пролетарист» из Самары? Борис Иванович Черных, народный учитель и крестьянский летописец? Нет, нет и нет! Каждый из них – аристократ и разночинец, рабочий и амурский казак – был уверен в своем знании, а потом оказывалось, что чудовищно ошибался. Чем же я умнее их? Лучше продолжить то, что умею: дать высказаться через себя сгусткам когда-то бывшей жизни. Тоже своего рода «голосá». И почти в клиническом смысле… Ведь они – во мне.

В феврале мы отработали профиль на забытом Богом островке Песякове и возвращались на материк – почти точно на юго-запад, в сторону Черной. Если кто-нибудь подумал, будто за работу на Песякове нам заплатили с учетом законного «островного» коэффициента 2,0, то это, конечно, не так. Начальство умело беречь народную копейку, особенно когда из этих копеек складывались рубли, по-собачьи преданно находившие дорогу в его (начальства) личный карман. Нам старались не выплачивать и «морозных» в соответствии с действительными температурами, и приходилось ежедневно запрашивать метеосводку с Амдермы, чтобы точно знать, в какие дни мороз был всего лишь ниже –35°C, а когда опускался и за –40°. Хватало и других махинаций. С каждым месяцем рабочие, да и инженеры недосчитывались процентов по 20 своих нелегких заработков. Поэтому когда «голоса» поведали о разгроме в Москве назвавшей себя «профсоюзом» компании жалобщиков во главе с Клебановым и о создании на ее базе «Независимого профсоюза» Сквирского, причем как-то вскользь мелькали знакомые мне имена петербуржцев Левки Волохонского, Володи Борисова и Коли Никитина, соответствующая политинформация нашего повара вызвала живейший интерес не только у меня, но и у многих работяг.

Но пока санно-тракторный поезд со скоростью 10 км в час приближался к материку. Стояло полнолуние, и полярную ночь освещало «волчье солнце» – пепельное свечение вокруг холодной жестокой Луны. Небо пересекали дуги северного сияния, похожие на лучи военных прожекторов, ищущих вражеский самолет. Вдруг мезенский парень Гера остановил свой, идущий первым, трактор. Встали и остальные.

– В чем дело, Гера?

– Не слышите? Чтой-то там впереди странно как-то, – его родная Мезень была сравнительно недалеко, всего лишь верст за семьсот к юго-западу, и, чувствуя себя почти местным, он намеренно простецки играл своим округлым северным говорком, – не человек и не волк. Надобно посмотреть.

Мы прислушались. Откуда-то издалека, оттуда, где должен был уже быть берег, доносился странный, какой-то нечеловеческий звук. Он был похож на далекий рев сирены на маяке или на обращенный в космос вой потерпевших крушение инопланетян. Его источник находился у нас прямо по курсу, и, постояв с минуту, мы продолжили путь. Звук нарастал, теперь в нем слышался хриплый и злобный стон или вопль затравленного зверя. Но кто это мог быть? Почему он никуда не уходит? Может, это попавший в капкан полярный волк? Иногда нам доводилось видеть их седые косматые тени раза в полтора больше обычных волков, а в Нарьян-Маре показывали чучело одной такой чудовищной твари – говорят, при жизни в нем было около 150 кг… В морозной мгле показалась черная точка на искрящемся под пепельным сиянием снегу. Она приближалась, и вот уже можно было различить высокую крепкую мачту, вокруг которой металась воплощенная ярость и отчаянье.

Мы остановились. На коротком ремешке к мачте был прикреплен трехметровый шест. Второй конец шеста через такую же ременную петлю крепился к ошейнику огромного ездового пса. Обычная упряжка состоит из пяти оленей или из четырех собак. Но этот коренник, как Белый Клык из северных рассказов Джека Лондона, мог бы и в одиночку промчать любой груз по бескрайней тундре. Его задние лапы по толщине не уступали ляжкам взрослого мужчины. Под стать им были и передние, а грудь – едва ли не шире меня самого в плечах. Из огромной пасти свешивался кровавый язык и хлопьями падала слюнная пена. Ни на одно мгновение богатырский кобель не прекращал своего дикого воя.

Кто-то бросил ему кусок хлеба и попытался подойти. Мощные челюсти клацнули дважды: на пище и через долю секунды на рукаве неосторожного. Клок бушлата остался на желтых зубах и был тут же проглочен. Маленький веселый ярославец Ванька-цыган с «деревянного» семидесятисильного трактора кинул псу полбуханки мерзлого хлеба. Она исчезла с той же скоростью, что и первый небольшой кусок.

Сцена напоминала мрачные скандинавские сказания о мировом волке Фенрире, который в конце времен должен будет пожрать богов и само солнце. Но черные карлы цверги сковали для него цепь. «Шесть сутей соединены были в ней: шум кошачьих шагов, женская борода, корни гор, медвежьи жилы, рыбье дыханье и птичья слюна». Бог битвы Тюр (не путать с Тором!) вложил в пасть Фенриру свою правую руку в знак того, что путы не принесут волку вреда, и остался без руки. «Говорят, что того же племени будет и сильнейший из волков, по имени Лунный Пес. Он пожрет все трупы всех умерших, и проглотит месяц, и обрызжет кровью все небо и воздух». Похоже, именно с ним мы и встретились под «волчьим солнцем» на берегу студеного моря. По крайней мере, я теперь знаю, как рождались мифы.

Мы топтались вокруг, не понимая, в чем тут дело. Если пес взбесился, почему хозяин его просто не пристрелил? Может, он чем-то провинился и должен теперь так метаться, пока с голоду не выбьется из сил и не проявит покорность? Может, и так. Но ничего себе педагогический приемчик!

Псу – или волку? – скормили еще пару буханок заледеневшего хлеба и тронулись в путь. Все дальше и дальше мачта с прикованным титаном, все ближе очередной геофизический профиль. И долго еще стоял в ушах вой, предупреждающий о конце мира…

До профиля оставалось еще несколько километров, когда чуть в стороне мы заметили подозрительный снежный холм. Им оказалась охотничья избушка, полностью заметенная снегом. Расчистили вход. Внутри были грубо сколоченный стол, пара скамей, кое-какая утварь, нехитрый припас и, главное, печь с доброй поленницей дров. Немного посовещавшись, решили истопить баньку. Ведь мыться нам было негде – только в Варандее на Новый год, 8 Марта и 1 Мая. За полгода полевой жизни негусто. Сказано – сделано. Расчистили дымоход и начали топить. Тем временем Сережа решил по такому случаю наготовить пельменей. В одиночку слепить две-три тысячи штук он, конечно, не мог. Пришлось всех свободных от протопки избушки посадить ему на подмогу. Двое раскатывали тесто, двое водочными стопками рубили из него кругляши. Сержуня тем временем колдовал над фаршем. По-настоящему пельмени надо делать из трех сортов мяса: говядина – за основу, свинина – для нежности, баранина – для духовитости и остроты. Шмат свинины нам как раз недавно забросили, была и говяжья полутуша. Вместо баранины взяли оленину – ее было сколько угодно. Перец, лук, чеснок, соль – и фарш готов! Но это не все. Оказывается, чтобы пельмени получились сочными, в каждый маленький пирожок надо положить по кусочку льда. Слава Богу, этого добра у нас хватало. Человек десять на зависть сибирячкам лепили пельменины и ровными белыми рядами сотни их выносили на мороз. Гора услады северных мужчин росла и росла, а о бане ничего не было слышно. Наконец, фарш кончился, и самые голодные пошли справиться у истопников о перспективах помывки.

Перспективы оказались печальными. Можно было сжечь все дрова, и еще столько, и полстолько – тепло и даже душно становилось лишь на уровне груди. Пол оставался ледяным. Но не пропадать же трудам! Очередями по пять-шесть человек в одолженных друг у друга разношенных кедах и рваных ботинках – ступать по полу босиком было невозможно – мы потянулись в нашу баньку по-черному. Раздевались по пояс, и в кальсонах, а кто и в ватных штанах пытались ощутить блаженство от парилки. Странно, но самовнушение все же действовало, и удовольствие было неподдельным, хотя, прямо скажем, слегка неполным. Куда там Высоцкому с персонажем из его знаменитой песни! Взамен истраченных дров наполнили канистру солярки, оставили в заимке крупу, соль, курево и спички – это святое! – а сами отправились пировать пельменями. Вот где был праздник! Ни разу в жизни я таких не едал, особенно, когда мы остались с поваром вдвоем и из своих закромов Сержуня вынул слегка початую бутылку спирта…

На 8 Марта нас опять обмишурили. Отряд забрался слишком далеко от базы, и гульнуть пару дней в поселке никому не дали. Еще хуже, что вертолет, забросивший нам солярку и запас еды, оказался «трезвым». В санно-тракторных поездах, естественно, действует «сухой закон». Но три-четыре раза за сезон, с конца октября по середину мая, положено дать мужичкам слегка расслабиться. Отсутствие в вертолете спиртного было расценено однозначно: чем продавать спирт и винище нам по номинальной стоимости, завхоз предпочитает от души спекульнуть этим товаром среди получивших расчет бичей в Варандее. Они девятирублевую бутылку покупали за тридцатник, а когда припирало – и за пятьдесят.

В отряде стало назревать глухое недовольство, и ко мне, как самому грамотному, потянулись мужики со своими соображениями о том, как сподручнее «качать права». Написать в прокуратуру или в терком профсоюзов (в геологии у профсоюзов именно территориальные комитеты) было отвергнуто сразу – из опыта предыдущих сезонов и других отрядов парни знали, что завхоз и начальник партии на базе проверяют все письма и адресованные «в инстанции» изымают, читают, а потом с утроенной свирепостью расправляются с жалобщиками. Кстати, вертолеты в Нарьян-Маре разгружали за бесценок именно такие штрафники. Кто-то предложил накатать все же коллективную заяву, но отправить ее в частном письме в Питер, чтобы там приятель переправил ее по назначению – авось, обычное письмо начальство вскрывать не станет! Идея понравилась, но тут обычно молчаливый ингерманландский финн Сашка глухо брякнул: «А привезут урну всухую – на выборы не пойду».

Надо сказать, что примерно через месяц партия и правительство открывали очередной балаган советских выборов. Участвовать в них полагалось всему без исключения населению Советского Союза, а потому во всякие медвежьи углы, вроде нашего, на вертолетах, вездеходах, катерах и даже, кажется, на космических ракетах доставлялись переносные урны для «исполнения гражданского долга». Так как времена сталинщины уже прошли и за легкое фрондирование давно никого не трогали, ушлое население использовало партийный предрассудок о святости отчетных цифр в своих интересах. Если у вас протекал потолок и полгода никто его не ремонтировал, если из сквера во дворе соседний овощной магазин устроил смрадную свалку и никому до этого не было дела, если вам второй год не удавалось определить ребенка в детский садик, надо было лишь найти соответствующего начальника и произнести воробьиное слово: «на выборы не приду!» Действовало оно, как заклинание, и завороженный им начальник вдруг начинал суетиться, крыша как бы сама собой чинилась, сквер расчищался, а для ребенка находилось место. Если и эти чары не помогали, значит, следовало колдовать на более высоком уровне, но при этом помнить, что любая волшба в руках неумелого ученика чародея может обернуться против него самого…

Сашкина угроза мгновенно оживила во всем отряде навыки этой странной бытовой магии. Первым откликнулся его молочный брат, высокий синеглазый, с легкой горбинкой носа красавец Юра: «И я тоже». Авторитет разудалых братьев, умудрившихся взять с собой в тундру одну на двоих полевую жену ненку Полину, обстирывавшую весь отряд, забывшую за годы жизни с геологами свой родной язык, но так и не выучившую русский, был гораздо выше моего, повара Сережи или, тем более, наших техников-инженеров. Через полчаса их поддержали все, за исключением итээровцев, которые, впрочем, морально тоже были с нами, но честно признавались, что их должности и постоянная работа не позволяют присоединиться к нам в открытую. Работяги все это прекрасно понимали и их не осуждали.

Кстати, сдержанность и интеллигентность операторов не следовало преувеличивать и путать с мягкотелостью. Много позднее, когда уже мы все вернулись на базу, однажды мне довелось видеть, как Шурик Поповский, флегматичный великан в очках, ухватил трехметровую скамью и яростно давил ею шеи двух бичей с ножами. Если бы он отпустил скамью, его зарезали бы. Если б он окончательно их придушил – судили. Но он не мучался рефлексией от невозможности логического решения этой новоявленной апории или от опасностей, поджидающих нравственное бытие его личности в случае ошибочного решения возникшей моральной проблемы. Он давил и давил двух с похмелья повредившихся рассудком тварей, словно клопов, и, пожалуй, додавил бы – они уже хрипели, – кабы подоспевший народ их не разнял.

Однако коллективный отказ от выборов был уже делом нешуточным. Это пахло политикой, а политикой занимались кудесники значительно более сильные, чем те, с которыми мы предпочли бы иметь дело. Такому протесту следовало подобрать достаточно серьезное обоснование. Решили, что пока торопиться не станем и дождемся вертолета или вездехода с урной. Если вместе с избирательными бюллетенями начальство привезет вожделенную выпивку – черт с ними, свои обиды отложим на потом. Но вот ежели со спиртом нас опять «кинут», терпеть такое издевательство рабочий класс больше не сможет и все наши каверзы разом будут приведены в действие. Для этого я должен был заранее составить письма в Смольный и во Дворец Труда, в которых наш «спиртной бунт» был бы описан так, словно дело вовсе и не в алкоголе, а прежде всего в финансовых махинациях и в неумении начальства должным образом подготовить «такое важное политическое мероприятие, как выборы». Конечно, все это было чистейшей воды демагогией, но таковы были правила игры, а обсчитывать нас действительно обсчитывали – нагло и жадно.

Полярная ночь кончалась, и на горизонте начало появляться солнце. После долгой ссылки в другое полушарие оно было шальным, словно зэк, спустя годы лагерей выбравшийся в большой город. Солнце играло с людьми и природой, то показываясь одновременно в двух противоположных сторонах света, то троясь на восходе тремя ослепительными шарами. Луна подражала ему и тоже порой двоилась, хотя знатоки говорят, будто такого быть не должно. Может, и так, но однажды мы видели и вовсе фантастическое зрелище: медленно встающие на юго-востоке и северо-западе огромные золотистые блюдца и два ущербных бледных месяца, умиравшие почти в зените на линии, перпендикулярной к двум нарождавшимся светилам. Это было уже слишком, и тундра как бы взбесилась, выпрастывая из-под снега стайки куропаток почти в руки людям, пробуждая от спячки леммингов и устраивая танцы песцов на расстоянии ружейного выстрела от санно-тракторного поезда. Но к вечеру вновь наступала тьма и частенько пуржило.

Однажды я закончил работу в двух с половиной километрах от станции, и операторы по телефону предупредили, что проедут еще 1200 метров вперед, чтобы с утра не тратить времени на переезд. Усталый, я не спеша шагал вдоль проводов к лагерю, когда ветер усилился, пошел снег, а белая гладь еще не окрепшего наста передо мной стала взметаться небольшими фонтанчиками: начиналась пурга. Пришлось прибавить шагу. С грехом пополам я прошел одну «косу» и обнаружил, что следующая спускается в небольшой овраг. За несколько месяцев работы это была чуть ли не первая неровность на гладком теле земли. Хуже, что в овраге провода оказались полностью заметены снегом и узнать направление можно было только по небольшим дощечкам у скважин с зарядами, расположенным через каждые 400 метров. Стоило сбиться на десяток метров в сторону, и единственная страховка правильности выбранного пути стала бы недоступна. Впрочем, некоторые дощечки, несмотря на их изначальную полуметровую высоту, все равно полностью заметало снегом, и для их поиска приходилось пользоваться всякими косвенными приметами. Но это в обычных условиях. А в пургу и когда мимо тебя уже не проедут ребята на вездеходе, задача резко усложнялась. Левая нога шагает чуть шире правой, и человек, идя по прямой без ориентиров, в действительности сбивается на дугу. Пришлось через каждые 10–15 шагов оглядываться и, пока еще не замело следы, сверять по ним прямизну движения.

Вот при одном из таких оглядываний я и увидал позади зеленые огоньки. Сперва я не придал им слишком большого значения – в конце концов, это могли быть и песцы. Но с каждым пройденным десятком метров огоньки приближались и начали уже обходить меня с флангов. Дело дрянь! Ведь с собой у меня были только перочинный ножик, кусачки и взрывмашинка. Ну, еще спички и несколько листков рабочего блокнота. Однако, не густо… Зеленые огоньки все приближались, и теперь уже можно было разглядеть сизые косматые тени. Полярные волки! Сомнений не осталось, но сохранилась надежда. Надежда на то, что я не сбился с пути и километра через полтора должна быть станция, а на подходе к ней волки, учуяв запах жилья, отстанут. Ветер, на мое счастье, дул навстречу. Надо продержаться. Я прибавил шагу, не желая без крайней необходимости сбиваться на бег – это могло бы только спровоцировать стаю, да и силы неплохо бы расходовать поэкономней. Во рту стало неприятно, и я на ходу закурил. «Неровен час – последняя», – мелькнула подлая мысль. – «Ну, это мы еще посмотрим», – ответил кто-то другой внутри. Сто метров, триста, пятьсот…

Но они не отставали и уже полностью замкнули вокруг меня свой колдовской круг. Что это? Завывает пурга, или вожак сзывает замешкавшихся собратьев? Я поджег блокнот и бросил огненный шар в тех, что заступили мне дорогу. Тени отпрянули. Еще несколько минут в запасе, пожалуй, есть. Но что потом? Надежда только на запах солярки, металла и людей. Пробежал метров сто, подняв на ходу обгоревший остаток блокнота. Из снега спасительным маяком торчал очередной деревянный столбик. С пути я не сбился. И то слава Богу! Но где же станция? По моим подсчетам, она должна была быть в четырехстах метрах впереди, и пурга еще не настолько разгулялась, чтобы ее совсем не было видно. Но ее не было. Кровь ударила в ноги, и по ним пробежали тысячи холодных иголок. Наверно, станция стоит наверху, на краю оврага, и снизу мне ее просто не разглядеть. Но ведь и волкам тоже. Только в отличие от меня они не знают, что совсем рядом должны быть люди. Надо пройти эти четыреста метров, пройти, продержаться, успеть. На ходу я поджег остаток бумаги, пробежал несколько десятков метров, уже не сверяя точность направления, и снова бросил вперед тщедушный факел. Тени нехотя расступились. Еще пятьдесят метров, еще, еще… Вот и последняя отметка! Но лагеря нет! Стая была уже метрах в пятнадцати от меня, когда я добежал до торчавших из снега контактных проводов. В них было последнее мое спасение. Я бросился на корточки, и тени сразу приблизились еще на пяток метров. Распутать провода! Открыть взрывмашинку! Зачистить контакты и сунуть их в гнездо «боевой линии»! Теперь нажать на кнопку и ждать еще несколько страшных секунд, пока зарядится конденсатор! Стая уже метрах в пяти. Видны оскаленные пасти и легкий пар над мордами. Еще немного – и будет последний бросок. Только бы сработало, только бы не было обрыва провода! Только бы… ВЗРЫВ!!! Комья промерзлой глины со свистом пролетели мимо головы. Один или два ударили в грудь, но боли я не почувствовал. Путь был свободен!

Еще пара минут ушла на то, чтобы найти «косу» и разобраться в обстановке. Весь наш санно-тракторный поезд из-за неровного рельефа отъехал еще на 400 метров в сторону от профиля, а телефон уверенные во мне операторы давно отключили. Когда я подходил к станции, они из нее вышли, собираясь отчитать меня за несанкционированный взрыв. Но ругаться было мое право: за отключенный телефон, за отъезд без предупреждения в сторону… Операторы были правильными мужиками, «с понятием», и спорить не стали. А Сержуня через несколько минут налил мне из своих таинственных запасов сто граммов чистого спирту…

– Экий ты у нас герой, оказывается!

– Да нет, Леха, просто условия там были такие…

– И каждый на твоем месте поступил бы так же, да?

– Причем здесь это? Я ведь никого не спасал, кроме самого себя.

– Ну да. Но сам-то проявил прямо чудеса самообладания?

– Знаешь, я ведь не о чудесах. Но из песни слова не выбросишь. И вот, стою же пред тобой живой. Что было, то было.

– Положим, что и было. Хотя – кто проверит? Но зачем же ты об этом рассказываешь? Хочешь покрасоваться?

– Не знаю. Отчасти, может, ты и прав. Человек слаб. Я, собственно, об этом все время и твержу. И для себя исключения не делаю.

– И в чем же твоя слабость?

– Да хотя бы и в том, что начал этот рассказ. Согласен. Можно ведь никому ни о чем не рассказывать, да и вообще не разговаривать – наверно, это будет признаком силы и какого-то особого мужества. Но, понимаешь, во всем этом было еще и другое. Полярная ночь и медленно движущаяся в вагончиках на полозьях горстка людей…

– Это я уже слышал.

– Погоди. Прошло уже много лет. Но теперь, когда я слышу про «птицу-тройку» и «куда ты движешься, Русь?», я вижу не середину Днепра – где он, Днепр? – и не удалую тройку с бубенчиками, а вот это: тяжко продирающийся сквозь шквальный ветер караван, серые, грязные тени с кроваво-красными языками, слышу дикий вой взбесившегося хаоса за спиной. Чем дальше мы ползем, тем этот вой становится все глуше и глуше, но пока он звучит в моих ушах – а вряд ли когда-нибудь я его забуду! – не очень-то верится в быструю езду, которую будто бы любит всякий русский…

– Ну, так и «куда же ты движешься, Русь?»

– «Нет ответа», Леха. Нет ответа… Но есть надежда. Та самая: доползти до спасительной межи.

– И устроить взрыв?

– Хм! Думаешь, поймал?

– А то нет? Так-то всякие ваши экстремистские тити-мити и ловятся!

– Экстремизм, Леха, рождается тогда, когда люди загнаны в угол, когда их сдавит со всех концов всякая нечисть и некуда деться.

– И тогда можно нажать на кнопку?

– А что же еще делать!? Как еще разметать эту красную серость? Ждать, пока сожрут и тебя и всю страну? У тебя есть какой-то другой рецепт?

– Работать надо. Народ надо просвещать.

– Да народ гораздо просвещенней, чем ты воображаешь. С этим вашим культуртрегерством… Я не против него, я сам им тоже занимаюсь. Но, знаешь, на одни лишь ваши бумажки надеяться – это как поджигать листки из моего блокнота. Оттянуть конец можно. А вот спастись – не получится.

– Так ты еще и философ?

– Да что ты все на меня переводишь?

– А оттого, что мне интересен именно ты. Я хочу, чтобы ты сам признал свою гнильцу и гнильцу твоих Укроп Помидорычей. Как красивые сказки о себе рассказывать, так это – пожалуйста, а как поглубже копнуть, так увиливаешь!

– Думаешь, мне есть, что скрывать?

– Да уж не без того.

– Может быть. В конце концов, ни один человек не способен поднять себя за волосы или вывернуть наизнанку без остатка. Но ведь вся эта история имеет прямое отношение именно к тому, как я оказался в лагере. По сути, это было моим первым опытом как раз той самой работы, борьбы, о которых и ты говоришь.

– Ты же меня уверял, будто начал заниматься антисоветчиной на десять лет раньше?

– Так оно и есть. Но тогда я помогал своему собственному отцу. А когда его посадили в спецпсихбольницу, боролся за его вызволение оттуда. Ну, попутно и о других психозэках материал собирал. Было дело. А тут, пожалуй, впервые я подобрался к социально-политической тематике в чистом виде, без увязок с родственными или дружескими отношениями.

– Это ты про трусливенько-демагогическое письмецо в обком партии?

– Да хоть бы и так…

Искристый наст слепил глаза. Фортуна, пятимесячная сучка молочных братьев об одной «жене» на двоих, борзо носилась по тундре, легко обгоняя вездеход. В отряде был еще вполне девственный кобелек Бармалей на пару месяцев старше Фортуны и смешной пузатый щенок Тузик, ковылявший по одному из жилых балков на еще не окрепших ногах. Наши песики были способны съесть совершенно все, что им давали. Недаром на Севере бытовало замечательное присловье: «Если собака не ест лаврового листа, значит, она сыта». Защитники животных, наверно, сочли бы его грубоватым, но оно порой применялось и к людям, так что псам обижаться было не на что. Между прочим, трогательная грубая нежность к животным – характернейшая черта лагерей и тюрем, зимовок и отшельнических келий. И что с того, что само это выражение, «грубая нежность», затерто – дальше некуда! Обычно его применяют, говоря о чувствах к женщине, и тогда оно частенько бывает слегка наигранным. Но там, где женщин нет, обнажается голая сущность человека, мужчинам не надо притворяться друг перед другом, когда почти у каждого есть необходимость хоть раз в день прикоснуться рукой к теплому живому существу, которое ты кормишь и которое тебе благодарно за это. Даже больше того. И в тюрьме, и в санно-тракторном поезде редко кто убьет муху или паука, хоть их не кормишь и прикасаться к ним не станешь. Просто посреди мрака и холода – физического или духовного – по-иному начинаешь ценить жизнь. Не человеческую, а любую жизнь. Жизнь вообще. Что, кстати, странным образом не мешает при необходимости зарезать ту же собаку и съесть. Однажды, еще в январе, когда больше недели в отряде нечем было питаться, кроме крупы («не завезли!»), нам пришлось пойти на такой шаг. Сладковатое, похожее на баранину мясо… Жаль, не было жгучих корейских приправ, позволивших бы не задумываться над его вкусом. Вспоминать об этом неприятно, но… Но это тоже от обостренного чувства ценности жизни. Своей собственной и своих товарищей.

На вездеходе с урной приехал сам завхоз с замом начальника партии. Именно в такой последовательности, потому что еще вопрос: не был ли завхоз фигурой поважнее и самого начальника. Похоже, наши инженеры-техники все-таки намекнули начальству о зреющем недовольстве. Но спиртного в вездеходе не оказалось. После получасовой беседы нашего маленького начальства с их большим народ начали вызывать для голосования. Один за другим работяги выходили из балка со станцией и урной, зло плевались и выбрасывали в снег неиспользованные бюллетени. Заходили на кухню ко мне и подписывались под коллективной кляузой. Где-то посеред «голосования» забежали и оператор с помощником. Еще раз извинились, что подписаться не могут, признались, что сами проголосовали. Под конец к урне прошли братаны-авторитеты. Что-то слишком долго они там задержались, а когда вышли, странно блестели их глаза. Вдруг выяснилось, что человек пять начальство может взять к себе в вездеход – отвезти дня на три на базу. Юрика с Сашей, старого бича-алкоголика Женю, еще пару человек – пусть, мол, хоть кто-то передохнет: в поле работы осталось не так уж много. Я сунул Юре бумажку с нашими подписями:

– Подпиши!

– Да-да, конечно, – торопливо ответил синеглазый красавец, – потом подпишу, сейчас некогда, – он уже залезал в вездеход.

– Не забудь отправить письмо – вот в этом конверте!

– Отправлю, не беспокойся, – ответил он уже гораздо уверенней, и я успокоился.

Через несколько дней они вернулись. Вид у них был смущенно-веселый и явно заговорщицкий. Непонятно чем умиленный Юрик. Улыбающийся в рыжую бороду обычно хмурый финн Саша. Что-то знающий, но с независимым видом посматривающий по сторонам старый бич Женька. Пятерка зашла в балок братьев, и несколько любопытствующих протиснулись за ними. Юра огляделся, сунул руку под бушлат и отчасти театрально извлек из-за пазухи маленький, размером с кулак пушистый комок – всего лишь за две-три недели до того прозревшего котенка. Взглянуть на это диво пришли почти все. Диво сидело посреди вагончика и облизывалось. Кто-то уже достал сухого молока и разводил его кипятком. Немного спустя миску с молоком выставили на мороз, чтобы оно побыстрее остудилось. Тем временем в одном из углов проснулся Тузик, а от кухни, привлеченные суетой, прибежали Фортуна с Бармалеем. Молоко поставили перед котенком, но собаки, впервые в жизни видевшие такое существо, восприняли этот жест на свой счет и в простоте душевной с трех разных углов балка двинулись к миске. Через секунду случилось страшное. Наш мирный домик на полозьях наполнило шипенье тысячи змей, а серо-белый комок в центре, бешено вращаясь, раздулся до размеров футбольного мяча. Когтистые молнии ударили одновременно во все стороны, и в то же мгновенье в воздухе повис скулеж Бармалея и обиженно недоуменный плач щенка. Проворная Фортуна вовремя успела отпрянуть в сторону. Крохотное зеленоглазое чудище с довольным урчанием лакало молоко, победительно поглядывая на забившихся в ужасе по углам несчастных соперников. Бодливой козе Бог рог не дает. Были бы кошки размером с овчарку – страшнее бы не было в мире зверя…

Полевой сезон шел к концу. Мы добивали последние участки ближних профилей (дальние сделали заранее), а ближе к маю Сережа наварил несколько кастрюль крепчайшего бульона, заморозил его до состояния ледяных глыб и, завернув в бумагу, отнес на станцию. Я перенес туда же свои пожитки. Осталось сделать в нескольких местах так называемую микросейсмику. Рабочие для этого были уже не нужны, и мы распрощались. Инженер, техник, тракторист и я остались в уже плывущей под майским солнцем тундре еще дней на десять. Кажется, я так до сих пор и не сказал, чем вообще мы там занимались. Когда я нажимал на кнопку и в земной толще взрывались тридцать один и две десятых килограмма тротила, взрывные волны, распространяясь во все стороны, натыкались на границы сред разной плотности и частично отражались от них, вновь выходя на поверхность. Датчики-«морковки» улавливали эти колебания и по проводам «кос» передавали сигналы на станционную аппаратуру. После обработки результатов можно было определить, где именно взрывная волна распространяется со скоростью, соответствующей ее прохождению через вязкую жидкость. Так определялись нефтеносные слои, границы которых и прочие параметры как раз и предстояло уточнить с помощью микросейсмики – более слабых, но близко друг от друга делавшихся взрывов. В теории по нашим рекомендациям, в указанных нами местах должны были ставиться опытные буровые вышки для уточнения реального количества и качества нефти, и лишь затем могли появляться производственники. В действительности, буровики были уверены, что где в этом районе ни копни – какая-нибудь нефть будет все равно, а потому ставили проверочные вышки не «по науке», а там, где им было удобнее жить, ловить рыбу и охотиться: то есть на берегах бесчисленных озер и речек. О нравах производственников и говорить не охота. Так что на практике несколько тысяч работников геологических и геофизических партий и экспедиций годами делали работу, единственным результатом которой были толстые папки отчетов, хранившихся в архивах и извлекавшихся из них лишь тогда, когда кому-нибудь выходила нужда воспользоваться ими для написания очередной диссертации. Конечно, я несколько преувеличиваю, но в целом такая картинка была близка к действительности, и об этом знал каждый, на кого находила блажь полюбопытствовать.

Все когда-нибудь кончается. Тундра совсем растаяла, но в тени под застрехами было достаточно холодно, и когда приходила пора поесть, мы откалывали топором от хранившихся там глыб «кусочек бульона», чтобы разогреть его на плите. Почти ничего, кроме этого бульона и сваренных на нем каш, мы не ели – кухарничать не было времени, хотелось как можно больше успеть сделать. Но солнце уже перестало уходить за горизонт, круглосуточные потоки энергии холодным пламенем бились в снегах, несмотря на мороз, те сдавались, раскисая в мокрую жижу, и героический трудовой порыв нашей четверки стал напоминать попытку заплыва на тракторе по болотам, местами переходящим в озера. Неровен час застрянем – будет уже не выбраться. К 9 мая нам пришлось свернуть свои подвиги и вернуться в Варандей.

Поселок встретил меня странно. На меня оглядывались, ко мне подходили познакомиться работяги из других отрядов, а запомнившийся мне с Нового года топограф Володя, голубоглазый круглолицый осетин, как выяснилось, из цирковой семьи, пригласил поселиться в одной времянке с ним. Оказывается, в Варандее ждали очень важных ленинградских гостей из обкома КПСС, из теркома профсоюзов, а по слухам, и из КГБ. Причем молва причину этого визита приписывала мне. Точнее, подготовленному мною письму «в инстанции» и коллективному отказу голосовать. Когда я пришел к завхозу сдавать казенное оборудование, у него сидели в хламину пьяные горбоносый Юрик и финн Саша. Они пьянствовали без перерыва несколько дней, вылезая из завхозового домика лишь для естественных надобностей. А я был еще так наивен, что никак не мог понять причины столь трогательной дружбы. На четвертый день слегка протрезвевший Юра позвал меня в одну из землянок по какому-то делу. Когда я протиснулся в узкие двери, меня ударили чем-то тяжелым по голове и пару раз съездили по зубам.

– Вы что, с ума сошли, парни? – в землянке сидело человек семь. – В чем дело?

– Это чтоб не втягивал нас в свои дела с КГБ.

– Я, что ли, вас втягивал? Вы сами просили меня письмо написать.

– Мы просили… Мы лучше знаем, что мы просили… Иди отсюда!

Спорить было бесполезно, драться – невозможно. Все стало понятно и очень противно. Я вернулся к осетину Володе.

– Ты разве не понял? – спросил он, взглянув на мои разбитые губы. – Их просто подкупили. Даже еще проще – подпоили. Прилетели важняки из Ленинграда. Завтра общее собрание. Будут тебя долбать. Я тебя поддержу, повар ваш Серега, кажется, тоже. Может, еще кто. Остальные будут молчать. А эти, – он кивнул в сторону землянки, – сам видишь…

– Давай лучше выпьем. Мне что-то неохота на улицу вылезать. Можешь сходить в ларек за спиртом?

– Нет проблем. Только завтра с утра не пей. И я не буду. У тебя записи какие-нибудь остались?

– Какие записи?

– Ну, по температурам, по зарплатам… Что ты там подсчитывал? И это ваше письмо, конечно. Хотя бы черновик.

– Черновик есть. И рабочие блокноты сохранились почти все.

– Ну, вот и хорошо. Подсчитай, что у тебя там получается. И выложи важнякам завтра, если не боишься.

– Не боюсь. Но эти же, наши собственные гады заклюют…

– Не паникуй! Ты их еще не знаешь. Ты их по поезду помнишь, где «сухой закон». Здесь не то. Они же похмельные будут – еле доползут. Я знаю. Я в цирке работал. Мы им такое представление завтра устроим – посмотрим еще, кто последним смеяться будет.

– Знаешь, пока мне что-то не до смеха. Давай лучше выпьем. И Сержуню нашего, если увидишь, позови. А насчет подраться – я готов… Улыбались, падлы, советовались, сами всю кашу заварили, а теперь… Не беспокойся, подготовлюсь. У меня злобы достаточно накопилось.

– Ну и хорошо. Сиди здесь. Я минут через пятнадцать вернусь.

На следующий день действительно было, как в цирке. В единственный на весь Варандей вместительный зал набили человек семьдесят народу. Практически все были изрядно навеселе. А молочные братья и их собутыльники просто не вязали лыка и еле держались на ногах. Завхоз явно переусердствовал, заручаясь их поддержкой, к тому же и сам был не совсем в кондиции. Обкомовского деятеля не было, но вместе с профсоюзником действительно прилетел чекист. Завхоз объявил меня клеветником и антисоветчиком, аки волк рыкающий обманувшим невинных овечек-работяг. Я сидел и молчал. Попытался встать Юрик, споткнулся, упал, поднялся снова, поддерживаемый молочным братом. Из нечленораздельной речи можно было понять, что я подсовывал ребятам какую-то бумажку, которую они подписывали, не читая. Как стеклышко трезвый Сержуня ответил, что это вранье, что он сам письмо читал, слышал, как я его зачитывал вслух остальным, и видел, как его читали если не все, то многие. Я молчал. Слово опять взял завхоз, сообщивший собранию, что я слушал по радио «вражьи голоса», что мой отец сидит в тюрьме КГБ, а друзья затеяли провокацию с созданием «так называемого независимого профсоюза». Чекисту почему-то это не понравилось, и он его оборвал. Зато пьяненькая публика зашевелилась, выказывая благожелательный интерес и требуя, чтобы я ответил. Бумажки были подготовлены, я зачитал вслух нашу коллективную кляузу и добавил несколько цифр своих расчетов. Получалось, что каждого из нас обманули рублей на пятьсот-восемьсот! На эти деньги в те времена можно было купить иной мотоцикл. Народ возмущенно загомонил, и тут поднялся мой топограф-циркач. Речь его была короткой, веселой и издевательской, он не забыл сравнить физическое состояние моих обвинителей с нашим. Контраст был настолько разителен, что начальство не нашло, чем ответить. В зале начался настоящий ор, и на этом собрание с позором пришлось распустить.

Как ни странно, нам удалось победить. Начальника вместе с завхозом перевели с понижением в партию, работавшую гораздо южнее, где коэффициент не поднимался выше 1,2 против наших 1,8. Это было равнозначно ссылке. Нам сделали перерасчет заработков и набавили рублей по триста-четыреста. Мы с Володей решили, что этого мало, и отправились в поселковый медпункт, финансировавшийся, что для нас было очень важно, не геофизиками, а буровиками-эксплуатационниками. Там нам измерили температуру и, обнаружив, что она гораздо выше нормальной, а буровой конторе наши хвори убытку не принесут, выписали бюллетень. Северные бюллетени оплачивались исходя из среднего заработка, и не на 50 процентов, а на все 100. Таков был закон. Узнав же, что мы из геологического поселка, где для борьбы с воспалением легких нет никаких возможностей, врач начертал вожделенную резолюцию о желательности нашего выезда для лечения по месту жительства, в Ленинграде. Через день мы улетели вертолетом в Амдерму, оттуда – в Архангельск, из Архангельска – в Питер. Там мы походили еще недели две в поликлинику и благодаря медицине с лихвой покрыли свои финансовые потери.

_______

Вот и поди разбери, как оценить настрой мужичков. Спились и за бутылку готовы отречься от всего? А как же тогда пьяненькое большинство собрания, которое, тем не менее, сознательно или бессознательно, но защитило же и себя и, в конечном итоге, меня? Но и молиться на народ, как на икону, тоже явно не приходится. Помню, за несколько лет до того самолично наблюдал у пивного ларька замечательную сцену.

Стоят два мужика, степенно пьют из поллитровых кружек кислое «Жигулевское». «Слышь, Ген, – сообщает один другому, – а ведь завтра водка подорожает. Надо бы запастись». – «Да брось ты, ничего не будет». – «Нет, точно подорожает». – «Да с чего ты взял?» – «А мне Нинка сказала. Их в магазине предупредили». – «Да ерунда это, пустое». – «А с чего ты так уверен?» – «Говорю, пустое – значит, пустое». – «Да почему же!?» – «Академик Сахаров не позволит!»

Не слышал бы своими ушами, пожалуй, тоже не поверил. Говорят, похожая сцена есть в одной из пьес Воронель – как ее по имени? Значит, такое могло повторяться не два, а двести двадцать два раза во всех концах страны. Вряд ли ведь она стояла у того же самого ларька! Вот и академик у ларьков пиво, наверно, не пил, и о таких разговорах не знал. Могло ли придти ему в голову возражать против подорожания спиртного? Я не помню дня, когда подслушал этот замечательный диспут, но хорошо помню, что на следующий день цены не изменились. Зато поднялись примерно через полгода… Спрашивается, чье сознание прогрессивней: мужичков, веривших в заступничество академика, или интеллигенции, полагавшей повышение цен на водку чем-то низменным и недостойным внимания? – Нет ответа. Или есть?..

Апология заключенного

Не судите, да не судимы будете.

Никто пока еще не смог дать приемлемого для всех определения того неуловимого феномена, который называют национальным характером. Однако он существует, и с этим вынужден считаться каждый, кто интересуется судьбами народов и человечества, разве что кроме вульгарных догматиков материализма. Национальный характер, душа народа оказывает мощное воздействие на поведение нации сегодня и на ее судьбу завтра. Но мы слукавим, если не захотим признать, что вполне земные, грубо материальные обстоятельства исторического бытия народа в переломные для него эпохи, в свою очередь, формируют или деформируют его душу. Будем, конечно, помнить, что у всякого народа, особенно у народа крупного, существует одновременно несколько типов, порой резко противоположных, хотя неожиданно способных обнаруживать свое происхождение от какого-то общего корня. Так, расхожий образ затянутого в форму пруссака-солдафона, казалось бы, трудно совместим с веселым студиозусом или буршем из баварского кабачка, но ведь Гитлеру это совмещение удалось: начавшись в мюнхенских пивных, его движение продолжилось отлаженной бюрократией и завершилось на полях сражений. И разве, в своем большинстве, не одни и те же люди пили пиво и маршировали под значками с орлами и свастикой? Поэтому тот тип развития национальных черт, о котором пойдет речь, не претендуя на всеобщность, допускает наличие в характере народа и прямо противоположных тенденций, обусловленных, тем не менее, теми же причинами, и после долгого периода борения способных слиться в некое духовное единство.

Важнейшей особенностью жизни народов нашей страны в XX веке является то, что весьма значительный процент населения прошел через тюрьмы, лагеря или ссылку. Не будет преувеличением сказать, что репрессированные найдутся в каждой семье, а во многих случаях судьба заключенного постигала целые области и народы практически сплошь. Но жизнь в условиях ограничения свободы слишком отлична от нормального человеческого бытия, и опыт, приобретенный миллионами наших соотечественников вовсе не только в политических, но и в обычных уголовных лагерях, не мог не сказаться на психологии нации в целом. Тем более что несвобода распространялась на всю страну вплоть до самих коммунистических главарей, и грань между теми, кого конвоировали открыто, и теми, кто по наивности считали себя свободными, но в действительности жили по законам тюрьмы, всегда была крайне зыбка.

Известно, что когда человек – как существо биологическое – сталкивается с опасностью, с агрессией, с оскорблением, у него в крови вырабатывается адреналин, побуждающий слабого бежать, а сильного – защищаться. Но специфика мест заключения, в частности, и в том, что постоянные и намеренные издевательства со стороны администрации, охраны, а зачастую и привилегированной части самих заключенных, не могут иметь естественного завершения, разрядки. Побег – это смерть, но и попытка защитить свою честь – тоже смерть; или, по меньшей мере, и то и другое кончается долгими дополнительными годами каторжной жизни. Существенно, что то же самое относилось и к оставшимся «на свободе»: попытка бегства из страны или оказание сопротивления терроризирующим население властям карались лишь немногим слабее, чем сходные действия, совершенные за колючей проволокой.

Таким образом, простецки животная реакция организма на давление извне вступала в неизбежное противоречие с изначально присущим всему живому инстинктом самосохранения. Жизнь в условиях такого противоречия невозможна. Человек должен или отказаться от своей природы, превратиться в робота, раба, стукача, homo sovieticus (на то и расчет!), или погибнуть. И то, и другое неприемлемо для нормальной человеческой личности. Поэтому человек в условиях большевистского тоталитарного режима ищет – и находит – способы психологически оправдать свое противоестественное поведение, спасти психику за счет отказа от некоторых иллюзий, избежать компромисса с совестью благодаря разработке, порой бессознательной, целых мировоззренческих построений. Апология заключенного – вот удел едва ли не большей части населения стран коммунистической и фашистской диктатур.

Но – поразительно! Ведь первая в мире апология заключенного была написана именно тем человеком, на чьем мощном философском фундаменте выросли все социалистические бараки последующих тысячелетий – вплоть до ленинского коммунизма и гитлеровского национал-социализма. Действительно, именно Платон создал несколько вариантов утопий, предусматривавших жесткую кастовую систему общества (разумеется, в целях борьбы за общее благо!), закрытые государственные границы, ксенофобию, тайную политическую полицию, чудовищные репрессивные законы. Разве класс правителей из «Государства» не заставляет вспомнить «внутреннюю партию» Дж. Оруэлла, а Ночное Собрание из «Законов» – мрачные заутренние бдения Сталина с приспешниками? Параллели неисчерпаемы. Недаром, по ценному наблюдению С.В. Белова («Платон и Достоевский»), в социалистической теории Шигалева, начинающего с «безграничной свободы» и кончающего «безграничным деспотизмом», Достоевский в «Бесах» прямо и сознательно пародирует платоновское «Государство». Не забудем, что та или иная мера национализации и обобществления собственности тоже предусмотрена Платоном – от мягкой, близкой к нацистским реалиям, в «Законах» до безгранично полной в «Государстве», что практически совпадает с марксистско-ленинскими теоретическими бреднями. Авторы «Коммунистического Манифеста» пошли даже несколько дальше Платона, например, в женском вопросе: как ни странно, древнегреческому философу не приходило в голову рассматривать женщину как разновидность собственности, вещи. У него если государство и регламентирует браки, то оба пола при этом вполне равноправны. А вот в основах марксистской теории лежит именно представление о мужской собственности на женщин как на эксплуатируемых рабынь или – во времена матриархата, неизвестно, существовавшего ли вообще в том виде, как они его себе представляли – наоборот, женской собственности на мужчин, очевидно, тоже эксплуатируемых. Не жизнь, а сплошная классовая борьба, даже между мужем и женой! Впрочем, дорвавшись до власти и попытавшись было реализовать некоторые свои экзотические рецепты (вроде движения «Долой стыд!» и промискуитетных причуд Коллонтай со товарки), большевики довольно быстро обнаружили, что на практике возникает не вожделенное разрушение семьи, а нежелательная атомизация всего общества, вполне противоположная принципам социалистического управления. Пришлось давать отбой, а теоретические «прозрения» гениальных придурков-основоположников впоследствии старательно замалчивались.

Настоящий же основоположник, Платон, в начале своего творческого пути пережил тяжелейшую духовную драму – полудобровольную смерть своего знаменитого учителя, описав свою трактовку этого события в «Апологии Сократа», а его философское осмысление – в «Тимее» и отчасти в некоторых других диалогах. Сократ – арестант, заключенный, смертник. Он может бежать, но не делает этого, ибо молчит божественный голос, и в результате добровольно принимает смерть. Но античное сознание, как и сознание любого природного человека, решительно восстает против такого надругательства над естественным ходом вещей, и Сократ конструирует философское и этическое обоснование своего бездействия. Два главных мотива звучат в его поведении: нельзя нарушать законы вне зависимости от того, хороши они или плохи, и – «не ведают, что творят». Нельзя нарушать законы, ибо дело не в Аните, Мелете или Ликоне – они лишь пешки! – попытка избегнуть приговора, даже неправого, есть надругательство над самой идеей справедливости, хотя бы и не во всем понятной человеку. Эта попытка вызовет цепную реакцию следствий, и нарушившего запрет ждет неминуемая расплата – если не самого его, то через кого-то, кто ему дорог. Ты убежишь, но тупая и злобная власть арестует твоих детей. Ты дашь взятку судье, но в стране, где судьи коррумпированы (или куплен Ареопаг), гражданский закон перестает действовать, его место заступают блатные «понятия» и жизнь «на воле» становится неотличима от жизни в неволе. Лучше стоически переносить невзгоды, чем противоборствовать безликой неодолимой силе, року, судьбе, неведомой сверхидее. И «не ведают, что творят», ибо, согласно основным сократовским представлениям, благо и разум – нечто единое, в конечном итоге они совпадают, и человек – как существо более или менее разумное по изначальной своей натуре – благ. Следовательно, если бы обвинители и судьи вполне понимали существо дела, они, конечно же, не вынесли бы обвинительного приговора. Так разве можно мстить им или даже ненавидеть их? С таким же успехом можно мстить детям, безумцам или силам природы.

Сократ в известном смысле становится античным предтечей Христа, а учение Платона, особенно в форме неоплатонизма, придаст впоследствии философскую завершенность христианской теологии. Но психологические мотивы, впервые прозвучавшие в камере смертника Сократа, через две с половиной тысячи лет сольются в миллионоголосую фугу узников тоталитаризма нашего времени.

Когда издевательски ухмыляющийся «гражданин начальник» лишает советского заключенного единственного за год свидания с родными под тем предлогом, что помимо положенных пяти книг в его тумбочке обнаружена еще пара журналов, или когда в помещении штрафного изолятора, ШИЗО, зэк идет зимой в еженедельную «баню» – камеру в четыре квадратных метра с дровяной колонкой для подогрева воды – и через 15 минут, пока он еще голый, мокрый и в мыле, распахивается дверь в холодный зимний коридор, где регочут, уставившись на него, прапорщики в овчинных полушубках и валенках, – звериная ярость подступает к сердцу, и первым движением души бывает броситься, забыв обо всем, и набить негодяю морду. Но попытка осуществления этого устремления приведет к 8–10 годам особого режима, а в некоторых случаях – и к расстрелу. Арестант останавливается, понимая, что эти годы обернутся несколькими тысячами дней особо изощренных издевательств над ним. Но внутренний голос (помните «гения» у Сократа?) продолжает возмущаться: «Что ж, тебе жизнь дороже чести? Значит, ты – трус?» Человек задумывается и, как ни тяжело нанесенное им самому себе оскорбление, пытается трезво его оценить. «Нет, я не трус, – наконец отвечает он, – ведь в каких-то других ситуациях я неоднократно рисковал и жизнью, и свободой. В конце концов, потому и попал сюда. И честь мне доводилось защищать даже не только свою, но и других людей, иногда совсем посторонних». – «Тогда объясни, почему такой позор, что ты сейчас терпишь, не вызывает в тебе отпора, который ты давал, по твоим словам, едва ли не в более опасных ситуациях?». И вот тогда не только философ, интеллигент или мало-мальски образованный человек, но даже самый неразвитый и забитый мелкий уголовник, «блатарь» или случайно попавший на зону «мужик» полуинстинктивно начинает искать оправдания и осмысления своих поступков. Чтобы окончательно не разрушить свое «я», он должен найти объяснение своему странному поведению. И тогда его озаряет: «Я могу ударить равного себе, могу – более сильного или более наглого, но ведь это – ʺментʺ! Он – вообще не человек. Это садист, зверь, робот, безликая темная сила. Не стану же я бить утюг за то, что он упал мне на ногу, или лед – за то, что поскользнулся на нем!». А кто-то еще добавит: «Положим даже, я его побью. Положим даже, мне удастся избежать немедленной расправы и уйти в побег. Ну, а что дальше? Я живу в такой стране, где законы никогда меня не защитят, хотя морально я и прав. Меня, как волка, будут травить всю жизнь, а если не смогут поймать, сорвут злость на моих родных и друзьях. Как бы ни были чудовищны законы моей страны, лучше им подчиняться, чтобы не восстанавливать против себя все силы миропорядка в этом государстве».

Чрезвычайно существенно, что подобное психологическое построение распространяется в тоталитарной стране не только на заключенных, но пронизывает все официальные отношения в обычной гражданской жизни – разве что не в столь острой форме. Уже об обычном негодяе, конфликт с которым ничем особенным не грозит, человек приучается думать: «Такой-то, конечно, поступил подло. Но ведь я не знаю, отчего он так сделал. Может быть, он не хотел подличать, а всего лишь немного струсил, или просто чего-то не понял. Ведь по сути своей он – человек неплохой. Мне известны даже два-три примера, когда он сделал что-то хорошее…». Нравственный релятивизм? – Конечно. Но что опасней: подать руку подлецу, поговорить с палачом как с обычным человеком, не надеясь на его «перевоспитание», но все же нейтрализуя наиболее звериные его инстинкты, или в кристальнейшей принципиальности, в «белых ризах» оттолкнуть колеблющегося, озлобить его, окончательно потерять? Ведь колеблющихся всегда в десятки раз больше, чем отпетых мерзавцев. Заняв куда как бескомпромиссную (и такую со стороны красивую, благородную!) позицию, наказывая порок в одном негодяе, мы частенько плодим толпы его преемников. Как тут быть? Не правильнее ли научиться строго различать для себя правила личных отношений (человека с человеком, персоны с персоной) и отношений социальных? Как та медсестра из фольклорного рассказа, что считала необходимым сперва врага вылечить, потому что таков был ее личный христианский долг, а потом, если удастся, повесить, ибо таков долг перед родными и друзьями, долг общественный?

На 36-й зоне был омерзительный персонаж, Иван Божко. Гнилозубый, с глазами цвета болотной жижи и темным, словно протухшее сало, лицом, был он, казалось, горбат, но в действительности просто очень сильно сутул. Работал он шнырем у ментов, был откровенным обер-стукачом и вызывал порой даже что-то, похожее на суеверный страх. Тому были причины. Время от времени, когда на зону приезжала машина с огромной вонючей цистерной и брезентовым рукавом с помпой, он выполнял функции золотаря, вычерпывая ковшом на длинном шесте зловонные остатки из выгребной ямы. Это само по себе не прибавляло ему популярности, но хотя бы случалось достаточно редко. В каждодневности же был он «ангелом смерти»: приходил в отряд и зачитывал список зэков, которым следовало незамедлительно отправиться в козлодерку к начальству. «За подарками», – как выражался с глумливой усмешкой Божко. «Подарки» выражались в лишениях ларька, свиданий, в посадках в ШИЗО и ПКТ («помещение камерного типа», внутрилагерная тюрьма). Если Божко кого-то куда-то звал – значит, следовало готовиться к самому худшему. Эта злобная тварь ненавидела всех вокруг: своих сверстников, партизан и полицаев, за то, что они видели, как он умудрился пасть ниже последнего стукача из их среды. «А ведь каждый из них – ничуть не лучше меня…» – был не без справедливости уверен Иван. Но ненавидел он и молодых – за то, что они были молоды, за то, что они смели гордиться своей честностью (не всегда бесспорной), за то, что не выпало им на долю и десятой части его испытаний (и, значит, они украли у него судьбу: ведь живи он в их годы, в их условиях – тоже не сломался бы и ходил с разогнутой спиной, – казалось Ивану). У него всегда было много сала и много чая – стукачество оплачивалось по зонным меркам щедро. Но даже из стариков редко и мало кто делил с ним крепчайший чай, конфетки и прочую снедь – от них пахло карцером, тюрьмой и смертью. Не говоря уже о такой мелочи, как нужник.

Но был один день в году, самый для Ивана страшный и самый прекрасный, – 9 Мая, День Победы. Уже накануне его начинало трясти и крутить, как наркомана в «ломку» или колдуна перед церковью. В день праздника он совсем был незаметен, будто куда-то исчезал. Но нет. Весь серый и в испарине, он проносил чифирбак (большую кружку для варки чифиря) куда-нибудь в угол и подзывал безотказного старика Романенку: «Пойдем…» Они долго о чем-то спорили, отхлебывая черную густую жидкость, и иногда ссорились. Потом в течение дня он неприкаянно бродил по зоне, одинокий и затравленный, никого не желая видеть, ни с кем разговаривать. Ближе к вечеру – так было из года в год – он подходил ко мне: «Славка, пойдем…» – «Куда, Иван?» – «Пойдем. Надо. Ты же знаешь. Ты единственный человек на этой проклятой зоне, с кем можно разговаривать». Я не был единственным, и его комплимент мне не льстил, да он и не собирался льстить. Мне было его жалко, а отчасти, каюсь, просто любопытно – уж очень изломанной, искореженной была его психика, и под осуждающие взгляды записных моралистов я уединялся с Божко в темном углу небольшого помещения, предназначенного для наших частных чаепитий.

Что только не доводилось выслушивать тогда! Как их отряд (еще советский) попал в окружение, как немцы загнали их в болото, как сидели они там почти сутки, временами с головой уходя под воду и дыша тогда через камышовые трубки. Когда сил сидеть дольше в болотной жиже не осталось, они вылезли, но от всего отряда в живых осталось уже лишь несколько человек, остальных засосала топь. Спасшиеся попали в руки все тем же немцам, которые отогрели их и высушили, а потом дали свою форму: хочешь – надевай, не хочешь – становись к стенке… Так он стал полицаем и служил при комендатуре в крупном селе. В подавляющем большинстве его сослуживцы оставались вполне советскими людьми и ненавидели гитлеровцев лютой ненавистью. В конце концов они улучили момент и – была не была! – бросились в отчаянный штурм. Подразделение полицаев забросало гранатами немецкую комендатуру, ворвалось в нее и уничтожило всех, кто там еще оставался. Но и самих взбунтовавшихся рабов-гладиаторов осталась жалкая горстка. Опять партизанщина, опять голод (не могли же партизаны-полицаи запросить помощь у сталинских политруков!), опять необходимость грабить и так голодающих крестьян. Наконец, удалось выйти к «своим» и сдаться. СМЕРШ, штрафные батальоны, последние штурмы бегом через минные поля и – ПОБЕДА!!!

Что здесь ложь? Что правда? Кто посмеет тыкать в него грязными справками из КГБ о его великих преступлениях или чистейшими поучениями резонеров-ригористов? Он не скрывал, что цель была одна – выжить. И в том был его несмываемый грех, ибо не было «приказано – выжить», приказано было – умереть. А вот он – и сотни, тысячи других таких же – посмели ослушаться этого не произнесенного вслух приказа и остались в живых. Зачем? Так ведь это же ясно: чтобы кто по пятнадцать, а кто и по двадцать пять лет гнуть потом спину по лагерям на «своих» – освободителей, победителей, торжествователей… Но разве выжить было единственной его целью? Отчего же тогда почти безоружные полицаи бросились штурмовать вооруженную до зубов комендатуру? Служили бы себе спокойно и постарались потом уйти на запад. Смотришь, и укрылись бы где-нибудь в европах-америках. Не всех же выдали! Кого он должен был после всего этого любить? кому верить? на что надеяться? Осталась только жизнь – презренное прозябание трижды сломленного, полностью нравственно изнасилованного и опустошенного стукача. Но ведь все-таки! Все-таки он еще человек!! Пусть немножко, пусть совсем чуть-чуть!!! И потому оставался для него один день в году, когда он, Иван Божко, чувствовал себя вновь не золотарем, а солдатом, борцом за свободу. Да-да! именно так: борцом за свою и за нашу свободу. На одну триста шестьдесят пятую долю своей сущности даже он еще им оставался. Как я мог его отринуть?

У Платона есть знаменитый образ. Люди сидят лицом к пещере, принимая игру теней на ее стене за реальность. Но истинная жизнь, жизнь вечных идей разворачивается в это время у них за спинами. А тень этой настоящей реальности, которую только и обречено видеть человечество, – всего лишь случайная и не всегда точная проекция мира идей. Для человека тоталитарного общества земная действительность настолько противоестественна и невероятна, что он, уподобясь Платону, перестает признавать за ней право на существование и постепенно приучается даже на эмоциональном уровне относиться к ней как к фикции.

Конечно, можно повернуть это сравнение в обратную сторону и сказать, что это Платон, трудясь всю жизнь над созданием социалистических утопий, так проникся тоталитарным мышлением, что умудрился даже философски разработать психологию советского зэка. Но интереснее другое. Давно известно, что христианство тоже несет в себе некоторую долю социалистических представлений. Принципиальная разница, однако, в том, что христианский социализм не предполагает построения идеального общественного строя силами самого человека, но лишь стремится по возможности приблизиться к нему. Вера в грядущее Божие вмешательство и просветление физического мира позволяет ему избежать абсолютизации Зла. Как следствие, признавая существование духовного мира, христианство не отрицает реальности мира материального. Поэтому и в тоталитарном государстве, и за колючей проволокой лагеря христианин, видя, что власть имущие действуют, безусловно, как исполнители воли Князя тьмы, все же не станет всерьез лишать их имени человека. Они для него не звери и не стихии, а личности, хотя и враждебные. Следовательно, к ним неизбежно и эмоциональное отношение. Иными словами, последовательный христианин лишен той спасительной увертки, что позволяет избавиться от лагерного бреда остальным арестантам. Единственное, что ему остается, это повторить следом за Христом: «Прости им, ибо не ведают, что творят», а для защиты своей чести вспомнить, что свобода бывает внешняя и внутренняя, и достоинство человеческое роняется не от внешней силы, а только тогда, когда человек сам его роняет. Садист-тюремщик во сто крат сильнее арестанта физически, но относиться к нему следует не как к сильному, которому положено дать сдачи, и не как к неодушевленному предмету, на который можно не обращать внимания, но именно – как к слабому и больному, ибо нравственно, духовно он слабее ребенка и заслуживает только снисхождения, а от тех, кто не рассчитывает стать святым, еще и презрения. Спокойно выраженное презрительное снисхождение бьет сильнее кулака и не хуже его защищает достоинство личности.

А что же Платон? Не забудем, что ему и самому довелось испытать судьбу арестанта и даже каторжника, раба. Быть может, поэтому угрюмый основоположник фашистско-коммунистических теорий оказался куда человечней будущих борцов за счастье всего человечества. Отнюдь не в молодости – в одном из самых зрелых своих диалогов, в «Пире», он развивает ту мысль, что Истина, Добро и Красота суть едины, а значит, шигалевщина и прочая бесовщина – всего лишь сектантское искажение его философии, доведение до абсурда некоторых действительно, впрочем, опасных, но не единственных, не исключительных ее черт.

Народы же нашей страны, пройдя через длительный период атеистического ожесточения, пропитавшись от мала до велика психологией тюрьмы и лагеря, когда выход виден только в бегстве, в восстании обреченных или в самообманном отрицании бытия, сейчас, в пору разительного подъема религиозного сознания, получают, хочется верить, шанс, проникшись высшим мужеством, спокойно и снисходительно «милость к падшим призывая», перебороть тоталитаризм нравственно и духовно. Не бунт отчаявшихся рабов, но только достойное волеизъявление внутренне свободных личностей приносит освобождение государствам.

Царевна-лягушка

Только змеи сбрасывают кожи,

Мы меняем души, не тела.

Н. Гумилев

– Бари гишер, Ишхан!

– Доброй ночи, джан!

– Лаб вакар, Юрис Карлыч!

– Спокойной ночи, Ростислав!

– На добра нiчь, Степане!

– Доброй ночи, Ростислав!

– Лабас вакарас, Гинтас!

– Спокойной ночи!

– Хамэ мшвидобиса, Зураб!

– Спи спокойно, Славик!

– Спокойной ночи, Борис Иваныч! На добра нiчь, Петро! Шолом, Ося! Лаб вакар, Гуннар!..

Это ритуал. Как всякий ритуал, он имеет достаточно глубокий смысл, который, формализуясь, порой забывается и кажется никчемным, но стоит от ритуала отступить, как этот полузабытый смысл безотчетно проявится в неожиданно важном значении, придаваемом, оказывается, людьми такой, казалось бы, почти игре. Эти ежевечерние многоязычные пожелания доброй ночи означают, что ты не забыт, не отвергнут, рядом с тобой если не друг, то хотя бы товарищ по несчастью, уважающий тебя и в силу этого готовый (хотя бы формально) уважать твой народ и твой язык. От того, кто приветствует тебя на твоем родном языке, не следует сразу ждать сверхусилий и самопожертвования. Но минимальное усилие над собой в твою пользу он уже совершил и, стало быть, на какой-то пустяк – спичечный коробок чайной заварки, сигарету, молчаливое предупреждение о приближении ментов – ты вправе рассчитывать. Но от глотка якобы чифиря (настоящий чифирь – пачка чая на стакан воды – для нормального человека почти яд и действует как наркотик; мы мерили чай спичечными коробками: в 50-граммовой пачке – семь коробков, один коробок – кружка воды), так вот, от двух-трех глотков доброго чая иногда зависит, выполнишь ли ты норму и, следовательно, не попадешь ли в ШИЗО. Вовремя выкуренная сигарета может спасти от нервного срыва. А если кто-то необычно быстро и резко, громко топая, почти врывается в помещение отряда, скорее всего, в трех-пяти метрах за ним идут менты с обыском, но доли секунды между ними бывает достаточно, чтобы спрятать или уничтожить то, из-за чего можно отправиться и в «крытку» (так у зэков называют тюрьму), а это уже очень много.

По утрам процедура повторяется:

– Бари луйс, Норик!

– Доброе утро, Славик!

– Добра ранку, Иване!

– А? Добра ранку!

– Лабрит, Гуннар! Лабас ритас! С добрым утром! Шолом! Дила мшвидобиса! Доброе утро, Саша! С добрым утром, Дима! Бари луйс! Тере! Лабрит!

И вдруг:

– Добра ранку, Степане!

Молчание.

Еще вечером он пожелал мне доброй ночи. Должно быть, что-то приснилось, не иначе. Ни в коем случае нельзя показать удивления или, тем более, обиды. «На обиженных возят воду». Движения в том же темпе, на лице та же полуулыбка, тем же голосом, с теми же интонациями приветствую тех, с кем не успел поздороваться. Впрочем, иллюзий быть не должно. Кто-то уже заметил, что Степан Хмара мне не ответил. Значит, через полчаса об этом будут знать все украинцы, а еще через час – Леха Смирнов, отец Альфонсас Сваринскас и кое-кто из других националов. В обед и после работы кучками по два-три человека они будут выяснять, была ли у Степана какая-то конкретная причина прекратить со мной разговаривать, а если да, то насколько она весома и надо ли поддерживать этот бойкот. Когда на политической зоне бойкот объявляется кому-то официально, то есть всеми или почти всеми с изъяснением причины и условий его снятия (ежели таковое вообще возможно), это довольно-таки страшно. В сущности, это акция того же смысла, что «опустить», опедерастить на зоне бытовой, у уголовников. Даже на воле не всякий вынесет такой простой меры, если она всеобща. Попробуйте сказать ребенку, что не будете с ним разговаривать, пока… Если вы и ваши домашние выдержите характер, через полдня он взвоет. Взрослые люди бьются в истериках, увольняются с работы и переезжают. Но на зоне переехать некуда. Бойкот, объявленный неофициальным ядром зоны, ее совестью и политическим лицом, вычеркивает тебя из числа себе подобных и не позволяет войти в какую-то иную общность, потому что таковой нет. Даже если тебя переведут на другую зону, довольно скоро там узнают о причинах, по которым тебе был объявлен бойкот, и все повторится. Даже стукачи не примут тебя в свой круг, потому что они презирают друг друга, а если кто вроде бы приятельствует, так это после проведенных вместе десятилетий…

Но мне беспокоиться не о чем, и я это знаю. Грехов (в зэковском понимании) я за собой не припомню. Общего недовольства мною, без какого-то особого повода, вроде бы, быть не должно: я уже давно веду подпольную летопись зоны, об этом знают три-четыре человека и столько же догадываются. Но именно эти люди – хребет зоны, и без их согласия ни одно серьезное решение невозможно. Сказать честно, именно мне негласно доверено это согласие выявлять и в необходимых случаях искать компромиссы. В конце концов, я ведь веду еще и подпольную кассу взаимопомощи, а это уже с четверть сотни людей, больше трети, почти половина нашего микроскопического лагеря.

Кстати, это довольно тонкое дело, требующее ювелирного знания психологии каждого отдельного зэка, их взаимоотношений, предпочтений, вкусов… Я должен помнить, что Зорян Попадюк в нашей кассе участвовать отказывается, но в действительности наверняка окажет более чем солидную помощь тому из «лишенцев», кому лично симпатизирует. Но ресурсы наши скудны. По закону мы имеем право тратить на «индивидуальное приобретение продуктов питания» (однако включая курево и письменные принадлежности) только 5 рублей в месяц. К тому же, из лично заработанных, а не из полученных в виде почтовых переводов от родственников и друзей – эти деньги можно расходовать только на покупку книг и на газетную и журнальную подписку. Если в нашем сообществе на какой-то момент 23 человека и трое из них лишены ларька (то есть права сделать покупки хотя бы на эти жалкие 5 рублей, а пачка самых дешевых сигарет без фильтра стоит 10 копеек, «Астра» за 12 – уже роскошь), это значит, что остальные должны скинуться приблизительно по 65 копеек, чтобы восстановить справедливость и примерное равенство. Примерное оттого, что чаю нельзя купить, сколько хочется, и наделить им «лишенца». Его продажа ограничена: 50-граммовая пачка в одни руки, чего не хватает практически никому. Значит, тот, кого ларька лишили, может получить из нашей кассы все, кроме чая. Но для некоторых он дороже всего. Приходится договариваться со стукачами-спекулянтами о покупке пачки чая по двойной или тройной цене в перерасчете на «деликатесные» для зоны продукты (консервы; если завезут – яблоки; под праздник – сигареты с фильтром). Ведь наличных денег у нас нет, и все расчеты носят натуральный характер. Стало быть, и взносы придется поднять копеек до восьмидесяти. А что же останется самим жертвователям? Впрочем, если Юрис Карлыч, наш «папа Карло», согласится выделить от щедрот своих литр молока, которое он получает за вредность, работая в столярке с лаками и красками, у кладовщика Стейблиса на это можно будет выменять, пожалуй, что и цельную пачку. Вообще-то он недавно, кажется, получил посылку, а таким, как он, в отличие от нашего брата «отрицалова», разрешают в посылках получать хоть килограмм чая, так что, если умело к нему подъехать, да сказать, будто меняешь не для кого-то, а лично для себя, то может отсыпать и поболе пачки. А кстати, и врать не стану: удастся выторговать лишку – заберу его себе. С Карлычем объясниться не проблема – он возражать не станет. Вместе и выпьем. Ну, конечно, не на двоих, а вчетвером: с Зурабом и Тийтом.

Между тем Зорян, с одной стороны, со мной почти не разговаривает и способен только выслушивать мои пожелания, но не обсуждать их. Но с другой стороны, если он этим пожеланиям последует, то тот, кому он купит банку повидла или несколько пачек сигарет «Прима» (а для того же Лехи, между прочим, он может купить и то, и другое – за ударную работу Попадюк получает право на дополнительный «ларек»), во второй банке и дополнительных сигаретах нуждаться уже не будет, и, следовательно, их стоимость можно использовать для покупки всем «лишенцам», к примеру, лука (витамины!) или снизить размер взноса. Но для этого надо знать наверняка, что Попадюк купит то, что я его прошу. Гарантия одна – давать ему такое поручение, только если лишен ларька кто-то из его личных друзей.

Отец Альфонсас – член нашей подпольной кассы. И как священник не имеет возможности заявлять, что такому-то он помочь готов, а такому-то – нет. Зато именно в качестве священника он решительно отказывается покупать курево даже для питающегося с ним в одном «колхозе» Лехи. Стало быть, «Приму» или «Памир» («Нищий в горах» – из-за характерной картинки) Смирнову надо попросить купить кого-то другого, желательно, из одного с ним отряда и сохраняющего с ним хорошие отношения.

Дядя Жора Эббеев (все из того же второго отряда) на темы ларька вообще ни с кем не произносит ни одного слова. Он только выслушивает со своей буддистской улыбкой мое сокрушенное признание, что ларька лишено столько-то человек, а у Вадима Шашерина – по удачному совпадению почти его соседа – особенно тяжелое положение, ибо он может обойтись почти без еды, но не без чая и не без курева, а откуда же взять для него чай?.. Совершенно неважно, что думает дядя Жора о Шашерине или о ком угодно другом, – лишь бы за стукача не принимал. В этом отношении настоящего буддиста смело можно приравнивать к священнику с тем отличием, что употребление табака не вызывает в нем ровно никакого отторжения. А может, даже кажется делом богоугодным, кто его знает? И чай, и курево, а в придачу и многое съестное названный мною зэк найдет в своем пищевом отсеке и никогда не догадается, кто это ему туда положил. Благодарить дядю Жору буду я. Если ему скажет спасибо тот, кому он помог, это будет считаться жесточайшим нарушением всех правил конспирации (не без оснований) и такта, восточного этикета, что, впрочем, вовсе не означает, будто столь же щепетильны все восточные люди.

Я уже не говорю о том, что Боже упаси, ежели кому-то, с кем лично у меня отношения не сложились, достанется хоть на копейку меньше помощи, чем остальным. Лучше уж отсыпать ему своих собственных конфет или сухарей.

Бывали и вовсе головоломные случаи, когда ларька лишали какого-нибудь старика, никогда в нашей кассе не состоявшего, никому, как правило, персонально не помогавшего и, в общем-то, жившего довольно безбедно. Однажды такое случилось с дневальным моего первого отряда Иваном Новаком, державшимся в особинку бывшим то ли ОУНовцем, то ли полицаем, али то и другое по очереди. Иван не был стукачом, по крайней мере, сознательным – что ж его винить, коли порой он мог невесть что сболтнуть кому-нибудь из своих не столь простодушных компатриотов, если он не знал не только русского, но и украинского языка, а изъяснялся на диковинном румыно-польско-венгро-галицийском диалекте, вполне оценить достоинства которого мог только бывший румынский королевский гвардеец пан Крецкий, но даже не наши «захiдники»! Сухощавый, с ясными голубыми глазами дядька никому особо не вредил, если не считать невнятного стариковского брюзжания на неучтенном наукой наречии, был без угодливости мирен с начальством, а работу свою выполнял справно. Так бы и мел он дальше полы и обтирал тряпкой подоконники, но оказался Иван на свою беду тихим, но рьяным православным.

Оно бы тоже не дюже страшно – старики почти все были в той или иной мере верующими, но привык наш дневальный с немного как бы даже детским почтением относиться к записному нашему богомолу Саше Огородникову. Похоже, Новак считал его человеком Божьим, хотя, скорее, сам был отчасти таковым. С Огородниковым же постоянно происходили всякие истории, ибо при всех своих замечательных качествах был он напорист, непримирим и всегда убежден в собственной правоте. Типичный неофит, ставший миссионером. Попади лет двести назад он в Африку, туземцы попытались бы скормить его крокодилу за навязчивую идею обрядить их в косоворотки и холщовые портки. Но, скорее всего, горе крокодилу! Ибо не исключено, что Змееборец Георгий, поражающий на иконах тварь, зачастую именно на крокодила более всего смахивающую, был человеком как раз такой породы – здоровым и изворотливым, словно юный орангутанг, смелым и самоуверенным, аки царь зверей…

Однажды наш воин Христов, уходя на работу, оставил сохнуть на отопительной батарее то ли шерстяные носки, то ли байковую рубаху. Это считалось непорядком, и менты на обходе Сашино исподнее изъяли. Вернувшись в отряд, Огородников учинил дневальному форменную выволочку за то, что тот не уберег вещички. Несчастный Новак только хлопал ресницами с рыжинкой, пытаясь уразуметь, в чем грехи его тяжкие перед избранником Господним. Когда же, продравшись с помощью церковнославянского сквозь москальские глаголы, познал глубину своего падения, с воем бросился к ментам выпрашивать возврата носков (или рубахи?) любимого наставника в благочестии. Как не трудно было предвидеть, инквизиторам в погонах остроумия хватило только на то, чтобы и барахлишко прикарманить, и старика – за недосмотр в работе! – посадить на трое суток в ШИЗО и автоматически лишить ларька. «А не вступайся за растяпу, – подразумевалось при этом, – такой, как Огородников, сам себя защитит!» Дело было зимой, и даже для молодых холодный карцер, куда нельзя взять ни бушлата, ни ватных штанов, а спать приходится на голых нарах без одеяла и подушки, был нелегким испытанием. Старик же просто разрыдался. Дорого когда-нибудь будут стоить эти стариковские слезы! Мы же решили, что по крайней мере ларек должны Ивану возместить. Но самолично принять такое решение я, конечно же, не имел права – ведь непредусмотренные дополнительные копейки должны были выделить полноправные члены нашей кассы, к которой Новак не имел никакого отношения. Пришлось потратить пару часов на потаенные разговоры с большинством пайщиков, дабы заручиться их согласием. Самое удивительное, что наш правоверный стребовал потом с Ивана какую-то компенсацию пропавшим тряпкам…

Как-то раз я попытался упростить ежемесячную процедуру распределения нашего добровольного тягла между нуждающимися. Чего, казалось бы, проще: учесть возможности и склонности индивидуалистов вроде Попадюка, Эббева или «последнего власовца» Кости Захаревича, остальных попросить снести весь оброк мне, а потом централизованно распределить? Наверно, бес меня попутал, потому что идея эта по своей сути, конечно же, вполне социалистическая. Вообще-то в христианском социализме ничего дурного нет – где-нибудь в Германии он очень даже хорош. Но в советской политической зоне любая уступка социалистическому духу была, должно быть, метафизически порочна. Ибо на поверку централизация оказалась и сложнее, и опасней системы многоступенчатых переговоров, когда каждому из двух десятков постоянных и нескольких неформальных членов нашего «общака» поручаешь кому, чего и сколько передать, а потом незаметно контролируешь исполнение (не потому, что кто-то может пожадничать и сплутовать, а оттого что всякий может что-то напутать). Ведь заметив скопление подозрительно многой снеди в одних руках, менты запросто могли все это добро конфисковать. Да к тому же устроить разбор: кто это занимается таким, по их мнению, подсудным делом? Догадываться-то они догадывались и прежде: то, что знает ползоны, знают и остальные. Но ларек, пища – дело святое. Дать на этот счет официальные показания, которые можно открыто использовать для внутрилагерного следствия и приговора, без какого-то особого повода, по собственному почину не решились бы даже отпетые стукачи. Другой сказ, когда всё на виду и ты сам себя провалил. Тут появились бы и собственноручные показания довольно многих – не одного Ивана Божко. Но горе тому, чрез кого искусится единый от малых сих… Не так страшно самому попасть в «крытую», как знать, что из-за твоей дурости не выдержал давления, не устоял один из тех, кто до сих пор держался и не переступал грани…

Уберег меня Бог от этого греха. Один раз попробовал, чудом извернулся под носом у ментов и вернулся к прежней системе. Однако за что же на меня взъелся Степан?

Конечно, было одно, что прямо и в упор высказать вроде и не получалось, но уж очень хотелось, а потому иногда все же прорывалось наружу. Этого не могли мне простить украинцы, а с их подачи – несколько находившихся под их влиянием русских и тех националов, что попали на нашу зону позже остальных, не знали ее истории и не успели разобраться в особенностях. Дело в том, что я – русский. То есть русский не просто по документам и даже не совсем по внешности (помните известный анекдот: «Бьют не по паспорту, бьют по морде…»?), а по культуре, по мироощущению. Русский, осознающий свою русскость. Вообще-то мне случалось быть и евреем, и армянином, и грузином, и даже по каждому из этих интересных поводов получать угрозы, порой – в письменной форме. Но над этими генеалогическими хохмами мне всегда доставляло удовольствие посмеяться. А вот от обвинения в русскости как-то несмешно: я ведь и впрямь – русский!

Особенно забавно то, что ближайшими моими друзьями не зоне были внешне импульсивный, но внутренне совершенно холодный и расчетливый зеленоглазый весельчак грузин Зураб Гогия и сдержанный, похожий на лесное северное озеро осенью (в действительности как раз крайне эмоциональный, нежный и ранимый) синеглазый гигант Тийт Мадиссон – «горячие эстонские парни» молодежь ниже 1 м 90 см в диссиденты не брали. Мы на троих делили наши скромные пожитки, последнюю сигарету или ложку подсолнечного масла. На зоне это называется жить «колхозом» (с оттенком иронии) или «семьей», что, конечно же, очень точно – не всякий брат может стать так близок, как лагерный друг. Тем тяжелее, если связующие нас нити потом рвутся…

Огородников и амурский казак Борис Иванович Черных попадали, в общем-то, в следующий круг моего общения вместе с Димой Донским, Ишханом Мкртчяном, Нориком Григоряном, отцом Альфонсасом, Юрисом Карловичем Бумейстером и Гришкой Исаевым. Позже попали на нашу зону Валя Погорилый, Вахтанг Дзабирадзе и Гурам Гогбаидзе. А какое-то время мне даже довелось позаниматься ивритом с Осей Бегуном. При этом с Сашей и с Борисом Ивановичем я был на «вы», хотя и по различным причинам. Гуран Черных («гуран» – «горный козел» – кличка самых старосельных из дальневосточного казачества) на «вы» был совершенно со всеми, по его уверениям – даже с собственной матерью. Я до сих пор не понимаю, как так вышло, что через пару лет после нашего освобождения мы все же перешли с ним на «ты» – возможно, на него повлияла-таки как раз лагерная традиция. Саша же Огородников неоднократно пытался сломать легкий ледок учтивости, которым я сдерживал его агрессивно дружеские поползновения. Но какими бы ни были тонкости наших отношений, специфическая обстановка политического лагеря почти против воли делала из нас – русских, стремящихся сохранить свое национальное лицо, – естественных союзников.

Почти все, ставшие политическими заключенными не из-за случайного стечения обстоятельств, а в силу сознательно избранной жизненной позиции, антикоммунистами были лишь отчасти и как бы впридачу к чему-то более важному (некоторые так даже считали именно себя истинными марксистами – в противовес брежневскому Политбюро ЦК КПСС). Убеждения могли быть самыми разными – левыми, правыми, монархическими, республиканскими, был даже один физиократ. Зато каждый был в той или иной мере национально озабочен. Именно национальное чувство спаивало в единую общность таких разных людей, как украинский «полумонархист-легитимист» Иосиф Тереля (персонаж вполне сказочный, но об этом потом), член Украинской Хельсинской группы республиканец Клим Семенюк, удалой боец УПА (Украинская повстанческая армия) Саша Лазарук и Петр Павлович «Черный, философ маркс. ориентации», – как было бисерным почерком на папиросной бумаге указано в одной из попавших на волю моих «ксив». Запятая стерлась – или слилась с буквой? – и самоотверженные сотрудники одного из информационных бюллетеней (легендарной «Хроники текущих событий» уже не существовало), а следом за ними и широкие круги их читателей (естественно, включая чекистов) долго пытались выяснить: какого негритянского философа, да еще и марксистской ориентации, клятые коммуняки упрятали на 36-ю зону? По крайней мере, меня об этом всерьез расспрашивали самиздатчики уже после нашего освобождения.

Между прочим, Петр Палыч был единственным из нас, кому довелось сидеть и в нацистском лагере: он был, ни много ни мало, узником Бухенвальда. Распространяться об этом не любил, но если спрашивали, вспоминал спокойно. На самый естественный для нас вопрос: «насколько ТАМ было хуже, чем ЗДЕСЬ?» отвечал точно так же, как старый колымчанин Гуннар Фрейманис и другие зэки сталинских времен: «Физически, конечно, было несравненно хуже, но морально тяжелее здесь и сейчас. Почему? А потому, что ни чекистам, ни гестаповцам не было нужды пытать тебя нравственно, когда ничего не стоило сжечь, расстрелять или, при желании, колесовать. Нынешние и рады бы иголки под ногти загонять, порода ведь та же – садистская, да нельзя, времена уже не те. Вот им и приходится отыгрываться по-другому: мелкими, изнурительными, постоянными издевательствами». Как передать, как объяснить, что это такое? почему это может быть тяжелей, чем Майданек и Магадан? Пересказывать каждую из сотен мелких придирок? Есть такие восточные казни: посадить человека в мешок с пчелами или привязать к муравейнику. Описывать каждый отдельный укус смешно и нелепо – эка невидаль! Вот только тысячи этих укусов приносят мучительную смерть… Умирали и у нас. Всякий раз причины казались разными, но всегда это был какой-то семь тысяч пятьсот двадцать третий укус.

Фрейманис попал на Колыму, потому что в первые послевоенные годы еще мальчишкой был пулеметчиком у «зеленых братьев» и по возрасту не мог быть расстрелян (хотя, впрочем, эта привилегия далеко не всегда признавалась). Бумейстер в гитлеровскую оккупацию Риги был членом молодежной организации социал-демократов и подпольщиком. Тидс – солдатом Вермахта. Франц Бутлерс по прозвищу Янка (потому что так и только так он называл совершенно всех) – простым хуторянином, выдавшим на расправу национальным партизанам своего двоюродного брата-комсомольца. Может, того как раз Янкой и звали, или такой поворот слишком мелодраматичен? Жаль, передохли красные латышские стрелки – они бы вполне органично вошли в эту странную компанию. Дело в том, что, несмотря на некоторую разницу в политических пристрастиях, все только что помянутые чувствовали себя почти родней, отмечали сообща Лиго – день Ивана Купалы (тоже – Янки), часами о чем-то ворковали, а если Юрису Карлычу вдруг хотелось сообщить нам, что их довоенный президент Ульманис «такая же сволочь, как ваш Сталин или Гитлер у немцев», то он при этом пугливо озирался, чтобы такой крамолы не услышал Гуннар, Ульманиса боготворивший и несколько суетливо оживлявшийся, когда речь заходила о Гитлере. А ведь лет на сорок раньше все они могли просто перестрелять друг друга.

Национальное чувство в каком-то смысле сплачивало даже тех, кто представлял свой народ в единственном числе, как Тийт Мадиссон или лакец, лак (народность в Дагестане) Хизри Магомедович Ильясов. В мечтательных глазах Мади порой с пугающей отчетливостью можно было разглядеть образы абсолютно всех эстонцев, сидящих по советским политзонам, а «Сережа» (Хизри) в свои почти семьдесят лет чувствовал себя джигитом и рассказывал, как будет жить с женой в Махачкале, но на лето приезжать в родной аул, «где все меня помнят и все уважают – ждут! Как я скажу – так и будет».

Единственным исключением в этом отношении были многие русские и, вопреки распространенному заблуждению, почти все наши евреи.

– Дались вам эти евреи, – хмыкает Борис Иванович, – и без них хлопот не оберешься.

– Да я разве спорю? Но, знаете ли, я бы и рад, да все равно без них никак: еврей в России больше, чем еврей…

– Экий ты у нас Евтушенко! – это уже опять встревает Леха.

– Еврей – это подсознание русского.

– Ну, я же всегда говорил, что ты антисемит!

– Да бросьте вы, Алеша, – вступается за меня Черных, хотя в этом вопросе его заступничество не слишком весомо, – вся эта ваша интеллигентская фрейдистская болтовня – вообще чушь собачья. Есть русские, есть татары, есть кавказцы. Ну а есть – евреи. Все мы разные, и у каждого, конечно же, свои особенности. Вот и всё. А вы тут комплексы всякие разводите…

– Я ничего не развожу, – не без справедливости кипятится Леха. – Но это же у него так получается: русские, видите ли, полноценны, а евреи – всего лишь их подсознание…

– Да чего же ты мне приписываешь всякую бредятину, которую я не говорил? Между прочим, мне просто вспомнилось, как кто-то сказал, будто Россия – это подсознание Европы. Так что ж, по-твоему, из этого следует, будто я согласен, что европейцы полноценны, а русские – унтерменши?

– Ну, вы, конечно, лукавите, Слава, – продолжает посредничать Борис Иванович. – Сознание, подсознание – все это игра словами. А, кстати, что это за поганец назвал нас чьим-то там подсознанием?

– Да почему ж поганец? Наоборот – интересно… Борис Гройс, вроде бы…

– Ну так для немца мы, конечно, недочеловеки…

– Какой он, к черту, немец? – всерьез обижаюсь я. – Такой же, как из вас – китаец!

– А что? – уже откровенно веселится основательно желтокожий, с черными прямыми волосами амурский казак. – Думаете, у меня нет китайской крови? Не китайская – так корейская, не корейская – так бурятская. У нас, у гуранов, у всех понамешано…

– У всех русских понамешано. Покажите мне хоть одного расово чистого русского!

– Тебе, может, еще справку из гитлеровского института по расовым исследованиям принести? – не удерживается Леха.

– Да вы оба, кажется, с ума сошли! Слова уже в простоте сказать нельзя…

– А ты думай, прежде чем говоришь!

– Да что же я сказал такого?

– Ой, Слава, – пытается нас успокоить Борис Иванович, – такого сказал или не такого – лучше вообще на эту тему ничего не говорить, а если уж говорить, то честно и до конца.

– Это как же? – сразу интересуется внук комиссара-либерала.

– А вот этого я вам, Алеша, и не скажу. А то мы с вами или поссоримся или до конца срока спорить будем. А я этого не хочу.

– А я не боюсь с вами поссориться. Еще чего! Говорите что хотите. Я, между прочим, сижу за то, чтобы всякий мог высказывать любые свои убеждения, даже если…

– …и «готовы отдать жизнь за то, чтобы»…

– …да, за то, чтобы! Даже если я их не разделяю!

– Но чтобы я мог эти убеждения высказать?

– Именно так, и это самые великие слова, которые когда-либо были произнесены!

– Вольтер?

– Да, Вольтер! Я, между прочим, совсем не вольтерьянец. Все эти французские тити-мити… Я тоже знаю им цену. Но это великие слова! И попробуйте сказать, что это не так!

– Эх, Алеша! Но ведь этот французский болтливо-поверхностный восемнадцатый век…

– Этот болтливо-поверхностный век дал человечеству высшие его ценности: понятие о чувстве достоинства, об уважении к закону, о ценности человеческой личности, жизни, наконец! Этого «болтливого века» так никогда и не было в вашей азиатской истории. Поэтому человек у вас не стоит ничего. Иван Грозный, Петр Первый. Все на костях! И все Романовы – александры и николаи…

– Но ведь это неправда, – вмешиваюсь я, – Александр Второй уже приготовил Конституцию…

– А ты читал эту Конституцию?

– Честно сказать, нет. Зато я читал «Русскую правду» Пестеля, и, знаешь, это ведь совершенно страшная вещь…

– При чем здесь Пестель? Я разве говорю о декабристах?

– Конечно, нет. Но…

– Так зачем ты опять передергиваешь? Зачем опять этот дурной запах?

– Но ведь, если «александры и николаи»…

– То что? Можно Вольтера с Пестелем мешать?

Борис Иванович давно уже молчит. Удивительно, но как-то так у него получается, что это молчание постепенно становится все более и более весомым, совестливым, громким. А наши перепалки – чем-то постыдным и суетным. Он молчит, и вдруг, глядя куда-то внутрь себя, тихо роняет:

– Так ведь говорили-то Вольтеровы друзья энциклопедисты о свободе, равенстве и братстве, а изобрели – гильотину…

– Правильно, – сажусь на любимого конька я, – вся эта сволочь одинакова: от Робеспьера до Ленина с Гитлером.

– А вот Ленина ты не трожь! – вдруг совершенно неожиданно для меня взвивается Борис Иванович. – Кто вы такие с вашими интеллигентскими выкрутасами? Россия – это народ, крестьянство…

– …которое как раз ваш сифилитичный людоед и истреблял!

– И совсем не энциклопедисты гильотину изобрели! – успевает сказать свое Леха.

– Ну, да, конечно, для этого великого ума не надо, я понимаю…

– Я говорю, не трожь Ленина! У него была своя правда – мужицкая! – скрипит зубами Черных, и становится почти страшно: неужели даже он… Такой вроде умница и обнаженная совесть… А вот поди ж ты! И понадобится еще несколько лет, прежде чем с горькой усмешкой скажет он мне однажды уже на свободе: «Знаете, Слава, – (мы все еще не успели перейти на «ты»), – это так, оказывается, трудно: выжимать из себя по капельке коммуниста, как Чехов выжимал раба… А ведь я – и другие такие же! – живой человек. Я всю жизнь прожил с этой верой. И в лагерь пошел с ней. А теперь получается… Что все напрасно? Нет, я знаю, что вы скажете: мол, верил-то я всегда совсем в иное, только называл это неправильно… Так ведь называл, Слава. И ничего с этим не поделаешь. Горько и трудно. Вам, молодым, не понять…»

– Ну что ты, Боря, – мне хочется сентиментально его обнять и раньше времени перейти на «ты», – все я могу понять. У меня ведь не голова, а, как у Венечки Ерофеева – читал ведь «Москва – Петушки»? – Дом Советов… Чего ж я могу не понять?

– Так ведь Алешу-то не понимаете! – осаживает мой порыв Борис Иванович. – Или не хотите понять.

– Может быть, не хочу. Наверно, вы правы, – устыженно возвращаюсь я к нормативному обращению. – Но ведь вы, почти как Маяковский. Говорили: «Ленин», подразумевали – идею. Идею по-своему красивую и многовековую. Величайшие умы ею соблазнялись, и нам ли их судить? А у Лехи получилось наоборот: он говорит об идеях, а на поверку обожествляет конкретных людей. И неважно, достойные это люди или нет. Важно, что из благих намерений опять вырастает идолопоклонство, новый культ личности.

– Но ведь Сахаров – действительно замечательная личность…

– Может быть. Не стану спорить. Да и не собираюсь: согласен. Хотя он так толком и не раскаялся после создания бомбы. А ведь некоторые западные ученые после Хиросимы осуждали себя и отказывались от участия в дальнейших работах. Знаете ли, ответственность ученого… Но будем считать, что его общественная деятельность и ссылка как раз и сыграли роль покаяния. Только вы не забыли, что Леха говорил о Зоряне?

– Признаться, забыл…

– Ну, что Попадюк – такой же великий человек, как Андрей Дмитриевич и Александр Исаевич. Но чуть ниже Сахарова и чуть выше Солженицына! Каково?

– Ну, Слава, – легко и свободно, что снова неожиданно для меня, смеется сухой желтокожий человек, – умейте же относиться к таким вещам с юмором! Конечно же, Алеша… гм… ну, очень внушаемый человек. Но ведь это так наивно, по-детски – ставить всех по ранжиру. Ведь в сущности, он это от очень чистого сердца. Неужели вы не понимаете?

Конечно, понимаю. Я опять должен все понимать. Знали бы вы, как это тяжко: принимать правду всех, даже тех, кого терпеть не можешь, и чья правда для тебя – боль, ужас и смерть. В общем-то, это вполне противоестественно. Но вот, оказывается, если ты полюбил наркотический озон того высокогорья, где чужие мнения почти безразличны, а важно только быть честным с собственной совестью, тебе мало считаться просто лжесвидетелем, придется стать еще и лжечувствователем. Потому что, конечно, в этом есть глубокая ложь и неправда: прочувствовать правоту того, кто все равно навсегда останется тебе чужд и даже враждебен. Это почти то же самое, как попытаться поднять себя за волосы. Однако сказал же Ян Гус на костре: «О, святая простота!» о женщине, подкладывавшей под него дрова, признал ее правду… Нам до этого далеко? – Конечно. Но при желании можно найти и менее патетичные примеры… Было бы это самое желание! В мире, возникшем от искушения, естественные человеческие порывы так часто оказываются очередной ловушкой Искусителя, что простота чувств и невинность мышления с легкостью открывают двери прямому злу. Избежать этого удается только святым. Но я не свят. Поэтому я вынужден постоянно влезать в чужую шкуру, порой уподобляясь сказочному чудищу, только по ночам, наедине с любимой рукописью сбрасывающему личину, чтобы, наконец, попытаться стать самим собой… Оттого и мораль моя похожа на резиновую дубинку: она растяжима и гнется во все стороны. Но, слава Богу, совсем не до бесконечности, и внутри у нее металлический стержень…

Как так случилось, что дела зоны замкнулись на мне? Ведь обычно устремления разных национальных курий, порой противоречивые, сходились в одном: во всех бедах всех наших народов виноваты, прежде всего, русские, Россия, ЫМПЭРИЯ (именно так: через Ы и с придыханием, по-кавказски темпераментно произносили это слово даже флегматичные северяне). Поэтому русские, в силу личных достоинств претендовавшие на какое-то значение, получить его, как правило, могли лишь в меру своего покаяния за всю историю своей страны и отказа от национальной гордости в пользу «общечеловеческих ценностей». При этом для остальных считалось вполне естественным числить «ооновские» ценности чем-то вполне второстепенным в сравнении с целями этническими. Особый выверт при этом получался из-за того, что человека, допустившего слабину в одном (в нашем случае – в уважении к собственному народу) не без оснований считали способным уступать и дальше. И каким бы последовательным и принципиальным во всем он себя не выказывал, отсутствие твердой народной почвы под ногами заставляло подозревать, что стоит он на песке, да и ноги-то глиняные. Так что, куда ни кинь – всюду клин. В сущности, Горбачев, а тем паче Ельцин в Беловежской пуще, не понимая и не желая понимать иноплеменной психологии, и, как истинные коммунисты, вообще не придавая значения этническим проблемам, в том числе и русским, вступили через несколько лет именно на этот, казавшийся им самым простым и удобным, путь отношений с национальными республиками. «Берите столько суверенитета, сколько сможете!» – картошка это, что ли? В результате, и Россию унизили, и националов не удовлетворили. Зато, несмотря на войны и убийства тысяч людей, прослыли образцовыми русскими либералами прогрессивнейшего пошиба в глазах всех леваков Запада и любезного Отечества…

Когда во второй половине августа 1983 года меня этапировали из Питера на 36-ю зону и на пару карантинных недель определили для начала побыть в домике ШИЗО–ПКТ, но не штрафником, а на привилегированном режиме ничем еще себя не проявившего этапника, «лидером зоны» был Мирослав Маринович. Лет за семь до того он со своими друзьями из галицийского городка Дрогобыча приехал в Киев и отправился там на экскурсию в один из музеев. В это время девушка-экскурсовод в одном из залов что-то кому-то объясняла по-русски. По-русски разговаривали и во второй группе, и в пятой, и в десятой. На этом же языке говорила вообще едва ли не вся украинская столица, как, впрочем, и половина республики. От жаркого ли солнца, чи от более земных причин, но у хлопцев взыграло ретивое, и непосредственно в музее они затеяли маленький межнациональный конфликт. Вряд ли их следовало обвинять в погромных намерениях, но что-то насчет того, кому и куда следует убираться с их рiдной Украiны, они кричали. Если бы они это проделали где-нибудь в Сибири, в Питере или даже в Москве, им, скорее всего, маленько намяли бока в милиции, оштрафовали бы их и отпустили. Ну в крайнем случае запихали бы в кутузку на 15 суток. Но украинские власти больше всего боялись упреков в уступках «буржуазному национализму», а потому старались казаться святее папы римского. Вот и поехали Маринович, Матусевич и дай Бог памяти, кто третий, на долгие годы в пермские лагеря…

Я об этом узнал позже, а пока вместе со своим спутником Сережей Касьяновым, хрупким пареньком из Владивостока, обживал камеру карантина. Сережа будто бы намеревался пристрелить первого секретаря Дальневосточного крайкома. Дело, конечно, теоретически похвальное, но на практике вполне на тот момент бесперспективное. К тому же Касьянов так и не успел взвесить все достоинства и недостатки идеи индивидуального террора. Парень, навязавшийся ему в приятели и предложивший его компании эту затею (даже, вроде бы, раздобывший ружье), рассказал об их планах в КГБ настолько заблаговременно, что сами «террористы» о деталях своего покушения узнавали только на следствии – как и о реальном существовании ружья. Надеюсь, понятно, что сам инициатор отстрела номенклатурной сволочи благополучно поступил в институт, стал членом райкома комсомола и, поговаривали, перешел на работу в «органы», чем и доказал порочность сухого теоретизирования. В середине 90-х такие кадры в массовом порядке становились завзятыми демократами, повествуя восторженным слушателям, а особенно – слушательницам, как их вызывали на допросы и чуть было не посадили по делу такого-то. Но в 1983 году до этого было еще далеко…

Не успели мы поведать друг другу свои истории, как в камере послышался глухой стук. Сережа даже несколько растерялся, потому что звук исходил явно не от двери и даже не от окна. Вроде бы и не от стен. Но откуда же тогда? Стук повторился. Выстукивался какой-то определенный ритм – нас явно вызывали на связь. В отличие от Касьянова у меня еще на свободе хватало друзей-зэков, да и книжек прочитал достаточно. Питер, чай, не Владивосток. Опять же – музыкальную школу заканчивал. Надо же, где пригодилось! Так что источник стука нашел почти сразу. Это была ПАРАША. То есть в наши времена настоящих «параш», бадей с нечистотами, в камерах давно уже не было. Просто в углу, стыдливо огороженная бетонной стенкой чуть больше метра высотой, на небольшом возвышении в полу зияла дыра, прикрытая крышкой из трехдюймового бруса. Но название сохранилось. Традиции подпитывались некоторыми конструктивными особенностями славного устройства. Сливная система как таковая отсутствовала, но был обычный водопроводный кран, подача воды в которой регулировалась не обитателями камер, а ментами в коридоре, отчего всякий акт отправления естественных надобностей приходилось сопровождать просьбой к ним включить воду.

Позднее, когда я стал бывать в этих камерах достаточно регулярно (почти за три с половиной чисто лагерных года – 180 суток ШИЗО и 9 месяцев ПКТ. Кто знает, тот поймет), быстро обнаружилось, что и бумагу надо просить у охранников. Может, в третьем тысячелетии не каждому это придет в голову, поэтому спешу уточнить: о туалетной бумаге не могло быть и речи, менты сами не все знали, что это такое. Обычно, конечно, мы пользовались газетами, но так как в ШИЗО не разрешалось читать, а даже три-четыре клочка для туалета – это уже некое чтение, то особо бдительные прапора запросто могли тебе вручить бумагу упаковочную, почти картон. Впрочем, и это не предел. Однажды особо расположенный ко мне цирик посулил выдать наждачную бумагу и, что совсем уж назидательно, слово свое сдержал. Пришлось скандалить, требовать ДПНК (дежурный помощник начальника колонии), которого, естественно, все равно никто не вызывал, и все это, пардон, без штанов и при температуре градусов 8 по Цельсию (изо рта шел пар) под наглое и самодовольное реготание ментов. Ну, и что прикажете делать, если вы в этом положении оказываетесь совершенно один, запертый в холодном бетонном мешке? Не правда ли, неплохая тренировка самообладания, если вы не хотите сойти с ума? А так, казалось бы, – подумаешь, пустячок… Впрочем, я отвлекся.

Самой главной особенностью нашей канализационной системы было то, что она не была оборудована «коленами». Это «колено» есть в любом унитазе. Оно заполняется водой, которая изолирует вас и ваш туалет от сточных труб и их запаха. Мыслители из специального московского научно-исследовательского института, занимающегося разработкой «научно-обоснованных норм содержания заключенных», решили, что зэки без «колен» обойдутся. Официально мотивировалось это, видимо, намерением сэкономить социалистическому отечеству сколько-то тонн чугуна или свинца в виде сложных сантехнических конструкций, но в действительности было, конечно, обычным для ментов – от прапорщика до министра купно с докторами тюремных и прочих советских наук – проявлением тупого садизма: какую бы гадость еще учудить этой лагерной пыли? Однако и на старуху бывает проруха. В результате все камеры внутрилагерной тюрьмы оказались соединены системой хорошо звукоизолированных труб, по которым, пренебрегая бьющим в нос зловонием, можно было переговариваться, словно по телефону. Вот к такому «телефону» нас с Сережей и вызывали.

– Давайте познакомимся. Я – Володя Балахонов, сижу в ПКТ. А вы?

– А какая у тебя статья? – где-то я уже слышал эту фамилию.

– Семидесятая. А у вас?

– У нас тоже. Я из Питера. Ростислав Евдокимов. Со мной Сергей Касьянов из Владивостока.

– Какие срока? За что посадили?

– Ну, Сергей, если захочет, тебе расскажет сам, а я… – и тут я выдал пэкэтэшнику конспект всего своего «послужного списка» (естественно, с учетом того, что любопытствующий ментик вполне может тоже снять крышку одного из очков и, вдыхая аромат дерьма, расширять в соседней пустующей камере свой кругозор. Такое, кстати, бывало). – Свободные профсоюзы… НТС… Отец – старый энтээсовец… Четыре ходки по политстатьям в дурки… Чекисты практически убили… Я ездил в Казань в психушку… Сотрудничал с Рабочей комиссией по расследованию злоупотреблений психиатрией в политических целях… Практически вся информация о казанской спецпсихбольнице шла от моего отца и через меня… Сейчас – СМОТ… Да-да, СМОТ: Свободное Межпрофессиональное Объединение Трудящихся… Почему же? Очень даже действовали… Отделения в десятках городов… Я редактировал Информационный бюллетень… Выпустил несколько номеров… Нет, не провалились… Точнее, не сразу, и заранее знали, что рано или поздно арестуют. Так что подготовили себе смену. Правда, эта смена действительно провалилась – раньше нас… Нет, не закончилось. Нашлись другие ребята… А мне же следаки на допросах показывали номера Бюллетеня, сделанные уже после нас и даже после тех, кому мы передали эстафету. Расспрашивали, не знаю ли я, чья это работа… А как ты думаешь? Я и о своих номерах до сих пор не знаю, кто их перепечатывал и где. И знать не хочу. Как говорил Володя Борисов такой…

– Ты знал его?

– Да, конечно. Он мне на память свою рогатку подарил – коммунистов стрелять… Так вот, когда кто-нибудь задавал лишние вопросы, он всегда спрашивал: «А зачем тебе это знать?»

– Тихо! Менты идут! – (Спасибо, Сережа!)

И минут через десять опять:

– Валера Сендеров и Володя Гершуни… Гершуни, видимо, в психушке. Я его видел в «Серпах» на экспертизе. Сумел ему записку кинуть… Стоит крепко… Да он же солагерник Солженицына… Да-да, Солжа. В «Архипелаге» о нем есть… Да он все время Исаичу всякие дополнения по «Архипелагу» передавал… Да… Да… Не знаю… Думаю, Сендеров где-нибудь на этих зонах… Нет, насколько я знаю, он вообще участия в следствии не принимал… Нет, я показания давал… Н-ну… Это не сейчас, встретимся – поговорим… Ну, в общем, правильно угадываешь… По моим показаниям? Ни одного обыска, ни одного ареста, все свидетели только в мою пользу… Ну, да, правильно мыслишь… Да, я знаю, обычно считается, что с ними играть нельзя – все равно перехитрят. Да вот, не перехитрили… Нет, думаю, что все-таки выиграл… Ну, это не сейчас, ты ж понимаешь… Да… Да… Приговор? – Пять плюс три… Я еще на суде над моим другом Левкой Волохонским публично заявил, что никто из нас своих сроков все равно не досидит – система раньше рухнет… Да где-то тоже должен быть… Так я тоже не знаю, откуда же мне знать?.. Ну, расстрелять – дело нехитрое, енто, оно, конешно, завсегда успеть могут. Что ж тут поделаешь? Но ежли вовремя нас не зароют, то потом уже поздно будет… А вот увидишь…

Ну и так далее в том же духе.

– Парни, а у вас подогрев есть?

– Найдется кое-что. Скажи, как передать.

– На прогулке.

– Что «на прогулке»?

– Вас на прогулку по закону обязаны будут выводить…

– Так это мы знаем. И дальше что?

– А я буду в рабочей камере…

– Ну?

– А то «ну», что гулять вы рядом с моим окном будете. Я форточку открытой оставлю – в нее и кинете. Только осторожно, чтобы менты не засекли.

– Так енто мы запросто. Ты лучше скажи, что тебе подогнать-то?

– Да что ни есть – за все спасибо скажу… Курева хорошо бы… И чаю…

– С чаем напряг. Менты пока отобрали. Дадут, сказали, когда на зону выходить будем. Правда, мал-мала заначка у меня затихарилась. Мне не жалко – подгоню. Но уж совсем маленькая. Не обессудь. А с куревом порядок. Табак куришь?

– В каком смысле?

– Ну, не сигареты, а трубочный табак. Его у меня больше килограмма с собой.

– Ки-ло-грам-ма!?

– Да. А что тебя удивляет? Думаешь, я не знал, куда еду и что здесь нужно?

– Ну ты даешь, парень! Конечно, курю.

Короче, уже после первого разговора мы достаточно хорошо друг друга понимали. За те почти две недели, что нас держали на карантине, мы с Сергеем накидали в форточку когда рабочей, а по воскресеньям и жилой камер не только сигарет, но и колбасы, чеснока и черт-те чего еще. Думаю, Балахонов рассудил, что для стукачей мы все-таки слишком щедры, и решил рискнуть.

– Слушай, Ростислав, а ты не сможешь передать от меня ксиву на зону?

– Так зачем ксиву? – не сообразил я, – если что нужно – скажи. Я так передам.

– Нет, ты не понял. Надо именно записку. Я тут пишу кое-что… В общем, на словах этого не рассказать. Так сможешь?

– Н-не знаю… Нас же обыскивать будут. Вдруг найдут?

– Нет, чтоб нашли, совсем нельзя. Мне тогда крышка. Да и тебе, если ты не стукач…

– Да вроде нет.

– Вот и мне кажется, что нет. Так что решил попробовать. Все равно надо. Обратно на зону меня уже не выпустят. Я уж знаю.

– Тогда говори.

– Понимаешь, есть один способ, чтоб никогда не нашли…

– Какой?

– Ты только не удивляйся. Не мы первые пользуемся. Проверено. А другого пути нет…

– Ну, начал, так говори. Что ты кота за хвост тянешь?

– В общем, когда мою ксивоту получишь, плотно скрути и заверни в несколько слоев полиэтилена. Потом запаяй на спичке концы и засунь в задницу.

– Что-что!?

– Так я же говорил: не удивляйся! Засунь в задницу. Только глубоко, чтобы прошло внутрь. А то менты заставляют приседать без трусов и в задний проход заглядывают…

– Да я уж заметил, когда нас принимали…

– Ну так вот, на зоне отдашь Мирке Мариновичу.

– А как я его узнаю?

– Не беспокойся, он сам с тобой познакомится.

– А как я узнаю, что это действительно он?

– Экий ты подозрительный! Впрочем, это хорошо. Он же при других сперва с тобой разговаривать будет. У нас всех новеньких встречает все «отрицалово», да и не только. Угостят, расспрашивать будут. Так что не перепутаешь. Только чтоб больше никто не знал. И лучше не сразу к нему подходи, а через несколько часов или на другой день.

– Это-то понятно. Только скажи, как же эту капсулу вынимать?

– Как – «как»? Пойдешь в туалет, подставишь бумажку, выдавишь на нее капсулу, оботрешь – вот и все.

– Ничего себе – «оботрешь». Дочиста же все равно не вытрешь. Как я ее этому Мариновичу давать буду?

– А так и будешь. Он опытный. Ему не впервой. Ну, помоешь, если не боишься попасться, под краном маленько. Но я бы не советовал. Опыта нашего, зонного, у тебя пока нет.

– Ну, как знаешь.

Как я потом понял, это была часть летописи зоны, которую Балахонов вел, сидя в ПКТ. Там, кстати, было самое удобное для этого место. На зоне не было никакой уверенности, что у тебя за плечом не появится незаметно стукач или мент. А в ПКТ вокруг каменные стены, и сзади никто подойти не может. Писать в ПКТ, в отличие от ШИЗО, разрешено. Так что, если какой прапор что и заподозрит, то пока он вызывает подмогу (в одиночку входить в камеру он не имеет права – вдруг ты его там запрешь, а сам выскочишь?), пока открывает запоры на двойных дверях, ты всегда успеешь «Войну и мир» сжечь – не то что несколько лепестков папиросной бумаги. Я благополучно передал капсулу Мирославу, и менты его не застукали, не устроили обыск, не отменили свидания с родственниками у кого-то, через кого он мог эту ксиву все тем же не самым гигиеничным способом переправить на волю. Это было достаточно надежным доказательством того, что я не стукач. Хотя полной гарантии все же не было – ведь я мог намеренно выполнить одну операцию, чтобы войти в доверие и потом провалить всю подпольную сеть. Поэтому проверки продолжались еще некоторое время, и обижаться на это было бы по меньшей мере глупо и даже странно, подозрительно.

Мирослав был в меру высок и как-то по-юношески строен и лиричен. Назвать его красивым было нельзя, но он принадлежал к тому счастливому типу украинских парубков, что, будучи вполне мужественны, от полноты жизненных сил наделены темными влажными глазами, длинными ресницами, природным румянцем на матовой коже щек – всем, чему могла бы позавидовать любая дивчина, когда б не обладала этим сама. Как многие высокие люди, иногда он казался чуть сутуловат. Но почти невозможно было понять: так ли это, или с учтивой грацией он просто склоняется к собеседнику, чтобы лучше его слышать. Доброжелательность, чуткость и какое-то старорежимное вежество, казалось, исходили от него, словно эманации святости от Божьих угодников. Наблюдая за ним, самый тонкий психолог усомнился бы или в своей проницательности, или в буйном миркином прошлом. Но за всем этим стояла глубокая внутренняя драма, так что в последние месяцы он заметно осунулся и даже посерел.

Право, я чуть было не оплошал, решив, будто на зону нас с Касьяновым выпустили в воскресенье. Это было бы настолько нетипично, что я вовремя задумался: не запамятовал ли? Нет, конечно же, это был обычный будний день. Но после года с месяцем следствия, психиатрической экспертизы, суда, кассации, когда зелень видишь только на покрашенных масляной краской стенах камер, а положенная часовая прогулка – это бег белки по асфальтированному колесу особых двориков-клеток, забранных в метре от головы натянутой, как подвесной потолок, проволочной сеткой, – и вдруг увидеть живую траву! настоящую бурую землю! двести-триста метров свободного пространства перед собой и ничем не ограниченное небо! – это ошеломляет и может запомниться только как праздник, выходной. А ведь в действительности уже минут через пятнадцать после нашего выхода на жилую зону замелькали серо-голубые застиранные спецовки (цвета фиалок в первом букетике юной однокласснице…), черные сапоги, улыбающиеся лица (Господи, неужели и я такой же урод?) – это зэки пришли с работы.

Почти сразу был организован чай. Нас с Касьяновым развели по разным отрядам, но я попал в первый – как раз туда, где торжественную встречу новичка устраивал Мирка. Отвечая на вопросы, я говорил примерно все то же, о чем уже рассказывал Балахонову, но моложавый кряжистый дядька лет за пятьдесят вдруг отошел в сторону, а за ним, как бы покурить, потянулись еще двое-трое. На мой вопросительный взгляд Огородников в присущей ему бесцеремонно напористой манере пояснил:

– Чтоб вы знали: это Паша Богук. Он вполне приличный человек, но на вас мог уже обидеться.

– Но за что?

– А потому что вы слишком откровенно стали все рассказывать. Он может решить, что это или провокация, или кто-нибудь настучит, а подумают на него. Зачем ему это надо?

– Так ведь я не говорю ничего, что не было бы уже известно следствию!

– Да, но ведь он-то этого не знает. А он не семидесятчик, считается «стариком», хотя это не совсем так: он мальчишкой своему отцу помогал председателя колхоза поднять…

– Это как так?

– Обыкновенно. Тот им леса не давал избу перебрать, да крышу перестелить – вот они его вместе с избой правления колхоза вдвоем с батей и подорвали…

– Много что от председателя осталось?

– Мало.

– А-а…

– Ну да. Так в настоящие политики Паша не годится, а помочь – помогает. Чаем, конфетами, сухарями. Но если разговор серьезный заходит, то отходит в сторону. А тут, чтоб вы знали, вы своим рассказом чаю попить ему вместе с нами не дали. Вон и Витя Лешкун отошел, и Габранов…

– Ну, с Лешкуном, положим, сложнее, – усмехается широкоплечий эстонец с удивительно открытым лицом.

– Согласен, с Витей сложнее. Но это потом, не сейчас…

– А скажите, Ростислав, – переводит разговор на другую тему Маринович, – что на вас самое большое впечатление сейчас произвело? Я имею в виду из еды, из угощенья.

– В смысле?.. – я не совсем понимаю, чего от меня ждут, и нет ли в вопросе какого-нибудь подвоха, – Ну, наверно, сам чай?

– Чай – да, конечно. В тюрьме таким не напоят. Но все-таки вкус чая вы же не забыли? Пусть слабенький, но пили. А чего вы наверняка больше года уже и в рот не брали?

– Ой, ну конечно же! Молоко!!

– Да, верно, – улыбается Мирка. – Я тоже, придя на зону, знаете ли, чуть не заплакал, когда мне его дали. Сразу мать вспомнилась, родина… Да… – он вздыхает, но продолжает улыбаться, хотя взгляд куда-то уходит, а улыбка становится грустной. Разговаривает, кстати, по-русски. И совершенно чисто, без акцента.

Потом я замечу, что так говорят и Степан Хмара, и Зорян Попадюк – как раз самые идейные националисты из образованных. Они не позволяют себе даже южнорусско-украинского неистребимого щелевого «г». Другие же украинцы, если считают себя «самостийниками», русского не употребляют, словно мусульмане – свинины, общаясь хотя бы и с кавказцами исключительно на своем наречии. Однажды одному такому я сказал, что, судя по всему, он подсознательно сам считает себя русским. Удивленное возмущение было столь велико, что пока он захлебывался словами, мне удалось объяснить причину.

– Ну согласись, – говорил я ему, – ведь армяне не заговорят ни с тобой, ни со мной по-армянски…

– Та я ж верменской мовы не бачу!

– Вот именно! И литовцы с нами со всеми разговаривают по-русски, и грузины, и эстонцы. Улавливаешь?

– Нi…

– Так ведь это просто. Они уверены, что их языки к русскому никакого отношения не имеют, и в школе, кроме как в их собственных республиках, да и то не всегда, их тоже не изучают. Вот и говорят с нами со всеми на том языке, который понятен всем. А ты знаешь ведь, что я на Украине не жил, языка вашего не учил и учить был не должен, но не только со мной, а вообще со всеми на своей мове розмовляешь, хотя сам русский ведь проходил, хотя бы в школе, и это тоже всем известно. Отчего бы так? Видимо, считаешь, что украинский – просто вариант русского и должен быть понятен каждому, кто знает русский. В общем-то я могу с тобой согласиться, потому что если люди, говорящие каждый на одной из двух языковых систем, понимают друг друга без переводчика, как почти все великорусы и малороссияне, то действительно, наверно, правильнее говорить о двух диалектах одного языка, а не о двух языках… Но только учти, что я-то готов признать за украинским самостоятельный статус – не надо меня обвинять в шовинизме! Просто тогда, если ты действительно не умеешь говорить по-русски, нам придется общаться через переводчика – иначе вдруг я что-то в твоих словах пойму неверно? Если же нет, так это ты – ты, а не я! – считаешь украинский диалектом и навязываешь мне уверенность в этом.

Мой собеседник с испугу даже проговорил несколько фраз на ненавистной москальской мове, смысл которых сводился к тому, что такого хитрого демагога, как я, и в райкоме партии не сыскать. Вот тут-то я и сослался на Мариновича, Хмару и Попадюка, на что получил вновь по-украински несколько неожиданный ответ:

– Але воны ж и мiж собiю по-москальски розмовляють…

Сказано это было с некоторым даже как бы облегчением, будто вся моя аргументация от привлечения таких идейных союзников полетела в тартарары. Клим Семенюк, а это был он, рабочий и верный сын Православной Церкви Московской Патриархии, севший за распределение от имени Украинской Хельсинкской группы гуманитарной помощи, по сравнению с Попадюком или Хмарой был просто космополитом каким-то и образцом интернационализма. Но вот, поди ж ты! Работая крановщиком в русскоязычном Киеве, стойко держался рiдной мовы. В то время как идеологи захiдной самостийности и униаты тайком от нас, но не стесняясь «своих», балуются, оказывается, употреблением великодержавного наречия, словно шкодливые бурсаки, курящие люльку с бесовским зельем, пока не видит пан-иезуит. Потом я и сам порой замечал их за таким странным занятием. Воистину, чудны дела Твои, Господи!

Чтоб вы знали, – объясняет мне Огородников, – Мирка всегда считался националистом из националистов. Но с полгода назад с ним что-то случилось. Я с ним разговаривал, он уверяет, будто какой-то религиозный кризис. Да-да, именно так! Якобы Богородица ему являлась или что-то такое. Только я этому не очень-то верю. Какие могут быть видения униатам? Только прельщения бесовские!

– Это почему же? Вы ведь сами признаете каноничность за католиками, с отцом Альфонсасом дружите…

– Так это за католиками! А униаты кто? Бывшие православные, переметнувшиеся к папе римскому, чтобы выслужиться перед поляками, но и там хорохорящиеся, цепляющиеся за внешнее соблюдение восточных обрядов, когда внутренне давно продались Западу. Ни Богу свечка, ни черту кочерга, прости Господи. Кстати, чтоб вы знали, отец Альфонсас их тоже не очень-то жалует, хотя и вынужден окормлять…

– Что значит «окормлять»? Он разве здесь мессы служит?

– Н-ну, – Саша спохватывается, что сболтнул лишнее, – за службой я его не видел… Но молитвы же читает. И беседует с некоторыми наедине. Может, и исповедует. В общем-то, это не наше дело…

– Да-да, конечно…

– Так вот. Насчет видений, – не знаю, как наш падре, а украинцы ему не очень-то верят. Зато все знают, что у него скоро конец срока, и если не напишет помиловки, то в ссылку поедет в такое какое-нибудь гиблое местечко к блатным и беспредельщикам, что такая «свободка» хуже лагеря будет. А помиловку Мирка писать не хочет. После этого он стал бы конченным человеком: не только здесь от него все отвернулись бы, но и на родине, когда домой вернулся бы.

– Бойкот?

– Бойкот. И считайте, что на всю жизнь к тому же…

– Бр-р!

– Вот то-то! А тут вдруг оказывается, будто сама Богородица повелела ему смириться и оставить ненависть к русским. Как против этого возразишь? Будь ты хоть трижды униатом, а ведь национальную непримиримость никак с христианством не совместишь! Мирка по такому случаю целую мистическую поэму написал.

– Но ведь чекист – не духовник на исповеди. Откуда ему знать о миркиных видениях? Да и поэма все-таки не помиловка.

– А! Так в том-то и подлянка! Вы не смотрите, что Маринович сейчас такой тихий да предупредительный. Это все хитрости. Униаты все такие. Он обо всем этом своем религиозном кризисе вместе с видениями и виршами написал огромное письмо домой. Его, естественно, вызвали к цензору. Обычно, конечно, таких писем не пропускают – еще не хватало: стихи страницами из зоны домой посылать! Но тут случай особый оказался. Ненароком к цензору зашел и чекист. Мирка, ясное дело, к такому повороту был готов. О чем они говорили, я не слышал, но догадаться не трудно. По крайней мере, хохлы наши уверяют, что он отказался от борьбы с «русскими оккупантами», а взамен получил обещание легкой ссылки, да, может, еще и не на весь срок. Но никакой помиловки, никакого публичного покаяния!

– В общем, и нашим, и вашим…

– Вот именно!

– Но ведь и придраться, в сущности, не к чему. Ну, кризис. Ну, видения. Ну, стихи. С кем не бывает? А от русофобства отказался – так это ж Дева Мария наказ дала! Как тут поспоришь? И, признаться честно, я вас, Саша, не очень хорошо понимаю. Ну ладно – хохлы. Они понятно, почему не довольны. Но нам-то за что Мирку осуждать?

– Да я его не совсем и осуждаю…

– Ну, что значит «не совсем»? Одним русофобом меньше – и слава Богу! Не стукач же?

– Нет, не стукач. Этого про него никто не скажет.

– Так и замечательно! А как это случилось, действительно Богородица или сам выдумал – какая нам особая разница?

– Вот тут вы, Слава, не правы. Разница есть. Во-первых, если выдумывает, так это великий грех, кощунство. Добра от этого все равно не будет. Во-вторых, зачем нам надо, чтобы кто-то против нас камень за пазухой держал? Лучше явный враг, чем притворяющийся другом. И потом, тут очень интересный расклад получается.

– Та-ак… Ну, и к чему же вы клоните?

– А к тому и клоню, чтоб вы знали, что Мирке теперь лидером зоны все равно не быть. Да и срок у него, так или иначе, кончается. Нужен кто-то другой. И так получилось, что присматриваются к вам.

– Это почему же? Есть ведь отец Альфонсас…

– Он священник, ему рисковать нельзя.

– Вот не знал, что репрессированные священники стали такими робкими!

– Вы не поняли. Сваринскас – человек мужественный, не такое испытывал. Но нам нельзя на зоне без священника остаться.

– Так это – католиками и униатам…

– Не только. После того как вселенский патриарх и папа римский обменялись взаимным лобызанием и сняли друг против друга анафему, мы уже при определенных условиях – на войне, в тюрьме, перед смертным часом – можем общаться даже евхаристически. Католики – наши братья. Если православного священника рядом нет, а положение чрезвычайное – например, в концлагере, – то ксендз может и крестить в православие. И наоборот.

– И что, такое бывало?

– Бывало… – Саша на мгновение задумался. – Вот, Димка Донской. Ему еще сидеть и сидеть. Что будет – неизвестно. Так его как раз отец Альфонсас крестил. Подпольно, конечно. Но Дима – православный. Альфонсас, понятное дело, хотел сделать из него католика, но Дима уперся, и наш падре уступил, не стал настаивать. А выйдет Дима на волю – дай Бог все в порядке будет! – придет к батюшке, расскажет, как все было, прочтет батюшка специальные молитвы разрешительные – и всё в порядке.

– И многих он так здесь крестил?

– Нет. Но вот, к примеру, и Тийта Мадиссона.

– И что, тоже в православие? или в лютеранство?

– В лютеранство никак нельзя. Лютеране для католиков все-таки еретики. Для нас тоже, впрочем. Вообще-то Тийт колебался. Есть ведь и эстонцы православные – сетту, около Псково-Печерской лавры и Выры живут. Это эстонцев-католиков практически нет. А Мадиссон очень хорошо знает русскую историю, летописи читал…

– Да, я знаю. Он вполне справедливо говорит, что без наших летописей средневековой эстонской истории не существовало бы.

– Ну да. Так, отдельные упоминания в скандинавских сагах. Но все же Запад перевесил, и Тийт стал католиком.

– Ну, так и передали бы ему зонные дела. Он у нас человек рассудительный, спокойный…

– Это кто? Титушка-то спокойный? А вы знаете, что у него на нервной почве рука сохнуть начала? Здесь, на зоне? Ему даже инвалидность дали – редчайший случай! Но, конечно, третью группу, рабочую. А вы говорите: спокойный… Но главное – ему же освобождаться скоро, так что смысла никакого нет.

– Но почему тогда не предложат вам, Зурабу, Лехе Смирнову, наконец?

– Нас с Зурабом многие не любят. Обо мне и вообще говорить нечего. Ни один украинец не согласится – русским шовинистом считают. А к Лехе тоже присматриваются. Но по некоторым причинам желательно, чтобы кандидат был из нашего отряда и даже именно из вашего отделения.

– Это почему же?

– Почему? Э-эх, все равно говорить придется. Дело в том, что в кормушке вашего отделения находится главный зонный тайник. Сейчас секцию с этим тайником занимает Мирка. Но с недели на неделю, а то и со дня на день его с зоны выдернут. Надо, чтобы секция с тайником досталась тому, кому доверяет «отрицалово», а вы уже успели себя зарекомендовать. Ни Леха, ни даже я получить эту секцию все равно не можем. Леха в другом отряде, я – в другом отделении. А тот, у кого тайник, естественно, им и пользуется. Значит, и летопись зоны удобнее всего ему вести, а не от кого-то другого ксивы забирать. Чем меньше посвященных, тем надежней.

– Это можете мне не объяснять. Мне эта наука знакома.

– Знаю.

Кормушками назывались длинные комоды на ножках, по одному в каждом отделении, огороженные от спальных комнат стеклянными перегородками на фанерной основе (чтобы все просматривалось!) вместе с холодильником в небольшие отсеки, где мы могли перекусить чем-то купленным в ларьке, принесенным из столовой или полученным в передаче. Верх кормушек служил нам общим столом, а тулово было поделено примерно на две дюжины небольших секций, тоже называвшихся кормушками, где каждый из нас хранил кружку, ложку и немудреные припасы. Под каким-то предлогом мы с Миркой поменялись нашими секциями и он показал мне, как вынимается из его кормушки задняя стенка, за которой оставалось несколько миллиметров свободного пространства до стенки настоящей – вполне достаточно, чтобы хранить любые наши «простыни» (так шутейно именовали длинные заявления в Прокуратуру и прочие инстанции вплоть до ООН или Международного суда в Гааге) и даже мелкие предметы – например, крестики. Постепенно Мирка передал мне дела и по кассе взаимопомощи. А когда Леха, доверившись стукачу Александру Шевченке, провалил передачу на волю очередного отрывка летописи зоны, где был и мой небольшой листочек, и узкий круг посвященных через полгода узнал, что, сидя вместе с ним в ПКТ, я навострился вести эти записи незаметно даже для него, не говоря уже о ментах, функции летописца тоже перешли ко мне.

Как мне удалось навести такую конспирацию – отдельная тема. Но еще до того, как я в первый раз попал во внутрилагерную тюрьму, замечательной уральской ранней осенью Мирка Маринович отозвал меня как-то к штабелю бревен прочитать свою поэму и что-то объяснить. Мы с ним заварили добрый зэковский чай и уселись на бревна под сентябрьским солнышком. Поэма была написана, конечно, по-украински, и уловить с голоса мне удавалось не все. Мирка это понимал и читал медленно, с выражением и паузами, в которые мы прихлебывали чай, а он просил меня переспрашивать, если я чего-то недопонял. В поэме было много солнца и золота, солнечных лучей и воздуха. Я не имею права судить о чисто литературных ее достоинствах в соответствии с требованиями украинских языка и поэтики, но вполне убедился, что это вещь очень искренняя и выстраданная. Впрочем, Микола Руденко, бывший первый секретарь партбюро Союза писателей Украины, наш солагерник и действительно крупный и известный поэт, у которого я осторожно поинтересовался мнением о Миркиной поэтической технике, отозвался о ней весьма хвалебно, что, с другой стороны, могло быть продиктовано всего лишь желанием приукрасить своего брата украинца перед великороссом.

Ни о каких своих видениях Мирослав мне не рассказывал и даже не намекал. Это в поэме, а не в рассказах о случившемся с ним озарении были древний Киев, купола соборов и явление Богородицы. Но ведь такая образность свидетельствует только о романтичности и напряженном духовном поиске, а никак не о кощунстве. Коли приписывать поэтам желание объявить истинной правдой все, о чем им случается рассказать в стихах, то первым кощунником оказался бы Данте. Я уже не смогу пересказать сюжет Миркиной стихотворной повести. Помню только, что в каком-то древнерусско-европейском, сказочно-мистериальном пространстве обретаются две сестры-царевны: Украина и Россия. Старшая сестренка, ясное дело, Украина – дивчина гарная, як принцесса из лыцарских романов. Но и младшенькая была бы ничего, да вот беда – налетели ветры злые, да с восточной стороны, околдовали бедную деточку, заморочили ей голову и вырядили в мерзкую лягушачью кожу. Плачет-убивается старшая сестрица, ищет свою сестренку-Расеюшку. Тут-то и появляется Царица Небесная, раскрывающая Украине тайну лягушачьей кожи, завещая ей любить свою несчастную околдованную сестричку, обещая, что великая подвижническая сестринская любовь освободит когда-нибудь бедную Россию, позволит ей сбросить гнусную личину и войдут рука об руку обе царевны в Горний Иерусалим…

Я даже не могу сказать, чтобы меня как-то особенно смутила несколько экстравагантная для великорусских ушей концепция. В конце концов, трудно было ожидать чего-то другого. В напряженно беспомощном Миркином чтении сквозила такая странная растерянность, словно он сам не понимал, как, почему, откуда пришли к нему эти совсем еще недавно совершенно чуждые ему слова, образы, соображения. Я даже расчувствовался, вытерев, отвернувшись, некстати выступившие слезы.

– И вот понимаете, Ростислав, – что-то пояснял мне Маринович тихим обескураженным голосом, – я действительно все это очень глубоко пережил. Я не мог написать иначе. А они меня называют чуть ли не предателем. Разве я перестал быть украинцем? Разве здесь не видна любовь к моей родине? Почему обязательно нужна ненависть? Ну почему, зачем? Скажите хоть вы!

Что я мог ему ответить? Рассказать, что, по мнению щирых самостийников, никакая Россия не сестра Украине, а если и носит жабью кожу, то никак не на человечьем образе, а скрывая, должно быть, что-то особенно, чудовищно омерзительное, «дуже поганое»: свиное рыло, а то и паучью харю с фасеточными глазами. Какая уж тут Богородица и Небесный Иерусалим!..

Мирка давно уехал в свою не совсем праведную легкую ссылку. Ожесточившиеся правдоискатели успели о нем подзабыть и уже не судачили о том, что с ним случилось и насколько он был искренен. Имел или не имел права писать письмо, разговаривать с чекистом, ставить и принимать условия? Имел ли право отказываться от ненависти – или он «тварь дрожащая»? Ведь в перевернутом мире, где любая антирусская выходка почиталась достойным отпором «оккупантам», нормативна была именно ненависть, а попытка ее преодоления представлялась настолько преступной, что психологически оказывалась сродни убийству Раскольниковым старухи-процентщицы: посягновением на святая святых национализма ради отвлеченной идеи христианского гуманизма. У Достоевского было слегка наоборот – так на то он и великорусский шовинист, как известно… Последние Миркины недели на зоне были похожи на похороны мертвого льва, когда каждая шавка норовит тявкнуть, но крупные и сильные звери молчат – им понятна тяжесть его ноши. Одни и те же, казалось бы, поступки можно совершать по-рабьи и по-царски. Раб боится показаться слабым и именно потому лезет на рожон и бросается на амбразуры. Иногда рабы при этом погибают, и тогда их называют героями. Иногда перевешивает трусость, и раб хитрит и отказывается от своих убеждений. Но если в убеждениях изначально была червоточина, чтобы ее выскоблить, чтобы очиститься от ненависти, сохранив все остальное, нужно очень большое – рыцарское, царственное – мужество. Или действительно – помощь свыше…

Но Мирка уехал, и я больше с ним не встречался. Так что не имею права ни судить, ни оправдывать – у меня для этого не хватает улик. Но никто не запретит мне доверять собственному чувству, печальным Миркиным глазам и тихому голосу. И кто знает? Может, и в самом деле являлась ему Богородица, хотя мне он об этом и не рассказывал…

Отсидели мы с Лехой наши первые шесть месяцев в ПКТ. Через карантин в соседних камерах проходили все вновь прибывшие, через неделю-другую режима ШИЗО в тех же камерах – все освобождавшиеся, кроме вконец деморализованных стариков. Эти камеры никогда не пустовали, и по нашему в буквальном смысле дерьмовому «телефону» мы узнавали все зонные новости. Когда вышли, кончалась весна. Потом были жаркое и пыльное лагерное лето, несколько собственных походов в ШИЗО и снова осень. Несмотря на не слишком еще долгий стаж жизни на зоне, я считался уже заматерелым лагерным волком, знавшим все входы и выходы, традиции, характеры, судьбы. И вдруг в ничем не примечательный октябрьский денек самый авторитетный из наших украинцев, Степа Хмара, не ответил на мое «добра ранку». Что бы это могло значить? Самое любопытное, что никто Степана не поддержал. Даже почти не разговаривающий со мной Попадюк продолжал здороваться, как обычно, когда оба наших отряда встречались за завтраком в столовой. Но никто мне ничего не смог сказать и о причинах, по которым замолчал Хмара. Значит, это просто тихая истерика, хроническая хвороба. Вроде малярии. Такое бывает. Кстати, не только со Степаном.

Однажды Зорян Попадюк (тот самый, что «чуть пониже Сахарова, но чуть повыше Солженицына») в каком-то пустяшном разговоре не помню даже с кем вдруг пошел пятнами, побелел в скулах, заскрежетал зубами и стал яростно выплевывать слова, словно черт – святое причастие:

– Всех, всех заставим!.. когда наша власть придет… говорить «полуниця»… слышите? – «по-лу-ни-ця»!.. А кто не сможет выговорить верно, – к стенке… тут же… по всей Украiне… москалiв та инших прочих… усiх!

– Ты забыл сказать: ляхiв, жидiв…

– Усiх!

– …треба пов’язати та в Днiпро покидати – так ведь? Но ведь половина самих украинцев не помнит даже, что «полуниця» – это клубника…

– Це не вукраiнцы, и йих – туды ж!

Постепенно Зорян успокоился, но подобные приступы случались с ним и потом – по поводу и без повода – с регулярностью примерно раз в полгода. Иногда изо рта пробивались даже клочья пены, и тогда с некоторой опаской думалось: не падучая ли это? Может, пора какую хворостину меж зубов вставлять? Очень тяжкое это занятие: представляясь либералом-интернационалистом, быть демократом и украинским самостийником одновременно. Ирония в данном случае вполне трагична. Даже из сегодняшнего далека, когда Украина давно числится по ведомству независимых государств, рьяным ревнителям ее «незалежности» позавидовать трудно. Слишком близки наши народы, их культура, история, даже география, чтобы относиться друг к другу равнодушно, как случайные попутчики. Казалось бы, можно жить просто добрыми соседями, но величайший украинский писатель, Гоголь, был писателем русским и считал, что «Москва – третий Рим»; величайший композитор, Глинка, был автором государственного гимна Российской Империи; и даже знаменитый лозунг «Россия единая и неделимая» придумал украинский националист (именно так!) Юзефович для надписи на памятнике Тысячелетию России… в Киеве. Могут ли Андорра или Люксембург существовать вполне независимо от Испании, Франции, Бельгии? – Конечно, могут: существуют же! Но они признают равноправный государственному статус за языками своих соседей, они пользуются их валютами и даже в мыслях не имеют урвать кусок соседской территории или, шантажируя их недружественными шагами во внешней (да и во внутренней) политике, воровать газ и вообще что ни попадя. Такая степень добрососедства («неслиянна и нераздельна») смертельно опасна для украинского (почти исключительно – западного, галицийского) национализма, подпитывающего свою особливость враждебностью к «москалям». Однако до бесконечности разыгрывать антирусскую карту – значит, отказаться от вершинных достижений собственной культуры, народного духа и, в конечном итоге, учинив скандал в коммунальной квартире или в залах музея, загнать самих себя на жалкие задворки «Европейского Дома», в духовное гетто…

Прошло с полгода Степанова молчания, и за лагерный забор вновь ступила зябкая и зыбкая пермская весна. От жилого барака мимо администрации и столовой к больничке тянулась единственная наша дорога – «Аллея свободы». Почему мы ее так называли? Оттого ли, что практически только по ее примерно двумстам метрам можно было сравнительно свободно прогуливаться? Или в этом названии надо было искать какую-то иронию? На первый взгляд – и так, и этак. Но самый грубый зэк, даже убийца-уголовник, сентиментален и романтичен. Наша «Аллея свободы» когда-то давно была, должно быть, просекой, ведшей от таежных делянок к Чусовой, на берегу которой стоял наш лагерь. Остатки леса угадывались теперь лишь в нескольких километрах от поселка, лесосплава давно уже не было, а по два ряда деревьев на каждой стороне нашей «Аллеи» сохранилось. Обычно на зонах нет ничего подобного, и свободные пространства, если не залиты асфальтом, то засыпаны гравием и песком, чередующимися с геометрически правильными клумбами под стендами с лозунгами – этакое Сан-Суси по-ментовски! Через год-другой от одного их вида можно взвыть и броситься на «запретку». Нам повезло (кстати, не только в этом), и деревья пока еще стояли, хотя ежегодно их становилось все меньше.

Отчасти это было нашей собственной заслугой. Я имею в виду то, что деревья пока еще росли. Но, конечно, как это бывает почти со всеми потерями в этом мире, их воровская порубка тоже не обходилась без какой-то меры нашей вины – хотя бы недогляда. Дело в том, что по старым зэковским «понятиям» в лагерях когда-то бытовал целый набор запретов, табу. Некоторые из них могут выглядеть просто смешными предрассудками, другие забылись или переродились в откровенную чушь на «кровавой малолетке», где несовершеннолетние пацаны ненависть к властям довели до абсурда, считая «за падло», скажем, есть помидоры, потому как они коммунистического красного цвета. Но изначально большинство «старозэковских» заповедей было вполне осмысленно. Едва ли не главная из них гласила: «Строить себе тюрьму – за падло». Отсюда было множество следствий: порядочному зэку нельзя работать на производстве колючей проволоки и тому подобного добра, нельзя работать на «запретке», нельзя строить здание внутрилагерной тюрьмы (но можно – жилой барак или больничку). Нельзя было и рубить деревья, которые доставляли нам одну из последних радостей. На большинстве зон с их тысячными толпами, где после знаменитой «сучьей войны» сороковых – пятидесятых годов всегда можно было найти штрейкбрехеров, все эти правила методично истреблялись вместе с «воровским законом». У малолеток, как я уже отметил, они выродились. А вот наш лагерь, в котором, когда я в него попал, было около семидесяти душ, а на 30 декабря 1986 года – пятьдесят шесть (ментов больше!), традиции сохранил. Не знаю, возможно, нечто подобное было еще на женской зоне в Мордовии – женщинам проще настоять на своем, да и оставалось их меньше десятка – легче сплотиться! Но даже на других политзонах нашего пермского куста обстановка в 80-е годы была уже не та. Отчасти это оттого, что именно у нас был единственный для политических участок особого режима – «особняк» для «полосатиков», а потому и вся зона считалась штрафной. А коли так, то большинство самых жестких врагов режима и администрации с остальных политзон к нам и ссылали, они же, в свою очередь, определяли общественное мнение и своим авторитетом создавали такой настрой, что даже стукачи не решались многие вещи делать в открытую. И менты, и чекисты – каждые по своим причинам – тоже опасались единодушных выступлений нашего подпольного актива.

Те же деревья, постепенно и поштучно, спиливали украдкой, когда все «отрицалово» было в промзоне. Но те, кто это делал, естественно, все равно становились известны и сталкивались с таким мощным, гнетущим, молчаливым всеобщим осуждением, что даже среди стариков осмеливались пойти на это практически только те, у кого скоро заканчивался срок или кому обещали за такую трусливую тайную порубку освобождение от тяжкой, вредной работы, от которой иначе он мог умереть, как это было с нашим кузнецом. Но даже вполне реальная угроза смерти не смягчила многих сердец, и почти вся зона не разговаривала со стариком Бураковым до самого его освобождения. Это жестоко? – Наверно. «Неужели человеческая жизнь стоит нескольких деревьев?», – спросят меня. – А вот это уже совсем не так очевидно, как кажется. Выполнит ли администрация свои обещания – большой вопрос (Бураков, кстати, несмотря на все посулы, так до последнего дня у наковальни и простоял), до какой степени болезнь опасна и зависит от работы – одному Богу известно (в конце концов, мало ли людей на вредных работах даже на свободе?), а вот вред от вырубки деревьев совершенно очевиден и угрожает всем без исключения. Добавьте к этому опасность любой уступки ментам в чем бы то ни было, опасность, касающуюся опять же каждого, ибо всякая уступка почти необратима и влечет за собой новые и новые придирки, указивки, требования, то есть общее ужесточение режима, – и суровость моих солагерников станет чуть более понятна.

Но весна, как и опасность, бередит даже самых суровых людей. Весною мы снова начинали верить, что в конечном итоге все для каждого из нас закончится благополучно. Весной немного отпускал самый гнетущий, скребущий сердце страх: страх смерти родителей. Ни свои собственные судьбы, ни отчаяния и измены жен, ни несчастья с детьми не так страшны лагернику, как мысль, что мать или отец могут, не дождавшись тебя, уйти в последний побег, на общую для всех людей «запретку». Что ты не сможешь с ними проститься. И – может быть, самое горькое, потому что непоправимо обидное: знать, что умирая они будут дополнительно мучаться от сознания, что сын – в тюрьме, от боли за тебя же…

Однажды летом, когда в свободное время можно было снять сапоги или ботинки и дать ногам отдохнуть в тапках, я неслышно зашел за чем-то в нашу спальную и не узнал весельчака и балагура Зураба Гогия. Видимо, он не ждал, что кто-то войдет, и стоял у своей тумбочки, разглядывая какую-то фотографию. Ни следа балагурства на лице не осталось. Резкая складка меж мохнатых бровей. Тесно сжаты мясистые губы. Подбородок прижат к груди. Этот человек был лет на пять старше, чем мой лагерный друг. Но полусекундой позже он услышал мои шаги и повел головой с деланным безразличием, как породистая собака, которую застали за обнюхиванием обеденного стола.

– А, Славик!.. – по лицу скользнуло облегчение оттого, что перед вошедшим можно не притворяться, не надевать постылую личину затейника и шутника. – Вот. Это моя мать. Она умерла два года назад…

– И похоронили без тебя… – мой риторический полувопрос.

– Да. Ты же знаешь. – Помолчал. – Менты вызвали. Сами рассказали. Они всегда сразу сообщают, когда у людей беда. Им это нравится.

Минут через десять мы пили чай, а Зураб рассказывал какую-то очередную историю. В той, прежней жизни он закончил режиссерское отделение Театрального института и работал журналистом. Он умел владеть собой и завладевать вниманием слушающих. Да что там – слушающих! Как-то раз он так задурил головы двум прапорам, показывая им детский фокус с бумажным пропеллером на иголке, крутящимся от тепла ли рук или от биотоков – неважно, что бедные менты совсем забыли о своих прямых обязанностях, и мы целых пятнадцать минут после окончания законного перекура не возвращались в опостылевший цех!! Попробуйте отвлечь дворнягу от погони за кошкой – и вы поймете, каково это! Но теперь я знал, что веселил солагерников, совершенно сознательно старался поднять их настроение человек, у которого была своя неизбывная боль…

Но день, о котором я все пытаюсь и все не могу рассказать, был еще ранней весной. На Северном Урале это конец апреля, может быть, середина. Раньше – еще зима. Я возвращался из столовой, а по другой стороне «Аллеи свободы» встречным курсом, но метрах в семи слева шел уже успевший поесть Степан Хмара. Мы уже много месяцев не замечали друг друга и сейчас ничто не заставляло нас хотя бы повернуть голову – по зэковской привычке мы и так видели все вокруг. Поэтому я даже не успел удивиться, когда услышал глухой басовитый голос:

– Ростислав!

– Да, Степане? – как будто мы целый день проболтали, и вот – забыли-таки о чем-то еще переговорить.

– Вы знаете, отцу Альфонсасу пришла очень интересная книга. Вас может заинтересовать.

– Спасибо, Степане, обязательно спрошу. А вы куда? За телевизор?

– Да. Надо же новости посмотреть. Вдруг этот подонок сдохнет. – Тогда в СССР еще пановал, предсмертно хрипя, Черненко. – Я как врач точно могу сказать, что ждать недолго.

– Не в обиду вам будет сказано, но для такого предсказания и врачом быть не обязательно.

Брезгливая ухмылка тронула Степановы губы:

– Вот именно. – И уже расходясь: – Подходите через полчаса чаю попить. У меня есть. Угостили.

Когда, просмотрев программу «Время» Центрального Телевидения, Степан так и не дождался трансляции «Лебединого озера» – ритуальных причитаний агонизирующего режима, мы встретились снова в кухоньке нашего отряда. Дымился крепкий чай. Я поглядывал на образцово арийское лицо Хмары со светло-голубыми глазами, прямым носом, мужественным ртом – на зависть нацистским специалистам по евгенике. Степан молча смотрел куда-то перед собой. Или внутрь себя. Вышел заваривавший себе чай старик-латгалец Габранов. Пробежал наш отрядный кот и забился в раздевалку под бушлаты. Значит, сейчас войдут менты. Когда-то они жестоко избили нашего котишку сапогами, и теперь он издалека узнавал их по наглой походке, прячась и так предупреждая нас. Действительно, входная дверь распахнулась и в отряд вошел белобрысый прапор с внимательными рысьими глазами. С ним вечно улыбающийся, обманчиво добродушный Кукушкин и подтянутый службист Илюхин. Мерзковатая смена. Но бывает и хуже.

– Пьете чай? – со скрытым удивлением полюбопытствовал Кукушкин.

– Пьем, – согласился я. Степан промолчал. То-то теперь у чекиста с операми толковище будет: Хмара с Евдокимовым помирились! Как бы их опять лбами сшибить? Но пока придраться, вроде, не к чему. Менты протопали в отряд, обошли все комнаты и через несколько минут вышли. Теперь часа полтора, Бог даст, мы их не увидим. Степан достал сигарету, закурил и решился:

– Знаете, Ростислав, я же в детстве молился на Россию. Моя мать, отец, односельчане – все! Мы же были под поляками. Знаете, что это такое? Мне родные рассказывали: когда какой-то замухрыжный панчик ехал через нашу деревню, наше мiсто, – Степан мечтательно протянул так редко употребляемое им родное словцо, – и у него расковалась лошадь, он подозвал нескольких наших мужиков и впряг их в свою жалкую телегу. И погонял их кнутом, пока не доехали до кузницы! А они молчали. Потому что он мог объявить их бунтовщиками и заговорщиками. И всю деревню заодно. Сами понимаете, что потом было бы. И это в двадцатом-то веке!

Степан помолчал, покурил, попил чаю.

– Знаете, сколько столетий мы учились ненавидеть! Но ведь и любить тоже. Мы любили Россию, потому что только в ней было наше избавление. А Россия нас предала!

– Но ведь это не Россия, Степане, – как можно мягче тихо возразил я. – Это Советский Союз, коммунисты, такие же наши враги, как и ваши.

– Да, умом я это понимаю, Ростислав. Да и то только теперь. Но сердцем… Сердцем не могу. Знаете, когда мне было лет пять, мама выводила меня к тыну, ставила лицом к ветру и говорила: «Слухай, сынку, слухай! Откiля вiтер вiе? Со всхiду вiе, с Россii! Чуешь? Жiтом пахне, волей. Дуфаемо, сынку, на всхiдный вiтер!» Мы же все, как на Бога, молились на вас, верили в вас. А потом пришли вы. И что принесли? С чем пришли ваши солдаты с красной звездой на лбу?

– Но ведь они даже русскими не все были…

– Да, верно. Я же говорю, что разумом все понимаю. Иначе бы сейчас с вами не разговаривал. Я могу даже больше сказать: большинство этих солдат были нашими же, украинцами, только с Восточной Украины. Их специально набирали, чтоб им легче было наш язык понимать. Шпионить, попросту. Но меж собой-то говорили они по-русски, комиссары у них были русскими… Ну, тоже всякими, впрочем. Но вы же меня понимаете.

– Конечно, понимаю. Это беда и великая трагедия моего народа, что коммунистическая сволочь заговорила по-русски. Но и вы поймите: идею не мы придумали, она к нам пришла с Запада. Ударными отрядами у большевиков были латышские стрелки, ими до сих пор кое-где в России детей пугают. Красные никогда бы не победили, кабы их не поддержали чуть ли не все нацокраины, за исключением, кажется, одних калмыков, до конца сохранявших верность царю. Дикая дивизия, китайские пулеметчики, да и ваши – сами же говорите…

– Что вы мне прописи читаете, Ростислав!? Разве я всего этого не знаю? Да, это так. И подавляющее большинство комиссаров составляли евреи, те же латыши, кавказцы, поляки. Ну и что? Массой-то, пушечным мясом были русские! И, главное, а почему все эти народы так дружно пошли против Империи?

– Вы думаете, их угнетали? Это финнов-то угнетали в их Великом княжестве? Бухарского эмира или хивинского хана, которых заставили отменить самые варварские из их обычаев, а в остальном дали жить, как хотят, раз в год только снаряжая эсминец «Эмир Бухарский»?

– Ну, не преувеличивайте! И потом, как раз финны и туркмены с узбеками меньше всех красным помогали. Именно потому, что царское правительство меньше остальных их трогало. А Прибалтике, Закавказью, да и нам нужна была свобода. Но ваши идиоты – Юденич, Деникин, Колчак – вместо того, чтобы с нами со всеми договориться, только и делали, что кричали о «единой и неделимой»! А договорились бы – им же предлагали союз! но с признанием нашей независимости! – задавили бы этих подонков через пару месяцев.

– Зураб, знаете, как говорит? «Я знаю свой народ, Славик. Если бы Россия дала сейчас свободу Грузии, мы бы вас так полюбили, так полюбили!.. Что через несколько лет грузины сами запросились бы снова в одну страну с вами!»

– Может, он и прав. Ему виднее. Не знаю, как у них, а у нас для этого очень много времени должно было бы пройти. И знаете почему?

– Догадываюсь. Хотя вы, наверно, имеете в виду, прежде всего, Западную Украину?

– Да. Естественно. На востоке сложнее. Там они все заражены коллаборационизмом. Поколения должны смениться, прежде чем они поймут, что должны быть свободными.

– Получается, для того чтобы отделиться от России, вы сперва хотите вырастить какой-то другой народ вместо того, который есть, а потом, еще лет через сто, думаете, к тому же, что можно будет опять объединяться. Не слишком ли сложно?

– А это, кстати, не так смешно, как вам кажется. – Хмара каким-то то ли мальчишечьим, то ли казацким движением заломил набекрень зэковскую кепочку-«пидерку», встрепенулся и закусил несуществующий ус. – Мы действительно когда-нибудь смогли бы жить вместе и нам всем это могло бы быть выгодно. Но сперва нам действительно надо побыть врозь, отдохнуть друг от друга. И свободу действительно надо сначала научиться ценить, а потом уже ею распоряжаться. Но сейчас все это совершенно невозможно.

– Я вовсе не считаю такие планы смешными. Но разрушать всегда проще, чем строить. Отделиться нетрудно. Легче, чем иногда думают. Ну, кто-то будет недоволен. Ну, немного постреляют друг друга. Да ведь какое дело политикам до простых людей! Так ведь? Только ваше «потом» может никогда не наступить. Привыкнут жить порознь, а то, что вместе было бы лучше, попробуйте объяснить тем, кто захватит власть. Для них лучше быть первым парнем на деревне, чем пусть среди богатых людей, но одним из многих в городе.

– А это уже зависит от вас.

– И от вас. Или вы сами думаете встать во главе незалежной Украины?

– Не знаю. Не думал. Есть и другие.

– Да нет. Наверно, думали. Но ведь не в этом дело.

– А в чем же?

– Дело в том, что история мстит. Возьмите чехов. Сперва они предали Колчака. Потом предали власовцев, которые освободили Прагу от немцев перед приходом красных. А теперь обижаются на нас же за то, что в 1968-м их растерли в порошок. А чего ж обижаться? Они же сами помогали отрастить когти коммунистическому зверю. Еще семьдесят лет назад!

– Интересная концепция…

– Да ведь так и есть, Степане! И мы все сидим здесь сейчас, вы и другие мечтаете, как бы разделить страну, – а что будет потом, подумали? Как нам всем отомстит история, не знаете? Вот, даже Солженицын, говорят, предлагает отделить от России Среднюю Азию. На первый взгляд, казалось бы, – почему бы и нет? Даже полезно. Но я там был перед арестом. Не туристом, а работал, жил. Не очень долго – полгода, но для внимательного человека достаточно. Северный Казахстан – русский, там подавляющее большинство населения – русские. Но и от казахов его отнять не так-то просто, да и не очень-то справедливо. Они же степняки, кочевники. Для них Северный Казахстан – тоже родина. Просто они не привыкли там селиться, потому что это их кочевье, большое такое пастбище. А граница Южного Казахстана, деревня Черняевка есть такая, в пятнадцати километрах от Ташкента. Как их от Узбекистана отделишь? А Бухара и Самарканд сейчас считаются Узбекистаном, но ведь это самые что ни на есть центры персидской культуры. Живут там обузбечившиеся таджики, многие и сейчас дома по-таджикски, а то и по-персидски разговаривают. Все это единый мир, который без крови не разделишь. И Россия там не посторонняя. Там и русских немало, и украинцев, там целые кусты деревень из немцев, причем не только сосланных Сталиным из Поволжья – есть и переселенцы чуть ли не времен Екатерины, когда и власти-то имперской там еще не было, и соседние деревни говорят на столь различных диалектах, что старики, не зная общенемецкого литературного hochdeutsch, плохо понимают друг друга. По всей Средней Азии растят лук и морковь корейцы. А Ферганская долина поделена между тремя республиками настолько искусственно – какой-то спиралью, – что совершенно ясно: стоит исчезнуть единому сдерживающему центру – Москве, – и крови там прольется больше, чем воды в арыках. Где силой, а где и не очень (казахи с киргизами часто даже стремились в Россию), но Империя приняла на себя ответственность за судьбу этих народов. Она просто не имеет морального права взять и бросить их на произвол судьбы.

– «Бремя белого человека»? – усмехнулся Хмара.

– А это тоже не смешно, Степане. Знаете, покойный президент Сенегала Леопольд Сенгор, идеолог черного национализма, «негритюда», и один из интереснейших людей нашего времени, считал, что страны Африки должны не стыдиться, а гордиться своим колониальным прошлым, как страны Европы гордятся, что были когда-то колониями Рима. Настоящие империи – залог свободы, процветания и равноправия входящих в них народов.

– И вы это называете свободой и процветанием? – Хмара обвел взглядом десять квадратных метров лагерной кухоньки с тремя умывальниками на тридцать человек, с «титаном» для горячей воды, двумя электроплитками на столике и с входом в сортир с тремя писсуарами, один из которых был всегда засорен и не действовал. – Странное у вас, у русских представление о процветании…

– У нас нет такого представления, и вы это знаете. СССР – не империя. В империях положено быть императору, хотя бы и выборному – президенту, и принципу государственности, когда хорошо то, что хорошо для блага государства. А здесь даже сейчас интересы страны ежедневно приносятся в жертву ради укрепления власти кучки авантюристов в любой стране мира – лишь бы они объявили о своей мифической классовой солидарности с почти столь же мифическим международным пролетариатом.

– Но Россия и в прошлом только тем и занималась, что защищала «братьев-славян» или православных в чужих странах. С точки зрения государственных интересов, какая разница кого защищать: рабочее движение или православие? Я понимаю, вы поэт. Но ведь имперская политика на Балканах или в Закавказье на поверку часто оказывалась просто романтикой, по сути дела вредной. Вспомните, с чего началась и к чему привела Крымская война! Ведь реальная политика – не поэзия. Поэтам вообще нельзя заниматься политикой.

– Ну, положим, тайный советник Гёте тоже был поэтом. А наш Державин – политиком. В конце концов, даже Мао Цзедун писал стихи и, говорят, неплохие. Но речь ведь не о том. Разница, какие силы, какие идеи в мире поддерживать, так-таки есть. Африканские, азиатские, латиноамериканские и даже европейские «братья по классу» ни на минуту не чувствуют благодарности именно к России или, хотя бы, к угнездившейся в ней коммунистической псевдовере. Для них марксистская идеология – просто удобный повод захватить власть, а в случае нужды перерезать половину собственных сограждан. Россия или СССР для большинства из них – далекая, чуждая и почти незнакомая страна. Православие же, и вообще христианство, было для многих народов формой национальной самоидентификации. Сохранение веры для грузин, армян, болгар означало сохранение себя как народов. Поэтому, даже когда с точки зрения международной политики Россия, защищая единоверцев, действовала себе во вред, по большому счету, на будущее, «перед лицом Вечности» она действовала все равно в интересах собственной государственности, окружая себя, если не союзными странами, то дружественными нациями.

– Вы еще скажите, что Москва – третий Рим!

– Пока она была единственной в мире защитницей православия, так и было. Но отказавшись от веры, она, конечно же, потеряла эту функцию. Тут я вынужден с вами согласиться. Попытка заменить православие коммунизмом положение не исправила и исправить не могла. Христианство существует две тысячи лет и исчезать не собирается. Коммунизм вышел из кабинетов утопистов и заговорщиков лет сто тому назад и уже дышит на ладан. Религиозная скрепа, санкция свыше несравненно мощнее доморощенных и самовластных мечтаний о всемирном братстве тех, кто ради этого братства только что уничтожил дворян, священников, чиновников, интеллигенцию, зажиточных крестьян, «середняков», хотевших стать зажиточными, крестьян-бедняков, хотевших стать середняками, квалифицированных рабочих, членов собственной партии, считавших, что вместо, скажем, двадцати миллионов человек достаточно прикончить восемнадцать (правый уклон) или, наоборот, хорошо бы перебить миллионов сорок (левый уклон) – ну, и так далее…

– Знаете, Ростислав, хорошо, что вы говорите мне это именно сейчас – полгода назад мы просто стали бы навсегда врагами. Я, конечно, не о коммунизме и христианстве. Тут я с вами согласен, хотя я и не православный. Но за это время, – голос Хмары стал особенно глуховат, – я успел убедиться, что вы человек честный. И мне даже интересно. Пожалуй, я еще чаю заварю. Но вы говорили об империях как гарантах равноправия… Что вы имели в виду?

– Видите ли, Степане, я ведь тоже догадываюсь, когда о чем можно говорить. Вы стали мне рассказывать об украинской боли и, наверно, еще не договорили, но я считаю, что мне просто необходимо услышать это. Зато и сам я, думаю, могу вам теперь сказать о боли русской, как я ее чувствую. Не так ли?

– Хм. Потому я вас и слушаю.

– Ну вот. В государстве этническом, каким была и Россия когда-то, и любая другая страна, все инородцы – иностранцы, а, значит, чужаки, подозрительные элементы, вероятные враги. Их надо изгнать, ассимилировать или уничтожить. Поэтому право наций на самоопределение – это право наций на геноцид по отношению ко всем иным. Исключения, конечно, бывают, потому что исключения бывают всегда, но они редки и обусловлены очень жесткими условиями. Если часть национальной территории принадлежит другому государству, если нация составляла большинство населения на этой территории хотя бы несколько столетий и составляет сейчас, если, наконец, большинство этого населения желает воссоединения с основной частью своего народа, как все-таки и было, по вашим собственным словам, в 1939 году на Западной Украине, – при всех этих условиях право на воссоединение – не на самоопределение! – может быть, и возникает. Оправдать же самоопределение, мне кажется, можно только, когда против нации ведется политика геноцида, Но и тогда это кровь, кровь и кровь, а новообразованное национальное государство с неизбежностью само начнет угнетать все свои меньшинства. Ну представьте себе: мне вдруг отдают в собственность дом, в котором я живу. Но в этом доме живет еще несколько десятков семей. Да хотя бы и одна семья! Но: живут посторонние. Почему я должен спокойно на это смотреть, если мне самому – в собственном доме! – не хватает места? И даже если моя собственная квартира достаточно велика, пусть платят квартплату (дань) за счастье жить в моем доме! Или пусть становятся членами моей семьи, принимают мою фамилию, перенимают мои привычки. Так ведь? В результате даже во Франции после революции 1789 года людей расстреливали за одно лишь употребление, к примеру, вандейского (кельтского) языка. Вандея ведь была оплотом контрреволюции. А вдруг они на этом, непонятном сексотам языке заговоры плетут? В империи же главное – дом. А все жильцы – совладельцы. Конечно, кто-то богаче и жилплощадь его больше, поэтому его влияние сильнее и документы будут составляться на его языке. Но главное – содержать в исправности общий водопровод, канализацию, состояние фундамента. И если кто-то из более бедных жильцов окажется специалистом-строителем, так Бог ему в помощь! пусть становится управдомом. Поэтому в Древнем Риме именно тогда, когда он перестал быть этнической республикой латинян или чуть позже и чуть шире – италийцев, императорами становились кто угодно: галлы, сирийцы, был даже император Нигер, то есть «Черный». Славяне, армяне или грузины могли стать императорами Византии. В состав высшей знати Великобритании, Австро-Венгрии и той же России входили представители всех племен и народов. Единственное, что требовалось, – признать некий общеимперский принцип: культ Цезаря, государственную религию (и то не всегда), присягу монарху – и выучить общий язык, хотя бы и с акцентом. На этих условиях высших должностей могли достигать евреи Шафиров при Петре Первом в России и Дизраэли в Англии, малороссиянин Безбородко у нас и итальянец Мазарини во Франции. Если современную Америку считать «республиканской империей» (а первоначально и Римская Империя формально считалась республикой), то и она сильна именно тем, что при общем для всех английском языке предоставляет полную свободу самовыражения и карьеры любому нацменьшинству. Но в каждой такой стране всегда ведется борьба между теми, кто полагает, будто привилегии основной нации укрепят центральную власть и, следовательно, государство в целом, и сторонниками вненационального государственного строительства, которое, по их мысли, обеспечит благосостояние и основной нации, и всех прочих. В Австро-Венгрии и в старой России развитие шло именно в этом последнем направлении, но Мировая война не позволила завершить начатое. А Соединенные Штаты успели справиться со своей расовой проблемой, хотя и там не все так просто. Многонациональное имперское государство по своей сути демократичней любых иных. Если оно не успевает стать истинной демократией, то есть осуществить свое предназначение, оно гибнет. Поэтому Советский Союз обречен. Но будущая Россия обязана стать империей, и только империей, хотя бы и республиканской. Попытка лишить имперского самосознания страну от Тихого океана до Черноморья и Балтики, загнать имперский импульс в границы Великого княжества Московского, а то и вовсе – в пределы Садового кольца или Кремля, превратит ее в деспотию и перегретый паровой котел. Если он взорвется, обварит не только самих русских, но и всех соседей. Особенность России, как, впрочем, и США, в том, что мы не можем стать однонациональным государством, даже если захотим. Не сможем стать и моноконфессиональным. Может, один из главных смыслов нашего существования в том, чтобы научиться самим и научить человечество: как жить христианам с мусульманами в одном доме, не притесняя буддистов и иудаистов? Какие республики от нас ни отделяй – у нас сохранятся огромные инородческие массивы. Но и в отделившихся по национальному признаку государствах останется жить множество русских. В этом нет чьей-то злой воли. Целенаправленное расселение русских по окраинам было явлением сравнительно редким и маломощным. Чаще казаки, староверы и прочие самовольно бежали от центральной власти. Случалось и наоборот, когда российские земли заселяли немцы, калмыки или бежавшие от турок и персов армяне. В сущности, так распорядилась география. Ведь и сами нынешние русские – это не только славяне, колонизовавшие аж Сибирь вплоть до Дальнего Востока, но и финские и балтийские племена, татары и германцы, пришедшие порой очень издалека и расселившиеся среди будущих русских. Нас объединили не ханы и цари, а степи, реки и огромные евразийские равнины. По большому счету мы квиты. Иногда кого-то завоевывали мы, но иногда завоевывали нас. Когда-то наши предки сами вполне добровольно призвали варягов (кем бы они ни были), но порой нас звали соседи, и тогда Россия принимала очередной народ в добровольное подданство. С этим тоже спорить не стоит.

Мы пьем уже вторую кружку, и скоро отбой. Нам просто невероятно везет, что нам почти никто не мешает. Зайдут, поставят на плитку свой «чифирбак» и выйдут, чтобы появиться минут через пять, насыпать заварку и вновь уйти. Впрочем, лагерники, даже уголовники, несмотря на внешнюю жесткость, умеют быть очень деликатными. Не приходится сомневаться, что уже вся зона знает: после полугодового молчания Хмара с Евдокимовым пьют чай и о чем-то говорят. Это серьезно. Мешать им нельзя.

– Да, Ростислав. Я вас понял, и умом – я вам уже говорил – со многим могу согласиться. Я ведь тоже много думал обо всем этом. И, может, вас это удивит, но я тоже не хотел бы, чтобы на Украине когда-нибудь стали проверять: все ли могут правильно произнести «полуниця». Я знаю, чем это может кончиться для моей страны. Но…

Хмара отворачивается в сторону и долго смотрит на умывальник. Из крана раз в три секунды капает капля. Я жду. Потом встаю и накрепко заворачиваю кран. Сажусь обратно. Закуриваю.

– Но все это теория. В теории многое кажется правильным, что в действительности существовать не может. Настоящий крупный политик ни в коем случае не должен быть профессионалом. Думаете, Хмара сморозил глупость? Смотря как понимать профессионализм. Я имею в виду, что политика – отдельная, совершенно самостоятельная профессия. Ей не учат. Как нигде в мире, кроме московского Литературного института, не учат становиться и быть поэтами. Политология – не политика, это то же, что литературоведение в сравнении с искусством писать. Но настоящий государственный деятель должен быть профессионалом именно в политике, а не в экономике, юриспруденции или военном деле. Если министром обороны в какой-нибудь стране становится танкист, он всю свою армию перестроит в угоду танкам. Если министром экономики станет профессионал-экономист, он из десятка равноправных экономических теорий станет осуществлять не ту, которая лучше подходит его стране, а ту, по которой он защищал диссертацию. Я врач. Но я дантист и ничего не смыслю в онкологии. Как я смогу определить, какое из направлений в ней следует поддерживать? Мне все равно придется обращаться к консультантам. А в стоматологии я все знаю сам. Консультанты мне не нужны. Значит, я и не замечу, как даже против собственной воли, если мне дадут управлять Министерством здравоохранения, устрою перекос в пользу своей узкой специализации.

– Об этом есть у Козьмы Пруткова: «Специалист подобен флюсу»…

– Вот именно. Но если я стану министром экономики, я буду знать, что ничего в ней не смыслю, и именно поэтому дам задание подготовить аналитические записки и рекомендации самым разным институтам, коллективам, профессионалам. А потом стану между ними выбирать. Как я буду это делать, если я не специалист? Ну, во-первых, я ведь не с Луны свалился и не семь классов школы кончил – что-то все-таки понять могу. Но главное, я стану соотносить полученные рекомендации не с наперед заданной сухой теорией, а со своим жизненным опытом, с тем, как я чувствую настроения и нужды своего народа, с его привычками, обычаями, историей, с возможностями государства и с другими его задачами. Вполне возможно, я возьму какую-то из рекомендаций только за основу. Что-то из нее уберу, что-то добавлю из советов конкурирующих аналитиков. Получится мешанина и внутренние противоречия? Но если я честный министр, или президент, или премьер, я снова обращусь к разным консультантам и постараюсь всерьез отнестись к их критике. Нет такой мысли, которую нельзя было бы объяснить достаточно грамотному человеку, даже если он не профессионал. Если сделать этого не удается, значит, сама идея гнилая, а не слушатель плохо подготовлен. И вот догадайтесь, какие у меня будут результаты?

– Подозреваю, что гораздо лучшие, чем у любого академика от экономики…

– Правильно! Потому что в этом случае я буду не Степаном Хмарой, министром здравоохранения, от всей медицины оставившим одну стоматологию, а Маргарет Тэтчер, которая ведь не экономист, а химик-технолог. Или Рональдом Рейганом, который по специальности киноактер. Или генералом Аугусто Пиночетом. Потому что политика – это не экономика. И никакая другая частная дисциплина. Экономисты, юристы, генералы, социологи и прочие только по случайному совпадению сами могут руководить странами, а как общее правило – их дело быть консультантами и не более того. И вот я вас слушаю, Ростислав, и слышу то поэта, то историка, то, может быть, даже философа – кого угодно, но не реального политика. Потому что политик должен уметь учитывать не теории, хотя бы самые красивые, а обычную жизнь, традиции, народные чаянья – простите за громкие слова.

– Но ведь вы противоречите сами себе. Если я немножко историк, немножко философ, немножко кто-то еще, это как раз и получается то, о чем вы говорили. Ведь обычаи и нужды своего народа я как раз учитываю…

– Может быть. Но: своего. А говорите об общем государстве. О моем народе вы подумали?

– Мне кажется, да…

– Это вам так кажется. А мне – нет. И знаете почему?

– Я рад вас выслушать, Степане…

– Потому что я действительно не все еще вам рассказал. – Теперь закурил Степан. – Когда пришли красные (я имею в виду – уже после войны), я учился в школе. Я вам уже говорил, что мы ждали их, как освободителей, и даже 1939 год далеко не всех научил – слишком недолгой была тогда их власть. Но первое, что они сделали, это прислали к нам своих комиссаров и стали нас всех загонять в колхозы. Но у нас не тот народ. Мы – не русские. – Хмара снова характерным движением залихватски заломил отсутствующую папаху и расправил сбритые по лагерным правилам усы.

– Степан, Степан, не надо. Вы же сами прекрасно знаете, что у нас эти колхозы привели к целой гражданской войне и стоили миллионы жизней. Я уж не говорю о результатах…

– Но ведь все-таки колхозы состоялись? И сейчас вы разве без них живете?

– Так ведь и вы тоже…

– Не-ет. У нас и сейчас не совсем так. Называется-то колхозами, а работают… По-всякому…

– Так это вы опять про Западную Украину. У вас там, если считать от конца войны, советской власти только сорок лет. А у нас, да и на всей остальной Украине – семьдесят. Через тридцать лет и у вас по-другому будет, если, конечно, эта мерзость столько продержится, чему, впрочем, не бывать. А, кстати, кое-где в России от колхозов тоже одно название. Колхозы сами по себе, а люди живут – сами по себе. Иначе все уже давно сдохли бы…

– Не знаю, не знаю… Я о своей земле рассказываю. У нас ведь народ верующий. А тут стали церкви закрывать. Потом в атеистическом государстве кто-то почему-то решил, что нашу веру разрешать нельзя, а московскую все-таки можно. Провели поддельный собор и всех нас сделали православными. Но мы же, кем были, теми и остались: католики восточного обряда. – Степан старательно избегал слова «униаты». – И что бы там ни было в прошлом, уж тут-то мы, конечно, уперлись: только красных попов нам и не хватало! Нет уж, мы, слава Богу, остались верными детьми святой римской Церкви. Тогда появились каратели. Я был еще ребенком, и не могу сказать, за что они больше преследовали: за веру или за колхозы. Думаю, и за то, и за другое. Но с теми, кого подозревали в связи с партизанами или в католических службах, расправлялись они страшно. Окружали хату. Обливали керосином и поджигали. С людьми. С детьми. Кто выскакивал, пристреливали. Всех. Детей тоже. Я же сам это видел. Моих односельчан.

Голос на мгновение дрогнул. Степан сглотнул слюну, и продолжал теперь уже тускло, почти без интонаций, выдавливая слова поштучно, глухо, низко, страшно:

– А однажды мы были на занятиях в школе. У нас школьный двор. Был огорожен забором. Крепким таким, высоким. И мощен булыжником. Так во время урока – я помню! – мы услышали шум и крики. Такие, что невозможно было слушать. Мы все вскочили со своих мест – дети же! – и бросились к окнам. Эти мерзавцы специально так сделали! Там, во дворе. Мой собственный сосед. Привязанный. За ноги. К лошадиному хвосту. И скакали, скакали, скакали, скакали! Вокруг двора. На этой лошади. Пока голова не разбилась. О камни. И весь двор. Был. В крови. И в мозгах.

Тишина. На свободе при такой тишине шутят: «милиционер родился». Я не знаю происхождения этой шутки, но здесь она прозвучала бы странно. Мыслей нет. Только яркая, почти праздничная картинка майского утра в Прикарпатье: синь-небо, перистое облачко, с востока веет благостный ветерок, на западе виднеются лесистые горы. Красавец конь (ладно, пусть – лошадь), красноармеец в гимнастерке и пыльный школьный двор, забрызганный чем-то бурым и грязным. И только два слова звенят в ушах: «Скоро отбой, скоро отбой, скоро…»

– И вот, Ростислав, – Хмара уже тихо рычал, почти шепотом, – вы говорите: поймите, поймите! Так вот, самое страшное, что я понимаю. Я все понимаю!! Разумом – я все понимаю! И то, что этот мерзавец мог быть украинцем. И то, что с вашими поступали так же. И все остальное, что вы мне скажете, можете только сказать, я все понимаю заранее! Потому что это действительно все так, и я это знаю. Но когда я снова вижу моего соседа, дядьку Ивана, который угощал меня той самой полуницей и поил молоком, с разбитой, как тыква, головой, его кровь и его мозги на нашем дворе, когда я думаю о том, что нашелся же какой-то большевицкий выродок, который специально, нарочно устроил эту казнь на глазах у детей, – я ничего больше не хочу и не могу понимать! И это после-то того, как мы вас так ждали! У-у-у!! Какие тут понимания, какие теории, какое «жить вместе», «давайте жить дружно»? Ну, скажите: как!?

«Скоро отбой, скоро отбой, ско…». Звенит звонок. И я говорю Степану какие-то подобающие слова, и он молча кивает головой, и мы расходимся по койкам, чтобы успеть лечь до прихода ментов. Отбой.

Честь и верность

Коммунисты поймали мальчишку,

Притащили в свое КаГеБе:

– Говори, кто давал тебе книжку,

Наставленье в подпольной борьбе,

Кто учил очернять поколение,

Клеветать на общественный строй?

– Срать хотел я на вашего Ленина! —

Отвечает им юный герой.

Народная песня[2]

Подъем! Отбой! Подъем! Отбой! Подъем!..

И так почти четыре тысячи раз, почти четыре тысячи дней.

Наконец после очередной команды «Подъем!» его вызвали к начальнику и с неуклюжей официальной торжественностью (и с плохо скрываемым отвращением) вручили документы: паспорт, билет на поезд и направление на работу. За ворота лагеря впервые в своей жизни более или менее свободно ступил тощий низкорослый паренек с непропорционально широкими плечами и большой головой. На латунном чане мощного черепа щетинилась черная щетка волос, из-под неё на Советский Союз, затаившись, смотрели кинжально-острые раскосые глаза Чингиз-хана. Вообще-то, за спиной у него остался не лагерь, а детский дом. Впрочем, это был особый детский дом – для детей врагов народа. Но даже и там он считался «вражиной из вражин». Потому что его отец был не каким-нибудь уклонистом-ревизионистом, меньшевиком или бундовцем, а на худой конец – эсером или кадетом. Его отец был царским полковником, не успевшим вовремя уйти с Белой Армией и партизанившим потом с небольшим отрядом, чтобы пробиться к своим, а покойный дядя дослужился до генерал-губернатора. Впрочем, не хочу зря врать, а в архивы лезть недосуг, да и лень: может, это отец Дорджи Эббеева дослужился до генеральского чина перед тем как уйти навсегда в неизвестность, а дядя умер лишь полковником. Что так, что этак – для его небольшого народа это была великая честь, а для большевистской нечисти – смертный грех. Смертный в буквальном смысле: вырезали всю родню, детей и женщин, Дорджи уцелел чудом – недобиток. Ему еще в лагере (виноват, в детском доме…) объяснили, какими чудовищами были его родители, как стыдно и позорно будет ему называть их имена у себя на родине, какая для него удача, что почти всю свою мальчишечью жизнь учился он понимать антинародную сущность всего своего рода и может теперь честным трудом искупить его вину.

В отделе кадров сукновального заводишки, недавно отстроенного на трассе будущей железной дороги километрах в ста от ближайшего городка, его встретил полутороногий отставник из чекистской мелюзги, посланный сюда как бы в кормление ради своей деревяшки на левой ноге ниже колена.

– И где же твой батька?

– Батьки нет.

– Та-ак… А кто же есть? У вас тут у всех чертова дюжина родичей!

– Никого нет.

– По-ня-атно… Ну, а что в документах? – отставник неловко стал листать личное дело, и у Жоры (так его стали называть еще детдомовские сверстники) зашевелилась надежда: у этого кадровика грамота была явно не главным умением. – Рас-стре-лян… Рас-стре-лян… Рас-стре-ля-на… Та-ак… За что же их всех так?

– Не знаю, – соврал Дорджи.

– Нашуровали они, поди, у тебя, начудили… С сабельками на пулеметы, небось, а? Тра-та-та-та-та-та-та… – у Деревянной Ноги явно было хорошее настроение. – У вас здесь таких бешеных хватало. Не у тебя одного. Ну, ладно. Побалагурили – и хватит. Куда же тебя, такого тощего, определить? Иди-ка ты пока на кухню. Посудомоем.

Трудно сказать, действительно решил он подкормить заморенного мальца или просто бросил на самую низкооплачиваемую и не такую уж легкую работу, от скуки, безделья и летнего благодушия не подумав, что это единственное место, где пацан может, не слишком надрываясь, «нарастить мышц». Жорин лагерно-детдомовский опыт подсказывал ему, что маловероятно и то, и другое. Не бывает ни добрых чекистов, ни благодушных – хотя бы и в самом низком чине. Скорее всего, Деревяшка нарочно послал его ближе к хлебу, чтобы подловить на том, как он жует лишний кусок, и сдать обратно за колючую проволоку – теперь уже в настоящий лагерь и по суду. Зачем ему в своем хозяйстве какой-то сын врагов народа? В поселке и так все, кроме него, директора и начальника милиции, были калмыками и, стало быть, неблагонадежными.

Поэтому мальчишка дал себе зарок: в кастрюли не заглядывать, к хлеборезке не подходить. Правда, поварихи несколько раз пытались подсунуть ему лишнюю миску каши, но Жора отказывался наотрез, и они в конце концов отстали. Впрочем, порции ему все-таки накладывали явно больше положенных, и этого он делал вид, будто не замечает. Так что осенью Дорджи оставался почти таким же малохольным, как и за несколько месяцев до того. Разве что слегка повзрослел, стал жилист и как-то задубел.

Однажды, когда до конца работы оставалось часа два, на кухню пришел старик. Он сел на свободный табурет в углу и просидел практически без движения до самого конца смены. Жора не знал, к кому он пришел и зачем, на старика никто не обращал внимания, как будто его здесь вообще не было, и уж конечно, не дело посудомоя было задавать вопросы. Смена кончилась, поварихи засобирались домой, Жора домывал котлы. Когда все ушли, Старик его окликнул:

– Подойди сюда.

Мальчишка забыл о нем и думать, но инстинктом лагерника все время ощущал его присутствие, а потому не удивился вопросу, не вздрогнул, не растерялся, но спокойно повернулся в его сторону и подошел метров на пять.

– Ты знаешь, кем был твой отец?

– …

– А дядя?

– Враги народа.

– Кто?

– Все.

– Да? Весь род твоего отца, и весь род твоей матери, и весь род твоей бабушки по отцу, и род бабушки по матери?

– …

– Ты умеешь молчать.

– Мне пора в барак.

– Знаю.

Теперь замолчал Старик. Скоро с обходом должен придти сторож с собакой, и этот опасный, провокационный разговор все равно прекратился бы. Но Старик спросил его об отце. Может, он что-то знает о нем?

– Ты мало ешь.

– Сколько зарабатываю.

– Знаю.

И снова молчание.

– Скоро придет сторож, и я уйду. Ты ни о чем не хочешь меня спросить?

– Что с моим отцом?

– Он погиб в бою.

«С сабельками на пулеметы, – вспомнилась усмешка полутороногого чекиста. – Тра-та-та-та-та-та-та…»

– Ты хочешь еще что-то узнать?

– Я все узнал.

– Правильно отвечаешь. Что ж, тогда скажу я. Твой отец был князем, тайша. И ты тоже тайша. Но князем мало просто родиться. Им надо быть. Твой отец был. Потому что он знал, что такое честь и верность. И был верен до конца.

– Кому!?

– Белому царю и нашему народу.

– Ца-а-рю-у… – уныло и тускло протянул Жора.

– Да, царю. Даже когда все от него отвернулись. Даже когда он сам отвернулся от себя. Потому что долг все равно остается долгом и честь – честью.

– Какой долг? Кем он был, этот царь?

– Он был плохим царем. Слабым. Но это неважно. Нашему народу он не сделал ничего плохого. Брат его прадеда ввел нас в казачье сословие, а бабка прадеда, «Белая богиня», даровала нам эту землю. Мы были в союзе еще с Шуйским. Ты слышал о таком?

– Что-то рассказывали – по истории.

– Историю надо знать. Так вот, последний несчастный царь, Николай, в 1909 году лично принимал участие в праздновании 300-летия нашего присоединения к России. Между прочим, действительно добровольного. Царь тогда принял делегацию от всех наших сословий. Разве мы имеем право об этом забыть? Сохранять верность сильному – много чести не надо. Честь – это, когда сохраняешь верность слабому. Наш народ тоже сейчас слаб. Ты будешь ему верен?

– Клянусь.

– Я не просил тебя клясться.

– Тогда скажи, что я должен делать?

– Учиться.

– Знаю.

– Нет, не знаешь. Ты должен учиться в их школе, и ты должен отлично изучить их учение. Но ты должен знать еще много другого, а пока ты даже не смог как следует вспомнить наш язык. Как ты можешь быть верен народу, не зная его языка?

– Я учу.

– Знаю. Но ты должен учить в восемь раз больше, а запоминать в восемь раз быстрее.

– Я…

– Сможешь!

– Ты будешь меня учить, Учитель?

– Нет. Придут другие. Они сами тебя найдут. А ты будь готов.

– «Всег…» Да. А ты?

– Мне пора уходить.

– Но сторожа еще нет.

– Хм, – в первый раз подобие улыбки скользнуло по лицу Старика, – меня ждет иной Уход.

– Но кто ты?

– Я – лама. По-русски – священник, поп. Ты понял?

– Да.

– Тогда прощай.

– До свиданья!

– Хм? Может быть… Всё может быть…

– Ты ж не только не присутствовал при этом разговоре, но тебе о нем никто и не рассказывал. Не мог рассказывать. Дядя Жора был ведь вообще немногословен. А о своей молодости тем более упоминал очень редко и вскользь. И на свидетелей ты сослаться не можешь. Это о военных годах и сталинских лагерях старики друг про друга знают если не всё, то очень многое, больше, чем чекисты, как, пожалуй, правильно ты однажды заметил.

– Ты забываешь, что за долгие годы даже отдельных проговорок у каждого из них накапливается немало. И каждые полслова кто-то запоминает, с кем-то обсуждает, сопоставляет с обрывком фразы, сказанной годом раньше, с усмешкой кума в ответ на чьи-то слова в прошлом месяце, с тем, что человек читает, как говорит и как молчит. Постепенно все это складывается во что-то вроде контурной карты, которую остается только раскрасить.

– Но в данном случае у тебя и контур намечен одним пунктиром…

– Верно. Но это как в геометрии. Известна точка A: детдом, генеральско-полковничья калмыцкая семья. И известна точка B: кем он был в войну. Между ними лежит только одна прямая, и вычислить ее не так уж трудно, именно потому, что все окольные пути заведомо отсечены – чекистами, а потом немцами и Жориными компатриотами. Даже сама эта прямая почти невероятна. Но, тем не менее, очевидна, потому что в точку B человек попал, и даже в точку C – наш сегодняшний лагерь.

– Пусть даже так. Но какой геометрией, какой реконструкцией ты объяснишь появление этого насквозь мифического Старика, фигуры настолько избитой во всяческих писаниях о восточных людях, что появляется даже в детских книжках – вроде старика Хоттабыча, например?

– Тому две причины. Во-первых, подобные отношения – и разговоры! – между стариком и мальчиком, отроком, выражаясь по-старинному, суть неотъемлемая черта любой традиционной культуры. Половина диалогов Платона строится на чем-то подобном. Но Запад со времен Реформации и буржуазных революций (а, может, и раньше) стал чураться этого обыкновения, перевел в сферу интимного и подменил родственными отношениями дедушки с внуком, а более медитативный Восток сохранил его обыденность, даже своего рода ритуальную публичность отчасти до сего дня. Поэтому беседы юношей со старцами там, вероятно, действительно банальны, но совершенно неизбежны: словно встречи любых персонажей любого повествования «со своим адвокатом» в Америке…

– Что ты несешь? Что у тебя за гнилая привычка приплетать к любому разговору чуть ли не всю мировую историю? При чем тут Платон? При чем – Америка? Думаешь покрасоваться эрудицией? Не такая уж она у тебя большая! Я тоже книжки читаю. Мы с тобой говорим о вполне конкретном человеке, а не теории разводим. Откуда у тебя, как черт из табакерки, появился этот хрестоматийный лама?

– Хорошо. Попробую объяснить. В начале войны Дорджи Эббеев каким-то образом сумел попасть на краткосрочные офицерские курсы и уйти на фронт уже лейтенантом – младшим, конечно. Там он при первой возможности перешел на сторону немцев, связался с Калмыцким национальным комитетом и вошел в его актив, занимаясь не чем-нибудь, а идеологией и пропагандой – занятие самое страшное для большевиков, страшнее вооруженной борьбы. Но с его анкетой попасть на курсы и получить офицерское звание даже в самое напряженное для фронта время Жора мог лишь при двух условиях: среднего, хотя бы неполного, образования и безупречного с точки зрения чекистов поведения во все дни после выхода из детского дома для детей врагов народа. Значит, внешне он должен был вести жизнь «беспартийного коммуниста», тем более что за ним присматривали, не могли не присматривать. Он должен был закончить минимум семилетку, ходить на собрания, изучать марксизм-ленинизм. Причем, изучать добросовестно: чтобы от зубов отскакивало. Кстати, он в нем действительно разбирается. Но с другой стороны, в своем Национальном комитете на идеологическом поприще он успел дослужиться до капитана – гауптмана по линии вермахта. Для калмыцких формирований это достаточно высокое звание, тем паче если «к штыку приравнять перо». Штыком, знаешь ли, каким-то азиатам получать нацистские лычки было все-таки легче. Совершенно очевидно, что для этого он должен был достаточно хорошо разбираться в буддизме, знать историю своего народа и уметь читать сочинения, написанные старомонгольской письменностью. Как я смог убедиться уже здесь, Жора знает гораздо больше: «Сокровенное сказание» монголов в оригинале, тибетскую медицину и тибетский язык, немного санскрит, и кто его знает, что еще. Вообразить, будто все это он мог изучить в послевоенных лагерях или в воркутинских шахтах, где он работал после освобождения, не легче, чем предположить, что он изучал буддизм в советском детском доме. Это тебе не какое-нибудь заурядное путешествие в Шамбалу или встреча с реинкарнацией бодхисатвы. Это куда как невероятней. Что-то, конечно, он мог подучить у немцев. Но если бы не было базы, никакие родственные связи и друзья родителей не позволили бы здоровому молодому парню избежать фронта и сидеть в кабинете, писать прокламации. Отсюда с неизбежностью следует, что получить эту базу он мог только в те три года, когда после детского дома должен был изображать из себя примерного строителя социализма. Сделать это в тех условиях можно было только подпольно, сверхконспиративно и при самоотверженной, жертвенной помощи достаточно высоко квалифицированных учителей. При крайнем напряжении их сил и сил ученика. Просто так, из воздуха, эта помощь появиться не могла. Должен был быть кто-то, кто ее направил, зная, из какого рода происходит юнец. Все по тем же соображениям безопасности очень трудно себе представить, чтобы мальчишка хотя бы раз в две-три недели мог месяц за месяцем, год за годом тайком встречаться с одним и тем же человеком. Скорее всего, это были разные люди, встречавшиеся с ним как бы случайно и не позволявшие сохранять никаких записей. Потому-то у Жоры до сих пор фантастическая память, что уже с юности она была натренирована самым безжалостным образом. В конце концов, непринципиально, разные у него были учителя или один. В любом случае так организовать его обучение мог только человек, сам прекрасно все, что надо, знающий изустно, без учебников, располагающий свободным временем и относительно неприметный для властей, но настолько авторитетный в своем народе, что случайный донос был практически исключен. Ну, а против профессиональных доносчиков проницательному человеку не так уж и сложно принять контрмеры – тоже профессиональные в своем роде. Какие могут быть еще варианты, как не неприметный старик, странствующий монах, тайный лама? Разве что англо-тибетский шпион и агент фашистского прихвостня царевича Гаутамы…

Бог с ним, с Лехой! У нас – а тем более на Западе! – вообще бытуют самые несообразные предрассудки относительно многих наций. Долгие годы столичная публика любила ездить в Прибалтику, дабы почувствовать себя хотя отчасти прикосновенной к духу европейской цивилизации, столь отличному от родимого азиатского варварства. Никто при этом не вспоминал, что исторически все было немного не так. Предки эстонцев (чудь) вместе с новгородцами призывали варягов на княжение. Летопись даже называет их в первую голову: «Реша (сказали) руси чюдь, словени, и кривичи и весь (вепсы): "Земля наша велика и обилна, а наряда в ней нет. Да поидете княжить и володети нами"», – «Повесть временных лет»… Так что изначально Древнерусское государство вполне можно назвать славяно-эстонским или, шире, слявяно-финским, а то и финско-славянским! Ведь вепсы – племя финского корня, как и меря, мурома и многие другие. Позднее ни один, кажется, город в Эстонии не основали сами эстонцы: Тарту (Юрьев, Дерпт) основан русскими, Нарва – шведами, Таллин (Колывань, Ревель) – немцами. То же и с городами поменьше. Иванушка Грозный вообще считал, что даже шведы должны сноситься не с ним лично, а с его наместником в Новгороде, ибо лифляндских немцев и шведов считал вассалами своих вассалов.

Положим, это было уж очень давно. Но и много позже ни эстонцы, ни латыши не имели собственной письменности и в городах не жили, попадая туда только в качестве слуг. Что до латышей, то это вообще один из наиболее цивилизационно невинных народов в Старом Свете или, как сказали бы американские поклонники политкорректности, «народ, альтернативно цивилизованный», научившийся писать в XVIII–XIX веках, почти одновременно с племенами фульбе или хауса в Африке и лет на семьсот позже возникновения литературы, к примеру, на языке суахили. Первой книгой, напечатанной по-латышски, был вышедший в 1585 году католический катехизис, но его, как и всё написанное в следующие полтора века, составили немцы-миссионеры. Практически только они же его и читали, потому что окрестить латышей оказалось труднее, чем лопарей и самоедов. В столицу края, Ригу, из латышей, по причине их дикости, остзейские бароны пускали только прислугу и потаскух, но даже им законодательно запрещалось оставаться там на ночь. Запрет этот был отменен лишь Петром Первым. В XX веке немцев и шведов из Прибалтики выгнали. После 1917 года какое-то время некое подобие культурной жизни там поддерживали русские эмигранты. Но попавшие в парламенты из хуторов на болотах злобные националисты вскоре вытравили и их. Причем порой, как это случилось с многотысячной армией Юденича в Эстонии, в нарушение всех договоренностей и норм международного права буквально выморили на каторжных работах. Какой уж тут «уголок Европы»! Разве что жалкие задворки Псковской губернии… Именно задворки, потому что в самом Пскове подобная дикость была, конечно, невозможна даже при большевиках.

Хорошо известны и подвиги наших «европейцев» в послесоветское время. Лишив гражданства и гражданских прав где треть, а где и половину населения, они попросту расписались в том, что по сегодня остались дикарями. Любые их объяснения и оправдания при этом только лишний раз подчеркивают сей непреложный факт. Можно ли себе представить, чтобы Ирландия, к примеру, получив независимость после многократных варварских избиений, учинявшихся британцами еще в XX веке, лишила гражданства проживавших на ее территории англичан, хотя те поступали с ними не в пример жесточе, чем даже Сталин с прибалтами?

– Так у тебя же получается двойная мораль. Ирландия ведь все-таки отделилась от Британской империи, и ты это не осуждаешь, ты, наоборот, хвалишь их за гуманное отношение к англичанам. Ну так вот. Точно так же и у нас должны были все отделиться и создать собственные независимые государства. Ну, положим, я соглашусь с тобой, что гражданство и всякие тити-мити можно было решить по-другому. Но Империя все равно должна была быть разрушена. Как Карфаген – ты ведь так любишь ссылки на древних.

– Никакой двойной морали. Если хочешь знать, для самих ирландцев лучше всего было бы объединиться снова…

– А ты это им скажи, попробуй!

– Большинство не поймет и даже возмутится. Согласен. Но, между прочим, мне еще до ареста случалось разговаривать с одним ирландцем-католиком из Ольстера. Так он как раз говорил, что многие такие же, как он, ольстерские католики сыты по горло своими террористами и предпочитают иметь автономные права в богатой Британии, нежели стать провинцией, причем дойной коровой, в нищей Ирландии.

– Ну да… То есть за кусок жрачки, за чечевичную похлебку… Такие Укроп Помидорычи в любом народе найдутся. Коллаборантами называются.

– Не совсем так. Если бы вся Ирландия, а не один Ольстер, воссоединилась на строго оговоренных правах с Англией, не только каждый отдельный ирландец зажил бы лучше, чем сегодня, но появились бы средства для восстановления и развития их собственных языка и культуры. Сейчас таких денег у них просто нет, и как патриоты ни пыжатся, народ уже почти поголовно перешел на язык ненавистных завоевателей. Но если в начале XX века англичане действительно баловались геноцидом, то сейчас – я вполне готов это признать – ничего подобного ирландцам не грозит. Впрочем, России, конечно, выгодно, чтобы все они жили порознь.

– Не близорука ли такая выгода? Зачем же ты желаешь кому-то то, чего не желаешь себе?

– Видишь ли, отчасти ты, может, и прав. Нас столько раз предавали и столько раз вешали на нас всех собак, что трудно удержаться от искушения: нате, мол, получайте своих ольстерцев, басков, корсиканцев… И все-таки дело не только в этом. В Европе же идут вполне реальные процессы объединения. Европейский Союз – не Британская империя, не Германская и не Французская. Но, тем не менее, во вполне отчетливой перспективе он должен стать именно Империей. Если хочешь, «Империей нового типа». Но как раз того же самого я желал бы и России. О возвращении того, что было – будь то советчина, будь то царь-батюшка – даже мечтать бессмысленно. Не считай меня глупее себя. Но какая-то новая форма воссоединения была бы, на мой салтык, выгодна всем. И не только в материальном, но и в самом что ни на есть духовном плане тоже.

– Пусть так. Но отчего же латышам воссоединяться с вашей обновленной Московией, которую пока никто не видел, а не с этим самым реально складывающимся Европейским Союзом?

– Опять двадцать пять! И не нам это надо, а гораздо больше – если объективно! – им самим. Потому что они не европейцы, отродясь европейцами не были и вряд ли станут. Они – забытая Богом провинция буферной зоны. Что-то вроде албанцев или мальтийцев. Знаешь, есть такой вполне милый народец на острове Мальта. У них даже язык собственный существует – семитский, родственный арабскому. Правда, мальтийцы – хотя бы христиане более или менее настоящие, и историческая память у них не в пример богаче. Но западными европейцами назвать их как-то сложновато. Ирландцы же – народ почти двухтысячелетней культуры, сохранивший и государственный инстинкт и представления о правосознании. В Прибалтике же чем-то подобным могли бы похвастать только литовцы – так они и не стали создавать тех проблем, в которых увязли их самонадеянные соседи! Впрочем, нелишне вспомнить, что несколько столетий подряд государственным языком Великого княжества Литовского был русский (в его западном, белорусском изводе), а 90 процентов населения составляли жители исконно русских областей, что, очевидно, и сказалось благотворно на самосознании народа.

С литовцами русские порой воевали, порой союзничали, а случалось, и отождествлялись. В любом случае это были отношения двух государственных народов. С их соседями все было не так. Мы никогда не завоевывали ни латышей, ни эстонцев хотя бы потому, что у них не существовало ни государств, ни армий, а воевали мы не с ними, а со шведами, остзейскими немцами, с теми же литовцами и поляками. Причем власть России всегда была самой мягкой и сочувственной по отношению к коренному населению. Недаром у латышей даже пословица сложилась: «Лучше русский, чем немец». Первыми начали распрю между самими нашими народами вовсе не русские, а пресловутые «латышские стрелки». Русские добровольцы в это время с успехом защищали провозгласившую независимость Эстонию от интернациональных красных полчищ Троцкого. Колониальные захваты тоже имели направленность совершенно противоположную, нежели обычно воображают. Это ведь Латвия и Эстония, пользуясь слабостью большевиков и поддержкой лорда Керзона, аннексировали несколько чисто русских районов – в частности, Пыталовский и Псково-Печерскую Лавру. Нарва, кстати, в состав Эстонии тоже никогда не входила, а относилась к Петербургской губернии – даром что населена и тогда, и сейчас почти исключительно русскими. Установивший эти границы Тартуский мир был подписан с бандитским, заведомо незаконным красным правительством, но даже им так никогда и не был ратифицирован. Так кто ж на кого нападал и кто был оккупантом? Ах, 1940 год! Да, конечно. Но и тут войны ведь не было, не то что с Финляндией! Нашлись собственные коллаборанты, которые сдали Советам свои страны. Не обошлось и без трагической иронии: ведь антикоммунистические силы там стали ориентироваться не на Англию с Францией, а на ту самую нацистскую Германию, что настояла на их передаче Сталину.

Ни в коем случае всем этим не хочу я сказать, будто латыши или эстонцы чем-то хуже других. Отчасти даже наоборот: именно благодаря некоторой заторможенности исторического развития они зачастую сохранили симпатичные черты, утраченные их беспокойными соседями – добродушие, степенность, неторопливость в суждениях, особую северную эмоциональность, чувство сопричастности к природе… Но европейского в них не больше, чем в горцах Кавказа или Албании, а государственных и цивилизационных навыков значительно меньше, и они сами это ежедневно доказывают. Вот и всё.

Другое дело те же калмыки. Они, конечно же, тоже не европейцы. Но, слава Богу, на это и не претендуют. Будучи такими же наследниками древних монголов, как русские или даже украинцы – древних русичей, они, прежде всего, обладают многовековой письменной традицией. Тип государственности у кочевников, естественно, принципиально отличен от привычного нам, однако, это не означает, будто таковой нет. Напротив, хорошо это или плохо, но монгольская государственность существенно повлияла и на особенности устройства власти в России. Чрезвычайно важно и то, что монгольскими народами (а помимо калмыков и собственно монголов это еще и буряты) накоплен тысячелетний и зачастую трагический опыт взаимодействия с самыми различными культурами и этносами – от Китая до Европы. В конце концов, не только конница Батыя во дни оны дошла до Адриатики, но и в 1813 году калмыцкие части вступили в Париж. И это не осталось пусть ярким, но несущественным эпизодом в истории народа – именно после наполеоновских войн калмыки были приравнены в правах к казакам. Само собой разумеется, что в сознании небольшой нации это отложилось так же крепко, как память о китайской экспансии, от которой они и бежали в российские пределы «с берегов голубого Керулена» и Орхона, и о сталинском геноциде.

Латыш в Париже – какая-то невнятица, случайно попавшая в кофе дождевая капля – ни вкуса, ни облика, ни следа. Уже назавтра о нем позабудут и ни за что не отличат от русского или шведа.

Калмык в Париже будет заметен и один на сто тысяч. И дело вовсе не во внешнем облике. Современный Париж – город космополитический. Но это столкновение цивилизаций, масло в чае, кофе с водкой, взаимодействие равных, если не по силе, то по самобытности. Недаром и у Пушкина, несмотря на некоторую иронию, мы обнаруживаем «прекрасную калмычку», а в знаменитом «– Так, да не так. Ведь для раскаянья грешника обычно надо, чтобы кто-то в него спервоначала поверил. Впрочем, сейчас мне как-то недосуг вдаваться в богословские распри. Подозреваю, что и тебе они нонича не слишком нужны. Ты ведь хотел поговорить о своей любимой нравственности. А это все-таки достаточно разные вещи.

– Над чем ты насмехаешься? «Моя любимая нравственность»… Да, любимая! Я повторял и буду повторять, что с твоим моральным релятивизмом нечего делать в демократическом движении. И не потому только, что разводить чаи со стукачами – за падло. Это бы еще полбеды! А вот марать святое дело чекистскими подачками…

– Суров же ты, батенька! А что, по-твоему, светлый праздник лучше встречать голодовкой?

– Хотя бы…

– Ну вот ты и попался. Мы-то с Сашкой Огородниковым как раз в карцере его постоянно и отмечали. Причем знали заранее, что так будет, и вполне сознательно на это шли…

– Герои! Прямо мученики!

– Да нет. Зачем же все время впадать в крайности? Не знаю, как Сашке, но мне в ШИЗО совсем не хотелось, и я всячески старался не давать для него ни малейшего повода. Сажали, правда, все равно, но никакой экзальтации я при этом не испытывал. Скорее у меня бывало чувство исполнения необходимой работы, с которой снова – паки и паки, если по-церковнославянски – не сумел справиться достаточно аккуратно, за что и расплачиваюсь. Кстати, Огородников, конечно, тоже в эти дни в ШИЗО не стремился.

– Ну, у него-то экзальтации хватало! А своими постоянными голодовками по любому поводу он просто девальвировал саму идею, и теперь, когда действительно нужно, голодовка уже не действует.

– Да, пожалуй. Как ни печально, но в этом я с тобой, увы, соглашусь. Но, повторяю, на Пасху и Рождество у Сашки все же не было ни малейшего желания разыгрывать мученичество.

– То есть сами вы чистенькими оставались, а остальных чекистским чайком на Христов день поили? Очччень хоррошо! Прросто замечччательно!!

– Эка ты умеешь передергивать! А еще меня упрекаешь! Но, видишь ли, если не искать все время взаимных обвинений, мне кажется, речь идет просто о разных подходах…

– Уж это точно! Конечно, о разных.

– Я хочу сказать, что для тебя любая прикосновенность ко злу уже как бы пятнает человека, ты хочешь сохранить белые ризы, белые одежды…

– А у тебя, стало быть, для чистого всё чисто. Святой ты наш!

– Нет. Скорее наоборот. Я исхожу из принципа: с поганой овцы хоть шерсти клок…

– Из беспринципного принципа! Очччень мило…

– Но почему же надо считать, будто отнять у врага оружие – это трофей, а выманить у него шмат сала – беспринципность?

– А ты и вправду не видишь разницы?

– Вижу. Но, знаешь, скорее в чем?

– ?

– В том, что приняв мою позицию, можно допустить правомерность и твоего подхода. Главное – сам факт сопротивления, а способы допустимы разные, даже противоположные. А вот с твоей колокольни моего права на чуждую тебе модель поведения не существует, для тебя процесс важнее результата…

– Потому что цель не оправдывает средства!

– Нет. Я ведь тоже не все средства готов признать. Но для меня существует целый набор их – как ящик с инструментами. И я всегда готов выбирать, что подойдет лучше: топор, ключ или отмычка.

– Вот-вот!

– Да. Я считаю, что порой не следует чураться и отмычки. А у тебя на все один рецепт, один путь и никаких отмычек.

– Чем горжусь.

– Знаю. Но так и получается, что, стараясь не запачкаться сам, ты поливаешь грязью других.

– А ты чем занимаешься?

Господи, Господи! Да разве возможно когда-нибудь разрешить этот спор? Но и отмахнуться от него нельзя. Ведь от выбора позиции могла зависеть не только твоя судьба, но и судьбы тех, с кем ты был связан, кто верил в тебя, на тебя надеялся. Самое простое: конечно, мы могли обойтись без Лешкуна с его сомнительными яствами. Но к чему бы это привело? Надменно отвергнутый Витя намеренно вредить бы все же не стал. Но и громоотводом служить не захотел бы. В ШИЗО пошли бы не двое, а человек пять-шесть, а для остальных был бы испорчен действительно светлый праздник. Более того, вполне вероятно, что после двух-трех подобных опытов его вообще перестали бы отмечать. По сути дела – сдались бы. Кому это нужно? Лучше припомнить рецепт торта.

Делался он так. Перво-наперво почти за месяц до праздника мы начинали копить наши ежедневные пайки сахарного песочку. В ближайшую отоварку в ларьке закупали с килограмм карамелек «подушечек» с вареньем внутри. За отсутствием сливочного масла прикупали маргарину получше, а ежели хватало денег – ванильных сухарей. За день-другой до праздника Юрис Карлович выдавал нам литровую банку молока, которое он получал за вредность при работах с лаками и красками. Сухари размачивались в молоке, и из получившегося теста формировались коржи для торта, спрятать которые было труднее всего. Так как в личном пользовании из посуды нам разрешалось иметь только кружки, ложки и стеклянные банки и даже за заварные чайники и молочные бидоны шла постоянная война с ментами, кастрюли для подпольной стряпни мы тайком выпрашивали на кухне и там же чаще всего прятали их содержимое, полагаясь на совестливость поваров в этих особых обстоятельствах.

Дело в том, что, вопреки распространенному предрассудку, среди поваров были не только стукачи, но и кристально честные люди, а шеф-повар нашей столовой Саша Дергачев (по совместительству – киномеханик) был и вовсе своеобычен: стукнуть о чем-нибудь куму ему было проще, чем сварить перловую кашу на воде, но во всем, что касалось еды, он был прямо-таки патологически порядочен. Если какому-нибудь Мейлаху… – ой, виноват! Совсем позабыл, что обещал не упоминать здесь о Змее, больше не буду, честное слово! – если какой-нибудь мрази удавалось по недосмотру украсть чужой белый хлеб или кому-то не хватало сахара, то Дергачев, небезосновательно считая лагерную пайку делом святым, шел в ларек и возмещал пропажу из своих собственных средств – благо у него они были. Все положенные продукты строго по норме всегда оказывались в нашем рационе прежде всего благодаря такой необычной черте Сашиного характера. Из-за этого 36-я зона, во многих отношениях справедливо считаясь штрафной, была, кажется, самым сытым лагерем Советского Союза. Даже на других политзонах кормежка, вроде бы, уступала нашей. И спасибо за это мы должны были сказать нашим поварам, из которых бессменно проработал у плиты на моей памяти только Саша. Так же свято относился он и к нашему кухарничанию, по крайней мере когда речь шла о Рождестве или Пасхе.

Но часто случалось, что сухарей или не оказывалось в ларьке, или нам не удавалось закупить их в достаточном количестве. Тогда в дело шел белый хлеб, выделенный сухощавым синеглазым весельчаком Ваней Додоновым, Романенкой и кем-нибудь еще из «стариков-за-войну» или диетчиков. Его, конечно, надо было чем-то сдобрить. В небольшом количестве согретой на электроплитке воды мы распускали наши «подушечки» и получившимся сиропом пропитывали коржи. Бывало, приходилось обходиться и черным хлебом. Тогда в тесто полезно было добавить маргарин, повидло и вообще – все, что под руку попадет.

Отдельно готовился крем. Большим мастером по его взбиванию считался почему-то Норик Григорян. Но одному ему было, конечно, не справиться. Поэтому двое-трое зэков около часа под Норикиным руководством тщательно взбивали маргарин с молоком, сахаром и карамельным сиропом. Слегка подзапеченные коржи щедро смазывались кремом и оставлялись в какой-нибудь захоронке на ночь – как следует пропитаться. Тем, что в итоге получалось, было не стыдно угостить и друзей на воле. По крайней мере, нам так тогда казалось.

– Любишь же ты пожрать! А тебе не кажется, что все это смакование совершенно неприлично. Нормальные люди даже на свободе находят обычно более содержательные темы для разговоров, а уж в лагере…

– И что же здесь неприличного?

– Да ведь это то же самое, как если бы монахам в монастыре показывать картинки с голыми бабами!

– Вот не думал, что ты так боишься искушения! Ну и что ж с тобой станется, коли ты немного повспоминаешь вкус шашлычка, да соленых огурчиков, да водочки в запотевшей с морозца бутылке под пахучие, нежные, пряные маринованные маслята, – к ментам, что ли, каяться, распустив слюни побежишь? Ведь нет же!

– Но это вообще не тема для порядочного человека! Я не могу себе представить, чтобы настоящий русский интеллигент с таким сладострастием рассуждал о жратве, тем более там, где люди еле-еле перемогают голод!

– Да ведь ты не хуже моего знаешь, что настоящего голода у нас, слава Богу, нет. Многое другое – есть. А голода – нет. И потом. На мой взгляд, кулинария, если уж на то пошло, такая же часть человеческой культуры, как музыка или живопись. Ну, ты сам посуди. Человеку же даны не только слух и зрение, но и еще три чувства. Отчего же нам их так третировать и отказывать им в праве на соучастие в нашей духовной жизни?

– Хотя бы потому, что на слух и зрение падает процентов 90 всей перерабатываемой нами информации. И литература, философия, наука – все, что основано на слове и делает нас людьми, – связаны именно со слухом, а в письменной форме еще и со зрением, но никак не со вкусом.

– Оно бы так, да ведь недаром слово «вкус» в русском языке – и, кстати, не только в русском – столь двусмысленно. Со вкусом надо одеваться, вкус нужен, чтобы отличать хорошую музыку или литературу от пошлой, «безвкусной»…

– Но это совсем другой вкус!

– Конечно. Но все-таки. Слова ведь просто так, без повода не принимают каких ни попадя новых значений. Должна была быть причина, по которой именно вкус, а не запах и даже не звук стал означать мерило эстетической восприимчивости, точности.

– И что же это за причина?

– Ну, в подробностях сказать я не могу – никогда специально этим вопросом не занимался. Но подозреваю, что наши далекие предки, не ходившие по музеям и филармониям и даже грамоте не разумевшие, одно из первых своих эстетических впечатлений получали как раз от жратвы, как ты несколько неуважительно выражаешься. Сперва: съесть кусок сырого мяса – или вареного. Потом: зажаренного на костре – или запеченного на углях. Ну, и так далее.

– Просто вареное или запеченное усваиваются лучше, чем сырое или жареное.

– Верно. Но, возможно, именно отсюда и берут начало нескончаемые дискуссии о связи красоты с пользой. Когда Писарев утверждал, будто сапоги лучше Рафаэля, потому что от них пользы больше – так ведь, кажется? – он, в сущности, вместе с тобой пытался нас уверить, что предпочтение вареному мясу перед сырым следует оказывать не оттого, что оно вкуснее, а потому, что полезнее. Что, кстати, не всегда верно.

– Это еще почему?

– Потому что на Севере, например, где не хватает витаминов, люди по той причине и едят строганину – сырое мясо и даже сырую рыбу, – что какая-то часть витаминов в ней сохраняется лучше, чем после термической обработки, и восполняет нехватку фруктов и овощей.

– Так значит, все-таки дело в пользе!

– Нет. Ведь речь в этом примере идет об экстремальных условиях. Но ты успокой ненца или чукчу насчет перспектив здоровья и сытой жизни, а потом предложи ему на выбор: шмат сырого, пропахшего рыбой тюленьего мяса или шашлычок по-карски. Можешь быть уверен, что почти всегда он выберет шашлык.

– Отчего ж не всегда?

– Но бывают же всякие религиозные, национально-патриотические соображения. Просто привычка и недоверие к новому. Дурной вкус, наконец…

– А для тебя, стало быть, яичница равнозначна стихотворению?

– Ну, преувеличивать не надо. Хоть русских и называют народом крайностей, я эту нашу особенность никогда не любил. Но вообще-то приготовить хорошую яичницу гораздо труднее, чем обычно думают. Труднее, чем накатать стишок в газету. И если делать ее с душой, стихотворение – не стихотворение, но какую-то эстетическую ценность она получает.

– Что за чушь ты опять несешь? Какие могут быть сложности, какая эстетика в том, чтобы разбить два яйца на сковородку?

– Не скажи. Прежде всего, надо выбрать основу: картошку или черный хлеб? Этот выбор уже не только эстетический, но в какой-то мере и мировоззренческий! Картофель респектабелен и по-европейски безупречен. Это классика и общечеловеческие ценности. Но ежели ты выбираешь черный хлебушек, то вместе с ним ты склоняешься к российской самобытности и экстравагантности. Хлеб импрессионистичен и пикантен. Хоть то, хоть другое ты сперва режешь – картошку соломкой, а хлеб кубиками размером с ноготь – и обжариваешь. Особенной осторожности требует именно хлеб. Обжарив его до золотистой корочки с одной стороны, ты должен снять сковородку с огня, перевернуть хлебные кубики и сразу же покидать на них заранее порезанные помидоры – иначе он подгорит. Туда же следует добавить сладкий перец и отжатую дольку чеснока, а тем, кто не любит чеснок, – мелко нашинкованный, слегка обжаренный лук. Следом кладутся отдельно заготовленные поджаренные ломтики полукопченой колбасы, ветчины, а на любителя – и шпика по-венгерски. Особый смак придадут брошенные туда же кусочки сулугуни – он жарится лучше всех других сыров. И все-таки все это обязательно смачно посыпать тертым острым сыром и горьким красным перцем – паприкой – до легкой розоватости. Добавить резаной зелени кинзы. Ну и, конечно, не забыть поверх всего разбить яйца. То, что получилось, надо подержать на несильном огне ровно столько, чтобы яичный белок свернулся, а желток остался бы жидким. Причем, чтобы хлеб при этом все-таки не подгорел бы, вполне допустимо ножом или ложкой помочь белку побыстрее достичь дна сковороды. Тогда – и только тогда! – можно перекладывать яичницу на тарелку, хотя со сковородки есть вкуснее, слегка перемешать, чтобы желток уберег хлеб или картошку от излишней сухости, и вкушать под водку, горькое светлое пиво или, между прочим, под кефир, а то и простоквашу. А ты говоришь: какие сложности…

– Глупости все это. Даже слушать совестно.

– Да это ведь, Алеша, я так смеюсь. Неужели не понял? Не слишком весело, впрочем…

– И шутки у тебя дурацкие.

– Не спорю. Но если все время быть серьезным, ноги протянешь. А «шутка – ложь, да в ней намек…»

– Намек у тебя только один: как бы побыстрей освободиться и вернуться к своей колбасе. А наше дело – сидеть, если потребуется, хоть двадцать лет и не скулить.

– А я и не скулю. Я только не понимаю, почему тюрьма и всяческие лишения должны считаться у нас чуть ли не самоцелью какой-то. Я ведь сижу именно ради того, чтобы каждый мог изготовить себе вот такую яичницу. Не обязательно для еды. Ведь так называемая свободная пресса, вообще свобода слова, свобода передвижения и прочие свободы в большинстве случаев – та же колбаса с картошкой, только не для брюха, а для головы. Я согласен, что не всегда. Верующему мусульманину надо совершить хадж в Мекку, филологу – прочитать запрещенную книгу, и тому подобное. Это уже колбасой не назовешь. Но обычно речь идет все же о «духовной пище» – даже выражение такое есть, – а не о «духовном воздухе», без которого действительно задохнешься. И если я хочу таких возможностей для других, почему же мне того же самого зазорно хотеть самому? Если у меня болит зуб, я не хочу искать наслаждения в страдании. Я иду к врачу и пытаюсь зуб вылечить. В зубоврачебном кресле тоже бывает больно – и еще как! – но я терплю эту боль вполне сознательно не ради самой боли и не из-за чьих-то мнений о том, как мне следует поступать, а для того, чтобы от боли избавиться. Наши аресты – это что-то вроде такой вот зубной боли, и отчего же мне немного не помечтать о ее прекращении в тот самый момент, когда мне сверлят зуб? Тем более сейчас, когда, на мой взгляд, есть все основания ожидать, что больной нерв вот-вот убьют или вырвут, поставят какую-никакую пломбу и, предупредив, что два часа нельзя ничего есть, здоровеньким отпустят домой. А насчет Писарева и его эстетики – могу подкинуть замечательную псевдогегелевскую схему: Рафаэль – тезис, писаревские сапоги – антитезис, соцреализм – синтез.

– Да пошел ты!.. – Лехе все-таки хватает чувства юмора, чтобы почти рассмеяться, но он тут же спохватывается и смешок подавляет, боясь, что тот пробьет брешь в тщательно выстроенной им передо мной обороне.

1986 год на политзонах был особым. На свободе уже вовсю чувствовалось начало Перестройки, но чины КГБ и МВД слишком хорошо помнили, что им принес 1953 год, когда ощущения были у них очень похожими, а потому затянули гайки режима до отказа. Кстати, до отказа в буквальном смысле: к августу этого года они довели дело до беспримерной в истории пермских политлагерей забастовки на нашей 36-й зоне. «Осенние мухи больнее кусаются», – поминали пословицу бритоголовые оптимисты. Но соответственно возросла и наша воля к сопротивлению, к отрицанию существовавших порядков (отсюда и словцо «отрицалово»). Это сразу отразилось и на традиции празднования национальных дней.

Сперва украинцы, ведомые будущим депутатом Верховной Рады от Львовщины Степаном Хмарой, решили отметить шевченковскую годовщину (9 марта – день рождения, 10-го – 125 лет со дня смерти). Однако, в отличие от грузин (да и от прочих), Степа слишком не любил «москалей», а потому согласен был вытерпеть присутствие лишь двух-трех крайних либералов, готовых петь с чужого голоса и хаять всю свою историю, культуру и обычаи. В этом была его ошибка. Ведь я, к примеру, вел подпольную летопись нашего лагеря, руководил нелегальной кассой взаимопомощи и был тем, кого принято было называть «лидером зоны». Кроме того, многие знали, что я-то как раз прочитал всего «Кобзаря» в оригинале, чем мог похвастаться далеко не всякий украинец.

Зураб Гогия, как я уже где-то заметил, по образованию был режиссером, а потому подготовил маленький спектакль заблаговременно.

– А где же Славик? – воскликнул он с деланным изумлением, когда все приглашенные собрались на торжественное чаепитие. – Может, у тебя, Степа, чаю не хватило – так я с ним своим поделюсь…

– Да, действительно, – поддержал его синеглазый эстонец Тийт Мадиссон, – почему-то и Саши Огородникова нет, и Димы Донского.

– И Борис Иваныча тоже, – подлил масла в огонь отсидевший уже больше десяти лет немногословный Норик Григорян.

Все трое из формальной вежливости пригубили из кружек за Шевченку и, забрав свой чай, ушли к нам в отрядную кухоньку (она же умывальная комната), где и рассказали, похохатывая, обо всей этой неловкой сцене. Минут через десять-пятнадцать к нам присоединился и деликатнейший Юрис Карлович Бумейстер.

Мы вовсе не собирались ни обижать украинцев, ни устраивать антишевченковскую демонстрацию. Ни кавказцы, ни прибалты не стали бы попрекать Тараса Григорьевича строчками, памятными каждому читавшему его «Катерину» русскому, – им-то они безразличны:

Кохайтеся, чорнобривi,

Та не з москалями,

Бо москалi – чужi люде,

Роблять лихо з вами.

Просто, в любом сообществе надо уметь соблюдать баланс между личными пристрастиями, общими интересами и негласно принятыми правилами игры. Это примерно то, что американцы называют политкорректностью. Каждый имеет право недолюбливать какой-то народ или социальную группу, но демонстрировать это публично попросту неприлично. Хмара – честный, мужественный и очень неглупый человек, но в данном случае он пошел на поводу у эмоций, а в маленьком мирке политзоны, где несколько десятков человек живут бок о бок годами, потакать подобного рода страстям совершенно недопустимо – иначе все перегрызутся между собой. Вот и пришлось поставить Степана на место.

Но что же русские?

Где-то в мае ко мне подошел жилистый молчун Черных.

– Слава, как-то нехорошо получается. Все отмечают свои национальные дни, все – ну, кроме этой истории со Степой – приглашают нас. А что же мы?

– Согласен, Борис Иванович. Но что вы предлагаете? Какой день мы можем назвать своим национальным праздником? День Куликовской битвы? Владимира Святого? Призвания варягов? Как-то всё это уж больно былью поросло. Да те же украинцы сразу заявят, что это их дни, потому что все князья были киевлянами, переяславцами и галичанами. Мы согласиться с такой трактовкой, конечно, не сможем. Начнется дурацкая свара, и кончится все это довольно печально. А святого Георгия уже грузины присвоили, да и ассоциации какие-то сомнительные – Юрьев день.

– Я об этом думал, Слава. Но вот ведь хохлы. Хоть из-за Степиной… э-э-э… «упэртости» и сделали глупость – у меня, знаете ли, у самого украинская кровь, – но все-таки отметили свой день в шевченковскую годовщину. И, знаете, это ведь правильно. Как там ни относись к Тарасу Григорьевичу – я же тоже… э-э-э… помню, что он о «москалях», да и об «iнших прочих» пишет, – а все-таки именно поэт – выразитель народного духа, и день его памяти – лучший повод для национального праздника. Почему бы нам не пригласить всех на день рождения Пушкина?

– Замечательная мысль! Но есть сложности. Понимаете, ведь мы, русские, здесь на особом положении. Все в нас видят хорошо если просто имперцев, а то и оккупантов. Отметить «русский день» только для себя и нескольких своих друзей, вроде Зураба и Тийта, значит дать повод обвинениям в шовинизме. Наша задача – суметь собрать всех, и как раз самим этим фактом продемонстрировать свою политическую зрелость и право на лидерство.

– Я тоже так думаю. Но после этой истории со Степаном уговорить украинцев придти к нам будет очень сложно.

– А без них не придут отец Альфонсас, Фрейманис, Кукобака, Дзабирадзе и Гогбаидзе, Вартанчик Арутюнян… В общем, все рассыплется.

– Вот я и решил поговорить с вами. Меня они почему-то совсем уж великодержавником считают, а у вас как-то получается с ними со всеми общий язык находить.

– Н-да… Это, знаете, как сказано в Евангелии: «будьте кротцы, аки голуби, и мудры, аки змии». Я, в общем-то, на голубя не похож, да и змея не мой идеал, но вот же – приходится! Попробую что-нибудь придумать…

Сложностей оказалось даже больше, чем я предполагал. Оказывается, наши националы не просто читали Пушкина, а читали и изучали его даже слишком хорошо: примерно, как я – Шевченку. Армяне заявили, что Пушкин упоминает о них всего три раза и всё в каком-то сомнительном контексте – жалкие существа в «Путешествии в Арзрум» и что-то совсем уж опереточное в «Черной шали». Литовцам не нравилось «Клеветникам России», которое они принимали отчасти на свой счет, а дружба с Мицкевичем только смягчала, но не устраняла недовольство. Ведь с поляками, как, впрочем, и с белорусами, у них были свои счеты. Этакая ревнивая дружба-соперничество, когда от любви до ненависти – полшага. Украинцы заявили, что придут, только коли не будет этого жуткого националиста Черных (украинца по матери).

Ему вообще не везло со многими на первый взгляд вполне здравыми инициативами. Борис Иванович был педагогом. Причем педагогом прирожденным. Я не сомневаюсь, что дети его обожали даже за строгость и молчаливость. Он был исключительно деликатен и достаточно умен, чтобы не переносить на взрослых, самонадеянных и амбициозных людей своих приемов воспитания школьников. Но некоторая мера наставительности была в самой сути его характера, так же как прямота до резкости и честность. Он был из тех, кто, не желая затевать ссоры, предпочитает отмалчиваться, но в глазах, в выражении лица, в неминуемо возникающем напряженном грозовом поле всё читалось еще более ясно, чем если бы он говорил. Раздражение спорщика возрастало из-за этого вдвойне и втройне, и в конце концов атмосфера, как молнией, разряжалась какой-нибудь немногословной фразой, когда «Боря Иваныч» решал, что спускать супостату более не можно, и резал правду-матку. Резанная правда, даже не вопия благим матом, могла довести спорщика до истерики или до желания тут же, на месте, избить ее родителя до полусмерти, но Черных уже опять молчал и насупленно смотрел куда-то вниз, так что подступиться к нему не оказывалось никакой возможности.

Однажды он предложил устроить на зоне маленький чемпионат по шахматам. Но Норик и, кажется, Леня Лубман, сами любители шахмат, сразу резонно заметили, что администрация мгновенно наложит лапу на эту идею, отрапортовав своему московскому начальству, что под ее, администрации, патронажем у нас проведены шахматные соревнования, и теперь в честь 1 Мая или 7 Ноября мы вызываем на состязание другие зоны. Московские чекисты устроят «утечку информации» на Запад, и месяца через три там появится статья о том, как под руководством чекистов советские политзаключенные занимаются спортом, а за победу в одном из его видов Черных, или Гогия, или Григорян награжден добрым дядей начальником концлагеря призовым кульком конфет. Потом во всю жизнь не отмоешься… Борис Иванович несказанно поразился такому коварству ментов, но еще больше тем, что мы в один голос и почти не раздумывая его предсказали, как нечто само собой разумеющееся. Впрочем, поразмыслив, он с нами согласился, но тут же предложил провести соревнования как бы подпольно. Однако матерые волчары из «отрицалова» были неумолимы: рано или поздно менты что-нибудь пронюхают и ответят какой-нибудь гадостью.

Тогда, наматывая трусцой круги по «Аллее свободы» и сопредельным закоулкам, амурский казак решил откликнуться на разбойничью стрельбу краснорожих генералов по южнокорейскому авиалайнеру. По его мысли все, кто, бегая с полчаса-час по зоне, поддерживал так свою физическую форму (а таких, слава Богу, было много), должны были примерно подсчитать, сколько каждый из них пробегает за день, полученные цифры сложить и передать на волю ксиву (маляву, «простыню» – попросту: записку), в которой мы сообщали бы семьям погибших и генсеку ООН, что к такому-то дню советские политзаключенные 36-го пермского политлагеря намерены пробежать ровно столько километров, сколько пролетел несчастный «Боинг» до своей гибели. Тут, казалось бы, администрация навряд решилась бы приписывать заслугу себе, и мы уже почти согласились. Но по подсчетам выходило, что бегать нам пришлось бы несколько месяцев. Оно бы и нестрашно – сдюжили бы! Однако, это только с одной стороны. А с другой – после того, как о нашем почине стало бы известно, нам больше не пришлось бы бегать ни одной минуты до самого конца срока. Никому. И никогда. Такого мы тоже не могли допустить.

Так постепенно и получилось, что к предложениям Черных многие стали относиться несколько настороженно. Никто никогда не сомневался в его зэковской благонадежности, но о способности трезво оценивать все специфические следствия своих инициатив отзывались порой со скепсисом. Невзлюбившие Борю украинцы пользовались этим, чтобы очернять вообще все, от него исходящее. Но ведь я не имел никаких оснований скрывать его авторство идеи Пушкинского дня и в разговорах с людьми считал себя даже обязанным вскользь об этом упоминать. Вскользь, потому что любое подчеркивание могло выглядеть так, будто я чего-то боюсь и заранее перекладываю на другого всякую ответственность. К сожалению, эта моя оговорка только увеличивала подозрительность большинства националов.

Мне пришлось выдержать мучительнейший разговор с Борисом Ивановичем, когда, показав весь расклад, я предложил ему самому сделать трагический выбор: отмечать 6 июня с нами, но без украинцев и прочих, сведя к нулю всю значимость идеи, или добровольно отказаться от участия в празднике, инициатором которого был он сам, ради сплочения зоны вокруг русских и Пушкина. К его чести он выбрал последнее, но на меня все же слегка обиделся и несколько месяцев был со мной отменно вежлив, но довольно-таки сух. Еще бы! Ведь на практике получилось, что я как бы присвоил его идею, да к тому же заставил его самого мне ее передать. Это – как отказаться в чью-то пользу от любимой женщины, якобы ради ее счастья. Ситуация изрядно сомнительная, и должен признаться, что я при этом тоже чувствовал себя отменно погано: каким-то подленьким интриганом, хотя, видит Бог, совершенно не желал и даже не ожидал такого поворота.

Но больше всех меня поразил Зураб.

– Славик, – сказал он мне за два дня до праздника, – знаешь, я ведь помню почти всего Пушкина наизусть. Ну, может, не почти всего, а много. Но мне трудно будет сказать о нем так хорошо, как ты, наверно, хочешь. Мы в Грузии вообще больше любим Лермонтова. И знаешь почему?

– ?

– У Пушкина есть такое стихотворение, «Кавказ» называется. И знаешь, что он там пишет?

Кавказ подо мною. Один в вышине

Стою над снегами у края стремнины…

Ты понимаешь? Пришел русский – и весь Кавказ у его ног, а он, видите ли, «один в вышине»! Нет, ты послушай дальше:

Орел, с отдаленной поднявшись вершины,

Парит неподвижно со мной наравне.

Отселе я вижу потоков рожденье

И первое грозных обвалов движенье.

Видишь, с ним наравне только орел, а не какие-то там грузины. Ну а «грозные обвалы» – это же русские полки!

Здесь тучи смиренно идут подо мной…

«Смиренно»! «Подо мной»! А дальше что, помнишь? Нет? А я помню:

А там уж и люди гнездятся в горах…

Это мы, значит, как вороны какие-то «гнездимся», а?

И нищий наездник таится в ущелье,

Где Терек играет в свирепом веселье…

Ну, тут уж ты не поспоришь. Раз наездник – значит, нищий, и зачем-то «таится», как бандит. На своей родной земле, кстати, и почему-то таится! И у Терека неспроста «свирепое веселье»: это мы все – дикари, значит.

– Зурабушка! Да почему же ты решил, что это о грузинах? Если Терек, то скорее уж о чеченах…

– Нет, почему? Какая разница! Это обо всем Кавказе. Называется же «Кавказ», а не «Чечня», правда? Значит, и о кистинах, и об армянах, и об осетинах, и о дагестанцах – обо всех. И ты послушай, как кончается стихотворение – будто бы о Тереке:

Играет и воет, как зверь молодой,

Завидевший пищу из клетки железной;

И бьется о берег в вражде бесполезной,

И лижет утесы голодной волной…

Вотще! Нет ни пищи ему, ни отрады:

Теснят его грозно немые громады.

Это же обо всех кавказских народах! А «немые громады», которые его «грозно теснят» – русские армии! Ермолов, Паскевич… А мы – «звери молодые», видите ли. Старше вас, между прочим…

На мое счастье, в лагерь я взял небольшой, но очень удачно составленный томик Пушкина. Мне вдруг вспомнилось, что в примечании к «Кавказу» там приведена незаконченная строфа, которая очень долго не была известна и не печаталась:

Так буйную вольность законы теснят,

Так дикое племя под властью тоскует,

Так ныне безмолвный Кавказ негодует,

Так чуждые силы его тяготят…

Отчасти, правда, придется с Зурабом согласиться. Местные народы здесь уже без обиняков названы «диким племенем». Зато власть Империи названа «чуждой силой» и как бы предсказывается пробуждение национального самосознания у кавказцев. А главное – общая интонация, смещение акцентов…

– Посмотри, Зураб, – протянул я ему раскрытую на этих строках книгу, – может, в чем-то ты и прав – второй план в стихотворении присутствует, но он совсем не такой, как тебе показалось. Вот чем, в действительности, должно было кончаться стихотворение, и здесь отношение Пушкина к Кавказу совершенно недвусмысленно дружеское.

Гогия взял томик, нахмурился, перечитал отрывок дважды или трижды и вдруг просиял:

– Славик, но это же всё меняет! Что же ты мне сразу не сказал!?

Само собой разумеется, что после некоторого обсуждения мы решили пригласить на торжественное чаепитие Лешкуна и еще пару стариков, не чуждых «культурных запросов». Пушкина они знали не хуже некоторых из нас, а от ксенофобии – при всем своем патриотизме – безоговорочно избавились еще во время службы у немцев. Отказать им в соучастии только из-за возраста? формального образования? сомнений в праведности? Кто мы такие, чтобы так лихо судить тех, кто сам изъявил желание вспомнить вместе с нами нашего первого национального гения? Благодаря им наше угощенье оказалось хоть и не столь богатым, как на Пасху, но все же достаточно щедрым. Но главное, менты были спокойны и особенно к нам не приставали, предложив только слишком долго не задерживаться. Запретить отмечать день рождения «солнца русской поэзии» даже им показалось слишком глупым.

Шестого июня после первых тостов, произнесенных хозяевами, я передал слово Степану Хмаре. Тот взял кружку с чифирем, обвел всех взглядом, заглянул в кружку. Опустил ее на стол, посмотрел в окно. Откашлялся и начал:

– Гм… Сегодня нас пригласили вспомнить русского литератора Пушкина. Должен сказать, что мы на Украине тоже знаем такого поэта. Он автор текстов к нескольким очень неплохим романсам, которые у нас тоже поют. Мы ценим его как соавтора этих замечательных мелодичных вещей, лучшие из которых написал потомственный запорожский казак Петро Чайковский. Кстати, он хорошо помнил родную музыку и во многих своих всемирно знаменитых произведениях использовал мотивы украинских песен. Пушкин, конечно, не может сравниться с ним по мировой известности. И понятно почему. Если такие всечеловеческие гении, как Данте, Шекспир, Тарас Григорьевич Шевченко, пишут о том, что волнует каждого человека на земном шаре, то у русского поэта Пушкина стихи или о любви, или узко националистические, оскорбляющие чувства других народов. Чего стоит только его поэма «Полтава», в которой он грязно клевещет на национального героя Украины гетмана Мазепу. А Петра Первого, этого типичного азиатского деспота, предшественника Сталина и Гитлера, он восхваляет всю свою жизнь. Но в общем-то, от одного из создателей русской культуры трудно и ожидать чего-то другого. Конечно, это не Тарас Григорьевич, не гениальный Кобзарь! Тут и сравнивать бесполезно. Однако у русских лучшего поэта нет. Мы это знаем и понимаем. А потому готовы приветствовать их в этот день, и можем даже что-нибудь спеть, какой-нибудь романс…

Наступило молчание. Несколько приглашенных украинцев, отнюдь не все из которых были обременены любовью к Великороссии, медленно пунцовели, разглядывая доски пола. У молодого, подтянутого, знавшего несколько европейских языков Валентина Погорилого подозрительно заиграли желваки на скулах. Он уже набрал воздуху, развернувшись к Степану, когда положение спас Зураб.

– Знаешь, Славик! Вообще-то это ты как тамада должен давать слово, но ты почему-то никому его не передаешь. А я тоже хотел немного сказать – так что, если ты, конечно, не возражаешь, я кое-что расскажу…

И дальше, после моего кивка, полилась речь, вдохновенная, словно поэма Руставели, точная и поэтичная, как чеканка по серебру. Такого восточного панегирика не смогли бы произнести ни Тургенев, ни Достоевский на открытии памятника Пушкину в прошлом веке. Зураб прочитал наизусть весь «Кавказ» вместе с недописанной концовкой, с характерным грузинским юмором поведав историю своего заблуждения.

– Я не знаю, – продолжал он, – чем так уж обидел Пушкин украинцев, восхваляя украинского полковника Кочубея и осуждая Мазепу, который, насколько мне известно, по происхождению был поляком. Но я, например, никогда не был на Украине, а природу ее полюбил, представляя с детства по знаменитым пушкинским стихам из той же поэмы «Полтава»:

Тиха украинская ночь.

Прозрачно небо. Звезды блещут.

Своей дремоты превозмочь

Не хочет воздух. Чуть трепещут

Сребристых тополей листы…

Степа! Ведь так может писать только тот, кто любит твою страну! И не надо вспоминать «Клеветникам России». Ведь там он пишет о поляках, и пусть поляки с этим разбираются – они сами завоевывали и Москву, и Украину. Лучше вспомните, как Пушкин писал о «певце Литвы» Мицкевиче, который вообще-то был белорусом:

Под сенью гор Тавриды отдаленной

Певец Литвы в размер его стесненный

Свои мечты мгновенно заключал…

И если большинство стихотворений у Пушкина о любви, так разве это плохо? Любовь – самое прекрасное, что есть в мире! Да, он любил. Любил Кавказ и Украину, женщин и вино, он любил своих друзей декабристов и нашего Александра Чавчавадзе. Единственное, о чем я жалею, – что он полюбил Наталью Гончарову. Не потому что она могла быть его недостойна – нет! О женщинах так говорить нельзя, тем более – о красавицах! Но ведь он мог бы полюбить Нино Чавчавадзе, как Грибоедов, или ее сестру Екатерину. Если бы он на ком-нибудь из них женился, не было бы никакой дуэли, он жил бы в Тбилиси до ста лет и стал бы не только великим русским, но и великим грузинским поэтом, я в этом уверен! Потому что моя Грузия была для него тем же, чем для лорда Байрона – Греция. Это очень правильно, что наши русские друзья пригласили нас отметить этот день. Большое им спасибо, диди мадлоба, потому что какая бы трудная ни была у них история, пока мы читаем Пушкина, Лермонтова, Толстого и Достоевского, мы будем знать и уважать великую русскую культуру и русский народ. И, если Славик мне позволит, – я уже очень долго говорю, но так у нас на Кавказе принято – я прочитаю еще несколько строчек – не всё – из стихотворения «Памятник»:

…И долго буду тем любезен я народу,

Что чувства добрые я лирой пробуждал,

Что в мой жестокий век восславил я Свободу

И милость к падшим призывал.

Веленью Божию, о муза, будь послушна,

Обиды не страшась, не требуя венца,

Хвалу и клевету приемли равнодушно,

И не оспоривай глупца.

Зураб читал наизусть, как и говорил всё остальное, с мимикой, изображавшей, должно быть, назидание юным односельчанам мудрого старосты ущелья, хевисбери, тщательно выделяя нужные ему слова: «чувства добрые», «Свободу», «милость», «Божию», но особенно выразительно – «клевету» и «глупца»…

Что тут скажешь? Никакие комментарии не были нужны тогда, не нужны они и сейчас. Вспоминаются ставшие уже расхожими слова: «Пушкин – наше всё». Ведь написавший их Аполлон Григорьев вроде бы даже подчеркивает пушкинскую племенную особость «после всех столкновений с чужим, с другими мирами». Но достаточно прочитать чуть дальше, чтобы убедиться: наш проницательный и экстравагантный критик, пишучи о том, что самый полный выразитель русской национальной самостоятельности сперва примерил на себя все другие европейские типы, «побратался с ними сознанием», а еще немного спустя – поминая его «африканскую кровь», в значительной мере предвосхищает мнение Достоевского о «всемирной отзывчивости» пушкинской русскости. Обычно в знаменитой формуле делают ударение на «всё». Но стоит подумать: только ли оно «наше»? Не обкрадываем ли мы сами себя, соглашаясь принять лукавую тезу о Пушкине как гении «для внутреннего употребления»?

Вопросы эти, по большому счету, выходят далеко за рамки литературоведения и даже культурологии. Та маленькая победа, которую на нашей зоне удалось одержать благодаря самоотверженности Бориса Ивановича, здравому смыслу еще нескольких человек и четырем строчкам, не позабытым дельным составителем примечаний к томику Пушкина, совершенно не интересовала огромное советское государство. Оно не умело и не хотело тратить средства на выяснение национальных взаимоотношений внутри своих границ. Его заботили только глобальные вопросы. СССР заплатил за это высокомерие распадом и гибелью. Но беда в том, что и в нынешней России не заметно стремления искать доводы, идущие от истории и культуры, действовать методами психологии, а не силой и банальным подкупом…

Повесть о двух братьях

ГУЛАГ мне друг,

Но истина – еще больший ГУЛАГ.

Откуда-то из Арестотеля

Илья Моисеевич Штейн, ровесник века, после 1921 года, когда в бывшем Урянхайском крае случилась революция, был послан в тогда еще формально независимую, но находившуюся под советским протекторатом Танну-Туву, в городок Хем-Белдыр, ставший в 1926 году Кызылом (Красным), делать советскую власть и гонять сбежавших на Алтай староверов. Комиссарить, короче, чем с успехом и занимался. Но мужик есть мужик. Приспичило жениться. Опять же, хозяйство надо чтоб кто-то вел. Присмотрел местную деваху, а ему и говорят: калым нужен – отару овец, пару-тройку дойных кобылиц… В зятья же большой начальник набивается! Пожадничали, одним словом. Одного не учли: что он ведь у нас весь из себя интернационалист и борец с феодальными пережитками и национальными предрассудками. Улучил момент, подогнал полуторку (там в те времена такой зверь был еще в диковинку) и увез любезную в шароварах, монисто и с сотней косичек в город. Проштамповал, что надо, в горсовете – и домой. Родичи рассудили однозначно: умыкнул. Сперва обиделись, чуть было мстить не решились. Илья Моисеич понял, что надо как-то откупиться – должности им дал. Тут они сообразили, что красными ханами быть лучше, чем овец пасти, хотя бы и с калымом. Помирились. А там и дети пошли. Первенца назвал наш комиссар Владленом, а для пущей начальственности (в условиях Тувы-то) записал русским и фамилию дал Красно-штейн – для советского патриотизму. Через год появился второй. Его назвал Иосталом – жаль, отчества «Виссарионович» сделать не получалось. Заради интернационализма и вообще на всякий случай записал его горноалтайцем (по матери) и – своя рука владыка! – фамилию выправил соответствующую: Кызылштейн.

К началу войны младшенького, как национального кадра, только-только до совершеннолетия дожившего, определили на красного командира учиться, причем желательно на чекиста. А Красноштейн отправился в Москву в только что образованную Высшую партшколу при ЦК КПСС. Обучение там было недолгим – всего два года. Но Владлен вовремя сориентировался в обстановке и сумел-таки всякими правдами и неправдами, закончив ВПШ, поступить в Институт повышения квалификации руководящих работников, социалистическую экономику изучать. Иосталу повезло меньше. Война есть война, и красным командирам, даже еще совсем мальчишкам, место было на фронте. Трусом несостоявшийся чекист не был и вполне добровольно пошел простым лейтенантом в пехоту. В Сталинграде пришлось ему принять уже роту, точнее то, что от нее осталось. Но в начале ноября 1942-го попал старлей Кызылштейн в плен.

Ясное дело, о такой жуткой смеси, как еврея с горноалтайцем, ни один гитлеровский спец по расовым вопросам слыхом не слыхивал. Прямо на проверявшего пленных офицера выпирал нос, грозный, как у опереточного турка – злодея и гаремного повелителя. Он не был грушевидным, «армянским», но – тонким, длинным и как-то по-особенному круто изогнутым – у людей так не бывает! Этот нос походил не на хищный, но аккуратный клюв коршуна или ястреба, но на вызывающе наглое и свирепое сооружение, завершающее головы некоторых плотоядных попугаев. Устрашающим изломом нависал он над жирной и яростной, всегда презрительно изогнутой ярко-красной нижней губой. Завершали ансамбль узкие, косо поставленные глазки, однако же без характерной монголоидной складки века – зато противоестественно длинные, но какие-то тусклые и как бы немного притупившиеся, словно два давно не точеных кухонных ножа вместо запланированных ятаганов. Всё в целом – лицо и разлапистое тельце – отдавало болезненной желтизной, какая бывает у протухшей камбалы. Забыть такую рожу было совершенно невозможно. Те, кто видели ее впервые, долго вздрагивали даже во сне. Тем невероятнее было догадаться, что такую поразительную тварь природа (ну, не Бог же!) могла изготовить в двух экземплярах. Между тем, младшенький братец был всего лишь точной копией Владлена – будучи погодками, по внешности братья получились, как однояйцовые близнецы, что оказалось крайне важно для воспоследовавших событий. Пока же Иосталу даже штанов спускать не пришлось – и так поверили, что с такими рожами только исчадия самой нутряной Азии быть могут.

Трусом-то он не был, но помирать из-за папиного происхождения не хотелось. Тем более что других евреев, кроме собственного отца-интернационалиста, наш горноалтаец почти не встречал и себя к этому практически неизвестному для него народу не причислял. Кое-что в документах пришлось замазать, комсомольский билет вовремя выкинул. Алтайский с детства знал свободно, да других тувинцев поблизости все равно не нашлось. Немецкий в школе учил, и помнивший идиш папа с языком помогал, поэтому отцом назвал лютеранина Элиаса, раскулаченного и сосланного на Алтай из Республики немцев Поволжья. Мама, как есть – тувинка. О фамилии своей сказал, будто она не Красный Штейн означает, а дадена ему местными чиновниками ради глумления над вскоре скончавшемся отцом-немцем и образована просто по географическому принципу: Штейн из города Кызыла. Так что вроде как даже фольксдойч получился. Несколько сомнительный, правда, но все-таки… Для верности записался в нацформирование к хакасам. Погулял всласть, выслужил все того же старшего лейтенанта, но уже немецкого, а от однополчан-хакасов кликуху Кызыл-Шайтан получил. Зря таких прозвищ, чай, не дают…

Владлен тем временем маленько подучился и служить по тыловой части определился. Дураками оба брата отнюдь не были, так что мог бы Владлен неплохую карьеру сделать, да тут папашку их в ГПУ замели. Пришел донос: так, мол, и так, вместо того чтобы бороться с пережитками проклятого прошлого, тов. Штейн сам умыкновением занялся – никакого уважения к женщине Востока. Да и на вверенном ему участке партсовгосхозстроительства развел семейственность: родичей своих на все лучшие посты поставил. Загремел, короче, Илья Моисеич. И не так, чтоб на много – лет на пять, да обратно уже не вернулся. Так и сгинул. При таких делах рассудил Владлен Ильич, что лучше не высовываться. Спасибо папе: фамилия у него другая, национальность – тоже, и живет Владик от Кызыла далеко – аж в самой Москве.

Война кончилась. Выдали Иостала тезке-генсеку на расправу. Да сумел Кызыл-Шайтан бежать прямо из «столыпина». Здоровый был бес, вот и выломал дыру в проржавевшем потолке, на верхней шконке сидя. Выпрыгнул на полном ходу где-то в смоленских лесах – чай, не даром чуть на чекиста не выучился, понимал, что к чему. Время летнее, погулял по лесу, кое-где в укромных деревнях одежонку цивильную надыбал. Потом на пригорочке запрыгнул в товарняк и поехал в Москву к братцу. Встретились погодки-двойники, поговорили, выпили. И пошел средней руки советский чиновник на вокзал билеты на Ташкент брату покупать. Почему на Ташкент? Ну не в Туву же его отправлять, где каждая собака Кызыл-Шайтана помнит! В Москве тоже опасно. В русской глубинке слишком уж бросаться в глаза невиданная харя будет. А Ташкент – город хлебный (так уже тогда говорили), и всякой твари там по паре – затеряться проще. А коли уж совсем скверно будет, у Амударьи в плавнях только дурак схорониться не сможет. Если кто не знает, плавни – перемежающиеся кустарником камышовые заросли, раскинувшиеся на десятки, а то и на сотни километров вдоль реки. В них издавна жил всякий сброд, сбегавший сюда со всех зинданов и тюрем Средней Азии и России, а порой и из Китая, Персии и, Бог знает, откуда еще. Кормились рыбой, птицей и грабежами. Чаще, впрочем, вполне мирно менялись с местными: на соль, хлеб, спички, табак… Там же обычно можно было достать по дешевке всякие сомнительные документы. Время от времени разнообразные власти плавни жгли, и тогда их обитателей отлавливали десятками и сотнями. Но до тех пор, пока советский человек ко времени Брежнева не переустроил природу окончательно, она с годами брала свое, тростники-камыши занимали свое исконное пространство, и всё начиналось сначала.

Вот туда-то и задумал Красноштейн сплавить непутевого братца. Да на свою беду с пьяных глаз не тот пиджак надел – без документов. Тут-то, на вокзале, его и замели. Он было отнекивался: я, мол, не я… Да кто ж поверит беспаспортной пьяни, когда прекраснейшие фотографии сбежавшего от справедливого возмездия фашистского прихвостня давно по всем станциям разосланы?

Иостал сперва не понял: куда брат подевался? чего его нет так долго? Но сообразил все же довольно быстро. Идти сдаваться? Да ведь Владика все равно не вызволить, только всплывет вся их дурацкая родословная: и папа-зэк, и сам – изменник, и брат, один хрен, пособником получается… А фамилии с национальностями – совершенно ясно, что специально в конспиративных целях напутаны. Кто ж такого отпустит? Самое смешное, что как кур в ощип попавший Красноштейн, превратившийся в чекистских рапортах в Кызылштейна, рассуждал примерно так же и желал только одного: раз уж все равно сидеть, так чтоб хоть брат уцелел. То ли восточный фатализм, то ли еврейская семейственность, то ли клановое сознание горноалтайца по матери взыграли в нем, то ли то, и другое, и третье вместе. А, может, и того смешнее – русское «авось» из паспортных данных. Тактику поэтому он выбрал простую и по-своему здравую: ничего не знаю, ничего не помню, ну напрочь память отшибло, но ежели напомните, все признаю, возражать не стану, что угодно подпишу. Возможно, такая позиция и спасла ему жизнь – отделался четвертным. А то, может, следователь из тюрок-мусульман попался, не стал своего топить – и такое бывало. Зато по ходу допросов благополучный совслужащий отлично братнюю биографию вызнал. А настоящий Кызылштейн, Кызыл-Шайтан, изучил тем временем документы брата и, сказавшись больным и плохо соображающим, вышел на красноштейновскую работу.

Дальше – проще. Злой на совдепию Кызылштейн яро делает карьеру под именем Красноштейна, но, вовремя ориентируясь в обстановке, смекает, что к чему, и слегка корректирует фамилию, превращаясь в товарища Красноштанова – даром что национальность в паспорте менять не надо, он же русский! А не менее злой Красноштейн в 1953 году освобождается по бериевской амнистии под именем горноалтайца Кызыл-штейна. Возвращается домой. Братишки беседуют «за жисть», путаясь сами, кто из них Красноштейн, кто Кызылштейн, а кто Красноштанов. Оба друг друга любят, каждый по-своему считает себя виноватым перед братом. Вроде бы вины больше на Иостале – из-за него ведь Владик в лагеря попал и фашистским недобитком стал. Но, с другой стороны, это он ведь, Владлен, в Москве отсиживался, когда брат воевал и в смертельно опасный плен попал! Дня три братишки в сплошном загуле, вспоминают смешное и страшное, смеются и плачут. Да надо же еще сообразить, как жить дальше. И тут Осю посещает роскошная мысль:

– Слушай, Владик, – говорит он, – у нас все равно всю жизнь какая-то дурацкая путаница – значит, так тому и дальше быть! Давай-ка мне твою ксивоту – я у тебя в долгу. А ты пока поживешь здесь, у меня, отдохнешь на руководящей должности!

– А ты куда?

– Как куда? Ты же мне рассказывал, как от смерти спасся, в кочегарку устроившись. Вот и я в кочегары пойду. Справка у тебя есть, места эти пока еще в Москве лимитные – значит, комнату получу. Через пару недель таких умных из вашего брата-зэка сюда много набежит – стало быть, надо торопиться. Ну, пока у меня кой-какие связи есть, я сам для себя, а как будто для тебя, подыщу местечко получше да побогаче. А ты слушай с кем разговариваю и как – учись…

– Это ты меня учить собираешься?

– Ой! Что же это я говорю? Я ведь сам твое место занимаю…

– И оставайся на нем еще сто лет. Я, Ося, знаешь, на многое уже по-другому смотрю. Советский чиновник из меня по второму разу не получится. Была бы сейчас война, я, пожалуй, сам, как ты, только по-настоящему добровольно, взял бы автомат и пошел бы с твоими хакасами комиссаров мочить…

– Вот это ты брось! Тебе, видишь ли, высшая мудрость открылась, а я по-твоему этакий дурачок, получается? Нет уж, я, дорогой мой, цену всему этому говну тоже знаю. Меня вся эта советская мразь, на которую ты меня оставил, давно достала. Думаешь, только в лагерях люди умнеют?

– Только, не только… Да ведь у тебя, небось, семья. Что ж мне прикажешь: с твоей женой жить?

– Да нет у меня никакой жены, Владик. Я, как на твое место заступил, еще год, считай, в ситуацию въезжал, приноравливался, каждый день как по минному полю шел – не ошибиться бы. А потом привык, но чтоб кого-то всерьез в дом ввести, знаешь, все-таки боялся. Ну, как во сне ляпну что, или спьяну? А блядовать – блядовал, это дело другое…

В общем, поменялись они снова документами и биографиями, Ося (Иостал) устроился кочегаром в котельную, а Владик-Владлен снова в кабинете сидит, бумажки перебирает, только должность у него теперь уже довольно заметная: начальник отдела в Госплане – брательник постарался, карьеру сделал.

В Москве между тем творилось что-то невообразимое. Хоть плачь, хоть смейся. Чем больше возвращалось из лагерей недавних зэков, тем популярней они становились. Многие еще совсем недавно занимали вполне заметные посты. Теперь эти места оказались заняты новыми людьми. Если выяснялось, что как раз они и были виновниками арестов своих бывших начальников и сослуживцев, им частенько создавали такие условия, что приходилось уходить на пенсию или искать новую работу. Если должности оказывались заняты не стукачами, то для «бывших» подыскивали что-нибудь пусть попроще, но вполне приличное. Особенно это относилось к людям науки и к «верным ленинцам», прошедшим через сталинские чистки. Ося и Владик не относились, конечно, ни к тем, ни к другим, но их отца смутно помнили в тех кругах, где теперь задавали тон Якиры, Гайдары и прочие Антоновы-Овсеенки. О своем собственном сроке (в действительности отсиженном братом) Ося вспоминал неохотно, отделываясь тяжкими вздохами и ссылками на общеизвестное: «Ну… Попал в плен… Еле выжил… А потом… Вы же знаете, как сталинисты относились к пленным?» Собеседники знали и подробностей не выспрашивали – зачем лишний раз травмировать трагическими воспоминаниями невинно пострадавшего человека? А то, что пострадал он наверняка невинно, следовало из судьбы Ильи Моисеича, о доблестном прошлом и кристальной честности которого оба брата – каждый в своем кругу – рассказывали в охотку и со смаком. Да и то сказать! Среди честнейших людей из «ленинской гвардии» не в диковинку были комиссары и следователи ЧК-НКВД, лет тридцать назад пытавшие и отправлявшие на расстрел «контриков» чуть ли не ежедневно, а потом вдруг попавшие под жернова собственной мельницы и ставшие в одночасье страдальцами и жертвами режима. Любит наш народ несчастненьких…

Кочегар Ося вскоре стал завсегдатаем сборищ «у Маяка», где не раз с ехидным удивлением слушал вольнодумные выступления Евтушенки и Вознесенского. Постепенно на правах бывшего зэка и сам стал травить лагерные побасенки, пользуясь красочными рассказами своего братца. Из-за хорошего знакомства с «системой» и понимания ее возможностей – чего от нее можно ждать? – уже через несколько месяцев он стал по-настоящему интересен и полезен своему новому окружению. Конечно, ссылался он при этом на воспоминания об отце и рассказы Владика, но суждения его обыкновенно бывали отменно точны, точнее, чем у многих, сохранивших знакомства и родственные связи в родной номенклатуре. Оно и не диво – в конце концов, это ведь был его собственный недавний опыт…

Не терялся и ушлый Владик. Делая карьеру, он умело разыгрывал модную карту: сам вроде не сидел – стало быть, «перед родиной чист», но сидка брата (теперь можно не скрывать, что они братья) придавала как бы некоторой пикантности, прикосновенности к «страданиям» (вообще-то его собственным и совершенно случайным).

Собрания «у Маяка» сменились чтением стихов «у Пушки». Служебное жилье Иостал Кызылштейн правдами и неправдами переоформил в однокомнатную «хрущобу» с обычной городской пропиской. Никиту Сергеевича «ушли» на пенсию, и генсеком партии стал Леонид Ильич. Все бы ничего, но с годами ставший братьям уже привычным «старозэковский» ореол стал как-то слишком явно тускнеть и опадать. Первым неладное почуял Владлен.

– Знаешь, Ося, – сказал он как-то брату за рюмкой водки в его квартирке на Юго-Западе, – ты не обижайся, но, пожалуй, будет лучше, если на работу за мной ты заходить не станешь. Да и звонить лишний раз не стоит…

– Вот как? Мешаю я тебе, значит?

– Брось. У нас все так переплелось, что мы, наверно, до конца жизни вместе будем.

– Ага! Я – у немцев, ты – в Москве. Я – в Москве, ты – в лагере…

– Ну что ты несешь? Будто не понимаешь, что я имею в виду совсем другое. У меня ведь родней тебя никого нет, а теперь уж и не будет. Да и ты на меня всегда положиться сможешь.

– Знаю. Чего уж там. Думаешь, я тебя не люблю? Так что же случилось, Владик?

– Пока ничего. Только ветер сейчас совсем в другую сторону дует. Так что и о папе нам лучше бы сейчас не болтать, и о прошлом нашем – твоем ли, моем ли – помалкивать.

– Да я сам давно это вижу. Чай, не мальчик. Но, видишь ли, мне кажется, как-то это не по-людски: не хватало еще нам друг от друга прятаться. Ты уж прости за откровенность, но если мы действительно срослись за всю нашу дурацкую жизнь, так чего уж тут…

– Так-то оно так, да не совсем так, Ося. Думаешь, я в штаны наложил и боюсь, как бы меня без квартальной премии не оставили или без путевки в санаторий? Что мотаешь головой? Сам понимаешь, что не в этом дело? То-то! Нет, брат, я-то как-нибудь перебьюсь. От меня не убудет. Зато коли с тобой что случится, чем больше у меня влияния сохранится, тем лучше для нас обоих будет. Смекаешь?

– Н-да-а… Как не смекать? Дело понятное. Прав ты, пожалуй. Только мне-то что делать? Так и сидеть, у моря погоды ждать?

– А что ты предлагаешь? На старости лет в плавни уйти?

– Ну, не прибедняйся. Какие наши годы? Полста лет для мужика не возраст. В плавни, конечно, это глупости. Просто пересидеть надо, не высовываясь, сам догадываешься, сколько лет…

– Это сколько же? Ты у нас уже такой влиятельный в своих диссидентских тусовках стал, что все наперед знаешь?

– Не цепляйся к словам. Когда это случится, не знает никто, но то, что слишком долго ждать не придется, и ежу понятно.

– Ежу-то понятно, да мне от этого не легче… Ну, что ж, Бог не выдаст – свинья не съест. Авось пронесет…

Однако не пронесло. На год Московской Олимпиады как раз пришелся очередной юбилей Победы – 35-летие. И если прежде прокуроры и чекисты лютовали все больше по белорусским да украинским деревням над безответными мужичками, то тут так все сошлось, что добрались и до столицы. Расклад ведь всегда был прост и туп, как вертухай на вышке: победа была над кем? над нацистской Германией? А в 1945– 46 годах она была отмечена Нюрнбергским трибуналом и казнями как натуральных гитлеровцев, так и власовцев. Значит, всякую круглую дату следовало теперь отмечать своего рода жертвоприношениями из этих самых «немецко-фашистских захватчиков и их пособников». Жрецы, то есть прокуроры, судьи и местные партначальники, получали при этом свою законную мзду: повышение по службе, премию, медальку, путевку в санаторий… Да вот незадача! За треть столетия почти всех настоящих военных преступников в любезном Отечестве вывели под корень. А кушать-то хочется! Вот тут-то посмертно и проявилась вся несказанная мудрость Иосифа Виссарионовича. Недаром вождь и учитель однажды единым дыхом – как спирту выпил – сказанул, что пленных у нас нет – одни предатели. А спервоначала, было дело, и окруженцев чохом туда же записал. Вот лафа-то! Никого искать не надо, шерлоков холмсов разыгрывать из себя незачем, можно и вообще задницу от кресла не отрывать. Звонишь в военкомат, просишь принести с десяток-другой личных дел всех тех, кому пришлось в немецкой форме походить, просматриваешь список, чтобы случайно в него не затесался родич кого-нибудь из нужных людей, вызываешь остальных повестками – и делов-то! Мужички – народ смирный, сами придут. А на них уже и дело оформлено. Расписано даже, как в поте лица доблестные следователи без выходных и праздников рыскали за ними по лесам и бандитским притонам двадцать пять часов в сутки и тринадцать месяцев в году.

Один такой белорусский крестьянин, Миша Тарахович, попал в плен зимой 1943 года. Немцы, как бы для санобработки, отвели его и других таких же в баньку попариться. Ну а когда они, распаренные, вышли одеваться, то вместо своей формы увидели немецкую: хочешь – надевай, не хочешь – да вот же тут, за забором, и канава из-под снега виднеется. Становись нагишом к жердинам и жди автоматчиков – долго ждать не придется, даже пар весь не выйдет… Человек так устроен, что под пытками и мордобоем выдержать порой, пожалуй, сможет. А вот из парилки, да в канаву… Холодно как-то, склизко… Да и подштанников нет… И рубаху-то на груди не порвешь: стреляйте, мол, гады! Околеешь, как собака, и никакого тебе героизма. Тоска!

Надели мужички форму, и повезли их в тыл в какую-то вспомогательную часть определять. Да только далеко не увезли. Тут какие-то удары, контрудары пошли, прорывы советских частей, и наши солдатики, как были в немецкой форме, рванули через линию фронта к своим. Между прочим, немцы таких непосед тоже расстреливали. Ну, ясное дело, СМЕРШ, проверки, перепроверки. Особисты связались с их недавней частью и убедились, что все верно, не врут парни: действительно, только что еще воевали – вот в таком-то бою у такой-то деревни видели их в последний раз. Всего-то две недели после той баньки прошло. Война к тому времени перемолотила уже не одну дивизию, так что особо привередничать сталинским соколам уже не приходилось. Вместо расстрела – и даже вместо штрафбата! – выдали им снова родные гимнастерки – и вперед!

Дошел Миша аж до Берлина. После войны вернулся в родную деревню и пошел себе в колхоз землю пахать, бульбу сажать. Жить бы и жить ему спокойно, внуков нянчить – даром что годками к шестому десятку подвело. Так нет же! Вызвали старика в район и вручили «объебон» (обвинительное заключение) на всю катушку – пятнадцать лет за измену Родине. Такие вот дела… Язык не поворачивается сказать, что Тараховичу повезло. Но из песни слова не выкинешь. Адвокат ему хороший попался, въедливый. Приписали-то Мише соучастие в «зверствах немецко-фашистских оккупантов», в расстрелах комиссаров, коммунистов и мирных жителей в совершенно определенном месте. Съездил адвокат в то село, благо было недалеко, и увидел там памятник: так и так, покоятся здесь останки честных советских граждан, зверски замученных гитлеровцами и их прихвостнями в 1941–42 годах… А Тарахович ведь о ту пору в Красной Армии служил, и часть его совсем в другом месте тогда воевала. Все документы на сей счет были в полном порядке. К 1943-му же году, когда Миша две недели в плену побывал да чужую форму поносил, все, кого немцы в тех краях хотели порешить, давно уже в земле лежали. Принес законник фотографию памятника в суд, извинился, что саму плиту гранитную принести не смог – тяжеловата, да никто бы и не дал. Объяснил, что к чему. А судья и отвечает: раз такое на памятнике выбито – тем хуже для памятника, а нам лучше знать, был Тарахович изменником или не был. И поехал Миша, как миленький, в пермские лагеря. Только после смерти Гесса в далекой тюрьме Шпандау и освободился вместе с десятками других таких же «изменников».

Помню, как однажды попали на зону газеты с портретом в траурной рамке – издох тот самый прокурор-прокуратор Белоруссии, что засадил и его, и многих других, а на последях прославился на всю страну, приговорив к расстрелу, якобы за изнасилования и убийства, нескольких молодых парней, позже, когда кого-то из них уже казнили, оказавшихся совершенно невиновными. С десяток стариков в черных бушлатах с серыми от ярости лицами, с плотно сжатыми беззубыми ртами трясущимися руками вырывали этот портрет из газетенок и остервенело втаптывали в грязь… И то сказать, разве не жалко, что этот ублюдок помер своей смертью?

Но Кызылштейн, конечно, не Тарахович. Он-то и впрямь со своими хакасами погулял всласть. Было дело. А тут в столицу нашей Родины, в славный порт тридцати трех морей и семи окиянов какая никакая, хоть бы и бойкотируемая половиной участников, а все же Олимпиада пришла. Если вы думаете, что на нее должны были приехать в Москву спортсмены и болельщики, то, конечно, ошибаетесь. Мудрое ленинское Политбюро точно знало, что под их видом в страну проникнут многотысячные толпы шпионов, диверсантов и прочих провокаторов. И если уж – такая непруха! – нельзя будет их всех разоблачить и посадить, то хотя бы от своих подозрительных элементов загодя очистить самый социалистический в мире город было надо. Алкашей, бомжей и прочих непонятных людишек всю весну отлавливали по чердакам и подвалам, да и прямо на улицах обычными ментовскими нарядами, а то и просто командами дружинников-добровольцев и высылали куда подальше. Одного такого еще через год показывал мне мой армянский приятель на ереванском вокзале как типичного курда: весь в лохмотьях, рожа бандитская, небритая, взгляд с прищуром, лысая голова из-за загара и грязи словно коричневым гуталином начищена. Только когда подошел он полтинник на пиво просить, и выяснилось, что опозорился знаток местной этнографии: курд-то москвичом оказался и чистопородным русачком…

Впрочем, к Иосталу все это не относится. К нему пришли по-серьезному: на заре, трое в штатском и с понятыми. Часа два перетряхивали его жалкую квартирку, потом с кем-то перезванивались и, хотя в его присутствии отвечали односложно: «да», «нет», «нет», «да» («Так ведь этот их Христос на допросах отвечать велел», – отчего-то тоскливо подумалось Осе), он догадался, что другая команда в это время шмонала кочегарку. Должно быть, автоматы с бомбами искали… Потом отвезли в Лефортово и даже накормили обедом. Между прочим, совсем недурным: наваристый борщ с добрым куском мяса, а на второе – жареная рыба с картофельным пюре, безвкусно, но щедро политая томатным соусом. Наверно, из своей чекистской столовки приволокли – пока не успели поставить арестанта на тюремное довольствие.

Дали ему, конечно, не пятнашку. То есть как бы даже и пятнашку, но с зачетом отсиженного (Ося, естественно, умолчал о том, что в действительности сидел-то не он, а брат). Так что осталось ему всего ничего – каких-то семь с половиной лет. Плохо только, что возраст-то был уже почти пенсионный… «Есть время бросать камни, – невесело скаламбурил Кызыл-Шайтан с русским переводом папиной фамилии, – и есть время собирать камни. А мне сейчас как бы костей не отбросить…»

– Меня ведь по этому делу давно амнистировали, – понимая, что все равно любые возражения совершенно бесполезны и даже бессмысленны, вяло отругивался подсудимый.

– А на фашистских преступников срок давности не распространяется, – судья отвечал вроде бы и не на вопрос, но по сути именно то, что имелось в виду.

– Так ведь нас даже Берия, и тот освободил!

– Вот вашего Берию потому и расстреляли!

– Да не за это его, сами знаете… И зачем мы, старики уже, нужны вам?

– Что я знаю – это мое дело. А «Гесс сидит и вам велит». Понимаете?

– Эх-хе… Чего ж тут не понимать? Всё я понимаю, конечно…

– Ну так чего же зря спорите? Уведите подсудимого, – это уже охранникам, – э-э, то есть осýжденного… – Почему-то ни менты, ни судейские прямо-таки не умели ставить в этом слове правильное ударение. Может, оттого, что вообще всё вокруг было не сказать, чтоб ахти каким правильным. Да что там говорить! попросту – нереальным.

Вот и весь сказ.

В лагере хотели было поставить недоучившегося красного командира, ставшего немецким старлеем, к трофейному немецкому же станку, выучив его на токаря. Но ближе к зиме запросился он по старой памяти в кочегарку – даром что в личном деле «корочки» были. Конечно, уголь – не газ, но Владлен ведь в свое время тоже на угле в зоне работал, так что считалось, будто он знаком и с теми котельными, и с этими. Работа была не сказать чтобы легкая, но зато тепло и надсмотрщика за спиной нет. Так, зайдет, бывало, какой-нибудь прапор или офицерик, поводит хищным глазом – всё ли в порядке? – папиросу выкурит и уйдет. Случалось, еще и чаю заварит. Зэки, конечно, почти сразу выяснили, что по паспорту он никакой не Ося, не Иосиф, и быстренько переделали «Иостал Ильич» в «Устал, Ильич?» Причем даже при обращении именно так, с вопросительным знаком: «Ну что, устал, Ильич?» – «Устал, парни, устал»…

А как же Красноштейн, то бишь Красноштанов? А что Красноштанов? Затихарился опять – не впервой. К началу Перестройки вышел на пенсию. А тут и братишку освободили – и тоже возраст пенсионный. Не совсем, правда, ясно: кому, за что и какую пенсию платить. Но времена снова стали меняться со скоростью кадров в фильмах Чарли Чаплина, быстрее даже, чем после смерти Сталина. И вот уже появился закон о реабилитации политзаключенных. Казалось бы, к нашим братьям он никакого отношения не имел. Но ушлый Владик недаром служил в советских чиновниках не из последних. Он обратил внимание на характерную закавыку: наш застенчивый Законодатель так и не решился назвать вещи своими именами и вместо «политических заключенных» повел речь о «гражданах, пострадавших от незаконных репрессий». А это ведь только кажется, будто одно и то же. Сидел-то Владлен заместо брательника! Разве это законно? Вестимо, нет. А то, что подоплека его ареста была не в политике, а в элементарном разгильдяйстве и путанице – так какое это имеет значение при таких-то формулировках? Среди знакомых нашлись хорошие и вполне демократические адвокаты, связи в Прокуратуре и вообще влиятельные лица. Составили по-умному бумаги, запаслись Осиными показаниями и экспертизой, подтвердившей, что при Сталине сел именно Владик, немного похлопотали, и заветную справку о том, что был он незаконно репрессирован, гражданин Красноштанов получил. А вместе со справчонкой какую никакую компенсацию и целую кучу льгот – в хозяйстве тоже пригодится. Тут задумался и Кызыл-Шайтан:

– Послушай, братишка, а ведь мне, пожалуй, тоже было бы не грех такую ксивоту выправить…

– Спору нет! Только как ты собираешься это делать? Ты ведь и в самом деле слегка повоевал за немцев. А за эти дела пока еще никого не реабилитировали…

– Так-то оно так. И без наших – ну, теперь уже, конечно, твоих – связей-знакомств и мечтать ни о чем таком не приходится. Но видишь ли, какая штука… Я ведь, получается, тоже репрессирован незаконно!

– Чего-то я не понимаю. Это еще как?

– А так, что в сорок пятом-то не меня, арестовали, а тебя!

– Ну…

– Баранки гну! Так ведь и судили не меня, а тебя!

– Конечно.

– Не врубаешься? Получается, что меня вообще за войну не судили. В те времена сел ты, а в восьмидесятом меня отправили досиживать тот самый срок, к которому присудили тебя, а не меня. Причем незаконно.

– А ты не боишься, что, ежели начнешь шорох, то тут-то тебе и устроят процессик за твои хакасские подвиги?

– Знаешь, Владька, риск, конечно, есть. Но, в общем-то, минимальный. Это ведь как раз и будет твоей заботой: разъяснить кому следует, что если меня и впрямь сейчас арестуют, то балаган на всю страну начнется. Даже на весь мир. Во-первых, выяснится, что фашистский преступник – я то есть – спокойненько номенклатурную карьеру делал. Во-вторых, что же это был за суд, если двух братьев перепутали? В-третьих, во всех газетах хохот начнется о том, как мы с тобой по нескольку раз биографиями менялись. Раньше-то нашим судейским на все это было бы начхать, а сейчас как раз такой момент, что им, как говорится, только этого и не хватало… Да и вообще в последнее время за войну сажать как-то из моды вышло.

– Ну да, – подхватил старший братец, – в конце концов, ты ведь полпятнашки все-таки отсидел, хоть и не совсем по закону. Так сколько же тебе давать сейчас еще? На всю катушку, что ли? Тут, пожалуй, и «Мемориал» встрепенется!

– Во-во! Знаешь, есть такая финская пословица: «Шерсти мало, визгу много, – сказал черт, остригая кошку». Так это как раз про меня сейчас получается. Так что, знаешь, надо бы нам пригласить твоего кореша с его прокурорским дружком в кабак на коньячок и всё это обмозговать по-свойски. Оно, конечно, нахаловка, да нонича ведь такие дикие времена пошли, что с нашими-то биографиями – хошь в президенты избирайся!

– Не без того…

Одним коньяком, правда, не обошлось, но дело того стоило. Короче, получил и Ося «Удостоверение установленного образца», а вместе с ним – квартиру в Москве, прибавку к пенсии и прочие радости. Дело оставалось за малым: квартирку Кызылштейнову приватизировать, через несколько лет продать на пике московского бума недвижимости, возобновить Осе свое еврейство купно с горноалтайством и уехать от политпреследований на национальной почве в Штаты дурить головы американцам. И почему бы не открыть ему там на вырученные за жилье деньги небольшую фирмочку, которая с помощью оставшегося в Москве русского братца могла бы в любезном Отечестве таких дел понаделать – с Владикиными-то связями! – что дух захватывает? Пусть бросит в Штейнов камень, кто сам без греха… Но это уже другая история, и мне она неинтересна. Немного только жаль, что из настоящих политзэков далеко не все смогли получить хотя бы «Удостоверение», не говоря уж обо всем остальном.

Конечно, вся эта повесть – сплошное вранье (за исключением рассказа о Мише Тараховиче). Но самое смешное, что все три фамилии двух братьев существуют взаправду. А самое грустное – это то, что, несмотря на некоторый гротеск, наши персонажи почти архетипичны. Коммунистические вожди, едва заходила речь о каких-нибудь безобразиях, очень любили повторять одно из коронных своих заклинаний: «Не обобщайте!». И именно поэтому чуть ли не вся страна привыкла как раз к обобщениям. Но истина, если где-то и есть, то в этих делах, похоже, действительно посередине. Оппозиция советскому режиму никогда не была однородной. Ни Солженицын, ни Рой и Жорес Медведевы, ни Шафаревич, ни Александр Зиновьев, ни национальные лидеры Закавказья или Прибалтики никогда и подумать не могли, что кому-нибудь когда-нибудь придет в голову одного из создателей атомной бомбы назвать их всеобщим лидером. Андрей Дмитриевич был замечательным человеком и Нобелевскую премию получил вполне справедливо. Но знаменем и ориентиром он был далеко не для всех. Большинство его последователей так и остались на полпути между либеральным социализмом и полусоциалистическим либерализмом. Многие из них были прямо-таки влюблены в генералов КГБ Шеварднадзе и Калугина, в членов Политбюро Горбачева, Яковлева и Ельцина, в завсектора журнала «Коммунист» Гайдара, но дружно ненавидели НТС и ВСХСОН Огурцова, боялись Солженицына и травили Гамсахурдия. Обобщать действительно нельзя – не все они были таковы, а академик Сахаров вряд ли должен нести ответственность за всех обольщавшихся и предубежденных. Скорее их несуществующей душой, их никогда не бывшими настоящими лидерами можно было бы назвать таких вот Штейнов – сыновей комиссара, антикоммунистов, номенклатурщиков и зэков, испробовавших фашизм и еврейство – и все-таки русских, тоскующих по Евангелию – но оставшихся атеистами. А выдуманы они или реальны – это еще как сказать… В том-то и дело, что едва ли не каждый из называвших себя диссидентами пережил по отдельности тот или иной эпизод из их нелепой биографии. Так что наши «Красные Камни в Штанах» вполне могут считаться тем самым обобщением, которого быть не должно.

Детство, отрочество и немного юность

Неужели жизнь оставила такие тяжелые следы в моем сердце, что навеки отошли от меня слезы и восторги эти? Неужели остались одни воспоминания?

Л.Н. Толстой. «Детство»

Но частности всякому естественному человеку куда как ближе любых обобщений. Что мне за дело до назидательных примеров, когда в своем глазу соринка свербит? Что мне за дело до теорий, если собственная жизнь не хочет им подчиняться? Я уже несколько раз пытался подступиться к чему-то своему – личному и не слишком типичному, начинал и с Крестовых походов, и с собственного рождения, но дальше каких-то совсем уж невнятных предысторий так ничего рассказать и не удалось. Пора исправляться. Может, теперь удастся подойти к главной теме этих заметок несколько ближе. Но сперва я все же хочу подчеркнуть, что не считаю свои столь долгие подступы напрасной потерей времени. Мне кажется, таким странноватым способом мне неожиданно для самого себя удалось выразить то, что иначе пришлось бы объяснять с помощью сухих и потому малоубедительных фраз: я не чувствую на себе «первородного греха» русской интеллигенции и будто бы даже всего нашего народа – сопричастности болшевицкому шабашу и всем его чертям и заклинаниям.

Сколько я себя помню, сперва диссидентствующая «образованщина», а с началом «перестройки» и официальная правительствующая пресса добрую долю своих усилий тратили на то, чтобы всех и каждого призывать к какому-то всенародному покаянию, которое с каждым днем всё больше начинало напоминать ленинские субботники и социалистическое соревнование. Более того, достаточно щелкнуть невидимым мозговым переключателем, поменяв плюс на минус, – а история показывает, что такие переключения с пугающей легкостью происходят в действительности (точнее, кто-то их всегда умеет произвести) – итак, достаточно что-то слегка переключить, сместить акценты в сознании миллионов, – и мы получим оруэлловские «пятиминутки ненависти» из незабвенного «1984». Нет-нет, я с глубоким уважением и, смею надеяться, с доступной мне мерой христианского смирения отношусь к самой идее покаяния как таковой. К исповеди перед Богом и священником, к покаянию Раскольникова перед православным народом, к обычному «прости», сказанному жене или другу, к просветлению и духовному очищению в Прощеное воскресенье. Но я никак не возьму в толк, почему я должен каяться в том, чего не совершал ни я и никто из моих предков? Если даже родственники и большинство друзей моей семьи не имеют к этим делишкам ни малейшего отношения? Так же как миллионы других дворян и крестьян, священников и рабочих и их потомков? Почему внуки чекистских палачей и их либеральных приспешников, разграбивших, изнасиловавших, потопивших страну в крови, призывают каяться в этих преступлениях не совершенно конкретных убийц и садистов в лице всей верхушки коммунистической банды и ее наследников (то есть самих себя и друг друга), а хотят добиться раскаяния в грехах революции от ее жертв?

У меня есть несколько объяснений этому покушению на нашу совесть. Во-первых, если все виноваты, то по известному психологическому закону не виноват никто. Тогда новомучеников можно приравнять к палачам, Верховного правителя России адмирала Колчака – к любому пахану из иркутской «тройки», а расстрелянных писателей – к Алексею Бострому, самозванному «Толстому», Шолохову и другим «деятелям советской литературы и искусства». Судить некого и спрашивать не с кого. Стыдиться нечего.

Во-вторых, если заставить меня и миллионы других признать нашу несуществующую вину, так ведь можно потребовать и ее искупления, не так ли? Сегодня – деньгами, то есть налогами, нищенскими зарплатами и пенсиями, примирением с воровской приватизацией, но при случае – и кровью. Например, в Чечне. Платить, разумеется, должны мы, жертвы и потомки жертв, убийцам и потомкам убийц. Расплачиваться, по их замыслу, придется именно нам, хотя бы потому, что они уже руководят процессом покаяния и, следовательно, сами как бы вне-положены ему. Да и за руководство надо же что-то получать!

В-третьих, при всенародном, обезличенном и лицемерном покаянии возникает мощный отрицательный метафизический эффект. Это широкую публику вожди геноцидов XX века старательно убеждали в своем полном материализме и воинствующем атеизме. Но на самом деле всё обстояло несколько сложней. О тайной религии Гитлера и ее связях с какими-то тибетскими сектами известно сравнительно неплохо – особенно после выхода в свет книжки «Утро магов» двух французов, Повеля и Берже. Но ведь были и осуществлявшиеся через Николая Рериха контакты советского руководства с некими гималайскими «махатмами», призывавшими уничтожать под корень всех священников, дворян и офицеров. Очень редко, но проскальзывали сообщения и о других мистических увлечениях красной верхушки. Совсем нельзя исключать того, что некоторые из них и сейчас относятся к таким темам достаточно серьезно. Но массовое покаяние в несовершенных грехах по своему мистическому значению является магическим действием с труднопредсказуемыми и трудноконтролируемыми последствиями. Должен подчеркнуть, что сказанное не утверждает реальность магии, но лишь указывает на побудительные мотивы тех, кто в нее верит.

Наконец, для кого-то – ни в коем случае не для всех, призывающих к покаянию (большинство из них, наверняка, делает это вполне искренне), – но для кого-то, быть может, кажется заманчивым дискредитировать саму идею покаяния в ее глубинных христианских основах. Ведь то, что нам пытаются навязать, почти в точности подобно тому, как если бы внуки эсэсовцев и главарей НСДАП призывали каяться за преступления гитлеризма не кого-нибудь, а немецких евреев и цыган – на том основании, что они тоже жили в то время в Германии и сделали явно недостаточно для предотвращения усиления нацизма, а некоторые на первых порах могли даже поддерживать молодую и энергичную патриотическую организацию… Это не просто профанация самой идеи покаяния. Это вредная и преступная профанация. Если подобное делается от имени христианства при демагогическом использовании христианских принципов, то наиболее предсказуемая реакция очень многих из числа тех, к кому обращены подобные призывы, – презрение и ненависть к христианству. Но, может быть, это и есть тайная цель некоторых святош?

У меня и, наверно, у каждого из нас вполне достаточно своих собственных, настоящих грехов, за которые мы и должны молить Бога и людей о прощении. Порой, может, даже публично. Более того, я не стал бы отметать с порога представления о наследственном грехе и о коллективной ответственности. Не только религия учит пониманию первородного греха Адама. История и политическая практика, при всем своем имморализме, указывают на что-то очень похожее. Достаточно напомнить, что наибольшие страдания по ходу Второй мировой войны выпали странам, выпестовавшим самые отвратительные формы тоталитаризма нашего времени: России, Германии, Японии и Китаю…

Соответственно и примирение бывших противников по Гражданской войне на манер того, как это сделал Франко в Испании, возможно только после безоговорочного осуждения красных убийц. Франко ведь сперва перестрелял тех их главарей, кого удалось изловить. А вот с оставшимися, в основном – рядовыми заблудшими душами, через много лет, когда опасность реставрации людоедской власти «пламенных революционеров» в Испании практически исчезла, можно было и национальное примирение объявить. Но не раньше.

Слава Богу, у меня нет причин каяться в революционных грехах за своих родителей. Отец был таким же антикоммунистом с рождения, как и я сам. Ведь перефразируя известную формулу неистового Тертуллиана, можно сказать, что человеческая душа – антикоммунистка. Она вообще по природе своей противница любого тоталитаризма, потому что она – личность, и Бог ждет от нее полноты ее свободного выражения.

Если «в начале было Слово…», то физический мир оказывается вместилищем этого Слова, подобно тому, как компьюторная дискета или книга сохраняют текст, информацию, существующие, казалось бы, и без них, но открывающиеся человеку только при посредстве такого материального носителя. Вопрос о первичности духа или материи в рамках человеческой логики теряет смысл. Любой материальный объект, начиная с элементарных частиц или гипотетических кварков, жестко структурирован, и эта структурированность и есть информация, иначе говоря – Слово, Дух. Отсутствие структуры, признаков, качеств, а их как раз и можно назвать выражениями всеобщей одухотворенности, есть отсутствие бытия. Любые действия или процессы, направленные на уничтожение бытия в его основах, то есть на упразднение качеств, остановку движения, стирание информации, физикой называются энтропией, а религией – грехом. Всё простится, только хула на Духа Святого (то есть попытка уничтожения базовой информации, стирания великой Операционной Системы) не простится. Моральная, нравственная составляющая всякой позитивной религии – это своего рода антиэнтропийная программа или, попросту, та сила, благодаря которой остановка движения, тепловая смерть Вселенной до сих пор не наступили и, даст Бог, не наступят. Иными словами, нравственный закон – не только какой-то там метафизический, но одновременно и совершенно материальный основополагающий закон сохранения нашего мира. Когда силы зла, то бишь энтропия, усилятся настолько, что станут угрожать существованию Вселенной, включится некая аварийная антивирусная, чистящая программа под кодовым названием «Конец света» или «Страшный суд». Разумеется, ее действие не будет означать конца света в буквальном смысле. Закончится лишь та фаза его развития, в которой вирус энтропии мог угрожать Бытию как таковому. По крайней мере, к таким выводам приходит религиозное сознание в наш век информатики. И именно поэтому душа всякого психически здорового человека, пока не успели еще охмурить ее разномастные искусители, по самой своей природе – бескомпромиссная врагиня любого тоталитаризма. Ведь она – свободна. Надеюсь, нет необходимости подробно пояснять, что я не считаю Господа Бога гигантским компьютером, но лишь ищу внятных современному сознанию аналогий отдельным Его качествам – так раннехристианские богословы уподобляли, к примеру, Иисуса Христа раскаленному мечу, чтобы на языке того времени передать сущность богочеловечества: огненная природа – божественна, металлическая – материальна и человечна.

Я не знаю подробностей жизни моего отца в молодости. В армии он не служил, хотя в 1941 ему исполнилось 18 лет, и в те годы на здоровье он не жаловался. Это хорошо согласуется со смутными рассказами, слышанными мною частью от матери, частью – от него самого, о том, что к началу войны ему удалось поступить в так называемую «Дипломатическую Академию» (официальное именование этого учебного заведения почти наверняка было совсем другим). По военным условиям там готовили в основном разведчиков, и, очевидно, именно тогда отец изучил немецкий язык, которым владел свободно. К курсантам подсылали девиц, и одна из них подала рапорт о его антисоветских убеждениях и враждебных замыслах. Забавно, но среди миллионов лживых наветов этот донос оказался вполне правдивым. Самое удивительное, что избыточно честная комсомолка с партийной прямотой сказала отцу в глаза всё, что она думает о его гнусном политическом облике. Отец, не успев даже поблагодарить ее за откровенность, ринулся в свою комнату и успел-таки уничтожить все материальные следы своей преступной деятельности – даром что недоучившийся разведчик! Но летом 1945 года одних лишь показаний профессионального и опытного агента, то есть той самой девицы, сделанных в письменной форме, с лихвой хватало, чтобы поставить к стенке будущего советского шпиона-дипломата, ведь предъявили ему части 10 и 12 знаменитой 58-й статьи сталинского Уголовного Кодекса, то есть наряду с несколько банальной по тем временам «антисоветчиной» еще и более солидную «организацию» – Бог весть, в чем она выражалась… Пришлось выкручиваться.

Отчасти отцу помогли профессиональные навыки. Отчасти то, что психотеррор в те годы был не в моде – ведь посадить, да и расстрелять можно было любого вовсе без таких сложностей, как медицинское освидетельствование. Он «закосил», то есть вынужден был симулировать шизофрению, после чего его отправили в спецпсихбольницу тюремного типа. Изображать «излечение» было проще, чем добиться спасительного диагноза, и примерно через полтора года он вышел на свободу.

Молодой еще (1923 года рождения) отец поступил на исторический факультет Московского университета, но вскоре туда пришла какая-то кляузная бумага, и от греха подальше он сперва перевелся в тогдашний Ленинград, а затем – на вечернее отделение Ленинградского же университета. Тем не менее, раз он считался не освободившимся из «мест лишения свободы» государственным преступником, а вылечившимся больным, высшее образование (по истории южных славян со знанием болгарского и украинского языков) получить ему удалось. Но работы по специальности для него не было. «Органы» внимательно следили за его здоровьем, и вскоре после моего рождения решили, что ему пора в больницу.

Второй раз отец попал туда уже автоматически. Ведь шизофрения считается болезнью неизлечимой. Могут лишь чередоваться периоды «устойчивой ремиссии» и обострения. В случае с моим отцом, – а в хрущевско-брежневские времена и с тысячами других людей – обострением считалась любая антикоммунистическая деятельность и даже просто неосторожно сказанное слово. Мне было бы стыдно, если отца арестовали бы за такой пустяк. Но, кажется, он успел принести достаточно вполне осязаемого вреда коммунистам, чтобы краснеть не пришлось. Так или иначе, взяли отца снова по той же 58-й статье. Случилось это в конце 1952 года, и первым моим детским воспоминанием – исключительно ярким и отчетливым, но каким-то пунктирным – две-три живые картинки: еле сдерживающая безумную, прямо-таки яростную радость мать и разнообразные встречные, делившиеся на серую массу унылых и отдельные солнечные зайчики таких же, как и мама, молчаливо ликующих – первым воспоминанием оказалось не лицо отца, а день, когда, через несколько месяцев после его ареста, страна узнала о смерти Сталина. Уже взрослым человеком, сопоставив даты, я понял, что ликование матери было вызвано не только этим радостным «всемирно-историческим событием», но и простой, очень личной человеческой надеждой – в тот день она поверила, что скоро снова сможет увидеть мужа.

Не знаю, как проходила их встреча. Но в этот раз отец вышел из «психушки» уже больным. В юности и даже тогда, когда после первого своего срока познакомился с моей матерью, он был тощ и среди родственников и знакомых имел прозвище «Дон Кихот». Впрочем, похоже, вернее ему было бы зваться «Дон Жуаном». Из песни слова не выбросишь, и надо признать, что примерной верностью жене он не отличался. Но даже в самой ранней моей памяти отец был уже довольно тучен, так что его успехи у женщин зависели, явно, не от внешности. У него была рыхлая, как бы водянистая полнота нездорового человека, но в середине 1950-х, когда несколько раз летом я бывал вместе с ним на Клязьме под Москвой, где у моего деда о ту пору был огромный дом и натуральное имение с обширным вишневым садом, не книжным, а настоящим, в котором росли, конечно, и яблони, и груши, и сливы, крыжовник разных сортов и невесть что еще, с огородом, птичником, поросятами и погребом – дед был деканом одного из факультетов Московской лесотехнической академии, и такая помещичья роскошь, похоже, причиталась ему по положению – в те времена отец еще любил и, главное, мог ходить со мной в ближний лес, причем довольно далеко, потому что однажды я разглядел в чаще кошачью морду и не спеша скользнувшее в заросли тело размером с небольшую дворнягу на длинных лапах. «Смотри! Рысь! Рысь!» – в полном восторге, но с долей опаски дернул я папу за рукав. Но он почему-то назвал этого зверя камышовым котом, и я до сих пор ему верю, хотя не припомню в тех местах камышей, да и вряд ли отец был большим природознатцем.

Ох уж эти детские воспоминания! Дядя Всева, успевший повоевать брат отца, офицер и красавец, учил меня стрелять из настоящего тяжеленного «макарова» по горлышкам пивных бутылок, и я до сих пор помню, как вместе с отцом он показывал пятилетнему мальчишке «дуэльную стойку» (правым боком к сопернику, чтобы труднее было в тебя попасть) и «американскую стойку», рассчитанную на скорострельность, а потому фронтальную – пистолет при ней для надежности можно держать обеими руками. Оба сами становились похожи на мальчишек, и стушевывались, как нашкодившие школьники, когда где-то после десятого, наверно, выстрела (нет-нет, не раньше!) из дому выходила по-веселому грозная моя бабка Ольга Семеновна (безоговорочный домашний диктатор) и бранчливо им выговаривала: «Вы что, совсем с ума сошли, пся крев! стрельбу посреди дня в поселке устроили!» Но гнев ее был явно несколько нарочит, потому как урожденная Флемминг-Маковецкая, своенравная и властная обрусевшая шляхтичка из самых захудалых, а потому вдвойне норовистая, она втайне была уверена, что стрелять, драться, пить, волочиться за бабами и спускать деньги – это исчерпывающий список того немногого, что обязан уметь делать всякий уважающий себя мужчина, в том числе ее сыновья и внук. Моему отцу в ее глазах явно не хватало куража и знаменитой польской бравады. Зато дядя Всева был близок к идеалу ее представлений о мужчинах, и тайной ее мечтой было исправить ошибку судьбы и выдать мою мать за бравого офицера вместо непутевого рохли интеллигента. Свои матримониальные планы она попыталась было осуществить с той же властностью, с какой привыкла командовать всеми встречными-поперечными, видя в них, должно быть, не более чем холопов. Но тут выяснилось, что и у моих родителей, и у дяди Всевы характеры куда как тверже, чем могло показаться на первый взгляд. Дядя Всева действительно был неравнодушен к матери, но отец взял его за грудки, и между братьями дело кончилось дракой, а мама уехала с Клязьмы, чтобы больше никогда туда не возвращаться.

Между прочим, был еще третий брат, Глеб, но он ушел из дому еще юношей, и что с ним сталось никто в семье не знал. Через много лет, уже в лагере, я читал очередной номер «Литературной газеты» и вдруг наткнулся на фотографию, на которой была изображена встреча где-то с кем-то каких-то очень довольных жизнью, улыбающихся советских писателей. Один из них был поразительно похож на моего отца, сперва мне даже показалось, что это он. Из подписи следовало, что зовут писателя Глеб Евдокимов. Не знаю, действительно ли это был мой исчезнувший дядя. Из лагеря наводить справки было бы как-то бестактно, да и вполне бесполезно. А после освобождения… В конце концов, если бы у него было желание, он имел вполне достаточно времени и возможностей разыскать хотя бы родного брата. Не захотел? Какого же черта мне, лагернику, навязываться со своими объятиями!?

Несколько других картинок, оставшихся в памяти с тех летних месяцев, что я провел с отцом и его матерью, пожалуй, ничуть не более только что описанного подобают благонравному дитяти. Это поедание с отцом устриц в знаменитом тогда московском ресторане «Прага» (по какой-то надобности отец на один день взял меня с собой в летний шумный, пыльный, веселый и бестолковый город, а там решил, что сын должен вкусить такого дива с явно чуждым рабоче-крестьянской стране привкусом, пока его подают хотя бы в одном на весь СССР месте, да и ему самому, он вовсе не был уверен, что еще когда-нибудь в жизни такой случай представится – вполне вероятно, что он больше и не представился…); вереница из шести или восьми стоявших в два ряда огромных 50-литровых бутылей с вишневой наливкой, которую мне дозволялось понемногу отведывать за обедом, а пару раз я залезал кружкой в одну из них и гурманствовал тайком; и процедура отрубания головы курице, вырвавшейся из немолодых уже рук деда и заполошно кружившей – безголовая! – по дворику перед птичником, окропляя его по периметру горячей и прозрачно, даже солнечно светлой, гораздо светлее вишневой наливки, кровью. Дед в Первую мировую получил офицерского Георгия за бои в составе горной артиллерии в Карпатах, но с курицей не совладал, и бегал теперь за ней в пижамных брюках, тихо поругиваясь на валявшуюся в песке и все еще жадно глотавшую воздух голову.

Наверно, именно эта голова и круживший по двору крылатый фонтан алой крови через много лет отозвались в Армении сосущей, дразнящей, манящей потребностью пересилить себя, свою брезгливость, мягкое, женское, безотцовское гуманитарное воспитание и следить за свежеванием барана, жадно впитывая глазами каждую подробность этого древнего, первозданного, дикарского, языческого действа. Наверно, во мне есть элемент некоторой эмоциональной тупости, потому что ни в детстве, ни в молодости жестокий натурализм обеих сцен нисколько не повлиял на мой аппетит в ближайшие после них часы. Куриный супчик был пахуч и наварист – ничуть не хуже съеденного лет через двадцать куска жертвенного мяса – матах. Впрочем, Бог принял когда-то пастушью жертву Авеля и отверг Каинову – «от плодов земных», так что не будем поспешны с обвинениями: мы не созданы вегетарианцами, и даже если это признак несовершенства нашей природы, пока не настал Страшный Суд и не воскресла всякая плоть, не будем ужасаться следованию древним обыкновениям. Поедать замороженную курью ногу ничуть не менее безнравственно, чем только что кудахтовшую пеструшку, но значительно хуже и на вкус, и для здоровья. Но самое главное, может быть, даже не в этом. Самое главное – в отрыве сегодняшнего человека от своих собственных естественных корней. Он пьет молоко и с аппетитом поедает какой-нибудь паштет из гусиной печени, но скоро забудет, как выглядит корова и домашняя птица. Так может, иной раз полезно посмотреть, как их убивают, чтобы не забыть окончательно о собственной причастности миру живой природы?

Потом наступил провал.

Сказать вернее, провал наступил чуть позже – когда умерла бабушка. Другая, по материнской линии, урожденная Толстая. И даже еще через несколько месяцев – когда я узнал о самоубийстве дяди Всевы. С бабушкой, матерью и ее старшей сестрой, Жежикой, как ее звали в семье, мы жили в начале Пятидесятых вчетвером в шестнадцатиметровой комнате, пройти в которую можно было только через кухню коммунальной квартиры (к счастью, небольшой) на последнем, пятом этаже старого доходного дома на углу тогдашней улицы Петра Лаврова (нынче снова – Фурштадтской) и Друскеникского переулка близ Литейного проспекта в Питере. В те времена еще довольно многие тщательно избегали названия «Ленинград», употребляя его только в связи с блокадой – казалось естественным связывать ее ужасы с именем «вождя мирового пролетариата», ведь один раз, в 1919–1920 годах, Ленин уже устроил в бывшей столице Империи чудовищный голод, когда люди жрали падаль, крыс и траву, а чтобы спастись от холода, сжигали паркет в квартирах, мебель и книги. По той же логике одна из самых страшных битв в мировой истории навсегда останется «Сталинградской», ибо только известному кавказскому бандиту, без ложной скромности навязавшему славному городу Царицыну даже не имя, а свою кличку, страна обязана тем, что враг дошел до Волги. Если мое свидетельство опять покажется кому-нибудь лживым, напомню, что такие названия городов, как Тверь, Самара, Вятка и даже немецкий Кёнигсберг, в живой речи продолжали употребляться все годы советской власти – с этим, надеюсь, никто не решится спорить. Так чем же Питер хуже?

В коммунальной квартире помимо нас жила еще только одна супружеская пара: невысокий, тщедушный алкоголик портной, шивший фраки и смокинги для самых важных заказчиков, но когда уходил в запой, пропивавший всё – материал, подкладку, пуговицы от несшитой еще вещи, одеколон и духи жены. Последние несколько дней запоя он переходил на настойку валерьянки, которую употреблял в таких количествах, что, если забывал запереть дверь с лестницы, к нему сбегались все окрестные коты и, окруженный их восхищенным вниманием, Владимир Александрович часами сиживал тогда в холодном и длинном, крытом кафельной плиткой темно-желтом коридоре в старом полуразвалившемся кресле, негромко напевая себе под нос всё одну и ту же, как у заезженной пластинки, строчку из какого-то давнего романса: «Всё пройдет зимой холодной…». И через минуту-другую снова: «Всё пройдет зимой холодной…». Он был бы совершенно безобиден, и даже заказчики, серьезные дирижеры и требовательные режиссеры, ради его золотых рук готовы были примириться с тем, что, отдавая ему материал в пошив, играют в рулетку (в конце концов, он всегда отрабатывал и отдавал всё, что пропил), но пьяного жена его не пускала в их комнату, и он тогда всю ночь напролет колотился со всех своих невеликих сил в дверь, на нашу беду расположенную через тонкую стенку, буквально в тридцати-сорока сантиметрах от того угла нашей комнаты, где стояла старая кровать, на которой тогда спала бабушка.

Жена чудо-портного, Татьяна Васильевна, работала кассиром в большом продуктовом магазине на углу Литейного и обычно проявляла себя женщиной доброй и отзывчивой, почти как ее горемыка муж, но когда он опять запивал, становилась раздражительна, а на пике домашних нестроений в ней просыпалось даже классовое чутье, и тогда ни с того ни с сего она могла злобно прошипеть бабушке или маме: «У-у!! Графьё!..» Учитывая обстоятельства, ее можно было понять, и мы обычно не обращали внимания на эти эскапады, но Жежика, бывшая спортсменка, загребная в первом женском шлюпочном походе в СССР, почти всю блокаду сдававшая кровь и делившаяся донорской пайкой с соседским мальчиком, за словом в карман не лезла и могла отшить добрую и отзывчивую гегемонку довольно резко, отчего классовое чутье у той при виде моей тетушки притуплялось, а внутреннее его бурление находило выход во взглядах исподлобья и яростном передвигании кастрюль и тарелок по кухонному столу. Но «всё пройдет зимой холодной…», и вскоре «тетя Тата» уже угощала меня чаем с вареньем и взахлеб жаловалась маме на неизбывное хамство покупателей в магазине. Мама только вздыхала: всем было известно, что по этой части продавцы и кассиры могли дать сто очков вперед любому уркагану – в магазинах в те времена эти последние, в отличие от «работников советской торговли», свои повадки старались не афишировать.

В комнате стоял грубо сколоченный дачный дощатый стол, только слегка ошкуренный и потому все равно занозистый, с ножками из досок же крест-накрест, за которым мы завтракали, обедали и ужинали, а в промежутках бабушка проверяла тетради своих учеников по Первым Государственным курсам иностранных языков. Из-за своего неправильного, непролетарского происхождения директором их она быть не могла, но сумела убедить власти в необходимости их создания и работала потом там завучем – заведующей учебной частью – и, разумеется, преподавателем. По старой памяти среди ее учеников было много высших военно-морских офицеров из Кронштадта – какой же «военмор» без знания английского языка? Они приходили в нашу жалкую комнатушку, чтобы позаниматься со старой графинюшкой дополнительно и послушать ее поневоле скупые, но все равно безумно для них интересные рассказы об Англии, куда никто из них даже не чаял попасть – разве что, если сказочно повезет, придти на два-три дня с дружественным визитом в считавшуюся откровенно враждебной страну, недавнюю союзницу, или, что еще более невероятно, получить туда назначение в качестве военно-морского атташе, но для этого мало было быть адмиралом и доктором военных наук, мало было изучить язык так, чтобы свободно на нем разговаривать, мало было выучить тонкости протокола и подробности истории, культуры, литературы «страны пребывания», нужна была еще одна малость, самая незаметная, потому что ее приходилось скрывать даже от собственных жен, словно стыдную болезнь, и именно поэтому большинство бабушкиных учеников с большими звездами на белых кителях старались об этом и не думать – они прошли войну, они помнили адмирала Кузнецова и его «дело», и у них еще сохранялась совесть.

Мне повезло больше, чем этим взрослым красивым дядям, потому что, пока мама и тетя были на работе, вышедшая уже на пенсию бабушка рассказывала мне шотландские легенды (естественно, по-английски), напевала баллады и учила грамоте – английской и русской. Я до сих пор помню, как залез однажды перед приходом очередного белого кителя под стол и подсказывал ему оттуда нужные слова, пока бабушка не пресекла мое самозваное суфлерство – к явному разочарованию как моему, так и высокопоставленного ученика.

Последнее, что я помню о ней, неожиданно связывает ее образ с Пушкиным. Глубокой осенью 1956 года в Неву с так-таки дружественным визитом – первым в истории страны Советов – вошло несколько кораблей Королевского военно-морского флота Великобритании. Пришвартовались они у Николаевского (тогдашнего Лейтенанта Шмидта) моста. Причем мне почему-то кажется, что, по крайней мере, частью – со стороны Адмиралтейской набережной, на полпути к Дворцовому мосту, хотя обычно океанские лайнеры и другие крупные корабли так высоко по реке стараются не подниматься. Было объявлено, что в один из ноябрьских дней на суда будет открыт доступ для всех желающих, а для детей англичане устраивают какие-то качели-карусели. Это казалось настолько неслыханным, что по пьянящему ощущению счастья и свободы могло соперничать только с недавно прошедшей и робкой первой послесталинской амнистией. Нужно ли объяснять, что моя несчастная бабушка, почти за полстолетия до того жившая и учившаяся в Англии, знавшая и любившая эту страну, merry old England, просто не могла упустить удивительной, невероятной возможности поговорить на любимом языке, посмотреть на заранее как бы знакомые лица, вспомнить молодость…

Не осталось в моей памяти ни одного, даже самого захудалого воспоминания о «качелях-каруселях». Хотя нет, пожалуй, я всё же способен вызвать из теперь уже тоже полувековой дали иллюминацию, картинку разноцветных флажков на судах и, кажется, фейерверк. Не могу вспомнить только аттракционы как таковые, и вынужден поэтому предположить, будто их не было вовсе или к ним меня так и не отвели. Но это, безусловно, совершенно невероятно. Видимо, они просто не слишком меня интересовали. Зато до сих пор звенит в ушах стоголосый ликующий рев британской матросни, поющей что-то о Типперери и о таком дальнем, дальнем, дальнем до него пути.

Но «Нева вздувалась и ревела» не только в XIX веке. Именно в тот день случилось одно из самых мощных наводнений за всю историю города, как будто некий тайный советский институт организовал его специально, дабы покарать неразумных любителей враждебной речи и образа жизни. Когда река стала выходить из берегов, был уже достаточно поздний вечер, и тысячные толпы сгрудились на набережной: одни – только что сошли с английских кораблей, другие – просто гуляли и любопытствовали. Наиболее прозорливые и хитрые при первой же появившейся на мостовой воде вернулись обратно на суда. Англичане их радостно «спасали» и, говорят, даже подносили по чарке горячего грога. Мы к таким хитрованам не относились и вместе со всеми остальными пустились от волн наутек. Как известно, от Адмиралтейства тремя лучами расходятся три старейшие магистрали Петербурга: Невский, Гороховая улица (тогдашняя Дзержинского) и Английский (Майорова) проспект. Но основной транспорт шел тогда и идет сейчас именно по Невскому, и почти вся толпа ринулась туда, мы в том числе. Люди бежали медленнее, чем прибывала вода, и вскоре пришлось уже хлюпать по щиколотку, а то и почти по колено в ней. Впрочем, я был еще совсем ребенок, и вода подбиралась всего лишь к моему колену, а взрослых опасность подстерегала не столько от воды, сколько друг от друга: началась легкая паника, некоторые падали и, если их не затаптывали, то лишь потому, что из-за позднего времени и скверной погоды народу оказалось всё же меньше, чем могло бы быть. Но, кстати, вряд ли можно поручиться, что обошлось совсем без несчастных случаев – в те времена, как и много позднее, ни о чем подобном советская пресса старалась людям просто-напросто не сообщать. Не помню, как мы с бабушкой добрались до дому, но когда я перечитываю «Медного Всадника», перед глазами почти против воли встает всегда одна и та же картина: поздний вечер, промозглая осень, порывы шквального ветра с дождем, серый, заасфальтированный город, местами крытый булыжником (что за беда, если при Пушкине никакого асфальта еще не водилось!), близ памятника Петру строгие серо-стальные красавцы корабли на Неве и растерянная, панически бегущая по Невскому толпа, где-то у его пересечения с Мойкой настигаемая холодной, неумолимо подступающей водой…

Немного позднее бабушка сломала шейку бедра и после довольно долгого пребывания в больнице, вернувшись домой, уже почти не выходила на улицу. В январе 1956 года родилась моя сестренка Светлана, и жить стало совсем тесно: на ночь в комнате расставлялись раскладушки, а сестру клали ночевать в чемодан, который, в свою очередь, ставили на тот самый дощатый, грубо струганный стол. Нечего и говорить, что ни мама, ни тетушка не могли встречаться со своими мужьями в таких условиях. По разным причинам не могли они жить и «на территории мужей». Отец, еще в молодости сбежав от излишне властной мамаши, ютился у своих теток по отцу, моему деду, которые, хоть и всячески его обихаживали, но свою жилплощадь, ясное дело, от невестки берегли. Да и у самого отца не было там отдельной комнаты, пока не умерла одна из теток – Анна Владимировна. Жил еще в той квартире в одной-единственной, но огромной – добрых сорока квадратных метров – комнате, в которой для вящей самодостаточности он наладил небольшую собственную кухоньку, дедов брат Петр Владимирович, инженер-путеец старого закала, при Советах – доктор наук и обладатель огромной библиотеки. Но с племянником он был не в ладах, хотя отец как-то раз глухо обмолвился, что именно дядя Петя много сделал для его интеллектуального развития, снабжая учеными книгами, особенно по философии, из своих необъятных шкафов. Между прочим, из всей отцовой родни он лучше всех, с неподдельной симпатией, относился к моей матери. Высокий и тощий, энциклопедически образованный книгочей и англоман, он раз в год пускал в свою комнату меня и немногим чаще – отца, а из трех его сестер пользовалась правом изредка захаживать к нему лишь самая молчаливая и тоже жившая несколько на особинку тетя Аня, двух же других, Шуру и особенно Дусю, он небезосновательно держал за куриц-наседок и через порог старался не пускать.

Как в подобных условиях могла у людей быть личная жизнь – одному Богу известно. Тысячи, миллионы мужчин встречались с законными женами, как звери, в садах и парках, и рано или поздно это кончалось бесчисленными трагедиями. Достаточно посмотреть статистику, чтобы убедиться: после первого послевоенного всплеска рождаемости с середины 1950-х в стране поднялась и с годами только нарастала волна разводов. Именно из-за этого Хрущев в спешном порядке бросился строить дешевые, рассчитанные на 20–30 лет жизни пятиэтажки, быстро получившие прозвище «хрущобы», и это же послужило, если не главной, то одной из весомых причин массового развертывания «комсомольских строек», освоения целины и прочих затей – лишь бы убрать как можно больше взрывоопасной молодежи подальше из городов.

Потом бабушка опять исчезла. Я не знал толком – куда, но думал, что снова в больницу. Первое время так, верно, и было, потому что я слышал какие-то усталые, обрывочные фразы о том, как ее там навещать, носить продукты – «там» кормили не так, чтобы очень – и как и о чем разговаривать с врачами, если они все равно не обещают ничего хорошего. Тем временем на бабушкиной кровати стала спать мама, укладывая на ночь меня рядом с собой. Делалось это не из-за материнской привязчивой нежности, а лишь затем, чтобы расставлять на ночь вместо двух одну раскладушку – для тетушки. Жежика, кстати, пыталась ночами что-то чертить, кладя на дощатый стол большую, в два раза больше стола, чертежную доску, прилаживая к ней рейсшину и настольную лампу. Так она заканчивала заочное отделение Инженерно-строительного института, на дневное отделение которого поступила еще до войны – почти за двадцать лет до рождения моей сестренки Светы.

Чемодан с запеленутой и уложенной на ночь сестрицей надо бывало тогда куда-то убирать, и для этого выдвигалась небольшая, тонкая, обитая зеленым сукном столешница из старинного бюро красного дерева с набранным из планочек полукруглым, убиравшимся внутрь верхом и постепенно отваливавшимися бронзовыми деталями, по которым можно было еще определить стиль и эпоху – классицизм. Изъеденное жучком, медленно распадавшееся бюро – точнее, оставшийся от него верх, особенно нелепо смотревшийся по соседству со столом, да и со всей остальной обстановкой, – бюро было похоже на безногого инвалида, тысячи которых долго после войны составляли обязательную принадлежность городского пейзажа, выезжая из подворотен на площади и проспекты города-героя примотанными ремнями к приземистым металлическим тележкам, в поношенных гимнастерках с орденскими планками и с утюгами в уцелевших руках, чтобы отталкиваться ими от мостовой… Перед Международным фестивалем молодежи и студентов в Москве инвалидов куда-то убрали – говорили, свезли то ли на Валаам, то ли на Соловки, а может, прямиком в крематорий (действительно, чего зря людям настроение портить?) – и больше их не было видно лет сорок, пока не появились их собратья после Афганской и Чеченской войн – впрочем, уже без утюгов и обычно даже на инвалидных колясках. Прогресс! Почти так же и от нашего бюро лет через десять совсем ничего не осталось, кроме нескольких планочек и одного-двух ящичков. Я до сих пор не могу их выбросить и никогда этого не сделаю, потому что из тех вещей, которые помнит сетчатка моих глаз, только они остаются для меня ощутимым, осязаемым доказательством того, что действительно были на земле и эта комната, и молодая еще мама, и бабушка…

Однажды поздно вечером, уже в полусне, мне стало вдруг нестерпимо душно от сладкого, чуть кисловатого и горячего запаха материнского тела. Я встал и потребовал разложить вторую раскладушку, а еще лучше – позволить мне улечься прямо на полу, постелив на него только матрас. Мама пыталась выяснить: что мне не нравится, и почему с этими перемещениями нельзя подождать до утра? Но я сам себе не мог этого объяснить – только чувствовал, что вот с этой самой минуты никогда, ни одного раза, ни одного мига я спать так больше не смогу. Наверно, мудрая мама что-то поняла лучше, чем я сам, потому что вдруг перестала спорить и расспрашивать меня, быстренько достала раскладушку и постелила мне на ней. Не помню, когда это случилось – может, на следующую же ночь, а может – через год, но вскоре на раскладушке спала уже самоотверженная мама, а мне была предоставлена бабушкина постель. Теперь Владимир Александрович пьяно стучался в комнату жены над моей головой, и у меня на долгие десятилетия выработалась привычка спать не на подушке, а укрывшись подушкой и высунув наружу один только нос – так я защищался и от соседского шума, и от света тетушкиной настольной лампы.

Когда кровать освободилась, о самой бабушке не было сказано ни слова. Но, видимо, я обо всем догадался сам, только молчал, потому что когда через месяц-другой при мне кто-то кому-то рассказал, что на Клязьме пустил себе пулю в лоб дядя Всева, я разрыдался так, как не ревел больше уже никогда в жизни: взахлеб, без единого слова, без объяснений – и так всё ясно! – почти истерично, на целый час. Я оплакивал не дядю Всеву. То есть его, конечно, тоже, ведь у меня с ним была какая-то странная связь – он родился 29 ноября, в один день со мной, и сделал то, что сделал, в свой – и мой – день рождения, выйдя с клязьминского застолья якобы покурить на крыльцо. Самодурка шляхтичка добилась-таки своего. Наговорив всяческих гадостей, она развела его с женой, но не учла только, что в те годы в послевоенной Советской Армии вдруг воскрес такой явно непролетарский обычай, как офицерский суд чести. Развод считался почему-то с советской офицерской честью несовместимым, и из армии дяде Всеве пришлось уйти. А в гражданской жизни он, офицерская косточка, устроиться не смог… Но так горько, так безоглядно, так безысходно я оплакивал прежде всего любимую бабушку, которую уже никогда не смог увидеть – именно в тот день я это понял окончательно, – я рыдал над вошедшим в мою жизнь с этими двумя потерями представлением о смерти и над своим детством, закончившимся именно тогда. С тех пор и до нынешнего дня английский стал для меня языком памяти о бабушке – языком любви и смерти, как ни пошло это звучит, – и иногда во сне я говорю на нем так, как никогда больше не смог разговаривать в дневной жизни.

Конечно, в действительности никакого провала не было. Стоит слегка потрепать старушку-память по плечу, и она начнет болтать без умолку. И о летних месяцах, на которые мы выезжали в Мельничный Ручей – ближний пригород, где мама снимала дачу в разные годы у разных хозяев, но всегда поблизости от неказистой избушки, в которой ютилась семья бабушкиных еще друзей Кибардиных: Сергей Алексеевич – химик, доктор наук, которому угораздило родиться сыном священника из дворян, отсидевший за такое вдвойне враждебное происхождение изрядный срок, его истово верующая и прекрасно образованная жена Вера Дмитриевна из «бывших» же и их сын Алеша, мой старший друг детства. Я помню даже их замечательного пса Буяна той породы, которую много позже стали называть «московской сторожевой» – помесь кавказской овчарки с ньюфаундлендом, у него даже были перепонки на лапах, и то, как Катя, старшая сестра Алеши, со своим женихом Сергеем Беловым, будущим замечательным знатоком Достоевского и тоже старшим моим другом, с какой-то радости поили с чайной ложки кудлатого щенка коньяком.

Алеша же научил меня играть в шахматы. Правда несколько парадоксальным образом. Я долго наблюдал, как он играет со своим отцом или с Беловым, иногда о чем-то спрашивал, и вскоре решил, что правила понял. Надо было приступать к практике. Несколько раз мы с Алексеем сыграли, и он беспощадно меня обставил, в конце концов заявив, что со мной играть неинтересно, потому что я еще слишком мал. Это уже граничило с оскорблением и больно ранило самолюбие. Я надулся, затаил план страшной мести и какое-то время продолжал наблюдать за чужой игрой, пытаясь понять ее скрытые пружины. Через несколько дней я снова попросил Алешу сыграть, а когда он стал увиливать, предложил ему матч ни много ни мало – из ста партий! Большие и круглые цифры обладают собственным завораживающим действием, и мой друг необдуманно согласился. Первые партий пятнадцать он выиграл, хотя с каждой игрой победа давалась ему все тяжелее. Он уже вновь хотел прекратить докучное занятие, как вдруг сумел добиться лишь ничьей. Это его раззадорило, и какое-то время мы играли с переменным успехом. Но потом, совершенно неожиданно для него и, должен признаться, несколько превышая даже мои честолюбивые ожидания, наступила затяжная полоса моих побед. Когда счет стал этак 48 на 27 или 49 на 30, и стало очевидно, что еще немного, и я доведу матч до досрочной победы, мой друг заявил, что это дурацкое времяпрепровождение ему надоело, стоит замечательная погода, а мы вот уже несколько дней вместо того, чтобы идти купаться или в лес, занимаемся, как бобики, какой-то ерундой, и вообще зовут обедать. Матч мы не доиграли до сих пор и вряд ли когда-нибудь вновь сядем за шахматную доску, хотя сегодня он, крупный физик, думаю, легко бы меня разбил. Зато, не претендуя на лавры знатока, я потом без опаски садился играть с любыми непрофессиональными соперниками – в экспедициях, в тюрьме и лагере. Спасибо, Алеша!

Память нашепчет и о том, как я хотел поступить учиться в Капеллу, но туда, хоть я и выдержал с успехом экзамены, меня не взяли по здоровью – оказалось, что у меня порок сердца, а в Капелле надо часами стоять в хоре и петь. Объяснит она и как этот порок сердца я заработал, попав «на обследование» в детскую больницу и уже в ее стенах получив сперва какую-то особо гнусную разновидность ангины, а потом и вовсе – общее заражение крови, сепсис, причем около недели мне пришлось провести с температурой под сорок два градуса в стеклянном боксике два метра на три, похожим под майским солнцем на оранжерею, но еще больше – на крематорий, где по мысли детских советских врачей я и должен был подохнуть, словно заболевший чумкой песик, потому что всю эту неделю ничего не мог есть и даже питье выблевывалось из меня обратно. Врачи совершенно всерьез посоветовали маме заказать гробик, потому что детские гробики тогда были в дефиците (вместе с туалетной бумагой, куриной печенью, подпиской на «Новый мир», качественными презервативами и несколькими тысячами других вещей и продуктов), отчего озаботиться таким предметом обихода следовало заранее. Но, на их беду, маму отозвала в сторону простая старушка санитарка и сказала: «Ой ты, сердешная! Не верь ты этим дуракам, а забирай сынка своего в деревню. И ничего, что пока еще не очень тепло, – скоро потеплеет, лето ведь на носу. А пусть просто воздухом подышит – всё и пройдет. А здесь, ты сама посмотри, здесь и здоровый ноги протянет». Врачи свою добычу отдавать не хотели и потребовали у матери расписку в том, что она забирает меня на свой страх и риск. Через две-три недели я уже бегал с Алешей по заросшему бузиной и чертополохом соседскому участку, где стояли дачи какого-то богатого учреждения, и играл в индейцев…

Я мог бы вспомнить, как вместо Капеллы поступил в музыкальную школу, где почему-то решил научиться играть на скрипке. Первое время со мной дополнительно занимался настоящий лабух – музыкальный мастеровой – Леонид Леонтьевич, пьяница, неудачник и милейшей души человек. Видимо, он и впрямь был отличным профессионалом, потому что только настоящий мастер понимает философию своего ремесла так хорошо, чтобы в простых и ярких образах втолковать ее ребенку. Леониду Леонтьевичу это удалось, и я до сих пор помню самую удачную из его притч, оказавшуюся исключительно полезной для всего моего развития, отнюдь не только музыкального. «Ты знаешь, как поет глухарь? – втолковывал мне старый лабух, – ему очень нравится собственная песня. Так нравится, что он не слышит ничего другого. Не слышит и не хочет слышать. К нему может подойти любой, даже совсем неопытный охотник. Взять палку, и ударить глухаря по голове. А потом бросить в мешок. Потому он глухарем и зовется. Но ты ведь не птица, ты – человек. Ты должен слушать, что ты поешь. Слушать и слышать. Только тогда ты сможешь играть так, чтобы это нравилось не только тебе, но и другим. И никто тогда не станет бить тебя палкой по голове. А иначе – будут. Меня вот били. Молодой был, глупый. Говорил что хотел. Делал что хотел. Ну, и играл как хотел. Совсем как глухарь. Вот и доигрался…»

Я не спрашивал его, что это «доигрался» означало в его случае. Но думаю, что если он и сидел, то не за политику. Несмотря на набегавшую порой печаль, он был слишком жизнерадостен для политического сидельца. По крайней мере, так мне казалось тогда. А точнее – в нем было слишком много какой-то моцартианской легкости. Даже изрядно пьяным он не становился мрачен. И даже некоторая склонность к апоплексии не делала его грузным. Тогда я не имел еще представления, что всё это можно отнести и к некоторым политзэкам, причем из лучших. И всё-таки каким-то шестым чувством я безошибочно знал, что он «другой», не такой, каким положено быть политическим, – горя нет, что тогда я вряд ли понимал истинное значение этого слова: достаточно было, опять же, одного лишь ощущения. Быть может, в моем незадачливом репетиторе не хватало некой внутренней, некоторыми, пожалуй, даже тщательно скрываемой, серьезности? Не знаю. Возможно, именно так.

Мне было с кем сравнивать. Бабушка была уже в больнице, когда в доме мелькнул высокий и тощий, казавшийся почти юношей, но на самом деле, как я теперь понимаю, лет за тридцать, темноволосый человек с лихорадочно блестевшими глазами и остро выпиравшими скулами, обтянутыми чуть смуглой кожей – или просто темной от въевшегося угля с воркутинских шахт? Мы ничем не могли ему помочь – разве что дать немного денег и подсказать, кто из дальних родственников, друзей и знакомых мог уцелеть в той гигантской мясорубке, в которую Ленин, Гитлер и Сталин превратили Россию. Позднее я узнал, что это был освободившийся по амнистии 1956 года один из Врангелей, дальний наш родич, через несколько месяцев скончавшийся от туберкулеза. Много лет спустя, уже при «Перестройке», в 1990 году, я встретился с другим Врангелем, Борисом Георгиевичем, вывезенным после 1917 года в Бельгию простой крестьянкой-кормилицей (как и миллионы других простых людей, она понимала сущность большевизма лучше многих университетских профессоров и писателей) и отсидевшим после войны «на всю катушку» за свою фамилию, за русский патриотизм и за то, что был под немцами представителем Международного Красного Креста в Либаве (Лиепая). Мы с ним даже сумели вычислить, кем из его родственников мог быть этот тридцатилетний юноша. По глупости я не записал его имени и потом, к своему стыду, забыл, а Борис Георгиевич через несколько лет умер. Но как я считаю не слишком нужным выяснять, в какую именно канаву кинули большевики труп моего деда по матери – его могилой для меня стала вся Россия, так неважно, как звали того зэка – в моей памяти он, первым в моей сознательной жизни, погиб, как и Неизвестный Солдат, вместе со всем моим народом и за весь мой народ. «Твоя от Твоих Тебе приносяща от всех и за вся». Вечная ему память…

Через все мои юные годы прошел другой бывший политзэк, Сергей Валентинович Дягилев, племянник знаменитого антрепренера. Был он очень высок, сильно выше двух метров, и как многие высокие люди, заметно сутулился, как бы склоняясь к собеседнику из какого-то доброжелательного старорежимного вежества. У него был горбатый нос и ярко-голубые глаза на слегка сухощавом и вытянутом, скульптурной лепки, лице, которое могло бы напоминать о средневековых аскетах, кабы не чуть обвисшие, но все еще моложавые щеки. Обычно лицо одухотворялось какой-то юношеской – скромной и светлой, казалось даже – застенчивой полуулыбкой. Ко всему этому прилагались неправдоподобно длинные, сильные, уверенные в своей власти, выразительные пальцы виолончелиста и дирижера, коим он и был. Если бы не лицо – и, конечно, излишне знаменитый дядя, – коммунисты должны были посадить его за одни только эти руки – наглядное опровержение всего марксистско-ленинского бреда о пролетариате как передовом классе человечества. Передовым классом был он и другие такие же, как он, среди которых могли попадаться выходцы из любых сословий, что они и доказали в лагерях, оказавшись, как правило, значительно более стойкими и попросту более живучими, чем тупорылые стукачи и палачи, шедшие волна за волной в те же лагеря по тем же статьям.

Отчасти, впрочем, Сергею Валентиновичу повезло. Он пробыл всего лишь два-три года на общих работах, а потом лагерное начальство захотело жить красиво и стало разыскивать по лагпунктам тех, кто мог эту «красивую жизнь» как-то обустроить. Сперва пришла удача художникам, рисовавшим плакаты и лозунги, а заодно и портреты лагерного начальства и их семей. Потом вспомнили и о музыкантах. В лагерях появились собственные оркестры, и среди чекистских генералов стало считаться как бы некоторым шиком с налетом полузабытого барства слегка даже бахвалиться ими, устраивая порой под видом социалистического соревнования настоящие их смотры. Теперь повезло оркестрантам. Надо только понимать, что владение разнообразными навыками, требующими квалификации, а значит, способностей и тех черт характера, что помогают успешно пройти долгий период обучения, как раз и является составной частью якобы везения, а в действительности – лучшей приспособленности к жизни.

Сергей Валентинович был очень талантливым человеком, выросшим в среде, всячески поощрявшей развитие любых способностей. Достаточно сказать, что в той, другой жизни он лично успел перезнакомиться с половиной знаменитой дягилевской труппы и многими близкими к ней людьми: с танцовщиками, балетмейстерами, художниками и музыкантами, в том числе, к примеру, с Игорем Стравинским. Он быстро стал дирижером одного из таких лагерных оркестров, когда их стали создавать, и получил право набирать в его состав скрипачей, флейтистов и других музыкантов. Для многих это означало спасение от угрозы голодной и холодной смерти. Совершенно поразителен подтверждавшийся многими факт: в свой оркестр Сергей Валентинович постоянно брал какое-то количество людей, не умевших играть вообще ни на одном музыкальном инструменте. Они сидели в глубине сцены, прикрываемые профессиональными оркестрантами, и тщательно изображали игру на скрипках и контрабасах, водя смычком в миллиметре от струн, или игру на гобое, фаготе, валторне, дуя не в них, а в сторону. Во время репетиций с ними занимались настоящие – и первоклассные! – музыканты-инструменталисты, и со временем жизненно необходимое, а потому страстно желаемое умение к ним приходило, но всех их, и в первую голову дирижера, в любой момент могли просто-напросто расстрелять, узнай чекисты о таких самовольных затеях. Кажется невероятным, но в стране массового стукачества за двадцать с лишним лет такой практики на Сергея Валентиновича так никто и не донес. Или стукачество не было таким уж массовым? Или массовым оно все же было, но не во всем народе, а лишь во вполне определенной его части – в том самом «передовом отряде нашего общества», которому, вместе с кандидатами в партию (разумеется, уже исключенными) и прочими «беспартийными большевиками», намертво был заказан путь в дягилевский оркестр?

Вскоре после освобождения Сергей Валентинович устроился дирижером в кинотеатр «Октябрь», бывшую «Паризиану», на Невском проспекте близ Литейного. В те годы в приличных кинотеатрах считалось хорошим тоном давать перед сеансами концерты, дабы зрители, по каким-то причинам пришедшие в кино слишком рано, не скучали и могли с пользой провести время. Обычно на таких концертах выступали состарившиеся певцы-неудачники или, наоборот, молодые, надеявшиеся приобрести опыт и поймать чудом подвернувшуюся удачу. Репертуар в основном бывал эстрадным, хотя Управление культуры постоянно давало, ради заработка, направления в такие кинотеатры и полуголодным исполнителям классической музыки.

Оркестр в кинотеатре «Октябрь» во многих отношениях стал исключением. Состав его был в основном постоянным, причем значительную часть его составляли музыканты, пришедшие со своим дирижером из лагеря и откровенно боготворившие его. Исполнялась только серьезная классическая программа, выглядевшая более уместной в залах филармонии, а не в кинотеатре, пусть даже первоклассном, – «Героическая симфония» Бетховена (как и другие его симфонии, но эта – чаще других), «Патетическая» Чайковского, произведения Малера, Брукнера, а главное – полузапретных в СССР Стравинского и Рахманинова, не успевших еще оправиться от «правдинского» разноса 1936 года («Сумбур вместо музыки») Шостаковича и Глиэра, незаслуженно забытого Кабалевского… Молва о необычном оркестре быстро разошлась по городу, люди изустно узнавали, когда ожидаются наиболее интересные концерты, и скупали тогда все билеты на никому не нужные фильмы вечером – по 30 копеек, а если днем, то и вовсе – по десять. Цены смешные по сравнению с билетами в Филармонию, где скрытно друживший с Сергеем Валентиновичем всемирно знаменитый Мравинский мог только мечтать о таком репертуаре – кто бы ему разрешил? Довольны были все. Пожилой уже зэк на старости лет смог отвести душу, занимаясь любимым делом. Его солагерники получили приличную работу по специальности, иногда в лагере же и приобретенной, – у кого бы еще они могли так устроиться без профессионального диплома? Благодарная и нищая публика – великолепные концерты в десять, а то и в двадцать раз дешевле филармонической цены. А кинотеатр – совершенно незапланированную прибыль и возможность посылать начальству победные реляции о невиданной посещаемости. Я сам довольно часто ходил на эти концерты в фойе (киносеанс при этом обычно игнорировался).

Сергей Валентинович не получил и не мог получить ни мировой, ни всесоюзной известности, но истиные знатоки ценили его исключительно высоко. Я убежден, что не только несколько абстрактная высшая справедливость, но совершенно конкретная Божья воля была в том, что этот человек все же узнал, что значит быть признанным, оцененным на самом высоком профессиональном уровне. Когда престарелый Стравинский решил-таки побывать на родине, в России, пусть и испоганенной большевиками, он, не обращая внимания на всех приставленных к нему опекунов, официальных и неофициальных, но одинаково назойливых, нашел время для встречи с дирижером из кинотеатра. Я не знаю, о чем они говорили, но расстались настоящими друзьями – много большими, чем были когда-то в их молодые дореволюционные годы. Sapienti sat. Понимающему достаточно.

Вскоре не стало Стравинского, а через несколько лет Сергею Валентиновичу поставили раковый диагноз. Я помню, как на Страстной он обходил уцелевшие петербургские церкви, чтобы приложиться к Сорока Плащаницам. Вряд ли это ему удалось – стольких действующих храмов в бывшей столице Империи к тому времени не осталось и в помине. Да он и не цеплялся за жизнь, не ждал чуда – ему было нужно подготовиться к смерти. Она пришла в свой черед, и стала такой же светлой, достойной и истинно христианской – «непостыдна и безгрешна», как и вся его жизнь. Скажу ли я слишком многое, если замечу, что особенно горько оплакивала его моя тетушка, Жежика, задолго до того дня окончательно разошедшаяся со своим мужем? Еще через несколько лет многотысячные толпы пришли в Спасо-Преображенский собор, чтобы проститься с Евгением Мравинским…

Эти два человека – Неизвестный Зэк с воспаленными глазами и Сергей Валентинович – очень рано вошли в состав моего сознания, но всё же это было уже не детство, а совсем иная эпоха, которую сам для себя я называю Провалом, а традиция велит называть отрочеством. Почему, все-таки, Провал? Ведь я уже признавался, что никакого перерыва в воспоминаниях нет. Наоборот, это время можно заполнить довольно густо: первыми опытами курения и распивания спиртного с одноклассниками, а чуть раньше, около наших десяти-одиннадцати лет (родившись в конце ноября, я был почти на год старше большинства остальных) – полетом Гагарина, когда действительно все были по-весеннему счастливы, а школьники сбежали с уроков и после часового уличного ликования отправились в кино, и учителям даже в голову не пришло как-то им за это пенять.

Я мог бы припомнить достаточно успешную учебу в музыкальной школе и осознание того, что я смогу стать очень хорошим оркестрантом (в школьном оркестре я был бессменным концертмейстером), но из меня никогда не получится хотя бы достаточно известного солиста, не говоря уже о знаменитости – мое юное честолюбие такой расклад не устраивал, и следовало искать иных вариантов будущего. Мог бы похвастаться и отличной учебой в обычной школе, сопряженной с отчаянным хулиганством, когда в выпускном классе я даже попал в газету как заводила, подбивший своих друзей 1 Мая кататься на льдинах по Неве, из-за чего всю компанию пришлось спасать героической команде речного катера (в действительности, разумеется, все было немного не так: доблестные речники по случаю праздничка были пьяны в хламину, и пару раз едва нас не потопили, потому что командовал ими не капитан – он уже лежал в лежку, а какая-то еле-еле, но все же державшаяся на ногах и отчаянно матерившаяся при этом, служившая, должно быть, кочегаром на старой посудине «старуха Изергиль» – как мы с друзьями ее сразу окрестили, памятуя о скорых экзаменах по литературе, – в коричневых лохмотьях, живописно и дико расцвеченных пламенем адской топки, то бишь судовой машины…)

Нашлось бы мне и в чем каяться: в старших классах школы я, как и очень многие мальчишки центральных районов Питера занимался мелкой фарцовкой, покупая по сходной цене у профессиональных спекулянтов, крутившихся около финских туристических автобусов, жевательную резинку, шариковые ручки, западные сигареты, а то и нейлоновые рубашки (ничего из названного в те годы в Советском Союзе не производилось), чтобы перепродать это добро с выгодой для себя благонравным мальчикам из музыкальной школы – у меня был солидный рынок сбыта. Сейчас такое занятие, как и во всех странах во все времена, называется мелкорозничной торговлей, но при советской власти за него можно было схлопотать срок – лет до трех лагерей общего режима, но скорее всего – «одну лишь» ссылку. Так в чем же тогда преступление? Разве, в таком случае, не получается тут тоже покаяния в несуществовавшем грехе? – Увы, не совсем так. Ведь в те годы не только Закон, но и общественное мнение, да и я сам считал, что поступаю дурно. Я вполне реально нарушал и разрушал неписаные нравственные нормы общества, в котором жил и которое любил – я имею в виду, конечно, своих друзей и своих близких, а не враждебное всякому нормальному человеку давление полуживого голема – «советского общества». И как бы либерально ни относилось к такой деятельности нынешнее законодательство, сам я все равно убежден, что «не царское это дело» – мелкое торгашество (уж лучше бы крупное…), хотя порой жизнь и заставляет заниматься чем-то подобным.

Значительно раньше, где-то лет восьми, я как-то повздорил с одним из своих тогдашних приятелей, Димой Алиевым. Сейчас я уже не помню, в чем было дело. Может быть, он меня ударил несколько сильнее, чем это случается между мальчишками, и я на него пожаловался маме. Может, того хуже, он напроказил как-то так, что подозрение могло пасть и на меня, и я его выдал. В любом случае я, конечно, не солгал, а сказал правду. Но мама помолчала и тихо сказала: «Оказывается, ты плохой друг…» Эти слова показались мне такими страшными, что я помню их вот уже полстолетия, и буду, конечно, помнить до конца своей грешной жизни. С тех пор я старался никогда больше не быть плохим другом и навсегда запомнил, что в стране победившего социализма хороший друг не тот, кто говорит правду, а тот, кто умеет, когда надо, соврать ради других, взять грех на душу. В иные, более счастливые эпохи или в других странах это, возможно, и не так. Там и тогда честность и правдивость возводятся в культ, ради которого можно и нужно жертвовать мелкими житейскими неурядицами, из-за излишнего прямодушия возникающими. Но около 1958 года в СССР – как, впрочем, десятилетиями раньше, а порой и позже – красивая привычка всегда и всем говорить одну только правду, всю правду и ничего, кроме правды (или вообще ничего не говорить), могла стоить кому-то жизни. Разумеется, мама понимала, что из-за детской ссоры чего-то особо опасного случиться не может (впрочем, всякое бывало…), но ей было важно воспитать во мне принцип: никогда никого не выдавать. Любой ценой. Своих – тем более. Вообще, как я теперь понимаю, мое воспитание вовсе не было таким уж «женским». Мама прекрасно понимала, что мальчишка может и должен быть иногда чумазым, ходить с царапинами и синяками. Она не могла научить меня приемам борьбы или драки, но твердо и последовательно прививала способность «держать удар» – если не физически, то морально. Пожалуй, мало кто из мужчин мог бы похвастаться, что ему хватает характера так воспитывать сына.

Кое-чем я мог бы и гордиться, если бы не понимал, что нельзя гордиться тем, что не убил, не украл, не предал, хотя и мог. Мне было лет десять, когда директриса попросила однажды пригласить в школу маму, и когда мы зашли к ней в кабинет, повела речь о вере в Бога. Это были годы последних накатов хрущевских гонений на веру. Тогда в газетах и на телевидении частенько мелькал какой-то Осипов, расстрига-поп с ученой степенью по богословию, хаявший теперь всё, во что верил всю жизнь. Видимо, власти чем-то его шантажировали, потому что бедняга спился, через несколько лет стал никому не нужен, пришел-таки в храм Божий каяться и умер едва ли не на паперти. Я не помню слов директрисы. Да и что она могла говорить? Умная и доброжелательная, она просто отвечала урок, который ей самой задали в районном отделе народного образования, РОНО. Без особого воодушевления, но добросовестно – ведь оттуда могли придти и проверить… Мне в первый раз в жизни совершенно открыто, что называется, в лоб была предложена взятка: если я откажусь от Бога, то РОНО выделит для меня путевку в знаменитый пионерский лагерь «Артек» близ Гурзуфа в Крыму, где отдыхали и обзаводились полезными связями камбоджийские принцы, детишки Генеральных секретарей братских компартий и прочая соответствующая публика.

Мудрая и мужественная мама принципиально не стала на меня давить. «Решай сам», – сказала она, бросив на меня один-единственный испытующий взгляд, и отвернулась. В «Артек» очень хотелось. Это ведь была сказка, недостижимая мечта миллионов детей со всей страны. И негаданное обращение сказки былью действительно могло послужить серьезным толчком для успешной будущей карьеры на любом поприще – я понимал это уже тогда. Я посмотрел на маму, посмотрел на директрису, представил себе будущее, когда я, юный карьерист, месяц-полтора буду общаться с красными принцами, а потом вернусь домой, к маме и тетушке, которые ничего мне не скажут, но перестанут глядеть мне в глаза, и тихо ответил: «Нет. Не откажусь». – «Ты хорошо подумал? – переспросила Клара Николаевна (так звали директрису). – Подумай хорошо». – «Нет. Я так решил. Сам», – ответил я уже заметно тверже. Удивительно, но Клара Николаевна вздохнула явно с облегчением: «Ну, как знаешь… Знаете, – добавила она уже маме, – он у Вас вообще-то хороший мальчик. И учится отлично». Через минуту с улыбающейся уже мамой был достигнут типично советский компромисс: нательный крестик я могу, конечно, носить – нет такого закона, чтобы можно было это запретить, но на уроках физкультуры два раза в неделю, чтобы не дразнить гусей, буду вкладывать его в специальный кармашек на внутренней стороне маечки. Через пару лет преподававшая нам русский язык и литературу Клара Николаевна стала моей любимой учительницей, а я ее любимым учеником. Мы никогда не вспоминали об этом немного смешном, но ведь немного и страшном эпизоде.

Самое забавное, что ни мне, ни преподавателям, ни моим сотоварищам, прекрасно знавшим, что я хожу в церковь, даже в голову не пришло, что это как-то плохо согласуется, а сказать честно, вообще не согласуется с членством в комсомоле. Когда нас всем классом повели в райком, где всех и приняли в эту организацию, кроме двух-трех отпетых двоечников, которым пришлось дожидаться такого счастья еще полгода, каждого буквально на минутку заводили в какой-то кабинет, где разбитная бабенка спрашивала как кого зовут, кто как учится и принес ли фотографию для членского билета и какие-то копейки за сам билет и первые взносы, потом она кивала головой своему скучавшему рядом приятелю, забирала деньги и делала отметку в растрепанном гроссбухе. Я совершенно отчетливо помню, что никто из них так меня и не спросил, а хочу ли я в эту организацию вступать. Честно признаюсь, что я вполне был готов поступиться принципами и заявить о своем страстном желании стать комсомольцем, особенно, если учесть, что без этого членства было бы весьма затруднительно поступить практически в любое мало-мальски серьезное высшее учебное заведение. Но ведь меня так и не спросили! Впрочем, в духовном плане важна, конечно, только моя собственная готовность к компромиссу и двоемыслию. Такая готовность была, и носила даже несколько вызывающий характер: вот же я этих нехристей всех сейчас обману, то-то смеху будет!

Еще забавнее, что школьные нехристи дважды меня из комсомола выгоняли, причем отнюдь не по религиозным причинам, а за нестерпимое хулиганство, когда, к примеру, на палаточном слете теплой осенью в лесу на берегу озера километрах в сорока от города я с приятелями обустроил в стороне от остальных какой-то вигвам, куда мы удалялись пить винище и курить, а потом приставали к девчонкам. Дважды, однако, в школьные годы меня в комсомоле и восстанавливали. Причем все эти пертурбации происходили без всякого моего участия. Как сказали бы сегодня, в каком-то виртуальном пространстве. Меня вызывала пионервожатая (видимо, наделенная и какими-то важными комсомольскими полномочиями, но я никогда не пытался выяснить, какими именно), и объявляла мне, что за такие-то и такие-то прегрешения из комсомола меня исключают. Я выслушивал, прикидывая в уме, удастся ли на этот счет обмануть приемную комиссию Университета, в который я уже надумал поступать, и молча уходил. Через месяц-другой пионервожатая вызывала меня вновь, говоря, что в связи с отличной успеваемостью принято решение (кем? когда? – ничего не знаю) вернуть меня, аки блудного сына, в счастливую комсомольскую семью обратно. Я так же молча ее выслушивал, размышляя только о том, что втирать очки приемной комиссии теперь не придется, и так же молча выходил из ее кабинета опять комсомольцем. Такая история повторялась дважды и порядком надоела как мне, так и Тане Тишкиной (так, кажется, звали нашу пламенную комсомолку). К счастью, школу я закончил до того, как меня стоило бы исключить в третий раз.

Через четыре года в связи с очередным арестом отца, когда у меня тоже с точки зрения властей оказалось рыльце в пушку, из Университета меня выгнали, но о комсомоле никто и не вспомнил. Исчерпав попытки восстановления в качестве студента хоть в Университете, хоть в любом другом институте, я забрал под каким-то предлогом из райкома свою учетную карточку и вместе с членским билетом сжег в печке. А зря! Был бы сейчас отличный сувенир…

Один из моих поступков лет одиннадцати-двенадцати в зависимости от точки зрения может считаться достойной причиной как не слишком искреннего стыда, так и несколько забавной и нелепой гордости. Я на пять лет с небольшим старше своей сестрицы и страшно раздражался в те годы тем, что в свои лет шесть она все никак не могла научиться хорошо выговаривать звук «р». К раздражению самым искренним образом примешивалось и чувство опаски за сестру: ей скоро надо было идти в школу, и там с этой глупой картавостью ей спуску не дали бы – я был уверен, что печальный пример некоторых моих одноклассников служит тому бесспорным доказательством. На всякий случай замечу, что к национальной принадлежности, по крайней мере в моем классе, такие особенности выговора и реакция на них отношения не имели. Дефектами речи среди моих однокашников обладало двое-трое природных русаков, над которыми за это и подсмеивались – в общем-то, беззлобно, а несколько инородцев разговаривали вполне чисто, и если у них могли возникнуть проблемы, то никак не из-за прононса.

Где-то мне довелось прочитать о том, как учат говорить способных к этому птиц – попугаев и ворон. Оказывается, их сажают в клетку и обязательно набрасывают сверху черный платок, чтобы птица ни на что не отвлекалась, после чего начинают твердить выбранную фразу до тех пор, пока ворона не начнет ее за вами повторять. Что ж! Метод выглядел вполне логично и обоснованно. Осталось применить его на практике.

Пользуясь отсутствием взрослых, я как-то раз приманил чем-то сестричку сесть на стул покрепче и во мгновение ока примотал ее к нему коварно припасенной веревкой. Веревок, всяческих лент и поясов пришлось извести много, потому как сестрица сызмальства была норовиста и всячески брыкалась всеми, хотя бы отчасти свободными, частями тела. Когда она стала похожа на спеленутую мумию, выяснилось, что подходящего по размерам светонепроницаемого черного платка у нас нет. Пришлось использовать старые пальто и одеяла. Резкими движениями головы сестрица пыталась сбросить их на пол, а примотать голову к стулу возможности не было. Я пытался объяснить ей, что чем дольше она дергается, тем в более трудное положение себя ставит, но она почему-то с моими доводами не соглашалась. Это вынудило меня примотать к сестрицыной мумии весь набор накидок и одеял. После чего я и приступил к собственно дрессуре, не забывая убеждать несчастную, что чем скорее она избавится от порока в своем произношении, тем быстрее вновь обретет свободу. Я сам уже умаялся до бесконечности повторять слова со звуком «р» в разных позициях: «град, гора, горло, град, гора, горло…» или что-то в этом роде – к тому времени мне уже было понятно, что произношение звука перед гласной, после нее или между двумя гласными может оказаться существенно различным. Но вдруг сквозь всхлипы, проклятья и обещания «все сказать маме» я услышал первые качественно произнесенные повторы моих слов-образцов. Метода оказалась правильной и дала прекрасные плоды! В качестве поощрительной меры я снял накидки, и только тут обнаружил, что бедная сестренка чуть не задохнулась от плача и крика, туго замотанная в несколько одеял. Но надо было развивать успех, и теперь я спешил до прихода взрослых научить Свету верно выговаривать «р» мягкое: «грек, горе, гарь, грек, горе, гарь…». Как ни странно, успех был полный, сестрица была окончательно освобождена, и даже некоторая мера ее мстительной ругани и попыток побить меня, исцарапать и искусать не могла лишить меня блаженного чувства честно исполненного долга, давшегося с большим трудом, но тем более достойного уважения.

С тех пор в русской речи сестра больше никогда не картавила, научилась превосходно рычать (при необходимости – на кого угодно), а много лет спустя стала даже профессором и заведующей Славянским кабинетом в Брауновском университете в США. Можно сколько угодно над этим иронизировать, но я совсем не уверен, что она достигла бы столь впечатляющих профессиональных успехов, не научи я ее вовремя правильно произносить: «град, гора, горло…» Одно меня беспокоит сейчас в этой истории: если о ней узнают американские феминистки, мне вполне могут всучить какой-нибудь дурацкий иск. Но за сестру я спокоен.

Их было много, таких эпизодов: нелепых, странных, светлых и тяжелых. И дело даже не в том, что я рос без отца. Во-первых, это не было такой уж редкостью в моем поколении, а во-вторых, настоящего чувства сыновней любви у меня ведь к отцу никогда так и не сложилось. Как классическая драма требует единства места, времени и действия, так эти же условия нужны для возникновения родственного чувства. Но я годами вообще отца не видел, а когда он все же появлялся на моем горизонте, то оказывался в чужой для меня квартире, среди надоедливых теток, которыми он помыкал, а они окружали его сюсюкающим и засасывающим вниманием, в посторонней, непонятной мне жизни. Не могу сказать, чтобы я совсем ничего не испытывал по отношению к нему. Это была довольно сложная смесь любопытства, уважения, тяги к телесному, несколько даже раблезианскому доброму теплу, исходившему от отца, к его особым запахам, и к его же интеллектуальной строгости, свободе, незашоренности мышления, которые он старался внушать мне, и все это было приправлено, как ни странно, некоторой долей иронии, несколько неожиданной в тщедушном человеческом детеныше по отношению к большому и пузатому его собственному отцу. Но так было. Было, видимо, и что-то на уровне биологических рефлексов, потому что никогда прежде не видев почерк отца, я изрядно удивился, впервые лет в шестнадцать прочитав его дарственную мне надпись на одной книжке: буковки поразительно походили на мои собственные. Позже под влиянием занятий древнегреческим языком у меня выработался совсем иной почерк, но, когда спешу, я и сейчас пишу почти отцовскими каракулями.

Для моих отношений с отцом решающим был, наверно, летний солнечный денек едва ли не того же 1961 года, когда полетел в космос Гагарин. Или нет, пожалуй, все же годом, а то и двумя, позже. Было это на даче в Мельничном Ручье. Мы снимали тогда комнату в двухэтажном деревянном доме с окнами в небольшой яблоневый сад, за которым виднелся пруд. Справа от пруда, через поросший разнотравьем лужок метров двадцати шириной, тогда казавшийся довольно большим, на отшибе стоял сарай, оборудованный под летнюю кухоньку, где мама готовила на керосинке немудреную дачную еду, и в хорошую погоду там же мы и столовались, потому что носить тарелки в дом было довольно далеко. Да и зачем, если на воздухе есть всегда приятнее? Дальний берег пруда порос кувшинками, и порой мы, малышня, плавали туда за ними, отталкиваясь от дна двухсаженным шестом, на почти игрушечном плоту из нескольких коротких осклизлых бревен, на живую нитку сбитых двумя подгнившими досками. Время от времени мы проверяли: не завелась ли в пруду рыба? Ну хотя бы какая-нибудь плотвичка или ерши? Но рыбы, даже самой завалящей, не было, зато в изобилии водились головастики. Когда сейчас я прохожу мимо этого места, я вижу полузасохшую, заросшую ряской лужу, где скоро не останется даже лягушек, но тогда площадь пруда была раза в два больше и он был по меньшей мере на метр глубже, потому что считался «пожарным водоемом» и за этим следили.

Мама подошла ко мне, когда мы уже пообедали, сестренка то ли спала, то ли возилась с чем-то в садочке, а я почему-то замешкался у входа в кухонный чулан. «Ты теперь уже взрослый, – почему-то слишком серьезно и немного печально сказала мама, – ты взрослый и должен будешь решать и за себя, и за сестру». Я не знал еще, о чем пойдет речь и что я должен буду решать, но сердце слегка защемило, и мне вдруг передалось материнское настроение грустного и вдумчивого спокойствия. Одновременно мелькнула мысль с оттенком какой-то удивленной гордости: «Как? Неужели? Это правда, что меня уже считают взрослым? Но, значит, надо будет дать по-настоящему умный ответ, чтобы во мне не разочаровались, и не опозориться. Нельзя торопиться, надо хорошенько подумать, о чем бы меня ни спросили. Ты ведь помнишь, как поет глухарь. Не будь глухарем». «…И вот вчера я узнала, – продолжала тем временем мама ровным, тихим голосом, очень отчетливо произнося каждое слово, – что у отца… что отец встречается с другой женщиной. Я хочу знать, как ты считаешь: разводиться мне или нет. Я могу все оставить как есть. Детям нужен отец. Особенно тебе, мальчику. Но это… это нехорошо. Это ложь. А если разводиться… Нам будет трудно. Но мы выдержим. Выдерживали же до сих пор – ведь Боря… твой отец… все равно с нами почти не жил. Но будет трудно. Очень трудно. – Она отвернулась, как бы сглотнув что-то, потом снова взглянула мне прямо в лицо. – И подумай о сестре. Как скажешь, так и будет. Так я и сделаю. Ты теперь старший мужчина в доме». – «А когда надо сказать? Завтра можно?» – ошеломленный свалившейся на меня ответственностью, я как бы по инерции оставался верен принятому уже решению не спешить с ответом. Мама помолчала. «Вообще-то лучше сейчас, – протянула она как-то нараспев и оттого страшно, – завтра ничего не изменит. Но если тебе очень нужно… тогда – да… пусть завтра… Но лучше сейчас». – «Подожди немного! Мне надо подумать!», – взмолился я. – «Хорошо».

Луг оказался каким-то непривычно зеленым – густо и сочно. Местами трава и какие-то небольшие кустарники поднимались особенно высоко – вполне в рост сестренке. А вдруг она где-то там? Но сколько я ни смотрел на осоку и молодые вербы, там никого не было. Дальше от пруда трава была пониже, зато в ней виднелись белые головки кашки и желтые – лютиков. Над клевером вилась оса. Было очень тепло. Облака не спеша проплывали по небу, не позволяя солнцу прогреть воздух до настоящей жары. Легкий ветерок разносил по траве паутинки и семена одуванчиков. Редко в наших северных краях стоят такие замечательные летние дни. Но я уже не смотрел ни на пруд, ни на сад, ни на луг перед собой. Я опустил голову, и мучительно думал минут пятнадцать, разглядывая землю в метре от своих сандалий. Когда я решился, мама уже куда-то отошла. Наверно, чтобы не мешать. Пришлось подождать еще, пока она вернулась. «Ну что, сын? Что скажешь?» – «Я подумал, мама. Разводись». – «Ты хорошо подумал?» – переспросила мама почему-то с интонациями Клары Николаевны. Или мне так показалось? «Да. Конечно. Я уже все решил. Разводись». – «Тебе будет трудно без отца». – «Ничего. Справлюсь». Мама о чем-то задумалась. «Знаешь, – начала она говорить каким-то новым голосом, не таким заторможенным, более живым, что ли, чем до сих пор, – знаешь, ведь твой отец очень хороший человек. Умный, интересный. Смелый. И очень несчастный. Ты его не вини. Это жизнь так сложилась. Иначе, наверно, не могло быть. Потом поймешь». И, словно о чем-то вспомнив: «Тебе все-таки нужен отец. Вы должны встречаться. Я сама буду тебя отвозить к нему».

Но встретиться с отцом довелось нескоро. Сперва нам всем, я думаю, было слишком больно и не до этого. А потом его арестовали в третий раз. Не уверен, что даже мама узнала об этом вовремя. Просто вдруг прекратились все связи. Странное совпадение, но арест случился вновь незадолго до относительного изменения режима в стране. Отцу в каком-то смысле опять повезло. Он предсказывал снятие Хрущева и врачам в больнице довольно подробно объяснял, по каким причинам это обязательно должно случиться. Он даже рискнул назвать примерные сроки. Трудно сказать, сколько в этих предсказаниях было трезвой аналитики, сколько расчетливого блефа, а сколько сведений, полученных от высокопоставленных номенклатурщиков, с которыми он тоже умел завязывать знакомства и поддерживать отношения, причем, как выяснилось уже на последнем, четвертом суде, некоторые из них, считая себя достаточно близкими приятелями с отцом, могли почти два десятка лет знать его под вымышленным именем и вообще как совсем другого человека. Тоже талант! Или профессиональное умение… Так или иначе, отцу удалось угадать ход событий на удивление точно, и врачи, рассудив, что без информатора в самых верхах тут не обошлось, сочли за лучшее побыстрее избавиться от такого сомнительного «больного» – кто его знает, что за знакомцы могут у него еще объявиться при перемене-то курса, потом хлопот не оберешься. Разумеется, отец сам заронил в них искорку такого сомнения и тщательно потом ее раздувал… Но около двух лет провести за решеткой ему все же пришлось и в середине 1960-х. Через несколько лет, в конце 1967 года, у меня родилась еще одна, единокровная, сестра – Таня. Но Танино детство, как и мое, как и Светино, тоже прошло без отца. Ведь ей не успело исполниться и пяти лет, как отца арестовали в четвертый и теперь уже в последний раз.

Было бы очень заманчиво решить, будто в тот давний летний день, когда я сам, собственным языком, собственным голосом сказал маме, чтобы она разводилась с отцом, закончилась пора моего отрочества, как со смертью бабушки – детство. Но это не так. Ощущение Провала, безвременья сохранялось, и я даже думаю, что не то чтобы юность началась, когда закончился, непонятно по какой причине, Провал, а наоборот, это провальное ощущение исчезло, когда пришла настоящая юность. Трудно сказать, когда это случилось. Какой-то определенной грани нащупать мне не удается. Вот еще вчера, казалось бы, я был вполне ребенком, хотя и читал умные книжки и даже принимал совсем не детские решения, а сегодня – полюбуйтесь! Валяюсь на кровати, бездельничаю, влюбляюсь в девчонок, кропаю неуклюжие стишки, позабыв все мастеровитые заветы Леонида Леонтьевича, но зато совершенно явственно ощущаю себя уже мужчиной, которого все чаще незнакомые люди окликают «молодым человеком», преподаватели в школе давно на «вы», а дома намекают, что пора задуматься, куда поступать после школы.

Поступать я решил в Университет, потому что музыкальное училище не освобождало от армии, а в Консерваторию сразу после музыкальной школы поступить почти невозможно – для этого надо бы быть виртуозом и вундеркиндом, а я им не был. Но идти на один из гуманитарных факультетов я не решился, потому что все они в той или иной мере считались «идеологическими», и мне казалось, что эта самая идеология рано или поздно встанет мне поперек горла и окажется несовместимой с серьезными занятиями выбранной наукой. Но я одинаково хорошо успевал по всем предметам, и наряду с увлеченностью историей и литературой чувствовал склонность к аналитическому, физико-математическому стилю мышления, но не к технике, а именно к абстракциям и теории. Разнообразные технические институты, даже такие всемирно известные, как Политехнический, мне бы не подошли, и я выбрал физический факультет Университета.

Важную роль в таком моем выборе сыграла удивительная учительница физики в старших классах моей школы – Тамара Филипповна Цвинтарная. Если обозначить основной ее педагогический прием одним словом, то назвать его придется придуриванием. Я ни разу не слышал, чтоб о таком приеме говорили будущим учителям или чтоб его пропагандировали какие-нибудь особо смелые новаторы от педагогики, но Тамара Филипповна владела им в совершенстве. Она была еще сравнительно молода – слегка за тридцать, темноволоса, темноглаза, с ладной фигурой кубанской казачки, из которых, кажется, была родом, и могла бы считаться красивой, кабы не какой-то тайный изъян, найти и определить который было почти невозможно. Может, слишком широкие плечи? Или тяжеловатая нижняя челюсть? Или нечто непонятное, прятавшееся порой в ее глазах? Не знаю. Но что-то в ней было такое, из-за чего добрые христиане с полтысячи лет тому назад (а в Америке – еще в XIX веке) могли задуматься о кострах, испытаниях водой и огнем, или на крайний случай – о хорошем допросе с пристрастием.

С башковитыми пареньками из выпускников она была на «ты», а с ребятами из параллельного моему класса, где она вдобавок к преподаванию была еще и классной руководительницей, частенько задерживалась после уроков в физическом кабинете, о чем-то с ними болтала, курила и даже посылала, случалось, кого-нибудь в ближайший магазин за бутылкой вина. Школьный учебник она в первый же день, как вошла в класс, предложила выбросить на помойку, заменив его трехтомным университетским курсом общей физики Ландсберга. Конечно, это не значит, чтобы мы проштудировали с ней всё, что содержалось в этих трех «кирпичах». В основном мы следовали темам школьного курса, но вот их изложение у Ландсберга, разумеется, было на голову выше, чем в бездарной наробразовской книжке.

Впрочем, Тамара Филипповна любила иногда порассуждать о том, чему не учили и в университетах: о теории эфира, например, объясняя ее преимущества в сравнении с узкими местами общепринятой концепции, и замечая при этом, что она, то есть теория эфира, в сущности, не противоречива и, кто знает, не исключено, что на каком-то новом витке развития науки о ней еще вспомнят. Или о Птолемеевой картине мира, которая никакая не лженаука, как пытался нас убедить жалкий учебник, а, опять же, непротиворечивая гипотеза, обобщавшая все опытные данные своего времени и обладавшая предсказательной силой, то есть позволявшая рассчитывать время наступления солнечных и лунных затмений. Даже с точки зрения современной науки, продолжала Тамара Филипповна, Птолемей должен, конечно, считаться гениальным ученым, потому что только ньютоновская теория всемирного тяготения позволила окончательно победить гелиоцентрической системе мира Коперника, но победа эта не такая уж безусловная, ведь на самом деле Солнце тоже не центр мира, и вообще, после Эйнштейна стало ясно, что для математических расчетов в сущности безразлично, где взять точку отсчета – на Земле, на Солнце или на какой-нибудь Альфе Центавра. И действительно, в практической жизни мы прокладываем дороги и строим дома так, как если бы центром мира была именно Земля. Можно попытаться все расчеты проводить, отмеривая расстояния от центра Солнца, но это только в тысячи раз бессмысленно усложнит работу.

Но коньком нашей странноватой физички было другое. Объясняя новую тему, она выходила к доске и покрывала ее многочисленными формулами, значками и просто рисунками. Потом задумывалась – иногда на пару минут, что-то стирала, писала опять и опять стирала написанное, чтобы в итоге объявить, что запуталась, концы с концами у нее не сходятся, и надо немножко подождать, набраться терпения и найти место, в которое закралась ошибка. Пусть ей в этом помогут такой-то и такой-то, да и остальным нечего зря штаны протирать – пройтись по всему рассуждению от и до может каждый. Нечего и говорить, что молодые волчата раз за разом попадались на один и тот же трюк, с урчанием набрасываясь на трупик полуразложившейся формулы, отрывая от него куски пожирней, пока не добирались до мозговой косточки «физического смысла», с помощью которого и обнаруживали наконец, где же училка ошиблась. Хитрющая волчица стояла в это время, оскалившись, чуть поодаль, наблюдая, как возятся щенки, как растут у них зубы и крепнут лапы, и откровенно щерилась довольной волчьей улыбкой: придуривание сработало в очередной раз!

Не только по физике, но и по математике и химии преподаватели у нас были очень сильные. Самое главное, что все они учили нас не формулы зазубривать, а самостоятельно выявлять сущность предмета, применять общие законы мышления к любому частному случаю, не бояться ошибок и больше всего на свете ценить свободу мысли, ее незамутненность любыми предвзятыми мнениями, учили пониманию того, что свои предрассудки бывают не только у суеверных охотников за крокодилами, но и в высших научных сферах – вспомним знаменитый пример с Французской академией, отказавшейся в свое время рассматривать сообщения о падении камней (метеоритов!) с неба на том основании, что камни с неба падать не могут никогда. И если в том же ее постановлении решено было не терять времени на обсуждение проектов вечного двигателя, это говорит лишь о том, что и столь еретическая тема, в действительности, тоже не может быть закрыта окончательно. И действительно, Второй закон термодинамики (об энтропии), запрещающий, вроде бы, создание такого двигателя, был сформулирован для закрытых равновесных систем, но наш мир к таковым вряд ли можно отнести – закрытым его, конечно, делать пытаются, но вот на равновесный он явно не похож, и хоть такая привязка к политике, ясное дело, шутка, но и «большой», физический мир тоже весь в движении, а если и ограничен, то как-то странно – сам собой, и бельгийский нобелевский лауреат по физике с типично бельгийским именем Илья Пригожин в середине XX века заложил основы теории, способной произвести переворот в термодинамике…

Позднее я понял, что создать в обычной советской школе атмосферу настолько исключительную, что во всех областях знания лучшие ученики были способны столь же критично относиться к общепринятым догмам, удалось только потому, что подбором педагогов занимались две единомышленницы: Клара Николаевна Кошелева (о ней уже шла речь) и завуч Елизавета Яковлевна Крейнина, которая вела у нас химию. Обе эти женщины были насквозь пропитаны духом хрущевской «оттепели» в самом радикальном его варианте и в сослуживцы подбирали единомышленников. Очень осторожно, но последовательно они прививали соответствующие мыслительные навыки и нравственные качества и ученикам.

Мне повезло чуть больше многих, потому что после примерно двухлетнего перерыва я снова стал встречаться с отцом. Кстати, я не знал тогда, где он пропадал, и думал, что он жил эти годы на Клязьме. Сами по себе эти встречи могли быть не так уж и важны – нравственное влияние матери на меня было несравненно сильнее отцовского, библиотека у нас была тоже недурна, хотя и не такая богатая, как у него, и я еще школьником лет тринадцати прочитал, скажем, все 32 тома «Истории России с древнейших времен» Сергея Соловьева, дореволюционный четырехтомник истории Средних веков, «Сравнительные жизнеописания» Плутарха и многое другое в том же роде. Но в отцовской библиотеке были книги, которых мама почти бессознательно избегала: весь опубликованный еще до революции на русском языке Ницше, основные работы Фрейда и его учеников, Розанов… Было и многое, что мы и рады бы были иметь, да вот – не удалось раздобыть: монументальные дореволюционные курсы по истории философии, ни единой строчкой не издававшийся при советской власти Владимир Соловьев или неожиданно изданный еще в конце 1960-х (или в самом начале 1970-х?), но мизерным тиражом и с грифом «Для служебного пользования» «Феномен человека» знаменитого французского антрополога и члена Общества Иисуса, попросту – иезуита, Пьера Тейяра де Шардена. Мало того что эти книги у отца были, он считал нужным настойчиво рекомендовать их мне для чтения. Возможно, это покажется странным, но четырнадцатилетний паренек запоем читал «Лекции по введению в психоанализ» или «Так говорил Заратустра», а натыкаясь на непонятные слова, имена, упоминания о событиях, приучился пользоваться словарями, справочниками, энциклопедиями и всегда прочитывать разнообразные комментарии, предисловия и послесловия.

Не могу сказать, чтобы тогдашнее мое чтение было достаточно систематическим. Должен признать, что в те годы из него для меня выпали многие произведения мировой классики, считающиеся обязательными для хорошо образованного юноши-гуманитария. Но, во-первых, в том-то и дело, что я был не совсем гуманитарием и поглощал популярные издания по физике и математике немногим меньше, чем по философии, а, во-вторых, непрочитанных вовремя Мольера или Байрона я до известной степени компенсировал такими несколько экзотическими авторами, как Фирдоуси, Калидаса, Руставели или китайские поэты эпохи Тан. К тому же времени относится мое первое знакомство с Кораном, который в отцовской библиотеке был в одном из дореволюционных переводов – кажется, Антоновского, – значительно лучшим, чем незаслуженно становящийся сейчас каноническим перевод академика Крачковского. В России, где само существование государства невозможно без правильно найденного способа совместной жизни, симбиоза, хотя бы с татарами, да и с другими мусульманскими народами, знакомство с этой книгой в гражданском плане, думается, важнее чтения Ду Фу, Ли Бо и даже некоторых европейских классиков.

Для тех, кто не знает, стоит, возможно, объяснить, что «перевод Крачковского» является черновиком, ни в коем случае самим академиком для печати не предназначавшимся и изданным после его смерти, без всякой на то его воли, не исключено, что отчасти по конъюнктурным соображениям – некоторые коллеги покойного были не прочь прослыть великодушными публикаторами (а ведь могли бы просто рукопись украсть…) Он имеет научное значение, так как содержит ценные комментарии (насколько мне известно, не всегда бесспорные), но категорически не годится для чтения как литературное произведение. А ведь священная книга мусульман написана стихами, и стихами рифмованными, к тому же столь выразительными и образными, что они даже во французском подстрочнике сумели вдохновить самого Пушкина!

Все эти сообщения о круге чтения и его объеме имеют в действительности еще один, вроде бы побочный, но, пожалуй, как раз самый важный смысл. Значительную часть европейской литературы Нового времени составляют так называемые «романы воспитания чувств» и сочинения, где педагогический пафос, может быть, и не ставится авторами во главу угла, но в которых много места уделяется взрослению героя и неизбежно с ним связанным конфузам. Это естественно. Всякая достаточно развитая человеческая личность, пока Бог, мир и люди не успели указать ей границы возможного, стремится самоутвердиться, вполне инстинктивно пытаясь захватить как можно больше духовного, интеллектуального, нравственного – а часто и физического! – пространства. Более того, когда эти границы бывают всё же очерчены, личность, если она действительно сильна, будет испытывать себя, стараясь их преодолеть. Ребенку же грани возможного и дозволенного почти неизвестны, и он часто надеется выставить себя умнее, оригинальнее, красивее, на худой конец – просто сильнее, чем он есть на самом деле. Порой в ход идет даже бахвальство родительскими связями или достатком.

Так вот что интересно. Не знаю, как в других странах, но в современной мне России многие такие сочинения, даже самые талантливые, на первый взгляд кажутся излишне наивными и вещающими прописные истины. Мои современники почти не подвержены внешним проявлениям поименованных кризисных состояний. У нас не было «общества», в которое нужно было «выходить», и где можно было не то сказать, не так одеться, не так станцевать. У нас сызмальства было почти инстинктивное, но все же осознанное понимание необходимости сдерживать свои чувства, потому что иначе можно накликать беду – здесь не до благоглупостей барчуков! У нас – в той или иной мере, вероятно, у всех или почти у всех (никогда не говори за всех, старайся только за себя – это тоже одна из подсоветских заповедей) – у нас развилась поразительная способность, которую часто называют «двоемыслием», и тогда она выглядит как вариант моральной нечистоплотности, но эта же самая способность под другим углом зрения оказывается чем-то вроде стихийного пристрастия к диалектике (естественной, «сократовской», а не марксистской), позволяя на одни и те же явления, события, факты смотреть очень по-разному, открывая в них подчас какие-то совершенно неожиданные грани – и тогда это оказывается залогом успешного научного или художественного творчества, умением взглянуть на мир глазами другого человека, снисходительностью к этим другим людям, терпимостью…

О, да! Я слышу, как мой сокамерник Леха, а впрочем, и некоторые куда более близкие мне люди, говорят, что, называя вещи своими именами, в этом замечательном качестве следует видеть не терпимость, а моральный релятивизм. Это не совсем так. То есть опять же: с одной стороны… с другой стороны… Конечно, его можно представить в таком вот неказистом виде. Более того, чаще всего так и бывает. Но ведь не всегда, вот в чем дело!

Книжки, которые я читал, научили меня заранее предвидеть болезни роста и самолюбия у себя самого. Не то чтобы я стал им неподвержен – нет, конечно. Но еще до того, как сморозить какую-нибудь глупость – а ведь, разумеется, хотелось! – я чаще всего вспоминал одну из прочитанных книг (от Фрейда до Толстого), и мне становилось смешно и ужасно стыдно из-за одного только того, что я представлял себе, как еще минуту назад готов был поставить себя в глупейшее положение, – но, слава Богу, в реальности так и не поставил! Это не значит, будто я напрочь уберегся от попадания в такие ситуации. Боюсь, человеку с воображением, наделенному сильными чувствами и развитым интеллектом, совсем избежать их, по крайней мере в детстве, практически невозможно, да и нужно ли? – для этого надо бы обладать способностями, близкими к святости. Такие несчастные счастливцы встречаются. Но это не я. Нет, мне тоже случалось и бессмысленно врать, и без удержу хвастаться (хотя не припомню – чем). Но это было несколько случайных эпизодов, почти без свидетелей, совершенно неважнецких и не вызвавших потому после неизбежного краха ощущения катастрофы. Ну, сделал-таки глупость – вдругорядь умнее буду… Книжки сыграли роль своеобразной эмоциональной и умственной прививки, позволяя вместо долгой и тяжелой болезни отделаться несколькими часами легкого недомогания. В этом смысле можно сказать, что мечтания идеалистов научить людей стать умнее, хотя бы отчасти, оправдываются. Если прочитать с десяток «романов воспитания» и разных фрейдов, где в таком смешном виде представлены обычные юношеские опасности, некоторых из них, оказывается, можно и избежать, не так ли? Так вот почему эти романы только на первый взгляд кажутся наивными – на самом деле, при всей своей доброй старомодности, они гораздо мудрей, чем кажется. Ведь они до сих пор, оказывается, способны нас, глупых, чему-то учить…

Школьные экзамены я сдавал на «отлично», хотя иногда – о, ужас! – даже слегка пьяненьким. Мне прочили золотую медаль, но, когда был сдан последний экзамен, в школу позвонила какая-то стерва и посоветовала педагогам пройти метров тридцать, чтобы посмотреть, чем занимаются их ученички: человек пять отпетых двоечников вкупе с таким же количеством потенциальных медалистов, успев уже изрядно выпить, танцевали «Танец маленьких лебедей» из «Лебединого озера» Петра Ильича Чайковского на поребрике фонтана, тогда еще бившего перед входом в «Анненкирхе—Спартак» со стороны Кирочной, как раз напротив окон наших комнат. Лебеди из нас получились, прямо скажем, никудышные. Картина, должно быть, была настолько удручающей, что всех нас немедленно «понизили в звании»: мне дали лишь «серебро», кандидатам на серебряные медали – похвальные грамоты, тем, кто мог рассчитывать хотя бы на грамоту, не дали ничего. А не танцуй, ежели не умеешь!

Вполне благополучно поступил я и на физический факультет Университета, но через год все же ушел с него и поступил заново уже на исторический, на самую далекую от идеологии, как я надеялся, кафедру – истории Древней Греции и Рима, занявшись там, впрочем, именно идеологией, а конкретно – государственными теориями Платона и других древнегреческих философов, то есть одним из аспектов происхождения социалистических учений.

Часто думают, будто юность настолько замечательная пора, что именно тогда человек любит так, чтобы об этом стоило потом вспоминать всю жизнь. Не стану спорить – для кого-то, может, это и верно. Но лично я склоняюсь к тому, что любви научиться труднее, чем формулам, и глубина чувств приходит позднее, поэтому не буду утомлять себя и читателя воспоминаниями о первых юношеских влюбленностях – о них столько написано великими писателями и поэтами, что читать о моих достаточно заурядных, неопытных еще увлечениях было бы скучно. Упомяну лучше о том, как я принимал наркотики и как попал в тюрьму.

Начать с того, что слабенькую анашу, так называемый «план», покуривали довольно многие мои однокашники. Но на меня она практически не действовала, и попробовав несколько раз это занятие, я его прекратил, не видя интереса в том, чтобы переводить зря деньги. В выпускном классе я занимался, можно сказать, на износ. Помимо обычной и музыкальной школ, ходил на подготовительные курсы при Политехническом институте (они считались лучше университетских), посещал какие-то кружки – то ли шахмат, то ли языка хинди, или тот и другой одновременно? – не без успеха участвовал в городской олимпиаде по литературе, занимался самообразованием, пил винище и дрался с приятелем из-за девицы, а по ночам взахлеб страдал и пробовал писать первые, никуда не годные стишки. Поэтому вполне естественно, что в канун весенних каникул, когда возникла возможность в последний раз перед летним экзаменационным марафоном как следует отдохнуть, я направился к отцу клянчить денег для поездки на несколько дней в Таллин, куда питерские, да и москвичи, ездили относительно часто, дабы развеяться и вкусить слегка припахивавших Западом ресторанных благ в виде бывших тогда еще в диковинку коктейлей у барных стоек, «шведских бутербродов» с целым набором закусок на одном аппетитном куске слегка подсушенного хрустящего хлеба и знаменитого на весь Советский Союз, почти как «Рижский бальзам», ликера «Vana Tallinn» – в общем-то ничего другого, если не считать сосисок и сливок, в Эстонии делать и не умели (Латвия была известна еще шпротами, транзисторными радиоприемниками «Spidola» и янтарем).

Отец встретил меня в каком-то особо приподнятом настроении и сразу послал в магазин за бутылкой армянского коньяку и лимоном. В процессе совместного распития спиртных напитков, говоря языком милицейского протокола, до которого, впрочем, в тот раз дело так и не дошло, выяснилось, что у отца действительно появились кое-какие денежки, так что рублей пятьдесят на поездку он сразу мне выделил. Но гораздо интереснее, что некие только что приезжавшие его западные друзья оставили ему для пробы с дюжину, а то и две, беленьких порошков, похожих на стрептоцид, но оказавшихся героином. Мы выпили по чашечке кофе, покурили, съели, должно быть, что-то вроде яичницы с сосисками и зеленым горошком, а может что и посущественней, потому что вскоре добрый папа отправил меня за второй бутылкой коньяку и, конечно же, лимоном. Я намекнул, что неплохо бы попробовать заморского зелья, о котором в Советском Союзе мы слышали столько страшных рассказов – аж жуть! Отец немного помялся, а потом, махнув рукой, заговорщицки мне подмигнул и полез в ящик стола. Он, как и я, считал, что в жизни надо попробовать всё, и почти уже взрослому сыну предоставить такую возможность – его моральный долг как человека, отчасти все-таки ответственного за мое воспитание.

Мою иронию не следует воспринимать слишком всерьез. Реально отец моим воспитанием, кроме интеллектуального, да и то лишь отдельными импульсами, отродясь не занимался, так что право на иронию я имею, хотя импульсы эти, по стечению обстоятельств, случались очень вовремя. Но в данном конкретном случае я вполне солидарен с отцом. Конечно, как станет ясно чуть дальше, он немного увлекся. И даже довольно сильно. Попросту говоря, изрядно переборщил. Но сам принцип, я убежден, верен: мужчина должен попробовать всё. Ну, или почти всё…

Нормальной дозой, как ему сказали (надо понимать, что для взрослого, здорового и трезвого человека), были два порошка. Правда, нам ничего не было известно о способе приема: может, порошки надо было нюхать, как кокаин? или разводить физиологическим раствором и вводить в вену? За отсутствием инструкций и шприцев, мы пошли наиболее простым путем и попросту их слизали. Запили кофейком, чтобы не было так противно. Потом – коньячком, чтобы стало еще лучше. Поговорили, подождали реакции. Реакции не было. Пришлось съесть еще два порошка (отец на сей раз воздержался, сославшись на то, что уже успел их попробовать до моего прихода, да и здоровьишко свое он вполне справедливо считал куда как хуже моего). Реакции все еще никакой не было, но зато давно мы с отцом не разговаривали так интересно, так открыто и по-дружески. У него даже глаза блестели – наверно, от восторга.

Когда допили вторую бутылку коньяка, отцу пришлось ненадолго отойти. Чтобы не терять зря времени, я достал из портфеля тетрадку для подготовительных курсов с домашними заданиями по математике и стал бодренько решать задачки. По ходу дела нужно было умножать синус одного угла на котангенс другого, делить их друг на друга и то ли возводить в степень, то ли извлекать квадратные корни из всевозможных тангенсов и прочих тригонометрических функций. Обычно для таких целей люди пользуются логарифмической линейкой, а того надежнее – так называемыми «Таблицами Брадиса», где десятки страниц заполнены значениями функций с точностью до пятого знака после запятой. Но линейки у меня с собой не нашлось, а тратить время на такие глупости, как беспрерывное листание брошюрки господина Брадиса, показалось уже совершеннейшей чушью. Мне ведь надо было успеть решить все задачки, пока отец был в туалете! Я и решал их – так быстро, как позволяла рука выводить скорописью каракули. И все-таки последнее решение пришлось дописывать, когда отец уже вернулся. Самое любопытное, что потом я эти записи проверил: все решения оказались верными, а взятые по памяти значения тригонометрических функций – точными!

За отсутствием вразумительных результатов по части изменения своего состояния – ни тебе видений, ни обещанного бульварными статейками ощущения блаженства! – пришлось упросить доброго папу дать еще пару порошков. Он тоже не заметил ни в своем, ни в моем поведении ничего необычного, а потому порошки дал, хотя и пообещал, что эти уж наверняка последние. Мы выпили еще по чашечке кофе, покурили. Наконец, пришла пора прощаться. Шел уже двенадцатый час ночи, и надо было успеть на автобус. Я произнес все подобающие случаю слова, прихватил одной рукой портфель, опершись другой о стол, начал подниматься со стула и… оказался в противоположном углу комнаты, причем на полу. Удивило это меня несказанно, и я снова стал вставать, совершенно ошарашенный. Но результат оказался еще хуже: оказавшись в исходном пункте, я вновь не устоял на ногах и больно ударился. Последним усилием воли я заставил себя выползти в коридор, и там у меня началась рвота, спасшая, возможно, мне жизнь…

Потом наступили те самые видения, то бишь галлюцинации. Помню, что как бы просмотрел (с полным эффектом присутствия) три сюжета, три цветных, красивых, захватывающих фильма. Но запомнился только один из них, в котором какого-то осмысленного действия в общем-то и нет: теплое южное море (я знаю, что это Тихий океан), яхта или катер, на котором я плыл, потерпел крушение, но в нескольких километрах впереди маячит атолловый остров – с пальмами и холодной водой в ручье, и я плыву, плыву, плыву к этому острову, не сказать, чтобы ощутимо к нему приближаясь, но и без отчаяния, отчасти даже с удовольствием: плыву, вот, и мне приятно, а на горизонте «белеет парус одинокий», но это парус не моей лодки, а этого, как его? Ну, Лермонтова, что ли, а может – Катаева… Ну, да пусть его! Пусть себе белеет, а я вот плыву, и мне тоже хорошо…

Когда я очнулся, ощущения, тем не менее, были погаными. Отца видно не было. Я поинтересовался у второй его жены, Галины Владимировны, который час. Оказалось, что полдвенадцатого. «Да-а? Неужели так мало времени прошло?» – удивился я, неуклюже заспешив на автобус. – «Да нет, не мало. Целые сутки. – Вмиг отрезвила меня отцова жена. – Оставайтесь уж. – Она еще лет тридцать оставалась со мной на “вы”. – Куда же вы на ночь глядя?» Но я ее уже не слушал, и даже не искал больше отца, который, как я заметил-таки боковым зрением, лежал в углу на диване, похоже, тоже не в очень хорошем состоянии. У меня дома телефона тогда еще не было и позвонить матери, чтобы сообщить, что я жив-здоров, было нельзя – можно представить, что она, бедная, могла подумать! Впрочем, Галина Владимировна заверила меня, что уже звонила тогдашней нашей соседке, телефоном обладавшей (это была уже другая, но снова коммунальная, квартира на соседней улице с двумя принадлежавшими там нам большими комнатами) и через нее, как могла, успокоила маму.

Но оставаться дольше я, конечно, не мог, да и вряд ли Галина Владимировна была бы рада, согласись я на ее вежливое предложение. Пошатываясь, как после тяжелой болезни, поплелся я на остановку автобуса, а когда понял, что он уже не придет, еще часа два тащился через весь центр многомиллионного города, в котором тогда еще сравнительно безопасно было ходить по ночам – меня не остановили даже менты. Наверно, я был таким серым, что сливался с мокрым асфальтом и стенами домов, и они меня не заметили. Вспоминать свое состояние еще несколько дней после возвращения домой – скучно и до сих пор противно.

Идти мне пришлось на улицу Кирочную, получившую свое название от Анненкирхе – лютеранской церкви, поставленной там самим Фельтеном – тем архитектором, который придумал знаменитую решетку Летнего сада в Петербурге. Коммунисты в припадке антирелигиозной озлобленности или просто «за компанию» с соседними улицами, переименованными ими в честь разномастных революционеров и убийц, присвоили Кирочной имя царского губернатора, умницы, хоть и либерала, писателя-сатирика Салтыкова-Щедрина, числившегося у них по разряду «революционных демократов». При всем к нему уважении должен засвидетельствовать: питерское население оказалось категорически неспособно выговаривать столь длинное название одной из центральных улиц города и упорно пользовалось прежним, даже кондукторы в трамваях и троллейбусах всегда объявляли: «Следующая остановка – Кирочная». На этой улице жило около трети моих одноклассников, и я не сомневался, что место их проживания известно мне совершенно доподлинно. Но, как выяснилось несколько позже, это было моей ошибкой.

Весной 1967 года мы, то есть мама, тетушка, я и моя сестра, получили здесь у расщедрившегося государства две комнаты (32 и 12 квадратных метров) в коммуналке и бывшую шестиметровую прихожую, превращенную то ли в чулан, то ли в нежилую комнату без окон – с тех давних уже пор, как большевистские ночные убийцы приучили людей заколачивать парадные лестницы и пользоваться кухарочьими лазами со двора. Это о такой же «уплотненной» и перепланированной квартире сказано у Мандельштама:

Я на лестнице черной живу, и в висок

Ударяет мне вырванный с мясом звонок…

Новый наш дом был когда-то офицерскими казармами конно-жандармского дивизиона (эх, недоглядели, господа офицеры!..), а окна квартиры выходили ровнехонько на Анненкирхе, обращенную комсюками в кинотеатр «Спартак». Нам повезло с соседями. Другие две комнаты квартиры занимала семья отставного подполковника медицинской службы, состоявшая из двух сыновей и жены, преподавательницы географии и директрисы одной из школ. Звали ее Каролиной Петровной, и во всей ее повадке было что-то немецкое, хотя она и была природной русачкой. Много позднее мы узнали, что отец назвал ее так в честь жены своего друга, которая действительно была из немцев Поволжья и сыграла большую роль в воспитании нашей соседки. К тому же Владимир Михайлович (так звали военного врача) довольно долго прослужил в советских войсках в Германии, куда в свое время вывез и детей с женой, преподававшей там в русской школе. Семейство было на редкость доброжелательным, всегда готовым помочь, при этом вежливым, аккуратным и тихим, практически неслышным. Достаточно сказать, что порог наших комнат, если не считать первых дней, когда мы занимались ремонтом, наши соседи переступили, только когда чекисты пришли ко мне с обыском, и заставили их выступить в роли понятых, – но не в первый мой арест, а во второй, через 15 лет после нашего вселения.

Мы платили им тем же – вплоть до трагикомического совпадения: уже в годы «перестройки», то есть через четверть века после того, как мы оказались под одной крышей, один из их сыновей, к тому времени уже выросший, попал в неприятную историю. Когда он был в далекой восточной командировке, его попросили отвезти в Питер какой-то пакетик. Знал он об его содержимом или нет, поручиться не могу – всякое бывает. Когда почта работает плохо, люди часто передают посылки и разные конверты с проводниками в поездах или со знакомыми. В пакете оказались наркотики, и парня арестовали. Естественно, в комнатах его семьи устроили обыск, и на сей раз в качестве понятого привлекли меня. Теперь уже я впервые переступил порог их половины квартиры. Оперативники из обычного уголовного розыска, не чекисты, знать этого не могли – ведь по документам мы жили вместе уже третье десятилетие! – и спрашивали, видел ли я уже в прошлом у своих соседей именно вот эти ковры, бытовую технику, мебель и посудные сервизы. Я прекрасно понимал, что это означает: давно купленное принадлежало, очевидно, родителям моего незадачливого соседа, а вот ежели какая-нибудь дорогая вещь появилась у них недавно, это с достаточно большой долей вероятия могло означать, что приобретена она за счет наркобизнеса, а потому подлежит конфискации. Кроме того, недавно появившиеся большие деньги могли, в свою очередь, послужить косвенным указанием на то, что эпизод в поезде был не первым и не случайным. Последствия понятны. Разумеется, я вполне уверенно «опознал» все оказавшиеся у моих соседей вещи, в очередной раз подтвердив свою квалификацию опытного лжесвидетеля… Сказать честно, по самому стилю жизни семьи мне было понятно, что никаких сверхординарных доходов у них нет.

Но всё это случилось многие годы спустя. Весной же шестьдесят седьмого мы обнаружили в новых наших комнатах две печки: в большой комнате – большую, занимавшую пару квадратных метров в двух-трех шагах от стены, а в комнате поменьше – маленькую и в самом углу. Как раз в те дни в доме устанавливали батареи центрального отопления, и квартирные печи стали не нужны. Несколько моих одноклассников помогли нам разобрать отнимавшую очень много места печку в большой комнате, а вот сравнительно маленькую мы решили оставить: инстинкт блокадницы подсказывал моей тетушке, что она могла быть полезна, а места занимала мало, к тому же – было бы желание, а главное, деньги – ее можно переоборудовать и в камин. Очень даже приятно (правда, денег нет до сих пор). Свои идеи о возможном использовании печки были и у меня. Между прочим, хотя я их вслух тогда и не высказывал, сбылись именно они, но об этом потом. Впрочем, и по прямому назначению в особо холодные зимы нам довелось несколько раз нашу печурку использовать, и еще неизвестно, не пригодится ли она нам впредь – по части вымораживания страны нынешние наши власти, называющие себя демократами, но все как один из коммунистических важняков, идут вполне по ленинскому пути.

Через пару лет Жежика, работавшая главным инженером в жилконторе, получила собственную жилплощадь в одном из соседних домов, и мне досталась двенадцатиметровая комната, которую она раньше занимала. Именно в ней, кстати, располагалась и уцелевшая печка. Но первое время я ютился в той самой шестиметровой комнате без окон, которая когда-то была прихожей, а теперь выходила на заставленный всяким хламом и заколоченный парадный ход. Так вот. Когда после вселения мне пришлось пойти в милицию, чтобы получить в паспорт штамп о «прописке», то есть о праве проживать в собственном доме, я с удивлением обнаружил, что моим местожительством определена какая-то неведомая мне улица «Салтыкова-Щедрина». Первым моим движением было пойти обратно и потребовать исправить ошибку. Но решив подготовиться к грядущей схватке получше, я на всякий случай посмотрел на номерной знак дома. Каково же было мое изумление, когда я обнаружил на нем это, доселе незнакомое мне название! Повторюсь: самые первые годы своей жизни я прожил как раз на этой самой улице, а следующие лет пятнадцать – на соседней, но понятия не имел об ее официальном названии. Такова сила традиций. И таков разрыв между народными представлениями об окружающем мире и теми понятиями, которые пытались (и пытаются до сих пор) вдолбить людям коммунисты.

Физический факультет встретил меня своеобразным намеком на мою будущую судьбу, но, как обычно и бывает, разгадать намека я не мог, и даже не понимал тогда, что он уже сделан, потому что, как и свойственно человеку, будущего своего не знал. Меня избрали профоргом группы. Это была, наверно, самая незначительная из всех общественных должностей, к тому же никак не связанная с ненавистной идеологией – моей задачей было собирать с однокурсников копеек по тридцать каждый месяц и выдавать им в обмен особые марки, – поэтому мне и в голову не пришло сопротивляться избранию. Но надо же было такому случиться, что именно в тот год, год подавления «Пражской весны», студенческих «революций» во Франции, Германии, США, Мексике, первых открытых выступлений против режима у нас (ставшая знаменитой «семерка» вышла с плакатами на Красную площадь в Москве, а до сих пор никому не известный Вечеслав Черепанов – в Вильнюсе, причем в полном одиночестве, что гораздо страшнее), в тот славный 1968 год, когда появились первые номера героической «Хроники текущих событий» с подробным отчетом о процессе Всероссийского Социал-Христианского Союза Освобождения Народа (ВСХСОН) в Питере во главе с Игорем Огурцовым, которому угрожали расстрелом за найденный при обыске продырявленный пистолет 1898 года выпуска, и с сообщением о событиях в Чехословакии и демонстрации на Красной площади, в тот год всемирного бунта против подавления свобод заскорузлые комсомольские вожди в СССР вообще и в нашем городе в частности решили разгромить последние проявления самостоятельности, живизны в студенчестве. Если все в мире взаимосвязано, может, это оттого, что в том же году в нелепой катастрофе погиб всеобщий любимец Юра Гагарин?

В те годы по всей стране ездили так называемые студенческие строительные отряды. Это означало, что в излюбленном властями «добровольно-принудительном порядке» студентов летом заставляли вместо того, чтобы отдыхать как кому заблагорассудится, работать за гроши подсобниками на бесчисленных стройках. Молодежь, как выяснилось, была совсем не против работы, но работа эта в ее представлении должна была быть интересной – лично для них! – и хорошо, по крайней мере, достойно оплачиваемой. На физическом факультете нашего Университета, как и в некоторых других вузах страны, нашлись энергичные и умные люди среди старшекурсников и аспирантов, сумевшие организовать дело так, что у нас в такие стройотряды студенты ломились, мест для всех не хватало и приходилось устраивать конкурс. Ни о какой принудительности не могло быть и речи! Но именно это и не устраивало высшие комсомольские сферы.

Студенческие активисты за несколько месяцев до летних каникул выезжали в дальние и живописные края страны, находили там предприятия, которые вели строительство где-нибудь на природе и готовы были хорошо за него платить, и заключали с ними договоры, где предусматривались не только расценки, но и условия быта, снабжение продуктами и прочее в том же духе. Очень часто такими предприятиями были пользовавшиеся относительной хозяйственной свободой колхозы, но не обязательно. Главным здесь оказалось то, что люди, во-первых, выпадали из-под тотального идеологического контроля, а, во-вторых, приучались жить самостоятельно – собственной головой, собственной предприимчивостью, ничем не быв обязанными «уму, чести и совести нашей эпохи», «руководящей и направляющей силе нашего общества», короче – коммунистической партии. И, страшное дело, в-третьих-то, оказывалось, что без партийного вмешательства можно и страну лучше узнать, и заработать больше!

Зимой в тогдашней комсомольской газете «Смена» была опубликована серия статей, нещадно громившая комсомольское бюро нашего факультета, ведь по условиям того времени все студенческие вожаки, о которых только что шла речь, были избраны членами факультетского, а кое-кто и университетского, бюро комсомола – иначе они, не имея полномочий, ничего не могли бы сделать. Ребят обвиняли во всех смертных грехах. Они, разумеется, упустили идейное руководство комсомольскими массами, поддались мелкобуржуазному влиянию, развалили работу по претворению в жизнь великих исторических починов и прочее в том же роде. Напрашивались «оргвыводы». Для этого требовалось исключить их из комсомола и выгнать из Университета. Но так как все они относились как раз к самым талантливым молодым ученым и перспективным студентам, то профессура была настроена резко против репрессивных мер, и начать было решено с проведения внеочередной комсомольской конференции факультета, на которой голосами еще неоперившихся первокурсников власти надеялись провернуть свои делишки. Вот на такую внеочередную конференцию я и попал «делегатом по должности» – в качестве профгруппорга, да простится мне такое советское словечко!

Конференция проходила в Большой физической аудитории – амфитеатре примерно на восемьсот мест в Физическом институте при Университете – и сразу приняла неожиданный оборот. Оказалось, что первокурсники к тому времени уже достаточно наслышались о налаженной «подсудимыми» работе стройотрядов, мечтали туда попасть и вовсе не собирались голосовать словно покорное стадо, так, как укажут «старшие товарищи» из редакции паршивой газетенки и из горкомов партии и комсомола. Делегаты заставили самозваный Президиум из этих самых «товарищей, которые нам не товарищи» дать слово студенческим вожакам. И картину, которую мне довелось тогда увидеть, я уже не забуду никогда.

Несмотря на все разлитое в воздухе вольномыслие, мы жили все-таки в Советском Союзе, где слишком жива была еще какая-то въевшаяся в подкорку генетическая память о массовых расстрелах, об единогласных голосованиях на митингах по поводу политических процессов и о репрессиях по отношению к тем, кто посмел отказаться признавать себя быдлом. Но шла уже зима 1969 года, только что было подавлено движение чехов и словаков за либерализацию режима, имя Александра Дубчека, опального вождя чешских коммунистических вольномыслов, все еще было у всех на устах, и люди понимали, что если совсем не сопротивляться, нас всех загонят обратно – в самые мрачные времена сталинщины. Выступать открыто было страшно, но совсем не выразить своей позиции было нельзя. Когда на сцену вышел аспирант, руководивший работой штаба по подготовке студенческих отрядов, в зале раздались хлопки. Я оглянулся, но руки у всех были под столами и кто именно хлопал, не было видно. Через несколько секунд аплодировал весь амфитеатр, все шестьсот-семьсот человек, пришедших на конференцию. Это было незабываемое зрелище: нет ни одной руки, поднятой над столами, но весь огромный зал сотрясается в овации, на сцене, как оплеванный, сидит с покрасневшими и опущенными в пол рожами горкомовский Президиум, а у микрофона стоит улыбающийся аспирант и ждет, когда стихнут невидимые аплодисменты – ликующий гимн свободе… с удавкой на шее.

Властям пришлось проводить повторную конференцию, на которой тоже случился конфуз, потому что вызванному к ответу журналеру, написавшему позорные статейки, пришлось под улюлюкание зала буквально бежать со сцены, но слова студенческим активистам уже не давали, при откровенных и наглых процедурных подтасовках, попросту вообще не ведя подсчет голосов, «избрали» новый состав факультетского бюро комсомола, а уже оно, при закрытых дверях, проштамповало все требовавшиеся партийцами решения. Но надо отдать должное физикам: в отличие от гуманитариев, у них жило представление о корпоративной чести, солидарности, необходимости взаимоподдержки. Исключенные из Университета студенты были почти сразу зачислены на вечернее отделение, причем работу им предоставили, как правило, на самом же физфаке. То же самое произошло и с аспирантами, с той разницей, что, по слухам, через пару лет все они с блеском защитили диссертации и получили хорошие места в академической системе.

В мае, незадолго до сессии, в незабываемые петербургские белые ночи и мягкие весенние дни на факультете проводился традиционный День физика, на который съехались делегации из дюжины лучших физических вузов страны, каждая со своими песнями под гитару и капустниками – самодеятельными смешными, а чаще остросатирическими, театрализованными представлениями. На несколько дней факультет был превращен в один гигантский пивной бар: на всех этажах в крупных аудиториях шла торговля этим напитком, и студенты под шутки и чуть ли не братание выпивали вместе с молодыми бородатыми доцентами и даже с некоторыми профессорами. Говорят, это был последний так справлявшийся День физика, но мне повезло еще его застать, чтобы почувствовать, представить себе, какой могла быть атмосфера студенческой жизни при существовавшей же когда-то и в России университетской автономии. Не удивительно, что инженеров и ученых, прошедших через такие институты, за их независимый дух коммунисты в числе первых отправили в лагеря и под расстрел на процессах Промпартии и «Шахтинского дела». Впрочем, некоторым удалось избежать такой участи, попав на знаменитые «философские пароходы», вывезшие из России цвет ее культуры и духа.

Я благодарен судьбе за то, что мне довелось год проучиться на физическом факультете. Я вообще за всё благодарен судьбе. Есть люди рукастые, а есть те, у кого все из рук валится. Мой случай где-то посередине. Мне так и не удалось как следует освоить даже обычную бытовую технику, но при необходимости доводилось управляться и с достаточно сложной аппаратурой. Но не это главное. Для меня самым важным, что я вынес как из школьных, так и из университетских занятий естественными науками и математикой, остается способность взглянуть на наш мир с разных сторон, увидеть связь между материальным и духовным, макро– и микрокосмом, Вселенной и человеком. Между прочим, даже способность связно излагать свои мысли, на мой взгляд, прививается, как ни странно, не столько на уроках литературы и языка, сколько математической дисциплиной ума, привыкающего точно и строго связывать понятия. «Необходимо и достаточно» – эта излюбленная математиками формулировка как нельзя лучше описывает, например, ясный, лаконичный и глубокий стиль Баха, Вивальди, Моцарта, Пушкина, Бунина… В технических вузах значительная часть времени уходит на черчение, пресловутый сопромат и другие специфические предметы, но в Университете, где всего этого нет, нам за один первый курс давали всю классическую математику и всю классическую физику. Если учесть, что каждый из нас в какой-то мере знакомился и с более современными разделами этих наук, то для выработки мировоззрения мне этого хватило. В глазах специалиста я, разумеется, остаюсь профаном, но меня это не смущает – нельзя же объять необъятное…

Умение писать именно то, что хочешь, и так, как хочешь, имеет обратную сторону: при желании можно стать косноязыким и стилизовать свою речь, устную и письменную, под кого угодно. Мне эта способность пригодилась в последнем классе школы и в Университете. Узнав, что в Клубе интернациональной дружбы при Дворце пионеров (были тогда такие – и клубы и дворцы…) мне еще за несколько лет до того дали целый ворох адресов сверстников из Польши, Югославии и, кажется, Чехословакии, и теперь у меня с некоторыми из них поддерживается скучная и глупая переписка, в основном сводящаяся к обмену почтовыми марками и фотографиями, отец полюбопытствовал, не хотел бы я написать во Францию? Что я мог ответить? Почему бы и нет, не так ли? Но тут выяснилось, что письмо желательно написать не абы как, а оставляя большие расстояния между строчками и свободное поле на последнем листе. Кроме того, хорошо бы до завтрашнего дня оставить его у доброго папы, а назавтра отправить с Почтамта, и ни в коем случае не указывать на конверте ни своего, ни отцовского обратного адреса. Смысл таких пожеланий был, конечно, вполне понятен и без уточнений, так что долгими раздумьями я не стал утруждать ни себя, ни отца. Если есть возможность принести посильный вред комсюкам, надо срочно этим пользоваться, пока отца опять не посадили…

Несколько лет я исправно писал крупным детским почерком идиотские писульки то Мари в Париж, то Мэри в Лондон, а может, и кому-то еще, нимало не сомневаясь, что все эти очаровательные незнакомки носят усы, бреют бороды и, скорее всего, являются одним и тем же человеком. Или организацией. Чтобы не было недоразумений, сразу объясню, что верить в какие-то шпионские страсти-мордасти мне даже в голову не приходило. Я прекрасно знал, что отец – член НТС, за что и сидел, по крайней мере два последних срока. Он довольно часто давал мне журнал Народно-Трудового Союза «Посев», брошюры и книги, выпущенные одноименным издательством. Иногда попадались тексты, о которых я догадывался, что их автор – отец. Впрямую в своем авторстве он обычно не признавался, но пару раз не удержался.

Это были сравнительно безобидные «Мысли и афоризмы Козьмы Пруткова-внука», которые я читал еще в авторской машинописи и из которых одну максиму помню до сих пор: «Ежели презренный иноземец скажет тебе, что в твоем отечестве очереди даже за картошкой, смело ответствуй ему: а в Америке негров линчуют!» В другой раз отец даже особо подчеркнул и попросил запомнить, что нашумевшая в свое время анонимная статья в «Посеве» «Вариант газовой камеры» (первая публикация о психотерроре в СССР) написана именно им, а не Владимиром Буковским, как многие думали из-за того, что тот вскоре пошел под суд за аналогичные разоблачения. Не думаю, чтобы для отца были важны проблемы с авторскими правами, но годами сидеть за колючей проволокой или в психушке гораздо легче, когда знаешь, что людям известно, за что ты сидишь, что ты исчезнешь не бесследно… Верно, в одной энтээсовской песне поется: «Да возвеличится Россия, Да сгинут наши имена!» Но это хорошо петь в песне. В живой жизни надо, чтобы хоть кто-то, не обязательно все, о тебе помнил… Кстати, Буковский был знаком с отцом и относился к нему как к старшему товарищу, у которого многому научился, хотя и стал со временем слегка над ним иронизировать. В своей книге «И возвращается ветер…» он вывел моего отца под прозвищем «Батя», двусмысленно перекликающимся с кличкой «Старик» другого, куда как более известного, исторического персонажа…

В те же годы отец принял меня в НТС, и с того времени я веду отсчет своей сознательной борьбы с коммунизмом во всех его обличьях. Не могу сказать, чтобы тогда я сделал много, но помимо писем («Привет, Мари! Как ты учишься? Я учусь хорошо. А как ты отдыхала? Расскажи, куда ты ездила на каникулах»), я взял у отца на сохранение несколько фотопленок с микроскопически переснятыми литературными текстами и спрятал их настолько надежно, между прочим, что чекисты их так и не нашли. Но это я забегаю вперед. А тогда одно из писем, как впоследствии выяснилось, по дурацкому недоразумению, вместо того чтобы дожидаться куда-то отлучившегося адресата, о чем была особая договоренность с почтовой службой, попало в руки молодого и неопытного почтальона, отославшего его по обратному адресу. Адрес был вполне реальный (полностью выдуманный мог обратить на себя внимание еще на стадии отправки), но случайный. По случайному адресу проживал, оказывается, бдительный товарищ, который, увидев подозрительный конверт, отправленный якобы из его квартиры в какую-то страшную то ли Францию, то ли Англию, отнес письмишко «куда положено». Там, конечно, быстренько прочитали написанное отцом симпатическими чернилами между строк и на прочих свободных местах, узнали знакомый почерк и установили сугубое наблюдение.

Шел 1971 год. Уже третью осень я увлеченно читал греческие тексты теперь уже на историческом факультете Университета. Одновременно все более и более втягиваясь в писание стихов и даже научившись уже более или менее серьезно их отделывать, я засиживался за этим занятием до глубокой ночи. И кстати, помимо поэзии к тому времени пробовал уже сочинять прозу и закончил вчерне даже настоящую литературную мистификацию: остро пародийную пьесу «Мутное пятно», написанную от лица старой сталинистки, что-то преподававшей в провинциальной школе. Часа в три ночи я, наконец, лег спать, а еще через час-полтора меня поднял требовательный трезвон в дверь.

Я на лестнице черной живу, и в висок

Ударяет мне вырванный с мясом звонок…

Я не был тогда совсем уж беспомощным щенком, но и настоящего опыта еще, конечно, не имел. Впрочем, тогда он все равно не шибко смог бы мне помочь. Стоило только приоткрыть входную дверь, как в прихожую, размахивая зачем-то пистолетом, влез какой-то опереточный персонаж в кожаной куртке, а за ним, словно тараканы из щелей, в мгновение ока пролезли еще пятеро.

Так закончилась моя юность. Но это уже другая история.

Пока жива память

…Как всяк из них молод и как прекрасен!

Кто посмеет сказать, что вот тот старик –

Горстка праха давно?

– Я перехожу на крик.

И нет крика громче, ибо я – безгласен…

Р. Е.-В., декабрь 1988

Память – это совесть, обращенная в прошлое…

Люди, о которых пойдет речь в этих зарисовках, были очень разными и жили в разное время. Кто-то из них при ином раскладе мог бы, возможно, стать мировой знаменитостью, но не стал. Не дали стать или сам не захотел? Действительно ли это столь большая разница? Не уверен. Ибо мудрый желает того, чего ждет от него Бог. И тогда вдруг выясняется, что внешние обстоятельства начинают с удивительной последовательностью совпадать с внутренними устремлениями человека. А стремится человек далеко не всегда к сытой и спокойной жизни. Лучшие из нас всегда умели идти в пустыни, горы, леса или… Или на фронт, на казнь, в лагеря и тюрьмы.

Другие из тех, чьи образы хранят стеллажи и полки моей памяти, никогда к известности не стремились и ни при каких условиях не смогли бы к ней даже приблизиться. Но ведь это не значит, будто о них можно забыть. Напротив. О них-то и надо писать в первую очередь. Ибо о более заметных персонах напишут, возможно, другие.

Объединяет их не только то, что они были моими личными добрыми знакомыми. Общее в них то, что все они были зэками. Политзэками. Но кого считать политзаключенным? Ответить на этот вопрос куда как непросто. На него и отвечали очень по-разному разные люди в разные времена. А пожалуй что и в разных странах. Но нас сейчас интересует наша страна – Россия.

В брежневские годы существовало два основных способа отличать «настоящих» политзэков от тех, кто, по мнению «центровых» диссидентов и правозащитников, присвоивших себе право утверждать это звание, был его недостоин. Сперва надлежало проверить статью, по которой судили человека. Основными «политическими» считались ст. 70 Уголовного Кодекса РСФСР («антисоветская агитация и пропаганда») и ст. 1901 («распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй»). По первой из них люди получали до 7 лет строгого режима (при рецидиве – до 10) и 5 лет ссылки и шли в особые политзоны, где держали ООГП («особо опасных государственных преступников»). По 1901 давали не более трех лет и отправляли на общий режим в «бытовые» зоны.

Существовало еще несколько более редких статей, приговоренные по которым тоже считались обычно «политическими» или, точнее, «узниками совести»: 1902 («надругательство над Государственным гербом или флагом» – до двух лет общего режима), 142 («нарушение законов об отделении церкви от государства и школы от церкви» – до одного года, но повторно – до трех лет), 227 («посягательство на личность и права граждан под видом исполнения религиозных обрядов» – до 5 лет с конфискацией имущества). И еще ст. 72 («членство в антисоветской организации»), самостоятельной санкции не имевшая, то есть действовавшая лишь в совокупности с какой-либо другой статьей УК, но зато в этом случае уподоблявшаяся соли и перцу, добавляемым в пищу: она оказывалась самым тяжелым из «отягчающих обстоятельств» и практически обеспечивала максимальный приговор.

Статья 64 УК РСФСР («измена Родине») и соответствующие статьи других союзных республик, воинские статьи (например, «дезертирство») и «незаконный переход границы» (ст. 83 УК РСФСР) считались подозрительными и чаще всего рассматривались московскими диссидентами как основание лишить человека славного статуса политзаключенного. Но бывали исключения. Эдуард Кузнецов, Дымшиц и другие «самолетчики»-отказники из их команды безоговорочно числились в «политических», как и Анатолий Щаранский, обвинявшийся именно по ст. 64. Между тем, Игорь Огурцов и трое других руководителей ВСХСОНа (Всероссийского социал-христианского союза освобождения народа, известного еще и как Бердяевский кружок), обвиненные властями по той же статье под смехотворным предлогом найденного у них коллекционного револьвера 1898 г. выпуска с просверленным стволом, не получали даже полагавшейся всем «политикам» без разбора (включая стукачей) помощи от благотворительных фондов (напрямую или через родственников). Неужели по национальному признаку? Кстати, засевшие в этих фондах профессиональные кукушки и петухи (разумеется, я имею в виду басню) явили в этом вопросе трогательное единодушие с властью, отказавшей возглавителям ВСХСОНа (в отличие от рядовых членов) в реабилитации.

Ну да Бог им судья! На зонах деление проводилось проще, жестче и надежнее. Были стукачи, было «болото» и было «отрицалово», то есть в условиях политлагерей – те, кто отрицал юридические и моральные права администрации «учреждения», а заодно и правительства СССР распоряжаться чем бы то ни было: в стране, в лагере и в человеческой совести. Большой разницы между вертухаем на вышке и членом Политбюро ЦК КПСС «отрицалово» не усматривало. Правда, вертухай мог оказаться образованней и честнее руководителя партии и правительства. Таким вертухаем был, например, в свое время Сергей Довлатов, как известно, направленный отбывать воинскую повинность в охрану лагеря. Но это уж – как карта ляжет.

Семидесятую статью при определенных условиях мог получить вор-рецидивист, надумавший заняться сбором сведений об уголовных лагерях и передачей их за границу, или таможенник, торговавший на черном рынке конфискованной у туристов «антисоветской литературой». Шестьдесят четвертую – затеявший бежать на Запад к родному отцу солдатик из группы советских войск в Германии, но не только он, а еще и два его никуда не бежавших однополчанина, один из которых подарил ему куртку гражданского скроя, а другой – часы. Соучастники! При этом водораздел между людьми порядочными, теми, кто уже подломился, но еще держался, и окончательно нравственно разложившимися на практике никогда не проходил по выдуманным на московских кухнях формальным признакам.

Писать об этих людях можно и нужно толстые тома, и один из них, «Записки лжесвидетеля», я действительно давно уже пишу. Но это ведь не «дамский роман», не фантастика, не детектив и даже не поваренная книга. Кто мне поможет издать такую достаточно объемную рукопись не самой популярной сегодня тематики? Может, кто-то из читателей этих вот кратких очерков, почти черновиков? Ох, сомневаюсь я что-то. Но чем черт не шутит!

А пока – несколько пояснений для тех, кто, в отличие от большинства наших сограждан, не слишком хорошо знаком со специфической тюремно-лагерной терминологией.

ШИЗО – это штрафной изолятор, карцер, место, где по закону разрешалось содержать людей не более 15 суток подряд, но на практике держали и по два месяца. Там нельзя было иметь другой верхней одежды, кроме легкого «люстринового» пиджачка и таких же штанов. Никаких ушанок или рукавиц даже зимой и никаких сапог – только матерчатая шапочка, тапки и носовой платок. Если выводили на работу в особую камеру-мастерскую, то кормили по уменьшенной норме, но каждый день. Если работы не было, то через день давали только кипяток, пайку хлеба и щепоть соли. На окнах – решетки, поверх решеток – металлические жалюзи, а поверх этих последних придумали устанавливать с внешней стороны стены еще и деревянные щиты с косо установленными деревянными планками-«ресничками». Проще было бы просто заложить окна кирпичом. Но этого не позволяли нормативы. А вот этак – можно… Сидеть приходилось на бетонных тумбах. Правда, их удалось покрыть деревянными навершиями. Койки откидывались лишь на ночь, но ни матрасов, ни какого-либо постельного белья или подушки не выдавали. Круглосуточно был виден выходящий изо рта при дыхании пар. Это верный признак того, что температура практически никогда, часто даже летом, не превышала десяти градусов по Цельсию. А ночью… Как мы пытались спать ночью в ШИЗО, почти голые, при нескольких градусах выше нуля, лучше не вспоминать… В ШИЗО нельзя было читать даже советских газет, писать и получать письма, курить. Прогулок не было.

ПКТ – помещения камерного типа, внутрилагерная тюрьма. Располагалась в том же здании, что и ШИЗО, в однотипных камерах. Но на окнах – только решетки и больше никаких мерзостей. Запихать в ПКТ зэка можно было на несколько месяцев, но не более чем на полгода. Там дозволялось курить, пользоваться теплыми вещами, книгами, получать по подписке газеты и журналы, писать по одному письму в месяц (на зоне – по два) и валяться в нерабочее время на койке без матраса. Ежедневная часовая прогулка. Между прочим, обязательная даже в дождь! В общем, почти курорт.

«Крытка» – это тюрьма. Для политических в десятилетие от Брежнева до Горбачева оставалась «доступна» только тюрьма в городе Чистополе Татарской автономии. Разумеется, не считая пересыльных тюрем и следственных изоляторов. Для того чтобы попасть в «крытку», надо было получить особый приговор суда – на несколько лет. Условия близкие к ПКТ, но более основательные. Пониженная норма питания, часовая прогулка и прочие прелести.

«Запретка» – полоса вспаханной земли между внешним забором и внутренними рядами колючей проволоки и такая же полоса между рабочей и жилой зонами. На ней зэкам, ясное дело, запрещено находиться. Но кто-то ведь должен ее вспахивать, чистить от мусора, заменять прохудившуюся «колючку». Эти «кто-то» – люди сломленные, чаще всего – стукачи. Для «правильных» зэков любые работы на «запретке» – «западло». И это не какая-то иррациональная дурь, а вполне обоснованное моральное требование, если хотите, нравственный императив, почти по Канту: НЕЛЬЗЯ СВОИМИ РУКАМИ СТРОИТЬ СЕБЕ И СВОИМ ТОВАРИЩАМ ТЮРЬМУ.

«Лагерной почтой» еще со сталинских времен принято называть свидетельства пришедших по этапу зэков о тех лагерях, тюрьмах, тюремных больницах, откуда они прибыли, а главное – о находящихся там других зэках. Зачастую это единственный источник достоверной информации.

Пояснения остальных терминов найдутся в тексте.

Дирижер из кинотеатра

Через все мои юные годы прошел давний друг нашей семьи и бывший политзэк Сергей Валентинович Дягилев, племянник знаменитого антрепренера. Был он очень высок, на вид выше двух метров, и как многие высокие люди, заметно сутулился, как бы склоняясь к собеседнику из какого-то доброжелательного старосветского вежества. У него был горбатый нос и ярко-голубые глаза на слегка сухощавом и вытянутом, скульптурной лепки, лице, которое могло бы напоминать о средневековых аскетах, кабы не чуть обвисшие, но все еще моложавые щеки. Обычно лицо одухотворялось какой-то юношеской – скромной и светлой, казалось даже – застенчивой полуулыбкой. Ко всему этому прилагались неправдоподобно длинные, сильные, уверенные в своей власти, выразительные пальцы виолончелиста и дирижера, коим он и был. Если бы не лицо – и, конечно, излишне знаменитый дядя, – коммунисты должны были посадить его за одни только эти руки – наглядное опровержение всего их бреда о пролетариате как передовом классе человечества. Передовым классом был он и другие такие же, как он, среди которых могли попадаться выходцы из любых сословий, что они и доказали в лагерях, оказавшись, как правило, значительно более стойкими и попросту более живучими, чем тупорылые стукачи и палачи, шедшие волна за волной в те же лагеря по тем же «политическим» статьям.

Будучи уже по факту своего рождения в такой артистической семье сыном как бы самого серебряного века русской культуры, юный Дягилев не слишком долго задумывался о выборе занятий по душе. С детства его окружали люди искусства – художники, музыканты, актеры и балерины. Достаточно сказать, что в той, стародавней, почти сказочной жизни он лично успел перезнакомиться со значительной частью знаменитой дягилевской труппы и близкими к ней людьми, в том числе с Игорем Стравинским. Слишком многих потом разбросало по разным странам, но кто-то остался и в России. Трудно сказать, к лучшему ли? Вот, к примеру, одна из солисток знаменитого балета Мария Юльевна Пильц, через бабушку имевшая в роду того самого герцога Ришелье, которым и посейчас гордится Одесса. Она осталась жива и даже вырастила дочку, певицу и пианистку, но это – единственное, с чем ей повезло в жизни. Впрочем, еще с друзьями, к числу которых относился, разумеется, и Сергей Валентинович. Но никто из них никогда ни на что не жаловался.

Еще юношей он поступил в Петербургскую консерваторию, которой руководил в те годы Александр Глазунов. Прекрасный композитор, автор известного балета «Эсмеральда», он был еще и замечательным человеком. Многие поколения консерваторцев пересказывали легенды о том, как деликатно и незаметно помогал маститый мэтр нищим студентам. К счастью, молодой Дягилев к таковым не относился, хотя от былого достатка после 1917 года в семье ничего не осталось.

Он закончил Консерваторию по классу виолончели, параллельно занимаясь дирижированием. Мог бы, вероятно, поступить в аспирантуру и сделать хорошую профессиональную карьеру, но тут его арестовали. В каком-то смысле ему повезло. Если бы он попал в жернова 1937–1939 годов, с очень большой вероятностью его ждал бы расстрел. Но в начале 1930-х, вплоть до зачистки Петербурга после убийства Кирова, большинство осужденных по пресловутой 58-й статье «всего лишь» попадало в лагеря. Каким было официальное обвинение, совершенно неважно. Диапазон был велик: от шпионажа в пользу Ассиро-Вавилонии до идеологической диверсии против советского народа посредством исполнения империалистической музыки. Реально арестован Сергей Валентинович был попросту за происхождение. За дядю, за внешность, за манеры. За веру в Бога и за недостаток энтузиазма, когда вокруг провозглашались коммунистические лозунги. За идеологически чуждые привычки чистить ботинки и утюжить брюки. За то, что не так смотрел, не так говорил, не так дышал, наконец. «Мы консерваториев не кончали», – мог бы сказать любой из его обвинителей. И был бы, конечно, прав.

Отчасти, впрочем, ему опять повезло. Он пробыл всего лишь два-три года на общих работах, а потом лагерное начальство захотело жить красиво и стало разыскивать по лагпунктам тех, кто мог эту «красивую жизнь» как-то обустроить. Сперва пришла удача художникам, рисовавшим плакаты и лозунги, а заодно и портреты лагерного начальства и их семей. Потом вспомнили и о музыкантах. В лагерях появились собственные оркестры, и среди чекистских генералов стало считаться как бы некоторым шиком с налетом полузабытого барства слегка даже бахвалиться ими, устраивая порой под видом социалистического соревнования настоящие музыкальные смотры. Теперь повезло оркестрантам.

Надо только понимать, что владение разнообразными навыками, требующими квалификации, а значит, способностей и тех черт характера, что помогают успешно пройти долгий период обучения перед лицом лютой необходимости за неправдоподобно краткий отрезок времени, как раз и является составной частью якобы везенья, а в действительности – лучшей приспособленности к жизни. Поэтому совершенно нелепо и даже оскорбительно думать, будто профессионалам от искусства и впрямь просто «повезло». Манна небесная с неба свалилась. Нет конечно. Раз уж они были настоящими профессионалами, то лучшие условия выживания, если им удавалось их добиться, бывали не везением, а результатом присущей им силы духа и тела, то есть знаком «породы», не важно – аристократической или крестьянской. Просто – человеческой.

Сергей Валентинович был очень талантливым человеком, выросшим в среде, всячески поощрявшей развитие любых способностей. Он быстро стал дирижером одного из таких лагерных оркестров, когда их стали создавать, и получил право набирать в его состав скрипачей, флейтистов и других музыкантов. Для многих это означало спасение от угрозы голодной и холодной смерти.

Много лет спустя пожилой флейтист, несколько полный и одутловатый, как многие вокалисты и духовики, рассказывал, и в глазах его при этом проступала влага: в свой оркестр Сергей Валентинович постоянно брал какое-то количество людей, не умевших играть вообще ни на одном музыкальном инструменте. Они сидели в глубине сцены, прикрываемые профессиональными оркестрантами, и тщательно изображали игру на скрипках и контрабасах, водя смычком в миллиметре от струн, или игру на гобое, фаготе, валторне, дуя не в них, а в сторону. Во время репетиций с ними занимались настоящие – и первоклассные! – музыканты-инструменталисты, и со временем жизненно необходимое, а потому страстно желаемое умение к ним приходило, но всех их, и в первую голову дирижера, в любой момент могли просто-напросто расстрелять, узнай чекисты о таких самовольных затеях.

Кажется невероятным, но в стране массового стукачества за двадцать с лишним лет такой практики на Сергея Валентиновича так никто и не донес. Или стукачество не было таким уж массовым? Или массовым оно все же было, но не во всем народе, а лишь во вполне определенной его части – в том самом «передовом отряде нашего общества», которому намертво был заказан путь в «ново-дягилевский» оркестр?

Вскоре после освобождения Сергей Валентинович устроился дирижером в кинотеатр «Октябрь», бывшую «Паризиану» (вернувшую теперь себе снова свое исконное название), на Невском проспекте близ Литейного. В те годы, совпавшие с хрущевской «оттепелью», в приличных кинотеатрах считалось хорошим тоном давать перед сеансами концерты, дабы зрители, по каким-то причинам пришедшие в кино слишком рано, не скучали и могли с пользой провести время. Обычно на таких концертах выступали состарившиеся певцы-неудачники или, наоборот, молодые, надеявшиеся приобрести опыт и поймать чудом подвернувшуюся удачу. Репертуар в основном бывал эстрадным, хотя Управление культуры постоянно давало, ради заработка, направления в такие кинотеатры и полуголодным исполнителям классической музыки.

Оркестр в кинотеатре «Октябрь» во многих отношениях стал исключением. Состав его был в основном постоянным, причем значительную часть его составляли музыканты, пришедшие со своим дирижером из лагеря и откровенно боготворившие его. Исполнялась только серьезная классическая программа, выглядевшая более уместной в залах филармонии, а не в кинотеатре, пусть даже первоклассном, – «Героическая симфония» Бетховена (как и другие его симфонии, но эта – чаще других), «Патетическая» Чайковского, произведения Малера, Брукнера, и главное – полузапретных в СССР тех лет Стравинского и Рахманинова, а помимо них – не успевших еще оправиться от «правдинского» разноса 1936 года («Сумбур вместо музыки») Шостаковича и Глиэра, незаслуженно забытых Кабалевского и эмигранта Гречанинова… Сеанс начинался, но концерт в фойе на втором этаже продолжался как ни в чем не бывало, и половина публики вместо того, чтобы пройти в зал на кинофильм, оставалась слушать музыку. Молва о необычном оркестре быстро разошлась по городу, люди изустно узнавали, когда ожидаются наиболее интересные концерты, и скупали тогда все билеты на никому не нужные фильмы: вечером – по тридцать копеек, а если днем, то и вовсе – по десять. Цены смешные по сравнению с билетами в филармонию, где скрытно друживший с Сергеем Валентиновичем всемирно знаменитый Евгений Мравинский мог только мечтать о таком репертуаре – кто бы ему разрешил?

Довольны были все. Пожилой уже зэк на старости лет смог отвести душу, занимаясь любимым делом. Его солагерники получили приличную работу по специальности, иногда в лагере же и приобретенной, – у кого бы еще они могли так устроиться без профессионального диплома? Благодарная и нищая публика – великолепные концерты в десять, а то и в двадцать раз дешевле филармонической цены. А кинотеатр – совершенно незапланированную прибыль и возможность посылать начальству победные реляции о невиданной посещаемости. Я сам довольно часто ходил на эти концерты в фойе (киносеанс при этом обычно игнорировался).

Сергей Валентинович не получил и не мог получить ни мировой, ни всесоюзной известности, но истинные знатоки ценили его исключительно высоко. Я убежден, что не только несколько абстрактная высшая справедливость, но совершенно конкретная Божья воля была в том, что этот человек все же узнал, что значит быть признанным, оцененным на самом высоком профессиональном уровне. Когда престарелый Стравинский решил-таки побывать на родине, в России, пусть и испоганенной большевиками, он, не обращая внимания на всех приставленных к нему опекунов, официальных и неофициальных, но одинаково назойливых, нашел время для встречи с дирижером из кинотеатра. Я не знаю, о чем они говорили, но ясное дело, что не о женщинах и не об автомашинах. По каким-то позднейшим обмолвкам можно было понять, что говорил в основном Сергей Валентинович: о своей жизни, и о том, что таких, как он, были тысячи, и о том, как спасала его все эти годы музыка, и как через музыку же он отдает долги людям, стране и Богу. Потому что свои долги есть у каждого. И у тех, кто многое испытал – тоже. Ибо кому много дано, с того много и спросится… Всемирная знаменитость и безвестный музыкант из кинотеатра расстались настоящими друзьями – много большими, чем были когда-то в их молодые дореволюционные годы. Sapienti sat. Понимающему достаточно.

Вскоре не стало Стравинского, а через несколько лет Сергею Валентиновичу поставили раковый диагноз. Я помню, как на Страстной он обходил уцелевшие петербургские церкви, чтобы, по народному поверью, приложиться к Сорока Плащаницам. Вряд ли это ему удалось – стольких действующих храмов в бывшей столице Империи к тому времени не осталось и в помине. Да он и не цеплялся за жизнь, не ждал чуда – ему было нужно подготовиться к смерти. Она пришла в свой черед и стала такой же светлой, достойной и истинно христианской – «непостыдна и безгрешна», как и вся его жизнь. Скажу ли я слишком многое, если замечу, что особенно горько оплакивала его моя тетушка, задолго до того дня окончательно разошедшаяся со своим мужем? Еще через несколько лет многотысячные толпы пришли в Спасо-Преображенский собор, чтобы проститься с Евгением Мравинским…

Дважды приговоренный

Худой и высокий, в неизменном берете. Ровный и благожелательный со всеми – хоть с уголовниками, хоть с академиками, – он был из тех старорежимных русских джентльменов, кто непринужденно мог общаться с парижскими клошарами, английскими лордами или гитлеровскими генералами, к тому же с каждым – на его родном языке, которым владел порой лучше собеседника.

Сидеть мне с ним не довелось. По одной простой причине: Владимир Дмитриевич Поремский, ВДП, как все его звали, был приговорен к смертной казни Гитлером и Сталиным, причем за один и тот же «состав преступления», еще до моего рождения. Но он пережил их обоих, а когда во Франкфурте-на-Майне я с ним познакомился, был уже глубоким стариком – за 80 лет, но по-прежнему легким на подъем, обладателем прекрасной памяти, свежего, парадоксального мышления и мягкого юмора, любившим выкурить сигаретку-другую под рюмку коньяка и стакан крепкого чая.

Но начнем по порядку. Родился Владимир Дмитриевич в офицерской семье в 1909 г. в тогдашнем Царстве Польском, в городе Ченстохове, известном в основном знаменитой чудотворной иконой Богоматери, почитаемой как католиками, так и православными. После всех перипетий Гражданской войны семья в 1920 г. переехала в Югославию, ставшую, благодаря покровительству короля Александра, одним из центров русской эмиграции. Там ВДП закончил русскую гимназию и университет, после чего в 1928 г. уехал в Париж, где получил ученую степень в Сорбонне, а в 1932 г. защитил диплом химического института.

Там же, во Франции, юный эмигрант нашел себе невесту, тоже из русских, не расстававшуюся с ним до последних своих дней. Молодой русский оказался блестящим химиком и мог стать миллиардером. Для этого было достаточно запатентовать одно из своих открытий и посвятить жизнь его коммерческой эксплуатации. Дело в том, что именно В.Д. Поремский изобрел тот замечательный состав, из которого и сейчас делают презервативы, расходящиеся ежедневно миллионами штук по всему миру. Но юный исследователь предпочел посвятить жизнь опасной и неблагодарной борьбе за освобождение своего народа от коммунизма.

К концу 1920-х в русской эмиграции созрело движение так называемых «нацмальчиков» – молодых энтузиастов, не желавших разделять предрассудки отцов. Они не верили ни в одну из разновидностей социализма, но, с другой стороны, с язвительной насмешкой относились и к мечтаниям некоторых ничему не научившихся бурбонов вернуть себе фабрики, дворцы и поместья. Одним из вдохновителей движения был знаменитый депутат последней Государственной Думы царской России Василий Васильевич Шульгин, сыгравший не лучшую роль в истории отречения Николая II от престола, но нашедший потом в себе мужество пересмотреть многие прежние свои воззрения. Шульгин вообще был мужественным человеком – недаром он ходил в уже советскую Россию на поиски своего пропавшего в Гражданскую войну сына и благополучно вернулся назад, написав о своем отчаянно смелом хождении целую книгу.

На съезде 1930 г. в Белграде был учрежден Национальный Союз Русской Молодежи, позднее переименованный в знаменитый НТС (Народно-Трудовой Союз российских солидаристов). В Устав нового Союза, специально чтобы предохранить его от проникновения излишне авторитетных персон, продолжавших мыслить категориями прошлого, было внесено требование возрастного ценза: его члены не могли быть старше 1895 года рождения. В Союз не смог вступить даже Шульгин, зато одним из его основателей стал ВДП.

Члены Союза, помимо организационной деятельности, прежде всего наладили работу по повышению образовательного и культурного уровня оказавшихся в изгнании соотечественников. Ими были созданы многочисленные курсы, на которых эмигрантская молодежь (разумеется, совершенно бесплатно) изучала историю, литературу, общественную мысль и философию России и по крупицам собирала любые сведения, которые удавалось добыть о жизни сталинского СССР. Позднее самые бесстрашные по примеру Шульгина стали ходить по «зеленой дорожке» на родину и, если удавалось уцелеть, возвращаясь обратно, делились с друзьями накопленным опытом. Родившийся в Польше ВДП, которому ко времени кровавого разбоя 1917 года едва исполнилось 8 лет, никогда не жил в коренной России, а потому считалось, что эти крайне рискованные путешествия не для него. Он разъезжал на велосипеде и попутных машинах по Франции, читал лекции и отстраивал организацию. Ни на что другое времени почти не оставалось, что, впрочем, не помешало ему жениться на уже упоминавшейся верной подруге всей его жизни, русской выпускнице Института французского языка при Сорбонне и даже родить от нее сына. С 1934 г. ВДП стал председателем Французского отдела НТС.

Вскоре после нападения Германии на СССР гестапо стало в «добровольно-принудительном» порядке свозить национально мыслящих русских активистов в Берлин. В июле 1941 г. выслали в Германию под полицейский надзор и ВДП. В Берлине симпатизировавшие русским антикоммунистам фольксдойчи (немцы родом из России) устроили ВДП на работу в органы пропаганды МИДа, что давало ему неплохие возможности для подпольной антинацистской деятельности.

Лозунгом НТС в те годы было «Против Сталина и Гитлера!». Это сегодня, под влиянием реально осуществившейся истории, нам кажется, будто такой призыв не имел шансов на успех. В действительности только в первые месяцы войны сдалось в плен более миллиона советских солдат и офицеров – и вовсе не потому, что были окружены или ранены. Ведь прошло всего лишь 12 лет после раскулачивания, 3–4 года после кровавых чисток 1937–1938 годов, и многие генералы и офицеры совсем недавно вернулись из лагерей. Миллионы людей мечтали повернуть штыки против комиссаров. Даже евреи в ряде мест (например, в первую оккупацию Керчи) встречали немецкие войска с ликованием, не веря разговорам об их антисемитизме. Ведь всего лишь 20 с небольшим лет назад многие из них уже были под немцами и остались с тех пор в твердом убеждении, что какие-то неприятности с их стороны могут грозить только красным бандитам, среди которых, впрочем, было немало бывших жителей местечек из-за «черты оседлости». Понадобилось время, чтобы тупая нацистская политика заставила людей разувериться в надеждах на помощь со стороны «культурной европейской нации».

ВДП работал переводчиком в лагере для военнопленных в Вустрау. Для поднятия их морального духа – и просто потому, что это было интересно! – он перевел и сумел под псевдонимом напечатать ряд глав из книги немецкого философа Вальтера Шубарта «Европа и душа Востока», где речь шла о высоких духовных качествах русского народа и о великой всемирной миссии, ждущей его после освобождения от большевизма, которое автор предсказал еще в 1938 г., когда его работа увидела свет. Но эти идеи находились в резком противоречии с расовой доктриной Розенберга, отчего имя В. Шубарта в Третьем Рейхе было под запретом. Естественно, запрещена была и его книга.

Тем временем ВДП избрали в Исполнительное бюро НТС. Но в июне 1944 г. гестапо стало арестовывать всех руководителей Союза. Их обвиняли в антинемецкой работе (распространение антигитлеровских листовок на оккупированных территориях, создание там же партизанских отрядов и т.п.) и в попытке налаживания через Швейцарию связи с западными союзниками. После первых арестов ВДП решил, что, пользуясь своими связями среди высокопоставленных военных, должен попытаться смягчить судьбу задержанных. Он записался на прием к знакомому генералу, и уже через несколько минут секретарша пригласила его в кабинет.

Начало было многообещающим. Немец внимательно выслушал ходатая, предложил ему рюмку коньяку, кофе, сигару.

– Настоящие манильские. Ими нас снабжают наши японские союзники. Надеюсь, Вас это не смущает?

– Так ведь и коньяк – французский, и кофе не в Германии растет… Если быть таким чувствительным, то в Берлине скоро вообще нечего будет есть.

– Ну, положим, картофель и свинина у нас пока свои, – сухо отреагировал генерал.

– Да. Если не считать украинского сала и русского хлеба…

– Вот видите, как Вы, герр Поремский, каждое слово принимаете в штыки, в каждой мелочи занимаете антигерманские позиции!

– Но ведь у нас общий враг – коммунизм.

– Да. Но пока еще здесь правят не большевики, а фюрер и Германское правительство. Ваша же деятельность направлена на подрыв Рейха.

– Моя деятельность и действия моих соратников направлены на наиболее эффективные методы борьбы с большевиками. И если пока еще они здесь не правят, то при такой политике вашего правительства – скоро будут. Они ведь уже приближаются к границам Германии. А вы арестовываете единственную силу, способную их остановить!

– Способную ли, герр Поремский?

– Пока еще – да. Но скоро, безусловно, будет поздно.

– Ну что ж… У нас еще будет время продолжить эту дискуссию. – Генерал нажал кнопку вызова охранников. – Видите ли, Вы, вообще-то, были объявлены в розыск. А тут – пришли сами. Очень удачно. Не обижайтесь, но сейчас Вас отвезут на Александерплац…

Там была самая известная в Берлине тюрьма, куда свезли уже многих русских. Допросы ВДП и других вел уже не любезный генерал с коньяком и кофе, а гестаповские следователи Фриц и Ротцоль, которым помогали… энкаведешник из Харькова С. Владимиров и связанный с НКВД киевский адвокат Майковский. Причем я совсем не уверен, что в досье на этого последнего могло быть записано, как у киношного Штирлица: «настоящий ариец… характер нордический»… Оба с удовольствием перешли на работу из НКВД в гестапо, а Владимиров после войны сбежал в Аргентину и даже, ничуть не стесняясь своего славного прошлого, опубликовал там «Записки следователя гестапо» (в 1971 г. эта брошюра в назидательных целях была, между прочим, перепечатана в Москве)…

Большинство энтээсовцев было приговорено нацистами к отправке в лагеря. Но были и те, кого приговорили к смертной казни. Среди них оказался и ВДП. Почему? Как ни странно, именно за перевод уже упоминавшейся книги немецкого философа – подрыв идейных основ режима рассматривался гитлеровцами как преступление, равнозначное организации партизанских отрядов. В каком-то смысле они были правы, ведь именно идеология в XX веке многажды поднимала людей на смертельную борьбу в разных странах, по разные стороны фронтов и границ… Об этом множество блистательных работ опубликовал в той же Аргентине наш замечательный военный теоретик Евгений Эдуардович Месснер, ставший основоположником учения о «мятежевойне». Некоторые из его книг за последние годы опубликованы и в России. Любопытнее другое. Как выяснилось через 10 лет после войны, тот же самый перевод той же самой книги послужил основой для вынесения ВДП заочного смертного приговора уже в СССР.

Но в самом начале 1945 г. случилось чудо. Перед угрозой неминуемого краха Гитлер согласился-таки освободить из-под домашнего ареста генерала Власова и дать ему возможность набрать добровольцев для РОА (Русской Освободительной Армии). До сих пор у нас мало кто знает, но подавляющее большинство тех, кого у нас принято называть «власовцами», таковыми никогда не были. Всяческие полицаи, национальные формирования и вспомогательные части СС и Вермахта Власову никогда не подчинялись по той простой причине, что после провозглашения известного «Смоленского манифеста» желающих пойти сражаться против красных под знаменами известного генерала оказалось так много, что гитлеровцы побоялись выпустить джинна из бутылки и предпочли инициативу свернуть, а будущих вождей РОА арестовать (некоторые были даже отправлены в лагеря, а несколько человек погибли от рук гестаповцев). Но когда советские войска подступили к границам самой Германии, пришлось выбирать между расистскими бреднями и попыткой спасти собственные жизни. Нехотя было дано разрешение на формирование двух армий (успели сформировать едва полторы, да и то больше по названию). Одним из категорических условий Власова было освобождение узников Александерплац. Тем временем тюрьму разбомбили и заключенных увели в подвалы. В апреле 1945 г. их освободили.

Долг платежом красен, и вскоре после того, как за сутки до подхода советских войск 1-я власовская армия освободила Прагу от нацистов, ВДП вместе с власовским подполковником Матвеем Константиновичем Мелешкевичем отправился к англо-американцам договариваться о сдаче частей РОА западным союзникам. Их арестовали. Мелешкевича, кавалера ордена Боевого Красного Знамени за Финскую войну и бывшего начальника штаба 229-й стрелковой дивизии, выдали на расправу Сталину (расстрелян в 1946 г.), а ВДП как старого эмигранта, никогда не жившего под большевиками, год продержали в концлагере. Впрочем, предательство и беспринципность – обычная практика англосаксонской политики, от предания Жанны д’Арк якобы церковному суду до передачи Гонконга красным самозванцам вместо законного правительства на Тайване.

В послевоенные годы ВДП много работал над идеологией и тактикой НТС, а в 1955 г. был избран председателем Союза. Именно он стал автором так называемой «молекулярной доктрины» НТС (забавно, как сказался химик в самом этом названии!). Идея была в том, что нелегальные ячейки Союза в России по конспиративным причинам вообще никак не должны были быть связаны друг с другом – до тех пор, пока сохранялся бы режим подполья. Каждая из них, желательно не больше 5–6 человек, выходила на связь с зарубежным центром совершенно автономно, и в случае провала не могла вывести чекистов на всю тайную сеть в целом. В одной из таких ячеек, между прочим, еще совсем юнцом состоял я сам. А потом, почти через 10 лет после ареста возглавлявшего ее моего отца, создал собственную… Но сейчас речь не обо мне.

29 декабря 1955 г. молодой парень из Восточного Берлина по имени Вольфганг Вильдпретт сдался властям Западной Германии, объяснив, что по распоряжению КГБ («двух русских в штатском») его завербовала восточногерманская спецслужба Штази, чтобы «убить некоего Поремского». Для достижения этой интересной цели его сперва шантажировали арестом за мелкую спекуляцию и судьбой семьи, потом дали 500 марок аванса и пообещали выдать 20 тысяч после выполнения задания. Молодой немец рассудил, что брать грех на душу незачем. А может, решил, что надеяться на выполнение обещания и выдачу двадцати тысяч – наивно, а 500 марок – слишком дешево за «мокрое дело». Так или иначе, очередная совместная операция «борцов за мир» (желательно, весь) сорвалась. Но вскоре, впрочем, при подозрительных, так до конца и не проясненных обстоятельствах погиб в автокатастрофе единственный сын Владимира Дмитриевича.

В.Д. Поремский возглавлял НТС до 1972 г. и оставался членом его Совета до 1992 г., когда по состоянию здоровья был вынужден уйти на покой. Но тогда же он впервые приехал в Россию и в дальнейшем ездил в страну, которую считал своей родиной, еще семь раз – до самой смерти в 1997 г. На десятом десятке лет он стал одним из основателей нового направления в науке – синергетики и занимался созданием международного общественного форума ученых.

Помню, однажды во Франкфурте он принес домой вороненка с перебитым крылом и принялся выхаживать его у себя на маленьком балкончике. Птенца разыскали родители и ежедень прилетали проведать: не понесет ли он от рук человека какого ущерба. Вскоре умные птицы научились, завидев Поремского, кричать: «Здррравствуй, Владимиррр!». Какого же было его умиление месяцы спустя, когда подопечный давно выздоровел и улетел, но от соседней вороньей стаи, едва ВДП появлялся поблизости, продолжали подпархивать к нему две-три вороны и в надежде получить порцию хлебных крошек и кусочки колбасы все так же здоровались с ним по-русски к вящему изумлению прохожих немцев.

Под впечатлением этих приветствий старый подпольщик разразился вполне типичным для него завиральным проектом: подговорить десятка два эмигрантов взять на недельку-другую домой по дюжине ворон – желательно из одной и той же стаи, – чтобы научить их кричать «Слава Ррроссии!». Выпущенные одновременно на волю, пернатые пропагандисты при должном стимулировании быстро научили бы этой речовке всех остальных ворон Германии, а то и Европы, что и стало бы, бесспорно, самой успешной или, по крайней мере, самой оригинальной идеологической диверсией в истории человечества. Увы, склонить эмигрантов к совместным действиям оказалось труднее, чем ворон. А жаль…

В год смерти ВДП в Москве в серии «Русская идея» вышел полный и комментированный перевод книги В. Шубарта «Европа и душа Востока», за которую переводчик получил два смертных приговора – и в Европе, и на Востоке…

Ястребок, сын комиссара

Владо Яшкунас считался рабочим, хотя его руки помнили еще весеннюю пахоту и осеннюю страду, да и сердце лежало скорее к труду на земле. Но Яново, где он жил, было довольно заметным транспортным узлом всего верстах в тридцати от Ковно, и прокормить семью было легче на железной дороге или на кирпичном заводе – и здесь, и там в канун Первой мировой платили очень неплохо.

Надо сказать, что особой любовью к России литовцы, ясное дело, не отличались. Но польские помещики, называвшие Вильну третьей столицей Польши, нравились им еще меньше. А с немцами у них и вовсе были давние исторические счеты, восходившие еще ко временам Тевтонского ордена. Поэтому не удивительно, что с началом Первой мировой свыше двухсот тысяч литовцев эвакуировалось вглубь Империи. Был среди них и совсем еще юный Владо. В захмелевшей от крови и революционных агитаторов России он быстро нахватался марксистских идей и стал прямо-таки бредить мечтами о коммунистическом рае, где пролетарий в обнимку с хуторянкой пойдет к светлому будущему. А в самом конце 1918 г. вернулся на родину вместе с вступившей в Вильно Красной Армией.

Действительность не очень-то совпадала с мечтами, но виной тому были, конечно, германские оккупанты, польские захватчики, собственные классовые враги и, чего греха таить, усердие не по разуму отдельных товарищей. Достаточно сказать, что не успели эти товарищи обосноваться в восточной части Литвы, как в аграрной на три четверти стране лишили избирательных прав свыше трети всех крестьян. А на помещичьих землях сразу стали создавать совхозы, не подумав даже для вида раздать пашню хотя бы беднякам. Но всё это были мелочи, потому что немцы, поляки и свои буржуины вскоре вымели товарищей из Литвы поганой метлой при явном сочувствии несознательного в своем большинстве населения. Заодно, кстати, Вильно стало Вильнюсом, Ковно – Каунасом (и столицей новой парламентской республики), а родной город Яшкунаса Яново – Ионавой.

Как ни странно, земельную реформу провели как раз буржуи, наделив к 1937 г. землей свыше 75 тысяч безземельных и малоземельных крестьян. Но ни к какому народному счастью это тоже не привело. Керосин для ламп стоил дороже молока. Солдатам в армии не хватало даже сапог, и они служили в лаптях и онучах. Более ста тысяч человек уехало из страны на Запад в поисках лучшей доли. Соратники Владо по компартии плели заговоры. Правительство их раскрывало и сажало зачинщиков в тюрьмы. Однажды арестовали и Владо, но, впрочем, ненадолго. Свистопляска закончилась, когда в декабре 1926 г. в стране случился военный переворот и президентом стал диктатор А. Сметона. Сметона был человеком той же породы, что и Сталин, Муссолини, Гитлер и целый выводок современных им диктаторов кровью пожиже. Свое правление он начал с расстрела под новый 1927 г. нескольких коммунистических главарей. Всеобщего счастья опять не получилось, но по крайней мере удалось повысить промышленное производство в два раза по сравнению с довоенным уровнем, а с 1930 г. в стране ввели всеобщее обучение. Владо ответил врагу трудового народа рождением 4 февраля 1927 г. сына Генрикаса, который должен был вырасти Настоящим Человеком и Коммунистом с большой буквы.

В теории этой замечательной цели должно было весьма способствовать присоединение Литвы к СССР в августе 1940 г. по пакту Молотова–Риббентропа – после почти годичной и довольно неуклюжей дипломатической эквилибристики. Еще не старый Владо новой властью был даже назначен не последнего разбора руководителем в своей родной Ионаве. Но повадки так горячо ожидавшихся им красных вождей оказались решительно непохожи на идеалы его романтической юности. Власть коммунистов принесла с собой доносы, аресты, расстрелы, окончательное разорение крестьян и массовые высылки куда-то к черту на рога – в Сибирь.

После бедового детства, революционной юности и полувоенной молодости Владо занедужилось. Врачи определили туберкулез, чахотку, а власти готовы были даже устроить ему по партийной линии путевку куда-нибудь в Крым, в санаторий. Но к маю 1941 г. заслуженного большевика скрутило так, что он попросил 14-летнего сына тайком позвать ксендза, покаялся во всех грехах своей непутевой жизни и умер, успев на смертном одре сделать сыну напутствие. «Послушай, Генрикас, – говорил он, – коммунизм – это хорошо, это мечта всех народов и их будущее счастье. Я всю жизнь за него боролся и сейчас даже ксендз не убедил меня, будто это плохо. Но я ждал совсем не такого коммунизма, какой принесли русские товарищи. Запомни мои слова: это какие-то ренегаты и извращенцы. Мы еще построим наш, литовский, коммунизм. В нем все будут равны: ксендзы и рабочие, крестьяне и профессора. Зачем сажать людей в тюрьмы? Зачем расстреливать? Дай мне слово, что, как и я, отдашь жизнь за счастье нашей родины». Генрикас обещал. А пока хоронил отца и справлял поминки, началась война.

Литва была занята немцами практически сразу. В Каунасе чекисты не успели даже эвакуировать тюрьму и архивы. Арестантов согнали в подвал и залили по пояс бетоном – не то чтобы специально, а просто – сколько нашлось раствора под рукой. Надо ведь было удирать! Бетон затвердел и раздавил заживо людям внутренности. Спастись не удалось никому. Гитлеровцы не могли пройти мимо такого блестящего образца наглядной агитации. Они раскрыли двери тюрьмы и позвали всех горожан полюбоваться: вот что большевики сделали с их отцами, братьями и мужьями. Крики и проклятья мучительно умиравших долго стояли в ушах их уцелевших родственников. Вот тогда-то и были заложены основы отрядов будущих антикоммунистических партизан – «лесных братьев».

Генрикас был сыном комиссара, но, во-первых, еще мальчишкой, а во-вторых, отец его в зверствах замечен не был. В чем пацан виноват? Опять же, сиротинушка… Народ был богобоязненный и зазря не лютовал. Для острастки, впрочем, года через три, когда сын комиссара подрос, гестапо всё же его арестовало, не без основания полагая, что он якшается с какими-то подозрительными типами. Но прямых доказательств против него не нашлось, а без таковых даже гестаповцы обычно не умели переступить через въевшиеся под кожу представления о презумпции невиновности. Недаром же самого Георгия Димитрова отпустили-таки восвояси заниматься антифашистской пропагандой!

Зато для вступивших в августе 1944 г. в Каунас и окрестности советских войск гитлеровский застенок послужил парню отменной рекомендацией, особенно когда узнали, кем был его отец. Генрикасу дали подучиться, и позднее в анкетах в графе «образование» он указывал: «5 классов». По тем временам в Литве это было не так уж и мало, национальных кадров не хватало, и вскоре его назначили в родной уезд командиром отряда так называемых «ястребков» – истребительных батальонов, расправлявшихся с уже упомянутыми «лесными братьями».

Надо сказать, что у этих расправ была своя специфика. В насквозь католическом краю большевистские власти запрещали хоронить повешенных или расстрелянных партизан. Возникали ситуации, почти в точности копировавшие сюжет софокловской «Антигоны», когда матерям, женам и сестрам под страхом ареста (и вероятного расстрела) запрещалось притрагиваться к валявшимся в пыли перед райсоветом или исполкомом трупам их погибших родных. Впрочем, не только древние греки, но и немецкие нацисты совсем незадолго до этого прибегали в соседней Белоруссии, а порой и в Литве, к тому же воспитательному приему, что и советская власть. Так что сталинские «ястребки» летали одним маршрутом с гитлеровскими орлами. Из песни слова не выбросишь, и правду надо знать, как бы горька она ни была.

Но вот что интересно. Как раз в зоне ответственности отряда Яшкунаса мертвых отнимали у бродячих собак и хоронили – по агентурным данным, даже с тайным отпеванием ксендзами! – что-то очень уж часто и, главное, безо всяких последствий. Ни одного ослушника ни разу не нашли! Сперва это списывали на неопытность молодого командира. Но чаша терпения верных сталинцев-бериевцев переполнилась в аккурат к его 20-летию, когда Генрикас с двумя особо приближенными к нему сотрудниками поехал в район, а в его отсутствие партизаны не только сожгли чекистское гнездо вместе с документами, но, пользуясь неожиданностью ночного нападения, перебили всю партийно-советско-истребительную сволочь. Молодой командир перед отъездом выставил своим браткам по поводу собственного дня рождения и грядущего 23 Февраля бутыль спирта – вот и осталась советская власть на ночь без караула, один на один с собственным народом. Ну, и последствия соответствующие…

Генрикасу завязали глаза и вывели на зады сгоревшего здания управы. Поставили к стенке. Зачитали приговор. И расстреляли – холостыми… Потом объяснили, что из уважения к памяти его отца. Трудно сказать. На Уголовный Кодекс в те времена и в тех местах внимания обращали мало. Но, возможно, дело чекистского командира попалось на глаза кому-то из верхов и там решили не позволять местным кадрам слишком уж своевольничать. Яшкунасу дали 10 лет и отправили в Речлаг на Воркуту. Там уже с 1948 г. начали создавать Особые лагеря, куда вскоре и попал бывший «ястребок».

После войны и особенно с конца 1940-х, когда «отец народов» решил отделить в лагерях «политическую» 58-ю статью от «социально близких» лично ему уголовников, в ГУЛАГе начало веять ветром перемен. Зэки постепенно распрямляли спины и уже с последних сталинских лет начали резать стукачей, все меньше и меньше обращая внимания на вертухаев и даже на лагерное начальство. В значительной мере это было оттого, что лагерникам оказалось нечего терять: с 1949 г. ввели 25-летний срок, а смертной казни за внутрилагерные убийства вплоть до 1961 г. не было. Горняки на воркутинских шахтах были одним из наиболее организованных и внутренне раскрепощенных отрядов заключенных.

Молодой костистый Яшкунас, с широченными лапищами крестьянина, сноровкой рабочего и навыками подпольщика и командира, довольно скоро стал одним из неформальных лидеров на своем 2-м лагерном отделении. Умер Сталин, и по лагерям пронеслась весть о скором падении каторжной системы. Настало «холодное лето 1953 г.», началась «бериевская» амнистия. Но на свободу отпускали одних лишь уголовников, и никак не Пятьдесят восьмую. И тогда люди, наконец, вспомнили, что свободу не получают – ее берут. По лагерям покатилась волна восстаний.

Одно из наиболее известных вспыхнуло 22 июля на Воркуте, после того как туда в июне прибыли ставшие зачинщиками зэки из Караганды и Тайшета. Генрикаса избрали членом забастовочного комитета. Требования бастовавших были в действительности весьма умеренными. Они организовали сбор жалоб и обращений с просьбами прислать комиссию ЦК КПСС для пересмотра дел и освобождения из неволи. Но власть расценила это как посягательство на святая святых и потопила выступление шахтеров в крови. 1 августа на 29-й шахте было убито 66 человек (Эдуард Буц, Федор Волков, Евгений Гауэр и другие). Яшкунасу повезло: в момент штурма шахты и первых массовых расстрелов «по горячим следам» он был под землей. А когда ему все же пришлось выйти на поверхность, страсти уже улеглись. Для острастки его было опять повели на расстрел, но ограничились инсценировкой. Так как официально смертной казни тогда не было, состоявшийся 18 сентября суд ему и еще четверым активистам «всего лишь» добавил 25 лет к их срокам. Как гласит лагерная пословица, «трудно сидеть первые пятнадцать лет»… Любопытен образцово интернациональный состав осужденных: поляк Ф.Ф. Кендзерский, черкес А.М. Князев, русский Ю.Ф. Левандо, румын (и румынский подданный!) И. Урвиг и литовец Г.В. Яшкунас.

И все-таки времена изменились. В 1956 г. был прочитан секретный доклад Хрущева на XX съезде КПСС о культе личности, и вскоре началась настоящая амнистия, сопровождавшаяся реабилитацией миллионов людей, сидевших за «политические преступления». Но процесс этот был не таким быстрым, как иногда сейчас думают. Он растянулся на несколько лет, а некоторых категорий осужденных и вовсе не коснулся. Тот же Яшкунас, дважды побывавший под расстрелом, сотрудничавший с «лесными братьями» и бывший активистом лагерного бунта, освободился и был реабилитирован одним из последних – в 1959 г.

Он вернулся в Литву, в родную Ионаву, женился, немедленно родив одну дочку, а через три года – вторую, и устроился работать неприметным сторожем на завод. Так он и жил бы себе спокойно с женой Моникой и двумя дочками, но в крови уже забродила дикая смесь из неизжитого коммунизма, католичества, вполне искреннего интернационализма и литовского патриотизма, сдобренная воспоминаниями о славном революционном прошлом, конспиративными навыками и отцовским напутствием. Всё это было приправлено подлинным бесстрашием (после двух-то расстрелов!) и изрядной толикой своеобразного прибалтийского юмора в его крестьянской разновидности.

Генрикас подружился с электриком Юозасом по фамилии Дауютас и нашел в нем единомышленника, что, впрочем, в Литве было не диво. Юозас и сам дважды сидел, причем по 58-й. Какое-то время друзья приглядывались друг к другу, но, когда в стране повеяло попытками реабилитации Сталина, решили, что больше молчать не могут. Для начала они занялись составлением прокламаций как бы для внутреннего пользования – для себя и ближайших друзей. «Манифест организации Союза независимых народов СССР», «Проблемы войны и мира», «Советско-монополистический капитализм». Но в конце концов осмелели и составили «Открытое письмо № 1 к ЦК КПСС и Правительству», под которым начали сбор подписей. Самое удивительное, что, как явствует из материалов дела, они отнюдь не ограничивались Ионавой с окрестностями. Тексты распространялись «на территории Прибалтийских республик, Украины и Белоруссии». Ну что делать? Интернационалисты… Между прочим, для поездок им пришлось бы то ли оторвать немалую долю от своих невеликих зарплат сторожа и электрика, то ли воспользоваться помощью друзей на железной дороге. Второе более вероятно, но ни одного постороннего имени они следователям так и не назвали.

Первым в октябре 1976 г. арестовали Юозаса, а 22 декабря забрали и Генрикаса. Суд состоялся только через год – 28 ноября 1977 г., что косвенно как раз и указывает на неудачные попытки следствия найти кого-то еще. Дауютаса по ст. 68. ч. 2 УК Литовской ССР («антисоветская агитация и пропаганда», аналог ст. 70 УК РСФСР) приговорили к 5 годам лагерей, а Яшкунаса – к 10 со ссылкой на 5 лет. Вначале оба попали на особый режим в пермской зоне ВС-389/36, но 1 августа 1980 г. Яшкунаса «по половине срока» перевели на участок строгого режима той же зоны, а его подельника отправили на «тридцатьпятку» (ВС-389/35). Между прочим, эти три с половиной года сидки на «особняке» как-то не вяжутся с реабилитацией по первому сроку. Ведь часть вторая их статьи и особый режим был положен для «особо опасных рецидивистов», а какие же они рецидивисты, если в своё время были реабилитированы? Но к «процедурному крючкотворству» советская власть всегда относилась «творчески», так что особого изумления подобные несоответствия (во множестве других случаев – тоже) не должны вызывать.

Не знаю, как Дауютас, но Яшкунас на зоне упорно продолжал называть себя коммунистом и чуть ни каждый день писал длинные «простыни» в ЦК КПСС и Политбюро, где разъяснял советским вождям все нарушения законности при своем аресте и суде, а заодно посвящал их в творимые ментами на зоне безобразия.

В начале 1985-го освободился старик-белорус Романовский, ухаживавший в подсобном хозяйстве за поросятами, и Генрикаса администрация поставила на его место – на свою голову. Дело в том, что у поросят постоянно был падеж, заметно превышавший средний по району. Особенно он усиливался, когда офицерские жены приходили вместе с мужьями в свинарник с дамскими сумочками, а выходили – с сетками, туго набитыми чем-то завернутым в мешковину. Перед уходом Аркаши Романовского на волю падеж случился еще раз, а человек 30 зэков (нас всего-то было тогда около шестидесяти – меньше, чем охранников!) довольно облизывались, поминая старика добром. Но при Яшкунасе всё это стало совершенно невозможным. За поросятами он ухаживал, как за собственными дочурками, выпаивал их специально отпускаемым для этой цели молоком (предшественник выпивал это молоко сам и угощал друзей) и даже дремал на соломе с ними в обнимку, пока не раздавался сигнал к отбою. Падеж полностью прекратился, наше подсобное хозяйство вышло на первое место по всей области, менты ходили злые, их жен и вовсе не было видно, а зэки только посмеивались – в конце концов, парная поросятинка все равно досталась нам лишь единожды, так что Генрикасова рачительность нас ничем не ущемляла.

Долго терпеть такое безобразие было нельзя, и остроумная администрация заменила Яшкунаса Михаилом Мейлахом, кандидатом филологических наук, стукачом и грязной тварью, промышлявшей «крысятничеством» (воровством продуктов и теплых вещей у попавших в ШИЗО или ПКТ зэков). Падеж моментально возобновился, достигнув вскоре таких невиданных размеров, что на зону пытался прорваться, видимо, слегка свихнувшийся ветеринарный врач. Тогда, от греха подальше, свинарник решили вообще прикрыть. Яшкунаса, чтобы не мозолил глаза, перевели на 35-ю зону, но Мейлах почему-то продолжал ходить на работу к уже не существовавшим по документам свиньям…

Когда в 1987 г. всех нас освободили, Генрикас пару раз приезжал в Питер и заходил ко мне. От коммунизма в нем уже ничего не осталось. Он считал себя социал-демократом, католиком и патриотом своей небольшой страны. Но при этом продолжал уверять меня в своей преданности идеалам дружбы народов и зэковского братства. По крайней мере, так было до кровавого штурма вильнюсского телецентра…

Думаю, Генрикас всё же выполнил завет своего отца.

Яшкунас Генрикас, сын Владо, 4 февр. 1927 г.р., рабочий из гор. Ионава (там арестован и там сейчас живет). Ионавá (до 1917 г. Яново) расположена в 80–90 км к северо-западу от Вильнюса и в 30 км к северо-востоку от Каунаса на реке Нярис у впадения в нее р. Швянтойи на пересечении реки, ж/д и шоссе из Даугавпилса (Латвия) в Кёнигсберг, более 100 000 жителей, производство азотных удобрений (завод построен после 2-й Мировой), мебели, стройматериалов, известна с XVIII в. Во время войны был арестован Гестапо. В 1947 г. арестован по ст. 58. Воркута. За восстание 1953 г. добавили 25 лет. В 1959 (1955?) г. освобожден и реабилитирован. Жена Моника, дочери – Ина (1959) и Лайма (1962). Новый арест 22 дек. 1976 г. за авторство и распространение в форме листовок «Манифеста Союза независимых народов», за статьи национального и религиозного содержания, распространявшиеся в виде листовок. Сторож. Суд 28 ноября 1977 г. По ст. 68, ч. 2 Литовского кодекса (аналог 70, ч. 2 Кодекса РСФСР) получил 10 лет (особого и потом – строгого режимов) и 5 лет ссылки (л.о.с.р. – ? лагеря особого и строгого режимов?). Прибыл 1 августа 1980 г. на ВС-389/36-2. Переведен на строгий. До 1985 г. на 36-й, потом – на 35-й. Подельник – Дауютас Юозас, сын Телесфоро, 1928 г. рожд., из Ионавы. Арест – в окт. 1976 г., ст. 68, ч. 1 ЛитССР – 5 лет, с 1 авг. 1980 на 35-й (с «особняка»?). 5 классов, прежде дважды судим, электрик.

В 1946–47 грань между каторгой и лагерем стала стираться… В 1948 стали отделять блатных от политических и создали Особые лагеря. В 1949 стали давать по 25 лет (до этого – 10).

Уйти навсегда

Бойся тигра, нюхающего розу – он готовится к прыжку.

Китайская поговорка

Познакомились мы летом 1984 года на 36-й пермской политзоне, где я сидел за «антисоветскую пропаганду» – по приговору 5 лет строгого режима и 3 года ссылки.

В конце июня 1984 года я и москвич Лёха Смирнов попали на 6 месяцев в ПКТ. 5 июля к нам привезли очередного зэка, Анатолия Петровича Бобылькова, 1937 г.р., осужденного по ст. 64 УК РСФСР «измена родине». Прибыл он из Мордовии, где получил дополнительный срок за попытку побега, а так как за такие подвиги ему дали еще и ПКТ, то после двухнедельного карантина его завели в нашу с Лёхой камеру. Но еще до личного знакомства он умудрился нас удивить: в первую же после этапа субботу, когда в пятиметровом закутке здания ШИЗОПКТ устраивалась помывка, Толя через канализационную систему, служившую нам тюремным телефоном, предупредил нас, что оставит в дровах чайную заварку, чтобы после бани мы могли выпить за его здоровье – где-то на днях у него был день рожденья. Обычно бывает наоборот: пэкэтэшники передают «подогрев» тем, кто сидит в ШИЗО или пришел с этапа (за исключением пришедших с воли – эти и так с припасами). И кем же надо было быть, чтобы умудриться через все сугубые шмоны пересылок протащить в камеру ШИЗО – чай! Или отпетым стукачом, или…

Был он разлапист и слегка косолап. Среднего росточка не шибко мускулистый мужичок с комковатым лицом. Но довольно скоро мы обнаружили, что за внешней разболтанностью скрывалась редкая сноровистость и точность движений. Есть такая полулегендарная разновидность восточных единоборств – «стиль пьяного». Это, когда упившийся вусмерть винолюб качается влево, но оказывается, почему-то, справа, шатается, не может удержаться на ногах, но падая, попадает пяткой в подбородок противника, ну и так далее… Говорят, в процессе обучения старательным ученикам и впрямь доводится употреблять зелья немерено. Но постепенно наставники дозу сокращают, и высшим пилотажем почитается умение, будучи совершенно трезвым, совершать все непредвиденные и парадоксальные движения хмельного гуляки. Причем так, чтобы завершались они неожиданно хлесткими, жесткими и очень даже точными ударами. Не знаю, что здесь правда, а что сказка, но наш новый сокамерник двигался именно так. Казалось, он вот-вот что-нибудь расплещет, уронит, сломает, но с какой-то медвежьей, звериной грацией он мог бы, наверно, станцевать вприсядку с мыльными пузырями в руках – и те не лопнули бы! История его оказалась тоже достаточно необычна.

Жизнь у Толи не задалась сызмала. Мальчишкой рос полусиротой в небольшом городишке на Смоленщине. После армии прибился к какой-то молодухе, завмагу на селе, но та проворовалась и, как это часто бывает, потянула за собой лопоухого полюбовника. Так Толя впервые попал на зону и начал набираться жизненного опыта. Парень оказался на редкость смышлен и вскоре решил, что весь СССР – одна большая зона, и жизни ему на ней нет. Он потратил несколько лет на изучение всех границ Советского Союза – финской и турецкой, норвежской и китайской – и убедился, что легче всего уйти было… в Северную Корею.

– Но что же ты собирался делать там!? – изумились мы с Лёхой.

– Как что? – в свою очередь удивился Толя. – Конечно, уходить в Южную!

Но ведь там стоят мины с ядерным зарядом, а охрана – как в Кремле!

Ну, во-первых, если захотеть, пролезть можно и в Кремль, а, во-вторых, охрана, она по суше, а я взял с собой из Союза ласты, маску с трубкой и большую пластиковую бутыль для пресной воды.

Удивительно, но ему действительно удалось дойти до границы с Южной Кореей! Причем там сдали его не корейцы, а советские специалисты, увидев незнакомца – в том приграничном городке их было всего трое, и о присылке четвертого собутыльника консульство их не предупреждало. Корейцы же решили, что наш герой – советский шпион, и, разумеется, посадили его в тюрьму. Тогда в нашем посольстве вполне справедливо вознегодовали, как на голубом глазу объявили Толю перебежчиком и потребовали его выдачи. Но ежели профессиональные обманщики вдруг случайно вынуждены сказать правду, эта последняя выглядит особо циничной и наглой ложью. Естественно, такое заведомое вранье окончательно убедило кимирсеновцев в том, что Толя – и впрямь советский агент. Ведь ни один психически здоровый человек в КНДР не побежит – это-то даже они понимали!

Сидеть ему пришлось в совершенно жутких условиях: какая-то земляная яма с невысокими стенами и крышей из бамбука. Ну и еда соответственная. К тому же почти всякий сильный порыв ветра рвал линии электропередач. Но нет худа без добра: автономного движка в тюрьме не было, а колючая проволока ограждения, которой по общей скудости хватило на один единственный ряд, проржавела. Однажды в штормовую ночь, когда в очередной раз погас свет, Толя выбил покосившуюся дверь, набросил на прохудившуюся колючку лестницу – и был таков.

Он доехал на товарняке до развилки, где одна нитка железки шла в СССР, а другая – в Китай. И там увидел, как целый отряд корейских погранцов чешет на север. Толя понял, что посланы они по его душу. Уходить пришлось на запад, а западом – смех, да и только! – в тех краях был Китай, и наш беглец забрался в очередной товарняк. В Китае в те годы шла «культурная революция», и бежать туда поостереглись бы даже корейцы, поэтому вагоны они проверяли не слишком внимательно, а всех собак к тому времени уже съели.

В Китае Толя тоже знал, куда надо идти. Конечно же, не в знаменитый на весь мир Гонконг! Уходить он решил в забытый Богом Аомынь (Макао), тогдашнюю португальскую колонию к западу от Гонконга. Беда лишь в том, что Китай не Корея и пройти ему пришлось бы тысячи три верст. Не удивительно, что уже через пару дней его выследили бдительные крестьяне.

Китайская тюряга оказалась всё же получше корейской. Вот только сидеть в ней пришлось целых три года. Он уже стал подумывать, как бы рвануть и отсюда, но тут в ходе очередного допроса его решили вербануть в китайскую разведку. Толя понимал, что это единственный реальный шанс выбраться из застенка, а потому немедленно согласился и был отправлен в разведшколу.

Там его подучили языку, технике перехода границы, приемам рукопашного боя, умению держать себя на допросе и тому подобным полезным и увлекательным предметам. Но главное, он узнал, что в случае успешного выполнения первого задания перейдет в разведшколу второй ступени, получив звание лейтенанта и относительную свободу передвижения. Учеником он оказался весьма прилежным.

Спустя несколько месяцев Толю отвезли к советской границе, обнялись, трогательно попрощались, помогли в дождливую ночь перебраться через Аргунь и отправили в сторону Читы забирать из таежного тайника какую-то капсулу с фотографиями. Вскоре он добрался до точки, нашел нужное дупло, забрал капсулу и двинулся обратно. Он отошел уже довольно далеко, когда его все-таки схватили.

Молодцы в хаки нашли капсулу, запихали Толю почему-то в цистерну молоковоза и отвезли в ней китайского шпиона на какую-то таежную заимку, где избивали и требовали признаний. Толя держался как стойкий оловянный солдатик, а про себя размышлял о некоторых странностях задержания. Во-первых, что ж не везут его в Читу, в местную управу КГБ, а только угрожают такой совершенно естественной и неизбежной поездкой? Во-вторых, чего ради затевать следствие в какой-то избушке на курьих ножках? В-третьих, молоковоз – неужели у КГБ не нашлось какого-то более подходящего транспорта? В-четвертых… Чем больше он сопоставлял факты, тем меньше хотелось ему отвечать на вопросы. В конце концов Толю опять запихали в машину и объявили, что так-таки повезут в Читу. Но когда его вытащили из цистерны, вокруг стояли «старшие товарищи» из разведшколы и довольно улыбались. Капсулу забрать им действительно было надо. А вот всё остальное оказалось проверкой. Чем-то вроде выпускного экзамена.

В школе второй ступени учили их уже основательней. В нашей камере ПКТ Толя не распространялся насчет подробностей, но многое было и так ясно. Например, он выписывал и бегло при нас читал издававшийся в СССР журнал «Китай», но не по-русски, а в варианте с иероглификой. Вряд ли китайцы собирались делать из него супермена. Но толковый ученик до многого мог дойти и сам. Всего на службе в китайской разведке Бобыльков провел около трех лет. Он признавался только в двух своих ходках в СССР, но даже если в действительности их было несколько, на каждую уходило не больше двух-трех недель. Два-три месяца за эти годы могло уйти на отпуска. Практически всё остальное время, то есть года два с половиной, он с утра до вечера учился и тренировался, а научиться за такой срок можно очень много чему – было бы желание!

На последнее задание он пошел уже старлеем, но тут-то его и взяли по-настоящему. Он не любил рассказывать о том, как провалился. И его можно понять. Никакой тайны, по крайней мере, в той версии, что была известна следствию, в этом быть не могло. Но профессиональное самолюбие не позволяло ему вдаваться в подробности провала перед нами. Дали ему 15 лет и отправили в мордовские лагеря. Насколько я понимаю, случиться это было должно около 1972 года.

Неудивительно, что при своей страсти к свободе Толя с первых своих мордовских дней стал думать о побеге. Тайком он сушил сухари, довяливал выдававшиеся в обед порционные куски соленой рыбы и копил карамельные конфеты с начинкой-вареньем из ларька (глюкоза!), а еще табак – сбивать со следу собак. Удалось ему раздобыть и гражданские спортивные штаны с футболкой – то ли умудрился выменять у вольняшки-шофера, привозившего на зону продукты и заготовки для производства, то ли попросту украл у кого-то из вольных, неосмотрительно бросивших тряпичный хлам в кабине трактора, в багажнике машины – да хоть где! Разумеется, в такие подробности наш умница при рассказах вслух тоже не вдавался, ограничиваясь упоминанием самого факта: гражданской одежкой разжиться сумел. Но всё с таким трудом накопленное богатство пришлось бросить. Однажды майской ночкой в Мордовии разразилась гроза, а в лагере погас свет. Другого такого случая могло и не представиться. Времени вытаскивать из тайников припасы не было. Толя набросил на колючку лестницу, перелез сам, перетянул лестницу на «запретку», повторил операцию еще пару раз и в итоге добрался до последнего забора. Но в тот самый миг, когда он на нем сидел, готовясь спрыгнуть вниз, врубили свет, и прожектор по недоброй случайности оказался нацелен прямо на него.

Как он потом рассказывал, ему понадобилось бы где-то с полчаса, чтобы добраться до леса, а там его, прошедшего специальную подготовку, ни с какими собаками бы не взяли. Но он понял, что этого-то получаса у него и нет. Выбор был небольшой: в какую сторону спрыгивать. На вольной стороне его могли просто забить насмерть – «при попытке к бегству». Толя спрыгнул в сторону лагеря… Нещадно били его и здесь. Но тут высыпали из бараков политические и стали требовать прекращения расправы. Убить человека у них на глазах менты не решились. Как потом он нам говорил, именно «политики» спасли ему жизнь.

Анатолий Петрович Бобыльков получил еще 3 года за побег, ПКТ и перевод в пермские лагеря. Но от решения бежать не отступался и не скрывал, что при первой возможности уйдет опять в Китай, где его ждали капитанское звание, вполне приличная зарплата и, главное, долгожданная возможность свободы перемещения, а, стало быть, – ухода в Аомынь.

Но чекистам его настроения были известны не хуже нашего. 22 октября его посадили на 45 суток в ШИЗО, а 5 декабря 1984 г. увезли в чистопольскую «крытку». Но в тюрьме он пробыл недолго. Как нам удалось узнать по «лагерной почте», почти сразу, будто бы из-за язвы желудка, его отправили в больничку, где он и умер под ножом хирурга…

Пострадавшие от политики

Как известно, советская власть уверяла всех и, самое смешное, даже саму себя, будто политических заключенных в СССР нет. Забавно, но это не мешало ей завести в «отечестве всех трудящихся» самые настоящие политические лагеря. Ведь как иначе прикажете называть зоны строгого режима, где содержались так называемые ООГП («особо опасные государственные преступники») со статьями от 64 («измена Родине») и до 72 («членство в антисоветской организации») и даже с такой экзотической, как ст. 73 УК РСФСР («особо опасные государственные преступления, совершенные против другого государства трудящихся»), или с соответствующими статьями УК союзных республик? Для рецидивистов, осужденных по тем же статьям вторично, на моей родной 36-й пермской политзоне был оборудован участок особого режима с камерным содержанием зэков («полосатиков» – по особой раскраске форменной одежды), откуда иногда кого-то из них переводили к нам после отбытия ими на «особняке» половины причитавшегося им срока.

На этих зонах кормили строго по норме и почти не воровали продуктов, работали зэки по 8 часов в день с двумя положенными перекурами и перерывом на обед, а воскресенья и праздники безоговорочно бывали выходными. Охранники обращались к нам только на «вы» и без мата, а рукоприкладство было практически исключено – за исключением сравнительно редких случаев, когда менты пытались отнять у православных или католиков нательные крестики, выточенные тайком Гришкой Исаевым из Самары – нашим токарем-универсалом с инженерным образованием. Отдавать крестики в грязные лапы вертухаев было «западло», и мы старались их проглотить, но перед этим могло пройти несколько секунд возни. Меня, к примеру, как-то раз даже уронили на пол, да еще и сапогом на бушлат наступили. А однажды при аналогичных обстоятельствах проглотил свой могендовид, выточенный тем же Гришкой из той же нержавейки, «еврей номер два Советского Союза» Ося Бегун. «Евреем номер один» в те годы считался еще Щаранский.

Порой попадавшие всё же на наши зоны люди с опытом обычных лагерей неделю-другую считали, что попали в зэковский рай, но скоро начинали выть: «Не надо нам вашей пайки! Пустите обратно в нормальную зону!» Ведь без разрешения КГБ через наш забор не перелетел бы даже комар, а ментов было больше, чем зэков, из-за чего каждое движение оказывалось под присмотром, за всякий пустяк можно было схлопотать ШИЗО, а о «подогревах» с воли или о неподцензурной переписке не приходилось даже мечтать. Но пути назад уже не было.

Иногда это сочетание политического по сути дела лагеря с нежеланием властей признать статус политических заключенных и, как следствие, отделить настоящих «политиков» от людей случайных приводило к несколько странным коллизиям.

В 1970-е мотался по стране здоровенный парень из тех, кого люди, испорченные незаслуженно полученным образованием, частенько зовут жлобами. Олег Михайлов был ражим детиной ростом под метр девяносто, раскидистым в плечах, с вечно настороженным взглядом светлых глаз на лице с явными признаками даунизма. Голова сидела на жилистой шее и почти всегда выдвигалась немного вперед, показывая, что ее хозяин постоянно готов к отпору. Еще дальше выпирали на ней мощные, как у орангутанга, надбровные дуги и слегка отвисавшая нижняя челюсть. Если бы какой-нибудь начинающий физиономист решил, что явные признаки легкого слабоумия свидетельствуют о том, что Олега можно без труда объегорить, то жестоко ошибся бы. Михайлов был профессиональным карточным шулером и, если и обманывался, то совсем в других сферах – более тонких и далеких от практической жизни. Азы карточной игры он освоил, когда ходил в море на рыболовецких траулерах, и повадки пьяной матросни зачастую принимал за своего рода базовую норму поведения всего человечества.

Что-то в мире он успел повидать, когда был мареманом на Дальнем Востоке, о чем-то понаслышался из бесконечных баек на кубрике. И стало Олегу невмоготу. Невмоготу знать прикуп и все равно не жить в Сочи, невмоготу ходить под вистуза с туза и под игрока с семака, невмоготу каждый раз, садясь за игру, бояться, не нарваться бы на таких крутых, что оставят тебя самого без штанов, да еще и морду набьют. И решил Олегушка, что иного счастья в мире нет, как бежать на Запад. И то сказать! Всем можно, а шулерам и портовым грузчикам нельзя? Несправедливо как-то.

В море нашего героя давно уже не пускали. И единственное, что пришло ему на ум, – это угнать самолет. Но ведь дураком Михайлов не был. Он не был и умным, но он был хитрым. Раздобыть оружие и деньги, даже достаточно большие, проблемой не считал. Проблемой виделось ему то, что Запад, как он уже твердо уяснил, обычных людей выдает Советам. Не выдает евреев. Но евреем Михайлов не был. Не выдаст, пожалуй, какого-нибудь секретного полковника. Но это тоже – мимо кассы. Оставалось одно – стать «политическим». Но как?

Единственным диссидентом, чей адрес ему удалось раздобыть у какого-то журналера за нищенской четырехчасовой пулькой в преф по 10 копеек за вист, на свою беду оказался Витольд Абанькин, только что освободившийся после 12-летнего срока, проведенного как раз по ст. 64 тогдашнего УК. Не откладывая дела в долгий ящик, наш предприимчивый молодой человек (ему тогда было лет под 30) отправился к недавнему зэку с предложением… угнать самолет. При этом Михайлов отважно соглашался всю организационную работу взять на себя, а заодно щедро предлагал половину от кейса с деньгами, которые он планировал заработать в оставшееся до авиарейса время. От Абанькина требовалось всего ничего: обоснование политической подоплеки угона на первой же пресс-конференции или, пусть даже, на первом же допросе за пределами СССР.

Витольд резонно принял его за чекистского провокатора и позвонил в КГБ, потребовав, чтобы там немедленно прекратили свои игры. Чекисты удивились и попросили объяснить, о чем идет речь. «Как же, как же! – отвечал по-прежнему не подозревавший об истине Витольд. – А то вы не знаете! Ходит тут ваша дубина стоеросовая, сажень в плечах, уговаривает самолет угнать. Забирайте своего гаденыша сию минуту, пока я пресс-конференцию с рассказом о делишках вашего кадра не созвал! Кто там он у вас – старшина? сержант? лейтенант?»

Ну, чекистов дважды приглашать не пришлось. Олега забрали, вкатили тринадцать лет лагерей за «измену Родине» «через попытку» и между делом популярно объяснили, что донес на него Абанькин потому, что эти политические все такие – сдают всех подряд, за-ради своей шкуры родную маму в тюрьму посадят. Между прочим, когда правда выяснилась, Витольд публично каялся в своей ошибке и писал Михайлову письма, которые, конечно, до него не доходили. Но что от этого толку? Без вины виноватый Витольд стыдился этой истории так, что на долгие годы практически перестал даже общаться с кем бы то ни было.

Олегушка интеллектом не блистал, зато двум-трем типичным интеллигентам зараз вполне мог поломать руки-ноги, чем чекисты и пользовались, когда им нужно было припугнуть распоясавшихся горлопанов на пермских политзонах. Но на моей родной 36-й этот номер не проходил. Тридцать шестая, даром что именно на ней был «особый» участок, считалась штрафной, а потому сюда отправляли самых жестких и опытных из «отрицалова». В результате у нас возникла особая атмосфера внутренней спайки и твердости, пойти против которых Олег не решался.

Однажды в течение полугода к нам с «тридцатьпятки» и с обоих участков 37-й (там были «малая» и «большая» зоны, но обе – строгого режима) доставили полудюжину свежепострадавших от Михайлова, а на закуску – самого Олега. Должно быть, шутники из оперчасти решили, что вшестером побитые на других зонах вполне могут устроить нашему рыбаку-угонщику изрядную взбучку. Но любая драка на зоне – всегда повод для репрессий и ужесточения режима. Мы вовсе не были заинтересованы в затягивании гаек, и я отправился на переговоры с Михайловым. Во время «работ по благоустройству зоны» я пристроился с ним валять дурака за носилками, на которых мы должны были таскать щебень от развалившегося старого барака в заболоченную низинку у подсобного хозяйства.

В сущности, Олег был неплохим парнем, только легко внушаемым и с самого начала попавшим в глупую и трагикомическую историю. Я ему объяснил, что его крови никто не желает, что подпольное руководство зоны будет внимательно следить, чтобы никто не пытался ему отомстить, но и он в ответ должен вести себя здесь тише травы, ниже воды – и тогда всё будет в порядке. В конце концов, побитые им Варданчик Арутюнян, Витек Басаргин и другие были, как на подбор раза в два легче и сантиметров на 20 ниже Олега. А вот обрусевший грузин Нико Нукрадзе, делавший в это время вид, будто таскает с Сашкой Огородниковым вторую пару носилок, при всей своей внешней флегматичности был мастером спорта по штанге и кандидатом в мастера по боксу в супертяже… Да и о Сашке в свое время даже в журнале «Огонек» писали, как он создал и возглавил в славном городе Чистополе боевую дружину, голыми руками очистившую город от бандюганов… Кстати, его заместитель по тому отряду и друг, сделав милицейскую карьеру, стал начальником чистопольской «крытки», и это оказалось единственной причиной, почему Сашку до сих пор не отправили в тюрьму – не к дружбану же под крылышко… Да и другой Саша, Кириченко, был офицером-ракетчиком из элитных частей стратегического назначения с соответствующими навыками… Да и я перед зоной несколько лет каратэ занимался… Так что… Безопасность мы ему гарантируем, а вот любые нарушения этих наших условий любой из сторон будут пресекаться действительно самым жестким образом.

И что же? Олег не спорил и почти даже ничего мне не отвечал. Он только переспросил, действительно ли я уже переговорил с его жертвами. Я объяснил, что не со всеми из них у меня достаточно доверительные отношения, да и времени на все эти переговоры довольно много уходит, и если Басаргину и еще двум положение разъяснял я сам, то с Варданом, например, должен переговорить Гурам Гогбаидзе (жаль, к тому дню армянина-старожила нашей зоны Норика Григоряна уже перевели на «тридцатьпятку»). Но пусть Олег не сомневается: еще до ужина всем, кому надо, всё объяснят и непонятливых не будет.

После этого разговора за всё время пребывания на нашей зоне Михайлов косого взгляда ни на кого не бросил. Я же говорю, дураком он не был…

Но однажды довелось Олегушке прикоснуться и к настоящей трагедии. Случилось это на «тридцатьпятке», и сам я свидетелем тому не был, но рассказы слышал, и один из самых подробных – от моего подельника (судимого со мной по одному делу) Славы Долинина.

Жил-был в одной из Краснодарских станиц простой хлопец, Миша Дюкарев. Был он, что называется, кровь с молоком и в армию пошел с охоткой. Получить какие-никакие лычки, медальки, вернуться красавцем в родной колхоз, пойти в трактористы, жениться, поставить хатку… Провожали его всей станицей, с водкой, аккордеоном и плясками, сам председатель речь сказал, обещал ждать.

Попал Миша служить на погранзаставу на границе с Ираном. И всё бы ничего, – а даже такого здоровяка, как он, достала пресловутая дедовщина. И тут бес хлопца попутал – ушел в шахский тогда еще Иран. Персы передали его американцам, а те, выслушав давно уже наизусть знакомую им песню о распорядке дня на заставе, маршрутах обхода, фамилиях офицеров и о взаимоотношениях рядовых, отправили парня в Штаты.

Там он пригрелся у Толстовского фонда и в общем-то неплохо жил, через несколько лет собрался даже какое-то свое небольшое дело открыть. Но не успел получить первой прибыли, как к нему пожаловала итальянская мафия и сказала, что надо делиться. Дюкарев вспомнил таких же отморозков из кавказских республик, не дававших казакам спокойно жить, загрустил, закручинился и от беды подальше уехал в Бельгию. Опять пристроился под крылышком какой-то эмигрантской организации, но грусть-тоска уже не отпускала, и наш хлопец, вполне безбедно проживший к тому времени на Западе почитай лет восемь, направился в советское посольство – проситься обратно.

Там его приняли сурово. Таких, как он, «подберезовиков» (соскучившихся по родным березам) при каждом посольстве было – хоть суп вари! Все разговоры начинались и кончались одним: вину перед родиной надо искупить.

– Да я и сам понимаю, – отвечал приобвыкший к рыночной психологии Миша. – Сколько?

– Н-ну… Дезертирство, незаконный переход границы… С другой стороны – явка с повинной… Чистосердечное признание… Сотрудничество со следствием… Так, пожалуй, годика на два-три потянет…

– А – ладно! Согласен. По рукам!

Что ж! Гражданину Дюкареву выписали паспорт и отправили в СССР. За билет, кстати, он заплатил, конечно, сам. В гостиницу из аэропорта ехать ему не пришлось – сразу отправили в следственный изолятор. Очень скоро постигло первое разочарование. Судить его будут, оказывается, за измену Родине. А эта статья – от 10 до 15 лет, в тяжких случаях – до расстрела. В общем, учитывая смягчающие обстоятельства, дали нашему хлопчику 12 лет строгого режима… Он прибавил эти годы к своему возрасту – и приуныл: освобождаться придется за сорок лет. Никаких тебе лычек и медалек, ни девушки, ни молодой стати. Один позор и волчий паспорт. У батьки с мамкой в станице лучше и не показываться.

Но ведь в родной стороне люди все-таки с пониманием. Вызвали Мишу после приговора куда надо.

– Что, солдат, приуныл, – спрашивают, – что ты голову повесил, пригорюнился?

– Да как же мне не пригорюниться, – отвечает им добрый молодец, млад сокол. – Мне же два-три года обещали, а вкатили – по самое не могу!

– А ты не кручинься, – говорят ему, – потому как для советских людей невозможного нет ничего!

– Это в каком же смысле?

– А в простом. Ты ведь у нас, соколик, все-таки свой человек, советский. Ну, согрешил – с кем не бывает? А там, куда попадешь, такие волчары живут… Тридцать два зуба – и все клыки! Настоящие вражины! Фильмы про разведчиков видел? Ну вот. Считай, что ты на задании.

– И… Надолго?

– А это уж, как сам себя покажешь. Два года не обещаем, а годика через три можешь попробовать написать помиловку.

И все-таки в банальном стукачестве Дюкарев замечен не был. Слишком для этого он был дружелюбен, да пожалуй что и прост. В душу ни к кому не лез, от скользких разговоров уходил. Часто в буквальном смысле – ногами. Услышит, что какая-то ненужная тема начинается – и уходит, не дожидаясь, пока будет сказано что-то такое, о чем отчет писать придется. А то, что порой всё же что-то пописывал, – так это каждому нормальному зэку и так ясно было.

Прошло года три. Написал Миша бумагу гражданину прокурору. Ответа ждет. И вызывают его как-то к начальству. Пошел туда окрыленный, а возвратился задумчивый какой-то.

– Ты чего? – спрашивает его Слава Долинин. – Всё в порядке?

– В порядке, в порядке… Не беспокойся…

А сам смурной весь и с лица спал.

Это потом уж догадался Слава, как дело было.

Вызвали парня и объявили, что пока его прошение о помиловании оставлено без удовлетворения – рано еще. Ну, сама по себе эта беда – еще не беда. Сегодня рано – завтра в самый раз будет. Только вот когда оно, это завтра?

– А это, мил-друг, – говорят ему, – мы ж объясняли, что от тебя зависит. А ты несерьезно как-то к делу относишься, неактивно…

– Да почему же так? Я ведь стараюсь, пишу…

– Писать-то пишешь. Да как-то…Ну, да мы ведь тебе не враги. Отдашь долг Родине – и гуляй.

– Это когда же?

– Ну… А что ж ты думал? Так всех и отпускать, кто нюни распустит да прощенья попросит? «Дяденька, я больше не бу-уду». Не-ет. Так не бывает. Лет пять-шесть еще поработать надо. От силы – восемь.

Наконец-то понял наш станичник всё без иллюзий. Восемь да три – вот уже одиннадцать. Да несколько месяцев на хождение бумаг прибавить надо. Смотришь – за пару месяцев до конца срока и впрямь освободят. Такие случаи уже бывали. И что потом? В сорок с лишним лет. Без кола без двора. С клеймом стукача для одних и изменника Родине – для других? Хоть вешайся…

На следующий день на промзону пришла машина с заготовками. Надо было разгружать довольно-таки тяжелые болванки и ящики с комплектующими. Старики и хлюпики не годились. Позвали Олега Михайлова, но ведь ему нужен напарник! Пошли искать Дюкарева. Ищут-ищут, а того нет. Заглянули за барак – а вот он! Висит. Ремень от штанов за крюк приладил. Полотенцем заранее грудь себе на выдохе связал подмышками – чтобы наверняка. Да ведь, здоровый, однако! Сняли, из петли вытащили, полотенце развязали – вроде еще дышит, что ли? Врача не дозовешься. Сказали Олегу, чтобы искусственное дыхание делал, на грудную клетку жал ритмично. Олегушка расстарался, сам весь на взводе, жмет изо всех сил… Грех сказать – ребро хлопцу сломать умудрился. Уж очень старался! Потом сам ходил, как будто это его из петли вынули.

А Дюкарева в условиях зоны всё равно бы не спасли.

В конце 1990-х мне рассказали, что видели Олега в Нью-Йорке. Он был в светлом летнем костюме цвета беж и в соломенной шляпе. Говорят, даже весьма импозантен. Слегка дебильная внешность вполне соответствовала облику типичного американца. Занимался каким-то бизнесом средней руки, причем подчеркнуто законопослушно. А боялся пуще всего на свете русских предпринимателей, политиков и бандитов, справедливо не видя между ними никакой принципиальной разницы.

Справка для придирчивых историков

Одних только моих солагерников наберется более шести десятков. И каждый достоин рассказа, порой значительно более длинного, чем только что вами прочитанные. А ведь память пока еще хранит истории десятков тех бывших зэков, с кем судьба свела уже по эту сторону колючей проволоки.

В тех пределах, в которых эти жизнеописания можно было перепроверить имевшимися у меня средствами, я это делал. Но следует понимать, что официальные документы профессионально клеветнических режимов – нацистских или коммунистических – в принципе не могут считаться более правдивыми, чем даже рассказ карточного шулера.

В урочище Куропаты под Минском были обнаружены останки десяти тысяч человек, уничтоженных чекистами. Но по документам расстреляны там были только двое. Остальные 9 998 трупов, если верить «официальным данным», взялись ниоткуда.

Сотни тысяч наших сограждан получали справки с печатями и подписями о том, будто их родные осуждены к 10 годам лагерей «без права переписки». В действительности это означало расстрел.

Во Вторую мировую, как нам первоначально было объявлено, погибло 6 миллионов советских граждан. Потом вполне официально оказалось, что их было 27, затем – около 35, а сейчас некоторые исследователи говорят и о 42 миллионах человек. Эта последняя цифра, впрочем, «неофициальная». Но и без нее разброс впечатляет: 30 миллионов сюда, 30 миллионов туда – какая разница!

Такова цена официальных советских документов.

МАТАХ

Ты песней стал, Саят-Нова,

Ты раной стал, Саят-Нова,

Ты садом стал, Саят-Нова,

Ковром царей, – напасть моя!

Саят-Нова

– Ну как? Теперь ты всё рассказал?

– О детстве – да. Ну, и до ареста отца. Последнего – в октябре 1971 года. А так – еще вспоминать и вспоминать…

– Понимаю. Значит, до меня еще не скоро очередь дойдет. Как там твоя мама говорила? «Ты – плохой друг», так?

– А ты… Ты – кто? Неужели это ты, Джана?

– Это я, Матах. Ты забыл меня?

– Нет, что ты. Конечно, нет. Просто приходится сразу всё всем объяснять, и обо всех надо сказать, и всем дать слово…

– Я – не все, и ты это знаешь.

– Верно, Джана…

– И я уже не Джана. Ты должен звать меня Матах. Как и я тебя зову теперь. Ведь матах – это жертва, а кроме того – побратим. Забыл?

– Нет. Этого я никогда не забуду.

– Верю.

– Верь, Матах. Обещаю. Но это ведь только для нас с тобой, а для других ты все равно остаешься Джаной, согласен?

– Согласен, Славик, Самвел, согласен. Только сам помни. И… знаешь… что там у тебя есть? Наливай! Лучше, конечно, коньяк. Наш, армянский.

– Коньяку нет. А армянский, если и был бы, – сегодня это уже не то. Разве что аштаракского завода. Только один хрен – сперва проверять надо. То, что у нас сейчас продают, половина – откровенный фальшак. А почти всё остальное – просто чача, настоенная на дубовых вениках.

– Вай ме! Разве может такое быть?

– Может, Матах, теперь всё может быть.

– О, смерррды! Ты знаешь, как это делают? Они в чан с виноградной чачей кладут решетку, на решетку наваливают дубовых веток, а сверху под давлением прогоняют перегретый пар.

– А этот пар экстрагирует…

– Экс… что?

– Ну, выпаривает из веток дубильные вещества и всякие ароматические масла…

– Ну да! И за три дня у них получается, будто бы коньяк три года стоял, эли!? Только это все равно не то! Коньяк стариться должен. Тогда все эти, как ты их назвал, дубильные вещества? Они все как-то по-особому переделываются.

– Перерабатываются…

– Ну, да, перерабатываются. У меня брат на заводе «Арарат» работал, технологом. Я знаю.

– Да уж, конечно. Так что выпью я с тобой нашей русской водки. Или, по такому случаю, заморского виски. Но скажи, разве вы там пьете?

– Мы – нет. Нам все равно. Это для тебя, Матах. Можешь считать – как будто я угощаю… Даже если виски, ха-ха! Но ведь, помнишь, я обещал угостить тебя шустовским. Если сумеешь когда-нибудь где-нибудь найти настоящий шустовский коньяк, купи его ради меня. Слово даешь?

– Даю.

– А сейчас – ну что ж, наливай то, что есть. Пусть даже виски.

– Твое здоровье, Ишхан!

– Какое теперь мое здоровье? О чем ты? Ты за себя выпей!

– За нашу дружбу, Матах!

– За дружбу… Матаххх… – отзывается эхо…

Мальчик родился небольшим, но таким ладным, таким светлым – как звезда, что стояла в этот час над средневековым Гюмри. Мать дала ему грудь, и он засмеялся. «Да разве такое бывает?» – умилилась она. Но тут вошел главврач и сказал, что внизу ждет отец.

Вообще-то считалось, что так вот сразу отцов нельзя пускать к роженицам. Все, как один, они были пьяными, шумными, какими-то помятыми и пахли табаком – сплошной рассадник антисанитарии. Но ведь тут была Армения, и все эти северные строгости – «положено, не положено» – не очень-то здесь соблюдались. Отец, мужчина был главой семьи, хозяином дома, старейшиной рода, наконец. Как же его можно не пустить, если не только ребенок, но и мать ребенка принадлежали ему!? Другое дело, что это были простые люди, и отдельной палаты маме не полагалось, а значит, вместе с ней лежали другие женщины, входить к которым чужому мужу было бы нехорошо. Не то чтобы что-то, – Армения ведь христианская страна, почти Европа, здесь нет и никогда не было этих восточных глупостей вроде чадры или сералей. Но, во-первых, в палате могли оказаться и мусульманки, а потом – разве в Европе принято, чтобы чужие мужья так вот запросто разгуливали среди только что родивших женщин? И не важно, что причины другие – какие там у них причины, надо еще разобраться, да нас это, впрочем, и не касается. А все равно, так вот входить в общую палату – это неправильно, нехорошо. Эли? Мало ли там что, верно?

Но все решалось, когда разговор шел между нормальными мужчинами. А других, надо отдать должное местному населению, здесь практически и не было. Ну, попадались, конечно, непутевые, особенно среди русских, но и с ними договориться обычно удавалось. Люди помогали – медсестры, санитарки: отзовут в сторонку, объяснят, что надо… А бывало, с человека действительно взять нечего – так что мы, звери разве? Лавэ, ладно, и задарма все устроим. Бутылку-то коньяка всяко каждый принесет – вот и выпьем за здоровье матери с младенцем. Люди же все-таки… Но обычно отцы не скупились. Деньгами не бросались, но и прижимистыми – по такому-то случаю! – показывать себя не хотели. В приемном отделении предусмотрительно была выгорожена небольшая комната с лежанкой, столиком и несколькими стульями – специально для таких свиданий. Туда-то и завели молодую маму, чтобы она могла дать новорожденного мужу в руки. А он, кстати, даже и пьян-то не был – так, пару стаканчиков винца, может, и выпил, но не больше.

– Смотри, Мкртич, какой замечательный! Как звездочка ясная, – мама взглянула в окно, но туда, куда она смотрела еще минут пять назад, набежала невесть откуда взявшаяся тучка, а чуть в стороне из-за старого платана выглядывал теперь другой, чуть красноватый, небесный глаз – словно ангел с кровоподтеком. Мать повела плечами и снова повернулась к мужу:

– Или, знаешь, как там говорят русские? Он совсем, как… как юный князь!

– Князь? – переспросил отец, – хо! А что? Хорошее имя. Пусть будет Князь! Разве плохо?

Вообще-то привычка называть детей именами из святцев и с иронией относиться к разнообразным новациям, от революционных Нинель или Вилен до западных Эдгар, Оскар, Изабелла («Весь я в чем-то норвежском, весь я в чем-то испанском…») – не более чем традиция. Когда-то всем теперь привычные Григории, Елены и даже Иваны были такими же заморскими красивостями (греческими, древнееврейскими, порой латинскими), как нынешние Рогнеды или Альфреды. И религиозное объяснение – давать детям имена православных святых, чтобы у них были свои небесные покровители – не вполне правомерно. Ведь с самих равноапостольных Ольги (Елены) и Владимира Святого (Василия) шла традиция иметь по два имени: мирское, традиционное и крестильное. Это обыкновение поддерживалось не только в Киевской Руси, но и много позже: на Куликовом поле перед началом битвы пал за православный народ и родную землю инок Пересвет, в святом крещении Александр.

Не знаю, были ли вторые имена, из святцев, у наших украинцев, Мирослава Мариновича и Зоряна Попадюка, но православный грузин Зураб Гогия был крещен как Сулико и носил светское имя (из «Шах-намэ» великого Фирдоуси) не в последнюю очередь из-за того, что слишком хорошо знакомые с любимой народной песенкой Сталина русские и насмешники армяне считали Сулико женским именем, не подозревая, что оно – грузинский вариант библейских Соломона и Соломонии, обоих этих имен сразу, потому как категорий женского и мужского родов в грузинском языке нет. Что же касается Армении, то там совсем не редкость встретить на улице Гамлета или Джульетту, а шапочно я был когда-то знаком даже с Наполеоном Карапетовичем, невеликого роста, плотно сбитым, большеголовым начальником одной из геологических партий, любившем картинно складывать руки на груди.

Мне могут возразить, что какие бы иностранные имена кто ни брал, это все-таки имена собственные, а Князь – имя нарицательное. Но это и вовсе зряшное возражение. Уже упоминавшийся Василий по своему исконному значению еще в Византии означал как раз «царь» или «князь» (по-гречески «басилевс»). Так что не будем придираться и презрительно кривить губы: родители Ишхана Мкртчяна, – а речь шла именно о нем – выбрали для сына точь-в-точь такое имя, какое своей волей избрал для себя равноапостольный креститель Руси…

По паспорту он так и остался Князем (в армянской транскрипции – несколько причудливое для нашего глаза «Книаз», но тут уж ничего не поделаешь: не в каждом языке найдутся специфически славянские мягкие согласные, да зато и из русских мало кто сможет разобрать армянские литеры). Ишханом он назвал себя сам, когда подрос. Обычно он объяснял, что так он перевел на родной язык свое официальное русскоязычное имя, но это не совсем точно. Для понятия «князь» в армянском существуют другие, более верно передающие суть дела слова: исконное «нахарар» или заимствованное уже в глубокой древности у арабов, сирийцев или даже непосредственно из Библии «мелик» (откуда библейский Мелхиседек – мелик-цадик, царь-жрец). «Ишханом» называют знаменитую севанскую форель – «царь-рыбу», причем на «княжеское достоинство» рыбины указывает, как не трудно догадаться, последняя часть слова – «хан». Почему он избрал себе именно такое бытовое имя – остается только догадываться. Возможно, хотел этим сказать, что чувствует себя на своей родине, в горах и ущельях («сарер-дзорер») как рыба в воде? Или при небольшом росте и юношеской еще худощавости ощущал в себе упругую энергию, стойкую силу, как у знаменитой форели? Надеялся затаиться в глубине подполья? Или все это вместе и что-то еще?

Насколько мне известно, с озером Севан ничто Ишхана особо не связывало. Дед по отцу был у него родом из Карса, и жену взял почти из тех же мест – из Эрзрума, который тогда был еще российским. Сословия он был купеческого, как и его отец, и дед его, и прадед, потому что армяне – так он часто говорил своему внуку – вообще по преимуществу народ крестьян и торговцев, а, для сравнения, враци, которых русские называют грузинами, – народ крестьян и воинов. Солдатам нужны командиры, а командиры считались дворянами, поэтому у врацев, в кого не ткни, – азнаури, дворяне, а то и князья. Армяне, гайки (с густым щелевым «г», как в южнорусских говорах или в украинском) – народ мирный, но такими их сделала история, а когда-то давно они воевали с самим Римом, и у них было великое царство от озера Урмия в сегодняшнем Иране до Вана в Турции и от Севана на севере до Киликии, что на Средиземном море, на юге. Но это было давно, поэтому армянские дворяне и князья стали или знаменитыми министрами-преобразователями в России, как Лорис-Меликов, или лучшими певцами во Франции, как Шарль Азнавур. Но для торговли нужна наука, и сколько у врацев дворян, столько у армян стало ученых и писателей, которые обыкновенно жили в монастырях и были монахами.

Но случались и военные. Один только великий маршал Баграмян чего стоит! А я так думаю, – добавлял дед, – что и Гудериан был из наших, но об этом пока вслух говорить не надо. Зато портреты нашего генерала Андроника, который стал генералом еще при царе, а когда у нас была своя республика – ты ведь помнишь, что у нас, когда этот смерд Ленин разрушил Россию, стало – увы, ненадолго – опять независимое государство? – так вот, портреты Андроника можно вывешивать, где угодно, и знаешь, почему? Че? Нет? Потому что он как две капли воды похож на этого грузинского абрека Джугашвили! То есть, конечно, наоборот: это бандит Сосо похож на нашего Андроника… Но русские думают, будто висит фотка террориста Кобы и удивляются: «Надо же, как армяне Сталина любят!» А это вовсе и не он! Только зачем им об этом знать? В дашнакской Армении Андроник стал самым главным генералом, и это он спас страну в славной битве при Сардарападе, когда турки хотели окончательно нас уничтожить, а женщины под пулями носили воду в кувшинах нашим солдатам прямо на поле боя. Между прочим, твоя бабушка тоже носила. А потом, – дед тяжело вздыхал, прощаясь в мыслях со славной молодостью, – потом Андронику пришлось бежать во Францию, и там он тоже стал генералом – в их Иностранном легионе… Поэтому мы и называем его «генералом трех армий»: русской, армянской и французской.

Ишханов дед сам в юности успел повоевать за свою страну, но бежать во Францию ему было не с руки – жена, хоть и поила раненых, и перевязывала их под Сардарападом, когда в пароксизме отчаянья воевать пошли даже дети и глубокие старики, сама в то время выкармливала уже второго ребенка, да и старшая девочка с полгода только, как ходить научилась. Какая уж тут Франция! Хотя деньги в те годы у деда еще водились: до войны и дикой резни, учиненной турками в 1915 году, он помогал своему отцу, Ишханову прадеду, в приграничной торговле с соплеменниками, доставлявшими им благовония и пряности из Ливана, сирийские шелка, египетские папиросы. В Гюмри у них была лавка левантийских товаров, и туда, подальше вглубь Русской Армении, они и переехали, когда стало известно о страшной судьбе друзей и родственников из Муша, Вана, Диярбекира…

Чего греха таить! И совсем еще молодой Ишханов дед, и прадед его, и прапрадед знали потайные тропы и не брезговали контрабандой, которую и преступлением-то не считали. В конце концов, по обе стороны границы лежала их собственная страна – один и тот же народ, одна вера, те же самые «сарер-дзорер» (горы и ущелья). Почему они должны кому-то еще что-то платить? Ну, положим, русским еще куда ни шло – они хотя бы почти единоверцы и от погромов защищают. Так им мы налоги платим, и если что, в подписках всяких участвуем, солдат на постой принимаем, тут все по-честному. А туркам-то с какой стати!?

Джан, Джанэ или попросту Джана, «дорогой», как мы часто, кто шутливо, кто всерьез, называли Ишхана на зоне, уверял, будто с тех еще времен запомнил его дед карстовую пещеру, вход в которую был на нашей стороне переместившейся после 1917 года границы, а выход уже на турецкой. Якобы ему и много позже, в послесталинское время, случалось проводить этим ходом даже ишака с небольшим тюком выменянных у приграничных курдов товаров. Ишхан уверял, что вход в пещеру он знает и сам, но не уверен, сможет ли найти выход, потому что никогда не бывал на той стороне. Конечно, рассказ этот как-то подозрительно напоминает правдивое повествование об Али-бабе, сорока разбойниках (контрабандистах?) и несметных сокровищах, таящихся в пещере, куда надо только найти вход (да и выход…). Но, с другой стороны, в горной стране возможны самые неожиданные чудеса, а «граница на замке» при советской власти часто бывала только для посторонних, но не для местных жителей. О разных курьезах на этот счет будет еще случай рассказать.

Дед нашего Джаны в своей бурной юности был членом славной партии Дашнакцутюн, название которой достаточно приблизительно переводят как Армянская революционная федерация. Возникла она еще в 1890 году в Тифлисе, бывшем тогда в основном армянским городом, потому что грузин в собственной их столице оказалось хорошо если около четверти населения. Ведь, как верно подметил Ишханов дед, они были народом землепашцев и воинов. Крестьяне жили в селах и возделывали виноград, буквально молясь на лозу, из которой был сделан даже Крест равноапостольной Нино, Просветительницы Грузии, а дворяне служили в основном в армии по всем градам и весям необъятной Российской Империи. Тифлис населяло русско-грузинское чиновничество, патриотическая грузинская интеллигенция, не желавшая или, чаще, не имевшая материальной возможности уехать куда-нибудь в Петербург, Берлин или Париж, и духовенство, почти все остальные – торговцы, ремесленники, обслуга – были армянами. Но так как именно Тифлис исторически оказался культурным центром всего Закавказья, то и армянская интеллигенция в основном жила тоже здесь.

Первоначально дашнаки были, строго говоря, даже не партией, а чем-то вроде Общества, созданного армянскими патриотами с самой естественной и благородной целью: помогать своим соотечественникам, попавшим волею исторических судеб вместе с остатками Византии под враждебное турецкое владычество. Справедливости ради надо признать, что в Константинополе армяне часто становились даже министрами, особенно по финансовой части или по сношениям с христианским западным миром, но это мало помогало коренному населению «шести пашалыков» – тех областей Турции, которые европейцы называли Западной Арменией.

Наверно, многие удивятся, если я скажу, что до поражения в Первой мировой войне турки вовсе не были националистами. Национализм вообще явление сугубо европейское, совершенно бессмысленное в полиэтнических государствах Востока (разумеется, за исключением Дальнего Востока, страны которого оказались сравнительно однородными по этому признаку и, как следствие, готовыми к восприятию идеологии собственной исключительности). Но и в Европе до поры до времени – ни в Древнем Риме, ни в средневековых государствах – его практически не было. Национализм в нашем понимании оказался детищем эпохи романтизма с его интересом к старине, народным корням, всяческому, в том числе этническому, своеобразию и всеобщей свободе. Романтиками были деятели чешского, ирландского и провансальского национальных движений, возродившие почти полностью забытые свои народные языки. Такими же романтиками много позднее оказались и сионисты, точно так же воскресившие из небытия разговорный иврит (часто встречающиеся уверения в уникальности этого опыта – не более чем легенда, тоже, разумеется, романтически-националистическая). Турки националистами никогда не были. Если греки, славяне или те же армяне принимали ислам, перед ними открывались все дороги на любом поприще. Высшие посты в Оттоманской империи получали даже ренегаты из итальянцев или англичан (такие случаи были). Но вот иноверцев, то бишь христиан, излишне усердные турецкие мусульмане-сунниты действительно и жгли, и резали, и отнимали детей у родителей, насильственно обращая их в ислам и воспитывая беспощадными солдатами – «новым войском», янычарами.

Именно это и не устраивало армян, которые, воодушевленные успешным примером греков, румын, болгар, сербов и вхождением части своей страны в состав великой православной Империи на севере, постепенно стали настаивать на создании собственной автономии в Западной Армении и в Киликии, у сирийской границы. Расчленение Турции, при котором «шесть пашалыков» и контроль над средиземноморскими проливами переходили к России, а Киликия становилась зоной ее влияния, стало одним из условий договора Антанты, о чем турки не могли не знать. С началом Первой мировой армяне-мужчины были призваны в турецкую армию, но ни для кого не было секретом, что гражданское население Трабзона (Трапезунда), исламизированного, но полугрузинского (точнее лазского – по имени родственного мегрелам картвельского племени), армянских Вана, Муша, Диярбекира и других областей с нетерпением ждало прихода русских войск и часто торопило события, помогая русской разведке. Лояльность солдат из христиан тоже, и вполне справедливо, была под вопросом. В сходных обстоятельствах и западные нации особой деликатностью не отличались. Американцы, например, несколько позже, во Вторую мировую, после нападения на Пирл-Харбор интернировали всех своих граждан японского происхождения и держали их без суда и следствия в довольно тяжелых условиях до самого конца войны. Но даже Сталин в те же годы ограничился пусть трагическим и повлекшим за собой множество смертей, но все же лишь переселением немцев Поволжья, крымских татар, чеченцев, ингушей и некоторых других вглубь страны, а не повальным их уничтожением. Турки предпочли решить проблему радикально.

Пересказывать подробности первого в истории геноцида по чисто этническому принципу нет никакой возможности. Легче выпотрошить дюжину трупов, чем описывать леденящие душу изощренные зверства, которым в двадцатом веке подвергся целый народ. Несколькими годами позже выделывали что-то подобное только сражавшиеся в Красной Армии сорок тысяч китайцев. Впрочем, было и отличие. «Ходи», как звали тогда в России выходцев из Поднебесной, особенно любили поизуверствовать над священниками и офицерами. Курды-мусульмане, чьими руками чаще всего реализовывали свои садистские мечты турецкие паши, зверствовали в основном над женщинами – с мужчинами расправились, арестовав 24 апреля 1915 года порознь по всей Турции более трех тысяч представителей армянской интеллигенции, духовенства и других национальных лидеров. Продержав в тюрьме пару недель, их стали небольшими группами развозить по разным пашалыкам, и по дороге в один день всех трусливо перебили. Всего с 1915 по 1919 годы было уничтожено не менее полутора миллионов армян. Гитлер впоследствии с уважением отзывался об этом турецком опыте. «Кто теперь помнит армянскую резню!?» – завистливо восклицал он, надеясь геноцидом русских, евреев и цыган затмить своих турецких союзников хотя бы количественно. О соревновании в качестве не могло быть и речи: даже отпетые эсэсовцы, хоть в Бухенвальде, хоть в Освенциме или Майданеке, выглядели просто слабонервными кисейными барышнями в сравнении с любым курдским вождем или турецким мечтательным генералом.

После Резни – Егерни по-армянски (с ударением на последнем слоге) – Дашнакцутюн сосредоточилась на духовном объединении рассеянного по всему миру народа и на требовании международного признания факта геноцида. Прежде всего это требовалось и требуется до нынешнего дня от Турции, но именно Турция, разумеется, и слышать не хочет ни о чем подобном. Что ж! Молодые дашнаки с начала 1920-х годов стали отлавливать пашей-преступников по всему миру (в самой Турции после окончания Первой мировой большинство из них оставаться боялось). Как правило, армянские юноши стреляли в очередного пашу в упор, после чего шли сдаваться в ближайшее отделение полиции. Не думаю, чтоб их можно было называть террористами в обычном смысле этого слова. Ведь террор – это устрашение и предназначен для давления на народы и органы власти. Армяне же никого пугать не собирались. Убедившись, что убийцы остаются безнаказанными, что обычным цивилизованным способом они не могут добиться ни ареста их, ни суда, они просто приводили в исполнение приговоры. На каждого казненного пашу были собраны досье, где приводились свидетельские показания уцелевших и другие конкретные улики. Эти документы всегда оказывались настолько убедительными, что даже суды нацистской Германии (именно там чаще всего любили отсиживаться творцы геноцида) признавали их доказательную силу – и в этом принципиальное отличие от «приговоров», выносимых царям и членам их семей русскими народовольцами! – и приговаривали сдавшихся армян к вполне символическому наказанию – от года до двух тюрьмы. Я сам читал размноженные фотоспособом описания этих подвигов, причем на каждой фотокарточке в верхних углах было по два портрета: справа – паша при орденах, слева – убивший его молодой армянин. Самое любопытное, что некоторые юные герои умудрялись казнить по несколько сановных убийц – и всякий раз сами приходили в полицию! В этих случаях педантичные гитлеровцы приговаривали их порой даже к трем годам тюремного уединения…

Столкнувшись с чудовищным злом геноцида, социал-демократическая по своим основам партия дашнаков рассудила, что даже большевистская власть лучше турецкой, и 29 ноября 1920 года после двух с половиной лет пребывания у власти в независимой Армении согласилась на присоединение к красной России, надеясь, что это по крайней мере защитит народ от физического уничтожения многовековым врагом. Действительность оказалась несравненно гаже основанных на социалистических иллюзиях надежд. Народ тем меньше оказался способен вынести противоестественный советский режим, чем лучше помнил совсем недавнее благодетельное для армян покровительство Российской Империи.

Первое время дашнаки еще пытались как-то лавировать, но на их беду советизация Армении в аккурат совпала с самыми истерическими конвульсиями ленинского безумия. После штурма Перекопа в стране тогда свирепствовали «Верочка», «Женичка» и «Вера Михайловна», то есть «всероссийская чека», «железнодорожная чека» и «высшая мера», расстрел. К концу зимы горячечный бред кремлевского сифилитика достиг такого градуса, что не выдержала даже кровавая кронштадтская матросня и 2 марта 1921 года дружно восстала против большевицких паханов. При всей ублюдочности кронштадтских повстанцев, их выпад вполне реально угрожал власти и самому существованию комиссарской банды, поэтому все силы и внимание не только тогдашних красных главарей, но и сегодняшних историков сосредоточены на острове Котлин, закрывающем выход из Невской губы, «Маркизовой лужи», в Финский залив и Балтику, где и стоит Кронштадт. Но почти одновременно с ними практически поголовно восстала предводительствуемая дашнаками только что присоединившаяся республика в далеком Закавказье. Конечно, если бы не Кронштадт, их раздавили бы мгновенно. Но силы красных вурдалаков оказались скованы на севере, и безнадежное сопротивление армян продолжалось еще два месяца. Нужно ли объяснять, что в конце концов следом за армейскими частями по всей республике по колено в крови прошлись чекисты? Активисты дашнаков бежали в Иран, а у большинства рядовых членов партии началось путешествие по чекистским застенкам, и счастлив был тот, кому удалось избежать расстрела.

– Ты же обещал дать мне слово, а говоришь всё сам. И даже не обо мне – про дедушку, про дашнаков…

– Прости, Джана, прости, Матах, но ведь о дашнаках мало кто у нас что-нибудь знает, а твой дед… Ты ведь сам мне о нем рассказывал, и если даже что-то я путаю, самое главное, надеюсь, запомнил правильно.

– Хо. Так и есть. Но ведь дед – не я. Ты говоришь о том, что было почти сто лет тому назад.

– Без нашего прошлого, Ишхан, нет нас. Разве ты не согласен?

– Согласен-то согласен, но…

– Вот видишь. Ведь не родители, а именно дед рассказывал тебе о Дашнакцутюн и воспитал патриотом Армении.

– Что ты говоришь, Славик? Эли? Ты думаешь, мои родители не любили свою страну? Ты что!?

– Нет, я не это хотел сказать…

– А что же тогда?

– Ну… Родители же работали. И ты рос с дедом, разве не так?

– Может, так, может – нет. Ты, Матах, между прочим, забыл еще о моей бабушке, а она, если хочешь знать, сделала для меня не меньше, чем дедушка. У тебя ведь самого точно так же, разве нет?

– Не совсем. Дед по матери погиб до моего рождения, а дед по отцу – вообще остался для меня посторонним человеком.

– Ну, не важно. Все равно похоже. Это ведь бабушка, а не дед, читала мне «Сасунци Давида», любовные айрены Наапета Кучака, Евангелие и удивительные божественные гимны, псалмы Григора Нарекаци, рассказывала о Месропе Маштоце, придумавшем буквы и для нас, и для врацев, и о Григории Лусавориче, Просветителе, чьим именем зовется наша Апостольская Церковь. Она же была образованной женщиной, а многое знала просто наизусть. Например, из «Сасунци Давида». Знаешь, это у нас как «Илиада» у греков…

– Эпос…

– Ну, да, эпос. Как «Рыцарь в шкуре» у врацев…

– «Вепхнисткаосани» – «Рыцарь в тигровой шкуре» Руставели…

– И не в тигровой, а в барсовой – это, конечно, не выдержал уже Зураб. – В шкуре снежного барса, которого Тариэл задушил своими руками. А тигров никаких у нас не водится. И, между прочем, еще неизвестно кто у кого письменность взял. Древнейшие грузинские надписи сделаны еще до всякого вашего Месропа и до Маштоца тоже! Это они, в вашем Самхети, наши буквы для вас, самехов, переделали. И испортили, конечно. Ты посмотри, Славик, какие красивые буквы у нас! А у них что?

– Так это ж один человек, – смеется Ишхан, – Месроп Маштоц. Он ведь в шестом веке жил. Враци тогда вообще читать не умели…

– Ну да, конечно. И по деревьям лазали… А про вашего Месропика Маштоца я просто пошутил. Ты что, шуток не понимаешь, Ишханчик? Ты лучше расскажи, как ваши ученые пишут, что шариковые ручки армяне придумали. Ты знаешь, Славик, – поворачивается Зурабушка ко мне, – у них есть такие историки всякие, археологи, доктора наук, кстати, которые совершенно всерьез пишут, что шариковые ручки изобрели армяне еще в XI веке!

– Ну и что? – не сдается Джана. – Брали тростник, обтачивали камешек по его размеру, вставляли с широкого конца внутрь, а сверху ватой закрепляли, чтобы не вываливался, и чернила наливали.

– Ага! А вату брали из ближайшей аптеки. Так, наверно? Ох, Ишханчик, Ишханчик, – голос Зураба становится деланно сочувственным и как бы назидательным, – как у вас любят обязательно всегда быть первыми! Ты хоть один единственный раз признай, что ни шариковых ручек, ни нейлоновых рубашек, ни жевательной резинки армяне в Средние века не изобретали.

– И резинку жевали! Брали ароматическую смолу и жевали!

– О, Гмерто, Гмерто! О, Боже! Ты меня когда-нибудь доведешь, Джана! – театрально восклицает Зураб. – Знаешь, Славик, как они «доказали», что наш Шота Руставели был армянином? – голос его теперь совершенно спокоен и интригующе напевен, словно у диктора на радио, когда тот рассказывает страшную историю для детей. – Нашли самехи при каких-то раскопках бутылку. А в бутылке – записка. Ну, почти как в море – с необитаемого острова или с потерпевшего крушение корабля. Ты ж понимаешь… А в записке на хорошем армянском языке – средневековом, конечно – так прямо, без затей, черным по белому и написано: я, мол, Ашотик Руствелян, великий армянский поэт, написавший для царицы врацев Тамар, которая родом из наших Багратуни, гениальную поэму «Вепхнисткаосани»… Ну и так далее, в том же духе. Страницы две исписали! Наши, конечно, удивились. Надо на такое чудо посмотреть, – подумали. Приехали. Взглянули. И что ты думаешь? – Зураб выдержал драматическую паузу. – Бутылка. Они забыли о бутылке! Она оказалась из-под шустовского коньяка тысяча восемьсот какого-то года! Вся уже старая, замшелая такая, патиной покрыта, а цифры, если приглядется, да и буквы там же все еще видно – прямо в стекле выдавлены. Такие вот «ученые»…

– Вай ме! – смеется неунывающий Ишхан. – А знаешь, кем по-настоящему был ваш Руставели? Че? Не знаешь? Русским!

– ?!!

– Конечно, русским! Ведь как по-грузински голова? «Тави»! А русский – «руси». «Рус-тави» – «русская голова». «Руставели» – «русскоголовый»!

От таких этимологических изысков тушуется даже Зураб, обычно за словом в карман не лезший.

– У нас, Славик, страна одного города – пол-Армении в Ереване живет. Так что после армии я решил пойти жить в Ереван. Но как? Ведь прописка. Тогда как раз объявили, что в Ереване будут строить метро, и я пошел в техникум учиться на электрика для Метростроя. Там, конечно, давали общежитие.

Ты меня знаешь, Матах. Я легко с людьми знакомился. Скоро у меня стало довольно много хороших приятелей и настоящих друзей. Большинство было моложе меня, но нам удалось познакомиться с Марзпетом Арутюняном – ученым, профессором. Ты знаешь, как хорошо он знает историю? Че! Ты не знаешь. Он всю историю знает: древнюю, новую, нашу армянскую, русскую, ну, советскую то есть, римскую – любую. Такой человек замечательный! Он не сразу стал мне говорить всё, что думает. Но я брал у него книги, задавал вопросы, рассказывал о своих родных, и так постепенно мы стали обо всем говорить вместе. И остальные мои друзья тоже. Мы же видели, что происходит со страной. И вам ведь в России всё это не нравилось. А нам что – меньше? Че! Наоборот – больше. У нас многие из Ливана приехали, из Сирии, даже из Франции некоторые. Знают, как в мире живут. И как мы могли бы. Разве их обманешь? Это в России люди не знают, что такое настоящая жизнь, а у нас знают.

Я рассказал, что мой дед был дашнаком, и Марзпет вскользь так заметил, что дашнаки есть и сейчас, только в эмиграции. Ребята сказали, что надо узнать, как с ними познакомиться, и Марзпет сказал, что подумает.

А чего тут думать! Он сам и был дашнаком – такой хитрый! Но это мы потом узнали. А тогда стали сперва заниматься. Историей, литературой. Что здесь плохого? И сами писали. Стихи. Мы же еще совсем молодые были. Я самый старший, если не считать Марзпета, и то, когда арестовали, только двадцать три года успело исполниться. Знаешь, Матах… Сейчас мне уже все равно… Но я ведь так и не успел узнать женщину… А остальные… Оганесу двадцать два было, Самвелу – двадцать один, а Вартан вообще только что из армии пришел, ему только двадцать лет исполнилось. Он тоже Арутюнян, но это просто совпадение. У нас это фамилия располненная…

– Распространенная…

– Да, распространенная. Как у вас Михайлов – Олег, например. – Ишхан усмехнулся, вспомнив колоритную фигуру Олега Михайлова, бывшего матроса на рыболовецких траулерах и карточного шулера, вознамерившегося угнать самолет на Запад, и пришедшего с этим оригинальным предложением к единственному диссиденту, чей адрес ему удалось узнать: к только что освободившемуся после двенадцатилетнего срока Витольду Абанькину. Абанькин резонно принял его за чекистского провокатора и позвонил в КГБ, потребовав, чтобы там прекратили провокации. Чекисты удивились и попросили объяснить, о чем идет речь. «Как же, как же! – отвечал по-прежнему не подозревавший об истине Витольд. – А то вы не знаете! Ходит тут ваша дубина стоеросовая, сажень в плечах, уговаривает самолет угнать: он, мол, всё сделает, деньги достанет, оружие, а я должен буду на Западе политическую подоплеку угону придать, чтоб не выдали. Забирайте своего гаденыша немедленно, пока я пресс-конференцию с рассказом о делишках вашего кадра не созвал! Кто там он у вас – старшина? сержант? лейтенант?» Ну, чекистов дважды приглашать не пришлось. Олега забрали, вкатили тринадцать лет лагерей и между делом популярно объяснили, что сдал его Абанькин, потому что эти политические все такие – сдают всех подряд, за ради своей шкуры родную маму в тюрьму посадят. Олегушка интеллектом не блистал, зато двум-трем типичным интеллигентам зараз вполне мог поломать руки-ноги, чем чекисты и пользовались, когда им нужно было припугнуть распоясавшихся горлопанов на других пермских политзонах. На других, потому что на нашей 36-й этот номер не проходил. Тридцать шестая считалась штрафной, а потому сюда отправляли самых жестких и опытных из «отрицалова». В результате у нас возникла особая атмосфера внутренней спайки и твердости, пойти против которых Олег не решался. Однажды в течение полугода к нам с «тридцать-пятки» и с Тридцать седьмой доставили с полудюжину разных пострадавших от Михайлова, а на закуску – самого Олега. Должно быть, шутники из оперчасти решили, что вшестером побитые на других зонах вполне могут устроить нашему рыбаку-угонщику изрядную взбучку. Но любая драка на зоне – всегда повод для репрессий и ужесточения режима. Мы вовсе не были заинтересованы в затягивании гаек, и я отправился на переговоры с Михайловым. В сущности, Олег был неплохим парнем, только легко внушаемым и с самого начала попавшим в глупую и трагикомическую историю. Я ему объяснил, что его крови никто не желает, что подпольное руководство зоны будет внимательно следить, чтобы никто не пытался ему отомстить, но и он в ответ должен вести себя здесь ниже воды, тише травы – и тогда всё будет в порядке. Безопасность мы ему гарантируем, а вот любые нарушения этих наших условий каждой из сторон будут пресекаться действительно самым жестким образом. И что же? За всё время пребывания на нашей зоне Михайлов косого взгляда ни на кого не бросил…

– Мы писали стихи, – продолжает тем временем рассказывать Джана, – и переписывали или просто доставали чужие: Ованеса Туманяна, Паруйра Севака, Сильвии Капутикян… И наших эмигрантов, конечно. На западноармянском языке тоже. Он ведь похож на наш. Почти то же самое. Ну, отличается. Так в Арцахе, в Карабахе по-русски, тоже отличается! А у меня дедушка с бабушкой сами оттуда, с Запада, так что я с детства такой язык понимать научился. А Марзпет вообще отлично его знает.

Тогда я предложил создать НОП, Союз Молодых Армян, и Марзпет всех нас принял в Дашнакцутюн. Что мы делали? Программу писали, статьи. Только почти ничего, кроме стихов, доделать так и не успели. Но мы разговаривали с людьми, и объясняли им, что Армения должна выйти из Советского Союза. Так что это, как посмотреть. Можно сказать, что совсем мало сделали – подумаешь, стихи! А можно сказать, что много. Потому что людей много. А мы не боялись, и говорили всем. Особенно молодым. Потому нас и арестовали, конечно. Но это ничего. Армения все равно будет независимой. А если вы сами в России тоже когда-нибудь освободитесь от коммунистов, мы будем вам самыми лучшими друзьями. Потому что мы всё помним. И Ленина помним, и Сталина. И сегодняшнее никогда не забудем. Смерррды!! – Не знаю, отчего Ишхан так любил это словечко? То ли из-за своего официального имени – Князь, то ли от деда наслышался? – Но и то, что старая Россия помогла нам от турок и персов, это ведь мы тоже помним. Мы со всеми хотим дружить. Но у нас границы такие, что только с врацами можно быть спокойными. Мы, конечно, с ними спорим. Но это по-дружески – вон, как мы с Зурабом! А воевать никогда не станем. Но с турками и азербайджанцами дружить трудно. Поэтому свободная Армения всегда будет другом свободной России. Ты согласен?

– Согласен, Джана…

– Матах. Ты всё время забываешь. Говори: Матах…

– Прости. Я слишком привык называть тебя Джаной – все годы на зоне. А Матах мы стали звать друг друга только последнюю неделю.

– Да… последнюю неделю… Матаххх… – шуршит в углу тень…

Видя в нем совсем еще неопытного юнца – 1957 года урожая! – Ишхана в самом начале 1981 года арестовали посеред бела дня. Точнее, попытались арестовать – на поверку уже это оказалось не так-то просто. Его вызвали к начальству, и когда он вошел в кабинет, там уже сидела целая команда. После проверки документов и первых уточняющих вопросов, худенького, но жилистого невысокого парнишку с посаженными слегка вразлет на удлиненном треугольном лице глазами, которые можно было бы назвать миндалевидными, если бы они были чуть побольше, чекисты повели пешком в свое логово, благо идти недалеко. Но проходя мимо троллейбусной остановки, тощий чертенок сумел вывернуться и метнуться в отходивший было троллейбус, на заднюю площадку, а когда ошалевшие от такой наглости гебисты всем гуртом вломились туда же, Ишхан успел юзом прошмыгнуть мимо не слишком многочисленных пассажиров и выскочить спереди. Умный водитель сделал вид, что ничего не понял – ведь чекисты были, естественно, в штатском – и, захлопнув двери перед носом у разъяренных оперативников, поспешил тронуть машину. Пока гебня выясняла с шофером отношения и грозила ему всеми египетскими казнями, Ишхан был уже далеко.

Но долго скрываться в ставшем враз чужим и опасным городе ему не пришлось. Домой в Ленинакан (так комсюки звали его родной Гюмри) он ехать не мог, его паспорт остался у чекистов, пойти к Марзпету тоже было нельзя – это он понимал. Что ж! По крайней мере, ему удалось собраться с мыслями, и он успел в случайной кафешке в Канакерте, окраинном районе города, на холмах за Матенадараном (так называется Хранилище древних рукописей в Ереване), написать пару писем не слишком близким знакомым в надежде, что они их получат и передадут родным. Он уже подумывал, как почти без денег, без документов и даже без записной книжки (она вместе с паспортом очутилась в портфеле главного чекиста) выбраться из города, но сперва позвонил друзьям, чтобы узнать наверняка, что с ними сталось. Говорить он не собирался, говорить было нельзя, – но только послушать кто и что скажет на том конце телефонного кабеля. «Алло, – откликнулся там незнакомый голос, – алло, кто говорит? Не слышно! Повторите, вам кого надо? Кто говорит? Алло…» Всё понятно. Ишхан медленно повесил трубку. Должно быть, слишком медленно, потому что минут через пятнадцать его схватили опять. Теперь уже всерьез, сразу надев наручники. Телефоны всех его знакомых, конечно, уже прослушивались, и нужно было только время – не слишком долгое, чтобы определить место на карте города, откуда поступил странный звонок. Это ведь не беда, что звонивший не представился, – нормальные люди на «алло» откликаются, а линия была исправна – в трубке было слышно дыхание и шум улицы. Бывают, конечно, робкие влюбленные. Но так что ж? Вспугнули бы влюбленного. Это не беда…

Следствие было скорым, как если бы дело шло о мелком хулиганстве. Выяснять, собственно, ничего не требовалось. Состав преступления был очевиден, как крах коммунизма. Говорили? Говорили. Писали? Писали. Распространяли? Распространяли. А что еще нужно? Только подпись судьи и двух народных заседателей – «кивал». Какую-то видимость интриги могла придать следствию надежда услышать новые имена (от кого литературу получали? кому давали прочитать?) и возможное признание арестованных в членстве в Дашнакцутюн. Но если такие мечты у следователей и были, они улетучились довольно быстро. Молодежь огрызалась, словно пойманные волчата, а Марзпет нахально улыбался, всем своим видом показывая, что, конечно, все они дашнаки, да только ни одного слова признаний следаки ни от кого не дождутся. Единственное, что сумели сделать чекисты, это окончательно уточнить для себя распределение ролей в группе. Стало очевидно, что настоящим заводилой, мотором, «паровозом», как между собой называют таких неформальных лидеров и следователи, и судьи, и сами зэки, в этой команде был именно Ишхан Мкртчян, роль же Марзпета Арутюняна заключалась в идейном руководстве, общекультурном водительстве и, конечно, в установлении связей с зарубежным дашнакским центром. Помимо обычной «антисоветской агитации и пропаганды» всем обвиняемым влепили еще «антисоветскую организацию».

На суде ноповцы вели себя не просто независимо, а прямо-таки вызывающе. Они не стесняясь заявляли, что боролись и будут бороться за выход своей страны из состава СССР и за свержение коммунистической диктатуры. В независимой Армении, по их мнению, коммунистическая партия должна быть запрещена, как человеконенавистническая мерзкая шайка, ничем не отличающаяся от гитлеровских нацистов, разве что уничтожающая людей и народы не по национальному признаку, а якобы по социальному, но точнее – всех подряд, всех, кто хоть в чем-то с ними не согласен. Они заявили о своем полном согласии с американским президентом Рейганом, назвавшим Советский Союз «Империей зла» и потребовали отправить ему от их имени приветственную телеграмму, в которой напоминали о его обещании разместить в Европе нацеленные на СССР ракеты. Не знаю, с какими лицами выслушивали эти инвективы «граждане судьи», но вполне понятно, что они не могли остаться без награды. Марзпет Арутюнян как старший (все-таки почти в отцы годился Ишхану – 1940 года рождения) получил максимально предусмотренный по статьям 65, часть 1 и 67 армянского уголовного кодекса (соответствовали 70 и 72 статьям УК РСФСР) срок в семь лет лагерей строгого режима, Ишхан – пять с половиной, обоим щедрой рукой добавили еще по пяти лет ссылки. Остальные по малолетству получили меньше, но мало не показалось никому…

В такие же рекордно короткие сроки, как следствие и суд, была рассмотрена и формально обязательная по особо опасным государственным преступлениям кассация – именно в эту категорию дел, по мнению советского законодателя, попадало сочинение «антисоветских» стихов и высказывание желания всем народом выйти из СССР. Учитывая особую опасность для самого существования двухсотпятидесятимиллионного государства разговоров с людьми четырех мальчишек и профессора, этап сформировали тоже быстро – уже в начале июля того же 1981 года на север не спеша отправились «столыпины» в каждом из которых был выделен «тройничек» – полукупе с тремя нарами, где сидел один из ноповцев: по чекистским указивкам сажать политических подельников друг с другом было нельзя, увидеться они могли теперь, учитывая ссылку, только через десять-двенадцать лет…

– Да, Матах, примерно так все и было. В середине июля мой этап пришел в Ростов…

– Ростов-на-Дону, конечно?

– Да, на Дону. Знаешь, как говорят? «Одесса – мама, Ростов – папа». Это такой город блатной! Правда, в самом-то городе я – считай, что и не был… Но все равно… Да, так завели меня в пересыльную камеру, а там уже двое сидят. Ну, я сперва подумал – наседки. А потом смотрю – непохоже как-то. Обычные жулики, в наколках. Станет мент поганый себя наколками изукрашивать? Да вряд ли. Все, конечно, бывает, но не ради же меня себя иголками колоть? А воришки мелкие или что-то такое… Ну, может, и стукачки – кто их поймет. Но мне уже почему-то все равно было. Так, сидим, болтаем. Ты же знаешь: кто, за что, по какой статье… И тут черт меня дернул, смотрю – провода какие-то туда идут, сюда идут. Я же электрик, интересно. Посмотрел, посмотрел и вижу, что можно дотянуться, а если перерезать один и закоротить другой, то, похоже, удастся отключить сигнализацию и вырубить свет. Ну, и молодой был еще, хотелось показать, что я тоже кое-что умею. Взял и сокамерникам сказал, что мог бы, наверно, сигнализацию вырубить. Подумал еще, что если стукачи, тут-то это и станет ясно. Или в другую камеру переведут, или к ментам вызовут – допрашивать начнут, или в карцер посадят. А мне что? Все равно ведь – этап. Ну, посижу денек, как в армии на гауптвахте, – подумаешь! А жулики мои знаешь как сразу за меня ухватились! «Ты это серьезно?» – спрашивают. Ну, а почему не серьезно, эли? «Но, – говорю, – это ведь все равно не поможет: у нас на окне такая решетка, что не выломать». – «А это, – говорят, – тебя уже не касается, с этим мы сами справимся. Надо только, чтобы завтра нас на этап не забрали. А если в этой камере останемся еще хоть на один день – уйдем».

И знаешь, что они придумали? Не окно выламывать, а в коридор выйти, а там, они заметили, в конце коридора есть окно без решетки, только с такими, знаешь, ставнями металлическими. Их, конечно, запирать положено, да ведь менты ни о чем не беспокоились. А середина июля, жара, духота. Ну, они и держали это окно нараспашку. А мои сокамерники подняли на следующий день – семнадцатое число уже наступило – кипеж. Хотим, мол, на прогулку, к врачу, еще что-то придумали. В общем устроили так, чтобы менты двери открыли. Ну, открыли – и открыли, их там двое или трое, чего бояться? А жулики мои никуда и не лезут – так, базар-вокзал, что-то кричат, руками размахивают. Ну, менты плюнули и ушли. Дверь, конечно, закрыли, все как полагается. Только парни мои успели, оказывается в замок, в защелку что-то подложить. «Как отключишь сигнализацию, – говорят, – мы дверь теперь открыть сможем. Раньше это нам не помогло бы – сразу сирена бы завыла, а теперь секи момент: мы дадим тебе пилку, отключаешь ночью сигнал, мы открываем тихонько дверь и тогда – только тогда! – вырубаешь свет, и мы сразу уходим. Пока менты в своей дежурке ругаются, по телефону звонят, ремонтников вызывют, нам надо всем троим вылезти. Сейчас, пока время есть, надрежем одеяла, полотенца, тряпку половую, после отбоя сделаем из них веревки – и вперед!»

А мне ведь тогда еще двадцати четырех лет не исполнилось. А срок… Пять с половиной лет, почти шесть, одного только лагеря. А еще пятерик ссылки. Ровным счетом, считай, одиннадцать лет получается. Это же, значит, в родную страну в тридцать пять лет вернусь, взрослым дядькой. И ни жены, ни вообще женщины. И родители – хорошо, если еще живы будут. А деда с бабкой уж точно никогда больше не увижу. И кто я буду? Электрик после лагеря. На родине – как чужой… Так разобрало, знаешь – ну, думаю, пусть будет, что будет. Надо попробовать. Всегда надо пытаться сделать что-нибудь, нельзя сдаваться! Эли!?

Ночью так всё и получилось, как мы рассчитали. Действительно, вышли в коридор. Еще и дверь за собой тихонько захлопнули, чтобы менты не сразу поняли, что нас нет. У ментов кипеж, переполох. Так и надо. Вылезли в темноте из окна, а там – какие-то крыши. Мы прошли по ним. Потом увидели – близко к забору дерево растет. Надо было только разбежаться по крыше – и прыгнуть, за ветку уцепиться, а там уже – свобода, и железнодорожная станция близко. Это так кажется, что из тюрьмы не уйти. Но вот – ушел же!

– Да Ростов вообще такой город. Знаешь, Джана… Извини, – Матах. Так вот. Лет уже двадцать назад – или пятнадцать? – наш питерский археолог, Лев Самойлович Клейн, тоже, между прочим, бывший политзэк – еще при Сталине… Так вот, Лев Самойлович раскопал на окраине Новочеркасска Садовый курган такой. Он оказался совершенно удивительным. Ты вряд ли знаешь, но был знаменитый Куль-Обский курган с огромным количеством золотых и серебряных греко-скифских вещей. Все лучшие находки из него у нас в Питере, в Эрмитаже, в Золотой кладовой лежат. Ну, а Садовый курган оказался не хуже Куль-Обского! Лев Самойлович, конечно, попытался находки в Питер увезти. Ан не тут-то было. Новочеркасск ведь к Ростовской области относится. У местного первого секретаря обкома взыграло ретивое: чем это, говорит, мы хуже вашего Ленинграда? У нас есть свой краеведческий музей, его давно пора ценными экспонатами укреплять. А то… А мы… У нас шахтеры… Хлеборобы… Повышать культурный уровень масс… В общем, наплел с три короба, дошел, гаденыш, до Москвы и заставил всё отдать в Ростовский краеведческий. Хорошо хоть сфотографировать вещи успели! А там, в этом их музее, тоже, знамо дело, сигнализация есть. Только на первом этаже. А для второго – сэкономили. Прошла пара месяцев. Какой-то уголовничек с зоны откинулся, домой вернулся, ну и – не терять же квалификацию! – без долгих разговоров решил в музей сходить. Приобщиться к культурным ценностям. Ночью только и как можно ближе приобщиться. А там, оказывается, со двора какие-то сараи к самому музею подступали. Ну, залез он на крышу сарая, с него – в окно второго этажа, на котором сигнализации-то уже и не было. Старушку-сторожиху в туалет загнал да снаружи шкафами припер. Покидал в мешок всё золотишко, сколько только поднять смог, – и был таков! Его, конечно, сразу вычислили по спискам освободившихся рецидивистов и уже через несколько дней поймали. Только все драгоценнейшие древнегреческие и скифские золотые украшения, всю ювелирку он успел в слитки для зубных врачей переплавить. Ну, сдал ростовский угрозыск государству столько-то килограммов золота, не считая того, что к рукам прилипло, – и все дела! Вот так-то! Так что ростовские порядки мне знакомы…

– Знакомы, говоришь? Скажи спасибо, что не очень-то знакомы! Ха-ха-ха! Это мне теперь знакомы – на всю жизнь…

– Прости, Матах. Я знаю. Да, конечно. У тебя – совсем другой опыт. Но что же делать? Рассказывай!

– Ничего, Славик. Знаешь, опыт у каждого свой. У каждого в чем-то смешной. И у каждого страшный.

– Да нет. У тебя, пожалуй, пострашней, чем у нас у всех будет.

– Че-е! Зачем так говоришь? А Жора? А другие старики? А Петр Палыч? Он ведь в Бухенвальде был!

– Я имею в виду – из молодых.

– Из молоды-ых… – скептически тянет Ишхан. – Вон, посмотри, Димка Донской: на год моложе меня, а срок – десять лет, из них два «крытки» – я в «крытке» не был! Остальное – лагерь. А за что? «Шпионаж в пользу неустановленного государства»! Ха-ха-ха! Ты только подумай: «неустановленного государства»! Наверно, в пользу этой, как ее, Ассиро-Вавилонии шпионаж – как при Сталине. И ничего – сидит. Или наш «офицер советской армии», Сережка Кириченко, еще годом моложе – десять лет строгого режима, распишись в получении. За что? А за то! Пойди, спроси его, он тебе расскажет.

– Да я знаю… Но их хоть не били…

– Э-э!.. Били, не били… Видишь – живой. Значит, выдержать можно.

– Вижу я, как это – можно. Вон кровоподтеки в глазах – это сколько же лет они всё не исчезают?

– Уже четвертый год пошел… Ладно, Славик, лавэ, не будем об этом. Начал рассказывать – давай доскажу.

– Давай.

– Нам повезло. Мы вышли ночью прямо на железнодорожную сортировочную. Это как раз то, что нам было нужно. Ясно ведь, что весь обычный транспорт шмонать будут так, что не забалуешь! А у нас и денег на билеты нет. Даже если зайцем ехать, пригородные электрички по ночам не ходят, а в дальний поезд без денег не попадешь. Понятно, что и товарняки скоро начнут с собаками проверять. Но не сразу. Они ведь нас еще в тюрьме искали. А Ростов – большой железнодорожный узел. Здесь каждые пять минут поезда приходят и уходят. Надо было торопиться. Успеть уехать. Я хоть и в метро работал, но там все на так. Что наше ереванское метро? Одна ветка, и та недостроенная! А тут одних стрелок больше, чем у нас пассажиров. Ну, посмотрели мы, какие составы, вроде бы, уже в отправление формируют. Я выбрал тот, что на юг шел. Мне бы только до Армении добраться. Там бы мне уже каждый помог. Да и вообще на Капказе! – почему-то не только Ишхан, но и другие кавказцы именно так любили выговаривать название своих гор. – Смотрю, воришки в тот же вагон товарняка шмыгают. Я им – куда!? Вам-то лучше, наверно, в Россию ехать, на Север! А они отвечают, что этот состав в Россию и подают. Оказывается, я перепутал, не разобрался. И мы действительно поехали на север. Менять поезд я уже не мог – с минуты на минуту в Ростове начали бы все поезда с собаками шмонать. Ну, думаю, в Москве у меня тоже знакомые армяне есть. Как-нибудь найду, а они мне помогут. Надо бы только от попутчиков избавиться. Они же шебутные, спокойно жить не могут. На них только посмотришь, и сразу ясно, что блатные. С ними меня точно схватят. А так – как-нибудь выберусь.

Приехали мы на какую-то станцию. Остановились. Я им говорю: ну, счастливо оставаться, дальше я сам. И выскочил из вагона. Ночь уже кончалась. Еще не утро, но уже не так темно, как было в Ростове. И понял я, что здесь меня тоже возьмут. Здесь еще Ростовская область. И в такое время – на рассвете – я здесь совсем один. Бросаюсь в глаза. Меня каждая собака сразу облает. И – конец. Но тут трогался другой товарняк – в него я и прыгнул. Потом уже днем, когда народу много, на какой-то людной станции вылезаю, а из соседнего вагона мои блатари выскакивают. Я подумал, что с «железки» уходить надо, здесь застукают. Лучше по проселочным дорогам на попутках подкидываться: из армии, мол, солдат, документы какое-то ворье украло, если есть работа какая, так я – с удовольствием, мне бы только на еду заработать и до дому добраться… Но тут подходят мои попутчики: «А ты хитрый, – говорят, – первый-то наш поезд из Ростова уже после нашего побега вышел, так его на той станции, где ты соскочил, начали уже менты обыскивать. Хорошо, мы вовремя заметили. Вот и перебежали сюда. Этот-то товарняк, если вообще был в Ростове, небось, ушел раньше, и со станции уже отправлялся. Да пора бы перекусить. Пойдем-ка вообще отсюда, пока нас менты не сцапали!»

Ну что здесь скажешь? Всё правильно говорят, хоть и жулики. И есть хочется. Прошли мы в какой-то парк, не парк – так, на окраине городка деревья растут, кустарники, дальше овраг с ручейком, а еще дальше видно, как пыль грузовики поднимают – проселок, значит. Нашли место поукромнее. «Ты пока здесь посиди, – говорят воришки, – а мы через полчаса вернемся. Нам ты только мешать будешь». Я, конечно, догадался, куда они пошли: еду воровать, а может, и деньги. Но… Сам я воровать и не умею, и не могу, и не хочу. Но есть-то хочется. Хо! Что делать? Отошел я немного в сторону, выбрал такое место, чтобы подходы видны были. Это, если их схватят, и они расколятся, чтобы вовремя увидеть, как они ко мне ментов ведут. Но все обошлось. Принесли колбасы, хлеба, помидор, три огурца и две бутылки водки. А я вообще много не пью. Видишь, весу мало – нельзя. «Вы что, – говорю,– совсем с ума сошли? Водку в побеге хлестать!» А им все нипочем. «Не хочешь – не пей», – отвечают. Ну, немного-то и я выпил, врать не стану. А их, конечно, на жаре развезло – спать завалились. Я их предупредил, что ждать не стану. «А иди ты, куда хочешь», – отвечают. Уйти-то я ушел. Только толку все равно не вышло.

Знаешь, я даже стал думать, что они стукачи, что их ко мне спецом приставили, что, может, весь наш побег – провокация. Но это, конечно, не так. Потом всё стало ясно. Просто дорог не так много, как кажется…

– Это ты хорошо сказал, – опять вмешивается Зураб – Я бы, только, Ишханчик, добавил, что в жизни вообще не так много дорог, как кажется.

– А вот это уже ты, Зурабушка, мудро подметил, – усмехаюсь я.

– Лавэ, – Ишхан понимающе хмыкает вместе со мной и Зурабом, – я про обычные дороги говорил. Хотя – как сказать. Тоже, пожалуй, судьба… Видишь, если нет ни денег, ни документов, значит, ты едешь зайцем. А это как? Только товарные поезда и попутные машины. Железная дорога одна, шоссейка – тоже. По проселкам далеко не уедешь. Хотя, наверно, можно, и, кто знает, может, и безопаснее получилось бы. Но терпения не хватает. Да и тревожно. Пока в пути, всё думаешь – схватят. Вот и спешишь. А раз так, то выбор небольшой. Ночью на поезд садишься. Днем грузовики останавливаешь. Знаешь, дальнобойщики есть такие? Ну, это те шоферы, что на большие расстояния грузы везут. Им скучно, особенно по степи, несколько дней одним ехать, так они попутчиков берут охотно и совсем бесплатно. Так у нас и получалось, что я машины на шоссе останавливаю – и попутчики мои тоже, я на железку ночью иду – и они туда же. Несколько раз только мне оторваться от них удавалось, у каких-то теток в огороде подрабатывал. Хорошо было!

А потом иду как-то по шоссейке – вдруг «жигуленок» останавливается. «Садись, солдат, – смеются, – давай подвезем. Тебе куда?» Оказывается, они машину угнали! «Вы совсем, – говорю им, – чокнутые, совсем ничего не соображаете! Вас же теперь любой гаишник остановит: машина в угоне!» – «Э-э, – отвечают, – чего ты так волнуешься? Знаешь, сколько машин по стране в угоне? Сотни тысяч! Ничего ведь, всех не останавливают! Да мы и не станем на ней до самой Москвы ехать. Денек проедем – и бросим. Делов-то!» И, знаешь, потом оказалось, что это как раз и было их ошибкой. Когда угнанный «жигуленок» нашли, с руля и с других мест сняли на всякий случай отпечатки пальцев. А они совпали с нашими! Так менты сразу узнали, как далеко мы успели уехать.

Ну, а остальное было уже делом техники, – Ишхан вздыхает. – Начали в том районе все поезда проверять, все машины. А мы расслабились – девятый день шел. Какие-то деньги у воришек уже завелись. Купили билеты, сели в электричку. Тут контроль. Ну, мы спокойны – билеты есть, не пьяные, не шумим, не деремся. Какие вопросы? А менты уже всем контролерам в том районе указивки дали: трое, молодые, двое русских, один – «лицо кавказской национальности», рост, особые приметы, ну и фотографии. Те нам ничего не сказали, только посмотрели как-то очень внимательно. Помню, не понравилось мне это. Хотел даже выйти, в другой вагон перейти, который они уже проверили. Но попутчики удержали: «Брось, – говорят, – это тебе уже всюду погоня мерещится. Так бывает». И, кстати, наверно, все равно бы не помогло. На следующей станции весь поезд менты оцепили – контролеры с ними по рации через машиниста связались. Вот и приехали.

А потом… Ну что потом? – всегда такой живой, насмешливый, даже дерзкий голос Джаны заметно скучнеет, тускнеет. – Вернули нас в Ростов. А там… Там сразу стали бить. Кулаками, сапогами, резиновыми дубинками, деревянным молотком, чулком, набитым песком, палками, всем, что под руку попадет, – по лицу, по голове, в поддых, по почкам… Отрабатывали приемы каратэ и боевого самбо. Знаешь, кто такие «куклы»? Это смертники, приговоренные к расстрелу, которым дают жить, чтобы тренировать милицейский спецназ – омоновцев. Вот мы и были такими «куклами». Хоть и без приговора. Когда теряли сознание, выливали на нас ведро ледяной воды. Мало одного – второе. Или просто бросали в воду. В ванну. Только придешь в себя – снова бьют. Не знаю, как других – не следил, да и не смог бы, – а лично меня несколько раз бил сам начальник тюрьмы. Майор Овчинников его завали. Наверно, очень хотел стать подполковником, а тут – мы убежали. Кто ж ему после этого подполковника даст. Вот со злости и бил – просто головой о бетонную стену. Чуть голова не треснула. А ты говоришь – кровоподтек… Один из моих попутчиков умер от избиений, до суда не дожил. Второй – с ума сошел, на следствии на очную ставку совсем дуриком привели, а потом на суде только справочку из дурки зачитывали. Так что кровоподтеки – это ерунда, пустяк.

Меня в пересыльную камеру завели. Но знаешь, в какую? Туда заводили людей на несколько часов только. Потому что там негде было сесть. Че-е! Ты не так понял. Не то чтобы шконки не было или табуретки – людей было столько, что все впритык стояли. А паханы там еще курили! Они же знали, что их через полчаса-час в нормальную камеру отведут, – ну и плевать они на остальных хотели! Правда, там спички не зажигались – кислорода не хватало. Так это ничего. Паханы ведь посреди камеры со всеми и не стояли. Они сразу к окну проталкивались. Там и прикуривали, и на подоконник присаживались. А попробуй не пусти! Зарежут – и все дела. Не здесь – так потом, на какой-нибудь зоне. Ну ты же знаешь, как, – маляву своим передадут, и тебя, где угодно, достанут. Сесть удавалось только тем, кто сознание терял. Это, кому не повезло на один-два дня в той камере задержаться. А меня там продержали сорок дней. Сорок дней! Ты представляешь, что это такое? Даже и не пытайся – не получится… Я был просто на автопилоте. Стиснул зубы и, пока не терял сознание, твердил сам себе: «Надо жить, надо жить, надо жить…». А потом даже не так, а просто: «Я, это я, это я, не забудь, это ты, это я, я, я, я, я…». А иначе бы тоже с катушек сошел. Ха-ха-ха!

Наверно, к тому времени этому самому майору Овчинникову какая-то указивка из Москвы пришла, что я – политический, и должен остаться в живых и не в дурке, а то он и из майоров полетит вверх подмышками – ха-ха-ха-ха!

– Вверх тормашками…

– Тормашками? Что такое «тормашки»? То, что тормашат, эли? Да мне все равно, пусть бы он хоть кверху жопой летал – какая разница? Куним майр! Так его маму! Через сорок дней меня перевели в обычную камеру, но били все равно каждый день, пока я оставался в Ростове. У меня же все внутренности отбиты – несколько месяцев кровью харкал, ребра треснули… Э-э, что там! Я даже рад сперва был, когда на новый суд привели, – быстрее увезут.

– Ну да. Раньше сядешь – раньше выйдешь…

– …чтобы опять сесть. Добавили мне два года за побег и два года за угон машины, которую я не угонял, и они это знали. И все кражи на меня повесили – моим родителям расплачиваться. А иначе мне ведь здесь, на зоне, даже сигарет было бы не на что купить – всё вычитали бы. Это потому что с тех воришек вообще взять нечего было: один в могиле, другой в психушке. А с машиной совсем смешно вышло. Надо ведь было опознание делать. Хозяин машины успел заметить, оказывается, кто его «жигуленок» угоняет. Привели несколько человек, посадили. Привели хозяина. Он смотрел, смотрел: «Нет, – говорит, – моих угонщиков здесь нет». Ему следак прямо на меня показывает: «А это не он?» – спрашивает. «Нет, не он». – «Точно?» – «Точно». Протокол заполнили, я видел. Ну, увели всех. Думал уже, что всё – хоть угон снимут. Как же, как же! На следующий день – повторное опознание. Ты слышал, чтобы опознание с тем же человеком было повторным? Но это еще не всё. Остальные зашли – люди, как люди. А на меня ярко-оранжевую куртку надели. Знаешь, как у дорожных рабочих, чтобы в темноте издалека видно было. «Во что это вы меня одеваете?» – спрашиваю. «Сиди, сиди, кому говорят!» Ну, все понятно, конечно. Заводят опять того мужика. «Кто, – спрашивают, – ваш автомобиль угонял? Этот?» И опять прямо на меня пальцем указывают. Ну, тут он уже стал говорить, как им было нужно: «Этот, этот». – «Вы хорошо видели?» – «Хорошо». – «А что, – уже я его спрашиваю, – я так и был в этой оранжевой куртке? И почему же вы вчера меня не узнали?» Менты на меня сразу набросились, «Заткнись!» – кричат. А мужик глаза в сторону отводит, молчит. Видно, ему объяснили, что иначе он вообще свою тачку обратно не получит. Напишут акт – мол, так разбита, что непригодна к эксплуатации, – и все дела! Смерррды!

Но мне было уже всё всё равно – лишь бы из Ростова побыстрее уехать. Я ведь уже несколько месяцев почти не спал – все время били. Помню, когда, наконец, взяли на этап, я на первом же перегоне, в своем «тройничке», на голых досках, наверно, целые сутки спал, как Суслов.

– Как кто, Ишханчик? – это уже заинтересованно встрепенулся Зураб.

– Как Суслов.

– Ты, наверно, хотел сказать: как суслик?

– Ну, да, пусть суслик. Но Суслов лучше. А что?

– А то, Ишханчик, что русские говорят: «спит как сурок». Как сурок, а не как Суслов! Ты знаешь, кто такой сурок? – продолжает Зураб уже под общий хохот.

– Ну, это такой грузин!

– Ах ты какой негодяй Ишханчик! –смеется уже сам Зураб. – Не грузин, а грызун!

– Э-э! Грузин, грызун – какая разница, эли?

На зону Ишхан прибыл за год с лишним до меня, в июне 1982 года – естественно, на нашу «штрафную» 36-ю зону – и сразу пустился во все тяжкие. Он не пропускал ни одной голодовки протеста, ни одного случая заявить о достоинстве политзэков, ни одной возможности потребовать соблюдения наших прав и по мере слабых наших сил – отстоять их. Со своими подельниками видеться он не мог, но на наших зонах, и большую часть времени именно на 36-й, к тому моменту уже несколько лет пребывал другой весьма колоритный армянин – Норайр, или просто Норик Григорян.

Был он, ни много ни мало, капитаном КГБ. Его отец в какой-то недобрый день стал директором птицефабрики, и с тех пор все чаще и чаще рассказывал сыну, как со всех сторон – от последней уборщицы до секретаря горкома – все только и знают, как что-нибудь с фабрики утащить: не курицу, так хоть пуха на подушку. Горкомовские и исполкомовские, милицейские и прокурорские до такой мелочи, впрочем, не опускались, и достаточно ясно давали ему понять, что им нужны только красивые фиолетовые бумажки с портретом лежащего в Мавзолее вождя мирового пролетариата товарища Ленина, причем любовь их к вождю, должно быть, не имела ни границ, ни пределов, потому что бумажки эти были нужны им в сотнях экземпляров. Легкое безумие ситуации состояло в том, что на блатную должность по непонятному вывиху чьего-то сознания был поставлен патологически честный человек, позволявший себе, с превеликими угрызениями совести, унести с фабрики лишь пару ведер курьего помета, гуано – фантастически ценного удобрения, которое в других странах фермеры покупают за большие деньги, а у нас сваливали в вонючие кучи, летом под армянским солнцем спекавшиеся в твердокаменные холмики, но осенью, зимой и ранней весной постепенно смывавшиеся в ближайший ручей, из которого в конечном итоге попадали в Аракс, отравляя воду, рыбу и приграничную с турками территорию.

Собственно, именно отцовские стенания и безуспешные попытки отделаться от сановных вымогателей и привели Норика в «правоохранительные органы», где он первоначально надеялся заняться борьбой с коррупцией, взяточничеством и хищениями социалистической собственности, но довольно быстро выяснилось, что как раз это никого особенно не интересует, и если соответствующие отделы и существуют, то заняты они ловлей мелкой сошки или внесистемных, ни с кем не желающих делиться беспредельщиков. Отцовы притеснители в эту категорию не попадали, и тогда Норик решил сделать карьеру, чтобы от отца отстали просто потому, что у него сын – офицер КГБ.

Если судьбами чекистов, как и прочих советских людей, распоряжался Господь Бог, значит, у Него была склонность к черному юмору, потому что Норик был поставлен следить за армянскими диссидентами националистических настроений, а зоной его ответственности была назначена рабочая окраина Еревана, Канакерт, откуда много позднее, когда Норик был уже в лагере, Ишхан неудачно позвонил друзьям. Первейшей заботой тогда еще старшего лейтенанта КГБ Григоряна было создание в подведомственном ему районе сети осведомителей, но он клялся и божился, что за два года работы там ему удалось завербовать только трех человек, зато распорядился ими, как мы вскоре увидим, Норик наилучшим образом. Впрочем, не исключено, что он просто не пожелал выдавать бывшим коллегам остальных своих людей – все-таки профессионал…

По роду своей деятельности он должен был знать, что читают, что пишут и о чем говорят его подопечные. Оказалось, что говорят они примерно о том же, о чем другими словами и не так внятно, но так же горячо говорит его отец: о том, что вся верхушка района, города, республики и СССР в целом насквозь прогнила, и бороться со всеобщим воровством и развратом можно, только отправив всех шишкарей без исключения на нары, потому что иначе они отправят туда же нас – весь остальной народ.

Пока Норайр Ашотович осмыслял услышанное, увиденное и прочитанное, судьба продолжала с ним шутить. Его отца арестовали и обвинили, естественно, именно в хищении социалистической собственности. Нет-нет! Птичьи какашки тут были совершенно ни при чем. Единственное реальное нарушение Ашотом Григоряном каких бы то ни было правил следствие не интересовало. Ему сделали какую-то настолько хитроумную «предъяву», что суть нарушений Норик так до конца и не понял, а объяснить их ему не смогли. До конца следствия и суда Норик ходил по самым разным кабинетам, показывал их обитателям свое служебное удостоверение и к своему удивлению обнаружил, что впечатление оно действительно производит, но только до тех пор, пока речь не заходит об его отце. Тогда собеседники как-то скучнели и начинали что-то бубнить о том, что суд разберется и просто так у нас никого не сажают. Цену этим заклинаниям к тому времени Норик знал отлично и пошел на прием к начальнику Армянского КГБ. Тот был с ним более откровенен и высказался в том духе, что его Ашотик Григорян перешел дорогу очень важным людям, что его, конечно, придется посадить, но пусть Норик не волнуется, потому что ему создадут на зоне хорошие условия и через пару лет в связи с хорошим поведением и плохим здоровьем выпустят. Когда же Норик заметил, что его отец честный человек и не сможет жить с таким позором, генерал намекнул, что ему будет легче заботиться об отце, получив очередное звание капитана.

Когда отца все же приговорили годам к шести лишения свободы, Норик окончательно всё для себя решил. Внешне он не изменился и даже обмыл с сослуживцами, как полагается, очередную – капитанскую – звездочку, продолжал добиваться пересмотра отцовского дела и отчитывался о проделанной в Канакерте оперативной работе по созданию агентурной сети и о прочих достижениях. Но внутренне, как это часто бывает с восточными людьми, он перестроился на сто восемьдесят градусов, причем одномоментно, безоглядно и окончательно. Теперь он негласно помогал тем самым диссидентам, за которыми должен был присматривать, а главное, взяв очередной отпуск, решил съездить в Москву.

Там он, безумно рискуя, позвонил по раздобытому им по служебным каналам домашнему телефону американского военного атташе Уайтхеда и сказал тому, что он профессионал, а потому сам его найдет, если Уайтхед немного походит по городу, заглядывая в разные кафе и магазины. Где-то в сутолоке он сунул американцу, тоже профессионалу, записку с инструкцией – как, приехав в Ереван, их человек может эффективно оторваться от слежки и выйти с ним на связь для более содержательного разговора. В той же записке было указано, как он даст знать Уайтхеду о необходимости повторения попытки, если первый блин окажется комом.

Норикова предусмотрительность оказалась очень кстати, потому что молодой помощник американского атташе, которому на первых порах было поручено это дело, оказался типичным американским раздолбаем, и поленился выполнить всё, что потребовал Норик. Тогда Григорян педантично перечислил в очередном своем послании все нарушения и назначил новую встречу на еще более жестких условиях. Из перечня ошибок своего сотрудника Уайтхед понял, что человек, вступивший с ним в переписку, сам руководил слежкой, в которой было задействовано около десятка оперов. Это выглядело уже интересно, и американский военный атташе – небывалый случай! – решил лично приехать в Ереван. Здесь его встречали, конечно, по полной программе. Норик был уверен, что помимо его команды, совершенно независимо от него и друг от друга действовали еще две-три бригады сыскарей – попросту практически весь личный состав оперотдела армянского КГБ. Зато и подопечный попался им серьезный. На сей раз все Нориковы условия были выполнены, и он вышел на личный контакт с американцем.

Разговор занял, ни много ни мало, несколько часов. Норик объяснял, что именно он планировал для американцев сделать, Уайтхед называл свои интересы (в частности, размещение в строго определенных точках закамуфлированных под обычные булыжники радиомаяков для американских спутников-шпионов). Довольно много времени оказалось потеряно, когда не слишком богатый капитан-чекист наотрез отказался от какого бы то ни было материального вознаграждения. Американец никак не мог понять, чего он хочет: резкого увеличения гонорара, перечисления денег на банковский счет на Западе или, кто его знает, вместо денег – ценные бумаги? Когда он наконец понял, что перед ним сидит шпион-бессребренник и идейный доброволец, его изумлению не было предела. Между прочим, в Нориковом приговоре эта деталь отмечалась особо и трактовалась как утяжеление вины: корыстный мотив работы на вражескую разведку, с точки зрения судей, хоть и не вызывал сочувствия, но был понятен и естественен для советского офицера, принципиальное же нестяжательство указывало на глубинную идейную враждебность, что, разумеется, ужесточало кару.

Маленьким шедевром Нориковой работы стало использование завербованных им стукачей для работы на американцев. По оперативным правилам имен своих осведомителей офицер не раскрывает никому, даже непосредственному начальству. Поэтому вместо того, чтобы рисковать самому, Норик посылал на задания своих людей. Они исправно расставляли радиомаячки и приносили Норику контейнеры с очередными заданиями, но думали при этом, будто работают на КГБ.

Однако шутить продолжали и небеса. Норикова отца действительно вскоре собрались выпустить на свободу и, что совсем уже невероятно, Норику так-то удалось добиться пересмотра его дела. Ашот Григорян был полностью оправдан, «за отсутствием события преступления». Но как раз в это время очередной советский «крот» в ЦРУ – и уж конечно, далеко не бескорыстный! – сдал Советам исправленный и дополненный список ценных американских агентов, почетное место в котором занимал бедный, но гордый господин Григорян. Норику даже не удалось встретить освобожденного и оправданного отца. Их свидание, как и несколько предыдущих, снова произошло в тюремной камере, только теперь вольным человеком был отец, а осужденным – Норик, получивший за свой вариант борьбы с советской коррупцией двенадцать лет лагерей строгого режима.

На зоне Норик стал одним из самых авторитетных политзэков, хотя для бывшего чекиста это довольно трудно – им обычно не торопятся доверять. Арестован он был года на четыре, если не на пять, раньше Ишхана, и по характеру был нашему Джане почти полной противоположностью. Спокойный и рассудительный, Норик никогда не лез на амбразуры, но никогда и не уклонялся от боя. Зная систему изнутри, он, разумеется, часто давал достаточно точный анализ причин, побуждавших лагерное начальство поступать так или этак, и не удивительно, что его советы по разработке нашей собственной стратегии поведения в постоянно возникавших критических обстоятельствах были, как правило, точны. В свободное же время он предпочитал читать книги и заниматься йогой, видя в ней подходящую ему по темпераменту разновидность гимнастики. Мистическая ее составляющая Норика совершенно не интересовала, ибо в своих отношениях с Всевышним он был последовательным традиционалистом, твердо, но без малейшей аффектации исповедующим христианство в его практически не отличающимся от православия армяно-григорианском варианте.

Вместе с импульсивным, живым, быстрым в движениях весельчаком Ишханом они составляли замечательную пару – как бы два полюса армянского национального характера. Когда на зоне появился я, естественным образом довольно скоро выяснилось, что их страну я знаю лучше всех остальных, лучше их соседей грузин, а в некоторых отношениях даже лучше многих армян. В этом нет ничего удивительного. Около десяти лет я ежегодно выезжал в многомесячные экспедиции в самый глубинный район Русской Армении – в Зангезур. Там сохранилось многое из старинного уклада армянского быта, о чем забыли даже в Ереване, не говоря уже о совершенно переродившихся армянах курортного черноморского побережья или российских городов от Ростова-на-Дону с его районом Нор-Нахичевань до Петербурга.

Мне доводилось видеть, как на пыльном безхозном стадионе городка Кафан бродячая труппа народного театра врыла в землю два примерно четырехметровых шеста, натянула между ними канат и к великому удовольствию нескольких сот собравшихся, под аккомпанемент простецкого ансамбля из кяманчи, зурны и бубна устроила настоящее средневековое площадное действо с очень похожим на русского рыже-патлатым Петрушкой-канатоходцем, с карикатурным джигитом, обладателем непомерных усов и черкески с газырями, и с армянской Коломбиной – жаль, не помню сейчас ее имени, – раззадоривавшей мужчин своими не всегда пристойными шутками.

Я слушал в придорожных харчевнях местных менестрелей – армян и азербайджанцев, молодых и уже побитых жизнью. Они пели свои баллады, на слова великих поэтов или собственного сочинения – какая разница, дорогой? – негромко наигрывая что-то на кяманче или вообще без всякого аккомпанимента, и забегавшие туда перекусить шоферы расплачивались с ними не деньгами, а стопкой водки, бокалом пива, порцией кебаба или просто дружеским похлопыванием по плечу.

Не раз и не два мне доводилось принимать участие в первозданном обряде поедания хаша – оксюморонного горячего холодца с остро-жгучей чесночной подливой. Исполненный по всем правилам, это именно древний языческий обряд, почти ничего общего не имеющий с угощением часов в восемь утра горячей похлебкой из сухожилий, рогов и копыт с добавлением мяса, которой потчевали изрядно похмельных сограждан особые хашные в Тбилиси или в те годы еще открытый «Кавказский» ресторан в Питере, близ Казанского собора. Настоящий хаш разрешается есть только с сентября по апрель, а когда-то, по-видимому, лишь между осенним и весенним равноденствиями. После захода солнца на него приходят одни мужчины в парадной одежде, и приносят с собой ровно столько водки или чачи, сколько каждый намерен выпить за ночь. Ни хаша, ни его чесночной подливы нельзя не доесть, но нельзя и взять добавки. С самого начала каждый должен точно рассчитать свои силы, и положить себе на тарелку ровно столько основной еды и поставить рядом с собой столько выпивки, сколько способен одолеть. Нельзя и помогать друг другу допить бутылку сорокаградусной, каких бы размеров ни была ваша емкость, – это так же неприлично, как в других местах и в другом обществе допивать вино из чужих рюмок. Всё действо должно быть завершено обязательно до восхода солнца…

Разумеется, за десятилетие этих поездок, когда я побывал в таких медвежьих углах (в том числе и в буквальном смысле там, где живут медведи), куда легковая машина просто не сможет проехать, а туристы о них даже не слыхали, мне довелось сравнительно неплохо вызнать армянскую историю, литературу и вообще культуру. Норик с Ишханом в этом убедились, и относились ко мне как к своего рода почетному консулу своего народа среди инородческого (для них) населения. Выражалось это в грубо материальной форме. Мне уже приходилось упоминать, что незадолго до 24 апреля лагерная администрация отправляла всех зонных армян в ШИЗО или ПКТ, потому что заранее доподлинно знала, что на работу они в этот день не выйдут, но будут вечером, когда народ вернется с промзоны, устраивать торжественно-поминальное чаепитие с конфетами и печеньем или пряниками и подобающими случаю рассказами и объяснениями, которые советская власть почему-то считала вредными для девственных ушей наших сограждан. По сходным причинам Сашку Огородникова и меня определяли в ШИЗО на Рождество и Пасху, а Осю Бегуна перед Пасэх отправили в «крытку» в Чистополе. При таком раскладе наши армяне оставляли меня как бы распорядителем их нехитрых припасов, и моей обязанностью было организовать в святой день Егерни угощение зоны от их имени.

В начале декабря 1984 года я на три месяца попал в ПКТ (помещения камерного типа) – внутрилагерную тюрьму. В первый раз я пробыл там полгода и теперь заявился в камеру, где уже сидел мой ревнивый соперник и соратник Леха Смирнов, как в дом родной. В этом обиталище (я имею в виду ПКТ), конечно, мало хорошего, но одно преимущество все же есть: это самое удобное место для ведения подпольной летописи зоны. Во-первых, практически все мало-мальски существенные события лагерной жизни – прибытие одних, этапирование других зэков, репрессии – проходят через этот неказистый домик, а во-вторых, как ни странно, там самое безопасное место для такого рода занятий. В ПКТ можно читать, писать и курить, а стало быть, есть возможность всё, что надо сохранить, заносить бисерным почерком на листки папиросной бумаги. Но самое главное – там зэки живут в камерах, а камеры запираются на крепкие замки и засовы. То, что долго запирать, долго и отпирать. Сзади никто неожиданно подойти, опять же, не может, благо сзади – бетонная стена. Поэтому, даже если какой-нибудь сверхбдительный мент что-нибудь и заподозрит, пока он позовет напарника и вдвоем они откроют камеру, можно двадцать раз сжечь или проглотить любую бумажку.

Однажды с Лехой мы работали над сложным документом – надо было на шесть рублей, которые мы с ним вдвоем имели право потратить «на ларек», купить курево на месяц, каких-то витаминов (лук, чеснок), жиров (подсолнечное масло) и хоть немного углеводов (карамелек или повидло). Задачка была под стать попытке здоровому мужику надеть на себя детский костюмчик, да так, чтоб он еще хоть что-нибудь грел. Мы обсуждали каждый пункт, спорили, вздыхали, переписывали что-то заново и вновь возвращались к тому, с чего начали. Но как бы мы ни были заняты своими делами и как бы оживленно ни разговаривали, обостренным чутьем лагерников мы слышали, видели боковым зрением, обоняли все, что могло иметь для нас хоть какое-то значение.

В какой-то момент мы молча переглянулись и – поняли друг друга, еле заметно кивнув головами. Вдруг мне пришла в голову роскошная идея, и я так же молча подмигнул Лехе, показав взглядом на бумажку со списком предполагаемых покупок и скривив рот в злорадной ухмылке. До сих пор не знаю, догадался ли Леха сразу обо всех деталях моего плана, но следующие часа два мы провели так, как будто долго совместно репетировали эту сцену в театре Комедии. Каждый из нас к той минуте уже понял, что к двери в камеру по коридору подкрадывается, надев войлочные чуни поверх кирзовых сапог, жизнерадостный и паскудный прапорщик Кукушкин. Был он слегка кучеряв, усат, круглолиц и проказлив, чем отдаленно напоминал особую породу зажравшихся котов, приноровившихся писать в хозяйские ботинки, и что роднило его (как жалкую копию – с мастерски выписанным оригиналом) с самым колоритным из наших ДПНК (дежурных помощников начальника колонии) – капитаном Раком.

Задачей Кукушкина было поймать нас на каком-то запрещенном деянии, разоблачить и получить за проявленную бдительность премию, пару дополнительных дней к отпуску или какую-нибудь медальку. Нашей задачей – канализовать его энергию в направлении, которое мы, не сговариваясь, для него избрали. В тот момент, когда Кукушкин неожиданно (как ему казалось) откинул дверку глазка и заглянул в камеру, мы рефлекторно дернулись, прикрывая лежащий на столе маленький листок, но так, чтобы он успел заметить: мы скрываем какую-то бумажку. «Стой! Не двигайся!!» – закричал прапор в охотничьем азарте, подзывая напарника с ключами. Но мы, конечно, сгребли таинственный листок и стали скатывать его в маленький комочек. Кукушкин прямо-таки влез в глазок, следя за нашими манипуляциями, чтобы знать, не попытаемся ли мы бумажку съесть или сжечь прямо у него на глазах, но войти в камеру не мог, потому что нас было двое и теоретически мы могли бы отнять у него ключи и выйти из камеры, заперев в ней его самого.

Тем временем подоспел второй. Однако, чтобы открыть дверь, надо было как минимум на несколько секунд оторваться от глазка. Этого времени нам вполне хватило, чтобы бросить бумажный комочек поглубже в отверстое жерло нашего прямоточного «очка», по старинке называемого «парашей». Тонкость, опять же, была в том, чтобы дать нашему шерлоку холмсу заметить почти неуловимое бросательное движение, но не позволить точно определить его направление. Когда менты вломились в камеру, мы успели еще понимающе подмигнуть друг другу и мгновенно начали изображать растерянный испуг застигнутых врасплох за дегустацией папиного портвейна детишек.

Нас обыскали раз пять подряд. Камеру обшмонали несколько раз только что не с миноискателем. Нас выводили в коридор и раздевали догола, заглядывая в задний проход (ну почему, собственно, не показать ментам лишний раз задницу, если ничем не рискуешь и делаешь это, от души веселясь?) На нас испытующе и задорно поглядывал давно вызванный Кукушкиным с зоны капитан Рак. Ничего предосудительного найти не удавалось. Но ведь Кукушкин своими глазами видел, как мы что-то писали, а потом это что-то спрятали! Значит, оно должно быть и его необходимо найти. Тогда он стал восстанавливать в памяти все наши телодвижения. Мы, разумеется, ему помогли, бросая испуганные взгляды на парашу до тех пор, пока он один из них не заметил. Тогда началась кульминация представления!

«Мент вонючий» понял, где находится скрываемая нами улика. Хитро прищурившись, он двинулся к «очку», победительно оглядываясь на нас. Не думаю, чтобы нам удалось в страхе побледнеть, но мы пытались. Кукушкин присел над вонючей дырой, мы шарахнулись в сторону, тщательно скрывая ужас перед неизбежным разоблачением, капитан Рак и человек пять пришедших на подмогу прапоров с интересом окружили счастливого следопыта. Тот снял тужурку, закатал рукав рубахи и решительно залез волосатой лапой в фекальную трубу. Сперва, к его разочарованию, ничего, кроме кусочков дерьма, нащупать ему не удавалось, но мы продолжали закатывать глаза, потеть, пукать, бледнеть и краснеть, так что ему ничего не оставалось, как под внимательным взором Рака закатать рукав по самое не могу и влезть в говеную трубу аж предплечьем. И тут ему, наконец, улыбнулась удача!

С ликующим воплем достал он из трубы слегка замазанный по углам дерьмом скромненький белый комочек и взметнул покрытую мерзкой коричневой слизью руку ввысь, как победный салют партии и ее передовому отряду – «органам». Теперь над листочком склонились все, отправив героя мыться и застирывать все-таки пострадавшую форменную рубаху. Дрожащими руками один из прапоров расправил драгоценную бумажку. Но что же они увидели? «Курево – 10 пачек, подсолнечное масло – 200 граммов, лук – полкило…» Господи! за что в Средние века скоморохов хоронили за церковной оградой? Ты ведь Сам знаешь толк в хорошем представлении! Мы с Лехой смеялись в голос, даже капитан Рак уважительно хохотнул, прыскали, поглядывая на неуспевшего еще уйти Кукушкина, прапора. Долго еще на зоне не только мы с Лехой, но и кое-кто из ментов, завидев его, громко спрашивал: «А чем это воняет? Кукушкин, ты сегодня никаких бумажек не искал?»

Лехин срок ПКТ кончился в тот раз раньше моего, и где-то к началу февраля в камере я остался один. В камере, но, ясное дело, не в домике. Штрафной изолятор, ШИЗО, не пустовал практически никогда. За три с половиной года, что я провел непосредственно на зоне (за вычетом следствия, психиатрической экспертизы, суда, кассации…) дни, когда бы здание ШИЗО—ПКТ пустовало, можно было пересчитать по пальцам одной руки, да и то – с запасом. В карцер постоянно кого-то приводили – на пять суток, на десять, на пятнадцать… В середине месяца с десятидневным сроком в ШИЗО попал Ишхан. Примерно через неделю он крикнул мне, что у него настал своеобразный юбилей: сотые сутки совокупного пребывания в карцере. Соответствующий мой стаж к тому времени подбирался уже к полутора сотням, и я хорошо понимал, что сто дней – серьезная веха: как у Наполеона в Париже… В последних числах февраля дверь в мою камеру как-то открыли в неурочный час: ко мне завели Ишхана – объявить строптивому зэку срок ПКТ по окончании отсиженных суток ШИЗО было обычной практикой.

Для Джаны это тоже был второй заход в ПКТ, и он искренне обрадовался, что сидеть ему придется со мной. К сожалению, пришлось его несколько разочаровать: мой срок кончался уже через неделю, и дальше он должен был ждать другого сокамерника или на какое-то время остаться один.

Все дни, что мы провели вместе, Ишхан был таким же общительным, неунывающим, сохраняющим полное самообладание, как и всегда. Единственное, что появилось в наших разговорах нового, это то, что, после того как я рассказал ему о своем участии в языческом по происхождению жертвенном обряде «матах», когда ради спасения истекавшей кровью роженицы родственники знакомых соседки моего друга (на Востоке это уже почти близкие люди) зарезали освященного в монастыре Сурб-Гегард барашка, после этого рассказа Ишхан спросил, знаю ли я, что «матах» – это не только обряд, но и сам барашек, а также – побратим, потому что при обряде побратимства когда-то резали ягненка, агнца, а когда я подтвердил, что знаю об этом еще с тех пор, как наблюдал за продолжавшем биться в полиэтиленовом пакете сердцем жертвы, Джана сказал, что, хотя барашка съесть нам сейчас и не удастся, он предлагает мне считать отныне друг друга названными братьями и звать друг друга – Матах… Мы поцеловались, и обет вступил в силу.

Четвертого или пятого марта мне пришла пора выходить на зону. Мы попрощались, и Ишхан остался один. Это было большой редкостью – почти такой же, как полностью пустой тюремный домик, и никто не сомневался, что через день-другой кого-нибудь в ШИЗО да посадят, а может, и сразу в ПКТ. Но день проходил за днем, а никого из нас так и не трогали. Это был удивительно, но отрадно: если никто не попадет в ШИЗО, значит, никого не лишат ларька, и мы сможем, немного снизить в этом месяце наш негласный налог в пользу оставшихся без дополнительного приварка. Мы закупим на эти деньги побольше сигарет и положим их на хранение до апреля, когда наверняка менты отыграются на том же Норике Григоряне и на всех, кто захочет отметить Пасху. Денег на всех будет не хватать, но куревом будущие лишенцы окажутся уже обеспечены, и мы без особых сложностей снабдим их всем необходимым, кроме чая, конечно, потому что чай отпускают лишь по одной тридцатиграммовой пачке на человека в месяц, и нет возможности купить вторую пачку для штрафника даже за деньги. Впрочем, если чудеса продолжатся, и лишенных ларька в апреле будет столько же, сколько обычно, без «компенсации» за март, то на сэкономленные средства удастся даже прикупить левого чайку у кое-кого из совестливых стукачей или у тех, кто, подобно Бумейстеру или Гришке Исаеву, мастерит что-нибудь для ментов, расплачивающихся с ними обычно именно чаем.

За Ишхана мы не беспокоились. Он опытный зэк и знает, как поступать, если вдруг, паче чаянья, с ним случится что-то необычное. Окна камеры ПКТ выходят в тюремный дворик и смотрят на стоящий в трех метрах от них забор. Но за забором еще метрах в десяти возвышается бетонное крыльцо нашего барака, и когда кончается рабочая смена, из Ишханова окна видно, как Норик, Зураб, я и другие заходим в наш первый отряд. Открыть форточку и крикнуть несколько заранее продуманных фраз – ничего не стоит, и если происходит что-то серьезное, мы найдем способ защитить нашего товарища и друга.

Но проходила неделя за неделей, а Ишхан никак себя не проявлял. При его несколько даже повышенной активности и общительности это начинало казаться уже несколько странным. Мы расспрашивали пожилого тощего забитого стукача Марьяна Копыша, белоруса из категории «старики-за-войну», носившего в тюремный домик пищу для содержавшихся там зэков, но он на такие вопросы никогда не отвечал, боясь, что администрация снимет его с непыльной и спокойной должности шныря, и сказал только то, что мы знали и так, видя, как он носит туда котелок с зэковской едой: Ишхан там, его никуда не увезли и, видимо, относительно здоров, так как выходит на работу, для которой другой шнырь таскает ему детали с завода.

Несколько раз мы даже сами пытались докричаться до Джаны, но нам так никто и не ответил. Что-нибудь читал и был так погружен в свои мысли, что не слышал? Не считал нужным отвечать, потому что никаких особых причин для разговора не было, а кары могли воспоследовать вполне реальные? Как-то все такие объяснения выглядели неубедительно, неестественно, не соответствовали характеру нашего друга. Но ничего конкретного заподозрить мы не могли. В конце концов, чего же странного в том, что зэк ведет себя в довольно-таки точном соответствии с «Правилами внутреннего распорядка»? Наши сомнения обещали разрешиться в начале апреля, когда в ПКТ загремел тот самый Димка Донской, который якобы шпионил «в пользу неустановленной страны». По предположению как раз Ишхана – на Ассиро-Вавилонию.

Дима, несмотря на свою фамилию, был родом из Питера, а его лагерным прозвищем было «Бамбино». История прозвища такова.

Жил-был в Питере среднего роста, ладно сложенный, с правильными чертами слегка удлиненного лица, светлорусый светлоглазый паренек. Паренек с детства любил рисовать, и проявлял в этом деле явные способности. Нанять ему преподавателей или отдать в специальную среднюю художественную школу, СХШ, родители не могли, но паренек постоянно ходил в Эрмитаж и Русский музей, пытаясь запомнить, как писали мастера прошлого. Постепенно он так увлекся живописью Возрождения, что стал прямо бредить Италией. И надо же такому случиться! Родители были в разводе, и мать вдруг познакомилась с еще не старым, моложавым итальянцем, который искренне ее полюбил и собрался на ней жениться. Единственным серьезным не препятствием даже, а просто временным затруднением было то, что сыну женщины, то есть нашему Димке, пришла пора служить в Советской армии и надо было подождать, пока пройдут два года его обязательной воинской повинности – мать не могла выйти замуж и уехать в Италию без него.

Еще до призыва Дима успел раздобыть учебник итальянского языка и с присущей ему тихой вдумчивой увлеченностью погрузился в его изучение. Отсюда и прозвище, ибо «бамбино» по-итальянски – «мальчишка», «мальчонка», ведь когда он попал на зону, Димка оказался одним из самых молодых зэков.

В армии он продолжал учить язык и, конечно, в разговорах с другими солдатами упоминал о том, что надеется после дембеля (демобилизации) уехать с матерью в страну Микеланджело и Рафаэля. Очень не любила таких поездок, а еще больше – таких разговоров ревнивая советская власть! Она относилась к ним именно ревниво – как женщина, вдруг узнавшая, что ее благоверный намерен уйти к другой. С точки зрения Софьи Власьевны, как еще с 1920-х годов стали называть советскую власть в любезном отечестве, одни только разговоры, одни лишь мысли об уходе уже являются изменой, как мечта о хорошенькой девушке – изменой жене. Только в данном случае речь шла об «измене Родине» – от десяти до пятнадцати лет лишения свободы и вплоть до смертной казни… А вот так! Не мечтай о другой!

Все солдаты срочной службы в Советском Союзе делали фотоснимки своих однополчан и себя, любимых, для так называемого «дембельского» альбома, да и просто на память. При царившей в стране шпиономании в теории любой такой снимок, особенно если в кадр попала какая-нибудь военная техника, хоть грузовик десятилетней давности выпуска, или кто-то из офицеров («личный состав Советской Армии»!!), оказывался составом преступления, но на практике психически здоровые военные, естественно, закрывали на это глаза. Тем не менее, умный Дима, чтобы не дразнить гусей, те свои фотопленки, которые хотел сохранить и показать будущему отчиму – ведь интересно! – отправлял домой из ближайшего гражданского почтового отделения в непроявленном виде во время увольнительных. Впрочем, так поступали почти все. Единственной Диминой промашкой было то, что его итальянские планы стали известны местному «особисту» – армейскому чекисту.

Конечно, Димка был натурой увлекающейся, и часто снимал то, что было «не положено», например, Ленинскую комнату, на стене которой, помимо красного знамени и выписок из Устава строевой службы, висела схема дислокации их воинской части, структура ее командования и даже плакаты с изображением устройства АКМ – автомата Калашникова модернизированного и каких-то бронетранспортеров и «боевых машин пехоты». Все это считалось невероятной военной тайной, за разглашение которой… Ну, впрочем, об этом я уже упоминал. Горя нет, что изображения страшно секретного «калаша», по словам досужих наблюдателей, попали в гербы чуть ли не тридцати стран мира, где с помощью этого действительно замечательного советского автомата произошли разнообразные «национально-освободительные», «демократические» и «социалистические» революции!

Местный особист решил, что удача сама плывет ему в руки. Рядовой Донской ведет явно шпионскую деятельность, намереваясь все секреты Ленинской комнаты запродать итальянской разведке через дружка своей матери, который, конечно, никакой не жених, а матерый шпион! Логика была убойной. Организовать изъятие на почте отправляемых Димой бандеролек с фотопленками ничего не стоило. Осталось только доложить по начальству о разоблачении разведовательной сети из страны НАТО и ждать повышения по службе или, хотя бы, премии.

И все-таки девятнадцатилетний паренек оказался умнее и хладнокровнее профессионального стукача-контрразведчика. Когда его привели к особисту в кабинет, где уже сидели «старшие товарищи» из штаба дивизии, Димка мгновенно все понял и начал спокойно, с каким-то даже ребяческим напором прямо у них на глазах разворачивать свои фотопленки и показывать им: «А что здесь такого!?» Пока чекисты сообразили, что малец у них перед носом засвечивает кадры и таким образом уничтожает улики, половину пленок Димка успел испортить. Но и оставшейся половины хватило, чтобы вкатить ему десять лет, а за особую дерзость с засвечиванием фотопленок на два года из них закрыть в тюрьму. Правда, никакой связи итальянского жениха с какой бы то ни было разведкой ни одной страны мира обнаружить следствию не удалось. Так и появилась замечательная в своем простодушии формулировка о шпионаже «в пользу неустановленной державы».

Но самое драматичное, как ни странно, началось потом. В Чисто-польской «крытке», где в наше время содержались политические, – а «измена Родине» de facto трактовалась как политическое преступление – Димку стали вербовать в осведомители. Аргументы были традиционными: «Мы знаем, что Вы, в общем-то, наш, советский человек. Да, случайно оступились – так с кем не бывает? Да, возможно, с Вами поступили даже слишком сурово. Но это закон. Закон суров. Dura lex, sed дура, так сказать. Слышали такое выражение? Ну, это не важно. В конце концов, даже самый суровый закон можно ведь иногда и смягчить, если преступник искренне раскаивается, исправляется, помогает стране… Вот Вы сейчас попадете в камеру, где сидят совсем другие люди. Это настоящие вражины, враги то есть. Они такие… Совсем другие… Сразу не поймешь… Слишком мало живешь… Что услышишь… Что увидишь… Ты нам сообщай… А там и срок скостим, чай…»

Все эти песни выучены наизусть многими поколениями советских политзэков. Но для нашего Бамбино тогда они были в новинку, и стоит ли удивляться и тем более укорять его за то, что подписал-таки Димка проклятую бумажку, если в свое время точно такое же обязательство подписал и куда более искушенный человек – агент по кличке «Ветров», ставший с годами самым знаменитым и непримиримым врагом коммунизма – Александром Исаевичем Солженицыным? Дима, не зная о том, и поступил со своей ошибкой по-солженицынски. Если Александр Исаевич сам рассказал об этом эпизоде в своих книгах, то Бамбино стал начинать с такого рассказа знакомства со всеми другими политзэками, с кем сводила его тюремно-лагерная судьба.

Сперва его стали мучать сомнения, потому что люди, в камеру к которым он попал, решительно не походили на тех страшных монстров, какими описал их чекист. В эти же первые дни Дима получил свидание с матерью и рассказал ей о полученном предложении и своем согласии. Но Димина мама оказалась женщиной умной и совестливой, понявшей к тому же, что на личной жизни ей все равно придется поставить крест: никогда советская власть не пустит больше в страну ее любимого человека и никогда из страны не выпустит ни ее, ни сына… Она сразу сказала Диме, что, какая бы судьба его ни ожидала, идти против совести нельзя, и тогда он окончательно укрепился в теперь уже продуманном своем решении.

Он знал, что вслух говорить в камере о серьезных вещах не следует, а потому записал свое признание на листке бумаги и дал поочередно прочитать его всем сокамерникам. Никто из них ему не поверил. Он ведь попал в тюрьму не за убеждения, а по глупости – по юношеской беспечности, по солдатской наивности. Сколько таких «раскаявшихся» стукачей они перевидали! Все они рано или поздно начинали стучать опять – ведь достаточно сломаться один раз…

Но все-таки мир не без добрых людей! В конце концов нашелся человек, который решил ему поверить. Как ни странно, он оказался латышом, Гуннаром Астра, хотя, кажется, Астра был католиком и как таковой – скорее всего, латгальцем, представителем близкородственного, но все же отличного от латышей народа, не принявшего лютерской ереси своих «альтернативно цивилизованных» сородичей. Впрочем, в этноконфессиональной принадлежности Диминого тюремного покровителя я не уверен.

За два проведенных Димкой в Чистополе года Гуннар преподал ему курс политграмоты, рассказал о лагерных обычаях и, что очень важно, дал перед прощанием своего рода рекомендации: сказал, на какой зоне к кому обращаться и что при этом говорить. Бамбино попал на нашу 36-ю, а здесь Гуннар посоветовал ему, сославшись на него, поведать свою историю допрежь всего отцу Альфонсасу Сваринскасу, литовскому католическому священнику, в честности, надежности, мудрости и любви к людям которого он был абсолютно убежден.

Отец Альфонсас вполне оправдал Гуннаровы и Димины надежды, поверив в него сам и убедив в его порядочности остальных. Несколько позднее Дима подпольно крестился у него, настояв на своем праве остаться православным, и, так же как я, Саша Огородников, Тийт Мадиссон, Степан Хмара и некоторые другие, изредка подпольно же причащался. Насколько мне известно, аналогичным образом поступал на других пермских зонах отец Глеб Якунин, окормляя там не только православных, но и тех католиков, кто был к этому готов. Канонические правила обеих наших Церквей в исключительных случаях, таких как война, тюрьма, под угрозой смерти, дозволяют в виде исключения такой вариант евхаристического общения.

Дима стал полноправным членом нашего лагерного «высшего общества» – «отрицалова», но на особых условиях, которые он сам для себя и выработал. Он безоговорочно принимал участие совершенно во всех наших акциях, даже спорных, когда среди самого «отрицалова» их поддерживали всего лишь два-три человека (такое случалось), но демонстративно уходил в сторону, как только мы начинали что-либо планировать – он не хотел, чтобы на него упала даже тень подозрения в том, что он, будто бы, хочет о чем-то узнать заранее. Другой его особенностью оказалось то, что пройдя через не совсем обычный экзистенциальный опыт, вместе с ним он получил особый дар распознавать других, подписавших проклятую бумажку, но не признающихся в этом – должно быть, из скромности… Димин цепкий глаз прирожденного художника и этот его особый дар сослужили нам хорошую службу: в распознавании стукачей он не ошибся ни разу, и мы всегда считали его мнение экспертным, когда было надо сразу составить первое впечатление о человеке, не дожидаясь, пока он сам себя проявит окончательно.

Дима, войдя в камеру ПКТ, обнаружил там Ишхана вполне целым и невредимым. Вот только был он теперь совсем другим человеком. Почти ровесникам, им обоим не было еще и тридцати. Одному – двадцать семь, другому – двадцать восемь. У обоих были почти одинаковой длительности приговоры, если, конечно, не считать пятилетней Ишхановой ссылки. Оба имели за плечами долгие месяцы ПКТ и многие сутки ШИЗО. Обоим случалось оставаться в штрафных камерах и в одиночестве. Правда, Димку не били смертным боем, но зато он побывал в тюрьме, а после армии вместо того, чтобы вернуться, хоть ненадолго, домой, сразу попал под арест, так что смело мог считать, что его общий срок несвободы – почти двенадцать лет. Позднее, кстати, он стал жертвой внесудебной расправы: по окончании лагерного срока ему не позволили вернуться к родителям в Питер, а отправили на год к родственнице в Тверь, тогдашний Калинин, хотя никакой ссылки в приговоре у него не было, а так называемой «высылки» не осталось к тому времени в Уголовном кодексе… Практически сверстники, Ишхан и Бамбино, если не были какими-то особо близкими друзьями, все же имели достаточно общего в возрастной психологии, интересах, жизненном опыте и убеждениях, чтобы считать друг друга добрыми приятелями и в каком-то смысле соратниками.

Но Ишхан, в первый момент радостно поздоровавшись с соузником, вскоре ушел в себя и почти перестал даже отвечать на вопросы. За три недели, что они провели вместе, он что-то буркнул Диме в ответ всего лишь пять-шесть раз, причем было заметно, что даже это дается ему с трудом. По своей же инициативе за все это время он к Донскому вообще ни разу не обратился. Он почти не спал, потому что когда бы Дима не проснулся, чтобы пройти в туалет (в лагере почти у всех почки не в порядке), он видел у своего сокамерника огонек сигареты. Впрочем, курил Матах не всегда. Еще чаще он молился – ночью и днем, – что тоже в общем-то за ним прежде не замечалось, хотя он и не скрывал, что был глубоко верующим человеком. Но самое невероятное то, что молодой кавказец, джигит, довольно часто плакал, причем плакал при свидетеле, при другом мужчине, при Диме! Иногда Ишхан что-то говорил об английской королеве и о каких-то фантастических с нею отношениях, и говорил так, что было непонятно, разговаривает ли он сам с собой или обращается к Диме, придумывая на ходу какую-то историю, как это делают порой взрослые люди, рассказывая детям сказки на ночь.

А однажды Дима услышал, как Ишхан отрешенно вещает, что он – «армянский Иисус Христос, который должен умереть и родиться снова, чтобы спасти свой народ»…

Должен ли был Дима вызвать врача и потребовать, чтобы Ишхану провели психиатрическую экспертизу? Ни в коем случае! Во-первых, такое заявление равносильно доносу и могло послужить основанием для того, чтобы запереть человека в «дурке» при желании – навечно. Кто возьмет на себя такую ответственность? Во-вторых, Ишханово поведение могло оказаться всего лишь нервным срывом, религиозной экзальтацией, каким-то временным духовным кризисом. В-третьих, приближалось 24 апреля, со дня на день в одной из камер ШИЗО должен был появиться Норик Григорян, который наверняка свяжется, прежде всего, с Ишханом, но и с Димкой тоже, и, исходя из своего опыта и близости к Джане как к армянину, поможет принять взвешенное решение.

За несколько дней до семидесятой годовщины Егерни Норика действительно посадили в камеру ШИЗО почти напротив той, где тогда содержались Ишхан с Димой. А чтобы изоляция армян не выглядела слишком откровенно, вместе с Григоряном, как бы для прикрытия, под каким-то откровенно надуманным предлогом в ту же камеру отправили и нашего амурского казака Бориса Ивановича Черных – засиделся он что-то на зоне без карцера! Дело в том, что несколько человек – Огородников, Леха Смирнов, я и Боря Иванович – были для ментов чем-то вроде дежурного блюда, которое у хорошей хозяйки всегда должно быть под рукой на случай прихода неожиданных гостей: сунул в духовку разогреться – и никакой головной боли. Так и с нами. При малейшей нужде хватали кого-то из нас – и совали в карцер охладиться. Я совсем недавно вышел из ПКТ. Вероятно, и Смирнов с Огородниковым какие-то «подарки» от кума уже имели. На очереди оказался Черных – его и взяли.

Жители ПКТ и ШИЗО не должны общаться между собой, потому что в карцере нельзя курить и питаются там по пониженной норме. Если две категории штрафников поместить на работу в одну камеру, то одни помогут другим, и чистота стиля окажется нарушена. Поэтому из ПКТ выводят на работу в обычную дневную смену, а из более строгого ШИЗО – в вечернюю, заканчивающуюся обычно далеко заполночь, часа в два-три ночи. После этого спать разрешается до десяти утра, но на самом деле вместо положенных восьми часов им остается в лучшем случае семь, так как не менее получаса у ночной смены уходит на обязательный шмон – сперва их самих, а затем и камеры. Естественно, что утром они спят, по выражению Ишхана, «как Суслов».

Так было и на этот раз. 24 апреля в восемь утра Бамбино вывели в рабочую камеру, а Ишхан остался в жилой. Это не удивило ни ментов, ни Димку, потому что ничего другого никто и не ожидал. В рабочей камере каждые несколько секунд бьет пресс штамповочного станка и гудит метровой высоты и полутораметровой длины промышленный трансформатор с восьмисот на триста шестьдесят вольт – самая большая в мире электрозажигалка.

Мы навострились в коробках для деталей делать двойное дно, класть туда завернутый в полиэтилен «подогрев» для штрафников, сверху насыпать нужные им комплектующие детали, а потом отвлекать чем-нибудь противного сравнительно молодого шныря и стукача Залепу. Пока кто-то его отвлекал, другой зэк заменял коробку с деталями, заготовленную Залепой для ШИЗО, на другую точно такую же, с теми же деталями, но с двойным дном. Обычно в таких «посылках» было как раз курево и иногда даже чайная заварка – совершеннейшая роскошь для карцера. Со спичками же почему-то возникали сложности. Их постоянно не хватало. Но наша работа заключалась в сборке индикаторных панелей для электроутюгов «Лысьва», составной частью которых были небольшие нихромовые спиральки – это тот материал, из которого делают сравнительно длинные спирали для электроплиток. Мы соединяли несколько таких деталек в цепь, обматывали промасленной ветошью и, взявшись за концы цепи плоскогубцами с изоляцией, совали их в трансформатор. Наше сооружение мгновенно взрывалось, ветошь загоралась, а на всей зоне – хочется надеяться, что и в ментовском поселке тоже, но чего не знаю, того не знаю – из-за короткого замыкания гас свет. Мы из-за этого особенно не переживали, так как за отсутствием электричества наступал минут на пятнадцать, а то и на полчаса дополнительный перерыв в работе – ко всеобщему счастью. В карцере в этот момент надо было успеть прикурить от дымящейся пакли, и тогда можно было спокойно покуривать в форточку, потому что в темноте нас все равно не было видно, но даже в светлый день во время аварии зайти к нам никто не решался. Жаль только, что следующий перекур нельзя было устроить сразу после устранения аварии. Удивительно, но менты так и не догадались, из-за чего предохранители на зоне выходят из строя так часто.

Но в обычное время трансформатор гудел довольно громко, да Бамбино, кстати, и не курил. Так или иначе, никаких подозрительных звуков он не слышал, хотя, если бы Ишхан стал кричать или как-то еще намеренно шуметь, никакая техника его не заглушила бы.

В десять утра поднялись Норик с Борисом Ивановичем. Так как это был день Егерни, Норик после завтрака, естественно, попытался связаться с Ишханом. Но тот не отвечал. Норик испробовал все обычные в таких случаях способы, на какое-то время перестал работать, услышав голос Григоряна, Димка. Норик спросил у него, что с Ишханом? Дима ответил, что расстался с ним утром, тот отказался идти работать, остался в камере и, вроде бы, молился, а больше Бамбино ничего добавить не мог. Тогда опытный Норик стал звать ментов, а когда они нехотя подошли, потребовал вызвать ДПНК.

Дежурил в тот день капитан Ляпунов по кличке «Волк», угрюмый, молчаливый, но не имевший привычки к изощренным издевательствам и намеренной подлости служака лет сорока с высоким большим лбом, неподвижными, глубоко запавшими глазами и тихим глуховатым голосом. В ожидании его прихода Норик с Борисом Ивановичем договорились о распределении ролей в предстоящем разговоре: Григорян задаст Волку вопрос, а Черных будет внимательно следить за его реакцией. Ляпунов пришел, и Норик в упор задал ему заранее сформулированный вопрос: «Можете ли Вы гарантировать, что жизни и здоровью Ишхана Мкртчяна в данный момент ничего не угрожает?» Капитан посмотрел на носки своих сапог, перевел взгляд на сапоги Норика, Бориса Ивановича, стоявшего поодаль прапорщика, подумал и глухо произнес: «Я сейчас не готов ответить на этот вопрос».

Когда менты ушли, неизменно продолжавший верить во все лучшее в человеческой природе, как и вообще в устройстве мира, скрытый романтик Черных предпочел понять эти слова в том духе, что Ишхана, должно быть, этапировали в больничку на 35-й зоне или в Пермь на какую-нибудь экспертизу. Но отсидевший к тому моменту уже лет восемь реалист и скептик Григорян чутьем бывшего чекиста услышал в той же фразе ДПНК намек на самое худшее. Зря только он сказал об этом Борису Ивановичу вслух – через несколько часов его без объяснения причин перевели в другую зону, и лишь через много месяцев, когда он вернулся обратно, мы узнали, что при этапировании он услышал в разговорах охраны между собой: «Погиб один армянин…»

Диму Донского, который тогда же, после разговора с Нориком, заподозрил неладное, но прикинулся ни о чем не догадывающимся трудягой, восемь часов подряд стучавшим прессом и ничего другого не слышавшим, по окончании работы завели не в ту камеру ПКТ, где уже обжились сперва я с Ишханом, а потом и он с ним же, но в другую, слева от входной двери и значительно более холодную – одно утешение, что май на носу, и скоро придет тепло. На новом месте он оказался один, и две недели кряду ему передавали туда его личные вещи из камеры, где они жили с Мкртчяном, предварительно требуя подробного их описания, чтоб он не мог исхитриться получить что-то Ишханово. До конца года в их прежнюю камеру никого не помещали Мы объясняли это тем, что начальство боялось, как бы кто-то из нас ни разыскал оставленных, возможно, Ишханом и не замеченных надзирателями надписей на стене или на нарах.

В день смерти Мкртчяна в лагере появилась какая-то особая медицинская комиссия. Степан Хмара, высококвалифицированный врач, хотя и специализировавшийся по стоматологии, приглядевшись к ней, заявил, что, по меньшей мере, один из ее членов не имеет никакого отношения к медицине. Но и сама оперативность ее появления была, между прочим, подозрительна. Ведь даже из райцентра, из Чусовой путь занимал часа два, а комиссия явно была не оттуда. Скорее всего, из Перми. Но как могло случиться, что на неожиданную – если она действительно была неожиданной! – смерть какого-то политзэка практически мгновенно откликнулись «старшие товарищи» и в сверхсрочном порядке отрядили своих представителей в многочасовой путь для уточнения обстоятельств? Вот если подобная развязка давно ожидалась, принципиальное решение было принято заранее и оставалось лишь узнать конкретный день и час, – тогда другое дело. Тогда было бы достаточно телефонного звонка от начальника нашего лагеря (им был в те дни еще майор Журавков), от его заместителя по режиму (полковник Федоров) или даже от Евгения Аркадьевича Пчельникова, молодого циника, публично заявлявшего, что он прежде всего представитель администрации и лишь затем – «врач». Важно только помнить, что о смерти Ишхана зэки еще не знали, даже Норик и Дима лишь с большей или меньшей вероятностью догадывались о ней, и то, что комиссия приехала в тот самый день, запомнилось оттого, что это был день семидесятой годовщины Егерни, день поминального чаепития, которое я устраивал на зоне от имени Норика и Ишхана…

Политзаключенным о гибели их товарища, разумеется, ничего не сообщили. Наоборот, потом еще долго администрация лагеря через своих осведомителей пыталась дезинформировать зону о его судьбе: то «Ишхана перевели в крытку в Чистополь» (а когда оттуда приходят другие заключенные, выясняется, что Мкртчяна там нет), то «его отправили в дурдом» (но зэки приходят и оттуда, с экспертизы: «Такого не видели»). Лично я доподлинно и окончательно узнал о некоторых важнейших обстоятельствах смерти своего побратима только в 1987 году, когда, освободившись, поехал в Ереван к давно перебравшимся туда его родным, чтобы рассказать им о днях, проведенных с ним вместе на зоне и в камере ПКТ и передать одну из моих икон – на помин души…

Брат погибшего, Сократ, рассказал, что уже в начале 1985 года почувствовал, что происходит нечто недоброе. У братьев была договоренность о том, что, если от Ишхана письма будут приходить только раз в месяц, то это будет означать, что он в ШИЗО или в ПКТ. Собственно, никакой особой договоренности даже не требовалось – достаточно было объяснить Сократу, что в обычном порядке с зоны разрешалось отправлять два письма в месяц, из ПКТ – по одному, а в ШИЗО вообще писать не разрешалось, но держать там имели право не более пятнадцати суток, хотя на практике случалось и гораздо больше – на моей памяти, до сорока пяти суток подряд, когда перед освобождением таким способом изолировали от остальной зоны одного из моих ближайших лагерных друзей – почти двухметрового голубоглазого эстонца Тийта Мадиссона с грубо рубленным топором лицом дровосека и с нежнейшим сердцем северного идеалиста и мечтателя. Той весной писем от Ишхана не было больше двух месяцев. Получается, что он не мог писать? Ведь хотя бы раз в месяц он имел право отправлять письма даже из ПКТ.

25 апреля 1985 года Сократ получил из лагеря телеграмму о том, что Князь Мкртичевич Мкртчян скончался, и похороны состоятся на следующий день, 26 апреля. Сократ с мужем своей сестры Мукучем Манукяном срочно вылетел в Пермь, дав из Еревана две телеграммы с просьбой повременить с похоронами до их приезда. Они летели через Москву, и оттуда отправили еще две такие же телеграммы.

26 апреля вечером они были в лагере, и им показали труп Ишхана. На шее у него явственно виднелась полоса, напомнившая Сократу след от солдатского набрюшного ремня. Сократ без обиняков заявил майору Журавкову в глаза, что считает, что его брат не повесился, как утверждает лагерное начальство, а был повешен, на что Журавков ответил приблизительно так: «Я – государственный человек, и ты должен верить мне. Не будешь верить – быстро окажешься на месте своего брата».

Журавков действительно был по всем своим статям «человеком государственным», как старая рабочая ломовая лошадь, но на месте Ишхана вскоре оказался не Сократ, а он сам – проклятый Сашкой Огородниковым за то, что постоянно сажал его и меня в ШИЗО на Пасху и Рождество, он сдох от рака летом того же года. Плотник-латыш Янис Тидс получил тогда от ментов тридцать пачек чая за изготовление особо длинного гроба – упокойничек был верстой коломенской, – но, чинно, как подобает истинному бюргеру, веселясь и угощая ползоны чаем, уверял всех, что «готов такие заказы каждый день бесплатно делать». Однажды в пригожий солнечный денечек за лагерным забором послышалась траурная музыка. В это время на промзоне был как раз перекур. Все, кто мог, высыпали на площадку перед заводским бараком, а самые отчаянные залезли даже на крышу и возбужденно комментировали происходящее, словно футбольный матч, оставшимся внизу. На крыше оказался даже старик-белорус Кнап, получивший в войну контузию, вызвавшую нервный тик лицевых мышц, и выглядевший теперь крайне зловеще, особенно, когда улыбался. Возбужденно подпрыгивая и крича «Несут, несут! Остановились! Опять несут!!», он в ликовании подбрасывал в воздух зэковскую шапочку, когда внезапно застыл, казалось, прямо в воздухе, и, переменившись в лице, траурно положил шапочку на согнутую левую руку, как офицер – фуражку. Мы оглянулись. К нам подходила команда прапоров. «Эх, старик, старик, – укоризненно вздохнул один из них, тоже почему-то благодушно настроенный, – и не стыдно? Окстись. Давай, давай, слезай! Тебе говорят! – и уже всем: – всё, перекур окончен», – таким тоном, каким говорят: «представление окончено»…

По словам Сократа никакой судебно-медицинской экспертизы проведено не было. Разумеется, не было сделано и анализа, который мог бы указать на присутствие в крови погибшего нейролептиков или других чужеродных веществ.

Справедливости ради стоит учесть, что обычно лагерная администрация хоронила скончавшихся зэков вообще без всякого участия родственников и тем более никогда не дожидалась их приезда, чтобы продемонстрировать труп. Так она имела полную возможность поступить и в случае с Ишханом. Неожиданно гуманное поведение администрации указывает, скорее всего, на то, что она была полностью уверена в неприменимости к ней на этот раз обычных в таких случаях подозрений. Широкая полоса на шее, в которой Сократ увидел след от ремня, с гораздо большей степенью вероятия является, к сожалению, следом жгута из простыни, только с помощью которого и мог повеситься Джана.

Чтобы повесить его силой, надо было не только открыть по специальной процедуре двери, но и выдержать какой-то период сопротивления и криков. Эти шумы практически наверняка были бы услышаны и сквозь шум одиночного станка Димой Донским, и постепенно просыпающимися Григоряном и Черных. Более того, в камере нет точки, где можно было бы закрепить веревку или ремень так, чтобы ноги повешенного не доставали до пола, подоконника, трубы отопления или намертво вделанного под потолочным светильником каменного стола, или, наконец, решетки у входных дверей. Человек, увы, может сам, сознательно спрыгнуть со стола и не пытаться встать на него обратно – для насильственного повешения пришлось бы повиснуть у него на ногах. Даже связать ноги было бы недостаточно: сопротивляясь, их можно было просто согнуть в коленях и разогнуть, уже опершись о стол. Практически невероятно, чтобы все это могло быть проделано. Пришлось бы задействовать несколько человек, каждый из которых, хоть и мент, но понимал бы, что стал обычным убийцей, примириться с криками и шумом. Но ведь Ишхан, Джана, Матах к тому времени сам уже несколько раз повторил, что должен «умереть и родиться снова»…

Мой собственный трагический опыт, полученный когда умирали сперва мой отец, а через двадцать лет после него – мать, указывает на то, что нежелание разговаривать, постепенно нарастающие трудности с разговором могут быть следствием органических изменений в мозге, вызванных, в частности, постоянными чудовищными избиениями, через которые прошел Ишхан. Эти органические изменения называются раком мозга (в одной из его разновидностей) и сводят человека в могилу всего лишь за несколько месяцев. Но ими трудно объяснить явное стремление к суициду, развившееся у Ишхана в течение всего лишь одного месяца – с начала марта 1985 года, когда он остался один, и до начала апреля, когда Донской застал его уже в решительно изменившемся состоянии. К сожалению, опыт общения с так называемыми психозэками, с людьми, прошедшими через психотеррор, но и с независимыми от советской власти психиатрами тоже, указывает на то, что некоторые очень характерные симптомы могут быть результатом постепенного скармливания испытуемому микродоз нейролептиков – галоперидола, модитен-дефо и их аналогов. Именно эти препараты, как свидетельствуют многочисленные психозэки, вызывают у людей стремление к самоубийству. Но если в обычных условиях это достаточно очевидно и соответствующие попытки профессионально пресекаются, то у нас картина оказалась противоположной.

«Доктор» Пчельников был фигурой достаточно зловещей, и от него можно было ожидать всего. Будучи дантистом по образованию, он однажды, например, вырвал у Зураба сперва зуб справа от больного, через полчаса – слева и лишь с третьего захода – по-настоящему больной. И все три – без анестезии. Был он замечен и в экспериментировании с непонятными таблетками, выдаваемыми некоторым заключенным якобы для лечения и даже под видом витаминов. На нем же лежит безусловная ответственность за некоторые смерти – Михаила Денисовича Фурасова, «Янки» Франца Бутлерса… Такой «врач» вполне мог поставить на заключенном Мкртчяне какой-либо «медицинский эксперимент». Самовольно или по поручению «вышестоящих товарищей» – вот это действительно неизвестно. Так или иначе, происшедшее с Ишханом больше всего похоже на сознательное доведение до самоубийства. Между прочим, отдельная статья Уголовного кодекса…

Ишхана Мкртчяна похоронили на лагерном кладбище, а зимой 1989 года, когда это стало возможно, родственники перевезли его тело в Ереван.

– Ну что, выполнил я свое обещание? Теперь всё, Матах?

– Выполнил… Теперь всё… Матаххх… – уходит к звездам легкий вздох.

Новый старый русский флаг

В самом конце сентября 1988 г. в тогдашнем Ленинграде случилось небывалое. Власти дали официальное разрешение на проведение неофициального митинга. То есть, таким образом как бы уже и официального, но без официального пригляда, хотя пригляд неофициальный, разумеется, гарантировался. Короче, они запутались и здорово влипли. Действовать нам надо было срочно. Ведь такое разрешение было получено впервые – по крайней мере в Питере, если не вообще в стране.

Самовольные собрания с мегафонами и горячими речами, как совсем стихийные, так и организованные (порой демократами, иногда «Памятью», а то и чекистами), проходили уже давно – у Казанского собора, у первого здания ПетроЧК на Гороховой, дом 2, но чаще всего в Михайловском саду на берегу Мойки у ступеней чрезвычайно удобного для использования в качестве трибуны павильона. Поодаль стояли «воронки» и «скорые», по периметру щерились псы на коротких поводках, а в толпе шныряли милиционеры и легко узнаваемые люди в штатском. Бодрящий холодок опасности приятно возбуждал и добавлял значимости происходившему. Но далеко не каждый готов был рисковать, чтобы получить такого рода порцию адреналина. Обычно собиралось не больше двух-трех сотен человек. Совсем другое дело, когда есть разрешение! Тут уже можно было ожидать, что счет пойдет на тысячи.

Митинг был назначен на 10 часов утра 7 октября на стадионе «Локомотив», что во дворах в самом конце улицы Марата, одной из центральных в городе. Времени оставалось в обрез – около недели. По такому случаю несколько активистов разных демократических организаций собрались на квартире автора этих строк, удачно расположенной в самом центре города. Надо было обсудить программу митинга, а самое главное – придумать какую-нибудь «изюминку», чтобы акция стала настоящим событием в жизни Петербурга.

Помимо меня присутствовали моя будущая жена Людмила Бершацкая и живущий неподалеку мой подельник Вячеслав Долинин – оба как члены НТС, Михаил Дудченко от Демократического Союза, будущий многолетний депутат Госдумы Юлий Рыбаков, представлявший тогда Товарищество независимых художников, и Владимир Погосян, активист армянского землячества родом из Нагорного Карабаха.

Обсудить примерные темы выступлений и подготовить список заранее согласованных ораторов было делом нетрудным, хотя и отняло не так уж мало времени. Еще легче было договориться о делегировании каждой из организаций-участников добровольцев с повязками для обеспечения порядка. Но вот придумать какую-то особинку не удавалось долго. И тут мне пришла в голову простая мысль. В самом деле, чем были особенно притягательны для тысяч и десятков тысяч людей, для телевизионщиков и прочих корреспондентов многочисленные на тот момент собрания, шествия, демонстрации во всех республиках тогдашнего Советского Союза? Неужели речами? Да полноте! Общий смысл говорившегося хоть в Латвии, хоть в Грузии, в Молдавии или в Киргизии был везде примерно одинаков, и написать за неделю до события отчет о выступлениях не составило бы труда даже для старшеклассника со средней успеваемостью: демократия, свобода, независимость, КГБ, коммунисты, репрессии, преступления режима, ЫМПЭРИЯ!!! (именно так, через Ы и с тремя восклицательными знаками), Запад нам поможет, всё зло от русских…

Чем-то по-настоящему ярким, волновавшим, возбуждавшим и сразу отличавшим эстонца от армянина, украинца от казаха были не слова, а символика, атрибутика: плакаты, значки, зачастую национальная одежда и музыка и флаги, флаги, флаги! Свои национальные флаги почти мгновенно появились даже у среднеазиатских республик, ранее такой экзотикой не обремененных. Символика флагов появлялась в те годы даже во многих автономиях – от Чечни до самопровозглашенных Лезгистана или Гагаузии.

– Давайте поднимем на флагштоке русский флаг! – предложил я.

И тут выяснилось, что никто (!) из собравшихся не знает, каким этот флаг должен быть.

– То есть, как – какой? Бело-сине-красный, конечно!

– Ты уверен? – это, кажется, спросил Юлик.

– Ну конечно уверен! Да подождите. У меня же книжка есть. «Флаги стран мира». Там в приложении помещены знамена и вымпелы некоторых организаций, вроде ООН, непризнанных территорий (Палестина и др.) и исторические. В том числе – и Российской Империи. Причем цветные.

Книга собравшихся убедила. Но тут возникла новая сложность.

– А откуда мы это знамя возьмем? – засомневался Дудченко.

– Я мог бы, конечно, раскрасить какую-нибудь простыню, – вспомнил о своих живописных талантах Юл, – но, боюсь, это будет выглядеть не совсем так, как надо. А шить я не умею.

– Зато я умею, – подала голос до сих пор отмалчивавшаяся Мила.

– Пожалуй, раз так, я спрошу свою жену, – подхватил Миша Дудченко. Его жена, Марина Макаревич, была едва ли не более активной дээсовкой, чем он сам. – Надеюсь, она тоже что-нибудь сошьет, если ткань найдет.

Оговорка эта оказалась пророческой. В стране, где периодически исчезали то сигареты, то туалетная бумага, отыскать в магазинах ткани нужных цветов оказалось невозможно. В продаже были только красный ситец – видимо, для пионерских галстуков и черный – не спрашивайте, для чего… Проявив чудеса самопожертвования, Мила Бершацкая достала из бабушкиного сундука роскошный отрез белого шелка, а в одном магазине ей удалось разыскать остаток сатина глубокого синего колера. Но продавать его не хотели! «Для чего Вам столько?» – допытывалась продавщица, привыкшая, что при советском режиме она может (и даже, наверно, должна) задавать подобные вопросы. «Для праздника в детском саду», – пришлось соврать Миле. «А-а… ну, тогда ладно…», – осчастливила нас стерва.

Марине Макаревич повезло меньше. Красный ситец купила и она. Но в качестве белой составляющей ей пришлось использовать простыню, а третий отрез и вовсе вместо синего оказался голубым – из старых запасов. Забавно, но в этом разнобое тоже оказался пророческий смысл. Но о нем немного позже. Пока же надо вернуться в небольшую комнату в моей квартире.

– Друзья! Всё это очень хорошо, – как старый перестраховщик, почувствовал я неладное, – но как бы не получилось так, что нас обвинят в шовинизме, империализме, национализме и черт-те в чем еще…

– Но почему? Если все свои флаги вывешивают, почему нам нельзя?

– Потому что мы не все. Потому что из всех националов здесь сидит только армянин, и это, между прочим, неспроста.

– Ну, я все-таки украинец, – буркнул Миша.

– Н-да? И много ты можешь сказать на мове?

– Да проще по-польски…

– Вот то-то и оно…

– Так давайте я принесу армянский флаг, – вдруг предложил Погосян.

– Вай! Володя! Так я же к тому и клоню! Если будут разные флаги, кто нас в чем обвинит? А ты сможешь?

– Не знаю, это жену надо спросить. Тем более что она у меня русская. Вот пусть и старается.

На следующий же день мы обзвонили представителей всех землячеств, с кем у нас были контакты и кого сумели застать. И вот что интересно: армянам не удалось найти ткани специфического абрикосового оттенка, а грузинам – красно-коричневого. Но они были явно искренни в своих попытках, и никаких антирусских проявлений у них заметно не было. Грузины даже пытались переслать свой флаг самолетом, но не успели. А вот латыши и литовцы заявили, что прежде чем решиться на такой шаг, они должны запросить согласия в центральных органах своих национальных движений. А эти последние самым недвусмысленным образом ОТКАЗАЛИ им в предложении вывесить их священные флаги рядом с поганым русским! Возможно, так поступили бы и эстонцы, но, во-первых, с ними у нас в Питере были слишком давние и глубокие связи, а во-вторых, от их имени делом занялся молодой парень, не сообразивший, что надо спрашивать разрешения у «старших товарищей». Впоследствии некоторые эстонцы уверяли меня, будто парень этот оказался провокатором и стукачом, но у меня доказательств этому нет. Более того, есть, зато, подозрение, что основной причиной обвинений против него как раз и послужило то, что на стадионе русский флаг всё же оказался не одинок. Так что его имени я, пожалуй, и сейчас раскрывать не стану.

Помню, когда мы с Милой шли от меня к метро, а потом от другой станции метро – к стадиону, нас останавливали раз двадцать: «Что это за флаг вы несете?» Каждому надо было объяснить, а заодно и пригласить на митинг. Некоторые откликались, и на стадион мы вошли хоть и с опозданием минут на 10, но зато стихийно возникшей небольшой собственной колонной. Один из двух российских флагов был поднят на флагшток вместе с эстонским, другой развернут в качестве задника за сценой. Митинг длился часа четыре, если не дольше. Слово получили и эстонцы, и представители всех тех диаспор, которые не смогли или не пожелали придти со своей символикой. Только слабые ведут себя, как обиженные дети. Сильные народы сильны до тех пор, пока умеют прощать глупые шалости своим недоросшим до взрослого состояния соседям…

Через несколько месяцев маленькие бело-сине-красные флажки появились на столах у Юла Рыбакова и некоторых других депутатов тогдашнего питерского «джинсового горсовета». Еще примерно через полгода – у депутатов московского горсовета, а после первых относительно демократических выборов – и у депутатов общероссийских. После событий 1991 г. гигантское бело-сине-красное полотнище было пронесено по улицам Москвы, и совсем немного спустя старый добрый триколор был утвержден государственным флагом Российской Федерации. Но с одной маленькой поправкой. Цвет средней полосы знамени объявили не синим, а «лазоревым». Разумеется, в подражание Временному правительству, которое не только опоганило флаг голубенькой масонской полосой, но и отняло у орла державу, скипетр и короны, поместив зато на денежные знаки, между прочим, свастику. Ельцинское правительство объявило о правопреемстве РФ от Российской Империи и СССР одновременно. Но ведь это то же самое, как если бы кто-то сказанул, будто папа у него – Адольф Гитлер, а мама – Голда Меир, причем обоих родителей он нежно любит… Вполне очевидно, что эта, якобы мелкая деталь с изменением цвета с исчерпывающей точностью указывает на истинные идейные корни наших нынешних властей. Они стесняются об этом говорить в открытую, но в действительности отец им – Керенский, а мать… А мать, наверно, Антанта.

Поднятое на стадионе «Локомотив» 7 октября 1988 г. полотнище потом взял член петербургской группы НТС Кирилл Александров для скаутского лагеря на Карельском перешейке. Так то знамя у скаутов и осталось – они перед ним приносят присягу.

Когда проводился сбор подписей за референдум о частной собственности на землю, питерская группа НТС открыла пикет на Невском у Казанского собора, собравший, кстати, больше подписей, чем сами инициаторы акции из «Яблока», наградившие нас за это 20-ю подписками на «Московские новости». Наши союзники из Демсоюза дали тогда для этого пикета свой флаг. Один якобы патриот, некто Бондарик, с бандой своих отморозков пытался устроить провокацию, но наших людей на пикете было не так уж мало и они вовсе не были какими-то хлюпиками. Тогда Бондарик поджег русское знамя зажигалкой, и оно загорелось. Мимо проходила какая-то японка, как все японские туристы – с фотоаппаратом. Она сняла горевшее полотнище и взяла какие-то наши агитационные материалы, где был мой адрес. А несколько месяцев спустя прислала мне письмо со снимком и запиской примерно следующего содержания: «Я не очень хорошо поняла, что там у вас происходит и для чего стоял ваш пикет, но если национальное знамя поджигают бандиты, значит, оно действительно нужно людям». Возвращать обгоревший флаг дээсовцам было неудобно, и он до сих пор стоит у меня дома.

III

Статьи

Лучше «беспредел», чем «восточные сладости»

Дискуссии о чистоте языка ведутся в нашем обществе как минимум со времен Тредиаковского и Ломоносова, а в скрытом виде случались и раньше – например, в творчестве протопопа Аввакума. Довольно часто они сопровождались сетованиями о засилье иностранщины (греческой, польской, немецкой, французской…) Но в наше время, едва ли не впервые, статьи и заметки по этой тематике стали приобретать звучание отчетливо политизированное, партийное. Вообще-то такая привязка слегка диковинна, но раз уж она налицо, с ней приходится считаться. Так почему бы не разобрать несколько конкретных примеров под таким не совсем привычным углом зрения, а заодно попытаться оценить некоторые современные языковые явления не с точки зрения субъективной вкусовщины (нравится – не нравится, кажется достойным или низким), а найти объективные причины их появления и, следовательно, более взвешенные оценки их «законности» (или незаконности).

Начну, пожалуй, с «беспредела», которым последние годы не пугал детей только ленивый. Бесспорно, словцо это вышло не из академического института и место его изначально было у параши. Однако ж, вот – «параша»… Это как, тоже говорить не велено? Воспитанные люди говорят «унитаз»? Но разве это и впрямь одно и то же? А «офеня» сказать можно? А «сволочь» (помните, такое человеческое отребье, занятием которого было сволакивать крючьями трупы)? А со «стукачами» мы познакомились разве не из одного источника с «парашей»? А тысячи и тысячи других слов во всех языках мира, которые вошли в их литературные изводы из разнообразных профессиональных жаргонов, причем едва ли не чаще всего – именно из уголовных?

Быть может, сама конструкция слова «беспредел» противоречит законам русского языка? Вообще-то еще Пушкина упрекали за употребление сходно выглядящих «топ» и «хлоп», а он отругивался, ссылаясь на народность и совершеннейшую понятность таких форм. Но не будем поминать Александра Сергеевича всуе. В конце концов, у «беспредела» есть отличие от «топа» и «хлопа» – приставка. Надо бы проверить: существуют ли в «великом и могучем» слова, начинающиеся на бес/ без, но неоформленные суффиксами и окончаниями. Их мало, но они есть. «Бездарь», «бестолочь»… Мне скажут, что нет зато их вариантов без приставки. Ну, что ж! Вот вам «бездна». Опять что-то не то? И тут я обнаруживаю в словаре великолепное «бескрыл» (существительное, а не краткая форма прилагательного!) Ей Богу, не стыдно признаться, что я не ведаю, кто это такой. Подозреваю, впрочем, что это исконно русское название вымершего дронта, птицы нелетающей, а потому как бы бескрылой. Важно не это. Важно, что таким речением русский язык морфологически признает правомочность и «беспредела».

Но нужен ли он вообще? Ведь есть уже «произвол»! – Во-первых, синонимы только обогащают язык. А во-вторых (внимание: главное!), действительно ли эти слова полные синонимы? В психологии есть такая профессиональная забава. Вы называете какое-то слово, а ваш напарник (или испытуемый) отвечает первым пришедшим на ум. Так можно составить психологический портрет тестируемого, но так же, с другой стороны, определяются семантические связи слов и уточняются их значения. Скажите двум-трем десяткам ваших знакомых: «произвол». Основную часть откликов составит «чиновный» (или «чиновничий»). Скажите им же: «беспредел». И вам ответят: «уголовный». Хотите «почувствовать разницу», как нам рекомендует рекламный ролик? Не советую. Мне случилось около пяти лет провести на политзоне, и я хорошо знаю, что такое произвол лагерной администрации. К счастью, мне не довелось испытать на себе, что такое «беспредел» – даже не «паханов», а мелкой шпаны, «блатарей», – но в том, что это «две большие разницы», как очень безграмотно говорят якобы в Одессе, смею вас заверить.

Если в жизни народа существует какое-то явление, то ему должно – и просто обязано! – соответствовать адекватное словесное выражение. Не знаю, действительно ли существуют руссоистски наивные племена, у которых не было бы понятия грабежа, например, а потому отсутствовало бы и само слово. Но сегодня мы, в отличие от Руссо, превосходно знаем и понимаем, что воровство и убийства себе подобных случаются даже у животных – тем паче у человека. В стране же, где едва ли не каждый третий сидел сам или числит среди «сидельцев» кого-то из своих родственников и знакомых, отсутствие уголовной лексики в словаре свидетельствовало бы прямо-таки о каком-то лингвистическом слабоумии. Слава Богу, это не так. А потому, ежели снят художественный фильм или написана повесть не о чиновниках, а об уголовниках, то называться они должны, безусловно, «Беспределом», а никаким не «Произволом»!

Кстати, о чиновниках и уголовниках. Вообще-то в 1917 году основу нового чиновничества начали составлять те, кто официально называл убийц и грабителей «социально близким элементом». Именно их дети и внуки («дети Арбата» и «внуки Лубянки») в своем большинстве правят сегодня нашей страной. Именно они обогатили нашу речь «пропиской», «пайкой» или «шарашкой». Но как еще изволите называть соответствующие понятия? Долгими и нудными описательными конструкциями? Ой ли!? Так может, повествование о нынешних наших чиновниках тоже было бы уместно назвать-таки «Беспределом»? Неоднозначно…

Да-да, я перехожу к другому «перлу». Помилуйте, ну что вы все взъелись на это самое «однозначно»? Загляните в словарь: задолго до наших дней существовали прилагательные «однозначный», «двузначный», «многозначный» (номер дома, к примеру). Зафиксированы и наречия «неоднозначно» и «многозначно». Причем с таким же переносом значения от простецки арифметического в более насыщенную смыслами сферу, как и в любимом речении Владимира Вольфовича. Нет решительно никаких оснований отказывать этому словцу в праве на существование, кроме персональной нелюбви к гражданину Жириновскому. Нелюбовь-то эта понятна, но причем тут язык? Список из шести наречий («безусловно», «категорично», «обязательно» и проч.), приводимый блюстителями чистоты языка в качестве «законных» синонимов при «незаконном кукушонке», как раз опровергает их собственную тезу. Ведь если шесть синонимов друг другу не мешают, почему должен мешать им седьмой? Напротив, включая в себя оттенки смыслов каждого из шести, он в определенных контекстах (зачастую пародийных, шутейных) становится единственно точным.

Конечно, «сын юриста» – шут. Да ведь шуты издревле были умнее (и на язык острее!) царей, их свиты, а порой и народов… Нет-нет, я совсем не поклонник нашего знаменитого парламентария! Шутовство – особое состояние души, которое напрочь противопоказано соучастию во власти, даже в должности управдома, не то что депутата. Так и юродивые не могли становиться церковными иерархами, хотя бы уже при жизни некоторых из них считали святыми. «Копеечку, дайте юродивому копеечку!» сегодня звучит как «Дай миллион! Дай миллион!» – какое уж тут депутатство (если сами избиратели психически здоровы)? Но чего греха таить! с нашим всероссийским шутом по части образности и точности языка из всего политического бомонда, включая популярных телеведущих, сравниться может только генерал Лебедь. Все остальные, от Ельцина и Зюганова до Киселева, на их фоне просто косноязычные недоумки. И нравственность никакого отношения к сей коллизии не имеет. Отменные злодеи, вроде маркиза де Сада или Иванушки Грозного, превосходно становились едва ли не литературными классиками, да и ума бывали замечательного. А самые прекраснодушные дяди и тети порой двух слов связать не умеют и, что печальнее, – мыслей.

Означает ли сказанное, будто любая новация в языке оправданна? Вовсе нет. Вот по всей Руси великой нас зовут отведать «восточных сладостей». Но ведь это из того же ряда, что «западные солености», «южные сальности» или «северные горькости»! Слова эти в крайнем случае и с явной натяжкой могут еще означать некие абстрактные вкусовые качества (в тортах слишком много сладости, в огурцах – солености, в перце… уже, пожалуй, горечи, а не горькости). Но в основных своих значениях они давно переместились в сферу эстетического, стилевого или морального («сладостные речи», «соленое словцо»). Они категорически несъедобны! Покупать в магазинах и на рынках можно лишь «сласти» и «соленья». Вот здесь мы действительно встречаемся с настоящим «кукушонком». Ведь дело не только в том, что в языке уже есть слово, полностью адекватное некоему понятию («сласти»). Беда в том, что «кукушонок» («сладость») вполне закономерен, самодостаточен и имеет полное право на существование, но… совсем в ином смысловом гнезде! Его появление в продуктовом магазине вносит сумятицу в умы, ломает логику языка, сам строй языкового мышления.

Между прочим, о «мышлении». Помните, как сравнительно недавно произносил это слово М. Горбачев? В годы уже довольно далекой юности случилось и мне в разговоре с одним сверстником из профессорско-академической среды поставить в этом слове ударение на «ы». Наказанием мне было хлесткое, равнодушно-насмешливое указание на то, что такое словоупотребление происходит от слова «мышь». Удар больно бил по самолюбию и, вернувшись домой, я не поленился заглянуть в «Толковый словарь живого великорусского языка» В.И. Даля. И что вы думаете? Даль однозначно знал лишь одно ударение: то, которое сделал я, на «ы»! Дело в том, что слово это находится в одном смысловом ряду с «думаньем», «слушаньем», «беганьем» или «ви́деньем» (с ударением на «и»). Эти слова означают не результат действия (как великое множество других, оформленных теми же суффиксами), а его процесс. Результат мышления есть мысль. Или возникновение некоего понятия. Речь, наконец. Но само мышление – именно процесс или способ действия. И в недавнем еще прошлом это ощущалось достаточно ясно, находя выражение в постановке ударения на корень слова. Рудиментом такого смыслоразличительного ударения осталось «ви́дение» (с ударением на первом слоге: видение предмета в процессе работы художником или ученым) и «виде́ние» (как результат созерцания – у святого, например). Слов на -енье/-анье с корневым ударением в языке всегда было очень мало, и нужда в них бывала лишь тогда, когда возникали двусмысленные пары (как с «виденьем»). Поэтому подавляющее большинство их исчезло, переняв по подобию (ассимиляция) наиболее употребительную модель ударения. Но справедливо ли считать исконную и считавшуюся совсем недавно – еще Далем! – единственной форму чем-то вульгарным и бескультурным? Не правильнее ли снабдить ее в словарях (как иногда и делают) пометой «устар.» и оставить в покое тех, кому характер, «любовь к отечественным гробам», а, сказать честно, и языковое чутье диктуют употребление этого архаического варианта?

Кстати, архаичность и современность вариантов понятие весьма относительное. Многие ли знают, что еще лет пять-десять назад все без исключения словари считали допустимым ударение в слове «фо́льга» только на первом слоге. И лишь с середины 90-х годов только что завершившегося века стали появляться издания, предлагающие ударение на «а» и снабжающие ударение на «о» той самой пометой – «устар.»? Далеко не бесспорным представляется и положение, сложившееся со склонением (точнее, с новоприобретенной несклоняемостью) украинских фамилий на -енко.

Вообще-то вплоть до середины нашего столетия мы пивали чаи у Короленки или с Шевченкой и видали Григоренка (вариант: Григоренку), что, между прочим, было вполне согласно с нормами литературного украинского языка и отвечало (отвечает и сейчас) живому словоупотреблению нашего народа – особенно в местах совместного проживания с украинцами (в том числе и со ссыльнопоселенцами на Урале, в Казахстане или на Дальнем Востоке). И вдруг примерно после смерти Сталина нам приказали знаться с Григоренко, бывать у Короленко, помнить о Шевченко. Поверьте, я отнюдь не сталинист и безоговорочно уважаю Никиту Сергеевича за разоблачение культа личности и массовую реабилитацию. Но не могу отделаться от уверенности, что новация сия пошла именно от по-жлобски хохляцкого (не украинского же!) хрущевско-брежневского окружения. Как всем парвеню, им очень хотелось откреститься от своего здорового мужицкого происхождения, а тут еще глагол «склонять» в применении к людям приобрел явственно уничижительный оттенок. К тому же, звучать по-иностранному выскочкам всегда казалось как-то «красивше». «Весь я в чем-то норвежском, весь я в чем-то испанском…» Как можно склонять вельможные фамилии «Кириленко», «Черненко» и прочих бар? Наши угодливые радиодикторы и телеведущие намек поняли с полуслова, а та «прослойка», что сегодня называется интеллигенцией, но Солженицын зовет «образованщиной», привыкла учиться грамоте не у Пушкина и Гоголя, а у вождей и телезвезд. И пошло, поехало… Дурной пример заразителен, и сегодня начали уже писать «в городе Москва». Если мы не вернемся к склонению шевченок и григоренок, то вполне возможно, в XXI веке в «несклоняемые» попадут и петровы с ивановыми. А что? Теоретическое обоснование готово хоть сейчас: «Имена собственные не склоняются» – вот и вся недолга!

Между прочим, весьма специфические поползновения в этом направлении уже были. В давних чекистских протоколах можно прочитать о проведении обыска «у гражданина Иванов» или о показаниях «гражданина Петров». Это чтоб, по безграмотности запутавшись в падежах, не перепутать мужчину с женщиной. Должен признаться, связь пыточной практики с надругательством над языком и несклоняемостью фамилий выглядит нравоучительно…

Впрочем, не все так просто. Насколько мне известно, несклоняемость топонимов пошла от военного словоупотребления, когда было жизненно важно при согласовании операций не допускать ни малейших разночтений во избежание вполне возможной и смертельно опасной путаницы между сходно звучащими названиями. Наши армии захватывали плацдармы «на берегу реки Дунай» и готовили наступление на группировки немецко-фашистских войск «в городе Прага». Вся страна на протяжении пяти лет с напряжением вслушивалась в эти сводки и привыкла к принятой в них языковой модели. Но ежели мы не собираемся подобно Ивану Грозному идти походом на Новгород или Псков, приличнее все же вернуться к мирному и нормативному словоизменению как географических названий, так и фамилий.

Что же можно посоветовать ревнителям чистоты языка? Прежде всего, не брать на веру кажущееся бесспорным, а заглядывать в словари, в том числе сравнительно давние. «Новый» совсем не всегда означает «правильный». Во-вторых, спокойнее относиться к появлению новых слов, если они возникают для обозначения не существовавших прежде понятий. По крайней мере, если язык создает их из отечественных элементов это, наверно, лучше и естественней, чем пользоваться заимствованиями, из-за несоответствия фонетики и орфографии звучащими порой как карикатура на исходное иноземное слово. В-третьих, не быть снобами. Речь современного «интеллигента» зачастую бедней и безграмотней языка рабочего или крестьянина с неполным средним образованием. В-четвертых, если уж есть охота учиться самому (и, тем более, учить других) родной речи, надо бы тщательно проверять соответствие между значениями слов и их формами. Действительно ли новое словцо не несет в себе новый оттенок смысла? И, наоборот, на своем ли месте стоит слово, кажущееся безукоризненным?

И, наконец, необходимо постоянно помнить о чудовищном сдвиге, случившемся с нашей страной в 1917 году. Хорошо это или плохо, но очень многие понятия и явления проникли в те годы в наш быт и культуру, а, следовательно, и в язык. Многие из них останутся в русской речи надолго, если не навсегда. Историю не переделаешь. Но коли от чего-то мы пробуем сейчас отказаться, то такой отказ должен бы сопровождаться и языковой санацией. Неплохо бы, в частности, критически отнестись к некоторым легендам. Например, о какой-то особой культурности «старых большевиков» и лично В.И. Ленина. Практически все они были недоучками. Что же до гражданина Ульянова, то в школе золотую медаль он получил по блату (а по «логике» ему так и не смогли натянуть выше «хорошо»). Университет он закончил как брат повешенного (и совершенно справедливо повешенного! – сегодня Александра Ульянова, если бы признали психически здоровым, расстреляли). Диплом экстерном получил благодаря исключительно безумной общественной атмосфере, сложившейся в пользу убийц-террористов. Мы не знаем его ответов на экзаменах, но «по делам их судите их». Попытка заняться профессиональной юридической деятельностью привела В. Ульянова к позорному фиаско: из дюжины практически беспроигрышных дел по трудовым вопросам, в которых он участвовал, половина была провалена. Пришлось «пойти другим путем» и зарабатывать на жизнь заговорами и переворотами, то бишь изменой Родине. Может, он был крепким специалистом хотя бы в марксизме? Ничуть не бывало! Если кому лень сравнивать писания Владимира Ильича с трудами немецкоязычного специалиста по рейнскому вину и его продажам (как политолог, экономист, социолог, а тем более философ Маркс сам блистательно провалился), то почитайте правоверно марксистскую его критику Г. Плехановым (я уж не говорю о П. Струве). Все его бредовые предсказания (о мировой революции и прочем) свидетельствуют о больном воображении и фанатизме, а отнюдь не о культурном уровне. Языки, впрочем, вроде бы знал. Но по-русски выражался причудливо и явно не как здоровый человек. Про его преемников и говорить не приходится…

Однозначно, беспредел…

Питерские подпольщики

Уточним некоторые термины. Официально до 1991 г. наш город назывался Ленинградом, но те, о ком здесь пойдет речь, старались без крайней нужды не употреблять этого названия, предпочитая ему старое, хотя чаще всего в сокращенной форме: «Питер».

Я называю их подпольем, потому что в своем большинстве они сознательно ориентировались именно на нелегальные формы борьбы, а не на открытую и формально законопослушную правозащитную деятельность.

Наконец, речь здесь пойдет об убежденных антикоммунистах, не веривших ни в какие еврокоммунизмы или «социализмы с человеческим лицом» и не утруждавших себя бесплодными размышлениями на тему, кто «лучше»: Ленин или Сталин, Гитлер или Троцкий, Бухарин, Киров или Мао Цзедун. По присловью их врага Ленина, «черт синий, черт зеленый – все равно черт», а фашизм они склонны были рассматривать в качестве либерального варианта той же самой формации, что и коммунизм.

К задачам настоящего доклада не относится теоретическое обсуждение последнего тезиса (о сравнительной с коммунизмом либеральности фашизма). Замечу лишь, что имелось в виду неизмеримо меньшее число жертв фашизма по сравнению с коммунизмом и меньшее количество параметров, по которым в этой разновидности тоталитаризма считалось возможным прибегать к массовым репрессиям: помимо идеологической нетерпимости, которая была общей как для одних, так и для других, фашизм, даже в самой своей одиозной форме нацизма, предполагал истребление или порабощение лишь нескольких наций – славян, евреев, цыган, – тогда как согласно марксизму-ленинизму подавлению и частичному или даже полному уничтожению подлежали дворянство, духовенство, офицерство, предприниматели, торговцы, крестьяне и большинство квалифицированных рабочих всех народов – то есть практически все население земного шара.

Три эти особенности, из которых первая – именование города – носила скорее эстетический характер, но была вполне неизбежна в случае принятия двух последних, фундаментальных пунктов символа веры, резко отличали нашу прослойку от классических диссидентов. Диссидент вполне мог искренне считать себя «либеральным коммунистом», что для убежденных борцов с режимом звучало дико, свидетельствуя, по их мнению, либо о слабоумии и (или) безграмотности, либо о подлости и хитрой попытке замаскировать свою истинную сущность друга властей, критикующего лишь «отдельные недостатки». Обе эти возможности, с точки зрения подпольщиков, делали многих диссидентов просто опасными в общении потенциальными стукачами (вольными или невольными), а разбираться в степени их антикоммунизма, умственных способностей и честности в каждодневной практике бывало затруднительно. Признавая, что большинство диссидентов все же люди честные и неглупые (хотя бы потому, что тоже исповедуют самый натуральный антикоммунизм, но по складу характера предпочитают легальные и полулегальные формы борьбы), подпольщики предпочитали держаться по отношению к ним настороженно. На расхожую манеру западных визитеров переносить на них общие, как бы родовые наименования правозащитников и «инакомыслящих» они вежливо, но твердо отвечали, что защищать права, определенные советским законодательством, не собираются, ибо не признают самих основ коммунистического строя купно с советской Конституцией и всем сводом советских законов; международные, то есть как бы «западные» договоренности в области прав человека, безусловно, замечательны, но под террористическим гнетом тоталитарного государства не слишком актуальны; а мыслящими «инако», то есть отлично от всего остального человечества, они предпочитают называть коммунистов, себя же считают «просто мыслящими» – как все нормальные люди. Впрочем, открещиваясь подобным образом от классического диссидентства на словах, на практике они чаще всего достаточно плодотворно сотрудничали с наиболее решительными его представителями.

Но пора уже обозначить этих таинственных незнакомцев как-то конкретнее. Сразу оговорюсь, что рассказывать об одиночках я, как правило, не стану. По той извинительной причине, что даже среди арестованных (обычно по пустякам) их было довольно много, общее же их количество просто не поддается исчислению. На первый взгляд такое заявление выглядит слишком смело. Но вспомним: на первых полусвободных советских выборах 1989 г. блистательно провалились почти все кандидаты-коммунисты. Участвуя сам в тех выборах, я прекрасно помню, как жильцы еще в дверях спрашивали агитаторов: член или не член партии их кандидат, и если тот оказывался коммунистом, в тонкости его платформы и степень либеральности никто входить уже не желал. Двери просто захлопывались. Думается, это лучшее доказательство тому, что к тому времени подавляющее большинство населения нашего города (и других крупных городов) стояло на резко антикоммунистических позициях. За два-три года такие перевороты в сознании у миллионов людей произойти не могут, тем более что тогдашние власти антикоммунизма как такового отнюдь не поощряли. Единственное объяснение – наличие в обществе массовых антикоммунистических настроений задолго до «перестройки». Но по памятным причинам обнаруживать эти настроения до поры до времени было небезопасно. Следовательно, сам факт почти мгновенного краха партийных кандидатов при первой к тому возможности свидетельствует о массовом подпольном антикоммунизме в нашей стране, по меньшей мере, начиная с периода брежневского правления. Другое дело, что носители этих настроений были не только пассивны, но и разобщены. Заметим, кстати, что, несмотря на все недостатки последовавшего правления, вызвавшие разочарование в идеалах демократии и позволившие наследникам КПСС отвоевать часть сданных позиций, большинства они так и не сумели получить даже в масштабах страны, в Петербурге же – тем более.

Из организованных подпольных групп осознанно антикоммунистического скроя в нашем городе можно выделить три-четыре наиболее устойчивых и концептуально укорененных. Это разные ячейки Народно-Трудового Союза российских солидаристов (НТС), действовавшие на всем протяжении послесталинского периода; Всероссийский Социал-Христианский Союз Освобождения Народа (ВСХСОН, «группа Огурцова»), возникший в зиму 1963–1964 гг. (формальный день основания – 2 февраля 1964 г.[3]) и продержавшийся до арестов 1967 г.; и Свободное Межпрофессиональное Объединение Трудящихся (СМОТ), первый устойчивый независимый профсоюз, о создании которого было объявлено на пресс-конференции в Москве 28 октября 1978 г.[4] группой единомышленников, в большинстве своем состоявшей из петербуржцев.

В той или иной мере к ним примыкают группа Р. Пименова – Б. Вайля (1956–1957 гг.), разношерстная группа Виктора Трофимова – Малыхина – Бориса Пустынцева, исповедовавшая жестко конспиративные методы работы, но наряду с либеральными демократами (Пустынцев) и социал-демократами (Трофимов) включавшая в свой состав и «революционных коммунистов» (1955–1957 гг.), группировка Н. Брауна – А. Бергера (1969 г.), группа Ю. Рыбакова – Ю. Вознесенской – О. Волкова («дело о надписях» на стене Петропавловской крепости 1976 г.) и попытка создания организации В. Погорилым и В. Полиектовым (1984 г.)[5].

Особые категории составляли более или менее многочисленные организации евреев-отказников (самая многочисленная и известная группа – «самолетчики» 1970 г.: Э. Кузнецов, М. Дымшиц и др.[6]), а также полуподпольные религиозные объединения (христианский семинар и журнал «Община» В. Пореша, работавшие в тесной увязке с известным православным активистом А. Огородниковым – 1980 г.[7]; одна из подпольных типографий баптистов[8]; несколько группировок адвентистов седьмого дня). Заметим, что нынешний председатель Санкт-Петербургского городского суда гр. В. Полудняков, осудивший в 1981 г. Л. Нагрицкайте и И. Бишева за распространение адвентистских изданий, «счел, что антисоветский умысел их не требует доказательств по очевидности», и так и записал в приговоре[9].

Нельзя не отметить особую идейную близость нескольких наиболее известных и последовательных из названных организаций. Вряд ли кому-либо удастся оспорить тот тезис, что как бы в фокусе идеологических и тактических их исканий находился НТС, созданный еще в 1930 г. в русском зарубежье и имевший штаб-квартиру во Франкфурте-на-Майне.

В самом деле. ВСХСОН не имел с ним контактов, но исходя из одних и тех же философских и историософских предпосылок (труды Н. Бердяева и других русских философов и историков первой половины XX века), пришел к вполне аналогичным практическим выводам. Параллели прослеживаются даже на организационном уровне. В 1940‐х гг. в Германии В.Д. Поремский разрабатывает так называемую «молекулярную теорию», согласно которой «в тоталитарном государстве возможно создание массовой оппозиционной организации, которая… имела бы минимальные организационные структуры. Связь между отдельными “молекулами” по горизонтали не предполагалась. Роль координатора всей работы должен был взять на себя зарубежный центр»[10]. ВСХСОН не имел выхода на зарубежье, а потому роль такого центра взяли на себя несколько его возглавителей, прежде всего И. Огурцов и М. Садо. Но основная часть организации строилась именно по принципу автономных ячеек, почти не связанных друг с другом. Это и позволило группе просуществовать беспрецедентно долго для советских условий. На следствии И. Огурцову и М. Садо угрожали расстрелом, но в конце концов на суде в декабре 1967 г. их, Е. Вагина и Б. Аверичкина приговорили к длительным срокам заключения (И. Огурцова к 15 годам лагеря и 5 годам ссылки) по ст. 64 УК РСФСР («измена родине»), а в апреле 1968 г. судили еще 17 рядовых членов по сравнительно более легкой ст. 70 («антисоветская агитация и пропаганда»)[11].

Большинство активистов СМОТ изначально были знакомы с литературой издательства НТС «Посев», и хотя под влиянием советской пропаганды и бытовавших в среде классических диссидентов предрассудков некоторые из них были настроены по отношению к НТС скептически, практически все разделяли основные идеологемы солидаристов, а руководители двух последовательно разгромленных редакций Информационного Бюллетеня СМОТ Р. Евдокимов и В. Долинин в Санкт-Петербурге и В. Сендеров в Москве стали впоследствии создателями официальных структур НТС в своих городах и в России в целом.

В той или иной степени своей идейной близости к НТС не скрывают Николай Браун-младший, Владимир Пореш и Валентин Погорилый. Юлия Вознесенская и Виктор Полиектов впоследствии в НТС вступили. А нынешний депутат Государственной Думы Российской Федерации Юлий Андреевич Рыбаков несколько лет назад стал членом Редакционной коллегии журнала НТС «Посев»[12], не оформляя официально членства в самой организации.

Что касается ячеек самого Союза солидаристов и отдельных его членов в Петербурге, то их история начинается с самого начала рассматриваемого периода и даже уходит в более раннее время. «Так, в 1952 г. через границу прошел Виктор Михайлович Славнов. Несколько лет он вел подпольную работу в Ленинграде»[13]. «С осени 1955 г. в редакции ряда московских газет и издательств стали приходить письма из Ленинграда, написанные печатными буквами. <…> В одном из писем приводилось стихотворение», заканчивавшееся строками:

«Встать! Суд идет. Несем тиранам смерть,

Несем трудящимся Свободу!»

Первые буквы соответствующих слов дважды образуют аббревиатуру «НТС». «Генерал Серов, тогдашний руководитель госбезопасности, ознакомившись с письмами, наложил резолюцию: “Розыску этого автора уделить особое внимание”».

Автором был Юрий Леонидович Лёвин, записывавший на магнитофон передачи радиостанции НТС «Свободная Россия». Вместе с Евгением Дивеевым и Валентином Хоченковым он создал организацию «Молодая Россия», установившую связь с НТС через английского моряка. НТС «…в течение года на волнах “Свободной России” направил Юрию и его друзьям около десяти радиограмм», конечно, шифрованных. Весной 1956 г. Лёвин и его друзья фотоспособом размножили и разбросали по почтовым ящикам свыше сотни листовок к 1-му мая. Бескомпромиссный антикоммунизм очевиден из отдельных лозунгов: «…2. Долой культ Сталина, и не только Сталина, а любого вождя! <…> 4. Городам, предприятиям, институтам, носящим имена Сталина и других вождей, вернуть их настоящие имена! 5. Долой выборы по сталинскому способу!.. 6. Долой сталинские профсоюзы!.. 7. …Колхозники обойдутся без партийных надзирателей! 8. Ленинизм – то же самое, что и сталинизм!.. 9. Включайтесь в революционную борьбу против коммунизма! 10. Да здравствует народно-освободительная революция! Да здравствует свобода!» Можно заметить, что некоторые из этих лозунгов не потеряли своей актуальности до сих пор, а ведь автору было тогда лишь 18 лет. Неужели он больше знал и лучше понимал сущность коммунизма, чем те высокоумные деятели, что, порой, и сегодня пытаются нас уверить, будто в те годы «мы ничего не знали» и «мы все верили в идеалы коммунизма»? «Не обобщайте!» – ответим мы им известным советским газетным штампом.

После вторжения советских войск в Венгрию Лёвин и его друзья размножили и распространили от имени НТС листовки с протестами против этой агрессии. Из всех распространенных ими листовок только 19 бдительные граждане отнесли в КГБ. 26 декабря 1956 г. Лёвин был арестован, через несколько дней арестовали и его друзей. «Всем троим было предъявлено обвинение по ст.ст 58-10 и 58-11 УК РСФСР (антисоветская агитация и связанная с ней организационная деятельность). Когда следствие было уже близко к окончанию, Лёвину дополнительно была вменена ст. 58-1-а (измена Родине), резко утяжеляющая наказание». На суде 24–25 апреля 1957 г. «Лёвин был приговорен к 10 годам лагерей с последующим поражением в правах сроком на 5 лет, Дивеев и Хоченков получили соответственно 4 и 3 года заключения».

После освобождения Лёвину удалось вернуться в Ленинград. В августе 1968 г. он снова протестует, на сей раз против вторжения советских войск в Чехословакию. Теперь его помещают в психиатрическую больницу системы МВД–КГБ. В 1971 г. он освобождается, но на время XXIV Съезда КПСС его опять прячут в психбольницу. В 1982 г. он вновь устанавливает непосредственный контакт с НТС через Р. Евдокимова, но КГБ арестовывает Евдокимова. Открытое и безопасное членство в НТС стало для Лёвина возможно только в 1990-е годы[14].

Драматично складывались контакты с НТС историка и писателя Бориса Дмитриевича Евдокимова. Впервые он был арестован по политической статье почти сразу после окончания Второй мировой войны. Тогда ему пришлось симулировать психическое заболевание. В те годы психотеррор был не в моде, так как достаточно просто было уничтожить или сгноить в лагере практически любого советского гражданина значительно более простыми способами. Поэтому примерно через полтора года Б. Евдокимов оказался на свободе. История повторилась в 1952 г. и в 1964 г. Сперва от длительного «лечения» его спасла смерть Сталина, потом – снятие Хрущева. Есть основания предполагать, что уже при первых своих арестах Б. Евдокимов был знаком с деятельностью НТС. Но контакт с Союзом ему удалось установить только в 1966 г. Многочисленные статьи и книги под псевдонимами Б. Стариков, О. Чистов, В. Никитин, Вайсс, Валентин Комаров, Сергей Разумный, Иван Русланов публиковались в журналах НТС «Посев» и «Грани», в брошюрах серии «Вольное слово» и отдельными книгами[15] печатались на Западе до 1971 г., когда Б. Евдокимов и его супруга Галина Владимировна были арестованы. В статьях «Еще об одном преступлении советского режима» и «Вариант газовой камеры»[16] Борис Дмитриевич первым рассказал миру о практике психотеррора в СССР.

Б. Евдокимов в очередной – четвертый! – раз весной 1972 г. был направлен на принудительное «лечение». Его жена, имея малолетнюю дочь, отделалась полугодом следствия и условным приговором. Аресту подвергся и сын Б. Евдокимова от первого брака Ростислав Евдокимов, но за недостаточностью улик и из-за нежелания властей выслушивать обвинения в аресте целых семей в тот раз репрессии против него ограничились отчислением из студентов исторического факультета ЛГУ.

НТС и сын развернули широкомасштабную борьбу за освобождение Б. Евдокимова. Принятый отцом в Союз Ростислав Евдокимов стал основным петербургским сотрудником Рабочей комиссии по расследованию злоупотреблений психиатрией в политических целях, созданной в середине 1970-х гг. Пинхосом Абрамовичем Подрабинеком и его сыновьями Александром и Кириллом в Москве. Благодаря свиданиям с отцом в стенах Казанской спецпсихбольницы он стал и главным информатором Комиссии о положении политзаключенных в ее стенах. Позднее ему удалось выкрасть в районной поликлинике «Историю болезни» отца и с комментариями переправить в Гонолулу на очередной Всемирный съезд психиатров, что послужило одной из основных причин исключения советских психиатров из международной профессиональной организации.

В начале 1979 г. смертельно больного Б. Евдокимова (рак легких, бронхиальная и сердечная астмы, стенокардия, гипертония, диабет…) переводят в 1-ю Ленинградскую психиатрическую больницу общего типа в селе Никольском Гатчинского района области. Врачи обычной, гражданской больницы признают, что «больной» психически совершенно здоров, и создают ему по советским нормам немыслимые для подобных заведений, почти курортные условия. Не дожидаясь официального судебного решения, лечащий врач и руководство больницы отвозят Б. Евдокимова на больничном транспорте домой и явочным порядком освобождают его. Если учесть, что формально эти их действия были противозаконными и они сами могли быть как минимум сняты с работы, а то и судимы, мужеству далеких от всякой политики настоящих медиков могли бы позавидовать многие диссиденты.

После смерти отца в том же 1979 г. Ростислав Евдокимов возглавляет редакцию Информационного Бюллетеня СМОТа и подключает к сотрудничеству Вячеслава Долинина. Ими было выпущено 5 номеров ИБ и еще для нескольких заготовлены материалы впрок. Бюллетени размножались в российской провинции десятками и даже сотнями экземпляров и переправлялись в штаб-квартиру НТС в Германии, где почти полностью перепечатывались журналом «Посев». После того как Р. Евдокимов распознал подосланного КГБ провокатора, этого последнего не стали разоблачать, но около года вели с ним сложную игру, снабжая КГБ дезинформацией о деятельности СМОТ и редакции его ИБ. Тем временем Р. Евдокимову удалось уничтожить практически все улики, а подготовленные для следующих выпусков ИБ тексты передать в запасную редакцию в Москве (В. Сендеров и В. Гершуни). В результате арест удалось надолго оттянуть. Евдокимов и Долинин были арестованы лишь в 1982 г., причем Евдокимов, из-за почти полного отсутствия прямых улик, только через месяц с небольшим после Долинина. Характерно, что запасная московская редакция, приступившая к работе после петербуржцев, арестована была раньше них.

Руководителем следственной бригады у них был капитан КГБ Виктор Васильевич Черкесов, нынешний представитель Президента РФ в Северо-Западном Федеральном округе, прокурором на процессе оказался Большаков (в годы перестройки – один из заместителей городского прокурора, а сейчас – заместитель В. Черкесова), судьей – Волженкина (ныне заместитель председателя городского суда). Приговор (по ст. 70 УК РСФСР, «антисоветская агитация и пропаганда») Р. Евдокимову был 5 лет лагерей строгого режима и 3 года ссылки, В. Долинину – 4 и 2 года соответственно. Но отбыть его полностью им уже не удалось: в 1987 г. почти все советские политзаключенные были освобождены.

Однако это не означало окончания борьбы КГБ со свободомыслием в России, а подпольщиков – с КГБ. «В 1988 г. в партии Демократический Союз сложилась “российская платформа”, ориентированная на НТС. На основе этой платформы в июле 1989 г. было создано общество “Свободная Россия”, которое возглавил Ю.А. Рыбаков (ныне депутат Госдумы). Основой программы “Свободной России” стал “ Путь к будущей России ”»[17]. «Путь к будущей России» – брошюра НТС, игравшая роль программы[18]. В то же время в тогдашнем Ленинграде проводился всесоюзный семинар повышения квалификации руководящих сотрудников КРУ (Контрольно-ревизионных управлений). В перестроечной неразберихе Р. Евдокимову удалось подсунуть участникам семинара «Путь к будущей России» с отрезанными выходными данными (распространение изданий НТС тогда продолжало считаться уголовным преступлением). Брошюра была одобрена ничего не подозревавшими лекторами, ксерокопирована и рекомендована пятидесяти слушателям (в ранге руководителей КРУ союзных и автономных республик, краев и областей) в качестве лучшего учебного пособия по одному из курсов. По ней принимали экзамен (!), после чего она была рекомендована для изучения подчиненным участников семинара. Тогда же Р. Евдокимову удалось подготовить подпольный тираж (2000 экз.) все еще запрещенного «Архипелага ГУЛАГ» А. Солженицына.

В середине декабря 1989 г. КГБ возбудил против Р. Евдокимова и нескольких членов Демократического Союза «дело № 64» «по факту незаконного распространения в г. Ленинграде материалов антисоветского содержания». Вовремя предупрежденный Р. Евдокимов скрылся от ареста сперва у друзей в Ленинграде, потом на хуторе в Новгородской области и, наконец, в Грузии, у бывшего солагерника. «Дело» было закрыто только в конце 1990 г. в условиях стремительно меняющихся внутриполитических обстоятельств.

Отдельно следует упомянуть о так называемых «орлах» – сочувствовавших НТС гражданах западных стран, тщательно проинструктированных и провозивших через границу в СССР книги и письма, а в обратную сторону – письма и рукописи. Имена тех, с кем им предстояло встретиться, их адреса, необходимые маршруты городского транспорта и прочее они заучивали наизусть, поэтому случаев провала почти не было. Однако полностью застраховаться в таких обстоятельствах, конечно, невозможно. Один из «орлов», западногерманский студент Фолькер Шаффхаузер, был арестован в январе 1967 г. и приговорен к 4-м годам лагеря строгого режима по ст. 70 УК РСФСР. В феврале 1969 г. Шаффхаузера обменяли. Но на кого! В обмен на студента «советская сторона потребовала выпустить на свободу бывшего нациста, оберштурмфюрера СС Хайнца Фельфе, отбывавшего 14-летний срок в ФРГ»[19]. Что ж! Как известно, восточногерманская тайная полиция в значительной мере была укомплектована старыми, проверенными нацистскими кадрами… В 1998 г. Шаффхаузер, теперь уже школьный учитель, вновь посетил Петербург, Москву и Потьму – камеры на Шпалерной, 25, Лубянку и лагерь в Мордовии. Встречался и пил водку с надзирателями и солагерниками. При помощи петербургской группы НТС был снят замечательный лиричный фильм «В Россию с любовью», так и не показанный у нас, но имевший такой успех в Германии, что несколько позднее на адрес наших солидаристов было отправлено несколько коробок гуманитарной помощи, и дело здесь, конечно, не в собранных вещах, а в сердечности отклика простых немцев.

В 1973 г. постоянные контакты с НТС установил Георгий Захарович Сарайкин. Связь осуществлялась через «орлов». Под псевдонимами его статьи печатались не только в изданиях НТС, но и в таких известных в мире газетах, как «Вашингтон пост» и «Дейли телеграф». В 1981 г. издательство «Посев» под псевдонимом Андрей Самохин опубликовало его книгу «Китайский круг России». Помимо анализа советско-китайских отношений, в ней предсказывался грядущий распад СССР, действительно случившийся через 10 лет. В 1986 г. Сарайкин создал собственную «молекулу» НТС, которая впоследствии влилась в единую петербургскую организацию Союза. КГБ так и не смог выйти на след этого многолетнего активиста НТС.

Важным направлением в деятельности НТС был вывоз из страны рукописей литературных произведений, которые нельзя было опубликовать на родине. Некоторые связанные с этим обстоятельства с неизбежностью имели конспиративный характер. Речь прежде всего о самой процедуре передачи рукописи иностранцам и провоза ее через границу. В 1957 г. в «Гранях» были напечатаны стихотворения из пастернаковского «Доктора Живаго». Имя автора не называлось. Полный текст романа в «Посеве» тоже был, но права на его публикацию Пастернак, как известно, передал издательству Фельтринелли, где и вышла книга. Вскоре, в 1960 г. «Грани» опубликовали новую полученную из СССР рукопись – повесть «Неспетая песня», подписанную псевдонимом М. Нарымов. Вскоре стало известно настоящее имя автора – Михаил Александрович Нарица[20].

Он родился в 1909 г. в псковской деревне, в 1935 г. поступил в ленинградскую Академию художеств, тогда же арестован и приговорен по 58-й ст. УК к 5 годам лагерей. В 1949 г. он вновь арестован, но в 1957 г. возвращается в Ленинград и заканчивает скульптурное отделение Ленинградского института живописи и скульптуры им. Репина (бывшую Академию художеств). Первая повесть Нарицы автобиографична. Своего авторства он не скрывал. Передав 9 экземпляров за рубеж (один из них и послужил основой публикации в «Гранях»), он послал еще один экземпляр вместе с письмом Хрущеву, а летом следующего года отнес рукопись редактору издательства «Советский писатель» Илье Авраменко. Тот вскоре зачитал автору рецензию, где, признав его человеком талантливым, саму повесть, по понятным причинам, всячески обругал. Однако в КГБ, судя по всему, не донес, потому что 13 октября 1961 г. арестовали Нарицу по доносу преподавательницы исторического материализма Академии художеств Т. Пименовой. Третий срок (по ст. 70 УК) ему пришлось отбывать в Ленинградской спецпсихбольнице на Арсенальной улице. К тому времени там собрались генерал Петр Григоренко, Борис Евдокимов, Владимир Буковский и другие. После снятия Хрущева их и Нарицу освободили.

Позднее Нарица переехал в Латвию, но продолжал писать художественные произведения, трактат по живописи (до сих пор сохраняющий свою ценность) и бороться за право выезда из СССР. В 1975 г. его вновь поместили в психбольницу, откуда освободили в 1976 г. с формулировкой «В связи с преклонным возрастом и тяжелым состоянием здоровья». В КГБ решили, что 67-летний писатель и художник долго не протянет и советской власти не опасен. «Однако Нарица оказался крепче, чем предполагал КГБ, а советская власть, наоборот, слабее. Нарица стал свидетелем краха и советской власти, и КГБ. Он умер в Латвии в 1993 г.»[21]. В 1996 г. его сын Федор издал в Петербурге сборник произведений своего отца. Но «Неспетая песня» и большая работа по теории живописи на родине не изданы до сих пор.

Завершая разговор о НТС в нашем городе, нельзя не вспомнить, что впервые в новой России бело-сине-красный национальный флаг был поднят тогдашним руководителем петербургской организации НТС Ростиславом Евдокимовым на митинге 7 октября 1988 г. на флагштоке стадиона «Локомотив» (сшит членом НТС Людмилой Бершацкой). Только через год с лишним небольшие трехцветные флажки стали выставлять на столы некоторые депутаты сперва в Ленинграде, а потом и в Москве. Но после августа 1991 г. знамя именно этих цветов стало Государственным флагом России…

Противодействие КГБ деятельности НТС на берегах Невы продолжалось до последних дней коммунистического владычества. 21 октября 1989 г., после выступления с лекцией в Публичной библиотеке из страны высылают заместителя главного редактора журнала «Посев» В.М. Рыбакова (Щетинского). 8 ноября 1990 г. – члена Совета НТС Б.Г. Миллера с супругой Н.А. Маковой (дочерью расстрелянного в 1953 г. при переходе через границу А.Н. Макова). Тем не менее на следующий день в нашем городе открылась и, несмотря на ожесточенное противодействие властей, два дня продолжалась первая всероссийская конференция НТС. В ней участвовало 57 делегатов из 29 городов[22]. В декабре 1990 г. члены петербургского отделения НТС официально зарегистрировали Санкт-Петербургское общество российских солидаристов (СПОРС), а через несколько лет НТС был зарегистрирован в Москве как общероссийская общественно-политическая организация. Подпольный период его истории закончился.

В чем же особенности именно петербургских подпольщиков в сравнении с аналогичными группами в других городах, и прежде всего в Москве? Сразу можно назвать две характерно питерские черты: явная склонность повышенного процента политически активных горожан к правому радикализму и сравнительно широко усвоенные навыки конспирации. Действительно, кажется, ни одна из политических организаций нынешней России, за исключением, пожалуй, лужковской фракции «партии власти», не может заявить, будто самое сильное из ее региональных отделений – московское, и это несмотря на то, что управляющие органы почти всех партий сегодняшней России находятся именно в Москве! Оплотом КПРФ служит так называемый «красный пояс», националистов – Кубань, у других организаций это могут быть какие-то иные российские провинции, Нижний Новгород, Екатеринбург, Самара… В Санкт-Петербурге сосредоточены самые сильные местные отделения НТС и «Яблока», одно из наиболее сильных отделений СПС. Петербургские избиратели до сих пор настроены настолько откровенно правым образом, что не совсем понятно, как коммунистам вообще удается хоть кого-то из своей среды протолкнуть в городское Законодательное собрание. Впрочем, провокационные по своей сути действия общероссийской и городской исполнительной власти, всеобщее воровство и коррупция постепенно, титаническими усилиями сдвигают вектор народных симпатий все больше влево.

Ни в одном другом городе страны не существовало так долго остававшихся нераскрытыми органами госбезопасности и настолько многочисленных антикоммунистических ячеек, как ВСХСОН и ряд других уже упомянутых группировок. Особенно показателен пример почти полностью параллельных дел Евдокимова – Долинина в нашем городе и Сендерова – Гершуни в Москве. Обе группы занимались одним и тем же делом – редактированием ИБ СМОТа, обе группы были связаны прежде всего с НТС, Евдокимов и Сендеров первыми в России открыто заявили о своем членстве в НТС и создали впоследствии его отделения в своих городах. Но петербуржцы, выполнив свою часть работы, сдали дела москвичам и продержались на свободе до тех пор, пока москвичей не арестовали.

Как это объяснить? Можно, конечно, сослаться на заговорщицкие традиции, уходящие корнями то ли к народовольцам, то ли к Северному обществу декабристов, то ли к дворцовым переворотам XVIII столетия. Но значительно проще, согласно принципу Оккама, не умножать без нужды имеющиеся сущности, не усложнять анализ там, где многое лежит на поверхности. Во-первых, у нас почти никогда не было западных корреспондентов, на постоянной основе работавших именно в Ленинграде. Во-вторых, крайне ограничен в сравнении с Москвой и скован в общении был корпус дипломатических представительств западных стран. В-третьих, в Москве случилась чрезвычайно специфическая ситуация, когда десятки тысяч освобожденных из ГУЛАГа «верных ленинцев», родичей всевозможных коммунистических заговорщиков со всего мира, родня дипломатических работников и других советских управленцев средней руки, а порой и самого что ни на есть высшего звена, скопились, естественно, в столице пролетариев всей земли. Эти люди, как правило, с одной стороны, могли получить сравнительно хорошее образование и имели доступ к полузакрытой информации, с неизбежностью превращавшей их в своего рода советских фрондеров. С другой стороны, тысячи и десятки тысяч якиров, красиных и гайдаров имели родственные и дружеские связи как среди недавних зэков сталинских лагерей, так и в высших эшелонах продолжавших делать успешную карьеру советских функционеров. В этих условиях в Москве сложились устойчивые и широко распространенные представления о ненужности и даже какой-то зазорности, какой-то нравственной ущербности излишней, по их мнению, склонности провинциалов к конспирации. В этом находили, порой, даже проявление провинциальной забитости в противовес столичной свободе и открытости. Но центром притяжения для всей русской провинции при советской власти по ряду причин стал именно Питер, Ленинград (в частности, это было связано с его насыщенностью заводами и научно-исследовательскими институтами военно-промышленного комплекса, обеспечивавшими Ленинградскому обкому КПСС влияние на центры «оборонки» по всей стране). Поэтому здесь сложился психологический тип, накопивший опыт, во многом противоположный московскому: отсутствие личных связей в высших звеньях власти развило ощущение беззащитности перед ней, но зато и чувство бескомпромиссной враждебности ко всем проявлениям этой власти; отсутствие надежной связи с зарубежьем породило уверенность в необходимости опоры только на себя самих.

В разговоре о подполье, особенно в петербургском контексте, людям современной русской культуры трудно не вспомнить «Записки из подполья» Ф.М. Достоевского. На первый взгляд у героя «Записок» только то общее с упоминавшимися выше персонажами нашей недавней истории, что они живут «в Петербурге, самом отвлеченном и умышленном городе на всем земном шаре»[23]. К сожалению, все сложнее. И поверхностный, и наоборот, слишком ушлый психоаналитик с легкостью вспомнят о традиционном патернализме российского государства; об отношении многих интеллигентов к нему как к злому отцу, «гадкому папашке»; о переносе ими на государство всех составных своего эдипова комплекса; о развивающихся у них на его базе истерии и садомазохистских наклонностях. Эти последние, по мнению многих наших современников, у борцов с режимом проявлялись хотя бы в том, что в своем большинстве они понимали: рано или поздно арест, а за ним лагерь или психотюрьма, крах карьеры и, возможно, потеря семьи почти неизбежны. Иногда их даже в глаза обвиняли в желании прославиться таким извращенным методом.

Должен признать, что личные наблюдения подтверждают: изредка элементы подобного психологического механизма действительно прослеживались. И в этих случаях сближение с героем Достоевского, увы, возможно. Но в том-то и дело, что болезненные проявления бывали крайне редки, в том числе и у тех, кого КГБ официально объявлял сумасшедшим. В конце концов, элементы указанной психологической конструкции найдутся у всякого человека, пытающегося бороться с враждебными социальными и даже природными силами. В этом смысле они всеобщи, ибо без такой борьбы человечество не стало бы самим собой. Принципиально различие в противоположной этической и мировоззренческой направленности героя «Записок из подполья» и более или менее близких ему духовно действительных заговорщиков конца XIX – начала XX века и реальных подпольщиков времен коммунистической диктатуры – при некоторых сходных психологических чертах.

Эти отношения дополнительности и противоположности наталкивают на последний и, быть может, самый важный вывод из нашей темы. На мой взгляд, одним из любимых занятий русской интеллигенции за весь период ее существования были разные способы профанирования Гегеля. Сам переворот 1917 года в некотором смысле был такой гигантской профанацией – хотя бы потому, что извращенными и упрощенными гегельянскими схемами был насквозь пропитан не только русский марксизм, но и весь русский социализм. Поэтому, относясь сам с большой настороженностью к злоупотреблениям гегельянством, я призываю к особой сдержанности в отношении моих собственных последних выводов. Дело в том, что, занимаясь униженными и оскорбленными, заговорщиками и оппозиционерами коммунистического периода нашей истории, трудно не заметить, что к концу XX века сложился или почти сложился своего рода «ленинградский миф». Он одновременно развивает и дополняет «миф петербургский», но притом и противопоставлен ему. На первый случай можно выделить несколько основных блоков таких развитий-противопоставлений важнейших мифологем.

На событийном уровне основанию города, восстанию декабристов, убийству Павла и катастрофическим наводнениям классического «петербургского мифа» соответствуют революции, блокада, убийство Кирова и катастрофические наводнения «мифа ленинградского».

Мифологизированным авторам-персонажам Петербурга – Пушкину, Гоголю и Достоевскому – отвечают мифологизированные же авторы-персонажи Ленинграда: Ахматова, Бродский и Довлатов. В данном случае я, конечно, никоим образом не намерен сравнивать их по степени одаренности, речь идет лишь о функциональном значении фигур этих писателей и поэтов для нашего города. Кстати, список можно расширить, причем не только писателями. Чайковским XX века для Ленинграда окажется Шостакович:

Притворившись нотной тетрадкой,

Знаменитая Ленинградка

Возвращалась в родной эфир[24].

Любопытно четкое разделение Ахматовой Петербурга и Ленинграда. Еще любопытней, быть может, их смешение Мандельштамом даже в рамках одного стихотворения:

Ты вернулся сюда, – так глотай же скорей

Рыбий жир ленинградских речных фонарей.

И тут же чуть позже:

Петербург, я еще не хочу умирать:

У тебя телефонов моих номера

Петербург, у меня еще есть адреса,

По которым найду мертвецов голоса.

Если же прочитать это стихотворение полностью, то легко убедиться в его вполне подпольном и вполне антикоммунистическом окрасе. Впрочем, хронологически оно выходит за рамки рассматриваемого периода[25].

Архитектурными символами-мифами Петербурга были Медный Всадник, Петропавловка, Сенатская и Дворцовая площади, некоторые другие места города. Ленинград обзавелся собственными архитектурными и топологическими символами. Это «Большой Дом» (комплекс зданий Ленинградских КГБ и МВД); знаменитая тюрьма «Кресты»; ленинский паровоз у Финляндского вокзала; вечный огонь на Марсовом Поле; «броневичок», стоявший во дворе Мраморного дворца; конечно же, Пискаревка; воспетый Ахматовой, да и не только ею, Приморский парк Победы; а теперь еще Левашовская пустошь и место расстрела Гумилева и многих других на артиллерийском полигоне близ Ковалева. К этим же специально «ленинградским» символам в какой-то мере можно отнести ставшее легендарным в международном масштабе кафе с неофициальным названием «Сайгон», закрытое в самом конце минувшего века, и нынешний центр нонконформистской культуры на Пушкинской, 10. Как бы промежуточное значение связи-противопоставленности приобретают Дом Мурузи с квартирами Мережковского с Гиппиус и на тех же самых квадратных метрах (но, конечно, меньших числом) – Иосифа Бродского, а также шемякинские сфинксы с их откровенно двойственной символикой прекрасного и ужасного, до– и послереволюционного.

Такая сопоставленность двух мифов настолько хорошо вписывается в гегелевское развитие абсолютной идеи через фазис отрицания самой себя, небытия, что поверить в это почти так же трудно, как в бесплатный сыр. И все же, пока не удалось разглядеть мышеловки, можно предположить, что, если «петербургская идея» – тезис, а «ленинградская» – антитезис, наша обязанность искать и строить их синтез, который, позволю себе напомнить, по Гегелю отнюдь не среднеарифметическое между ними, а возвращение абсолютной идеи к самой себе на новом уровне.

Очень хочется верить, что в этом будущем, чаемом нами Петербурге, граде апостола Петра, не останется места ни подполью, ни коммунизму.

Литература

Алексеева Л. История инакомыслия в СССР. Новейший период. Вильнюс; Москва, «Весть», 1992.

Ахматова Анна. Стихотворения и поэмы. Л., 1979.

ВСХСОН. Материалы суда и программа. Серия «Вольное слово», вып. 22. Франкфурт-на-Майне, Посев, 1976.

Долинин В. Связь зарубежной организации НТС с оппозицией в Ленинграде. 1950–80-е годы. Рукопись. Принята к печати.

Долинин В.Э. НТС в Ленинграде. 1950 – 70-е гг. // Тоталитаризм в России (СССР) 1917 – 1991 гг.: оппозиция и репрессии. Материалы научно-практических конференций. Пермь, 1998.

Долинин Вячеслав. Михаил Нарица и его «Неспетая песня» // «Посев», общественно-политический журнал. № 12. М., 1999. С. 34–36.

Долинин Вячеслав. 1955 год. НТС в Ленинграде // «Посев», общественно-политический журнал. № 5. М., 1996. С. 47–51.

Достоевский Ф.М. Собрание сочинений в десяти томах. Т. 4. М., 1956.

Иофе В.В. Ленинград. История сопротивления в зеркале репрессий (1956 – 1987) // Тоталитаризм в России (СССР) 1917 – 1991 гг.: оппозиция и репрессии. Материалы научно-практических конференций. Пермь, 1998. С. 78–82.

Мандельштам О. Стихотворения. Л., 1973.

«Мансарда», журнал Санкт-Петербургского русского ПЕН-Клуба. Вып. 2–3. Б/м, б/г (СПб., 2000).

«Молекулярная доктрина В.Д. Поремского». Библиотечка солидариста. Серия политическая. Вып. 7. Франкфурт-на-Майне, «Посев», 1977.

Нарица М.А. Конец или начало? СПб., 1996.

Нарица, Михаил. Неспетая песня. Франкфурт-на-Майне, «Посев», 1964.

Нарица, Михаил. После реабилитации (Мемуары). Франкфурт-на-Майне, «Посев», 1964.

Путь к будущей России. Политические основы Народно-Трудового Союза российских солидаристов. Франкфурт-на-Майне, «Посев», 1988.

Разумный Сергей. Еще об одном преступлении советского режима // Казнимые сумасшествием. Франкфурт-на-Майне, «Посев», 1971. С. 472–490.

Разумный Сергей. Расстановка сил в КПСС и другие статьи. Никитин В. Чехословацкая трагедия. Комаров Валентин. Сентябрь 1969 года. Серия «Вольное слово». Публицистическая серия, вып. 1. Франкфурт-на-Майне, Посев, 1972.

Русланов И. Молодежь в русской истории. Франкфурт-на-Майне, «Посев», 1972.

Самохин Андрей. Китайский круг России. Франкфурт-на-Майне, «Посев», 1981.

Свободное Межпрофессиональное Объединение Трудящихся. 1978–1998. СПб, 1998.

Свободный профсоюз трудящихся. Устав и другие документы. Серия «Вольное слово», вып. 30. Франкфурт-на-Майне, Посев, 1978.

СМОТ. Информационные бюллетени. Серия «Вольное слово». Вып. 34. Франкфурт-на-Майне, «Посев», 1979.

Христианский семинар. Серия «Вольное слово». Вып. 39. Франкфурт-на-Майне, «Посев», 1980.

Коллекция Р.Б. Евдокимова Архива Гуверовского Института Войны, Революции и Мира (Пало-Альто, США).

Коллекция материалов и периодических изданий Архива Народно-Трудового Союза российских солидаристов и издательства «Посев» (Франкфурт-на-Майне, ФРГ).

Личный архив Р.Б. Евдокимова (Санкт-Петербург, Россия).

Пушкинский «езерский», сонет и сонетный венок

Сходство «онегинской строфы» и сонета более или менее самоочевидно. Но в таком случае помимо внешних, формальных признаков должны существовать и глубинные предпосылки их сродства. В чем они заключаются? С другой стороны, наличие общих основ двух форм должно бы приводить и к сходным явлениям при их циклизации. Существуют ли они? И если да, то каковы их закономерности? Можно ли, наконец, обнаружить типологические параллели двум этим строфам и их циклическим производным за пределами литературы?

Едва ли не весь XX век прошел под знаком интереса к формальным и структурным исследованиям. И это естественно, когда, «растекашеся мыслию по древу», мы, с другой стороны, пришли к популярной теории, будто исследовательский текст вполне равнозначен художественному. Однако структурность структурности рознь. То, что принято сейчас называть формализмом, структурализмом и другими сходными направлениями, отличается, как правило, вполне материалистическим, механистическим подходом к явлениям духовного мира. Между тем еще Пифагор утверждал, что реально слышит «музыку сфер», то есть физически ощущает единство земной музыки и астрономии. Представления о принципиальном единстве микрокосма и макрокосма пронизывают всю человеческую культуру – как западную, так и восточную. Но не они, к сожалению, вдохновляют большинство структурных изысканий сегодняшних гуманитариев. Однако именно такое мировоззрение было чрезвычайно характерно для Пушкина, позволяя ему рифмовать поэзию с политикой, любовь к женщине с любовью к Богу. Именно оно определяет пресловутую «всемирную отзывчивость» и, реабилитируя незаслуженно осмеянный термин, эклектизм, то есть способность выбрать лучшее из разнородных источников, русского народа и Пушкина как его ярчайшего выразителя. Под этим углом зрения и хотелось бы взглянуть на некоторые формальные особенности отрывка, получившего известность под названием «Езерский».

Его связь с сонетной формой предопределяется уже тем, что написан он «онегинской строфой». В известной статье Л. Гроссмана «Онегинская строфа» есть специальный раздел «Аналогия с сонетом». Автор старательно ищет примеры возможного разбиения пушкинского 14-стишия на два катрена (он их предпочитает называть кватрантами) и два терцета, справедливо отмечает, что «принцип рифмовки, вне которого нет подлинного сонета»[26], здесь, как правило, иной, и даже, стремясь доказать интуитивно ясное, но недоказуемое в избранной системе структурных сближений, обнаруживает в «Онегине» несколько строф, в которых «начальные четверостишия написаны целиком на две одинаковых рифмы». Поразительно, но поминая «сонеты разговорные, шутливые, каламбурные, краткостопные», он так ни разу и не называет единственную разновидность, действительно чрезвычайно близкую «онегинской строфе»: сонет шекспировский, английский! Думается, причиной тому именно механистичность подхода.

Между тем, общие корни сонета и «онегинской строфы» вовсе не во внешних, притянутых за уши, случаях формальной близости. Их общее основание – в архитектуре и философии высказывания. Простейшее суждение, как учит нас аристотелевская логика, имеет вид силлогизма: теза – антитеза – синтез. Но каждый, кто писал стихи по крайней мере на одном из европейских языков, знает, что наиболее естественно (разумеется, обычно даже неосознанно для автора, ненамеренно) эта схема укладывается в 3 или 4 четверостишия. Если автор желает придать своему лирическому переживанию особо емкий, афористичный вид, он заканчивает стихотворение неким пуантом в одну-две строки, которые либо добавляются к краткому варианту, либо до которых сокращается вариант расширенный.

Далее все зависит от психологии творчества и от культурной традиции, стиля эпохи. Ренессансу, когда «романский» сонет зарождался в Италии, и классицизму, когда он расцвел во Франции, соответствовали строгие, геометрические вкусы, ориентированные на тогдашние представления об античности, которым, к примеру, в области садово-паркового искусства соответствовали регулярные сады. «В садах Ренессанса, – пишет Д.С. Лихачев в «Поэзии садов»[27], – создавались неподвижные видовые точки, откуда посетитель сада мог любоваться открывающейся перспективой», а Петрарка «воодушевлялся видом мира с высокой горы», «он первый из поэтов совершил восхождение на гору со специальной целью полюбоваться видом»[28]. Вот такой неподвижной точке, горе и соответствует в петраркистском сонете отдельная заключительная строка – «сонетный замóк». Но ее выделение влечет за собой чисто графические неудобства в последних строках 14-стишия. Это тем более очевидно, если подметить, что во всех вариантах «классической» рифмовки в пределах заключительных шести строк имитируется рифмовка, противопоставленная системе рифм начальных катренов. Так возникает разбиение на два терцета, психологически близкое к тогдашней моде устройства лабиринтов в садах и к смещению дворца «не по центральной оси сада, а сбоку, примерно так, как располагался Летний дворец Петра I в Летнем саду в Петербурге»[29]. Сонетный замо́к становится аналогом за́мка.

Во времена Шекспира вкусы изменились. Английских пейзажных парков еще нет – они возникнут примерно через 100 лет, а к пушкинской эпохе получат свое логическое развитие в русском пейзажном стиле Павловска и дворянских усадеб. В начале же XVII века барочность мышления приводит к относительному многословию как в парковом искусстве, так и в литературе, «стремление создать на возможно меньшей площади возможно большее разнообразие приобретает в садах Барокко особенно гипертрофированные формы»[30]. С этим мироощущением, возможно, связано и появление у Шекспира двустрочного пуанта на месте однострочного сонетного замка, а также свободная рифмовка катренов. Все по той же графической неизбежности вычленение из завершающего сонет шестистишия двух заключительных строк приводит к обособлению третьего четверостишия. Кстати, появление трех катренов и пуанта замечательно уподобляется трехлучевой композиции аллей и дворцу в садах позднего классицизма и барокко[31].

Что же касается Пушкина, то «онегинскую строфу», с одной стороны, можно считать более свободной, нежели шекспировский сонет, формой из-за разнообразия применяемых в катренах способов рифмовки и четырехстопного ямба, считающегося размером, ближе отвечающим разговорному стилю русского языка, чем органичные для наших сонетов пяти– и шестистопный ямбы. Безусловно, это явление находит свое соответствие в позднем голландском барокко парков Царского Села и Петергофа лицейских годов Пушкина и в романтизме уже упоминавшихся пейзажных парков Павловска и дворянских усадеб – ровесников поэта. С другой стороны, как раз наперед заданная обязательность схем рифмовки «онегинских» катренов создает отсылку к строгому геометризму классицизма. Заметим еще раз, что, по нашему мнению, в этом проявляется определенная эклектичность (в лучшем смысле этого термина) русской культуры. Однако, следом за Д. Лихачевым, ссылающимся в данном случае на Николаса Певзнера, отметим и связь «между свободными формами пейзажного парка и строгими (якобы «тираническими») формами одновременно с ним развивающейся классицистической архитектуры»[32]. Связь во взгляде на классицизм в архитектуре как на «стиль, упорядоченный подобно божественной (или Ньютоновской) Вселенной и такой простой, как природа… <…> Отсюда следовать стилю древних в архитектуре означало следовать природе»[33].

Таким образом, трем модификациям садов и парков – регулярным, барочным, пейзажным – вполне можно уподобить три разновидности достаточно строгого, «сонетоподобного» 14-стишия: итало-французский сонет, шекспировский (английский) и «онегинскую строфу», причем при таком подходе эта последняя займет в «сонетной семье» вполне равноправное и – главное! – закономерное место «пушкинского (русского) сонета», место, определяемое (mutatis mutandis) общими философскими предпосылками и законами психологии творчества.

* * *

У «Езерского» (1832 г.) помимо «онегинской строфы» есть еще одна любопытнейшая особенность: он в своем роде «магистрален». Действительно, в нем содержатся реминисценции с «Моей родословной» (1830), с «Медным Всадником» (1833), «Египетскими ночами» (1835) и «Евгением Онегиным». До статьи Н.В. Иловайского «Из истории замысла и создания „Медного Всадника“»[34] вообще не делалось разницы между «Езерским» и черновыми редакциями «Медного Всадника». Впервые же в качестве самостоятельного произведения поэма опубликована в 1948 г.[35] Между тем, помимо обнаружения рукописи среди бумаг, связанных с «Медным Всадником», текстуально с этим последним «Езерского» сближают, в сущности, лишь два отрывка: начальные пять строк и строки 93–95.

С «Евгением Онегиным» поэму сближает, конечно же, прежде всего строфа. Но в Третьей редакции «Езерского» среди строк «позднейшей незаконченной переработки»[36] мы находим такие варианты:

Это обстоятельство позволяет в подробно выписанной генеалогии Езерского, как и в самом характере героя, видеть скорее аллюзию на Онегина, чем на Евгения из «Медного Всадника». Кроме того, этот последний «живет в Коломне», а Иван Езерский, хоть и коллежский регистратор, но трижды (в первой и последней строфах – виток спирали, характерный для композиции сонетного венка! – а также в XI-й) назван соседом, в строфе XI – приятелем, а в строфе XII косвенно даже другом автора. Очевидно, что социальный круг, в котором существует Езерский, вне зависимости от его чина, совсем иной, чем у Евгения из «Медного Всадника». Разные у них и характеры. Езерский «Довольно смирный и простой,/ А впрочем, малый деловой» (заключительные 209–210 строки), в нем не только нет ни намека на безумие, сломленное тираноборчество и прочие «страсти роковые», без зачатка которых ведь даже самый «маленький человек» вряд ли сойдет с ума, но нарочито подчеркивается, что он «Не [второклассный] Д.<он> Жуан,/ Не демон – даже не цыган…» (стр. 203–204). Наконец, и фамилия его семантически связана с Онегиным через Онежское озеро (езеро).

Естественно предположить, что так как работа над «Езерским» продолжалась до 1836 г.[37], перемежаясь с созданием «Медного Всадника» и «Онегина», эта поэма была не столько черновым наброском к двум пушкинским шедеврам, сколько контрапунктом к ним, характерной для Пушкина попыткой проследить: как далеко могут зайти изменения в судьбе при сравнительно незначительном смещении исходной точки. Что было бы, будь «бедный Евгений» вхож в иной социальный круг и обладай немного иным характером? Или как жил бы Онегин, не стань он «наследником всех своих родных» и останься в Петербурге из-за необходимости служить? Вспомним авторское объяснение мотивов создания «Графа Нулина»: как сложилась бы мировая история, дай Лукреция пощечину Тарквинию? Но уже сама постановка подобных вопросов позволяет считать «Езерского» не просто самостоятельным, но в известном смысле – законченным произведением.

В «Египетские ночи» перекочевала знаменитая строфа XIII:

Зачем крутится ветр в овраге

Подъемлет лист и пыль несет…

Если не считать мелких орфографических и пунктуационных отличий, оба отрывка совпадают полностью за исключением двух мест: в «Езерском» орел усаживается «На черный пень», в «Египетских ночах» – на «чахлый» и, главное, последние строки 14-стишия, пуант в «Езерском»:

Соответствующие строки в «Египетских ночах»:

Но за ними здесь идет еще четверостишие:

Однако, думается, нас это не должно обманывать. Строки 29–30, будучи пуантом, строфически остаются естественным концом отрывка. Добавочное четверостишие понадобилось, во-первых, для более точного и полного раскрытия заданной импровизатору темы, а во-вторых, не исключено, дабы «замаскировать» «онегинскую строфу» исходного варианта. Ради этого добавочного четверостишия заменяется и пуант на явно менее удачный. В конце концов, не совсем ясно, чтó бы такое мог «носить» поэт, как Аквилон – орлу подобно: листы рукописи? перья? Как-то все это сомнительно… Но в рамках пушкинской поэтики эти вопросы не выглядят праздными придирками: без крайней необходимости Пушкин старался такого рода неясностей избегать.

С «Моей родословной» «Езерского» сближает не только развернутая на четыре строфы (II – V) родословная героя, в которой можно видеть самоиронию, даже автопародию (как, впрочем, и черновую разработку онегинской генеалогии), не только столь же ироничное рассуждение во второй половине V и в VI строфах, но и прямая отсылка в первых строках строфы VII:

Я сам – хоть в книжках и словесно

Собратья надо мной трунят –

Я мещанин, как вам известно,

И в этом смысле демократ.

Еще одна особенность, на сей раз, казалось бы, вполне формальная, сближает «Езерского» с формой венка сонетов. В нем тоже 15 строф. Случайное ли это совпадение?

Конечно, Александр Сергеевич и в мыслях не держал создать что-либо подобное сонетному венку. В конце концов, когда он хотел написать даже одиночный сонет, он писал именно сонет, причем «романский», хотя и весьма вольный в системе рифм – вспомним знаменитое «Суровый Дант не презирал сонета…». Кстати, он замечательно иллюстрирует наши рассуждения о культурно-исторических связях психологии пушкинского творчества с великими стилями и даже с садово-парковым искусством. В первом катрене пунктиром обозначены творцы Возрождения и раннего Барокко, во втором речь идет о несколько руссоистской сельской идиллии с аллюзией на сентиментализм или предромантизм, далее – типично романтический пассаж, связанный с Мицкевичем, завершающийся (в духе цитировавшихся соображений Николаса Певзнера) отсылкой к античности и классицизму, занимающей в композиции сонета место архитектурного сооружения палладианского стиля в пейзажном саду романтизма.

При ближайшем рассмотрении родство «Езерского» с формой венка сонетов оказывается значительно глубже, чем кажется на первый взгляд. Оно базируется на общих с венком архитектонических предпосылках, так же как из одного структурно-философского источника рождается «онегинская строфа» и основные сонетные модификации.

Определяющая композиционная идея венка сонетов – круговое движение или, вернее, спираль. Ведь в силу чисто технических причин каждый последующий сонет вынужден либо продолжать, либо как бы по-иному развивать тему, затронутую в предыдущем, с тем, чтобы в последнем сонете цикла, начинающемся завершающей строкой магистрала и заканчивающемся его первой строкой, возникла неизбежность раскрытия темы магистрала на новом уровне (если магистрал завершает венок, то такой качественно новый уровень задается в нем). Помня об этом, разберем композицию «Езерского». Она выглядит так:

а) Осенний пейзаж города, представление героя – строфа I;

б) Генеалогия Езерского – строфы II – V;

в) Ироническое обращение к читателю о безразличии публики к происхождению – V – VI;

г) Отступление о своем происхождении – VII;

д) О судьбах древних родов – VIII – IX;

е) О деде и отце Езерского и о его собственном статусе – X;

ж) Критик, ссылка автора на Державина, опять критик, рекомендующий взять «возвышенный предмет» – XI – XII;

з) «Зачем крутится ветр в овраге…», особость поэта – XIII – XIV;

и) Право автора избрать такого героя и вновь описание Езерского – XV.

Выделяя основное, можно сказать, что указанные пункты группируются вокруг трех главных тем:

I. Человек (герой) – I, X, XV – «A»

II. История (генеалогия) – II – V, VII – X – «B»

III. Искусство (публика, критик и ответ им) – V – VI, XI – XIV – «c» и «C».

Тогда схема будет выглядеть так: A – B – B/c – B – B/A – c – C – c – C – C/A – A. Или еще короче: A – B – C – A, то есть спираль. Но если в первой строфе человек, герой вводится почти не имеющим признаков и без мотивации (мы знаем лишь, что он сосед автору и обладатель тесного кабинета, то есть не богат, но и не слишком беден), то в конце мы возвращаемся к описанию героя, видя в нем личность, насыщенную обертонами прошлого, истории, и, пусть пассивно, но важную для искусства, для поэзии. Это не возврат к тому, с чего начали, а именно виток спирали: подхват первоначальной темы на новом уровне. Но именно такова идея венка сонетов.

Иными словами, не являясь венком сонетов в механистическом понимании, «Езерский» оказывается как бы параллелен таковому в силу глубинных особенностей своего строения. Из квазисонетов возникает композиция квазивенка, совпадающая с классическим венком по объему. Видимо, как идея афористичного поэтического силлогичного высказывания естественно осуществляется в 14-строчнике, построенном по определенным законам, так и циклизация этих 14-стиший при спиралевидной композиции закономерно приводит к объему венка сонетов. Действительно, первая тема (в нашем случае – «А»), которой начинается и завершается цикл, должна занимать минимум две-три строфы. Но для того, чтобы в финале она могла быть подана на новом уровне, подготавливающие это ее явление в ином обличии побочные темы (у нас – «В» и «С») должны не только быть сами развернуты, но и вступить между собой, а также и с мотивами главной темы в определенные отношения, на что в сумме и уходит еще около 10–12 строф. В «Езерском» такие переплетения тем возникают в строфах V–VI (B/c), X (B/A) и XIV (C/A).

Вполне аналогичное положение возникает в музыке в сонатной форме. Вообще говоря, созвучие терминов, восходящее к одному и тому же латинскому глаголу (sonare), само по себе указывает на закономерность такого сближения. Но в наших целях достаточно указать на то, что так называемая «разработка» в сонате, в которой развиваются и переплетаются заданные в экспозиции мотивы, по объему превышает проведение главной темы примерно в том же отношении, как это наблюдается между темами «В» и «С», с одной стороны, и темой «А», с другой, в «Езерском». Иными словами, если в произведении динамических искусств избран спиралевидный принцип композиции, то превышение общего объема произведения над его составными частями (строфой в поэзии, первым проведением главной темы в музыке) примерно в 15 раз оказывается естественным и, видимо, отвечает основным закономерностям нашего мышления. Между прочим, даже в «Евгении Онегине» из восьми глав основного текста две кратны 15 строфам (I глава – 60 строф, V – 45), а в главе VI – 46 строф.

Отсюда, как нам кажется, следует два главных вывода. Во-первых, не будучи, вероятно, вполне самодостаточным произведением, «Езерский», тем не менее, обнаруживает внутреннюю цельность, позволяющую предполагать его завершенность на уровне главы несозданного более крупного произведения. Это не черновик к «Медному Всаднику» или к «Онегину». Это вполне самостоятельный вариант раскрытия бытия человека в истории, в чем-то, похоже, как бы средний между судьбами двух Евгениев хрестоматийных пушкинских шедевров. В ходе завершения работы над этими последними авторский интерес к третьей, как бы промежуточной версии столкновения современника с маховиком исторических событий был, видимо, утерян. Работа ограничилась созданием первой главы. Но эта глава выглядит вполне завершенной и достаточно независимой от стихотворных повести и романа.

Во-вторых, объем и композиция «Езерского» косвенно опровергают расхожее мнение о какой-то особенной искусственности формы венка сонетов: глубинные характеристики венка на уровне психологии творчества оказываются вполне органичны. К этим характеристикам мы относим вытекающую из сонетной формы склонность к афористичности, емкости и повышенной замкнутости отдельной строфы, обусловленную формальным заданием спиралевидность композиции и связанную с ней необходимость появления побочных тем.

Для того, чтобы придти к таким выводам, потребовались именно структурные наблюдения. Но хочется надеяться, что это не тот структурный анализ, который порой начинает напоминать очень острый, но безжалостный скальпель вивисектора. Анализ слишком легко может пойти по неверному пути, если не будут в должной мере учитываться широкие связи произведения искусства, проистекающие из представления об единстве мироздания. Ведь обособление культурных провинций, своего рода жанровый и стилистический сепаратизм – явление не слишком новое, но всегда остававшееся на обочине основных дорог человечества. Если же культура, как и мир в целом, едина, то при исследовании, как нам кажется, продуктивнее исходить не из внешних, частных признаков явлений, а из их внутренних и общих причин. Впрочем, здесь мы вступаем в область, слишком далеко отстоящую от основной темы статьи. Но для чего же еще нужны литературоведческие изыскания, как не ради подступов к такого рода обобщениям?

Реабилитация имперской эклектики

Республика была государством войны, а Империя – государством мира…

Т. Моммзен

Помнится, как задолго до Рейгана с его «империей зла» не только кавказцы с прибалтами, но и многие русские присвоили Советскому Союзу имперский титул, полагая его в применении к России синонимом всего самого гадкого и неприличного. Имело ли право «отечество всех трудящихся» именоваться империей – большой вопрос. Ведь по крайней мере в теории смыслом его существования была всемирная победа пролетариата и постепенное отмирание государства. На практике же это государство, тужась и пыжась, явным образом помирало задолго до какой-либо победы. Но вот незадача! отказавшись от имперских амбиций, страна до такой степени потеряла ориентиры, что случилось небывалое: вместо того, чтобы твердой рукой вести народ в светлое будущее к возвышенным целям, растерявшиеся правители публично признались в том, что толком не представляют смысла существования собственной страны, и засадили целые институты за поиски этакого «смысла жизни» в государственном масштабе. Но самые верные решения обычно и самые простые, а новое – это хорошо забытое старое. Что если можно обойтись без институтов и кое к чему придти, опираясь на обычный здравый смысл?

После даденной властями команды появилось довольно много статей как бы на тему русской национальной идеи. «Как бы», потому что значительная их часть посвящена не самой идее, а реальности, да и нужности ее существования вне поля нацизма. Что неудивительно, так как признание самой возможности существования просвещенного патриотизма, а тем более – принципиально демократического национализма (особенно русского) дается нынешним нашим либеральным интеллигентам с огромным умственным и эмоциональным напряжением. Это даже не ирония. Ведь они так воспитаны, причем не только советской властью, изначально чуждой как любому национальному чувству, так и демократии, но и той частью дореволюционной интеллигенции, к традициям которой самозванно возводит себя основная часть интеллигенции сегодняшней.

Чем русский интеллигент начала XXI века прежде всего отличается от интеллигента нерусского? Тем, что он толком не знает названия букв родной азбуки. Вы думаете, это эпатаж или – не дай Бог! – русофобство? Ничуть не бывало. Опросите сотню кандидатов наук, и вы с удивлением обнаружите, что значительное большинство заподозрит в слове «ер» что-то неприличное, а соответствующую букву назовет «ятем». Но разбудите тех же испытуемых среди ночи и спросите: что такое гегелевская триада? Вам без запинки ответят: «теза – антитеза – синтез»… и опять уснут, даже не подозревая, что расхожее представление об этом самом «синтезе» имеет столько же общего с действительными рассуждениями классика немецкой философии, сколько синтез термоядерный с синтетическими тканями…

Идет это от общей увлеченности русской публики XIX века Гегелем, причем лишь аристократическое меньшинство имело время и возможность разобраться в построениях немецкого философа с толком и критически, разночинное же большинство должно было зарабатывать на жизнь и взрывать царя, а потому удовлетворялось усвоением двух-трех наиболее ясных схем, компенсируя малограмотность – фанатичностью. Известнейшая из этих схем, та самая триада, применялась ко всему: от конструирования паровозов до критики религиозных систем и рецептов управления кухней и страной («Каждая кухарка может управлять государством»). Отсюда и марксистская галиматья о «единстве и борьбе противоположностей». Галиматья не потому, что противоположности не борются или не образуют единства, а потому что неправомерно догматическое применение этого принципа ко всему на свете, когда, скажем, Мадонна Рафаэля (тезис) и писаревские сапоги (антитезис) в качестве своего «синтеза», должно быть, порождали соцреализм. У Гегеля ведь речь идет прежде всего об абсолюте, истинном бытии, которое именно в силу своей абсолютности полагает свою противоположность в виде небытия, возвращаясь к себе в полном осуществленном единстве субъекта и объекта. Ведь небытие, коль скоро оно как-то кем-то мыслится, как бы уже не совсем и небытие. Основная мысль философии Гегеля – тожество бытия и мышления, раскрываемое в живом развитии абсолютной идеи. Укорененность в абстракциях – достаточная причина тому, что сложный и отточенный метафизический аппарат Гегеля, будучи соединен с формальной логикой, время от времени приводил и приводит к блестящим результатам в области точных наук. Однако уже попытка немецкого философа подобным образом проанализировать сущность христианства не смогла удовлетворить ни католических, ни православных религиозных мыслителей. Между тем, говорить о каких-либо тенденциях в российской государственности, о ее прошлом и будущем в отрыве от основных христианских и конкретно православных ценностей непродуктивно даже для честного атеиста.

Там, где речь идет о живой жизни, в том числе – о религиозной, как ее понимает христианство, гегелевские схемы вряд ли приложимы. Бог Отец, Бог Сын, Бог Дух Святой никак не укладываются в гегелевскую триаду. Гегелевской антитезой Богу Отцу как абсолютному бытию может быть только Сатана как дух небытия и отрицания. Их «синтез», если отвлечься от кощунства, можно искать в мудрствованиях гностиков, вырождающихся в манихейский дуализм, или в буддийской нирване, где стираются различия между бытием и небытием. Христианство – самое диалектичное из всех мировых учений и все состоит из соединения противоположностей, но эта диалектика не гегелевская (даже если избежать профанирования гегельянства), а скорее неоплатоническая! Здесь проблема триединства Бога решается совсем в иной плоскости. Бог Отец – начало бытийное, сущностное и абсолютное. Будучи абсолютом, оно не может двигаться, развиваться, ибо развитие предполагает некое изменение, а вот изменяться-то абсолютно самодостаточному Существу вроде бы и невозможно. Между тем, попытка лишить Бога способности к чему-либо (в том числе, способности к движению, изменению) парадоксальным образом лишает Его абсолютности. Более того, Бог в таком случае не мог бы быть Творцом: ведь акт творения – это уже изменение. Причем изменение и Самого Творца тоже! Вот христианская диалектика и разрешает этот парадокс (кстати, парадокс не религии, а человеческого мышления, понятия абсолюта в нем) через представление о Боге Сыне, Который, будучи по большому счету той же Сущностью, что и Отец, повернут к человеческому разуму другой стороной, лицом, «ипостасью» – той гранью Божественной Личности, что с точки зрения человеческого сознания как бы «отвечает за движение», восполняет этот «недостаток Абсолюта».

Ситуация, вполне аналогичная тому, что мы наблюдаем в физике элементарных частиц, где каждая такая частица существует одновременно в двух «ипостасях» – волны и корпускулы, притом что силовое поле, каясь за профанацию, можно уподобить Духу Святому. Любопытно, что, по мнению физиков, силовое поле исходит все же скорее от корпускулярной, чем от волновой «ипостаси» элементарной частицы, что неожиданным образом ставит под сомнение латинское filioque и по аналогии, которая, впрочем, не есть доказательство, подтверждает православный вариант Никейского Символа веры: «…иже от Отца исходящего». Впрочем, вполне вероятно, что законы микромира в этой части ближе всего к исходному вероучению «великих каппадокийцев», считавших, что Дух Святой исходит от Отца через посредство Сына. Западная Церковь из-за особенностей латыни поняла греческий предлог dia (через) Василия Великого и его младших единомышленников-теоретиков как некий аналог предыдущего грамматического управления ek (от) и, ничтоже сумняшеся, вписало в свою догматику «…и от Сына» (filioque). На Востоке греческий знали куда как лучше, но в пику латинянам решили снять вовсе уточнение о взаимоотношениях Второго и Третьего Лиц Божественной Троицы, оставив проблему как бы нерешенной. Любопытно, что окончательного ответа на соответствующий вопрос нет пока и у естественнонаучной аналогии.

Для иллюстрации отличия христианской диалектики от гегелевской можно сослаться и на учение о Богочеловеке, Который не наполовину Бог и наполовину человек – этакий кентавр, и не богочеловеческий синтез, вроде древнегреческого Геракла, а «стопроцентный» Бог и столь же полномерный Человек. Или – на учение Григория Паламы об эманациях Божественных сущностей. Отличным примером может послужить даже знаменитое тертуллиановское «Credo, quia absurdum est» («Верю, ибо это абсурдно»), в котором совершенно напрасно многие видят выражение обскурантизма, ибо говорить о вере только тогда и можно, когда явление не согласуется с позитивным знанием, что вовсе не означает, будто явления не существует. Так, схождение параллельных в геометрии Лобачевского, пребывание одной и той же сущности в виде волны и в виде корпускулы или невозможность одновременно точно определить координату элементарной частицы и ее момент, ничуть не лучше согласуются с обыденным сознанием и представлениями о доказуемом подавляющего большинства людей (если не всех, включая самих создателей соответствующих теорий), чем христианские истины, и принимаются практически на веру, ибо выглядят достаточно абсурдно. Никто электрона в глаза не видел. Но вера в двойственность его природы зиждется на неких следствиях из разнообразных опытов, с некоторых пор ставших очевидными. Для объяснения этих следствий и создавались теории, при всей их кажущейся абсурдности выглядящие более или менее истинными.

Между тем, статьи знаменитых сборников «Вехи», «Из глубины», а в сравнительно недавнем прошлом – «Из-под глыб», скрываясь за подзаголовками «… о русской интеллигенции» или «… о русской революции», по сути дела, разрабатывают именно интересующую нас тему. Причем без всякой команды свыше. Пересказывать их содержание было бы самонадеянно и просто непродуктивно: желающие имеют сейчас возможность ознакомиться с оригиналами. Отметим для себя лишь основное. Во-первых, русская интеллигенция всегда была неоднородна, и, нравится это кому-то или нет, но бо́льшую ее часть следует, по слову Солженицына, называть «образованщиной». Категория эта не количественная, а качественная, мировоззренческая. Если уж общим местом стало суждение о том, что настоящим интеллигентом, интеллигентом по духу может быть рабочий или крестьянин, то следует признать и противоположное: самый натуральный академик может оказаться типичным «образованцем». В чем же разница? Видимо, в том, что «настоящий интеллигент» суммирует духовный багаж нации и человечества, он исходит из традиции и именно оттого новатор, что, опираясь на нее, выстраивает что-то собственное. «Образованцу» же традиция неинтересна. Он считает себя настолько авангардным, оригинальным провозвестником чего-то небывалого, что предшественников у него нет и быть не может. В действительности, конечно же, это смешное заблуждение. Новое он не строит сам, а берет готовым на «всемирной ярмарке» идей. При этом, естественно, выбирает, как правило, то, что завернуто в самую блестящую упаковку. Но ведь даже покупая колбасу, мы научились, кажется, смотреть не на красу этикетки, а на описание содержимого… Хвастливая, самонадеянная, не умеющая, да и не желающая самостоятельно мыслить основная часть тех, кого еще в XIX веке начали называть «интеллигентами», – позор русской нации, а вовсе не «ум, совесть и честь». Они так же отличаются от тех достойнейших людей, что по недоразумению известны под тем же названием, как полуграмотный, вечно пьяный сельский попик – от митрополита Филарета, высокомудрого собеседника Пушкина, или от других действительно замечательных представителей, казалось бы, того же самого «духовного сословия».

Второй урок хрестоматийных статей: российская духовная, культурная, политическая и материальная история – часть общемирового процесса, противопоставление России всему остальному миру смешно и нелепо, но это вовсе не исключает существеннейших национальных особенностей, своих собственных исторических задач и оригинальной общемировой миссии. Просто следует помнить, что своя историческая миссия была, есть и будет ни у какого-то одного, «избранного», но у многих народов. А мессианство (как и миссионерство) – это не право поучать всех вокруг с высоты собственного величия, а тяжелый крест, зачастую и мученичество.

Если же признать возможность и необходимость разработки позитивной национальной идеи, надо бы выяснить и какой ей быть. И вот здесь мы сталкиваемся с очень любопытным явлением. Дело в том, что статей, посвященных этой стадии национальной работы, тоже, казалось бы, довольно много. Но опять же – «казалось бы». Пишут обычно – и так и объявляют во вступительных словах! – в одной из двух манер: или о том, чего ни в коем случае в национальную идею допускать нельзя, или – как хорошо бы, чтоб эта самая идея включала в себя все самое замечательное, либеральное и демократическое. Забавно, что оба этих подхода бессознательно копируют два типа богословия: апофатическое (каким Бог быть не может) и катафатическое (качества, Богу присущие). Но человечество – не Бог, и естественное в теологии оборачивается дурацким выбором между ноздревщиной и маниловщиной в земной жизни.

В применении же к более приземленным материям и к российским особенностям продуктивнее, пожалуй, говорить об эклектике. Но здесь мы опять рискуем стать рабами терминологии. Советские наследники гегельянских начетников дореволюционного времени практически всюду определение эклектики начинали со слов: «беспринципное смешение различных, зачастую противоположных философских взглядов». Но само слово происходит от греческого eklektos – «избранный, отборный» (от глагола eklego – «избирать, отбирать») и ничего негативного в себе не несет. Популярный сто лет назад «Философский словарь» Э.Л. Радлова, как бы оправдываясь перед воинствующей полуграмотной тогдашней «образованщиной», поясняет: «всякая новая философская система покоится на предшествующем развитии, т.е. на той истине, которая добыта трудом предшественников, а, следовательно, ни одна система не лишена эклектических элементов». Именно эклектика как способность отбирать лучшее из разнородных и живых источников, а не гегелевское синтезаторство лежит в основе русской культуры и русской государственной мысли. И недопонимание этого, попытки поиска абстрактно конструируемого, идеального, но на деле нежизнестойкого слияния Востока и Запада, духовного и материального, культуры и цивилизации, попытки осуществить их своего рода термоядерный синтез (со всеми взрывоопасными последствиями) вместо того, чтобы ограничиться их смешением (эклектическим!) по образцу обычного родного водно-спиртового раствора – водки, такое трагическое самообольщение как раз и приводит к тому, что в политической практике мы никак не можем найти оптимальную для нас линию развития.

Действительно, многие явления недавней, а отчасти и сегодняшней российской политической жизни заставляют вспомнить рассуждения Л.Н. Гумилева о химерах, причем внешне это часто выглядит как искусственный поиск антитез, завершающийся уродливым псевдосинтезом. Так, на место достаточно естественной в XIX веке сопоставленности западничества и славянофильства, характеризовавшейся значительной степенью взаимопонимания и взаимопроникновения (вспомним хотя бы Достоевского!), пришло явно разрушительное, контрпродуктивное противопоставление демократии и патриотизма, переходящее в правительственную концепцию «просвещенного патриотизма», на практике больше похожую на вполне химерическое единство шовинизма и псевдодемократических лозунгов. Между тем, здравый смысл говорит, что будущее у России возможно лишь на почве взаимодополнения принципов правильно понятой демократии и здорового национального чувства.

Боюсь, здесь придется немного отвлечься, ибо трудами коммунистических выкормышей, величающих себя демократами, как раз правильного понимания этой самой демократии нам сейчас и не хватает. Во-первых, «народовластие» вполне способно сочетаться с монархией, что мы и видим на примере половины стран сегодняшней Западной Европы и Японии. Во-вторых, не следует путать демократию с охлократией («властью худших») – об этом писали еще Платон с Аристотелем, а они знали толк в самых разных формах государственного устройства. Напомню, что Аристотель был воспитателем Александра Македонского, а Платон пытался осуществить идеальный государственный строй, «политию», при дворе сиракузского тирана Дионисия. В-третьих, и в исторической России, по наблюдению одного из западных путешественников, за фасадом самодержавной монархии скрывались десятки тысяч сельских демократических республик (общин). По нынешним меркам – даже сверхдемократичных, ибо община управлялась не представительной, а прямой демократией. Как и древнегреческий полис (город-государство)… Так что не следует бояться терминов. Дело не в словах, а в той конкретике, что за ними стоит. Венгрия при Хорти и Испания при Франко были королевствами без королей. Непал в недавнем прошлом, при системе панчаятов, был Советской Социалистической Абсолютной (именно так!) Самодержавной Монархией…

Столь же противоестественно решается сейчас и вопрос отношений Центра и провинций. В принципе, в государственной практике возможны прямо противоположные модели этих отношений: от жестко централизованной (Франция) до допускающей весьма широкую степень автономии федерирующих частей (США, Швейцария). Но у нас советскому тезису тотального централизма был противопоставлен антитезис анархической суверенизации («пусть берут столько суверенитета, сколько смогут»). Попытка гармонично слить их, и на этих двух взаимоисключающих опорах построить здание новой государственности могла привести только к таким катаклизмам как развал СССР, война в Чечне, опасная напряженность в Крыму, Татарии и других местах.

К сожалению, примеры можно множить. У нас сейчас парадоксальное положение, когда на главных врагов армии больше всего похожи многие высокопоставленные генералы из «Арбатского военного округа», фермерскому движению вставляет палки в колеса Аграрная партия, медицинские и педагогические новаторы не могут пробиться через редуты соответствующих «малых Академий», на последней линии обороны укрепленные министерскими порядками, атаку на культуру возглавляет недавний министр культуры, ставший теперь руководителем соответствующего Федерального агентства, рыбоохраной поручили заниматься дальневосточному сатрапу, разворовавшему рыбные богатства Приморья, а высшие чины государства не так давно спокойно рассуждали о переносе выборов, о неисполнении целого сонма законов и о самых разных иных откровенно антиконституционных замыслах «в связи с целесообразностью». Сейчас они же настойчиво поднимают тему антиконституционного продления полномочий президента на третий срок, не смущаясь даже постоянными возражениями самого президента. Но еще со времен Хаммурапи и Солона писаный закон для того и существует, чтобы сделать невозможным правоприменение «по целесообразности». Ведь эта последняя всегда толкуется в пользу сильного, а закон призван защищать прежде всего права слабого – сильный о себе позаботится сам. Когда из уст юриста я слышу слово «целесообразность», рука тянется… ну, сами знаете, к чему.

При этом дело ведь не в том, что для утверждения демократии предлагается прибегнуть к авторитарным методам. История разных стран мира показывает, что такой подход часто бывает оправдан. Но в таких случаях представительные органы просто распускаются (в том числе, местные), Конституция отменяется и реформатор или группа реформаторов на определенный срок берет на себя всю полноту власти, сознавая при этом, что придет время, и хочется – не хочется, но, скорее всего, придется нести и всю полноту ответственности. По крайней мере моральной. Ведь ответственность вовсе не обязательно сопряжена с какими-то карами. Более того, если реформатор честен и умен (как, например, де Голль), то его ждет не осуждение, а триумф. У нас же пытаются осуществить лукавую попытку создать диковинный гибрид из пародии на цезарепапизм и внешне благопристойных парламентских и демократических форм. При этом закладывается мина замедленного действия под будущее: те силы, приходом к власти которых постоянно запугивают избирателей (к примеру, коммунисты, но и некоторые другие тоже), остаются в действующих парламентах, центральном и поместных, сохраняя и умножая главные свои козыри – право с успехом критиковать неизбежные неудачи исполнительной власти и пропагандировать свои идеи. В чем же тогда «целесообразность»?

Не честнее ли, а главное, не продуктивней ли сделать эклектический отбор лучшего из парламентских и президентских республик и даже, быть может, из монархий и – о, ужас! – диктатур? Разве это не в национальных традициях, если еще условно демократическое Новгородское вече призывало князя на княжение (с достаточно ограниченными функциями), а тот, радея о православии, убеждал вольный ганзейский город пойти на поклон к татарскому хану? Стоит, кстати, напомнить, что вопреки появляющимся порой в печати обвинениям личную власть Александра Невского это отнюдь не укрепляло, а хан в ту пору был не язычником, и уж тем более не мусульманином, а, по крайней мере формально, – христианином, хотя и в еретической форме несторианства. Уничтоженное Петром патриаршество и практика земских соборов сочетались с принципом самодержавия тоже отнюдь не по-гегелевски, как и многочисленные прозападные реформы самодержцев Восточной Империи, о которых еще Пушкин сказал, что все Романовы немного революционеры.

У любой нации, которой трагически повезло влиять на жизнь человечества, собственная идея, смысл народного существования вытекают из национальной истории и связанных с нею культуры, верований, материальных условий бытия. Если сравнительно небольшой и разделенный на множество мелких государств греческий народ почти две с половиной тысячи лет тому назад победил, а спустя век с лишним, ведомый молодым и гениальным вождем, уничтожил могущественнейшую Персидскую империю за счет личной доблести и изощренного разума, нестандартности мышления большинства граждан, то бессмысленно бороться с культом индивидуализма и рационализма в его самосознании. Если китайцы, наоборот, на протяжении тысячелетий достигали успеха благодаря верности традициям, культу предков и количественному превосходству над соседями, то некоторая доля законопослушной косности надолго останется присуща их духу, а политика ограничения рождаемости сама по себе вряд ли приведет в этой стране к существенным результатам. И сильные, и слабые стороны национальных идей не конструируются умозрительно. Они коренятся в прошлом, корректируются настоящим и в значительной степени объективны. Задача мыслителей – осознать их, сформулировать и нащупать пути усиления позитивных и ослабления негативных сторон национального характера и народных чаяний, то есть того, что и рождает феномен «национальной идеи». Прописать же России некий набор «общечеловеческих ценностей», строго наказав при этом не делать ничего такого, что хоть кому-то может не понравиться, – это то же, что смешать мороженое с селедкой, конфетами и жареным мясом, но чтобы горького и кислого – ни-ни!

Идею нельзя придумать, ее можно лишь вычитать в отечественной истории. Не крепостное право и не самодержавие были самыми яркими особенностями нашей страны. И то и другое бывало во множестве стран мира, в том числе – во многих западноевропейских, причем совсем недавно (до наполеоновских войн, а кое-где – и позже). Найдутся во вполне цивилизованных ныне странах и свои аналоги нашему татаро-монгольскому игу (мавры в Испании, турки на Балканах и т.п.) Действительная уникальность России – в ее положении между Западом и Востоком, сопряженном с огромной территорией и с неблагоприятными климатическими условиями, в первом в мире опыте порабощения коммунистической идеологией и в мучительной работе по ее изживанию. В выдавливании из себя по капле коммуниста, как мог бы сегодня сказать Чехов. В этом своеобразном и трагическом триединстве географии, катастрофы и ее преодоления перед лицом Бога и человечества – единственный смысл всей истории России от Рюрика до наших дней. Для того русская нация на свет и появилась, дабы преподать народам всей Земли сей страшный урок: попытка коммунизма – смертельная отрава, степень выздоровления прямо пропорциональна мере освобождения от него. Это просто, но доходчиво, и сдается, что верно. Эти тезисы и следует, видимо, осмыслить как основные в деле становления обновленной российской национальной идеи.

Суровые климатические условия почти всей территории страны, – когда полоса между теплой, омываемой Гольфстримом Европой и областями со среднегодовыми температурами примерно на 7º–10º C ниже отделяет не Юг от Севера, а Запад от Востока, проходя от Балтики к Черному и Каспийскому морям почти точно по западным границам бывшего СССР, – диктуют первостепенную важность для народа решения энергетических проблем. Пока не было ни крупных городов, ни развитой промышленности, пока печи, что в царских хоромах, что в крестьянских избах, топились дровами, не ощущалось существенной разницы в энергообеспеченности француза и русского. Но сейчас для производства одной и той же продукции хотя бы в Средней полосе России надо затратить намного больше энергии, чем даже в Северной Норвегии, потому что, прежде чем выйти на равные условия, нам придется не только натопить помещение завода, но и обеспечить круглосуточное отопление жилых помещений, более трудоемкую уборку улиц ото льда и смерзшегося снега, компенсировать знергопотери людей дополнительной калорийностью пищи (самый простецкий, хотя и не самый верный способ, конечно, водка), теплой одеждой и т.п. Но одно влечет за собой другое. Все по тем же причинам производство и сельскохозяйственной продукции, и самой энергии у нас заведомо дороже, чем в любой другой развитой стране. Следовательно, «догнать и перегнать» даже самую северную из стран Запада мы в принципе сможем, только обеспечив страну значительно большим, чем там, количеством значительно более дешевой энергии.

Призывы к самоограничению (от А. Солженицына до М. Назарова) выглядят красиво и высокодуховно, но на практике малореалистичны и непродуктивны. Более того, опасны. Если бы самоограничение сводилось к тому, чтобы вместо телевизора «Сони» смотреть «Горизонт», а вместо суши кушать сушки, то горя бы не было. Но на этом как раз много не сэкономишь. А там, где самоограничение становится заметным фактором в государственном масштабе, начинается угроза безопасности страны. Наши подводные лодки, самолеты и ракеты при прочих равных условиях заведомо дороже зарубежных. А дороже они не сами по себе, но по той же причине, что и все остальное. Попытки сделать их дешевле, платя мизерные зарплаты, приводят только к уходу специалистов и к аварийно опасному качеству получаемой при такой «экономии» продукции. Все взаимосвязано. Собственно говоря, потому и развалился Советский Союз. Самоограничения в бытовой технике, одежде и еде было в нем более чем достаточно. Но завершилось оно (вполне закономерно) самоограничением в ракетах, территории и людях…

Так как атомная энергетика достаточно хорошо развита в Соединенных Штатах и в некоторых странах Европы, то догнать их, строя новые атомные электростанции, вряд ли удастся. О ветряках и солнечных батареях в национальном масштабе всерьез говорить тоже не приходится. Остается надежда на создание принципиально новых источников энергии. Между прочим, целый ряд сообщений за последние 10–15 лет убеждают, что такие разработки в России есть. Массовому их внедрению препятствует не столько пресловутый «недостаток средств» и технологическое отставание, сколько неверие отечественных предпринимателей в надежность и прибыльность такого бизнеса. К сожалению, в чем-то они правы. Дело в том, что массовое внедрение принципиально новых генераторов энергии объективно способно разрушить всю сложившуюся систему мировой экономики, а потому просто-таки обязано вызвать сильнейшее противодействие и внутри страны и в международном масштабе – вплоть до физического устранения непослушных. В конце концов, на карту поставлены финансовые потоки, в тысячи, в миллионы раз превышающие стоимость услуг киллеров по успокоению глав государств всей «большой восьмерки» вместе взятых, не исключая президентов США и России. Кеннеди в свое время нейтрализовали за гораздо меньшие грехи.

В этом смысле даже нынешние планы строительства во Франции первого международного (с участием России) опытного реактора на «холодном термояде» весьма уязвимы. Во-первых, смущают сроки. Не слишком ли они размыты? Во-вторых, география. Почему во Франции? Есть сведения, что, по крайней мере, теоретический вклад наших ученых наиболее существен. Да и технологически в этой конкретной области мы до сих пор, вроде бы, опережали остальных партнеров. Так почему не у нас? В-третьих, не хочется быть мрачным пророком, но удастся ли на строящейся во Франции установке преодолеть экспериментальную фазу? А ежели удастся, то действительно ли все страны-участницы проекта получат полный, суверенный доступ к новым технологиям по производству сверхдешевой электроэнергии? Нас слишком часто обманывали, чтобы благодушно верить новым обещаниям.

К тому же «холодный термояд» хоть и очень дешевый и безопасный источник энергии, но требующий чрезвычайно больших начальных вложений и изрядно громоздкий. В загородный коттедж такой генератор не поставишь. Между тем в отечественной печати появлялись сообщения об изобретениях, основанных на совершенно иных принципах (например, на все еще слабо разработанной резонансной физике или на особых электромагнитных эффектах, которыми занимался еще великий Тесла), о генераторах мобильных, дешевых и доступных практически каждому гражданину для покрытия личных нужд. Некоторые из этих изобретений сделаны вроде бы с учетом открытий гениального бельгийского физика, нобелевского лауреата 1977 г., с типично бельгийским именем Илья Романович Пригожин.

Отталкиваясь от того, что 2-й закон термодинамики (об энтропии) был сформулирован для закрытых и равновесных систем, а наша Вселенная, вряд ли может считаться таковой, Илья Пригожин заложил основы по сути дела новой термодинамики, так же отличающейся от классической, как геометрия Лобачевского от геометрии Евклида или физика Эйнштейна от классической механики Ньютона. Между прочим, проблемы, связанные со 2-м законом термодинамики, напрямую касаются и богословия, ибо самым бесспорным антиэнтропийным событием в мире было само возникновение нашей Вселенной – «Большой взрыв» физиков, трактуемый сейчас как чудовищная звуковая волна, обусловившая мироздание («В начале было Слово…»).

Возвращаясь же на грешную землю, заметим, что сообщения о так называемых «закрывающих» технологиях, то есть о технологиях, закрывающих, делающих ненужными целые отрасли производства в мировом масштабе, имеют тенденцию повторяться два-три раза, а затем исчезать вместе с именами их авторов, а возможно, и с ними самими. Даром, что известны они куда как меньше президента Кеннеди…

Но, во-первых, единожды сделанные открытия надолго «закрыть» пока еще никому не удавалось. Во-вторых, в их внедрении кровно заинтересована наша страна. В-третьих, при, безусловно, очень значительном риске можно получить зато и огромную прибыль. В-четвертых, именно Россия (наряду, быть может, с Китаем, Индией и Бразилией) совмещает параметры, необходимые для перерастания отдельных попыток создания новых источников энергии в необратимый процесс: высокая потребность в энергоресурсах, бедность населения, наличие достаточного количества высококвалифицированных рабочих, инженеров и научных работников и, наконец, значительная территория и относительная труднодоступность многих районов, что крайне желательно, чтобы дерзкие попытки налаживания массового производства революционно нового товара не были физически пресечены в зародыше. Можно надеяться, что учрежденная в Санкт-Петербурге несколько лет назад трудами Жореса Алферова крупнейшая международная премия за открытия в области энергетики (аналогичная Нобелевской) окажется одним из первых шагов нашего государства именно в этом, важнейшем для страны направлении.

Можно ли научно-технические разработки признать составной частью такого философичного понятия, как национальная идея? Но ведь и ткацкий станок в Англии, и конвейер Форда в США вместе с целым комплексом сопутствующих открытий именно такую роль в своих странах и сыграли! Совокупность этих задач и их важность вполне достойны того, чтобы считаться одной из важнейших составных частей национальной идеи на ближайшие десятилетия. Особенно если учесть, что, революционизируя систему мировых отношений, их решение выходит далеко за рамки чистой прагматики и имеет ярко выраженный мировоззренческий и историософский смысл.

Проще всего возражать, навешивая ярлыки. Скажем, приделать к сформулированному выше комплексу идей «лейбл» евразийства. Но буквальное следование рецептам нескольких белоэмигрантов, отдавших идейное первородство за чечевичную похлебку государственности, сегодня, очевидно, неактуально. Среди же нынешних евразийцев или тех, кого, пусть с оговорками, позволительно так назвать, можно найти отнюдь не только Дугина, но и людей самых разных политических симпатий – от совсем недавно скончавшегося Льва Гумилева до китаиста, автора фантастических романов и человека явно имперской настроенности Вячеслава Рыбакова. Не будем забывать, что сам термин (как и в случае со многими другими) вполне безобиден. Он указывает только на очевидный географический факт. Входящая в моду «Евросибирь» тоже недостаточно точна: ведь Закавказье, Казахстан и Средняя Азия – не Сибирь, не так ли? Кроме того, термин «Евразия» подразумевает некоторое отличие цивилизационных навыков русских и целого ряда других «евразийских» народов как от классического Запада, так и от классического Востока. И с этим последним положением спорить тоже довольно сложно. Если кто не доверяет отечественной традиции – от Чаадаева до Константина Леонтьева, от Достоевского и Владимира Соловьева до Трубецкого и многих, многих других, – то пусть почитает Шпенглера, Тойнби, Хантингтона… Да хоть бы даже Збигнева Бжезинского с его рассуждениями о мировой угрозе, исходящей от тех, кто контролирует территорию бывшего СССР! Россию можно любить или ненавидеть, можно даже быть по отношению к ней совершенно равнодушным. Нельзя только втиснуть ее в прокрустово ложе наперед заданных схем, даже если очень хочется быть «в чем-то норвежском» или «в чем-то испанском».

Между прочим, осознание пространственного фактора как важнейшей составной части национальной идеи тоже приводит к любопытным практическим выводам. Нынешняя ориентация России на торговлю сырьем, как понятно всем, малоперспективна: даже самые масштабные его запасы рано или поздно кончатся, причем при нашей хищнической эксплуатации скорее рано, чем поздно. Прокламируемые надежды на наукоемкие технологии (традиционные, а не принципиально новые, как только что указанные), интеллектуальные ресурсы и дешевую, но высококвалифицированную рабочую силу, к сожалению, тоже не слишком надежны. Дешевый труд очень быстро перестает быть квалифицированным, интеллектуалы эмигрируют, а рождаемость вместе с численностью населения сокращается. Но у нас есть один действительно неисчерпаемый ресурс: географическое положение и протяженность территории. В принципе, Россия просто обречена стать мостом между Европой и Азией (в частности, Юго-Восточной), но пока успешно сопротивляется таким чрезвычайно выгодным для себя возможностям развития. Остается надеяться, что к лидирующим позициям во всех видах связи и транспорта нас принудят общемировые интересы против нашей собственной воли – как бы до сих пор нас ни губили «дураки и дороги». Иначе… Футболисты знают, что если вы сами не забиваете гол, забьют вам. Если мы не научимся использовать собственную территорию, очень скоро найдутся другие желающие это делать. В мирных же условиях наша задача не синтезировать Восток с Западом, а связывать их между собой, быть посредниками. Скорее всего, используя какие-то принципиально новые средства связи, и особенно транспорта.

Тысячекилометровые пространства, особенно в Старом Свете, с неизбежностью влекут за собой и полиэтничность государства, многоукладность его культуры. Как можно «синтезировать» духовный мир народов Севера и Кавказа, финнов и маньчжур? На основе традиций главенствующей нации, то есть русских? Но такому процессу есть другое название – ассимиляция. Это явление общемировое, но за многие тысячи лет существования человечества оно так же далеко от завершения, как и во времена строительства Вавилонской башни. И понятно почему. Всемирная ассимиляция означала бы духовную смерть человечества. Как в биологии унификация генотипа приводит к вырождению, так и в жизни духа необходимо разнообразие системообразующих элементов для сохранения способности к развитию. Взаимопроникновение и взаимодополнение культур, с другой стороны, тоже необходимо – хотя бы для осознания общечеловеческого контекста отдельных национальных историй. Но обогащение одной культуры наиболее ценными, жизнестойкими достижениями других культур без потери собственного лица как раз и есть эклектика (по определению), а отнюдь не синтез.

Возьмем простейший пример из области материальной культуры. Нас убеждают, будто «новое поколение выбирает пепси». Но множество людей (в том числе и автор этих строк) предпочитает в буквальном смысле слова «квасной патриотизм». С другой стороны, ряд народов России как пили, так и будут в обозримом будущем пить кумыс. В принципе, синтез кваса, кумыса и пепси-колы как напитка, соединяющего основные качества исходных на органически новой основе, наверно, возможен. Но, скорее всего, станет несусветной гадостью. Не лучше ли, как прежде, от туберкулеза лечиться кумысом, в окрошку наливать квас, а на пляже пить национальный аналог пепси-колы «Байкал» (кстати, едва ли не по всем параметрам превосходящий западный образец)?

Любопытно, что историческая Россия была одной из немногих стран, где ассимиляционные процессы никогда не форсировались. Народы, имевшие свои письменность, фольклор, религию, хозяйственный уклад, обычное право (за исключением явно варварских норм) и аристократию, их сохраняли. Недаром, когда Элиас Лённрот во второй половине XIX века записывал руны «Калевалы», он с удивлением обнаружил, что подавляющее большинство их (свыше ⅔) сохранилось лишь в Русской Карелии и в Ингерманландии: в «коренной» Финляндии за несколько столетий вполне политически либерального шведского владычества они оказались позабыты. Этот пример чрезвычайно характерен для судеб малых народов в мировых империях с одной стороны и в государствах, мыслящих себя в основном моноэтническими, – с другой.

Имперский принцип не этнократичен, ибо во главу угла ставит некие метафизические цели, а в земном измерении – интересы государства и всего его населения, а не той или иной нации. Так было в империи Александра Македонского и в эллинистических государствах, так было в Древнем Риме, в последний период существования Австро-Венгрии, когда она осознала себя континентальной полицентрической Империей, а не средневековым немецким княжеством (на ее беду – слишком поздно), так было в Российской империи и так обстоит дело в сегодняшних США. Сложнее с такими странами, как Великобритания, Франция или Испания. Они выросли из моноэтнических образований, и у себя в метрополии, в Европе до самого последнего времени по инерции проводили жесткую ассимиляторскую политику против ирландцев, бретонцев, басков и других – вплоть до физического уничтожения каждого, кто посмел бы пользоваться местным языком (во Франции последний расстрел за употребление в быту, например, вандейского – кельтского – языка зафиксирован в посленаполеоновскую эпоху, в Испании за баскский язык – во времена Франко, в середине XX века. Не лучше долгое время обстояло дело и в Великобритании с ирландским. Для России, даже сталинской, вещь абсолютно невозможная, просто не укладывающаяся в сознании). Но в общемировом масштабе те же государства вели себя не узко националистично, а достаточно по-имперски, способствуя сохранению и умножению культурных особенностей колониальных народов. Недаром один из самых оригинальных мыслителей XX века, основатель африканского националистического движения «негритюд», покойный президент Сенегала Леопольд Сенгор писал, что африканские страны должны не стыдиться, а гордиться своим колониальным прошлым, ибо приобщенность к культурам Англии и Франции для них такая же честь, как для самих европейцев когда-то в прошлом была принадлежность к Римской империи. Напомню: в форме именно колониальной зависимости. Сегодняшние попытки создания на базе Евросоюза, по сути дела, единого наднационального государства с единым парламентом (а теперь уже планируется избирать и его президента) означают рождение своего рода Европейской империи. Настоящая империя – лучший гарант равноправия и расцвета малых народов, входящих в ее состав.

Заметим, кстати, и наоборот: право наций на самоопределение на практике означает предоставление «титульной» нации права на геноцид всех, кто имеет несчастье оказаться на «ее» территории национальным меньшинством. Как только государство (или хотя бы достаточно самостоятельная автономия) создается по этническому признаку, так почти с полной неизбежностью представителям даже крупных наций начинает угрожать как минимум культурная дискриминация. Это, и даже худшее, грозит англичанам-протестантам в Северной Ирландии, курдам в Турции, сербам в Косово и… русским в прибалтийских республиках или в Чечне (между прочим, в равнинных ее районах русские являются коренным населением, ибо до их прихода эти территории были безлюдны, представляя собой непроходимые заросли, расчищенные и освоенные не вайнахами, гнездившимися в горах, а именно русскими).

При всем при том, как бы к нам сегодня ни относились площадные крикуны и парламентские демагоги в республиках «эсенговщины», в Прибалтике и в Чечне, в будущем (если у них вообще возможно самостоятельное будущее) они обречены вспоминать существование в составе России как «золотой век» собственной истории. Не забудем, что даже литовцы в своем большинстве первоначально крещены были в православие, а небезызвестный Шамиль под конец жизни называл Кавказскую войну своей величайшей ошибкой, совершенной только из-за того, что он не знал России.

Уход России из Чечни для русских малозначим, но как раз для самих чеченцев по причинам, обусловленным экономической географией, он означал бы геноцид во много раз более страшный, чем любые «зачистки»: счет пошел бы не на тысячи, а на десятки и сотни тысяч жизней. Изолированная со всех сторон Чечня (граница с Грузией несколько месяцев в году с трудом проходима даже для боевиков, в остальное время – вообще закрыта), без промышленности и сельского хозяйства, с одной лишь нефтью, уже кончающейся после полутора столетий ее добычи, с нефтепроводами, проложенными по российской территории (и только по ней они и могут проходить – смотрите карту), за эксплуатацию которых пришлось бы платить нам же немалую мзду, просто обречена строить свою экономику на наркоторговле и похищениях людей (как оно и было веками). Но при официальной ее независимости такие попытки вызовут не вялые зачистки, как сейчас, а полное перекрытие границ и – в случае их нарушения – полное физическое уничтожение агрессора. Альтернатива одна – приспособиться к существованию внутри России. К великому сожалению, и в первую очередь к сожалению для нас, а не для чеченцев! Между прочим, чеченские бизнесмены прекрасно это понимают – потому и не поддерживают идею независимости (другое дело – широкая автономия с правами офшорной зоны…).

В конце концов, дело не в том, где проходят формальные границы. Какие бы глупости сами мы сегодня не совершали, в XXI веке все эти народы все равно будут теснейшим образом связаны с Россией экономически, да и культурно. И многие их политики, а особенно – деловые люди это прекрасно понимают уже сейчас. Те из них, кому повезет, в какой-то форме сумеют объединиться с нами опять, как сегодня это делает Белоруссия (дело ведь не в Лукашенко: президенты приходят и уходят, а народы остаются). Другие будут необычайно независимы – как какая-нибудь Панама от США… Но именно нам придется нести ответственность за их судьбу: у Европы и Америки хватит своих собственных забот.

Нетрудно догадаться, что тут мне мгновенно возразят: никто вас никуда не зовет, и бывшие республики СССР как-нибудь проживут сами по себе. Вон, мол, Ельцин – сунулся однажды со своими гарантиями к прибалтам, и получил от ворот поворот. Но не все так просто. Человек, потерявший представление о нуждах собственной страны, естественно, не способен был делать предложения соседям тактично и своевременно. Строго говоря, даже права не имел их делать, ибо утратил способность выражать интересы своего народа, а стало быть, и выступать от его имени. Но это совсем не значит, что суть этих предложений так уж бессмысленна. Экономика этих стран, как их правительства ни пытаются с этим бороться, завязана в значительной мере на нас. В Латвии, например, свыше 90 % банковского капитала принадлежит этническим русским и тем, кого приходится называть раздражающим многих термином «русскоязычные». По мере того, как Западу начнет надоедать оказывать этим государственным образованиям постоянную помощь, их зависимость от России будет расти. Дело совсем не в том, просит нас кто-нибудь о сотрудничестве или нет. И не в том, предлагаем ли мы его кому-то. Дело в том, что ежели ни сырья, ни технологий у них нет, а рынки сбыта их традиционной мясо-молочной, рыбной и прочей аграрной продукции давно поделены во много раз более мощными государствами, то против их – и даже против нашей! – воли им рано или поздно придется попасть в экономическую, а значит, политическую и культурную зависимость от России. Это одна из причин, почему наша национальная идея никак не может замыкаться в пространстве официальных границ.

Но и в пределах «главенствующей нации», по крайней мере, в России эклектика как одна из форм существования имперской идеи продуктивнее умозрительного синтеза. Петербуржцы любят подтрунивать над архитектурной пестротой Москвы. Но откровенная, кричащая эклектика ее зодчества принципиально не так уж и отличается от скрытого и скрытного эклектизма северной столицы. Поскребите очень многие, внешне вполне европейские петербургские дома – и вы увидите даже не татарина, а натурального мавра или левантийского еврея сперва в деталировке фасадов, а если удастся заглянуть внутрь, – в восточном буйстве интерьеров. Зайдите как-нибудь в «дом Мурузи» на углу Литейного и Пантелеймоновской, где когда-то жили Мережковский и Гиппиус. Какой уж тут «синтез», «отрицание отрицания» и прочее псевдогегелевское словоблудие!.. Мы не «мыслящий тростник». Мы нация высокоталантливых разумных галок: тащим все самое блестящее со всего света – чай из Китая, гекзаметр у древних греков, шашлык с Кавказа, барокко из Италии и атомную бомбу из Америки, прихватывая попутно и без разбору всякую рухлядь вроде марксизма, буддизма, монетаризма, «Золота Трои» и трофейных кинолент.

Полюбуйтесь на нашу поэзию! Где, в какой национальной поэтике вы найдете отголоски и самоуверенные переделки чуть ли не всех поэтических техник мира – от польских виршей до японских хокку, от германского акцентного стиха до французского верлибра!? И это притом, что вполне в духе нашей ухарской хваткости действительного значения этого последнего термина обычно не ведают даже довольно образованные и талантливые поэты, эти самые верлибры пишущие. Девять из десяти литераторов скажут вам, будто верлибр – это «белый стих», стихи без рифмы, не подозревая, что один из основных создателей жанра, Верхарн, писал почти исключительно в рифму, и забывая, что по такому признаку пушкинского «Бориса Годунова» пришлось бы записать в верлибровую классику. Подобные явления разбросаны по всей нашей культуре, истории, национальной психологии. Причем если Петербург еще действительно пытается что-то синтезировать (как известно, даже день с ночью), то Москва и остальная Россия над этими потугами откровенно потешаются и кажут фигу.

И дело тут не в противопоставлении славянофильства западничеству – в сегодняшней Москве ничего славянофильского не осталось, она скорее символ американизации России в противоположность все еще ориентированному на Европу Петербургу. Дело в принципиальной, постоянно подчеркиваемой дробности национального сознания, в той «всемирной отзывчивости», которая ведь не в том, чтобы каким-то безумным кутюрье скроить нечто, объединяющее кимоно, черкеску и пиджак, а чтобы, словно в модном магазине, купить все готовое, оригинальное и самого лучшего качества.

Плохо это или хорошо? В том и загвоздка, чтобы набраться смелости, да так и сказать: да, мы воры, галки и завзятые эклектики, чем гордимся и от чего не отступимся. Дайте только срок, и мы стащим все, от чего есть хоть какой прок. Единственное, чего мы не тронем, – это пуританские добродетели с протестантской этикой. И не то чтобы мы не понимали их ценности – мы бы и рады присвоить их вместе со всем остальным скарбом! – но не получается, не приживаются они в нашей разбойной душе. И не приживутся никогда. А кто пытается из нас и этих лютерских услад что-то там синтезировать, так забыл, видно, в какой стране живет. «В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань…» Да, чуть не забыл. Политкорректность – туда же. Ее ведь немец вместе с обезьяной придумал. Ну, американец – какая разница?

Кстати, насчет протестантской этики – особая песня. Ее квинтэссенция (почитайте хотя бы классический труд Артура Риха и кучу другой макулатуры) – в представлении о труде как о молитве и в идее предопределенности. Оба понятия присутствуют и в классическом христианстве (православии и католицизме), но уравновешиваются в нем совсем иными представлениями. Основной же смысл протестантской деловой этики сводится к тому, что раз человек хорошо работает, значит, он угоден Господу, а коли так, то Господь Бог воздаст ему сторицей. Поэтому любой мильонщик почти что свят. Даже ежели он всем известный наркоторговец и убивец, это еще ничего не значит, ибо чужая душа потемки, и мы не знаем: вдруг, в действительности, не такой уж он и грешник или, скажем, за три минуты до смерти искренне покается, аки разбойник на кресте? Богу, по протестантской мыслишке, известно об этом заранее, и Он такого по всем человеческим понятиям преступника, но на самом-то деле праведника как бы авансирует (преимущественно в долларах или в евро), причем здесь, на грешной земле. Идеология эта и впрямь чрезвычайно способствует удачному развитию бизнеса, что мы и наблюдаем в англосаксонских и прочих протестантских странах, но с христианством не имеет ничего общего. Иисус Христос ведь был распят как раз за то, что не пожелал «вполне конкретно», «в натуре» становиться царем в земной жизни…

С другой стороны, не стоит впадать в крайности и говоря о протестантах. Многие из их «церквей» по ряду параметров больше похожи на иудаистские секты, признающие святость, но часто даже не богочеловечность Иисуса Христа. Недаром они любят давать детям ветхозаветные имена, не признают всех или многих таинств (за исключением крещения), а один из «отцов американской демократии», Томас Джефферсон, предвосхищая Льва Толстого, сделал свой перевод Евангелия, исключив из него все места (вроде хождения по водам, превращения воды в вино и т.п.), показавшиеся ему несовместимыми с позитивистскими прописями. Но каковы бы ни были их отношения с христианским миром, во главу угла протестанты, по крайней мере, в теории, все же ставят религиозное служение, а не деньги как таковые. Деньги для них – лишь внешнее выражение и доказательство религиозности. У нас же «американскую мечту» воспринимают чисто атеистически – как погоню за миллионом.

Наряду с протестантской существует ярко выраженная мусульманская деловая этика, причем в двух основных ипостасях. В богатых нефтью странах торжествуют классические исламские ценности: запрет ссудного процента (эту норму, конечно, всегда умели обходить иными способами) и обязательная десятина в пользу общины, означающая на практике, что саудовская королевская семья, властители нефтяных княжеств Персидского залива и, скажем, султан Брунея отчисляют 10 % своих немалых доходов в пользу подданных, что не исключает дополнительно отдельной благотворительности по отношению к тем или иным религиозным, культурным и государственным институтам. Этот вариант исламской деловой этики обеспечивает строительство лучших в мире дорог, оснащенных современнейшим оборудованием университетов, создание и развитие тех отраслей экономики, за счет которых будут жить соответствующие народы, когда исчерпаются запасы нефти.

В другом варианте страны, лишенные сверхдоходов от нефтедолларов (Афганистан, Пакистан и др.), трактуют понятия газавата и джихада не в духовном, а в чисто физическом смысле – как войну с «неверными», при которой все средства хороши, в том числе и массовое одурманивание их (нас) наркотиками.

Свои варианты деловой этики можно найти и у католиков, и у буддистов, и у конфуцианцев, и у иудаистов. Во всех случаях эти варианты религиозно обусловлены и сильнейшим образом влияют на судьбы народов, на их поведение и их позиции в мировой экономике. Разумеется, была и православная деловая этика. И приводила она далеко не к худшим результатам. Демидовы и Строгановы, Морозовы и Третьяковы за два века от Петра Великого и до катастрофы 1917 г. вывели Россию на четвертое-пятое место в мире по всем основным экономическим показателям, а по темпам развития мы опережали всех – в том числе Северо-Американские Соединенные Штаты, как их тогда называли. Этого заведомо не могло случиться, если бы традиции и обычаи наших деловых кругов в чем-то уступали пресловутой «протестантской этике». Реконструкция и разработка православной деловой этики – тема не статьи или, тем более, эссе, а монументального научного исследования и даже целой серии таковых, но одно можно сказать уже сейчас: особенности нашей этической системы тоже в известной мере эклектичны. Эта система видит в труде разновидность молитвы, как протестантство, призывает к фиксированным отчислениям в пользу Церкви и широкой благотворительности, как ислам, не чужда созерцательности и аскетизма, как католичество.

Но мы несколько отвлеклись. Означает ли сказанное до сих пор, что у России нет ничего своего, а все только заемное? – Вовсе нет. В каком-то смысле даже наоборот. И в поэзии, и в архитектуре, и в политике у нас всегда были не только инородческие, но и свои собственные, глубоко оригинальные достижения (к примеру, самобытная поэтическая ткань «Слова о полку Игореве» – кого бы ни считать его автором, деревянное зодчество или земство). Но они всегда оставались сами по себе, взаимодействуя, конечно, с пришлыми элементами, но не сливаясь с ними и даже их не отрицая. Ведь, чтоб украсть не зазря, надо иметь толково сшитые собственные карманы и уметь разбираться в чужом добре. Именно благодаря этому и свое, и заимствованное только ярче проявлялись на фоне друг друга и бывали способны достичь своих вершинных форм (естественно, не без национальной специфики). Такими по-своему вершинными формами могли оказаться собор в Кижах и творчество Растрелли, русский авангард начала XX века и… марксизм.

Этот последний проник из Европы в общество, где одновременно сосуществовали самые крайние для своего времени представления о либерализме с самыми крайними (опять-таки, в тогдашнем понимании) традициями политического консерватизма. Причем обе тенденции странным образом уживались в обществе, в правительственных кругах и даже в отдельных личностях – без всякого синтеза, а именно по эклектическому принципу! Ведь вопреки позднейшей мифологизации поразительно передовые политические идеи рождались не столько в среде прекраснодушно злобствующей интеллигенции, но едва ли не чаще – в умах царей и их министров. Чтобы не поминать всуе хрестоматийных в этом смысле Александра II и Столыпина, напомним лишь, что считающийся записным консерватором Александр III отменил подушную подать, снизил выкупные платежи и был принципиальным сторонником мирного сосуществования, а его несчастный сын, столь презираемый тогдашней либеральной интеллигенцией Николай II предложил на Гаагской конференции 1899 г. идею взаимного разоружения европейских государств, опередившую свое время, судя по всему, лет на полтораста (двести? триста?) с гаком. Оплотом же крайнего консерватизма были вовсе не правительственные идеологи, а, называя вещи своими именами, как раз левые разночинные мечтатели с топорами и пристрастиями к общине, косовороткам, длинновласию и проч. Неудивительно, что в стране, где происходило столь жесткое и диковинное соревнование идей, где все идеологии норовили проявить свои крайние качества, учение немецкоязычного экономиста-альфонса, настоящим знатоком оказавшегося лишь по части рейнских вин и их продажи во Франции (так, кажется, звучала тема его диссертации?) тоже достигло своих «вершинных форм», выявив те свои следствия, что оставались скрытыми в респектабельной Европе. Зато и реакция на коммунизм, изживание его достигают у нас пророческой силы, малопонятной западному сознанию.

Но актуальна ли борьба с ним сегодня? Во-первых, установление тоталитарного коммунистического владычества и его преодоление – это и есть одна из основных именно российских особенностей. Это прошлое по преимуществу наше, характерное именно для нас и почти только для нас. Как же можно делать вид, будто оно исчезло и ничего от него не осталось? Да хотя бы гимн. Государственная символика, знаете ли… Во-вторых, под властью коммунистической идеологии пока еще живет крупнейшая страна мира, а вместе с Северной Кореей, Вьетнамом и некоторыми другими близкородственными режимами – свыше четверти населения земного шара. Это что? Не стоящий внимания пустяк? Нас не касается? Ой ли…

Анекдотично и отвратительно выглядят поэтому попытки синтезировать коммунизм и демократию, объявляя какие-то райские эпохи взаимного примирения и всепрощения. Мы прошли этот урок и навсегда его запомнили. Ради Бога, не надо встраивать коммунистическую партию в демократическую республику! Я уж не говорю об Империи… Это совершенно разные вещи. Зюганов в парламенте смотрится так же дико, как и в церкви. Давайте будем знать, что у нас «всякой твари по паре», и раздадим всем сестрам по серьгам. Но не будем смешить мир, пытаясь создать невиданный строй, объединяющий ценности «белых» и «красных». Он не получится розовым. Он выйдет серым, никаким и грязным. Национальное примирение – замечательная и очень полезная вещь. Но оно возможно только после того, как уголовные преступники и вдохновители геноцида купно со своими правопреемниками (а именно о своем правопреемстве от КПСС—ВКП(б) объявляют почти все нынешние наши коммунистические шайки) будут примерно наказаны. Тогда и только тогда можно примиряться с кабинетными мечтателями и оболваненными пропагандой рядовыми членами этих преступных сообществ. Именно глубоко патриотичный антикоммунизм, осознанный как национальная форма демократии, станет, надо полагать, рано или поздно той «русской идеей», поисками которой вдруг озаботились власти. Потому что именно такой антикоммунизм придает смысл самому существованию России во всемирно историческом контексте.

Да, мы в свое время заслонили собой Европу от нашествия азиатских орд. Это истинная правда, и негоже нам стесняться об этом помнить и даже порой напоминать. Но было это уж очень давно… В XX веке мы точно так же заслонили Европу от коммунизма. Совпадают даже детали: полчища татаро-монголов, как известно, прорвались-таки по Балканам до Адриатики, но именно эти же страны в недавнем прошлом подверглись и сравнительно недолгому порабощению марксистско-ленинскими бандами. Дальше они пройти уже не смогли – как и средневековые степняки. Совсем не обязательно такое совпадение случайно.

И вот тут мы сталкиваемся еще с одной специфической нашей тенденцией: тягой к мессианству. Мессианских народов в истории было достаточно много, но истинный мессианизм выражался не в благословении царить среди других земных народов, как обычно думают, но в стремлении довести до крайней степени напряжения какую-либо идею или систему идей и продемонстрировать миру назидание: катастрофичность отпадения от нее или порочность самой идеи.

В чем мессианство еврейского народа? В даровании миру идеи единобожия, духовного и бытийного Абсолюта. Но прочитайте Библию – весь Ветхий Завет только о том и повествует, как отпадал древний Израиль от своего договора с Богом, поклонялся Золотому Тельцу и всяческим мерзостям, за что и был «народ жестоковыйный» (выражение библейское) нещадно караем грозным Яхве. Здесь не место рассуждать о сравнительных достоинствах конфессий, но два с половиной тысячелетия искупал «избранный народ» грех неисполнения собственных задач – и даровал-таки людям несколько мировых религий, перевернувших землю, а себе – зыбкое успокоение на «земле обетованной».

Кстати, с точки зрения христианства в новозаветное время «избранным народом», с которым Господь Бог заключил Свой Завет, следует считать христиан, так как мы и есть «новый Израиль». Ссылка на то, что Завет имел в виду только плотское потомство Авраама, несостоятельна, ибо сказано: «и не думайте говорить о себе: “Отец у нас Авраам”; ибо говорю Вам, что Бог может из камней сих воздвигнуть детей Аврааму» (Лк. 3, 8). Это тем более очевидно, что современные евреи с древними имеют лишь созвучие имен. Евреи времен Иисуса Христа в Палестине были полностью перебиты римлянами в ходе Иудейских войн, а в рассеянии их остатки ассимилировались местными народами или перешли в христианство. Сегодняшние евреи генетически на 90 % происходят от хазар и еще на несколько процентов от берберов и… арабов, обращенных в иудаизм в доисламское время. «Родина предков» у них – часть Астраханской области и степной Дагестан. Крови потомков Авраама у них практически нет. Развитая религия, религия общечеловеческого значения вообще не может включать в себя признаки какой бы то ни было этнической исключительности или привилегированности. Это противоречило бы не только знаменитой максиме апостола Павла («Несть ни эллина, ни иудея»), но и вполне светским современным представлениям о равноправии наций.

Князь Евгений Трубецкой предлагал различать мессианство и миссионерство: ведь Мессия единичен, а стало быть, по его мнению, и мессианский народ может быть лишь один. Оно бы так, но, во-первых, Сам Иисус Христос именно пострадал, а не воцарился, а, во-вторых, согласно Его проповеди, все христиане – новый Израиль, а потому все христианские народы – мессианские. Или, выражаясь более точно, своего рода этнографические группы одного гигантского мессианского сверхнарода.

В чем мессианство немецкого народа? Не в преодолении ли общемировой заразы нацизма? Как ни странно, свирепая этнократия в истории далеко не так широко распространена, как всякие сомнительные культы. С некоторыми натяжками можно припомнить Ассирию, Карфаген, изоляционистские эпизоды истории Китая и Японии, Оттоманскую империю… Но во всех этих случаях дело было не столько в национальном, сколько в религиозном и идеологическом притеснении. Не могло быть и речи об угнетении, скажем, турками какой бы то ни было этнической группы, если она приняла суннитский ислам. Но сегодня та же Турция следом за армянской и греческой планомерно «решает» и курдскую проблему практически без оглядки на их религиозную или даже политическую принадлежность. Это курды неосторожно бросились в объятия весьма сомнительного марксизма в ответ на запрет им быть самими собой. Беспримесный нацизм – особенность нового времени (извращение здорового национализма романтиков, доведенное до абсурда всякой разночинной сволочью) и режимов, пытающихся таким способом преодолеть «комплекс национальной неполноценности». И Германии выпала сомнительная честь явить его миру в химически чистом виде. Впрочем, шла она к этому, онемечивая славян, несколько столетий и расплатилась ужасами двух мировых войн, оккупацией и разделом страны. Но изживание нацизма оказалось бескомпромиссным и по-немецки основательным. Что ж! Зато и нынешние результаты налицо… Сильные же и уверенные в себе нации – как и люди – не нуждаются в ущемлении чьих бы то ни было прав.

Наше мессианство – в преодолении искуса коммунизма. Эта отрава тоже известна человечеству давным-давно (по меньшей мере со времен Платона). Она тоже угрожает всем народам земного шара. Мы первые, но далеко не единственные, испытавшие ее. И вопреки распространенному заблуждению далеко не все страны и народы, заразившиеся коммунизмом, восприняли его по нашему принуждению. А потому победа над ним – задача и честь мирового масштаба. Вспоминается древнеиндийский миф о Шиве, которому пришлось выпить квинтэссенцию вселенского яда, чтобы уберечь от него мир. Такова была страшная мощь этого яда, что даже у могущественного бога посинело от него горло, почему и получил Шива почетное прозвище «синегорлый». От отравы, которую выпила Россия, краснеют. И не только в переносном, но и в буквальном смысле, ибо это цвет крови. У нас тоже есть соответствующие прозвища, только ничего почетного в них не слышно. Дай Бог, чтобы «краснорожих» и «краснозадых» нас когда-нибудь стали называть «омывшимися и очистившимися кровью»…

Порой при попытках полностью и бескомпромиссно преодолеть наш семидесятипятилетний морок приходится слышать упреки в «зоологическом антикоммунизме». Что ж! Остается лишь порекомендовать критикам эксперимент, который, в полном соответствии с марксистской доктриной, был бы лучшим критерием истины: пусть попытаются лишить собаку частной собственности на косточку или медведя – на берлогу. Тогда они узнают, существует ли в буквальном смысле «зоологический антикоммунизм», антикоммунизм в животном мире, и каков он из себя… На более сдержанные возражения можно дать и более сдержанные ответы.

Может ли идея быть «национальной», если она объединяет лишь часть нации? Может и должна. Выдвигающие этот аргумент сами признают, что коммунизм – хорош ли он или плох – идеологически сплачивал страну три четверти века. Убежденные антикоммунисты не отрицают этого факта (при всех уточнениях и объяснениях), так же, как и «верные ленинцы». Но ведь из этого следует, что 75 лет государство сплачивала идеология, с которой полстраны сперва воевало с оружием в руках на фронтах, потом – с кайлом в руках по лагерям и, наконец, анекдотами и самиздатом буквально в каждом доме. Откуда же минимум двум третям, если не трем четвертям, населения быть сегодня явными противниками коммунистических догм, если бы скрытыми их врагами они не были уже 10, 20 или 30 лет тому назад, порой сами не осознавая этого? И почему ж идея, разделявшаяся едва ли половиной народа, в брежневские времена могла играть роль государственной, а сейчас идея противоположная, но созвучная, судя по итогам многочисленных голосований, большинству, – не может? Не потому ли, что в нее «не вписываются» те, кто по долгу службы и по их собственным заявлениям оказался бы обязан проводить ее в жизнь?

«Это наша история. Историю изменить нельзя и нельзя вычеркнуть из нее целый период!» – патетически восклицают другие. А зачем что-то вычеркивать? Разве немцы вычеркнули гитлеризм из своей истории? Они вычеркнули его из своего сознания. Там нет ни памятников Гитлеру, ни улиц имени Геббельса, ни какой бы то ни было символики Третьего рейха иначе как при глубокой конспирации. Но из истории никто нацизм не вычеркивает, а наоборот: детей учат в школах понимать преступность того режима и невозможность допустить какой-либо его рецидив. Так и нам было бы необходимо судить КПСС не «политическим судом» (она ведь и сама называла себя «партией нового типа», то есть не политической, а мафиозной по своей сути и структуре организацией), но обычным уголовным: за измену родине, убийства десятков миллионов людей, грабежи – то есть как примитивную уголовную банду. И не выращивать очередную синтетическую химеру участия организованных преступных группировок в политической жизни демократической страны, а раз навсегда запретить функционирование любых человеконенавистнических организаций – от нацистских до коммунистических – вместе с их флагами и эмблемами. Ведь все сравнительно многочисленные «партии», объявившие себя правопреемницами КПСС, тем самым приняли на себя чисто уголовную ответственность за ее бандитские деяния. Зюганов, Анпилов и иже с ними – соучастники (а, следовательно – «подельники») Ленина, Дзержинского, Сталина и других красных паханов…

Впрочем, в этом, как, конечно, и во всем остальном, необходимо соблюдать меру и здравый смысл. Не забудем, что судить человека можно только за реально совершенные им правонарушения, а не за намерения и, тем более, не за убеждения. Миллионы нынешних и десятки миллионов недавних коммунистов ни в каких особых грехах, в общем-то, не замечены. Ну, платили люди членские взносы в бандитскую организацию – так ведь поди разбери: сознательно ли они поддерживали материально убийц и грабителей или те выманивали у них последние деньги обманом, вымогали под угрозой запрета на профессии, а то и более серьезных репрессий? Во Франции после Второй мировой войны было решено закрыть глаза на прегрешения коллаборационистов по той простой причине, что иначе пришлось бы привлечь к ответу чуть ли не треть населения. Надо полагать, что у нас положение не лучше. Рядовые члены компартии и подавляющее большинство функционеров среднего звена заслуживают, вероятно, безоговорочного снисхождения по давнему присловью: бес попутал. В буквальном, кстати, смысле: попутал некий бес по имени Маркс, Ленин, Сталин или кто-то еще – на выбор. И даже нынешние главари персонально могут быть привлечены к ответственности, только ежели удастся доказать их личную причастность к расхищению народных средств, к арестам политзаключенных, к развязыванию войн и так называемых революций. В ряде случаев такую причастность доказать, кажется, нетрудно. Но все же далеко не всегда, даже когда дело касается самых верхов коммунистической номенклатуры. Подход, конечно, все равно должен быть индивидуальным. Вот, к примеру, высокопоставленный Твардовский (член ЦК!) в силу своих личных качеств и конкретной деятельности выглядел оплотом порядочности в самом сердце глубоко безнравственной системы. Однако все эти оговорки отнюдь не отменяют того очевидного соображения, что не только покойница КПСС, но и ее ныне здравствующие наследницы в качестве организаций должны быть судимы никаким не политическим (как это лицемерно было сделано при Ельцине), а самым обычным уголовным судом.

Политический суд был бы судом за убеждения, чего допустить, конечно же, нельзя. Но «судите их по делам их». Хотя бы потому, что «слова их» очень во многом созвучны и христианским идеалам. Принципиальная разница, конечно, есть. Она прежде всего в том, что христианство знает: идеальное общество, Царство Божие в нашей земной жизни недостижимо, а в будущем веке мы его чаем лишь в силу благодати Божией. Коммунизм же стремится к построению всеобщего абсолютного счастья без Бога, одними человеческими средствами. С непреложной логической неизбежностью для этого приходится переносить на человечество вообще и на коммунистических главарей в первую голову Божественные прерогативы: всеведение (обычно обеспечиваемое техническими средствами и всеобщим стукачеством), всемогущество, выражающееся в неприкрытом насилии (об этом прямо сказано у Ленина), право суда над совестью, способность к переустройству природы и другие, что нельзя расценивать иначе как святотатство. Социалистический же идеализм, совмещенный с твердой христианской убежденностью, называться коммунизмом не может. Для этого круга идей существует особое название – христианский социализм. Большевики таких социалистов считали своими первейшими врагами, расстреливали и сажали в лагеря.

Но может ли отрицание чего-либо быть позитивной идеей? Не выглядит ли антикоммунизм каким-то новым изданием нигилизма, совершенно неуместным в стране, где катастрофически не хватает положительных эмоций и ценностей? Для ответа на этот вопрос необходимо вспомнить, что сам коммунизм, прежде всего, является типичной антисистемой, враждебной не только живой природе, но и вообще мирозданию (попробуйте «уравнять» электроны с позитронами – получите аннигиляцию, уничтожение вещества). Наш случай – типичный пример «отрицания отрицания», под которым подписался бы не только Гегель, но и древние мудрецы, разработавшие обычную арифметику: «минус на минус дает плюс». Изживание коммунистических предрассудков означало бы духовное лидерство в возврате не только России, но всего человечества к общемировым законам жизни и созидания.

Это действительно почетная миссия, но самому нашему народу на первых порах она принесла бы не благополучие, а тяжелые испытания. Однако они в любом случае неизбежны. Более того, перейти к фазе подъема можно лишь после вынесения самого сурового диагноза и прохождения полного курса лечения. Страшные напряжения и опасности, ожидающие нас сегодня, представляются с этой точки зрения последним (или предпоследним?) пароксизмом изживания коммунистической антисистемы. Возможно, это самый опасный момент национальной истории. Нам нужно пережить это время, найдя притом в себе силы избавиться от присосавшихся к национальному организму химер. Сегодня это гораздо труднее, чем в 1917 г., когда еще не были уничтожены здоровые силы народа. Если мы справимся с этой задачей, Россия достойно вступит в III тысячелетье Империей света. Если нет, если позволим увлечь себя бесплодным мечтаниям о соединении несоединимого, то рискуем увлечь за собой в бездну хаоса, анархии и распада целый ряд соседних государств и народов – не исключено, что даже за пределами сегодняшнего СНГ.

Но в любом случае изживание остатков большевистского сознания, каким бы важным в метафизическом плане оно ни было, в сугубо земном, практическом измерении не будет для нас основной задачей. В этом смысле основным останется использование природного фактора, реальное, а не надуманное посредничество между Западом и Востоком и возрождение здорового имперского сознания, обеспечивающего самоуважение нации и способность обустроить достойную жизнь граждан без скатывания в шовинизм. Только такое сознание способно реально объединить «патриотичных демократов» и «демократичных патриотов», то есть объединить Россию.

Судьбы русской культуры. Вчера, сегодня, завтра

(Тезисы для беседы на радио «Мария»)

1. Естественные науки. Когда идет речь о национальных, прежде всего о русских, особенностях культуры и науки, часто остроумно замечают, что «не бывает русской или китайской арифметики – это общечеловеческая ценность». Так-то так, да не совсем так. На особенности восприятия пространства и времени (истории) у разных народов указывал (пусть не всегда достаточно корректно) еще Шпенглер. Трудно отделаться от ощущения связи научного мышления и национальных черт характера, когда вспоминаешь, что европейская наука не знала, к примеру, понятия нуля много столетий после его появления в математике Индии и даже майя.

Строй языка с неизбежностью связан с особенностями мышления, а эти последние способствуют преимущественному развитию в национальной культуре тех или иных направлений даже в точных науках. Господство в европейской науке вплоть до XX века картезианских и позитивистских тенденций, вполне вероятно, связано с лидирующим положенем на континенте французской культуры и французского языка с характерными для него точностью, однозначностью в формулировках и терминологии. Политико-экономический сдвиг в пользу англосаксонского мира привел к появлению поколения ученых, ориентированных на английский язык с множеством синонимов, омонимов и прочих особенностей, способствующих некоторому релятивизму мышления. Результат – теория относительности, принцип неопределенности, релятивистская физика, постановка под сомнение право-левой симметрии и даже причинно-следственных связей в микромире.

В применении к России вспомним о такой характерной нашей черте, как относительная свобода от устоявшихся в тех или иных европейских странах научных, мировоззренческих систем. Николай Иванович Кареев указывал на то, что европейская наука создавалась в закрытых университетских корпорациях, выросших из монастырских схоластических школ с вековыми традициями аристотелевской логики, томизма, а позднее того же картезианства и неотомизма. Мы были от них свободны. А потому имели больше возможности свежим взглядом посмотреть на устоявшиеся догмы. Один из наиболее ярких примеров – геометрия Лобачевского. В своих основах она отличается от геометрии Евклида только так называемым Пятым постулатом: через точку, не лежащую на данной прямой, в одной с ней плоскости можно провести одну и только одну прямую, параллельную ей (Евклид), или бесчисленное множество таких прямых (Лобачевский). Известно, что почти одновременно к сходным идеям подошел великий немец Гаусс и венгр Больяи. Но первому не хватило воли к разрушению устоявшихся стереотипов, к противодействию тем самым, по психологическим своим корням средневековым традициям и он оставил свои заметки неопубликованными, а второй свою работу издал на несколько лет позже ректора Казанского университета и, опоздав с приоритетом, оказался недостаточно психологически устойчив, чтобы разработать новую геометрию в подробностях. Залогом успеха Лобачевского оказалась именно способность не оглядываться на авторитеты, ревизовать самые, казалось бы, фундаментальные понятия.

История повторилась во второй половине XX века, когда нобелевский лауреат 1977 г. от Бельгии с типично бельгийским именем Илья Романович Пригожин обратил внимание на то, что одним из краеугольных камней классической физики является Второе начало термодинамики, сформулированное довольно сомнительным образом: оно верно для закрытых и равновесных систем. Но такую систему непросто создать даже в лабораторных условиях! Наш мир назвать такой системой трудно. Не опровергая Второе начало в принципе, Пригожин сформулировал и доказал теорему о термодинамике неравновесных процессов, утверждающую, что стационарному состоянию такой системы соответствует минимальное производство энтропии. Для этого вывода понадобилась та же психологическая черта, что и Лобачевскому: способность поставить под сомнение давно общепризнанный, казавшийся a priori бесспорным постулат.

2. Литература и искусство. Модный не так давно постмодернизм, на мой взгляд, изначально не имел у нас шансов на развитие. И вот почему. В практическом выражении и, опять же, несколько упрощая, самыми броскими его чертами стали постоянная, всеобъемлющая ирония и самоирония, а также довольно-таки назойливая цитатность и игра с целыми блоками культурных понятий разных стран и эпох. Зародился постмодерн во Франции, и там такая позиция справедливо ощущалась как нечто новое и свежее. Подшучивать (но, как правило, добродушно) над собой горазды англичане (мистер Пиквик, образы тупоголовых полицейских, капитан Джефф, Гастингс, в крайнем случае – какой-нибудь скряга-фабрикант). С натугой, но иногда это получается у немцев. Французы традиционно были на это почти не способны. Даже у Мольера вышучиваются чаще всего персонажи с не очень-то французскими именами, а если уж и французы, то под углом каких-либо общечеловеческих качеств, а не специфически национальных. В России хлебом не корми – дай посмеяться, и порой очень зло, именно над характерными чертами собственного народа: Гоголь, Грибоедов, конечно же, Салтыков-Щедрин и прочая, и прочая. Для нас ничего оригинального в такой позиции нет. Поэтому в русском постмодерне соответствующая черта его старшего французского и – шире – европейского собрата переродилась в ёрничество и «стёб», понятие столь же мерзковатое, как и обозначающее его словцо. В переводе на философский язык оно означает крайнюю степень субъективизма, агностицизма и попросту нигилизма. Вообще-то говоря, нечто подобное мы тоже проходили полтора столетия тому назад. Если что-то и добавилось, так это модные восточные веянья, апофеоз пустоты и нирваны. Но какой-то особой укорененности в наших традициях, кроме время от времени повторяющегося своего рода культурного сектантства молодых (и не очень) бунтарей здесь не просматривается.

Поликультурный контекст тоже куда как менее нов для России, чем для Европы. Само сложение нашей нации началось после призвания славянами, чудью (эстонцами) и мерей (племенем тоже уральского, финно-угорского корня) варягов на княжение. Даже если не видеть в этих последних германцев, германский элемент все равно присутствовал и в смоленских, и в новгородских землях, и в Приладожье – так неоспоримо показывает археология. Я уж не говорю о готах в Крыму, которые должны же были туда как-то попасть… В состав формирующейся нации и по логике вещей, и судя по лингвистическим данным вошли и иранские племена, и литовские, и, вероятно, часть северокавказских (касоги, дагестанская часть хазар). О татаро-монголах известно всем. Даже самые многосоставные западноевропейские нации (англичане и те же французы) произошли от двух-трех, как правило, родственных между собой индоевропейских групп племен (исключение – баски и, возможно, пикты в Британии, ну, еще – остатки мавров в Испании). Вполне вероятно, что именно происхождение от столь многочисленных и разнородных этнических групп породило то, что Достоевский назвал «всемирной отзывчивостью» русского народа.

К этому надо добавить особенности нашего послепетровского культурного развития, когда стремительно впитывались поочередно и почти одновременно голландские, немецкие, французские, итальянские, английские, а теперь еще и американские достижения. Зачем же нам еще и постмодернизм? Что нам с ним делать? Что для нас в нем свежего, оригинального, нового, нужного? А ничего. Остается только всячески изгаляться над всем и вся.

3. Христианская составляющая нашей культуры. Конечно, тут мы не одиноки. Но заметим, что в каком-то смысле по-настоящему христианским в Европе могут считаться только Италия, Испания и Португалия на юго-западе, Польша, Литва и Венгрия на востоке континента, а также православные Балканы и Россия. Остальное – протестантский мир, который со своей специфической и не очень-то христианской этикой, гипертрофированным учением о предопределении, отсутствием апостольской преемственности, отрицанием всех или некоторых таинств, иконоборчеством, неприятием веры в святых и в чудеса, выпячиванием Ветхого Завета зачастую в ущерб Новому может рассматриваться как сфера действия направления в иудаизме, признающего Христа – Мессией. Что-то вроде последователей Иоанна Крестителя (Баптиста!), принявших Христа и вполне благочестивых, даже принимающих крещение, но вот Духом ли Святым или просто водой как символом очищения – это еще вопрос. Более того, судя по их политическим и идейным позициям, подкрепленным теологическими построениями некоторых их лидеров, многие протестантские деноминации правильнее считать попросту иудейскими сектами для неевреев.

В этом смысле мы, как бы ни ёрничали многие советские доктора советских наук, знающие современный русский язык порой хуже, чем бабушки на паперти – церковнославянский, просто обречены остаться культурными лидерами одного из двух основных направлений истинного христианства. Конечно, наряду с грузинами, греками и православными на Балканах.

4. Некоторые прогнозы. Нет ничего обыденнее распространенной наукообразной ошибки: экстраполировать на будущее сегодняшнее состояние дел, а хотя бы и сегодняшние тенденции. На несколько лет – куда ни шло. Но если счет идет на десятилетия, то ошибки почти неминуемы. (Так в XIX веке предсказывали, что улицы крупных городов будут покрыты толстенным слоем навоза – из-за обилия конного транспорта…) Думаю, основывать прогнозы можно на еле заметных ростках нового, а в ряде случаев, как бы от обратного, на отрицании нынешнего: то, что сегодня общеупотребительно, но внутренне ущербно (как конная тяга), наверняка будет заменено чем-то пока неведомым. Скорее всего, через несколько десятилетий мы будем иметь принципиально новую энергетику, мировую финансовую систему и систему социального обеспечения, а в локальных рамках русской культуры – избавимся от засилья английского языка и связанных с ним представлений об исключительной современности и своевременности ценностей англосаксонской культуры в целом (безрифменное стихосложение, голливудский стандарт киноискусства, уважение к протестантской этике и политкорректности и многое другое). Это совсем не значит, что во всех случаях такое избавление будет иметь положительное значение. Почти наверняка наступит своего рода реакция, с водой будет выплеснут и ребенок и мы лишим себя, наряду с набившими оскомину проявлениями масс-культуры, и чего-то позитивного.

5. Гуманитарные науки. Уже упоминавшийся Николай Иванович Кареев в своей публичной лекции 1884 г. «О духе русской науки» отмечал, что характерной чертой развития русского мышления, заведомо невозможной в Западной Европе, было появление двух школ: западников и славянофилов. Несколько упрощая, одни стремились доказать, что всё истинно ценное содержится в культуре современной им Европы, другие видели такие ценности в прошлом собственной страны. «Западничество» на Западе, видимо, невозможно по определению (разве что в форме шовинизма), тем более там было бы невозможно славянофильство (выведем близкие, но кратковременные явления в Польше и Чехии за скобки). У нас же, полемизируя друг с другом, они довольно успешно друг друга же и опровергли, показав широким кругам общества, что «просвещенный Запад кое в чем оказался гнилым, а доброе старое время далеко не идеальным на самом деле» (я цитирую здесь Кареева, а не современных публицистов). Эта полемика разрушила иллюзии и создала условия для особой трезвости взгляда, которая, по мысли Кареева, не даст ей «идеализировать какую бы то ни было действительность, ни свою, ни чужую, ни теперешнюю, ни прежнюю». Эта возможность была нами упущена после 1917 года, но отчасти сохранилась в эмиграции, а отчасти имеет шансы возобновиться в обозримом будущем. Но, увы, навряд в ближайшее время – сейчас еще слишком сильна «злоба дня».

Тезисы о ритме

Чем поэзия отличается от прозы?

Вопрос детский и какой-то несерьезный. Но ответить на него труднее, чем кажется на первый взгляд.

Первый напрашивающийся ответ: поэтическая речь красивая, а прозаическая – простая. В переводе на язык людей образованных: для поэзии характерна насыщенность тропами, яркая образность, многозначность слов и т.п.

Я вас любил: любовь еще, быть может,

В душе моей угасла не совсем;

Но пусть она вас больше не тревожит;

Я не хочу печалить вас ничем.

Я вас любил безмолвно, безнадежно,

То робостью, то ревностью томим;

Я вас любил так искренно, так нежно,

Как дай вам Бог любимой быть другим.

Пусть мне объяснят, какие такие тут особые тропы. В первом четверостишии нет даже ни одного сравнения, во всем стихотворении – ни одного прилагательного! Размер и рифмы вполне банальные. А между тем, это хрестоматийные для русской поэзии строки.

Но, может, это я такой урод и педант или, наоборот, недостаточно учен и неспособен разглядеть какие-то особые красоты стиля и глубокомыслие?

Что ж, проведем небольшой эксперимент. Я прочитаю нечто на языке, о котором всем известно, но понимают который, особенно со слуха, достаточно редко, и я могу надеяться, что никто из присутствующих, кроме специалистов, смысла слов не разберет.

Здесь значками привычных нам акцентных ударений (΄) отмечены «музыкальные» латинские ударения (в меру наших знаний о правилах их расстановки), в соответствии с которыми читается проза. Поэзия скандировалась в основном в зависимости от чередования долгих и кратких слогов, хотя и не без некоторых отклонений от этого правила. В современной европейской и русской традициях латинские стихи читаются с акцентными (силовыми) ударениями на тех долгих слогах, которые составляли основу того или иного античного размера. Такие долгие слоги у нас подчеркнуты. Иными словами, в современном произношении в первой строке, к примеру, читается deo с силовым ударением на «о», в то время как в латыни, насколько мы можем сегодня судить, мелодическое ударение падало на «е», а «о» выделялось лишь своей долготою.

Что это за язык? Не каждый ведь даже поймет, что латынь. Но поэзия это или проза? А вот тут ошибок практически не бывает. Даже те, кто текста не видят, а воспринимают его лишь со слуха, практически безошибочно понимают, что это стихотворение. Но эпическая это поэзия, драматическая или лирическая? Если лирика, то какая: пейзажная, гражданская, любовная или философская? Часто слушатели правильно отвечают даже на эти вопросы. А может, вы угадаете и автора?

Могу немного подсказать. Это не Вергилий – он ведь прежде всего автор эпической поэмы, «Энеиды». Тибулл и Проперций отпадают – как малоизвестные широкому кругу читателей, да я и не стал бы вас потчевать теми, кто знаком лишь специалистам. Остаются Гораций (тот самый «доблестный квирит», который «бежал, позорно бросив щит»); Овидий с его «Метаморфозами» и «Наукой любви»; и Катулл.

Ну ладно. Это действительно одно из знаменитейших стихотворений во всей мировой поэзии. Оно написано «сапфической строфой», и по большому счету его автором является Сапфо. Но я привел конгениальное оригиналу латинское переложение (практически – перевод) Катулла. Кроме того, Катулл добавил в него еще одну, четвертую строфу. По-русски в моем переводе наше стихотворение звучит так:

Или мнится равным мне даже богу,

Иль, возможно если, богов превыше

Кто, напротив сидя, тебя все время

Видит и слышит

Серебристый смех. Ведь всего больнее

Меня чувств лишает он: лишь увижусь,

Лесбия, с тобой, ничего нет, кроме

Голоса в горле.

Но язык молчит, в онемевших жилах

Пламя бьет струей, как бы сами уши

Звонами звенят, свет очей вдвойне мне

Ночь покрывает.

Праздность, о, Катулл мой, тебе несносна:

С праздности ты так даешь волю чувствам.

Праздность и царей, и прекрасных много

Стран погубила.

И все же… Не слишком ли много вы, оказывается, получили об этом тексте информации, не зная еще ни слова? Откуда?

Проще простого теперь, после нашего эксперимента, ответить, что поэтическая сущность прочитанных строк определяется ритмом, размером. Даже некоторые более тонкие дефиниции можно вывести из него же. Скажем, для элегии рваный, нервный ритм прочитанных строф, наверно, не подходит. Но не все так просто. Каким размером, ритмом чего отличаются эти строки от прозы? Начать с того, что в античном стихосложении чередовались не ударные и безударные слоги, как у нас, а долгие и краткие. При этом параллельно существовали и ударения в нашем смысле, очень часто, но далеко не всегда совпадающие с долгими слогами. Получавшийся эффект можно уподобить синкопированным ритмам в музыке, когда как бы логическое ударение и обычно более протяженный звук падают на слабую долю такта. Друг на друга налагаются два ритма: силовых ударений и долгих звучаний.

В действительности ритмические фигуры образуются самыми разными элементами речи, но, как и в начале нашего рассуждения, нам совсем не легко вычленить то, чем однозначно отличалась бы поэзия от прозы.

Рифмой? – Но есть белые стихи, а античное стихосложение вообще не знало рифмы.Размером, ритмом в узком смысле? – Но вот ведь – верлибры. Они вполне могут быть рифмованными, как у Верхарна, но по определению «свободны». Создателями жанра разумелось: свободны от классических размеров, от четких ритмов. Мне возразят, что в действительности особые сложные ритмы, прихотливо сменяющие друг друга, обычно есть, тем не менее, и в них. – Да. Но ведь существуют языки, в которых, как в японском, вообще нет ударений, а поэзия, причем великая поэзия, есть. Там чередуются строки определенной длины (5–7–5 слогов). А в древнекитайском одно слово – один слог. Поэтому даже такое чередование там теряет смысл. В нем «пяти-и семисловные», они же – «пяти– и семисложные» размеры.

Анафоры, аллитерации и проч.? – Но это встречается и в прозе. Catilina prohibitus est consulatum petere. (Катилине было запрещено искать консулата.) Аллитерации слов выделенных жирным шрифтом, с одной стороны, и подчеркнутых, с другой, бьют в глаза. Тем не менее, это самая натуральная проза. Quousque tandem abutere, Catilina, patientia nostra? Quam diu etiam furor iste tuus nos eludet? Quem ad finem sese effrenata iactabit audacia? И далее: Nihilne te nocturnum praesidium Palatii, nihil urbis vigiliae… и еще четыре периода, начинающихся словом nihil. Такие ярко выраженные анафоры, сперва звуковые, затем смысловые, найдешь не в каждом построенном на анафорах стихотворении.

Думается, дело в многоуровневости организации словесного пространства, в том, что поэзия – в отличие от прозы – структурирует его сразу по многим параметрам, а в пределах каждого из этих параметров обнаруживает разные ступени, степени ритмизации.

В поэтическом произведении могут быть размеры в узком смысле (ямбы, хореи и проч.); более широко понимаемые метрические фигуры (так называемые «дольники», акцентный стих германских и тюркских языков и т.д.); рифмы (то есть повторения определенных звуковых сочетаний через некоторые промежутки словесного времени); параллелизмы (то есть повторы семантические и метасемантические) и проч.

Каждый из этих и иных признаков способен как бы размываться. Классическая, точная и богатая, рифма русской поэтики может становиться бедной, приблизительной, превращаться в рифмоид, ассонанс (совпадение только ударных гласных) и в диссонанс (совпадение одних лишь согласных), пока не исчезает вовсе в белом стихе. Но само это исчезновение способно стать ритмическим элементом, когда поэт сознательно оставляет «холостыми» те или иные, но вполне определенные строки в строфе.

С другой стороны, если уж избрана поэтика белого стиха, то в обычном случае она должна быть соблюдена строго. Ни в гомеровских поэмах, ни в «Борисе Годунове» Пушкина вы не найдете зарифмованных строчек в основном тексте. Но и эти строгости могут отменяться, причем постепенно, если поэт делает это сознательно. Так, в драматических произведениях могут появляться нарочитые песенные – и рифмованные! – вставки. А безрифменное лирическое стихотворение может неожиданно завершиться рифмованным финалом, приобретающим, в таком случае, выделенный, подчеркнутый характер пуанта.

Аналогичные переходы возможны от жестко схематизированного четырехстопного ямба до невнятных размытостей верлибров, а то и «стихотворений в прозе». Заметим, кстати, что в рамках силлаботоники довольно непросто достичь строгого следования схеме – полноударности без спондеев и пиррихиев. («Я вас любил…» – это спондей. «…безмолвно, безнадежно…», – а вот это уже пиррихий.)

Наконец, обычно проявляется закон своего рода комплиментарности, то, что в физике называется принципом дополнительности: чем сильнее разрушается один из элементов стиха, тем ярче и строже проявляются обычно другие. Отсутствие рифмы компенсируется особым вниманием к размеру (гекзаметр, «александрина», пятистопный ямб) и его подсистемам (сосуществование различных видов ударений, соблюдение цезуры и проч.). Если размер тоже исчезает, то стихотворение насыщается аллитерациями, сложными тропами, емкой многозначностью, как в японских хокку, и т.д. Если всего этого тоже нет, если стих лишен всех без исключения присущих поэзии параметров или отсутствие большинства из них не компенсируется усложнением, «устрожением» оставшихся, то перед нами продукция советских литературных лауреатов или нынешних антисоветских графоманов.

Некоторое безумие ситуации в том, что свои ритмы есть и в прозе, а порой прозаики прибегают даже к нарочитому использованию рифм. Правда, обычно ритмообразующие явления в прозе еле уловимы. Например, применение анафор бьет в глаза – как в Первой речи Цицерона против Катилины, но противоположный ему мягкий прием избегания тавтологий почти неприметен, хотя тоже должен быть причислен к нашему кругу явлений – как бы от обратного: старательное избегание того или иного повтора само есть как бы метаритм. Кроме того, они охватывают меньше направлений и не имеют тенденции к взаимной компенсации. Если же все эти признаки всё же налицо одновременно (размер, рифма и проч.), то это уже поэзия, хотя бы тематикой своей она напоминала прозу. Например, «Вечернее размышление о великом северном сиянии» или оды, в частности, о производстве стекла, у Ломоносова. Это не только стихи, но зачастую поэзия далеко не последнего разбора.

И все же определить четкую границу между поэзией и прозой почти невозможно даже в теории, а на практике всегда будут существовать тексты, которые, как речи Цицерона, стихотворения в прозе Тургенева или, наоборот, так называемые «поэмы» Евтушенко (вроде «Бамского меридиана»), даже самый строгий ценитель порой затруднится причислить к «титульному» ведомству.

Возможно, картина несколько прояснится, если мы обратимся к совсем иному срезу бытия.

В современной космогонии бытует понятие Большого Взрыва. Оно почти у всех на слуху, но гуманитарии не часто могут внятно объяснить, что это такое. Я по одной из своих специальностей взрывник, и, наверно, поэтому что-то порой о Большом Взрыве читал и довольно много думал. Впрочем, как и положено дилетанту, очень непрофессионально и, постоянно держа в уме совсем иные проблемы. С другой стороны, когда-то мне все же довелось немного проучиться на физическом факультете университета, и это позволяет мне понимать сущность описываемых явлений, по крайней мере настолько, чтобы в самых общих чертах изложить ее для неспециалистов.

По ряду причин, в том числе из-за так называемого «красного смещения», следует признать, что галактики разбегаются во все четыре[38] стороны. Однако из-за привычки человеческого ума экстраполировать сегодняшнее положение вещей то на будущее, то на прошлое мы предполагаем, что когда-то вся материя Вселенной, попросту – вся Вселенная, находилась в одном месте. Уже тут начинаются некоторые сложности, ибо сказать, каких хотя бы размеров было это место, затруднительно. Достаточно условно считается, что «очень маленькое». По эйнштейновской теории выходит, что из-за чудовищных гравитационных сил, которые в этом местечке должны были бы существовать, все пространственные и временные координаты теряли там смысл, скручиваясь в бараний рог. Как это Нечто могло существовать? Только при условии абсолютной, полнейшей однородности такого правещества. При этом оказывается совершенно безразличным, было ли это Нечто размером с маковое зернышко, с Солнечную систему или… со всю нынешнюю Вселенную. Впрочем, по философским основаниям это и без того ясно: коли речь идет обо всем сущем, незамутненном какими-либо частными отклонениями, то линейку приставить просто не к чему, да и взять негде. В любом случае измерять было некому и негде, ибо не только понятий, но и самих пространства и времени еще не существовало.

И вот этой идиллии наступает конец. Что-то происходит. Одно единственное движение влечет за собой мириады других, и всё летит в тартарары. Это и называется Большим Взрывом. Любопытны несколько моментов. Во-первых, какова природа этого первотолчка? Во-вторых, а как и почему он возник, если все было так хорошо и равномерно? В-третьих, стоит отметить, что в этом толчке, по крайней мере с точки зрения последовательных детерминистов, заключалась информация обо всем дальнейшем развитии Вселенной, в том числе и о наших нынешних посиделках.

Насколько мне известно, по меньшей мере, некоторые наисовременнейшие физики полагают, что это первое движение формально представляло собой звуковую волну. Честно признаться, я и сам, читаючи, чуть не испугался такому многозначительному совпадению: да понимают ли сами теоретики, чтó они понаписали? да почему же именно звуковую? Но по расчетам получается, оказывается, все-таки так. Что ж, вообще-то нам это было известно и раньше: «В начале было Слово…» Слово это было, понятное дело, не на иврите, не на греческом (оригинал Евангелия от Иоанна, как и остальных Евангелий, написан на этом языке), не по-русски и не по-английски. Оно было именно таким: всетворящим и всепроницающим. Всетворящим, потому что с точки зрения позитивной науки абсолютная и бесконечная однородность все равно как не существует: праматерия равносильна правакууму, прабытие – небытию. Получается, что материя в своих основах амбивалентна небытию, а начинает быть только тогда, когда ее создает некое волнообразное изменение, другими словами – ритм.

С другой стороны, вы, конечно, уже поняли, что такая картина возникновения Вселенной удивительно соотносится с христианскими представлениями. Не слишком далеко отвлекаясь от исходной темы, я попытаюсь все же четче показать, почему именно с христианскими и даже конкретно с православными. Во избежание профанации прошу только помнить, что аналогия не есть доказательство, и я буду старательно избегать употребления речений, из которых можно было бы вывести, будто я делаю такую попытку. С другой стороны, отцы Церкви сами неоднократно прибегали к таким же аналогиям на уровне позитивных знаний своего времени. В частности, сравнивали нераздельность и самостоятельность Божественной и человеческой природ в Иисусе Христе с «огненной» и металлической сущностями в раскаленном для закалки мече, старательно оговариваясь, что это сравнение неточное и делается лишь для наглядности, для облегчения нашего понимания.

Подойти полезно снова с другого конца. В человеческих представлениях о совершенном Абсолюте – как бы его ни называть: Богом, Мировым Разумом или просто законами Вселенной – присутствует парадокс, который приходится признать либо фундаментальным свойством нашего разума, либо фундаментальным законом бытия. Совершенство – самодостаточно. Изменяться оно не может, ибо любое изменение означало бы, что одно из двух состояний несовершенно. В закрытых системах могут иметься параметры несущественные для абсолюта – для идеального бифштекса важно, как он перчен, посолен, прожарен и т.д., но безразлично, с какого края тарелки он лежит. Но когда речь идет о совершенстве Вселенной, а тем паче – Бога, принципиально существенными оказываются все параметры без исключения. Сдвинуть Вселенную или Бога на метр влево или на дюйм вправо невозможно и бессмысленно. Ведь такой уникальный объект, как вся Вселенная, Все-бытие, по сути дела совмещает в себе признаки открытых и закрытых систем. С другой стороны, любое творчество есть некое изменение, а любое изменение – движение. Лишая Абсолют способности к движению, мы лишаем Его «права на творение». Можно ли вообще употреблять выражения вроде «лишая Абсолют…» или «Абсолют не может…»? Отвлекаясь немного в сторону, напомню любимый советскими пропагандистами атеизма парадоксальный вопрос средневековых схоластов: «Может ли Бог создать такой камень, который Он Сам не сможет поднять?» Так вот. Может. И давно уже создал. Таким камнем как раз и является вся наша Вселенная. В некоторых буддистских представлениях и у мыслителей агностиков, действительно, то, что можно было бы у них назвать божеством, полностью трансцендентно нашему миру и, стало быть, никакого участия ни в его творении, ни в каких-либо движениях не принимает, и вообще ничего определенного сказать об этом «нечто» нельзя – даже существует оно или нет. Однако, это уход от названного парадокса, а не решение его. Ведь такое Нечто совсем не то, что люди называли Совершенством и Абсолютом даже задолго до возникновения христианства – скажем, в древнегреческой философии. Нас интересует проблема Абсолюта именно в нашем мире – пусть и в максимально широко понимаемом нашем.

Христианство – самое диалектическое из когда-либо существовавших на земном шаре учений. Поэтому на наш вопрос оно отвечает примерно следующее: Полнота совершенства, Абсолют, Которому некуда изменяться, – это Бог Отец. А та сторона Абсолюта, Которая нашему сознанию представляется как необходимость какой-то творческой силы, посредством которой происходит акт творения, – это Бог Сын. Причем сущность, природа у Них едины, но различны как бы индивидуальные проявления – ипостаси. По учению «великих каппадокийцев», Григория Нисского, например, любое действие в мире происходит от (Êk) Бога Отца через (diá) Сына и в (Ên) Духе. При этом Троица нераздельна и неслиянна. Различно в Ней не что́, а как. Много столетий над этой Никейской формулировкой либо потешались, либо считали ее недостаточно логичной, непонятной, «антинаучной». Множество еретиков основывало свои лжеучения именно на том, что никак нельзя помыслить нечто одновременно троичным и единичным – «в голове не укладывается». И вот физика нашего времени вдруг приучила нас оперировать как раз такими представлениями. Впрочем, правильнее постулировать обратное: потому физики и смогли вообразить нынешние свои парадоксальные представления о мире, что их мышление оказалось подготовлено многовековой христианской традицией. Причем на уровне подсознания этот механизм сохраняет свою значимость и для тех ученых, кто сами себя христианами не считали, – достаточно принадлежности к миру европейской культуры, который для естественников нашего времени практически совпадает со всей ойкуменой. Заметим, что особое право на подобные научно-теологические аналогии возникает оттого, что даже терминология богословия на греческом языке часто совпадает с терминологией современной физики. В частности, Григорий Нисский пишет об общности энергии у ипостасей троичного Божества. А при самом начале Творения, при создании материи как таковой, по его мнению, вложено в создание естества «Божественное художество и божественная сила», сила движения и сила покоя. Нынешняя физика говорит о массе движения и массе покоя…

Подобные отношения существуют между элементарной частицей как корпускулой и ею же как волной. Действительно, сегодня уже едва ли не в школе нам объясняют так называемый «принцип неопределенности» Гейзельберга: нельзя одновременно узнать точную координату элементарной частицы и ее момент движения. Несколько на ином языке это означает, что всякая элементарная частица, оставаясь, безусловно, сама собой, существует, тем не менее, как бы в двух формах (ипостасях!): корпускулы и волны. Естество, как сказали бы богословы, у нее одно. Энергия, ясное дело, тоже. А вот живет, бытует она как бы одновременно в двух лицах. Мудрено? Конечно. Но не мудренее Троицы, неслиянной и нераздельной, если Ее аналог представить своего рода электроном размером со всю Вселенную. Впрочем, отчего же Троица, если речь пока идет лишь о двух проявлениях? Но помимо корпускулы и волны существует еще такая вещь, как силовое поле. Любопытно отметить, что в богословии всё, имеющее отношение к Святому Духу, разработано заметно слабее, нежели – к первым двум Лицам Божества. Точно так же современная физика, довольно много узнав о корпускулах и волнах, до сих пор не разработала связной Единой теории поля. Но на мой вопрос: с каким проявлением элементарной частицы – с корпускулярным или волновым – в первую голову связано силовое поле, мои знакомые физики отвечали, что точно сказать трудно, но, по их мнению, скорее все же с корпускулярным. Если это действительно так, то мы получаем параллель именно к православному варианту Никейско-Халкидонского Символа веры: «Верую <…> и в Духа Святаго, иже от Отца исходяща» в противовес латинско-католической новации в виде «filioque» – «… [от Отца] и Сына [исходяща]». Справедливости ради заметим, что формула древних отцов Церкви – «от Отца через Сына» (ἐκ… διά…) – отличалась как от восточно-, так и от западно-христианской нынешних. Но если восточное православие, не желая лишний раз искушать малограмотных (на тот момент) западных собратьев, малодушно предпочло создать фигуру умолчания, оставив в Символе веры открытым вопрос об отношениях Духа Святого и Бога Сына, то в западной католической традиции по лингвистическим причинам (отсутствие в латыни точного эквивалента греческого διά) утвердился конкретный вариант, не совпадающий ни с мнением «великих каппадокийцев», ни с теми естественнонаучными параллелями, о которых я только что говорил. При этом любопытно, что западные богословы времен «раскола» неоднократно оправдывались, поясняя, что в данном случае –que в filioque соответствует именно греческому διά (через), а не καí (и), как обычно. Но на практике прижились не уточнения с разъяснениями, а обычный (и в данном случае неверный) смысл латинского «послелога» –que – «и».

Но мы отвлеклись. Еще раз напомню, что полной аналогии нет и быть не может. Силовые поля на сегодняшний день сами пока представляются множественными («слабые», «сильные», электромагнитные и гравитационные), а не каким-то одним полем, которое можно было бы более корректно соотнести с Духом Святым (хотя никто и не сомневается, что рано или поздно Единая теория поля будет разработана). Довольно давно появилась гипотеза о строении элементарных частиц из еще более мелких кирпичиков – кварков. Не совсем понятно, в чем искать теологические аналогии квантованности пространства-времени – быть может, в учении об эманациях Божественной сущности святого Григория Паламы? Так или иначе, многие физические представления совершенно неприменимы ни к конкретному христианскому Богу, ни вообще к идее Божества в развитых системах. Бог – не элементарная частица, даже размером со Вселенную. Но эти примеры вполне допустимы как ориентиры для нашего сознания, как доказательство того, что ныне естественные науки научились так оперировать с объектами своего исследования, как долгие века умела только религия, да и то не всякая.

Итак, Слово, Логос, звуковая волна, как и всякая волна (точнее – их частота) есть некий ритм. Поэтому вполне неоспоримо утверждение, что бытие как таковое начинается с ритма, и более того – ритмом и является. Абсолютная однородность равнозначна абсолютному вакууму, пустоте, небытию. В свете сказанного новый смысл приобретает давнее и затертое выражение: «музыка сфер». Вообще-то его ввел Пифагор, великий математик, музыкант и теолог языческой древности. Он не знал ни теории относительности, ни квантовой механики, но интуитивно выразил примерно то же самое, что нам теперь удается сформулировать путем пространных рассуждений, вроде нынешних моих. Зато именно Пифагор математически точно доказал, что в музыке, как и в поэзии, ритм проявляется на разных уровнях, так как он образуется не только сменой сильных и слабых долей такта, но и высотой тона. Потому что всякий музыкальный звук есть колебание некой звуковой волны, обладающей определенной частотой. Например, ля первой октавы – 440 колебаний в секунду. Такого рода подсчетами, впрочем, занялись много после Пифагора, но он понял сам принцип и знал, что при интервале в октаву частота колебаний источника звука удваивается, а квинта, к примеру, это две трети от октавы.

Ритм в музыке – это гораздо больше, чем «музыкальные ритмы». Сама музыка – это ритм. Причем все эти многочисленные системы ритмов накладываются друг на друга. Мелодия – это смена звуков с одной частотой на звуки с другой частотой. Но помимо диахронических отношений различных частот колебания, то есть тоже ведь ритмов, есть и синхронические их отношения – в аккордах и прочих созвучиях. В контрапункте же и вообще в полифонии эти системы еще более причудливо переплетаются. Ритмом же в широком смысле является и композиция музыкального произведения, как, однако, и в любом другом виде искусств.

Отличия между ними вообще не столь велики, как порой думают. Цвет в живописи – это тоже волна определенной частоты, только в световом диапазоне. Сочетания и размеры цветовых мазков, цветовых пятен – все это опять-таки разновидности ритма. Отсюда и обоснование цветомузыки как поиска резонансов и более сложных соотношений между волнами светового и звукового диапазонов. В обычной человеческой жизни ритм проявляется не только в биении крови или лунном цикле у женщин, но и в более тонких взаимоотношениях с ритмами искусств и жизни в целом. Всякий знает, что спальня не должна быть окрашена в красный цвет, так как он возбуждает и мешает сну. Многие убеждались, что владельцы красных автомобилей чаще других попадают в аварии, ибо имеют склонность к быстрой и агрессивной езде. Отчего так? Видимо, частота волн красной части спектра вступает в какой-то резонанс с нашими биополями и биоритмами, а они, в свою очередь, отзываются ритмами наших движений и особенностями управления автомобилем. Красный флаг, как известно, тоже никого до добра не довел…

Итак, любой художник оказывается великим комбинатором, сочетая самые разнообразные ритмы. О простейших случаях он знает или догадывается, потому что они называются «законами жанра» и входят в понятие профессиональной подготовки. Но очень многое иное делается им бессознательно, интуитивно. Вряд ли какой-нибудь пейзажист, композитор или поэт рассчитывает длину волн для каждого мазка или звука. Однако объективно эти соотношения существуют и, похоже, они гораздо более действенны, чем это обычно нам представляется. Ведь мы только что видели, как в них отражается все мироздание – от электрона до Бога!

Кстати, а как Бог создал наш «лучший из миров»: хорошо подумав или интуитивно? Вопрос этот только на первый взгляд звучит почти кощунственно. Потому что с точки зрения богословия – конечно, высказываемой в виде мнения, а не знания, догмата – одно из отличий Бога от человека именно в том и состоит, что для Него совершенная интуиция полностью совпадает с абсолютным знанием. Но ни один человеческий художник не может похвастаться чем-либо подобным.

Как противостоять массовой культуре

(выступление на конференции Российской редакции радиостанции «Благодатная Мария»)

В принципе, занятие это довольно-таки безнадежное – иначе давно уже было бы осуществлено. Впрочем, попытки такой борьбы истории известны, причем истории не столько светской, сколько церковной (не обязательно – христианской) или, скажем, истории религиозного влияния на мирские установления, ибо светским властям как таковым масскультура в лучшем случае безразлична, чаще же, в той или иной мере – необходима. Не будем обольщаться. Именно масскульт – попса, частушки, лубок – влияют на идеологию и религиозную жизнь народов неизмеримо больше, чем истинные гении литературы, живописи или музыки. Но прежде всего надо договориться о терминах.

Под масскультурой я понимаю виды воздействия на человека теми же способами, какими пользуется «высокое» искусство, но, в отличие от этого последнего, непосредственным объектом воздействия оказываются в первую очередь не высшие, духовные способности человека, а его физиологические свойства, человек как животное. Иными словами, если «высокое» искусство обращено к человеческому духу, к образу и подобию Божьему, хотя бы и через посредство органов чувств, то масскульт не ставит перед собой таких задач и адресуется животной душе человека, к его простейшим чувствам и инстинктам: к слуху, зрению, обонянию, к чувству голода, к половому инстинкту и т.п. Сама по себе эта направленность нравственно нейтральна. Наше тело и его душа созданы Богом, также как и дух. Но Церковь, а по большому счету и наука, учат нас иерархии ценностей. И с этой точки зрения не духовные способности должны служить телесному благополучию, а наоборот: заботясь о материальном, телесном, мы должны всегда иметь в виду духовную перспективу. Вот этой-то перспективы и лишены проявления масскульта.

Но без нее любое искусство вырождается в систему удовлетворения элементарных надобностей и в сугубо материалистическое, психоделическое (практически – медицинское) воздействие на моторику и подсознание с помощью звуковых и зрительных ритмов, влияющих на организм едва ли ни на клеточном уровне, а также посредством нейролингвистического программирования и некоторых других аналогичных приемов. Человек становится живой машиной, как сейчас говорят, зомби. Он теряет свою свободу, а вместе с ней и способность различать добро и зло. Он еще не аморален – он внеморален. Но свято место пусто не бывает, и чаще всего то место, где жила нравственность, заполняется уже откровенной духовной отравой – будь то набивающийся в приятели мелкий негодник или вождь и идеолог многомиллионных толп.

Вспоминается три основных способа борьбы с этим наваждением:

Тотальный запрет.

Предварительная цензура и инквизиция.

Мимикрия, попытки одухотворить стихию творчества на потребу массам (Масленица, Иван Купала, древнегреческая трагедия и т.п.)

Остановимся немного на характерных чертах этих мето́д.

Наиболее древним и известным примером тотального запрета можно считать Заповеди Моисеевы (прежде всего «не сотвори себе кумира») и отношение пророка и вождя к изготовлению евреями Золотого тельца – явного прообраза всех прочих масскультурных поделок. Для борьбы с этим явлением Моисею потребовалось 40 лет и полная смена поколений. Но и на протяжении всей остальной Ветхозаветной истории еврейский народ постоянно устраивал капища на вершинах гор, впадал во всевозможные культурные прельщения, пока, ко времени физического явления в наш мир Господа нашего Иисуса Христа, в основной своей массе не эллинизировался – со всеми вытекающими отсюда последствиями в интересующей нас области: от плясок Саломеи до распространения языческих культов.

Катастрофы, постигшие Иерусалим и весь древний Израиль, заставили ту часть народа, которая так и не восприняла Новый Завет, но воздержалась и от ассимиляции античной культурной средой, провозгласить политику буквалистского выполнения религиозных установлений и обрядовых запретов, нашедшую дальнейшее развитие в подробных регламентациях Талмуда. В теории это должно было ограничить культурное творчество иудеев наукой и архитектурой, к которым понятие масскультуры вроде бы неприменимо, литературой (с некоторыми ограничениями) и музыкой. В действительности существовала и средневековая еврейская миниатюра (в том числе с фигуративными изображениями библейских сюжетов), и театр, а литературное и философское творчество выходило далеко за рамки ритуальных запретов. И все же основным видом искусства, в котором выражал себя дух еврейской масскультуры, оставалась музыка. Трудно не заметить, что и в сегодняшнем евроамериканском ареале удельный вес ее в масскультуре выше, нежели у изобразительных искусств или у литературы. Конкуренцию музыкальной попсе может составить разве что телевизионная продукция, но и она идет в музыкальном сопровождении, – как правило, невысокого уровня.

В основном те же отношения между религиозными запретами и культурным творчеством были характерны и для мусульманства. С тем, впрочем, отличием, что исламизированные Иран, Египет, Сирия и Междуречье, а позднее Византия и Северная Африка в культурном отношении были неизмеримо более развиты, чем провинциальная Палестина. Это отразилось в значительно большем, нежели в еврейской среде, влиянии таких форм массовой культуры, как иранская, арабская и тюркская бытовая поэзия, прозаический фольклор (сказки «Тысячи и одной ночи», цикл о Синдбаде-мореходе и проч.), персидская миниатюра (несмотря на все запреты), орнаментальные арабески от порталов мечетей до украшения глиняной посуды. Важной составной частью массовой культуры в мусульманских странах оказались всевозможные циркачи и фокусники.

В христианском мире в связи с отсутствием ритуальных ограничений широчайшее развитие получила «изобразительная попса» – лубок и сходные с ним жанры. То же можно сказать о Китае, Японии и Индии. Несмотря на неодобрительное отношение христианских церквей к театру, прямого запрета на лицедейство не было. В сочетании с богатыми традициями в области изобразительного искусства это привело к мощному развитию киноискусства в указанных регионах. Характерно, что мусульманский или иудаистский кинематограф находятся в зачаточном состоянии (даже появление в самые последние годы талантливых иранских фильмов и, естественно, режиссеров не опровергает тезиса о плохой совместимости ислама и талмудического иудаизма с киноискусством), в то время как основная кинопродукция мира производится в Индии и Голливуде, приобретя в этих двух центрах явственные черты масскульта.

Результаты введения предварительной цензуры были, как правило, еще печальнее. То же можно сказать и о выборочных преследованиях в духе худших лет инквизиции (не забудем, что сходные преследования скоморохов случались и на православной Руси, свои аналоги можно найти и в других этноконфессиональных регионах). Сразу оговорюсь, что в рамках разбираемой здесь темы меня совершенно не интересует судьба Джордано Бруно или протопопа Аввакума. Речь идет о двух вариантах – светском и церковном – одной идеи: в отсутствие статьи в уголовном кодексе или прямого запрета, объявленного, скажем, пророком от имени Аллаха, запретить не всё искусство или какую-либо его разновидность, но с помощью духовных или государственных цензоров отделить овец от козлищ, спасая пасомые народы от «дурновкусия» (светский вариант) или «безнравственности» (вариант церковный) и других несоответствий принятым нормам.

Как всегда, приходится задаться вопросом: а судьи кто? При этом с роковой неизбежностью выясняется, что судьи эти по большому счету самозванцы, ибо ни Бог, ни сообщество профессиональных артистов их не назначали и не уполномочивали. Человек слаб, и красивые слова о воспитании хорошего вкуса или высокой морали оборачиваются политическим, а то и экономическим заказом. Неугодное искусство уходит в бродячие труппы актеров-кочевников, в самиздат, в тайное и явное сектантство. Самое печальное, что с водой выплескивается и ребенок: среди неприкаянных, пьяных, вороватых и развратных актеров попадаются шекспиры, в самиздате – гумилевы и ахматовы и даже среди сектантов попадаются люди настоящей святости, по крайней мере, уже упомянутый протопоп Аввакум и некоторые его сподвижники производят именно такое впечатление. С другой стороны, в официальном искусстве под бдительным оком цензуры постепенно начинает торжествовать откровенная серость, мало чем отличная от той самой бездуховности, противостоять которой оно изначально было предназначено.

Третий путь – путь не борьбы, а как бы приручения Церковью или коллективной волей истинных творцов, общественным мнением стихийного творчества масс – выглядит наиболее приемлемым. «Козлиные песни» древнейших греков, облагороженные Элевсинскими мистериями, дали миру высокую трагедию. Химеры Нотр-Дама, узоры михрабов в мечетях или каллиграфия китайских мудрецов развились из тех же зачаточных форм, которые при других условиях, в отсутствие религиозного патронажа поставляют пищу самым примитивным суевериям или, что гораздо хуже, становятся основой изощренных самоновейших разработок по управлению сознанием.

Возможно, именно такой путь облагораживания Церковью явлений молодежной культуры имел в виду Иоанн-Павел II, когда 27 сентября 1997 г. по окончании рок-концерта заявил собравшейся молодежи: «Простите нас за то запоздание, с которым Церковь признает теперь вашу музыку». Не мое дело обсуждать высказывания понтифика, но хочется верить, что снятие с рок-музыки существовавших прежде проклятий и запретов не означает еще ее автоматического «уравнивания в правах» с музыкой классической. По крайней мере, рок-ритмы и джазовые мелодии в мессе, надеюсь, пока не актуальны.

В этих моих надеждах нет обскурантизма. Ритм лежит в основе всего человеческого существования, а похоже, что и существования Вселенной. Сам акт Божественного творения сопровождался неким звуком: «В начале было Слово…». Более того, этот звук, ритм, Слово, Логос и был Бог или, вернее, одна из Его ипостасей: «…и Слово было Бог». Поэтому искажение звука и ритма – это искажение замысла Господня и богоборчество. Их исправление – богоискательство и возвращение к Творцу всего сущего. Как ни странно может это прозвучать, у нас есть основания предполагать, что мы знаем, какие музыкальные стили более угодны Господу. Чаще всего, ежедневно, в повседневности Бог открывается нам через нас самих, через природу и ее законы. Так вот. Давно замечено, что даже растения, не говоря уже о животных, положительно реагируют на классическую музыку и отрицательно – на «зажигательные» ритмы, низкие и сверхнизкие басы и резкие звуки музыки якобы современной. «Якобы», потому что ритмика «бита» с ее барабанами, литаврами и прочими кимвалами известна с глубокой древности и использовалась в оргиастических культах и финикийскими жрецами, и африканскими колдунами. Отрицательное воздействие такой музыки на живые организмы еще в середине прошлого века зафиксировано во вполне научных опытах – например, по измерению электропотенциала у подвергающихся воздействию разных видов музыки растений. В ряде случаев отмечалась смерть растений и нервные расстройства у животных. Именно такая музыка враждебна всему живому и, следовательно, враждебна Богу.

Все это хорошо известно и антирелигиозным или, скажем осторожнее, внерелигиозным мыслителям. К примеру, Адорно (Теодор Визенгрунд) еще в 1940-е написал два примечательных труда: «Философия новой музыки» и «Диссонансы. Музыка в управляемом мире», в которых атональная система, басы, «битовый» ритм, широкое использование самых причудливых ударных инструментов (перкуссионы) положено в основу «современной музыки». Социальные и даже политические последствия распространения этой, на сегодня основной, разновидности масскультуры нельзя недооценивать. Вот что пишет в своей книге «Манипуляция сознанием» (М., 1998) известный отечественный социолог С. Кара-Мурза: «…чтобы предотвратить возможность появления собственных групп элиты (интеллигенции) в массе управляемых, ее нужно лишить тишины. Так на Западе возникло явление, названное “демократия шума”. Создано такое звуковое и шумовое оформление окружающего пространства, что средний человек практически не имеет достаточных промежутков тишины, чтобы додумать до конца связную мысль. Это – важное условие его беззащитности против манипуляции сознанием. Элита, напротив, высоко ценит тишину и имеет экономические возможности организовать свою жизнь вне “демократии шума”». Конечно, «демократия шума» знакома нам не только по западным разработкам. Почти круглосуточное вещание громкоговорителей на стройках, на центральных усадьбах колхозов, в цехах и просто на улицах памятно всем, кто вырос в советскую эпоху. Ее сегодняшним пережитком можно считать громкую музыку почти в любом нашем ресторане или кафе – как раз на Западе это, скорее, редкость. Но суть от этого не меняется: постоянное погружение в «современную музыку» опасно для всякой отдельной человеческой личности, для всего общества и для человечества в целом.

Полные или частичные запреты, как мы уже убедились, горю не помогут. Путь один: как-то цивилизовать эту дикарскую попсу. К счастью, между нею и благородным искусством «высокой», классической музыки есть промежуточные формы. Это и примеры более или менее мягкого рока, порой на серьезные сюжеты, как известная рок-опера «Иисус Христос – суперзвезда», и современные аранжировки классических сочинений, и оригинальные произведения сегодняшних «серьезных» композиторов, и даже так называемая «бардовская» песня.

Радио по самой своей природе из всех разновидностей масскультуры может противостоять только соответствующей музыке. И до некоторой степени – литературе. Причем в первую очередь самым простым и самым христианским способом – личным примером. Самое любопытное, что мнение, будто современная молодежь не хочет ничего слушать, кроме той музыки, о которой у нас шла речь, – очередной миф. Практика показывает, что и на Западе, и у нас существуют вполне коммерческие радиостанции, передающие только классическую музыку, и ничего – не разоряются! Но это крайность. Телеканалам и радиостанциям, желающим прослыть культурными, вполне достаточно отказаться только от тяжелого рока, блатных песен и тому подобной продукции.

Но такая специфическая радиостанция, как «Мария», на мой взгляд, должна избрать путь золотой середины. Не в том дело, что высокомерное пренебрежение «современной» музыкой будто бы отпугнет слушателей и понизит рейтинги – это неправда! – но христианский культурный и миссионерский центр, каким и задумано радио «Мария», ради спасения страждущих должен приручить дикого зверя попсы, посадить на цепь и окультурить. Мне кажется, после прямой христианской проповеди это вторая по важности задача радио «Мария». Чем больше будет классики на радио, тем лучше, но необходимо оставить место и для самых «мягких» из тех переходных форм от «высокого» искусства к масскульту, о которых уже упоминалось. Особенно же полезно сопровождать трансляции музыковедческими комментариями.

Но это я уже говорю о частностях, известных профессионалам лучше, чем мне.

IV

История

Забытые основоположники

Платон

Томас Мор

Кампанелла

Ведь дело обстоит совсем не так, как это иногда представляется людям посторонним, которые полагают, что полноту жизни в прошлом можно только наблюдать, в настоящем же можно активно участвовать. История, выстраивая мосты между прошлым и будущим, видит, что происходит на обоих берегах, а потому деятельно причастна к происходящему и тут, и там.

Бернхард Шлинк[39].

О наклонениях – сослагательном и изъявительном

«История не знает сослагательного наклонения», – гласит расхожий афоризм. Между тем, он просто-напросто лжив и придуман теми, кто смертельно боится поверки их деяний – «реальной политики» – Судом Истории. Для объективистского (но никогда не свободного от той или иной доли субъективности и даже предвзятости) накопления фактов и их описания существует соответствующее название – фактография. К инструментарию ученых «изъявительного наклонения» можно отнести и множество подсобных, частных дисциплин: археологию, палеографию, нумизматику и другие. Но сама История возникла, существует до сих пор и обретает смысл только в том случае, если основной своей задачей видит исследование сослагательности, модальности. Почему-то или иное государство потерпело крушение? Что было бы, если такой-то царь или парламент приняли бы в свое время иное решение, чем это случилось в действительности? Что надо делать, чтобы, хотя бы отчасти, предотвратить социальные катастрофы в будущем? – Вот вопросы, которые волнуют «принца и нищего», вопросы первостепенной важности для всего человечества, ответы на которые может попытаться дать только История. И именно эти попытки составляют ее оправдание.

Иначе зачем бы мы считали необходимым преподавать эту науку в школах? Будь она просто собиранием более или менее надежно установленных фактов – чем-то вроде коллекционирования почтовых марок или спичечных этикеток, – у нее не было бы никакого общественного значения, она оставалась бы уделом чудаков, занимающихся ею только потому, что лично им это интересно. Но почему же общество и даже государство считают нужным оплачивать это странное занятие, да еще и знакомить с ним и с его результатами в обязательном порядке практически всех своих сограждан? Да потому что история не только интересна и поучительна. Для увлекательного воспитания в новых поколениях нравственного чувства могло бы хватить качественного преподавания литературы и искусства. История, подобно шахматам, сочетает в себе занимательность детектива, точность анализа в том, что касается прошлого («сделанных ходов») и в какой-то мере игровой, если хотите, спортивный элемент в том, что касается будущего. Ведь она, как и шахматы, не просто бессмысленна и абсурдна, но вообще перестает существовать, если ее субъекты не ставят себе некой цели, садясь за доску (поставить сопернику мат или, если он заведомо сильнее, хотя бы добиться ничьей). Мало того, что настоящая История пишет самые важные свои страницы именно в сослагательном наклонении, она еще и насквозь телеологична, то есть существует только потому, что ставит перед собой некие цели. Они, эти цели, не всегда понятны даже специалистам, но именно работа по их определению делает труд историков нужным человечеству. В каком-то смысле это вариант научного гадания о будущем – ничуть не хуже обоснованный, чем прогноз погоды, а в долгосрочной перспективе обычно значительно более точный.

Поэтому ответственное историческое сочинение не имеет права уходить от сближений с сегодняшним днем, даже с сиюминутностью, с каким бы презрением к таким сближениям, лепя на них бубновым тузом кличку «анахронизмов», не относились записные пуристы из академических кругов и воспитанные на их ложном представлении о должном широкие круги читающей публики. С другой стороны, грош цена будет такой работе, если автор, увлекшись «злобой дня сего», забудет о необходимости строго следовать законам научного исследования, об обязанности базировать свои отсылки к современности на твердом фундаменте из более или менее бесспорных исторических фактов (на той самой фактографии). В этом случае у него получится книга публицистических статей, в лучшем случае – околонаучной эссеистики. Возможно, художественное, эмоциональное воздействие такого труда окажется даже сильнее, но доказательность резко уменьшится.

Итак, оптимальное сочетание: обнаружив и по мере сил объяснив некие явления, события, процессы, происходившие в прошлом, используя, насколько удастся, широкий научный аппарат, не останавливаться на этом, но попытаться связать эпохи и в выводах дать своему современнику возможность получить горькие уроки из давних веков – потому что уроки почти всегда бывают горькими…

Наша тема – история тоталитарных тенденций в социализме с его зарождения (по крайней мере, в письменных формулировках) в Древней Греции и до грани Средневековья и Нового времени, причем рассмотренная через призму главным образом одного, достаточно формального признака: структуры должностных лиц в придуманных утопистами государственных схемах.

Порой приходится слышать, будто критика социализма и борьба с наиболее одиозными его разновидностями сегодня уже никому не интересна – ведь демократия всех победила, словно киногерой в американских боевиках, и на просторах России противодействие коммунистической идеологии больше не актуально, не интересно и попросту не модно. Между тем, на смену дряхлеющей КПРФ идут отечественные «новые левые»; люди более зрелого возраста, даже придерживаясь антикоммунистических взглядов, психологически остаются, как правило, людьми советскими; почти все лидирующие политические партии сегодняшней России, несмотря на часто декларируемый антикоммунизм, в действительности – по персональному составу их вождей, по методам и по конечным целям (как правило, та или иная разновидность государственного капитализма) – можно и нужно считать клонами покойной КПСС; а в сопредельных государствах – бывших «союзных республиках», то есть частях некогда единой страны, да и в недавних «странах народной демократии» – слегка перекрасившиеся коммунисты время от времени получают власть на вполне законных основаниях – почти как Гитлер в Веймарской республике. Более того, если уж мы любим говорить о единстве мира и о взаимозависимости всех частей нынешнего человечества, то не грех вспомнить, что самая населенная страна – Китай – и несколько других тоже отнюдь не карликовых государств (Северная Корея, Вьетнам, Лаос, Бирма-Мьянма, Куба и некоторые другие) продолжают жить под тоталитарным управлением групп марксистской или очень близкой к марксизму ориентации. Неужели всё это нас так уж совсем и не касается, ой ли? Да и в «любезном отечестве» совсем не все обстоит вполне благостно. Так может, кому-то просто выгодно «закрыть тему», объявив ее неактуальной?

Знакомясь с отечественной литературой по истории социализма с одной стороны, с другой – по античной государственной мысли, трудно отделаться от ощущения, что всем известный факт создания Платоном первой в мире (или по меньшей мере в европейском ареале) письменно фиксированной социалистической теории не то чтобы замалчивается – это было бы просто невозможно! – но как бы не принимается всерьез. Самые разные авторы и, видимо, по различным причинам не придают этому факту должного значения, упоминая о нем как бы мимоходом. Исследователи социализма предпочитают основное внимание уделять утопиям Нового времени, французскому Просвещению, Руссо, христианским ересям, империям ацтеков или инков, Древнему Китаю – чему угодно, но не Платону. Специалисты-античники и профессиональные философы готовы тщательно рассматривать гносеологию, онтологию, диалектику, эстетику греческого гения, обстоятельства его жизни, современные ему реалии и влияние его на античную культуру, но часто избегают самого термина «социализм» в применении к Платону, ссылаясь на его пресловутую анахроничность и всячески подчеркивая исключительность полисного мышления и принципиальные различия между внешне сходными явлениями в древности и современности. Исключения, конечно, есть, но их поразительно мало на фоне необъятной литературы, посвященной этим темам порознь[40].

Причина такого странного положения, возможно, лежит в психологической плоскости. То, что сегодня мы называем социализмом, слишком тесно оказалось связано с примитивно прагматическими и материалистическими тенденциями не только у Маркса, но и в сегодняшней западной социал-демократии. Конечно, это трудно совместить с личностью создателя системы объективного идеализма. Кроме того, кошмарная практика гитлеровского национал-социализма и советского «интернационал»-социализма, как, впрочем, и вполне респектабельная реальность «австрийско-скандинавского» варианта социализма как будто не согласуются с расхожим представлением о Платоне как литературном мечтателе, утописте. Между тем, один такой «мечтатель», только «кремлевский», уже доказал, что сказку можно сделать былью, можно стереть грань между реальностью и утопией (или антиутопией). Попутно выяснилось, что для соответствующих процедур ни в России, ни в Германии, ни в Китае принципы рационализма и даже материализма совершенно не годятся. Их продолжают публично исповедовать, но в действительности руководствуются представлением о созидающей мощи идей, причем с очевидным успехом.

Но не будем лукавить. Самыми важными причинами несколько своеобразного отношения советских исследователей к интересующему нас аспекту творчества Платона были причины идеологические, политические, а возможно, и откровенно криминальные. Вот в каких выражениях В.Ф. Асмус «критикует» Роберта фон Пёльмана, посмевшего сто лет назад коснуться этой темы: «Однако приписывание Платону теории социализма и коммунизма, сходной не только с теорией марксизма, но хотя бы с теориями утопического социализма нового времени, ошибочно теоретически, так как оно не верно с исторической точки зрения, а в своей политической тенденции, кроме того, совершенно реакционно. <…> То, что Пёльман называет платоновским коммунизмом, есть коммунизм потребления [здесь и далее выделено В.Ф. Асмусом – Р.Е-В.], а не производства… <…> Пренебрегая важнейшими чертами утопии Платона, Роберт Пёльман доходит до утверждения, будто… <…> Пёльман делает необоснованный вывод… <…> То, что Пёльман безответственно называет коммунизмом Платона… <…> “Коммунизм” платоновской утопии – миф антиисторически мыслящего историка. Но миф этот, кроме того, реакционное измышление. Его реакционная сущность состоит в утверждении, будто коммунизм – не учение, отражающее современную и наиболее прогрессивную форму развития общества, а учение древнее, как сама античность, и вдобавок опровергнутое будто бы жизнью еще во время своего зарождения. <…> …измышления Пёльмана»[41]. А ведь повезло, пожалуй, немецкому историку, что не дожил он до вполне, вроде бы, по-брежневски благодушного 1971 г., когда советским философом писались эти пассажи, не говоря уже о не столь вегетарианском 1937 г., и не был гражданином СССР!

Однако трудно представить себе, чтобы маститый исследователь был вполне искренен в такого рода разносе. Ведь «критическая» аргументация сводится по сути дела к формуле, представляющей собой апофеоз претенциозного абсурдизма: «Учение Маркса всесильно, потому что оно верно», и не видеть этого В.Ф. Асмус не мог. На трех с лишним страницах посвященного этому вопросу текста говорится лишь об отсутствии внимания Платона к производству и производительному классу, чем теория древнегреческого философа будто бы отличается от «научного» коммунизма. В частности, отмечаются три условия, ограничивающие у Платона пользование производителей имуществом: принудительное разделение труда, устранение крайностей богатства и бедности и «совершенное повиновение»[42]. Думается, житель СССР должен был хорошо знать и о крепостном закабалении беспаспортных колхозников, и о законах, ограничивающих права всех остальных граждан на перемену места работы, и о пресловутой «уравниловке» во всей жизни страны, и о репрессивном аппарате, обеспечивающем «совершенное повиновение». Иными словами, автор довольно точно описывает черты Платоновой утопии, но соотносит их не с реальностью социализма, а с мифом о нем. Главный же тезис о коммунизме потребления у Платона, будто бы в противоположность марксистскому (и даже утопическому – !?) коммунизму производства, сегодняшний наш исторический опыт заставляет перефразировать в виде вопроса: а существует ли вообще, а может ли существовать коммунизм производства где бы то ни было, кроме концлагеря?

Как ни печально, обличительный пафос заставляет советского философа допустить даже прямое искажение, когда, прячась, впрочем, за чужое мнение, он объясняет практическое отсутствие рабов в «Государстве» необходимостью лишить правителей личной собственности, «а вовсе не заботой Платона о том, чтобы человек не мог стать чужой собственностью»[43]. Во-первых, античность знала институт государственной собственности, в том числе и на рабов, так что личное бессребренничество правителей превосходно могло бы сочетаться с сохранением рабства как такового, рабства как института. Во-вторых, Платон не только в «Государстве», но и в «Законах», принимающих рабство в качестве неизбежного зла, неоднократно отзывается о нем недвусмысленно отрицательно[44].

Нежелание советских авторов признать существование неприятных для марксизма родственных связей заставляет их открещиваться не только от Платона. В монографии, специально посвященной изоляции «Утопии» Т. Мора от социалистической мысли и максимально возможному растворению ее в мире ренессансного гуманизма, О.Ф. Кудрявцев присоединяется к А.Э. Штекли и А.И. Володину, которые считают возможным «отнести “Утопию” к “предыстории социализма”, к числу разнообразных проектов идеального общественного устройства, которые предшествовали утопическому социализму…»[45] При этом его, кажется, не смущает некоторая вербальная абсурдность, когда сочинение, породившее сам термин «утопический» и признанное ведь им самим за «предысторию социализма», исключается, тем не менее, из системы утопического социализма. В качестве методологической основы такого акробатического кульбита заявляется следующее: «Легкость в связывании представлений минувшего с идеалами новейшего времени, дающая повод к их отождествлению, может быть только мнимой и основываться на внешнем, поверхностном сходстве»[46]. Но рассуждение это – типично марксистская, спекулятивная подмена понятий. И вот почему.

Прежде всего, отчего же в «связывании понятий» автор видит обязательно легкость? А если – сложность? Затем, зачем же обязательно «связывание понятий» сводить к их отождествлению? Даже Р. Пёльман, напрямую «связывающий» Платона с Марксом, вовсе их не отождествляет. И, наконец, перефразируя известную латинскую пословицу, «идеи имеют свою судьбу». Одно дело, чьи интересы хотел (и хотел ли?) выразить автор той или иной идеи; другое дело – какие слои общества могли принять эту идею на вооружение; и совсем иное, третье – генезис идеи. Так, в разные времена христианство могло «выражать интересы» римских рабов, средневековых феодалов, буржуа Нового времени и даже пролетариата (вспомним несчастного попа Гапона). Но весьма сомнительно, чтобы о чем-либо подобном думал Иисус Христос (разумеется, я имею здесь в виду Его человеческую ипостась, а не «нераздельно и неслиянно» пребывающую в Нем Божественную сущность, всеведующую по определению). Он считал, что «выражает интересы» Отца Своего Небесного, а еще – «малых сих» (вовсе не обязательно рабов). Происхождение же христианства как мощного идейного комплекса уводит нас и к иудейскому монотеизму, и к греческой философии, и к некоторым ближневосточным верованиям вплоть до зороастризма или религиозной реформы Эхнатона в Египте. Но даже христианство в узком смысле, христианство как догматически очерченная система убеждений людей, верящих, что Иисус Христос был вочеловечившимся Сыном Божьим, живо уже 2 000 лет и, несмотря на все свои временные и национальные модификации, зримо сохраняет нечто, позволяющее ему связывать «представления минувшего с идеалами новейшего времени». Предположение, будто такая связь всего лишь «мнимая» и основывается «на внешнем, поверхностном сходстве», становится бессмысленным при одном указании на мощные средневековые ереси, на Реформацию, на проповедь Льва Толстого, наконец, пафос которых был именно в обращении к ценностям первоначального христианства, по крайней мере – как они его понимали. А практика современных христианских (в том числе – социал-христианских) партий весьма успешно связывает представления двухтысячелетней давности с самоновейшими идеалами.

Сходное рассуждение можно было бы привести и по истории, например, монархической идеи. Конечно, русское самодержавие или французский абсолютизм трудно напрямую соотносить с идеологией египетских фараонов. Но все же древний иранец, скажем, мог так же идти на смерть за Заратуштру, Дария и Персию, как русский солдат – «за веру, царя и Отечество». Так отчего же социализм считать какой-то священной коровой, до которой и дотронуться-то нельзя, кроме как на временно́м отрезке от Фурье до Зюганова? К этому нет решительно никаких оснований.

Подмеченный авторами «Вех» и «Из глубины» религиозный характер русской революции[47], сведения о тайной религии нацистов, а с другой стороны – недооцененный практический темперамент древнегреческого философа, его тесная связь с современными ему государственными реалиями, прямое включение в политическую борьбу, отражение отдельных частностей его «утопий» в конкретных документах некоторых древнегреческих государств[48] – все это заставляет внимательно и всерьез обратиться к Платоновым построениям как к одному из важнейших источников социализма, изучение которого позволяет пролить свет на существеннейшие черты этого течения общественно-политической мысли.

Проследить связь Платоновых идей со всеми проявлениями социалистической мысли в истории было бы слишком самонадеянно, а потому в этой работе мы ограничиваемся сравнением утопий Платона с работами Томаса Мора и Кампанеллы. Думается однако, что уже этого будет достаточно, чтобы обосновать удивительную актуальность изучения Платона в наши дни.

Едва ли не весь XX век прошел под знаком интереса к формальным и структурным исследованиям. Однако структурность структурности рознь. То, что принято сейчас называть формализмом, структурализмом и другими сходными направлениями, отличается, как правило, вполне материалистическим, механистическим подходом к явлениям духовного мира. Между тем еще Пифагор утверждал, что реально слышит «музыку сфер», то есть физически ощущает единство земной музыки и астрономии. Представления о принципиальном единстве микрокосма и макрокосма пронизывают всю человеческую культуру – как западную, так и восточную. Попробуем и мы взглянуть на поставленную задачу отчасти под таким углом зрения. Сухой и на первый взгляд прямо-таки «мелочный» анализ конкретных схем управления утопическими государствами, своего рода микрокосм, при посредстве сравнения с политическими реалиями, в конце концов, обернется макрокосмом взгляда на судьбы человечества. Не будем ханжами. Такой взгляд естественно предполагает возможность выхода за пределы строго логического сознания. Тем более когда речь идет об авторах, явно склонных к некоторой мере визионерства. Но реализовать эти возможности мы предлагаем уже самому читателю. Нельзя же пытаться объять необъятное…

Хотел как лучше. Получилось – как всегда

При изучении государственных теорий Платона с необходимостью встает вопрос об уточнении значений терминов, которыми он пользуется, описывая функции тех или иных должностных лиц. Надо заметить, что подробную их роспись мы находим в диалоге «Законы», который вообще занимает особое место в творчестве философа. При этом надо учитывать, что упоминаемые им должностные лица могут быть сгруппированы в три основные разряда по принципу соответствия реально существовавшим. Прежде всего, это те должности, что находят себе близкое соответствие в исторически засвидетельствованных институтах тех или иных древнегреческих городов-государств, в первую очередь – Афин (агораномы, астиномы, военные и жреческие должностные лица и проч.). Далее выделяются носители должностей, засвидетельствованных исторически, но получившие у Платона новые, как правило, значительно расширенные права и обязанности (к примеру, евфины, номофилаки). И, наконец – специфически платоновские установления (в частности, Ночное собрание). Возможны и более сложные случаи, как с агрономами, которые, соответствуя в основном аттическим агрономам, наделены в то же время функциями, лишь гипотетически возводимыми к реально существовавшим прообразам[49].

Во введении к своему переводу «Законов» А.Н. Егунов указывает, что этот диалог является «одним из первостепенных исторических источников, но для использования их именно как источника, надлежало бы прежде всего отделить в них элементы собственно платоновские от тех, где Платон основывается на реальных данных»[50]. И здесь же замечает, что «исследование “Законов” с этой стороны является задачей будущего», ибо до сих пор существуют лишь две небольшие статьи К.Ф. Германна, специально посвященные данному вопросу[51]. К сожалению, и к настоящему времени положение изменилось мало. Однако, подобная работа необходима хотя бы для того, чтобы изменить, по словам А.Ф. Лосева, «Традиционно низкую оценку “Законов” у исследователей и читателей»[52].

В целях исследования необходимо сформулировать ряд ограничений. Так, нам представляется целесообразным решительно отказаться от предварительного поиска философского смысла рассматриваемых магистратур, ибо таковой легче будет обнаружить, когда мы выясним, что в «Законах» имеет корни в конкретных политических реалиях, а что оказывается собственно платоновскими установлениями. По той же причине мы не станем сравнивать государственный строй Эвномополиса с аппаратом идеального государства «Политии». Наконец, изучение судебных учреждений страны магнетов нам представляется заслуживающим специального исследования.

По образовании нового государства кносийцы должны выбрать коллегию из 37 человек, которым будет поручено следить за сохранностью законоустроения[53]. Первое время их функции будут выполнять мужи-основоположники города – 10 человек во главе с Клинием[54], и лишь по мере смерти этих законодателей (νομοθέται) будет оформляться коллегия Тридцати семи законохранителей (νομοφύλακες). Причем круг прав и обязанностей тех и других несколько различен, а потому рассматривать их как нечто целое было бы опасно. Впрочем, различия эти сформулированы в не очень отчетливой форме[55]. Между тем, очевидно, что Платоновы законодатели, люди, дарующие Эвномополису все те законоустановления, которым посвящен этот монументальный труд, по своей глубинной сути просто обязаны достаточно значительно отличаться от почти обычной для Древней Греции коллегии номофилаков, обнаруживающей в «Законах» некоторое сходство с соответствующими дорическими институтами или древним афинским архонтатом.

Одним из следов, указывающим на такое исключительное по сравнению с номофилаками положение номотетов, может служить отрывок из книги XII, где, говоря о составе Ночного собрания, Платон заявляет, что в числе прочих в него входят «10 старейших законохранителей»[56]. Естественно, что из общего числа тридцати семи законохранителей старейшими будут именно те десять, что изначально устанавливали «конституцию» Эвномополиса. Таким образом, номотеты включаются в одну подсистему с членами Ночного собрания из «Законов» и весьма близким им классом философов из «Государства», то есть в разряд наиболее мифологизированных Платоновых персонажей, несущих в себе наибольшую специфически философскую нагрузку, в то время как законохранители «в чистом виде» хоть и имеют из-за контаминации с законодателями мало общего с одноименными реально существовавшими должностными лицами, все же являются носителями функций в основном вполне практических и земных.

Однако из упомянутого отрывка все же затруднительно извлечь что-либо сверх тенденции к мифологизации номотетов и их сакрализации, а возможно, и героизации: другими членами Ночного собрания являются, прежде всего, особо отличившиеся жрецы и высшие должностные лица, принесшие исключительную пользу государству, да и само Ночное собрание описано в таких почти экстатических выражениях, что выглядит сообществом сверхчеловеков, героев-покровителей, обсуждающих перед восходом солнца судьбы вверенной им земли. Попробуем же пойти по этому мифологическому следу.

Термин νομοθέτης помимо «Законов» едва ли не чаще всего встречается у Платона в позднем диалоге «Кратил», посвященном одной из центральных проблем древнегреческой философии – проблеме соответствия имени и обозначаемой им вещи (нашедшей свое продолжение в средневековых спорах феноменалистов и номиналистов) и тесно связанному с ней представлению о герое-создателе, установителе имен (эта последняя тема звучит и в новейшей философии в виде обсуждения Кьеркегором загадки «первого изобретателя языка», ср.: ὁ θέμεος πρῶτος τὰ ὀνόματα, «первый учредитель имен» в «Кратиле»[57]). В силу самой темы диалога термин этот упоминается здесь чаще всего в сочетаниях типа ὁ νομοθέτης τὰ ὀνόματα τίθεσθαι, «законодатель устанавливает имена»[58]. О «мастере имен» прямо говорится: «Но ведь мы назвали его “законодателем”»[59]. Основанное, очевидно, в значительной мере на созвучии смешение νομοθέτης и ὀνόμαθέτης пронизает весь диалог вплоть до 438 а.

Однако из тех же сочетаний видно, что близость этих двух терминов значительно глубже чисто фонетического сходства. Действительно, характерный для греческой мысли IV века спор о том, присущи ли имена вещам «по природе» (φύσει) или «по обычаю, по закону» (νόμω), в случае победы «договорной» теории уже сам по себе перебрасывает мост от «имени» к «закону», а Платон в VII письме, подлинность которого никем не оспаривается, недвусмысленно встает именно на ее сторону[60]. Возникает, впрочем, трудный вопрос, вполне в духе диалектических построений о единстве и борьбе противоположностей: а не присущи ли сами «законы» мирозданию «по природе»? Но и это – лишь сравнительно поздний пласт соответствий между «установителем имен» и «установителем закона». Заметим, кстати, что в Средние века номиналисты и реалисты в схоластике на новом уровне осмысления вновь воскресили давний спор о связи между вещами и их именами. Любопытно, что к философии Платона апеллировали именно реалисты, считавшие, что так называемые универсалии (родовые понятия) существуют самостоятельно, реально – в духе платоновских идей. Однако самого Платона, как мы только что отметили, вполне можно понять, как ни странно, в прямо противоположном смысле: в качестве защитника мнения номиналистов о том, что эти самые универсалии всего лишь условно, «по договору» данные понятиям имена. Конечно, родовые понятия, о которых шла речь во времена схоластов, совсем не те «имена вещей», что интересовали древнегреческих философов, а потому такая трактовка VII письма была бы излишне своевольной. Но сейчас важно не это. Для нас существенно обратить внимание на наличие возможности, на легкость, с которой авторитет Платона казалось естественным привлекать для обоснования самых различных, даже диаметрально противоположных точек зрения! Достаточно малейшей неточности в дефинициях – и на него могли начинать ссылаться авторы самых диковинных построений. К сожалению, эта незадача, быть может, особенно дала о себе знать как раз в истории социалистической мысли.

Платон – сам активный мифотворец, и образное, мифологическое мышление является существенной чертой его творчества. Это, а также общеизвестный его консерватизм и близость пифагорейцам обусловливают многочисленные реликты древнейших мифологем в его сочинениях. Обосновывая древнепифагорейский характер диалога «Кратил», И.М. Тронский пишет: «Спорящие стороны одинаково исходят из предположения, что имена создаются (“полагаются”) неким “творцом имен” (ὀνομαθέτης). <…> “Творец имен” фигурирует и в пифагорейских ἀκούσματα.<…>; образ ономатета, построенный по обычному мифологическому трафарету “героев культуры”, “открывателей” (εὐρετής), вскользь упоминается и в более раннем диалоге Платона “Хармид” (175 b) как нечто общеизвестное, не нуждающееся в дальнейшем пояснении, и создан, вероятно, на сравнительно ранних этапах спекуляции над “именами”; поэтому нет основания оспаривать возможность наличия его в древнепифагорейском учении. <…> Архаичное мышление, вероятно, не представляет себе людей без языка: да и ономатету, в сущности, приписывается лишь создание конкретных “имен” данного языка»[61]. Однако «лишь» создание конкретных имен – вовсе не мелочь, а для помянутого архаичного мышления – едва ли не величайшее деяние мифической истории, что видно из древнепифагорейского же изречения: «Что самое мудрое? – Число; а на втором месте тот, кто установил имена вещам»[62]. Отметим, между прочим, и то, что вовсе не одно лишь «архаичное мышление… не представляет себе людей без языка». Самая современная наука считает наличие языка обязательным, хотя и не единственным признаком человека. Более того, язык в широком смысле оказывается свойствен и высшим животным, и даже некоторым насекомым, вроде муравьев или пчел.

Здесь мы сталкиваемся с любопытным парадоксом. Интересующие нас номотеты как понятие – далеко не столь архаичны, как ономатеты, но персонифицированной сакрализации ономатетов в греческой традиции нет, в то время как номотеты в ипостаси основоположников города-государства подвергаются героизации с древнейших времен.

В другой своей работе И.М. Тронский пишет: «Если даже допустить, что фигура ономатета не восходит к глубокой древности и создана умозрением ранних философов, то ход мысли, приведшей к созданию этого образа, все же остается типично мифологическим.»[63]. Между тем, Вяч. Вс. Иванов, сопоставляя древнегреческие тексты с «Ригведой» и «Авестой», убедительно показывает, что не только понятие об ономатете, но и фразеологизм типа «дать имя» (греч. ὀνόματα τίθεσθαι, др.-инд. nāma dhā– ) «следует признать восходящим даже к более древнему времени, чем общегреческо-индоиранская диалектная общность (датируемая периодом около 4 тысячелетия до н.э.). Родственные сочетания обнаруживаются, с одной стороны, в славянских языках <…> с другой стороны, в анатолийских языках <…>. Сходство этого мифологического фразеологического сочетания с другими индоевропейскими фразеологическими сочетаниями, обозначавшими словесное действо, направленное на воспевание кого-либо <…>, удостоверяет вхождение всех этих сочетаний в набор древних обозначений словесного действа, включенного в систему архаических ритуалов»[64].

Но если признать древнейший мифологический характер фигуры «именодателя», то едва ли не к такой же глубокой древности следует отнести и сливающееся с ней представление о «законодателе». Работа Вяч. Вс. Иванова касается несколько иных проблем, а потому на указанной детали он внимания не акцентирует, но в гимнах «Ригведы», на которые он ссылается, об «установителе имен» говорится как о существе, установившем мировой порядок, закон мироздания. Так, в гимне, посвященном Вишвакарману (viśvakarman – Всеобщий Творец) мы находим: yó nah pitā́ janitā́ yó vidhātā́ dhā́mani / yó devā́nam nāmadhā́ éka evá… – «[Тот], который наш отец, [пра]родитель, создатель порядка, / который единственный установитель имен (nāmadhā́) для богов…»[65], а в гимне Брихаспати: Brhaspate prathamám vācó ágram yát práirata nāmadhéyam dádhanah – «О Брихаспати, первое начало осуществилось, когда они приступили к действию, производя установление имен (nāmadhéya)»[66]. Кстати, найдется и славянская психолингвистическая параллель в виде известной старорусской формулы «Государево слово и дело», в которой весьма многозначительно объединены представления о государственном устройстве, законности и номинации.

Слияние этих представлений базируется, вероятно, на том, что если слово, имя в архаическом сознании мыслится как «идея» вещи, управляющая ее существованием, закон ее бытия, то дарование законов государству – не что иное, как нахождение правильного, адекватного выражения самой идеи государства с той только разницей (лишь углубляющей, однако, мифологичность разбираемых представлений), что в древнейшую эпоху место позднейшего государства и его устройства занимало мироздание, мироустроение в целом.

Обращает на себя внимание и тот факт, что платоновский ономатет в «Кратиле» называется ремесленником (δημιουργός) и сравнивается с художником, кузнецом и плотником[67] подобно тому, как Вишвакарман, Всетворец, оказывается не только Господином речи, но и ваятелем, кузнецом и плотником[68]. «По-видимому, здесь можно думать не только об общем происхождении двух мифологических традиций – греческой и индийской, но и о генетическом сходстве языковых обозначений и социальных структур, ими воспроизводимых»[69]. Ведь если с одной стороны фигура ономатета-демиурга получает социальную, государственную значимость как мифического покровителя одной из социальных групп (др.-инд. варн) индоевропейского общества, то с другой стороны сакрализация Кузнеца и Плотника пронизывает всю индоевропейскую традицию вплоть до неизжитых еще и сегодня суеверий, связанных с кузнецким ремеслом. Не исключено, что в силу как раз этой традиции из многочисленных занятий, связанных с именем Петра I, закрепилось, став едва ли ни постоянным эпитетом, одно: Царь-Плотник, хотя, казалось бы, куда естественней было бы звать его Царь-Моряк, Царь-Бомбардир, Царь-Ученый, наконец. Но с эпитетом «Плотник» может соперничать только Царь-Строитель. Но потому ли, что «строитель» восходит к тому же комплексу представлений, что и платоновский «ремесленник-художник» или ведический «ваятель»?

Представления же о творцах слов, поэтах как о ремесленниках, кующих или тешущих речь, прослеживаются от ведийского восклицания: «Так заострите же, о поэты, топоры, которыми вы создали [песни] для бессмертных»[70] или греческого τεχνή (родственного русскому «тес», «тесать») в связи с ономатетом до образа поэта у В. Маяковского, изводящего «единого слова ради / тысячи тонн словесной руды».

Итак, мы видим, что ономатет в «Кратиле», а кстати, и в «Хармиде» – «Ныне же мы <…> не в состоянии понять, чему из сущего учредитель имен дал это имя – “рассудительность” (σωϕροσύνη)»[71] – не только сам по себе оказывается персонажем мифологическим по происхождению, но и соотносится на том же мифологическом уровне с Творцом всего сущего (ср. библейское «В начале было Слово…»), с Мироустроителем, с Создателем законов для природы и человека. В рационализирующей греческой философии этот образ как бы двоится и умаляется, дробясь на несколько туманную и мифологическую, но в то же время подчиненную фигуру собственно «именодателя» и очевидно вполне реальную, человеческую, но могущественную и почитаемую вплоть до сакрализации фигуру философа-законодателя. Причем две эти ипостаси одного по происхождению образа находятся в неразрывной связи между собой. «Правильное употребление имен тоже относится к диалектике, – говорит Альбин в “Учебнике платоновской философии”. – <…> А именодатель даже хорошо установить имя может только тогда, когда ему помогает диалектик, знающий природу предмета»[72].

В настоящей работе мы намеренно оставляем без внимания разбор теорий о происхождении имен в «Кратиле»; не имеет отношения к нашей теме и та, подмеченная еще И.М. Тронским, особенность диалога, что весь он является как бы развернутой пародией на этимологизирование. Так что сокрушаться по поводу того, как мог великий философ нагромождать столь чудовищные построения, нет никакой нужды: достаточно сослаться на то место, где на смену «этимологиям движения» приходят – по тем же поводам! – «этимологии покоя»: «Таким образом, имена, которые мы считаем названиями худших вещей, могут оказаться названиями самых лучших»[73]. Этот последний отрывок, кстати, неспроста поразительно напоминает знаменитое заявление Шигалева из «Бесов» Ф.М. Достоевского: «Я запутался в собственных данных: и мое заключение в прямом противоречии с первоначальной идеей, из которой я выхожу. Выходя из безграничной свободы, я заключаю безграничным деспотизмом». Выяснено, что Ф.М. Достоевский в процессе работы над романом изучал Платона, а в уста Шигалева вложил явно пародийные пассажи, текстуально почти точно совпадающие с некоторыми местами из платоновского «Государства»[74]: «Так вот, тирания возникает, конечно, не из какого иного строя, как из демократии; иначе говоря, из крайней свободы возникает величайшее и жесточайшее рабство»[75]. Указанное место в «Кратиле» позволяет предположить, что русский писатель читал не только «Государство» Платона, но, возможно, и этот диалог, который и мог натолкнуть его на мысль спародировать в «шигалевщине» утопию греческого философа.

Наконец, не имеет значения для нашей темы то, что излагаемая в «Кратиле» языковая теория принадлежит не Платону, «он лишь излагает чужое учение, принадлежащее какому-то представителю атомистической школы, а сам даже в известной мере с ним полемизирует»[76].

Существенно же то, что разбираемый в «Кратиле» ономатет-номотет проливает свет на дефиницию номотетов и номофилаков в «Законах», а также то, что установленный исследователями древнепифагорейский характер «Кратила» и «Хармида» заставляет (через посредство законодателей) видеть отзвуки пифагорейских представлений во всем государственном устройстве Эвномополиса – даром что действие диалога развивается на Крите, а предполагаемые законодатели – дорийцы.

Видимо, можно предположить, что номотеты в «Законах», несмотря на очевидную реальность по меньшей мере одного из них – Клиния, мыслились Платоном в духе древнепифагорейских и даже еще более архаичных мифологических представлений как герои-основоположники, возможно, подлежащие сакрализации в составе Ночного собрания, что и приводит ко многим неясностям, к противоречию между патетическим тоном описания номотетов и Ночного собрания и скудостью конкретно названных их прав и обязанностей. Тем важнее при анализе государственной теории Платона, оказавшей фундаментальное воздействие на всю европейскую политологию, тщательно демифологизировать структуру должностных лиц в его утопиях, дабы под цветастым ковром мифологии, философского вдохновения и красот стиля разглядеть сухие семена практической схемы, дававшие столетие за столетием далеко не безобидные всходы.

Выборы номофилаков[77] производятся из всех носящих оружие и удовлетворяющих возрастному цензу (50 лет[78]) по сложной трехступенчатой системе. Сначала граждане выдвигают любых кандидатов, из которых должностные лица (в первый раз, вероятно, законодатели) отбирают 300, получивших наибольшее число голосов. Подобным же образом из 300 отбирается 100, а из 100 – искомые Тридцать семь. После прохождения докимасии, которая вообще значительно строже, чем было в реально существовавших государствах, и имеет отчетливую религиозную акцентировку[79], кандидат вступает в отправление должности, которая может исполняться 20 лет[80], что при возрастном цензе в 50 лет означает фактически пожизненное назначение.

Чрезвычайно широк круг деятельности номофилаков. Прямая их обязанность – охранять законоуложение[81] и добавлять то, что окажется упущенным законодателями. Причем на восполнение упущенного по представлению соответствующих магистратур отпускается 10 лет, по истечении которых изменения могут быть допущены только с согласия всего народа[82]. Ясно, что на практике это означает полную консервацию существующего строя.

Заботясь о незыблемости основ, номофилаки надзирают за искусством, решая, к примеру, вопрос о допуске и высылке из страны поэтов вместе с их произведениями[83]. Они же следят за должным проведением хороводов[84], свадебных пиров[85], гимнов и плясок в честь богов[86]. Номофилаки назначают и помогают в их деятельности разнообразным комиссиям из женщин, следящих за браком или за детьми[87]. В ведении номофилаков находятся вопросы ввоза и вывоза товаров[88], причем даже относительно предметов, необходимых для войны, вместе со стратегами и гиппархами решение принимают законохранители[89].

Они же руководят выборами стратегов и других военных магистратур[90] и руководителей хороводов[91], а можно предположить, что и выборами других должностных лиц, тем более что они следят за их деятельностью[92]. С другой стороны, ряд должностей замещается из членов коллегии Тридцати семи, как то: попечитель воспитания[93]; Десять, помогающих женщинам, надзирающим за браками[94]; комиссия Двенадцати по ввозу и вывозу[95]; комиссия Пятнадцати наиболее престарелых номофилаков по делам об опеке сирот и принудительных браках наследниц[96]; Трое самых престарелых наказывают плохо заботящихся о родителях[97]; наконец, Десять старейших входят в Ночное собрание[98].

Законохранители обладают широкими судейскими полномочиями[99] и правом надзора над некоторыми судебными органами[100], а также отдельными культовыми правами[101]. В случае принятия номофилаком явно несправедливых решений он может быть отстранен от должности через суд[102]. Однако этим его подотчетность и ограничивается, правильного же регулярного контроля над его деятельностью нет. Исключение, по-видимому, составляет только финансовая область, контролируемая евфинами.

Трудно найти для законохранителей достаточно точную параллель в государственных должностях греческих полисов. К.Ф. Германн, основываясь на праве номофилаков у Платона выносить смертные приговоры и принципе кооптирования из наиболее отличившихся магистратов предшествовавшего года, сближает их с афинскими ареопагитами[103]. Нам придется еще затронуть вопрос об усилении роли Ареопага в IV в., но все же размах деятельности платоновских законохранителей заставляет нас вспомнить скорее афинских архонтов, спартанских эфоров или критских космов.

В самом деле, по принципу избрания они ближе всего лакедемонским эфорам, которые тоже избирались из всего населения, хотя и гораздо более простым способом[104]. В Аттике же архонты избирались только из трех высших классов, причем древнейшее голосование в эпоху греко-персидских войн было заменено жребием[105]. Критские космы избирались только из аристократических родов и столь же примитивным образом, как и в Спарте[106]. Впрочем, полезно отметить, что с точки зрения самих идеологов олигархического варианта πάτριος πολιτεία (строй отцов), возможно, именно древнейшие выборы архонтов следует сближать с выборами платоновских Тридцати семи (вне зависимости от того, как в этой идеализируемой древности дело обстояло в действительности).

Далее, компетенция архонтов в Афинском государстве была во многом близка обязанностям платоновских номофилаков. Архонт-эпоним рассматривал жалобы на: 1) дурное обращение с родителями, 2) с сиротами, 3) с наследницами, 4) умопомешательство, 5) об учреждении опеки и вообще имел попечение о сиротах, наследницах и т.п.[107] Архонт-басилевс рассматривал дела о нечестии и возбуждал дела об убийстве[108]. Полемарх заведовал тем же по отношению к иностранцам и метекам, что архонт-эпоним по отношению к гражданам[109]. Наконец, фесмофеты ставят на рассмотрение дела о смещении, иске относительно крупной торговли, утверждают частноправовые договора с другими государствами[110].

Достаточно сравнить это с соответствующими местами в «Законах», чтобы заподозрить в законохранителях логическое развитие и усовершенствование в духе платоновской философии вообще компетенции афинского архонтата. Правда, в отличие от архонта-полемарха, номофилаки у Платона вроде бы не участвуют в войне. Но ведь и военные функции полемарха рано перешли к стратегам. Зато эфоры и особенно критские космы как раз должны командовать войсками[111].

Что касается гражданской деятельности эфоров и космов, то она тоже близка отчасти функциям законохранителей (назначение некоторых должностных лиц – гиппогретов[112], постановления по важным судебным процессам, контроль над всеми магистратурами и т.д. у эфоров[113]; у космов – назначение эпистата, секретаря и т.д. на Крите[114]), но гораздо более тиранична[115].

Со всеми тремя указанными институтами коллегию Тридцати семи роднит и то, что если бывшие архонты попадают в Ареопаг, а эфоры и космы – в герусии, то Десять старейших членов коллегии Тридцати семи входят в Ночное собрание[116], которое хотя и нельзя, вообще говоря, приравнивать к герусии или Ареопагу, но по отношению его к законохранителям оно как орган, в котором они действуют под старость, несет в себе некоторую аналогию.

Наконец, надо вспомнить магистратуры, одноименные платоновским νομοφύλακες и νομοθέται. Семи номофилакам в Афинах во времена Эфиальта были поручены наблюдение и контроль за Ареопагом, народным собранием и магистратами для предупреждения незаконных действий и противоречащих законам постановлений[117].

В дорических государствах номофилаки наблюдали за исполнением законов[118]. В случае государственных потрясений пересмотром старых законов занимается обычно коллегия номофетов[119]. В спокойное же время – это комиссия из 501, 1001 или 1501 члена, составленная из гелиастов и занимающаяся редактированием и отчасти утверждением законов. Насколько можно судить, роль их более бюрократическая, и реальной, тем паче исполнительной, власти они не имеют. Обязанности и, главное, права их бесконечно далеки от функций платоновских Тридцати семи, но сама одноименность все же заставляет их как-то соотносить.

Согласно Аристотелю, «среди магистратур на первом месте стоит <…> наблюдающая за совершением торговых сделок и вообще благочинием на площади»[120]. Это – агораномы (άγορανόμοι).

К сожалению, в тексте «Законов», переведенном А.Н. Егуновым, άγορανόμοι, видимо, в силу созвучия часто смешиваются с аналогичными им на первый взгляд άγορανόμοι. Функции этих последних мы будем рассматривать в дальнейшем, сейчас же только отметим, что в 761 e – 762 b; 762 e; 763 c в греческом тексте идет речь именно об άγορανόμοι, а не о «смотрителях рынков»[121].

Выборы агораномов производятся поднятием рук и жребием. А именно: сначала голосованием выдвигается 10 кандидатов, из которых уже впоследствии жребием выбирается пятеро. Выборы производятся из первого и второго имущественных классов[122]. После докимасии агораномы приступают к исполнению своих обязанностей.

Обязанности эти сводятся главным образом к поддержанию порядка на рынке[123]. «После надзора за святилищами, расположенными на площади, этот надзор будет состоять в охране необходимого достояния людей; кроме того, они должны быть на страже рассудительности и противодействия наглости и должны наказывать тех, кто нуждается в наказании. Что касается товаров, то агораномы должны смотреть, чтобы вся продажа городскими жителями своих товаров чужеземцам происходила согласно закону»[124].

Вместе с законохранителями и астиномами (смотрителями за порядком в городе) они устанавливают на агоре места для продажи и назначают предельную цену товарам, посоветовавшись с лицами, «опытными в каждом виде торговли»[125]. Плиту с надписью об обязанностях продавца они устанавливают у входа в агораномий[126]. Наконец, агораномы же гонят с торговой площади нищих[127].

В то же время эта коллегия обладает и некоторыми судебными полномочиями, главным образом по незначительным торговым делам[128], о нашедших и присвоивших клад на подвластной им территории[129] и наказывают человека, не оказавшего помощи кому-либо, кого бьют дети[130].

Вполне аналогичная должность существовала и в Афинах, и в ряде других греческих государств. Учитывая же подробную разработанность их функций Платоном, с одной стороны, а с другой – безусловное экономическое преобладание Афин над Спартой или Критом, в силу которого подобная магистратура должна была достичь там значительно меньшего развития, нежели в Аттике, естественно было бы предположить, что прообразом платоновских агораномов служили именно их афинские коллеги (за исключением разве что классового ценза), тем более, что и количество их почти совпадает: в Афинах было 10 агораномов, но 5 из них избиралось для Пирея[131]. Таким образом, касающиеся агораномов и астиномов установления, на наш взгляд, в достаточной мере смело можно использовать для пополнения сведений о государственных реалиях IV в. в Афинах.

В основном аналогична агораномам должность астиномов (αστυνόμοι), которые делят 12 частей города на 3 района[132]. Избираются они также только из высших классов поднятием рук: сначала 6 кандидатов, из коих жребием отбирается трое. Они следят за чистотой в городе; за тем, чтобы частные лица не захватывали городской земли; стараются устроить так, чтобы стенами города служили стены его окраинных домов, – явный намек на Спарту[133]. Обсуждают соответствующие дела[134]. Следят за тем, чтобы никто не занимался более чем одним ремеслом[135]. Судят дела о мелких нарушениях[136], гонят нищих из города[137] и производят обыск в поисках украденного[138].

Итак, функции их вполне совпадают с функциями агораномов. То же было и в Афинах, где обязанности астиномов для Пирея прямо поручались агораномам[139]. Впрочем, совпадение с афинской коллегией у Платона вообще достаточно откровенно[140].

Вслед за астиномами Аристотель в «Политике» называет агрономов (άγρονόμοι) как лиц, долженствующих поддерживать порядок в стране за пределами города[141]. Употребление этого термина имеет в тексте «Законов» свои особенности. Во-первых, как мы увидим в дальнейшем, их компетенция много шире и специфичней, нежели у афинских агрономов, во-вторых, с самого начала вводится этот термин вместе с термином φρούραρχοι – начальники стражи, причем и в дальнейшем за немногими исключениями[142] оба термина употребляются неразрывно. К.Ф. Германн, основываясь, видимо, на 848 e, где говорится о «начальниках агрономов», считает таковыми фрурархов[143]. Однако там же[144] упоминаются и «правители-астиномы», что не дает все же нам оснований искать в городе специальную, начальствующую над городскими смотрителями магистратуру. С другой стороны, уже в VIII книге «Законов» встречается фраза: «В этих [запашка чужой земли. – Р.Е-В.] и во всех им подобных случаях <…> судить <…> будут агрономы; в случае больших нарушений <…> – все должностные лица данного округа <…>; в случае меньших нарушений – местные начальники стражи (φρούραρχοι)»[145]. Таким образом, получилось бы, что фрурархи суть даже менее важные магистраты, чем агрономы.

Нам кажется, что термин άγρονόμοι Платон употребляет в «Законах» не в обычном его значении и, по-видимому, намеренно синонимично с φρούραρχοι. В самом деле, «ежегодно фила доставляет пять агрономов[146] и начальников стражи. Каждый из этих пяти избирает в своей филе двенадцать молодых людей, не моложе двадцати пяти лет и не старше тридцати; между ними по жребию распределяются участки страны, каждому на один месяц. Управление и надзор поручаются смотрителям и правителям на два года <…> На третий год надо избрать пять новых агрономов[147] и начальников стражи – попечителей тех двенадцати молодых людей»[148]. Таким образом, становится неясным: то ли 12 «молодых людей» приходится на одного «агронома и фрурарха», то ли на пятерых. С другой стороны, если на каждого из них приходится свой участок страны сроком на месяц и все участки сменяются за год, очевидно, что наших «молодых людей» всего 12 на страну, но ведь «агрономов и фрурархов» на всю страну 60 (по 5 от филы, а фил 12), а по контексту видно, что их, по крайней мере, не больше, чем «молодых людей». Опять же, ἕποιντο δ҆ἂν ἀγρονόμοις γε ἀστυνόμοι τρεῖς ἑξήκοντά οὖσιν… («шестидесяти же агрономам пусть соответствуют трое астиномов»)[149], то есть агрономов столько же, сколько незадолго до этого называлось агрономов и фрурархов вместе взятых[150], из чего может быть только один вывод: здесь эти термины определяют один и тот же институт.

Обязанности «агрономов и фрурархов» нельзя рассматривать в отрыве от тех «молодых людей», сколько бы их ни было, над которыми они попечительствуют. Эти 25–30-летние люди должны устраивать рвы и окопы, проводить мелиоративные работы, устраивать гимнасии[151]. Но самое главное, «каждые шесть десятков человек будут охранять свои места не только от врагов, но и от тех, кто называет себя другом»[152]. «Правители и агрономы[153] в течение двух лет <…> будут сообща столоваться[154] <…> им зимой и летом придется во всеоружии обследовать всю свою область как для охраны, так и для постоянной осведомленности о всех местных событиях»[155]. Занимающихся этим назовут εἴτε τις κρυπτοὺς εἴτε ἀγρονόμοις εἴθ҆ ὅτι καλῶν χαίρει τοῦτο προσαγορεύων… («или разведчиками, или агрономами, или же каким-либо другим хорошо подходящим прозванием»)[156].

Бросается в глаза спартанская окрашенность вырисовывающегося института. Но именно в силу его отдаленности от всего общества (сисситии, которых остальные граждане страны магнетов не знали; сам по себе набор корпуса фрурархами, в связи с чем четче уясняется смысл употребления наряду с άγρονόμοι именно этого термина; система наказаний и поощрений, приводить которую здесь не имеет смысла) представляется маловероятным, чтобы прообразом этих «молодых людей» служили просто все молодые спартиаты – участники криптий[157]. Замкнутый характер и важное место в обществе наряду с четко прослеживаемой «специализацией» заставляют заподозрить в этой корпорации отображение корпуса «всадников» в Спарте, которым Ю.В. Андреев приписывает значение важного государственного органа выполнявшего функции современной тайной полиции и разведки[158]. В самом деле, количество «всадников» (300 человек)[159], в сущности, того же порядка, что и число «молодых людей» (вернее всего 720 – по 60 на каждую из 12 фил), они одного возраста («всадникам», вероятно, 20–30 лет[160], «молодым людям» 25–30 лет), и те и другие набираются по усмотрению старшего магистрата, причем отбор – это честь храбрейшему и сильнейшему[161]. Наконец, на Крите существовала аналогичная коллегия νεότας («юнцов, молодых»)[162] («всадники» тоже назывались κόροι, «юноши»), а ведь действие диалога развертывается именно на Крите, да и колонию собираются основать как раз критяне… По крайней мере, связь между спартанскими «всадниками» и критскими νεότας, с одной стороны, и платоновскими «молодыми людьми» – с другой (или как в 753 b – κρυπτοί, «тайные, т.е. разведчики»), вполне вероятна.

В остальном агрономы осуществляют такой же надзор за страной, как агораномы за агорой или астиномы за городом[163]. Им члены фил письменно сообщают об ежегодном приращении собственности каждого гражданина[164], разбирают дела об убийстве человека животным. «Уличенное животное убивают и выбрасывают за пределы страны»[165](!).

Итак, можно сказать, что к заурядному деревцу отечественной коллегии агрономов Платон прививает своеобычную и активную веточку спартанских «всадников». Естественно, возникает вопрос: так ли уж правы те, кто считает, что в демократической Аттике «не было ведомства общественной безопасности с правами новейшей полиции, главным образом не существовало политической или тайной полиции»[166]. Ведомства, может, и не было, а вот старательные сотрудники, по меньшей мере, на любительском, неформальном уровне были, чему косвенным подтверждением и обвинение Алкивиада в нечестии, и процесс над Сократом, и многое другое. Известно, что со временем доносительство стало настоящей профессией, а сикофанты получили реальную, хотя и неофициальную власть. Крайне любопытно было бы выяснить: могло ли такое случиться без самоорганизовавшегося «по инициативе снизу» тайного союза древнегреческих стукачей? И второе: почему любые проявления «социалистических» отношений (например, сисситии) хоть в теории (у Платона), хоть на практике (в Спарте) с какой-то фатальной неизбежностью сопровождаются появлением «границы на замке», слежки за гражданами и внутренним политическим террором? Не потому ли, что внешне привлекательные, но в действительности противоестественные принципы социализма ни в малой мере не могут быть соблюдены без насилия репрессивного аппарата? Впрочем, об этом еще будет случай сказать.

Для избрания евфинов (εὔθυνοι) на ежегодном общегосударственном собрании каждый выдвигает трех кандидатов. Затем по большинству голосов из них отбирается половина, и так до тех пор, пока не отберут троих, каковые объявляются спасителями государства и увенчиваются масличными венками. Впрочем, на первое время избираются 12 евфинов, которые исполняют свою должность до 75 лет[167].

Обязанности избранных сводятся к тому, что они делят правительственные должности на 12 частей (впоследствии, вероятно, на три части – ?) и подвергают их проверке. Евфины полномочны налагать взыскания вплоть до смертной казни[168] и штрафовать военачальников, зачисливших в отряд человека, постыдным образом лишившегося оружия.[169]

Конечно, эти полномочия тоже велики, но все же не должны выводить своих носителей на первое место в государстве. При всем при том евфины характеризуются как правители над правителями,[170] имеют исключительное право возглавлять феорию, быть украшенными лавровыми венками, а признанный первым – быть первосвященником на год и эпонимом[171]. Живут они в священном участке Аполлона и Гелиоса и подсудны только особому суду из законохранителей, всех бывших и состоящих ныне евфинами и «избранных судей»[172]. Столь же и даже более несоразмерны почести, воздаваемые им после смерти[173].

В Афинах εὔθυνοι были коллегией из десяти человек, помогавших десяти же логистам ревизовать магистратов. Избирались они первоначально голосованием, затем по жребию, кажется, логистами, от филы по одному. Логисты передавали евфинам отчеты для подробной проверки по отдельным статьям и представляли подотчетных на суд гелиастов. С предложениями наказаний выступали, вероятно, синегоры. Наконец, логисты блюли финансовые интересы богов.[174]

Таким образом, мы видим, что существо отправляемой платоновскими евфинами должности практически не отличается от одноименной афинской или, точнее, от совокупности полномочий афинских εὔθυνοι, λογισταί и συνήγοροι. Лишь суровость выносимых ими приговоров и роль первого евфина как эпонима могут уподобить их спартанским эфорам.

Однако почести и восхваления, им воздаваемые, находятся в разительном контрасте с их реальным значением. Евфины Платона прославляемы более, нежели Ночное собрание или коллегия законохранителей! Попытка объяснить подобное положение вещей может заключаться в признании за философом известной доли раздражения против беспорядка финансовых дел и далеко не кристальной честности магистратов в Греции IV в. вообще и в Афинах в частности. Недаром он примыкал к зажиточной, олигархической партии, которая, естественно, чувствовала упадок финансов в государстве на себе.

Совет Эвномополиса состоит из 360 членов, избираемых по классам. Сначала отбирается по 180 человек от каждого класса, затем жребием находят 90 искомых[175]. Не совсем понятно, каким классам голосование вменено в обязанность: сначала утверждается, что должны голосовать три первых и свободен от наказания в случае неучастия в избрании лишь четвертый класс, но немного позднее заявляется, что не будут наказываться и граждане третьего класса, причем, особо разбираются наказания, предуготовленные только для первых двух классов[176]. Сравнивая это с системой выборов астиномов[177], мы склоняемся к тому мнению, что участие в голосовании обязательно только для первых двух имущественных классов.

Рискуя навлечь на себя обвинения в анахронизме, нельзя все же не отметить поразительную способность идеи полупринудительного участия в выборах бутафорского органа представительной власти возрождаться подобно птице Феникс всякий раз, когда где-либо в мире возникает тоталитарное государство. Думается, однако, что никакого анахронизма в этом наблюдении нет. Ведь указанная взаимосвязь проистекает не из экономических причин и не из идеологических, даже не из каких-то специфически «исторических» законов. Она коренится в психологии человека, которая если и меняется, то лишь в направлении появления и развития новых представлений о нравственности, но выплата пороком дани добродетели в виде лицемерия вовсе не является особенностью лишь Нового времени. По крайней мере, даже В.Н. Ярхо в статье с эпатирующим названием «Была ли у древних греков совесть?» признает, что переломным временем для становления психологических установок современного типа был конец V в. до н.э.[178] Видимо, этого достаточно, чтобы постулировать однотипное психологическое пространство для Платона и для наших современников. Хотя количественно степень лицемерия и ханжества к нашему времени могла и возрасти, что связано с наличием более жестких моральных требований доминирующей религии при сохранении примерно на прежнем уровне человеческой тяги к безнравственности. Впрочем, подобные оценки следует признать вопросом дискуссионным.

В целом Совет играет не слишком заметную роль в жизни страны. Его члены рассматривают совместно с Народным собранием прошения иностранцев и метеков остаться в стране пожизненно[179], назначают суд по государственным делам, избирают и составляют высший суд для частных лиц[180]. Интересно, что оговаривается отстранение их от избрания попечителя воспитания[181], что, вероятно, обусловлено многочисленностью Совета и сугубой важностью роли указанного должностного лица в общей философской концепции мыслителя.

Пританы должны предупреждать внутренние волнения, для чего облекаются властью созывать Народные собрания не только «установленные законами», но и в экстренных случаях[182]. Кроме того, они осуществляют надзор над городом[183] и заботятся о приеме официальных посланцев других государств[184].

Таким образом, если принцип выборов здесь явно консервативней афинского, где за отсутствием имущественного ценза должны были преобладать низы[185], то функции этого аристократизированного Совета, тем не менее, уступают древнему Совету Четырехсот, который, по Плутарху, имел при Солоне право предварительного решения выносимых на Народное собрание дел и не допускал их туда без обсуждения в своем составе[186]. Вероятно, это связано с общим недоверием философа ко всему массовому, толпообразному, в силу чего 360 человек даже в облагороженном варианте, по его мнению, слишком много. В остальном функции афинского Совета и пританов достаточно близки платоновским, за исключением выборов военных магистратур, которыми в стране магнетов руководят не пританы, как в Афинах[187], а законохранители[188].

В Лакедемоне и на Крите единственным органом, имеющим отдаленное сходство с Советом Эвномополиса, является герусия. По указанию Аристотеля критские геронты вполне подобны лакедемонским[189], их тоже 30 и избираются они пожизненно[190], в отличие от лаконских они совершенно бесконтрольны и несменяемы[191]. Лакедемонских геронтов вместе с царями, как известно, опять же тридцать[192] и для них существует возрастной ценз в 60 лет.[193] Все это не имеет никакого сходства с Советом Эвномополиса, и лишь отдельные полномочия герусии напоминают полномочия Трехсот шестидесяти. Так, они собирают и распускают апеллу[194], принимают участие в решении некоторых уголовных дел[195] и дел о государственных преступлениях[196].

В целом, однако, достаточно хорошо видно, что дорийские герусии имеют столько же точек соприкосновения с Советом Эвномополиса, сколько и с афинским Советом Пятисот или (в древнейший период) Четырехсот. Сходство это весьма натянутое, и приходится признать, что прообразом платоновского органа служил аналогичный афинский.

Гораздо больше общего институт герусии имеет с так называемым Ночным собранием (τὸν τῶν ἀρχόντων νυκτερικὸν σύλλογον[197]), к рассмотрению которого мы сейчас и перейдем.

Первое упоминание о нем несколько странного свойства. В X книге «Законов» повествуется о том, что одна из трех государственных тюрем – софронистерий – будет расположена поблизости от присутственного места Ночного собрания[198]. В этот-то софронистерий судьи и будут сажать на пять лет тех, кто впал в нечестие не по злому влечению, а по неразумию[199]. К заключенным доступ будет закрыт для всех граждан, кроме участников Ночного собрания, каковые должны увещевать оных до тех пор, пока не истечет срок наказания. Если же преступившие закон вновь нарушат установленный порядок, их должно покарать смертью[200].

Однако после такого зловещего вступления нигде более означенному институту непосредственно не приписывается подобных функций. Современному же читателю сразу вспоминаются лицемерные заверения сегодняшних законодателей практически во всех странах прозападной и просоциалистической ориентации (их антогонизм во многом преувеличен), будто бы лагеря и тюрьмы существуют не для наказания, а для перевоспитания преступников. Впрочем, статья 190^1 Уголовного Кодекса покойной РСФСР («Распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй», но без намеренного умысла на клевету!), практически аналогичная норме Эвномополиса о нечестии по неразумию, имела санкцию всего лишь до трех лет лишения свободы. Смертную казнь за антисоветские убеждения («нечестие») тоже можно было получить, но лишь при условии, что судьям удалось бы квалифицировать деяния погрязших в «нечестии» врагов установленного строя по статье 64 УК РСФСР («Измена Родине»). Прецеденты, однако, случались.

Состоит Ночное собрание из получивших знаки отличия жрецов, десяти старейших законохранителей и попечителей воспитания (нынешних и бывших таковыми) и лиц, путешествовавших «с целью разыскать, нет ли где чего-нибудь подходящего для охраны законов» и предварительно проверенных вышеуказанными магистратами. Каждому из них предлагается привести наиболее достойного молодого человека (от 30 до 40 лет). Собирается этот орган до восхода солнца, отчего и получил свое название[201].

Функции его сводятся к тому, что, выслушивая иностранных гостей и собственных феоров, они обсуждают свои и чужие законы, причем полезное старейшие вводят, а младшие изучают[202]. Неоднократно подчеркивается, что Ночное собрание представляет собой охранительный орган государства, сосредотачивая все полезное и спасая все желательное[203]. Далее Платон замечает, что в чем именно оно будет полномочно, надо решать впоследствии, когда все устроится[204], и под обильные восхваления данного института заканчивает диалог. Вот и все, что нам известно об этом органе. Следует подчеркнуть, что самой конструкцией последней главы Платон показывает, что и сам он еще не задается вопросом, каким же в деталях должно быть это Собрание, каковы на деле его функции. Тем более не должны что-либо здесь домысливать мы. В связи с этим особенно странной представляется тенденция ряда авторов называть Ночное собрание высшим правительственным органом в идеальном государстве Платона[205]. Для этого у нас нет никаких оснований. Быть может, дух платоновской философии и толкает нас к такому предположению, особенно в свете позднейшей утопической традиции, но из текста «Законов» это все же не следует.

Отчасти Ночное собрание можно сравнить с афинским Ареопагом и с дорийскими герусиями. Прежде всего, их сближает состав и их обязанности общего наблюдения над законами. Любопытно участие в Ночном собрании «молодых людей» 30–40 лет, которых приводит каждый из старшего поколения. В связи с этим вспоминается предположение Ю.В. Андреева о первоначальной зависимости спартанских «всадников» от герусии[206]. Хотя эти «молодые люди» и не совпадают, кажется, с «молодыми людьми» фрурархов и агрономов, само наличие у подобного герусии органа такого придатка, имеющего четкую возрастную очерченность, напоминает возводимую к возрастным классам систему «герусия – всадники» в работе упомянутого автора[207].

Учитывая тему данной работы, нельзя не отметить, что обеспокоенность «правильным» воспитанием молодежи в духе господствующей идеологии характерна для всех социалистических учений. Подробнее об этом будет сказано дальше, здесь же вспомним лишь, что система «герусия – всадники» типологически не отличается от систем «НСДАП – гитлерюгенд» или «советская геронтократия – комсомол/ пионерская организация»[208], в которые она трагикомически вырождается. К сожалению, власти многих стран, в том числе и России, дают повод и для более свежих сближений. Во всех этих случаях речь идет о сохранении противоестественного государственного строя путем тотальной идеологической обработки «молодых людей» и массового вовлечения их в деятельность репрессивного аппарата. Любопытно, что даже возрастные границы понятия «молодежь» в творчестве тоталитаристов XX века почти достигли непривычного для нынешнего сознания античного уровня. Так, в ВЛКСМ принимали до 28 лет, а руководящие работники могли быть и старше, причем выясняется это лишь из косвенной формулировки, лишенной какой бы то ни было конкретики[209]. В ряде творческих союзов СССР существовали «молодежные» секции для 35-летних.

Указанные выше функции Ночного собрания роднят его и с Ареопагом из πάτρος πολιτεία. Впрочем, именно в IV в. происходит оживление этого древнего института, о чем свидетельствует и сам тон Исократовского «Ареопагитика», и напряженная политическая борьба, разворачивающаяся вокруг Ареопага начиная примерно с правления Тридцати тиранов. Последние убирают с Аресового холма законы Эфиальта и некоего Архестрата, ограничивавшие его права. После свержения Тридцати при архонтате Евклида принимается постановление, из коего ясно, что именно «Совет Ареопага заботится о законах, чтобы власти соблюдали установленные законы»[210]. Наконец, много спустя, в 337/336 г., принимается постановление, специально предупреждающее посягательства ареопагитов на демократию. Даже текст постановления устанавливается не на Акрополе, как обычно, но отдельно еще и «у входа на Ареопаг, что по дороге в Булевтерий»[211]. К сожалению, этот вопрос недостаточно исследован, но, думается, можно предположить, что усиление Ареопага происходило на фоне непрекращающегося противодействия, и не все его функции могли быть твердо определены законом. Быть может, поэтому конкретные функции Ночного собрания у Платона столь неразвиты по сравнению с эпитетами, ему расточаемыми. В целом, однако, Ночное собрание, на наш взгляд, есть орган специфически платоновский.

Народное собрание может посещать каждый желающий, причем граждане первого и второго имущественных классов всегда обязаны его посещать, а низшие классы – лишь в случаях, специально объявленных должностными лицами[212].

В сущности, Народному собранию предоставлены довольно значительные полномочия. Ему принадлежит возбуждение и окончательное решение судебных дел по процессам государственной важности[213], оно может заменить несправедливого законохранителя[214], совместно с Советом рассматривает заявления иностранцев, желающих пожизненно остаться в стране[215], избирает законохранителей, евфинов, стратегов и гиппархов[216]. Инициативу при выборах последних, правда, имеют законохранители, но формально оговаривается, что любой, желающий предложить другую кандидатуру, может это сделать[217], Впрочем, упоминания о Народном собрании слишком редки и бессистемны, чтобы предполагать, будто по замыслу философа оно могло пользоваться в полной мере всеми указанными правами.

В Афинах Народное собрание также состояло из всего свободного населения и проводило проверку избрания властей, разбор дел государственной важности, рассматривало всевозможные ходатайства и производило выборы военных магистратур[218].

Что касается Крита, то о нем Аристотель прямо говорит, что там в Народном собрании хотя и участвовали все граждане, но оно только утверждало постановления космов и геронтов, то есть никакой реальной властью не обладало[219]. В Спарте же герусия могла распустить апеллу, если старейшины не согласятся с ее решениями[220].

Таким образом, Народное собрание у Платона также обнаруживает преимущественное сходство именно с афинскими порядками. Характерно некоторое противоречие между редкостью его упоминания и довольно значительными функциями. Первое, видимо, отражает недоверие Платона к демократическим учреждениям вообще. Но, тем не менее, ему просто не приходит в голову даровать Эвномополису бесправную лаконскую апеллу.

Кандидатов в стратеги предлагают законохранители, хотя прочим и предоставляется право назвать лучшую кандидатуру. Избирают все принимавшие и принимающие участие в войне и имеющие возрастной ценз. Назначается трое стратегов. Подобным же образом избирают и двоих гиппархов. Двенадцать кандидатов в таксиархи намечают стратеги по одному от каждой филы, хотя опять же можно предлагать и других кандидатов. Таксиархов избирают лишь те, кто носит щит, филархов – конница[221].

Все указанные магистраты принимают участие в надзоре за городом[222], имеют незначительные юридические функции[223] и принимают совместно с пританами посланцев других городов[224]. Кроме того, стратеги и гиппархи решают совместно с законохранителями (см. выше) вопросы ввоза и вывоза предметов, необходимых на войне[225]. Гиппархи и филархи имеют общее суждение о бегах, а также обо всех, во всеоружии вышедших на состязание[226].

Отсюда видно, что выборы и функции военных магистратов во всем подобны существовавшим в Афинах порядкам, за исключением разве что их количества[227]. Спартанское военное устройство[228], как видно, нисколько не повлияло на соответствующий аппарат у Платона, что и не удивительно, ибо в то время крупнейшие «греческие державы – Спарта, Афины, Фивы – низошли <…> на уровень государств средней величины»[229], хотя у Афин были, по крайней мере, такие видные полководцы, как Тимофей, Ификрат или Харес, а что касается Спарты, то еще слишком свежа была память о катастрофе при Левктрах.

Из прочих магистратур, на наш взгляд, заслуживает внимания попечитель о воспитании, избиравшийся всеми должностными лицами, кроме членов Совета (см. выше), из законохранителей, имеющих детей[230], Он, будучи ὁ περί τῆς παιδείας πάσης ἑπιμελητής («попечителем всего воспитания в целом»)[231], наблюдает и за поэтическим творчеством[232], и за хороводами и вообще хореей[233], имеет некоторые юридические полномочия, связанные с кругом его деятельности[234], принимает заезжих мудрецов[235]и входит в Ночное собрание[236]. Вообще он пользуется большим почетом и считается, что «эта должность гораздо значительнее самых высших должностей в государстве»[237]. Известно, что должность педанома существовала и в Спарте[238].

Учреждается и специальная коллегия женщин, попечительствующих над браками и деторождением – δέκα δὲ τῶν περὶ γάμους γυναικῶν («десять женщин, следящих за брачными делами»)[239] и действующих в тесном контакте с законохранителями.

Аристотель замечает, что «в государствах, пользующихся большим досугом и благоденствием <…> бывают следующие специальные магистратуры: гинэкономия <…> педономия…», причем они чужды демократическим порядкам[240]. По всей видимости, и у Платона обе эти должности имеют дорическое происхождение.

Часто полагают, будто государственное устройство и структура должностных лиц в платоновских «Законах» прямо-таки скопированы с лаконского образца. Еще чаще это не говорится прямо, но подразумевается. Пожалуй, яснее всего такую точку зрения выразил Е.Н. Трубецкой, заявляя следующее: «Практическая задача, поглощающая внимание Платона, здесь ставится так: дано спартанско-критское устройство, спрашивается, какие законы в нем спасительны, какие – гибельны; какие реформы могут сделать такое государство счастливым»[241].

Нам подобные воззрения представляются не совсем верными. Да, с общефилософской точки зрения мыслитель одобряет здесь социальную, «пра-социалистическую» утопию, многими своими чертами сходную именно со спартанским строем. Причем отчасти это обусловлено пережитками «военного коммунизма» в спартанской жизни: возрастные классы, корпус всадников, сисситии и т.п. Да, система выборов, педономия, гинэкономия и многое другое ясно дают понять, что симпатии философа скорее на стороне аристократии или олигархии, чем демократии. Но конкретная схема должностных лиц, их прообразы все же гораздо ближе к аттическим. Это отмечает и специально занимавшийся данным вопросом К.Ф. Германн[242]. Грот в своем классическом труде о Платоне также говорит, что его законоуложения «по большей части взяты из афинского права»[243], но, к сожалению, он не развивает эту тему подробно.

В самом деле, три наиболее выделяемые Платоном коллегии – законохранители (и законодатели – на начальном этапе строительства государства), евфины, Ночное собрание – имеют меньше всего черт, роднящих их с реально существовавшими институтами – хоть аттическими, хоть лаконскими. В основном они носят собственно платоновскую окраску и подчас имеют явно философский смысл (члены Ночного собрания, например, иногда подозрительно напоминают класс философов из платоновского «Государства»). В тех же случаях, когда их близость к реально существовавшим государственным устройствам прослеживается достаточно хорошо, номофилаки и евфины представляются сходными с афинскими институтами. Даже Ночное собрание одинаково близко и к Ареопагу, и к дорической герусии, хотя правильней было бы сказать, что оно чуждо им обоим, а незначительное сходство носит формальный характер. Из административных должностей ясно прослеживается афинский образец в агораномии и астиномии, у Совета и Народного собрания. Сложнее с агрономами-фрурархами и их «молодыми людьми». В своей основе должность агрономов вполне аналогична должности агораномов и астиномов, однако специфика их как ведомства государственной безопасности и корпус «молодых людей» привели к тому, что эти магистратуры получили отчетливую антидемократическую лаконскую окраску. Военные должности, как было уже сказано, имеют откровенно аттический характер. Должности же вспомогательные имеют либо общеэллинский характер (атлофеты, жрецы, казначеи храмов, феоры), либо приближаются к лаконским образцам (педономы, гинэкономы). Но ведь во вспомогательных (с практически государственной точки зрения) должностях просто легче выразить символически философские идеи. Запутанная, многоступенчатая, сочетающая хиротонию со жребием, система выборов совершенно искусственна и, кажется, не похожа ни на что реально существовавшее. Однако ее явно антидемократическое значение все же сближает ее с дорическим строем и, по крайней мере, резко отличает от афинской системы.

Интересно отметить, что некоторые черты сближают государственное устройство Эвномополиса с теоретически провозглашенной, но не с фактически осуществленной формой конституции, существовавшей при олигархии Четырехсот. Большинство этих черт формального характера, но вместе они позволяют предполагать и некоторую органическую близость. Прежде всего, это определение числа полноправных граждан в пять тысяч[244], что близко платоновским пяти тысячам сорока[245]; определение численности Совета в 400 человек – близко 360-ти; олигархический принцип его избрания[246]; наличие специальной комиссии из 30 членов, изучающей проект новой конституции[247], что напоминает коллегию 37 законодателей-законохранителей и, наконец, безвозмездность исполнения должностных обязанностей большинством служащих[248]. Вспоминаются и слова Аристотеля об олигархии Четырехсот: «В эту пору, по-видимому, у афинян было действительно хорошее управление»[249]. Это и не удивительно, если учесть большую популярность лозунга πατρός πολιτεία и малую осведомленность в исторической правде[250]. Жизнь в Афинах, осознание себя Платоном как члена именно афинского полиса привело к тому, что, несмотря на все его лаконские симпатии, структура государственных должностей, им нарисованная, покоится прежде всего на должностной структуре его родного города.

Проведенный анализ позволяет точнее оценить принципиальное отличие Платона едва ли не от всех его вольных и невольных последователей в социалистическом утопизме. Непоследовательны бывают и он, и они. Но непоследовательность Платона идет от его трагической честности, от осознания невозможности осуществления идеала и, как следствие, от сознательного переделывания теории под нужды живой жизни, хотя бы и против воли, от использования лучших черт современной ему государственной практики в его трудах. Внутренние противоречия утопистов кажутся связанными с тем, что они либо в лучшем случае, как Т. Мор, просто игнорируют реальность, либо, что гораздо страшнее, пытаются переустроить жизнь, подогнать человека, общество и, в сущности, весь мир под прокрустовы рамки своих построений.

Химера овладевает будущим мучеником

Характерной особенностью большинства послеплатоновских утопических проектов оказывается то, что собственно государственный аспект разработан в них сравнительно слабо. В наиболее объемном из рассматриваемых нами сочинений, в классической «Утопии» Томаса Мора[251], достаточно откровенно видно стремление сконструировать «смешанный» государственный строй, сочетающий в себе черты монархии, аристократии и демократии. В разных своих модификациях эти представления разрабатываются и Платоном и Аристотелем с традиционными ссылками на идеализированное спартанское государство[252].

Носителем монархического начала в «Утопии» оказывается princeps – термин, который в разных переводах осмысливается очень по-разному: от короля до президента. Нам кажутся оправданными нейтральные варианты: транслитерация «принцепс», как рекомендует П.К. Бонташ[253], или «правитель» в переводе Ю.М. Каган, соотносящийся с русской традицией обозначения платоновского главы государства[254].

В каждом из 54 городов Утопии правитель пожизненно избирается тайным голосованием двухсот сифогрантов из четырех кандидатов, предложенных гражданами. Впрочем, при стремлении к тирании он может быть отстранен, хотя процедура смещения не указана[255]. Правитель, как и остальные должностные лица (или, по меньшей мере, большинство оных), должен относиться к «сословию ученых людей»[256], а внешне отличается от прочих граждан тем, что носит пучок колосьев[257]. В наше время, увы, эта деталь не может не порождать ассоциаций с римскими фасциями, вошедшими в фашистскую символику, хотя, разумеется, колосья все же не розги.

О реальных же властных функциях правителя упоминается всего лишь три раза, но зато в чрезвычайно любопытном контексте. В разделе «О рабах» значительное место уделено пространным рассуждениям о женщинах, их правах (будто бы равных) и вообще всему тому, что можно было бы назвать Кодексом о браке и семье. Разбирается и такой занятный случай, когда наказанный рабством прелюбодей/-ка пользуется столь непреоборимой любовью супруги/-а, что она/он добровольно следует за своей легкомысленной половиной, осужденной на рабство. Так вот, «раскаяние одного и послушное усердие другого, вызвав сострадание правителя, возвращает виновному свободу»[258] (хотелось бы надеяться, что невиновному спутнику прелюбодея/-ки – тоже). Несколько дальше говорится, что и другие наказанные могут быть прощены принцепсом, но наряду с ним акт прощения должен быть при этом санкционирован и народом[259]. Из раздела же «О поездках утопийцев» выясняется, что каждый гражданин обязан испрашивать у правителя разрешение на пересечение границы. В противном случае «его возвращают как беглого и жестоко карают»[260]. На более низком уровне монархический принцип олицетворяют «хозяин и хозяйка»[261] деревенского хозяйства, единственная функция которых вполне аналогична последней из упомянутых прерогатив правителя: они выдают разрешение «желающим побродить по полям вокруг города»[262].

В первой (но позже написанной!) части «золотой книжечки» Мор говорит Гитлодею: «Ведь и твой Платон думает, что государства только тогда будут счастливы, когда царствовать станут философы или же когда цари станут философствовать»[263]. Однако из текста «Утопии», как мы видим, вовсе не следует, чтобы Мор уделял монархическому принципу заметное значение. Нечто подобное мы имеем и у Платона. В теории он отзывается о законной монархии вполне положительно, особенно в диалоге «Политик»[264], хотя больше уделяет места критике тирании. Но в «практической части» царям в его утопиях, по существу, места нет: они рассматриваются как частный случай аристократического правления, а не в качестве глав самостоятельной формы государственного устройства, что видно хотя бы из того, что в Каллиполисе царь-философ может быть один, но их может быть и несколько (видимо, даже сравнительно много)[265]. Если учесть, что вплоть до разрыва Генриха VIII с католической церковью Т. Мор был лорд-канцлером и постоянно всячески прославлял английскую монархию, незначительность и условность фигуры его принцепса позволяет говорить о влиянии на него Платона и Аристотеля в этом пункте. Но возможна и более приземленная трактовка этой детали: изначальная неискренность славословий будущего католического святого в адрес своего короля и его династии, что позволило бы сделать предположение о наличии вполне светских, а не только религиозных предпосылок протеста Мора.

О брачных отношениях утопийцев сказано будет в другом месте, здесь же заметим, что пограничные и прямо-таки крепостные их строгости, не находя прямого соответствия с функциями должностных лиц в проектах Платона, очень тесно соотносятся с общей его установкой на автаркию и изоляционизм[266]. За отсутствием явных формальных сопоставлений вряд ли имеет смысл говорить о зависимости Мора от Платона в этих представлениях. Но и тема «железного занавеса» у представителя торговой Англии, друга гуманистов из разных стран, самого ездившего послом в иные государства, несколько неожиданна. Ведь не только съездить за границу, но и повидать друзей в другом городе или просто из любознательности побывать в каком-либо месте утопийцам можно только по специальному разрешению, в котором предписан день возвращения[267]. Гражданам бывшего СССР тут, безусловно, есть что вспомнить. Тем же, кому реалии страны Советов знакомы лишь понаслышке, стоит напомнить, что выехать из нее можно было лишь по делу государственной важности, а обычные туристические поездки рассматривались как форма исключительного поощрения. Но в любом случае выезду предшествовал идеологический экзамен, а окончательное решение заверялось «тройкой» в составе представителей администрации, коммунистической партии и профсоюзного комитета. Дата возвращения, разумеется, тоже предписывалась заранее.

Демократическая составляющая утопийского государства выражается Народным собранием. Но знаем о нем мы еще меньше, чем о принцепсе. Все общественные дела должны решаться в сенате или Народном собрании[268]. Кроме того, как уже отмечалось, «голосование народа», в котором, думается, можно видеть то же самое Народное собрание, наряду с правителем обладает правом помилования[269].

К должностным лицам демократической ориентации, видимо, можно причислить заслуживших единичные упоминания военачальника и двух его заместителей (остающихся частными лицами пока военачальник не погибнет)[270], квесторов (что-то вроде комиссаров для распоряжения финансовыми активами в землях должников и побежденных)[271]и экономов, привозящих с рынка продукты для совместных трапез[272]. Отметим, кстати, что рынки, стало быть, функционируют более или менее свободно.

Таким образом, демократическим институтам наш автор доверяет не больше, чем монархическим, и неизмеримо меньше, чем им доверяет Платон. Впрочем, в государстве утопийцев есть еще одна должность, которую можно считать по некоторым формальным признакам тоже продуктом народовластия. Это сифогранты, или филархи. Судя по косвенной оговорке в том месте, где идет речь о выборах траниборов, сифогранты избираются ежегодно, причем с тенденцией к обновлению всего своего состава. Их в Амауроте 200 человек (и столько же, видимо, в каждом из остальных 53 городов), и каждый из них выбирается на 30 хозяйств[273]. Живут они во дворцах, где проводятся ежедневные совместные трапезы их «фил»[274].

В задачи сифогрантов входит сообщать городским властям, сколько сборщиков урожая надо прислать в их хозяйства в страду[275]. Несмотря на имеющееся освобождение от физической работы, сифогранты трудятся добровольно[276]. Кстати, несколько загадочна общая численность таких освобожденных сотрудников в Амауроте. Гитлодей утверждает, что их «едва лишь пятьсот». Между тем, сифогрантов в городе всего 200, траниборов – 20, один правитель и 13 священников. Кормилицы входить в этот счет не могут, так как речь идет о людях, «годных для работы по возрасту и здоровью»[277]. Остальные должности экстраординарны (военачальники) и единичны (квесторы, послы). «Округлить» 234 до пятисот Мор, думается, не мог – все-таки математику он знал очень неплохо. Остается предположить, что освобожденными должны были быть и 200 экономов. Между прочим, это вполне естественно, так как каждый эконом должен ежедневно приносить пищу на 30 «хозяйств», в городской части которых постоянно присутствует не менее 20 человек, не считая рабов[278]. То есть каждый эконом обязан доставить с рынка продуктов на 600 человек, что само по себе представляется немалым делом, даже при использовании рабского труда (попробуйте подсчитать, сколько по весу сырых, необработанных продуктов вы потребляете за день, и умножьте на 600). Но остается неисчерпанным лимит еще в 66 человек (цифра не абсолютно точная, как и 500), и так как заподозрить Т. Мора в невнимательности или плохом знании арифметики крайне сложно, остается предположить, что эти примерно 66 «освобожденных» мест могли предназначаться для тех, «которым народ, движимый советами священников и тайным голосованием сифогрантов, навсегда дарует волю, дабы изучали они науки»[279], то есть некоему подобию Академии.

Оставшиеся обязанности сифогрантов делятся на те, что призваны предупредить возможность тирании, и те, что сами могут считаться демократическими, только если под демократией подразумевать крайние формы тоталитаризма и вполне полицейское государство. К первым относится их обязанность тайным голосованием избирать правителя, парами поочередно присутствовать в сенате и, обсудив «все, что считается важным», со своими хозяйствами, а затем на общем собрании сифогрантов объявить свое решение сенату[280]. Ко вторым – уже упоминавшееся право выдавать (или не выдавать, если «помешает этому какая-нибудь причина») разрешение гражданам отлучиться из города[281], а также следить, чтобы «каждый усидчиво занимался своим ремеслом», при этом не перерабатывая. Последнее занятие объявляется «главным и почти что единственным делом сифогрантов»[282].

Любопытно подсчитать общую численность населения Амаурота и его округи. Из сопоставления тех мест, где говорится о численности сельских хозяйств и их городской части и где называется число сифогрантов[283], получается, что в деревне должно жить минимум 240 000 граждан и 12 000 рабов, а в городе – 120 000 граждан, то есть в амауротском полисе в целом проживает 360 000 человек, не считая 12 000 рабов. Надо заметить, что 500 освобожденных от физического труда лиц при таких пропорциях выглядят совсем не так, как «философы» и «стражи» в платоновском Каллиполисе. Воодушевление большинства исследователей от почти всеобщей и почти равной работы утопийцев должно бы смениться чем-то иным, если доверять арифметическим способностям нашего гуманиста и непредубежденно понять, что в каждом из 54 городов Утопии по трети миллиона человек постоянно трудятся без права покинуть хоть на день свое рабочее место под угрозой быть обращенным в полностью бесправного раба ради того, чтобы 434 человека (сифогранты и экономы) могли работать лишь время от времени и по настроению, а менее сотни – постоянно предаваться размышлениям. Да, у Мора, как и у Платона, нет жестких кастовых границ[284], но привилегированная сотня (или чуть меньше) «академиков» практически несменяема[285], и аристократическая составляющая его государства больше похожа на олигархию с элементами теократии (см. дальше), отчего и возникает необходимость в постоянно действующих надсмотрщиках.

К сифогрантам по отправляемым обязанностям непосредственно примыкают траниборы (протофилархи). Это – избираемые на один год из «сословия ученых людей» десятники сифогрантов, без особой нужды, однако, не сменяемые[286]. В их функции входит наряду с сифогрантами выдавать разрешение на отлучку из города[287], а также совместно с двумя поочередно сменяемыми филархами-сифогрантами и Правителем каждые три дня «совещаться о государственных делах». «Принимать решения помимо сената или народного собрания о чем-либо, касающемся общественных дел, считается уголовным преступлением. Говорят, это было учреждено, чтобы трудно было, воспользовавшись заговором правителя с траниборами, изменить государственный строй и подавить народ тиранией». Далее поясняется, что «все, что считается важным», сперва обсуждают собрания сифогрантов, а затем докладывается сенату[288]. Из этого естественно было бы вывести, что задача предупреждения тирании возлагается, прежде всего, на двух сифогрантов, входящих в сенат. Однако, как указывает комментатор, этимологически «тираноборцами» оказываются именно траниборы (τύραννος + βορός, «тиран + прожорливый», то есть как бы «пожирающий тирана»)[289]. Других упоминаний о траниборах в тексте «Утопии» нет.

Из должностных лиц чаще всего упоминаются сифогранты (11 мест), сенат и священники (по 10 раз). Но – и как ни странно, нам не удалось найти об этом ссылок у исследователей[290] – в Амауроте явным образом действуют два совершенно различных учреждения под одним именем сената. С одной стороны, это только что упоминавшееся собрание траниборов, двух сифогрантов и правителя, которое можно назвать городским сенатом. С другой – то, что можно назвать сенатом всего острова: «Из каждого города по три старых и умудренных опытом гражданина ежегодно сходятся в Амаурот обсуждать общие дела острова»[291]. Ни о каком избрании в этом последнем случае, как мы видим, нет и речи. Но важнейшие высшие функции управления над двадцатимиллионным населением острова (19 440 000 свободных и 648 000 рабов) выполняют именно эти 162 человека (54 x 3). Они «восполняют недостаток одного изобилием другого»[292], то есть занимаются распределением общественного богатства; принимают иностранных послов[293]; приказывают местным интеллектуалам изучать греческий язык[294] (а стало быть, руководят выбором их занятий и в других случаях).

Сенат города, помимо уже отмеченного «совещания о государственных делах», разбирает дела самоубийц и прелюбодеев, осуждает преступников на рабство или смерть, выдает разрешения на новый брак и в составе всего корпуса должностных лиц уговаривает неизлечимо больных добровольно уйти из жизни[295] (похоже, взгляд будущего святого на проблему эвтаназии не совпадал с точкой зрения сегодняшнего Ватикана). Иными словами, городской сенат обладает прерогативами Верховного суда. Впрочем, прямых указаний на то, что эти функции отправляются сенатом именно города, а не всего острова, строго говоря, нет, так что вполне возможно, что островной сенат тоже полномочен принимать решения по этим вопросам. Заметим, кстати, что отношение к самоубийцам как к совершившим преступление «против государства, а не против себя», коренится также в античной традиции[296] – христианская этика, осуждая суицид, меньше всего задумывается о правах должностных лиц и государственных органов.

Любопытно, что Томас Мор дает повод предположить, будто он сам сознательно запутывает дело, называя собрание 162 старейшин от 54 городов «амауротским сенатом»[297]. Совсем не исключено, что цель этой подмены – придать более или менее демократическое обличье жесткой, авторитарной и едва ли не самозванной геронтократии. Если цель автора действительно была такова, то в значительной мере она достигнута, что видно на примере расхожих сентенций нынешних исследователей типа: «Таким образом, представительная система сочетается с элементами непосредственной демократии»[298]. Еще интереснее то, что на первый взгляд наивная и примитивная попытка анализа с помощью простейшего арифметического подсчета позволяет, тем не менее, придти к достаточно серьезным и даже принципиальным выводам. Дело в том, что исследователи легко впадают в искушение сравнивать островной «амауротский сенат» и всю геронтократическую тенденцию Томаса Мора с античной традицией почитания старших и предоставления собранию старейшин (сенату) важнейших государственных функций. При этом естественны бывают отсылки именно к Платону[299]. Между тем, если 20 миллионов жителей Утопии поделить на 162 «сенатора», то окажется, что на каждого из них приходится примерно 120 000 подвластных граждан, не считая рабов. Даже совокупная численность всего освобожденного от труда ученого сословия составляет всего 27 000 человек или чуть больше 0,1% от всего населения острова. Но рекомендуемая Платоном численность Эвномополиса составляет всего 5040 человек, а для защиты Каллиполиса считается достаточным 1 000 воинов[300]. Нет никаких оснований считать, что процентное отношение «философов» и «стражей» «Государства» либо всех должностных лиц «Законов» к суммарной численности соответствующих полисов хотя бы приблизительно соотносится с пропорциями, предлагаемыми Т. Мором. Иными словами, там, где у Платона мы находим аристократическую и по замыслу солидаристическую республику, Т. Мор предлагает крайнюю форму правового расслоения тоталитарного общества. Если вспомнить, что оба автора превосходно знали математику и уделяли значительное место числовой символике, геометрическим построениям и т.п., то предположение о случайной несообразности вряд ли может быть принято. «В Утопии умеют считать и считают точно»,– пишет советский исследователь и добавляет, что утопийцам не свойственна «грубая приблизительность в оценках»[301]. Т. Мор прекрасно понимал, что писал, и к Платону этот его мотив не имеет ни малейшего отношения.

В роли должностных лиц в городах Утопии выступают и священники. В каждом городе 12 священников и один первосвященник, перед которым положено нести восковую свечу[302]. Их выбирают тайным голосованием «подобно тому, как это происходит с прочими должностными лицами», из все того же «сословия ученых людей», и сами же они «советуют» народу, кого освободить от работы[303], то есть включить в это сословие. Столь удобная прерогатива дополняется правом совместно с сенатом решать дела о самоубийцах и уговаривать неизлечимо больных умереть, наставлять в нравах, отлучать от богослужения, причем, если отлученные им не покаются, «то их хватают, и сенат <выделено нами – Р.Е-В.> карает их за нечестие». Последняя процедура живо напоминает отношения инквизиции и светских властей, исполнявших ее приговоры, а в недавнее время – отношения ВКП(б)–КПСС и НКВД–КГБ (в приговорах сталинских «троек» первой всегда стоит подпись секретаря обкома или горкома, и лишь второй – начальника НКВД–МГБ–КГБ[304]). Священники же обучают детей и молодежь, они неподсудны, на войне призывают к бескровию, щадят врагов и потому пользуются неприкосновенностью даже со стороны этих последних. При этом почему-то объявляется, что они «не облечены никакой властью». Священниками могут быть и женщины[305]. Несколько неожиданно, что ничего не говорится об участии священников в заключении браков или в разборе дел о прелюбодеях. Возможно, это отражает утилитарный подход Т. Мора к сфере брачных отношений.

Эразм Роттердамский в письме Ульриху фон Гуттену от 21 июля 1519 г., специально посвященном Т. Мору, пишет, что «еще молодым принялся он за диалог, в котором защищал Платоново учение о необходимости общности во всем, даже в женах»[306]. Ко времени написания «Утопии» тогдашний лондонский шериф уже отказался от таких крайностей. В его сочинении декларируется моногамность и даже весьма жесткие брачные правила: женщины вступают в брак в 18 лет, мужчины – в 22, но это при условии, что до того они не были «соединены тайной страстью», иначе брак им вообще не разрешается, и даже в случае особой милости правителя их родители «подвергаются великому бесчестию». Процедура установления факта оного преступления, к сожалению, не указывается, а суровость возмездия объясняется… заботой о любви. Естественно, в понимании Т. Мора[307].

Вообще у женщин прав довольно много. Даже слишком: при внимательном рассмотрении от этого равноправия становится немного не по себе. На острове утопийцев не только заявлено об их равенстве с мужчинами, но и конкретно указано, в чем оно выражается. Во главе деревенских хозяйств стоят хозяин и хозяйка (pater materque familias, «отец и мать семейства»)[308]; платье различается у одиноких и семейных, у мужчин и женщин, но у всех одинакового покроя, у женщин более легкая работа[309]; специально заявлено о трудовом равноправии полов[310], что не мешает работу по кухне поручить исключительно женщинам, но при совместных трапезах сажать их отдельно[311] (кстати, сам мотив участия женщин в сисситиях впервые появляется у Платона, причем представляется ему столь необычным, что он специально и подробно останавливается на этом предложении[312]); желающий «побродить по полям вокруг города» должен испрашивать позволения не только у «главы хозяйства», но и у супруги (conjunx – то есть, очевидно, у своей собственной)[313]; более того, как уже отмечалось, женщины могут быть даже священниками[314], в связи с чем имеет смысл указать на не слишком оригинальное мнение Т. Мора о том, что быть девственным вегетарианцем благочестиво, а женатым мясоедом – разумно, но и те, и другие прежде всего должны работать[315].

Если бы тем дело и ограничилось, можно было сказать, что от юношеского увлечения Платоном в этом пункте не осталось и следа. Но это не так. Во-первых, прямо соотносится с Платоном (вопреки мнению комментатора, ссылающегося на слова Сократа, что каждый должен заниматься только чем-то одним[316]) требование обучать девушек военному делу и обычай женщин и детей отправляться на войну вместе с мужчинами[317].

Во-вторых, поучительно сопоставить отношение Платона и Мора к самому принципу женского равноправия и к бракоразводным вопросам. Оба автора не устают утверждать равенство полов, но у Платона эта тема разработана несравненно подробней и серьезней, чем у Мора, хотя он и оговаривается, что женщины слабее, что они скрытны, лукавы и беспорядочны, «так что попустительство законодателя здесь неправильно»[318]. В «Государстве» ни брачных, ни бракоразводных норм мы не находим по той простой причине, что у высших классов нет самих браков. В «Законах» же мы сталкиваемся с любопытным установлением: если в течение 10 лет супруги не произведут детей, «то они, для взаимной пользы, расходятся», в случае же «невежества и нарушений» во время самого брака неисправимые нарушители караются весьма мягко – запрещением посещать свадьбы и дни рождения детей, так же караются и прелюбодеи с тем отличием, что ежели они сошлись с теми, кто уже вышел из возраста предназначенного для рождения детей (видимо, тот же десятилетний срок – ?), «то рассудительный во всем этом мужчина и рассудительная женщина будут пользоваться доброй славой». Все эти нормы совершенно одинаковы для обоих полов[319]. У Мора же в случае прелюбодеяния предусмотрен развод и, на первый взгляд, мужчины и женщины в этом случае равны. Но «против воли жены, если нет на ней никакой вины – за исключением того, что появился у нее какой-то телесный изъян, – ее нельзя отвергать»[320]. Симметричный пассаж о мужчинах отсутствует, и это выдает некоторую непоследовательность Мора по сравнению с Платоном.

Кроме того, у Платона же мы находим прообраз обычая утопийцев показывать жениху голую невесту, а невесте – голого жениха. Впрочем, и в этом пункте Мор одновременно умудряется быть прямолинейней и двусмысленней древнегреческого философа, а Платон, как ни странно, оказывается благопристойней лондонского шерифа и будущего лорд-канцлера, ибо автор «Законов» предлагает всего лишь ненароком устраивать так, чтобы молодые люди могли видеть друг друга обнаженными во время гимнастических упражнений, а форменные осмотры производят у него лишь особо уполномоченные пожилые должностные лица в целях установления брачного возраста, причем девушек осматривают лишь выше пояса[321]. В дальнейшем мы увидим, сколь интересное продолжение эта тема получает в творчестве Кампанеллы.

Наконец, существует и еще одна область государственной политики, о которой нельзя умолчать, говоря о влиянии Платона на социалистическую традицию. Это тоталитарный характер государства и система взаимной слежки и доносительства. Мы уже разбирали специфическую роль «агрономов и фрурархов» вместе с приданными им «молодыми людьми» в Эвномополисе. Следует добавить, что по Платону вообще «никто никогда не должен оставаться без начальника – ни мужчины, ни женщины. Ни в серьезных занятиях, ни в играх никто не должен приучать себя действовать по собственному усмотрению: нет, всегда – и на войне, и в мирное время – надо жить с постоянной оглядкой на начальника и следовать его указаниям. <…> Словом, пусть человеческая душа приобретет навык совершенно не уметь делать что-либо отдельно от других людей и даже не понимать, как это возможно. Пусть жизнь всех людей всегда будет возможно более сплоченной и общей»[322]. Слов нет, такие призывы более всего напоминают нам горький опыт XX столетия и знаменитые антиутопии Оруэлла и Замятина. Современный исследователь резюмирует: «Платон считал, что именно такую цену необходимо заплатить за попытку вновь приобщиться к “золотому веку”. История вынесла иллюзиям такого рода суровый приговор. Иначе и быть не могло. Ведь цена человеческого счастья на этом пути оказалась слишком велика»[323].

В том-то и трагедия социалистической мысли, что считал так не только Платон, и на этом пути мы находим едва ли не всех разработчиков утопий. У Томаса Мора за недоносительство на рабов другим рабам положена смерть, «свободному – рабство. Доказчику, напротив, установлены награды. Свободному – деньги, рабу – свобода. Обоим же – прощение и безнаказанность за соучастие». Платье у рабов одинакового цвета, «волосы у них не бритые, а подстриженные немного над ушами, из которых одно немного подрезывается», рабам запрещено иметь деньги, так же как нельзя получать деньги от них или давать их им[324] (эти установления больше похожи не на Платона, а на практику нашего времени. Впрочем, и в «золотой книжечке» они отнесены не к утопийцам, а к заменяющим их в первой части заполитанцам). У утопийцев нет «ни одного тайного места для встреч, но пребывание на виду у всех создает необходимость заниматься привычным трудом или же благопристойно отдыхать». Характерно, что, по мнению Т. Мора, именно «из этого обыкновения необходимо следует у этого народа изобилие во всем (copia omnium rerum)»[325].

Иными словами, попытки противопоставить платоновский «коммунизм потребления» какому-то мифическому «коммунизму производства», который будто бы можно обнаружить в теории и практике Нового времени[326], опровергаются не только сегодняшним трагическим опытом, но и текстами едва ли не всей послеплатоновской коммунистической традиции. И, в частности, у Т. Мора как потребление, так и производство покоятся вовсе не на трудовом героизме, а на тоталитарном закабалении, на всеобщем доносительстве и на труде 650-тысячной армии рабов на 20-миллионном острове. В связи с этим особенно странно читать, будто в «Утопии» мы находим общество с «такими производственными отношениями, которые только и способны обеспечить достойный человека образ жизни и совершенную этику братства людей труда [выделено нами – Р.Е-В.]»[327]. С нашей точки зрения рабство у Т. Мора занимает значительно более важное место, чем в обоих проектах Платона – как в качестве существеннейшего элемента пенитенциарной системы, так и по характеру возлагаемых на рабов работ[328], а если говорить только о свободных, то совершенно непонятно, чем же ремесленникам и земледельцам Платона живется хуже, нежели таковым у Т. Мора? Если рассмотреть отношение обоих авторов к войне, то мы увидим, что, напротив, нормальному человеку было бы предпочтительней поселиться в Каллиполисе или стране магнетов.

Мы уже видели, что в той или иной мере участвовать в войне приходится как женщинам, так и детям утопийцев, что само по себе несколько противоестественно. Но у Платона мы это тоже находим. Однако два аспекта принципиально отличают практику утопийцев от платоновских установлений. Прежде всего, это настолько вопиющий цинизм по отношению к врагам и к традиционному образу ведения боевых действий, что даже в самом тексте «Утопии» появляется примечательная фраза: «Другие народы не одобряют этот обычай купли-продажи врагов, а считают это жестоким злодеянием души-выродка»[329]. Речь идет о склонности утопийцев побеждать «искусством и хитростью», что в переводе на современный язык означает, как выясняется, – подкупом и террористическими актами. Врагов склоняют к измене за деньги, объявляя награду за поименно названных руководителей правительства и армии враждебного государства. Если кого-либо приведут живым, то награду удваивают. Следовательно, как правило, речь идет об убийстве. Откровенно объявляется, что Утопия стремится восстановить против враждебного правителя его брата, а если это не удастся или окажется недостаточным, то интригами, обманом, шантажом и подкупом пытается натравить на него третьи страны[330]. Прямо скажем, удержаться здесь от сопоставления с практикой некоторых отнюдь не социалистических стран в наши дни совершенно невозможно. Приходится предположить, что некоторые из их правителей читали не только комиксы, но и самое знаменитое произведение давнего лорд-канцлера Лондона – даром что перевод им не требуется…

Кстати, и армия у утопийцев – наемная, что мотивируется опять же с обезоруживающим цинизмом тем, что раз уж на войне случается быть убитым, то пусть лучше умирают наемники[331]. Более того, последнее рассуждение подкрепляется разъяснением, что среди соседей Утопии есть особый народ, «заполитанцы» (что-то вроде средневековых швейцарцев на службе римских пап и прочих желающих), который как бы самой природой предназначен для войны и пьянства, так что чем больше этих дикарей перебьет друг друга, сражаясь сын с отцом в разных станах, тем лучше[332]. Между прочим, сходное высокомерно-презрительное отношение характерно у Т. Мора и по отношению к другим соседям утопийцев, даже дружественным им: к анемолийцам[333], к нефелогетам и их противникам алаополитам[334]. Единственное исключение – полилериты. Но о них говорится в первой части «золотой книжечки»; республика их расположена в Персии, а не между Индией и Южной Америкой, как Утопия[335]; и утопийцам они не соседи, а заморские братья, единомышленники и аналоги[336]. Кстати, сопоставление страны полилеритов с Атлантидой на том основании, что «край этот [Атлантида – Р.Е-В.] лежал очень высоко и круто обрывался к морю»[337] выглядит довольно странно: ведь Гитлодей говорит о народе, который «живет далеко от моря <выделено нами – Р.Е-В.> и почти что окружен горами»[338]!

Рассуждения Т. Мора заставляют припомнить теории об unter– и übermensch›ах. Граждане платоновских утопий живут в самой Греции, их соседи – либо эллины, либо хорошо им знакомые высококультурные египтяне, персы и проч. Возможно, поэтому Платон избегает тона расового превосходства и позволяет Сократу сделать только одно различие по национальному признаку: эллинов ни при каких условиях нельзя делать рабами[339]. У Т. Мора – наоборот: рабами, как правило, становятся свои же граждане и лишь в виде исключения – выкупленные в других странах смертники[340]. Так, в Советском Союзе геноцид был направлен, прежде всего, против собственных граждан, а среди них – более всего против государствообразующей нации, т.е. против русских. Причем в период правления Джугашвили-Сталина в процентном отношении к численности нации больше всего погибло соплеменных ему грузин. Впрочем, на сей раз вряд ли стоит пытаться объяснить эти факты приверженностью советских вождей к чтению Т. Мора. Хотя как знать…

Поразительно лицемерие, с которым аргументируется в «Утопии» политика, в XX веке называвшаяся «братской помощью воинов-интернационалистов народам дружественного/ой (название государства проставить по желанию)». Для начала, не скупясь на сочные выражения, нас старательно убеждают, что «война утопийцам в высшей степени отвратительна как дело поистине зверское». Затем разъясняют, что воевать утопийцам все же приходится, но только защищаясь или прогоняя врагов, а также «когда они жалеют какой-нибудь народ, угнетенный тиранией, – тогда своими силами они освобождают их от ига тирана и от рабства [выделено везде нами – Р.Е-В.] (это они делают из человечности)»[341]. Надо полагать, советский читатель в этом последнем уточнении и не сомневался, но откуда же Т. Мору было знать, что его станут читать в стране победившей утопии и развитого социализма! Впрочем, чтобы никто не смог обвинить утопийцев в «абстрактном гуманизме», Гитлодей замечает, что воевать случается не только ради защиты, но и чтобы отомстить за друзей[342]. Увы, нельзя не признать, что после распада Советского Союза точно такая же мотивация войны стала характерной для США. Более того, мотив мести печально отличает их действия даже от послесталинских советских акций. Любопытно было бы выяснить, в чем основная причина такой близости «реальной политики» США к рекомендациям Томаса Мора: наличие социалистических тенденций в странах «западной демократии» или этнические особенности англосаксов? Это последнее вероятие может основываться на вполне объективных предпосылках (островной изоляционизм и проч.), но его рассмотрение выходит за рамки нынешней нашей темы.

Нет сомнений, что Т. Мор сам не понимал в должной мере, к каким последствиям приведут его мечты. Но ведь нас интересует не личность ученейшего мыслителя, бесстрашного политического деятеля и высокоморального человека, а «жизнь идей». Идеи же таковы, что современному читателю не требуется даже комментарий: «Привлеченные этими их [утопийцев – Р.Е-В.] добродетелями, соседние народы, которые свободны и живут по своей воле (ибо многих из них сами утопийцы уже давно освободили от тирании), просят себе у них должностных лиц: одних – каждый год, других – на пятилетку. Когда кончится срок, их с почетом и хвалою отправляют назад и опять привозят с собой на родину новых»[343]. Не говоря уже о замечательном упоминании «пятилеток», легко ли отделаться от подозрения, что именно этим пассажем вдохновлялись кремлевские владыки, посылая в республики СССР вторых (а то и первых!) секретарей из «Центра»? Или маршала К. Рокоссовского – министром обороны и первым заместителем главы правительства в формально независимую Польшу?

Если же у кого-то еще сохраняются иллюзии относительно истинных целей утопийцев, то они должны развеяться после следующего откровения. Оказывается, утопийцам время от времени грозит перенаселение. И вот, в поисках «жизненного пространства» они отправляют своих граждан «на ближайший материк, туда, где у местных жителей осталось много незанятой и невозделанной земли; там они основывают колонию по своим собственным законам, присоединяя к себе местных жителей, если те того желают. <…> Отказавшихся жить по их законам утопийцы прогоняют из тех владений, которые предназначают себе самим. На сопротивляющихся они идут войной»[344]. Ю.М. Каган и И.Н. Осиновский совершенно напрасно это место «Утопии» без всяких разъяснений предлагают сравнить с внешне схожим пассажем у Платона[345], ибо Сократ считает такую политику свойственной не для того государства, которое ему «представляется подлинным, то есть здоровым», а для того, «которое лихорадит»[346]. Так что сравнение оказывается «с точностью до наоборот».

Безусловно, будущий католический святой в этом пункте «творчески развил» существовавшее в его время социалистическое наследие. Никакие завоевательные походы или «экспорт революции» не снились Платону и в кошмарном сне, об этом еще будет случай сказать. Но надо признать, что Морова новация естественна и неизбежна для социализма, ибо, перефразируя анекдотически известное ленинское изречение, если уж учение признано единственно верным и обеспечивающим высшее благо человечества, то оно просто не может не стать всесильным и в переносном, и в буквальном смысле. Конечно, сопоставления с нашей современностью можно назвать анахронизмом, но можно – историческим опытом, тем более уместным, что предмет нашего исследования не статика, а именно динамика идеи, естественно требующая своего продолжения за пределы искусственно очерченных рамок.

Заканчивая разбор «Утопии» Т. Мора, бывшему подсоветскому человеку трудно удержаться от сопоставления, которое не имеет прямого отношения к теме. Речь идет о том месте, где повествуется, что «Из золота и серебра не только в общих дворцах, но и в частных домах – повсюду делают они [утопийцы – Р.Е-В.] ночные горшки и всякие сосуды для нечистот»[347]. Спору нет, Платон тоже против того, чтобы «люди гибли за металл», но подобного рода измывательства в голову ему не приходят. Анекдот со сходным мотивом можно найти у Геродота[348], но совершенно серьезную и наиболее близкую к «утопическому социалисту» сентенцию мы обнаруживаем, конечно же, у В.И. Ленина: «Когда мы победим в мировом масштабе, мы, думается мне, сделаем из золота общественные отхожие места на улицах нескольких самых больших городов мира»[349]. Отдадим должное ленинской прозорливости и реализму: утопизм он перерос, а потому понимал, что ставить золотые унитазы в каждой коммунальной квартире, да еще и в мировом масштабе – это уже крайность и «головокружение от успехов».

Благими ли намерениями мощен ад?

Общепризнанно, что сочинения Платона являлись одним из основных источников для создания Томазо Кампанеллой его знаменитой утопии «Город Солнца»[350]. Более того, только на Платона (да еще на Сократа – но, очевидно, именно на «платоновского» Сократа) можно найти прямые ссылки в тексте неистового монаха. При этом исследователи, как обычно, когда дело касается теоретико-государственных взглядов Платона, сосредоточивают свое внимание, прежде всего, на чертах, роднящих обустройство гелиополитов с грандиозной картиной, изложенной Платоном в «Государстве», лишь в самых неизбежных случаях продолжая сравнение диалогом «Законы». Так, в основательной источниковедческой работе Д.В. Панченко прямо говорится, что все ссылки на Платона или Сократа в «Городе Солнца» «соотносятся с проектом “Государства”», и этот же диалог древнегреческого философа назван одним из пяти основных источников коммунизма Кампанеллы (наряду с еретическим и ортодоксальным христианством, пифагореизмом и «Утопией» Томаса Мора)[351].

Между тем, внимательный анализ сочинения итальянского коммуниста-реформатора позволяет, как нам кажется, несколько сместить акценты в оценке значимости его источников, а заодно и обратить внимание на отдельные частности, незамеченные авторами известных нам аналитических работ. В результате выясняется, что влияние «Законов» и даже таких диалогов, как «Тимей» и «Критий», в некоторых аспектах на Кампанеллу едва ли не больше, нежели влияние «Государства», а какую-либо существенную связь Кампанеллы с Т. Мором вообще можно поставить под сомнение. А если быть до конца интеллектуально честным, то нельзя не задаться вопросом: а в чем вообще хоть какое-либо, хоть малейшее, хоть в мельчайшей детали влияние на нашего доминиканского монаха ортодоксального христианства? Пусть нам приведут хоть один пример такого влияния!

Кроме того, очередное обращение к теме «Платон и Кампанелла» имеет ценность и как составная часть общего вопроса о судьбах построений основоположника объективного идеализма в генезисе социалистических идей. К этой стороне рассматриваемой проблемы примыкает и та ее особенность, что, в отличие от сочинений Платона, у Кампанеллы практически вовсе нельзя найти соответствий в современной ему политической реальности, его утопия сугубо идеологична, и как таковая обнаруживает почти исключительно книжные, а не жизненные корни.

Из этого следует, что сравнительный анализ конкретных должностных лиц у двух этих авторов становится в сущности бессмысленным: у Платона их формальные признаки обнаруживают зачастую настолько яркое сходство с реально существовавшими в его время должностями, что оказывается возможным с известными оговорками использовать его тексты для обратной реконструкции отдельных древнегреческих реалий[352], у Кампанеллы же государственное строение настолько схематично и умозрительно, что ни у кого, кажется, не появлялось даже соблазна взглянуть на его фантазию под таким практическим углом зрения.

Наконец, приходится отметить, что оба автора, Платон и Кампанелла, до такой степени значимы для истории всей социалистической традиции, что, в сущности, невозможно ограничить рассмотрение сравнением лишь их произведений. Нити, связывающие их обоих с другими утопистами – как древними, так и новыми – слишком крепки, чтобы их можно было оборвать без ущерба для общей ткани повествования. Мы и не будем этого делать. Но все же предпочтем касаться этих побочных нитей лишь тогда, когда связанные с ними аналогии и ассоциации будут достаточно существенны для выявления основной темы.

В «Сочинении о собственных книгах», записанном Г. Ноде со слов Кампанеллы в 1632 г., последний утверждает: «[Кроме того, я]… присоединил также замысел государства, под названием “Город Солнца”, намного лучший, чем платоновский или какой угодно другой…» («…adiecique ideam Reipublicae quam voco Civitatem Solis, longe praestantiorem quam sit Platonica, aut alia quaevis…»)[353]. На чем же основано столь смелое заявление?

В литературном смысле сочинение Кампанеллы выглядит довольно беспомощно, и, несмотря на всю свою незаурядную самоуверенность, вряд ли он сам мог вовсе не понимать этого. Впрочем, сравнивать свой стиль с платоновским ему было трудно, так как в греческом был слаб и пользовался источниками в латинском переводе[354]. Заимствованная форма диалога вырождается у него в сплошной рассказ Морехода, лишь изредка прерываемый беспомощными вопросами Главного Гостинника. И это притом, что по распространенному предположению под Гостинником подразумевается вовсе не случайный пьяный корчмарь, которому сказать и нечего, а гроссмейстер ордена госпитальеров (Hospitalarius magnus буквально – «Великий госпитальер»)![355] Но, как ни странно, даже эта стилистическая слабость позволяет соотнести труд Кампанеллы с одним из главных произведений прекрасного греческого художника, с диалогом Платона «Законы». В самом деле, именно «Законы», будучи одним из самых значительных сочинений Платона, одновременно являются редким у крупного писателя примером «выродившегося» диалога. Афинянин эллина не менее монологичен, чем Мореход итальянца, а так как других крупных диалогов настолько же бедных репликами собеседников традиция, пожалуй, и не знает, то упрекнуть Кампанеллу можно разве что за неприятие на свой счет пословицы: Quod licet Jovi, non licet bovi («Что можно Юпитеру, то нельзя быку»).

Что до степени реалистичности проекта как руководства к действию или хотя бы близости пусть к экзотичной, но к практике, то, как уже было отмечено, тут у нашего доминиканца дела обстояли еще хуже, чем с изящной словесностью. Хотя, опять же, нет уверенности, что он был способен адекватно оценивать действительность: его попытки вызвать революцию в Калабрии, как раз и обеспечившие вынужденно свободное время для измышления наилучшего в мире государственного устройства, а также страстная фанатичность, не чуждая, однако, изворотливой хитрости затворника, позволяют подозревать самое худшее.

Правда, ведь и Платона «мания реформаторства», как сказали бы некоторые сегодняшние психиатры, упрямо толкала неподалеку – в Сицилии – устраивать всеобщее счастье. Но справедливости ради надо признать, что на свояка и дядю сиракузских тиранов Диона рассчитывать можно было куда серьезней, чем на калабрийских крестьян, особенно если учесть, что, в отличие от Кампанеллы, древнегреческий философ отнюдь не собирался всенепременно реализовывать свои стратагемы в полной идеологической чистоте. Ведь одним из признаков подлинного величия как раз и была его способность в будничной повседневности разглядеть идеал, а самые возвышенные и тонкие дефиниции подать так, что их мог понять и ребенок. Впрочем, не всякий. Но, так или иначе, а фанатизмом Платон не страдал, и мог поэтому в зависимости от обстоятельств предложить несколько вариантов осуществления своих идей.

Похоже, что именно эта характерная для него объективность и чувство реальности, столь чуждые Кампанелле, позволили последнему так самонадеянно гордиться своим творением: монах не собирался поступаться принципами, и если говорить о бескомпромиссности в проведении коммунистических идей, пожалуй, и впрямь мог смело считать свою утопию самой утопичной из всех предшествовавших.

Анализ ситуации естественно начать с географии и истории гелиополитов или соляриев. «Художественно-политическая логика (если можно так выразиться), – замечает Д.В. Панченко, – подсказывала Кампанелле необходимость какого-то чрезвычайного события в жизни тех, кто станет основывать Город Солнца, разрыва с прошлым, мотивирующего возможность радикально нового устройства…»[356] И в самом деле, солярии – переселенцы, колонисты и даже завоеватели определенной территории на острове Тапробана. Сами же они родом откуда-то из Северной Индии – «пифагореические брахманы». Название «Тапробана» связывалось иногда с Мадагаскаром, иногда – с Цейлоном, иногда – с Суматрой, но конкретика нам и не нужна. Во всех источниках это большой и счастливый, полулегендарный остров где-то близ экватора в Индийском океане[357].

«Однако, поскольку солярии – пришельцы, постольку, можно заключить, Кампанелла решил не опираться на античную традицию непосредственно», – продолжает Д.В. Панченко[358]. Признаться, нам не совсем понятна эта логика. Кажется, как раз для античной традиции в высшей степени характерно именно повсеместное появление пришельцев, колонистов. Причем зачастую колонии оказываются более восприимчивыми, и социальные новации опробоваются здесь (вспомним захват власти Пифагорейским Союзом в городах Великой Греции или основание новой столицы Аркадии). Платон даже считает, что все современные ему государства порочны, ибо «в них заключены два враждебных между собой государства: одно – бедняков, другое – богачей; и в каждом из них опять-таки множество государств…» и, следовательно, какие-то надежды разумно возлагать только на новый город, который «основывают» собеседники в «Государстве»[359]. (Напрашивающуюся аналогию с тезисом о двух культурах в одной культуре, о двух народах в одном народе и т.д. мы оставляем в стороне).

Более того, как раз островное расположение Кампанелловой утопии позволяет сближать ее с положением в «Законах», а полная чужеродность соляриев местному населению заставляет вспомнить, с одной стороны, о вторжении в Аттику островитян-атлантов, а с другой – о том, что насельники Эвномополиса тоже навряд могут чувствовать себя, как дома, на все еще не совсем греческом Крите.

И название, и расположение Города Солнца, естественно, прежде всего заставляют вспомнить Остров Солнца Ямбула, как он описан у Диодора Сицилийского[360]. И действительно, устройство обоих государств пронизано символикой чисел 4 и 7, обе страны расположены на экваторе в Индийском океане, у Ямбула круглым является остров, у Кампанеллы – город, семи островам гелионеситов соответствует деление Города Солнца на семь частей и т.д.[361]

Однако сходные параллели можно обнаружить и в утопиях Платона. Для этого достаточно вспомнить, что утопические проекты Платон развивает отнюдь не только в «Государстве». Так, Эвномополис, как и Город Солнца, кольцами поднимается к вершине холма, а его жилые дома одновременно являются линией укреплений[362]. Особенно существенно, что на свою зависимость от другого диалога древнегреческого философа, от «Крития», даже в выборе планировки и географии ссылается сам Кампанелла в «Политических вопросах», говоря: «Ведь Государство может быть расположено в таком месте, вроде неприступного острова, как Атлантида, по свидетельству Платона, что не будет нуждаться в том, чтобы вести войну»[363]. Правда, Атлантида состоит из десяти кругов-царств, а Город Солнца поделен на семь кругов-районов, но в целом сходство в планировке бросается в глаза[364].

Тем не менее, Д.В. Панченко пишет: «Предопределен ли этой моделью выбор островного положения Государства Солнца? Вероятно – в небольшой степени, ибо солярии воюют с сухопутными соседями, а также находятся в контакте с различными государствами региона»[365]. Но ведь Эвномополис «Законов», помещаясь на Крите, заведомо не охватывает собой весь остров и, следовательно, «находится в контакте с различными государствами региона», а при необходимости будет вынужден и воевать «с сухопутными соседями»! Конечно, «Законы» и «Критий» – это разные сочинения, а Эвномополис и Атлантида – разные государства. Но не важнее ли то, что Кампанелла знаком с ними обоими, что принадлежат они одному автору, а сказочное путешествие Ямбула, влияние которого на Кампанеллу никто отрицать не собирается, случилось, очевидно, в свою очередь тоже под прямым впечатлением от чтения Платона?

В дальнейшем мы увидим, что в тексте «Города Солнца» можно обнаружить и другие пассажи, созвучные идеям, высказанным Платоном в «Законах», «Критии» и «Тимее». Недооценка же их, по нашему мнению, происходит оттого, что платоновские утопии обычно сравнивают с проектом Кампанеллы порознь, изолированно друг от друга, тогда как в ряде случаев продуктивнее, видимо, рассматривать их комплексно (так круглую форму острова мы находим в «Критии», а сухопутные границы – в «Законах»).

Любопытно, кстати, что пристальное изучение Кампанеллой темы Атлантиды и, если не первое знакомство, то очередное перечитывание именно «Тимея», а не только «Крития» можно даже датировать. «На внешней же стороне [стены шестого круга Города Солнца – Р.Е-В.] нарисованы все изобретатели наук, вооружения и законодатели; видел я там Моисея, Озириса <…> и многих других»,– сообщает итальянский утопист[366]. Так вот, в издании Civitas Solis 1637 года в Париже, предпринятом самим автором и перепечатанном в 1643 г. в Утрехте уже после его смерти, наряду со множеством иных дополнений, сделанных им в тексте трактата, в перечислении знаменитостей в приведенной фразе появляется имя Форонея, вскользь упомянутого в качестве прародителя человечества именно в «Тимее»[367]. Очевидно, при подготовке издания 1637 г. Кампанелла настолько уважительно относился к государству атлантов и всему с ним связанному, что счел достаточно существенным внесение даже такого, в сущности, незначительного штриха в текст своего самого известного сочинения.

К государству атлантов же, видимо, восходит и явный ориентализм в описании Города Солнца и его храма (все городские стены расписаны дидактическими картинами, «пол храма блистает ценными камнями», мы находим в нем золотые лампады, «написанный золотыми буквами свиток» и т.п.[368]). Гигантомания, кольца мощных укреплений, сокровища, украшательство стен, храм, в облике которого было «нечто варварское» – все это мы находим у Платона в «Критии»[369]. Однако сами авторы при этом стилистически прямо противоположны: греческому гению вся эта восточная мишура явным образом претит, доминиканский же монах ею откровенно упивается. Но пора переходить к анализу общественного устройства соляриев.

Академик В.П. Волгин характеризует «политический строй “Города Солнца” как своеобразную интеллигентскую олигархию при формальной демократии», отмечая при этом, что идея «правления мудрых» «совершенно несомненно <…> воспринята от Платона»[370]. Д.В. Панченко в свою очередь отмечает, что у Платона «мы находим два конкурирующих образа идеального устройства»: двучленный и трехчленный, в котором сословия воинов и философов обособляются[371]. Но двучленное устройство общества мы находим не только в первой половине «Государства», но и в «Тимее» и «Критии», что опять же позволяет соотносить утопию Кампанеллы не только с основными платоновскими проектами, но и с его описанием Атлантиды.

«Верховный правитель у них – священник, именующийся на их языке “Солнце”, на нашем же мы назвали бы его Метафизиком», – утверждает Кампанелла[372]. И.Р. Шафаревич справедливо отмечает некоторую странность перевода (Солнце – Метафизик), объясняя ее тем, что весь характер деятельности этого персонажа «гораздо больше подходит главе технократической иерархии»[373]. Действительно, подробно перечислять его функции практически не имеет смысла, ибо они покрываются одной фразой самого автора утопии: «Он является главою всех и в бренном, и в духовном, и по всем вопросам и спорам он выносит окончательное решение»[374]. Солнце (Sol) должен знать все науки и ремесла, быть не моложе 35 лет и избирается, видимо, Советом, причем кандидатура известна заранее, едва ли не с детства этого вундеркинда, а сама должность «является несменяемой, пока не найдется кого-нибудь более мудрого и более способного к управлению»[375]. Тем интереснее, что 35 лет нашему монаху, когда он писал эти слова, еще не было, зато к моменту «великой конъюнкции» планет 24 декабря 1603 г., когда, по его мнению, должны были наступить решительные изменения в его собственной судьбе и судьбе всего мира, он уже достигал этого на удивление низкого для столь великих дел возрастного ценза[376].

Нельзя не заметить, что в этом пункте Платон радикально отличается не только от Кампанеллы, но и от многих других апостолов коммунизма. Эти последние зачастую мыслили себя как руководители соответствующих государств или хотя бы общественных движений, Платон же никогда не ставил себя самого в позицию правителя. Даже вмешиваясь в реальную политическую борьбу в Сиракузах, он уступал должность правителя своему другу Диону, а на родине, в Афинах, в зрелом возрасте явно уклонялся от участия в политической жизни. В его утопиях же или вообще нет единственного верховного правителя, или, как в описании государственного устройства Атлантиды, таковой, безусловно, дистанцируется от автора.

По мнению Д.В. Панченко, постановка себя в позицию правителя – фактор далеко не безобидный. Именно она якобы «обнаруживает себя в централизации жизни, в регламентации, в том, что правление осуществляется “интеллектуальной” иерархией, недемократической по способу комплектования, в четкой возрастной стратификации с тенденцией к геронтократии, в твердой фиксации профессии, в обуздании страстей и индивидуальной любви, аскетизме, стандартизации облика и форм поведения, в милитаризации, непропорциональной реальной опасности, в развитом государственном культе, пышных церемониях, в которых принимают участие массы людей, образующие правильные фигуры, в суровых наказаниях за провинности перед государством и властями, в боязни чужеродного влияния»[377]. Это очень заманчивое предположение, к сожалению, не выдерживает проверки Платоном. Все эти признаки мы находим не только у Кампанеллы, но и у древнегреческого мыслителя, но обстоятельства его жизни, да и сюжеты диалогов решительно не позволяют приписать ему помимо «позиции творца» еще и «позицию правителя». Видимо, причина появления в его построениях тоталитарных черт в чем-то другом. В чем же?

Нам представляется, что эта причина не столько в особенностях психологического склада того или иного автора, сколько в коренном принципе, в главной идее, лежащих в основе всех социалистических утопий от Платона до Маркса и Ленина: в уравнительном равенстве, «которое притом понимается не в привычном нам смысле как равенство прав или возможностей, но как тождественность поведения, как унификация личностей. Обе эти черты: взгляд на уничтожение частной собственности и семьи как на средство для достижения равенства и особое понимание равенства – проходят через большую часть социалистических учений»[378]. Еще Р. Пёльман подметил, что стремление ко всеобщему счастью в государстве[379], которое, в свою очередь, требует заботы властителей об экономически слабейших членах общества[380], приводит к необходимости заставить этих властителей быть совершенно бескорыстными и в то же время сделать их всевластными, из чего и вытекает их кастовость, милитаризация и лишенность личной собственности[381], как разновидность которой во всех социалистических учениях вплоть до «Коммунистического манифеста» К. Маркса[382], рассматриваются и женщины. Впрочем, если на логическом уровне общность жен вытекает из общности имуществ, то на подсознательном уровне обостренное внимание едва ли не всех социалистов к проблеме пола, смесь аскетизма с разнузданностью в воображаемых ими картинах взаимоотношений полов, а зачастую и в их личной жизни свидетельствует, вероятно, о том инстинкте самоуничтожения человечества, который, по мнению И.Р. Шафаревича, и составляет истинную сущность социализма, «но при условии, что сознание о нем не знает»[383].

Такая кажущаяся, возможно, несколько экстравагантной сексуально-суицидная трактовка социализма в случае Кампанеллы подтверждается удивительной деталью, на которую, насколько нам известно, до сих пор, как ни странно, исследователи его творчества не обращали внимания. Верховный правитель, Солнце-Метафизик, Sol имеет трех соправителей: Мощь, Мудрость и Любовь, на языке соляриев называемых Pon, Sin и Mor (от соответствующих латинских слов – Potentia, Sapientia и Amor). Но в классических языках формант «а-» является отрицанием, и психолингвистически подобное сокращение для носителя романских языков, каковым и был итальянец Кампанелла, совершенно невозможно, ибо заставляет ощущать mor*, как противоположность amor, а вовсе не как сокращенную от amor форму. Более того, это невозможно вдвойне, потому что mor в первую очередь ассоциируется, конечно, с mors, mortis, а смерть в нормальном сознании, надо думать, противоположна любви.

Можно, правда, предположить, что кампанелловский Mor каким-то образом соотносится с Томасом Мором. На этом предположении и базируется, как нам кажется, уже упомянутое мнение Д.В. Панченко о моровском проекте как об одном из пяти главных источников фантазий Кампанеллы. Но в действительности параллели с «Утопией» в тексте «Города Солнца» крайне незначительны и редки. Это сходный брачный возраст: у Мора – 18 лет для женщин и 22 – для мужчин[384]; у Кампанеллы 19 и 21 соответственно[385], причем более предпочтительным считается вступление в брак в возрасте 27 лет[386]. К тому же, как указывает Д.В. Панченко, Кампанелла читал Мора в переводе Ландо, где брачным возрастом названы 12 лет для женщин и 18 – для мужчин[387]. В этом случае о параллели вообще говорить не приходится. У Мора и Кампанеллы пары обнажают для лучшего определения пригодности к спариванию[388], в то время как у Платона женщины обнажаются только в палестрах ради упражнений[389]. Наконец, сходным образом описывается начало войны[390]. В сочинении «О высшем благе» Кампанелла пишет: «Томас Мор в своем государстве высшим благом делает удовольствие, хотя и с колебаниями» («Thomas Morus in sua Republica voluptatem fecit summum bonum, licet mussitando»)[391].

Как нам кажется, приведенных аллюзий явно недостаточно, чтобы в фигуре своего предполагаемого заместителя, Mor’а, описывать своего возможного конкурента и, похоже, не очень-то Кампанелле симпатичного Томаса Мора. Никакой особо тесной связи со сферой любви, даже в специфическом понимании неистового монаха, указанные параллели тоже не обнаруживают. Остается предположить, что смерть (mor) и любовь (amor) были для самого Кампанеллы не антонимами, а синонимами, причем не в романтическом духе кельтских сказаний и вагнеровских опер, а в мрачноватом стиле фанатичных дуалистических ересей манихейского корня, позднего Фрейда или Г. Маркузе[392]. Впрочем, это довольно естественно, если вспомнить, что ему доводилось сиживать на колу, каковая процедура, очевидно, весьма ощутимо соединяет секс с ожиданием смерти. К этой любопытной теме мы еще вернемся, но сначала необходимо закончить обзор должностного устройства.

Оставляя без внимания такие вполне умозрительные должности, как Правосудие, Благотворительность и даже Целомудрие, Любезность или Веселость[393], как не имеющие аналогов на самых абстрактных страницах Платона, перейдем к рассмотрению коллегиальных институтов государства соляриев. По полнолуниям и новолуниям (несколько неожиданное приурочение для Города Солнца!) после молитвы собирается Большой Совет, состоящий из всех граждан, достигших двадцатилетнего возраста[394]. На этом Совете Проповедник объясняет причины войны и законность похода[395], а также обсуждаются недочеты в ведении государственных дел и намечаются кандидатуры должностных лиц, выборы которых Кампанелла, впрочем, Совету не доверяет[396].

В «Государстве» Платона ничего подобного нет и быть не может по той простой причине, что сословие стражей надежно отделено от демоса и даже живет отдельно от него – какие уж тут всенародные обсуждения! Зато в «Законах» действительно есть схожий орган, состоящий из всех полноправных граждан. Это Народное собрание. Полномочия его формально довольно значительны (возбуждение и решение судебных дел по вопросам государственной важности, замена неправедного законохранителя, рассмотрение заявлений иностранцев, желающих пожизненно остаться в стране, избрание важнейших должностных лиц). Однако упоминания о нем настолько редки, что нельзя не увидеть в этом отражение недоверия Платона к демократическим учреждениям вообще[397].

Афинское Народное собрание обладало примерно теми же функциями, что и платоновское, но, в отличие от последнего, пользовалось своими правами вполне свободно вплоть до отдельных злоупотреблений[398].Казалось бы, Большой Совет Города Солнца скорее напоминает бесправную спартанскую апеллу или критское Народное собрание[399]. Однако это не совсем так.

Конечно, демократическая составляющая кампанелловского государства настолько беспомощна, что на его фоне даже Платон выглядит поборником народоправства. Но не забудем, что ознакомиться с дорическими порядками Кампанелла мог прежде всего из самого же Платона, а также из Плутарха и Аристотеля, причем последнего он, а вместе с ним и солярии решительно недолюбливали и даже ненавидели[400], так что вряд ли информация Стагирита могла послужить нашему утописту образцом для подражания. Таким образом, и в этом пункте именно «Законы» выглядят вполне вероятным источником «Города Солнца». Впрочем, не исключено, что наряду с некоторыми из Плутарховых биографий.

В государстве соляриев можно обнаружить еще три коллегиальных органа: совещание тринадцати высших должностных лиц, совещание начальников отрядов и ежедневные совещания Sol’a с тремя главными правителями. Конкретные их функции описаны довольно скупо. Но есть одна деталь, которая с некоторой натяжкой позволяет сблизить один из них с весьма специфическим платоновским институтом, с Ночным собранием Эвномополиса. Для этого придется у итальянского автора мотив, казалось бы, относящийся к одному органу, перенести на другой, а у автора эллинского наделить его коллегию нигде реально не прописанными, то есть фактически несуществующими полномочиями. Однако, эта операция не столь безумна, как может показаться на первый взгляд.

Дело в том, что конкретные функции Ночного собрания сводятся к увещеванию преступников[401] и обсуждению своих и чужих законов[402]. И это всё. Больше о его правах и обязанностях в тексте «Законов» не сказано решительно ничего. Но состоит этот орган из старейших и заслуженнейших жрецов и должностных лиц[403]. В будущем, когда государство стабилизируется, его полномочия должны будут чрезвычайно расшириться[404]. Под громкие славословия, прямо-таки безудержные панегирики Ночному собранию Платон заканчивает свой диалог. Неудивительно, что художественное мастерство автора, его общая философская направленность и сама конструкция диалога заставили едва ли не всех последователей и исследователей Платона видеть в Ночном собрании высший орган «второго по совершенству» идеального государства, несмотря на вопиющий недостаток формальных к тому оснований[405]. Естественно, что такое же впечатление должен был вынести из чтения «Законов» и Кампанелла.

С другой стороны, его рассказ не только о Большом Совете, но и о других коллегиальных органах государства соляриев размещается не просто на одной странице, но даже в пределах одного абзаца. Причем ввод каждой новой коллегии начинается с семантической анафоры: «Также каждый восьмой день собираются все должностные лица <…> Собираются и все начальники отрядов <…> Точно так же, ежедневно Sol и трое главных правителей совещаются о текущих делах…[везде выделено нами – Р.Е-В.]»[406].

Но предваряет весь этот пассаж фраза: «Каждое новолуние и полнолуние собирается Совет по совершении богослужения»[407]. Между тем, определенную необычность такой роли Луны в Городе Солнца мы уже отмечали, богослужения же у соляриев происходят в полночь, полдень, утром и вечером[408]. К тому же трудно представить себе реальную возможность всенародных сборищ с серьезной целью по ночам. Приходится думать, что при характерной для Кампанеллы небрежности в бытовых деталях мотив ночного собрания относится не к Совету, как формально следует из текста, а к одной из трех элитарных коллегий, а именно, по всей видимости, к следующей по очередности изложения коллегии Тринадцати, так как о двух последних в сущности нельзя сказать ничего, кроме того, что начальники отрядов выбирают намеченных на Большом Совете должностных лиц, а ежедневные встречи руководящей четверки носят, как сказали бы сегодня, оперативный характер.

Не слишком частый мотив заутренних бдений высшего руководства страны (случай Сталина с его пристрастием к ночным совещаниям и даже застольям, кажется, выходит за рамки нашего рассмотрения) встречается у Платона еще раз: цари Атлантиды именно по ночам имели обыкновение решать государственные проблемы и вершить суд[409]. Кстати, основу Ночного собрания составляют десять старейших стражей законов[410], в Атлантиде – десять царей[411], в Городе Солнца тех, «кто главенствует над другими в каком-нибудь <…> занятии», называют «царем»[412], и как раз эти «цари», числом девять, образуют вместе с Sol’ом, Pon’ом, Sin’ом и Mor’ом коллегию Тринадцати. Думается, эти схождения тоже позволяют говорить о влиянии и даже отдать в этом смысле некоторое предпочтение Атлантиде перед Эвномополисом.

Сельская местность и у Платона, и у Кампанеллы существует, пожалуй, лишь для того, чтобы избавляться в городе от неудобного для утопии элемента. По крайней мере, оба уделяют ей очень мало внимания. Кстати, навязчивое стремление всех утопистов-коммунистов высылать «неустойчивые элементы» из столицы в деревню имело прямым своим продолжением попытку превратить Москву в образцово-показательный социалистический город, чему яркий пример «предолимпийская» чистка 1980 года. Логическим же завершением этой тенденции нельзя не признать затею Пол Пота выслать из городов в джунгли весь народ полностью, целую страну. Ведь народолюбам-социалистам по какому-то странному року представляется естественной неотвязная идея считать неблагонадежным народ в целом… По Кампанелле солярии «рабов, захваченных на войне <…> или продают, или употребляют либо на копанье рвов, либо на другие тяжелые работы вне города»[413]. Из этого места мы узнаем, что утопический коммунист вовсе не против рабства. Более того, «копанье рвов» и «другие тяжелые работы» навязчиво что-то нам напоминают… Кстати, на этом примере прекрасно видно поразительное ханжество Кампанеллы, как и большинства других коммунистов. Ведь совсем незадолго наш автор заявляет о соляриях: «Рабов, развращающих нравы, у них нет: они в полной мере обслуживают себя сами и даже с избытком»[414]. Видимо, это следует понимать в том смысле, что вообще-то рабы у них есть, но нравы не развращающие, а, кроме того, их как бы и нет, потому как они за пределами города копают каналы, виноват, канавы…

Надо заметить, что Платон в этом отношении несравненно гуманнее. Его «Государство», похоже, вообще не желает знать рабства: упоминания о нем крайне редки и глухи, а когда о нем все же говорится, то утверждается, что рабом может стать только военнопленный, но ни в коем случае не эллин[415]. Не исключено, что в этом сказался неприятный эпизод в его жизни, когда, неудачно вмешавшись в политическую борьбу в Сиракузах, он сам на недолгое время стал рабом. Позднее этот опыт, видимо, слегка забылся, к тому же, философ посчитал необходимым продумать более приближенный к реальной жизни вариант государственного устройства, и в «Законах» рабовладение появляется[416]. Однако и там оно носит сравнительно мягкий характер, постоянно сопровождаясь увещеваниями хорошо к рабам относиться[417], заявлениями, что многие рабы лучше господ[418], признанием, что «владеть рабами тяжко»[419]и требованиями кормить их точно так же, как и самих себя[420] (поучительно, между прочим, сопоставить честное до крайности стремление к равенству Платона с омерзительным лицемерием Кампанеллы: «Должностные лица получают большие и лучшие порции, и из своих порций они всегда уделяют что-нибудь на стол детям, выказавшим утром больше прилежания на лекциях, в ученых беседах и на военных занятиях»[421]). Несколько суровее, чем к свободным, отношение Платона к рабам-убийцам (и мягче – к убийству раба)[422], а также к детям от рабов и свободных[423], но рабы-воры неожиданно оказываются заслуживающими даже более легкого наказания, чем свободные – эти последние, как неисправимые, караются смертью[424].

Можно, конечно, сказать, что пессимистическая эволюция Платона наложила отпечаток на отношение Кампанеллы к рабству, можно предположить, что «Законы», «Тимей» и «Критий» вообще произвели на него более сильное впечатление, чем «Государство», но вернее будет признать, что католический монах просто кровожаднее и аморальнее языческого философа, и это будет видно из его отношения к увечным, к войне и к женщинам.

У Платона вопрос о калеках не ставится. Предполагается, что все граждане достаточно хороши собой, а те, кто уродились ущербными, «потомство худших», Платон, следуя спартанским представлениям, рекомендует не воспитывать и даже достаточно откровенно намекает на необходимость их уничтожения: «пусть распорядятся с ним [с таким новорожденным – Р.Е-В.] так, чтобы его не пришлось выращивать»[425]. Это, конечно, не слишком гуманная мера. Но зато Платон нигде не заявляет о расправах со взрослыми людьми, ставшими инвалидами, и не говорит о них странных двусмысленностей. Между тем, у Кампанеллы мы это находим.

Особо достойным восхищения он находит у соляриев то, что их калеки не пребывают в праздности, но работают теми органами, которые у них здоровы. Перечисляются хромые, слепые и глухие, лишенные глаз и рук одновременно, а затем вдруг монах-коммунист заявляет: «Наконец, ежели кто-нибудь владеет одним каким-либо членом (membrum), то он работает с помощью его хотя бы в деревне <…> и служит соглядатаем, донося государству обо всем, что услышит»[426]. Каким образом могут служить соглядатаями и доносить об услышанном слепые и глухие, видимо, следует отнести на счет перевода (в доступном нам итальянском тексте сказано: «e son spie che avvisano alla republica ogni cosa» («и узнанное сообщает республике всяким способом [выделено нами – Р.Е-В.]», что снимает несообразность). Но совершенно непонятным остается, каким именно единственным членом может служить слепоглухой, безногий и безрукий инвалид, а буде такой член найдется, что он должен им выделывать, чтобы принести пользу любезному отечеству в деревне? Итальянский текст в этом случае не помощник, ибо в нем сказано: «e se un solo membro ha, con quello serve» («и тот, кто имеет один член, служит им»)[427].

Прискорбно, но подобные пассажи заставляют нас вернуться к танато-эротическим корням любого коммунизма. И в самом деле, как отмечают все исследователи, общим у Платона и Кампанеллы оказывается «теория человеководства» и вся область семейных отношений. Солярии «издеваются над тем, что мы, заботясь усердно об улучшении пород собак и лошадей, пренебрегаем в то же время породой человеческой»[428]. Точно то же самое, приводя в пример именно собак и лошадей, говорит и Платон в «Государстве»[429].

При любом последовательном развитии коммунистических теорий всякий их автор приходит к выбору между двумя пониманиями равенства: равенство возможностей, и тогда «все дозволено», как Раскольникову у Достоевского, а побеждать будут в обществе люди ницшеанского склада; или равенство в осуществлении желаний, но тогда необходимо унифицировать потенции отдельных личностей, холостить одних и стимулировать других. Видимо, следует спросить психологов (а может быть – психиатров?), почему авторы социалистических утопий, все как один, с поразительным однообразием идут именно по пути постепенного холощения граждан своих идеальных государств, маскируя жизнеотрицающий аскетизм своих устремлений лозунгами прямо противоположного свойства?

Но так как подобная метода хоть и пригодна на практике, но неудобопроизносима и даже в теории неудобомыслима, то для сокрытия ее сущности разрабатываются всевозможные варианты евгенических затей, призванные изначально уравнять потенции всех членов общества. Так рождается человеководство, в сущности, приравнивающее человека к скоту по аналогии с коневодством и собаководством.

Конечно, конкретные способы устранения мешающего социалистам разнообразия в человечестве могут быть различными. Одни пытаются унифицировать своих граждан по расовому или национальному признаку (Гитлер, Иди Амин), другие хотели бы всех видеть пролетариями или, на худой конец, «классово близкими» уголовниками (Маркс, Ленин), третьи мечтают о светлом будущем, заселенном гомосексуалистами (педерастами и лесбиянками), онанистами, наркоманами и самоубийцами (Г. Маркузе[430]).

Идеал Платона в этом ряду наименее маргинален, а критерий, по которому он хотел бы улучшать человеческую породу, наиболее абстрактен: «лучшие» – «худшие». В его теории человеководства потомство желательно получать от наиболее доблестных (в широком смысле, то есть в духе характерной для греков «калокагатии», формулы, имеющей, вероятно, одно происхождение с русским двуединым понятием «красна девица» и «добрый молодец»)[431], так как значение природных задатков признается важнейшим для становления человека[432]. При этом пригодность к браку и сами браки определяются правителями с учетом пословицы «у друзей все общее» [выделено нами – Р.Е-В.] [433]. Во избежание случайных проявлений недовольства подбором пар предлагаются манипуляции со жребием (причем, не только в «Государстве», но и в «Тимее»)[434]. Заметим, что требование подбора лучших производителей относится у Платона в равной мере к мужчинам и женщинам, что отражает его в целом уважительное отношение к женщине (вспомним, например, образ Диотимы в «Пире»).

Солярии, обосновывая свои обычаи, конечно же, ссылками на Платона[435], руководствуются, оказывается, несколько иными принципами отбора достойнейших к размножению. Они озабочены не поисками доблестнейших, но подбором производителей противоположных, взаимодополняющих качеств[436], а хитрости с жеребьевкой отвергают на том основании, что в их городе все женщины одинаково красивы[437], чем лишний раз бессознательно подтверждают: женщина у них отнюдь не равноправный субъект, но страдательный объект сексуальных отношений, иначе этот пассаж пришлось бы дополнить замечанием о том, что и мужчины тоже одинаково хороши – хотя бы в чем-то. При этом право совокупления рассматривается как одно из «почетных преимуществ» наряду с общей трапезой, и лишение его может использоваться в качестве наказания[438].

Уже из этого ясно, что, несмотря на одинаковую одежду и воспитание[439], никакого истинного равенства мужчин и женщин в Городе Солнца нет. Дальше – больше. Бесплодная женщина «переходит в общее пользование, но уже не пользуется уважением как матрона»[440], сходная судьба ждет женщину и в период беременности[441]. Зато именно беременным милостиво позволено совокупляться с кем-то, кто их полюбил без разрешения властей[442]. Вообще же, несмотря на наличие специальной должности в ранге заместителя Sol’а (а может быть, как раз благодаря оной?), любовь у соляриев – аномалия, и это неудивительно, ибо «когда мы отрешимся от себялюбия, у нас останется только любовь к общине»[443]. Характерно, что «среди остального населения, живущего в их области», как и в подчиненных городах, общности жен нет, в чем проявляется недостаточная философичность, второсортность этого «населения», у самих же соляриев общность жен «принята на том основании, что у них все общее [выделено нами – Р.Е-В.]»[444].

Иными словами, ссылается-то Кампанелла на Платона, даже повторяет используемую им пословицу, но понимает его чрезвычайно упрощенно, рассматривая женщину, в сущности, как особую разновидность коллективного имущества, вещи. Парадоксально, но «язычник»-Платон мыслит свое Сущее (например, в «Пире») как высшее слияние мудрости, блага (к которому ведет «небесная» любовь, Афродита-Урания) и красоты[445], а «христианин»-Кампанелла соединяет в Метафизике-Солнце Мудрость, Любовь (причем, в терминах Платона именно «пошлую» любовь, Афродиту-Пандемос) и Мощь!

У соляриев «деторождение служит для сохранения рода <…>, а не отдельной личности»[446]. Как тут не вспомнить слова знаменитого нашего философа и знатока Платона Владимира Соловьева: «В мире человеческом, где индивидуальные особенности [выделено нами – Р.Е-В.] получают гораздо больше значения, нежели в животном и растительном царстве, природа <…> имеет в виду не только сохранение рода, но и осуществление в его пределах множества возможных частных или видовых типов и индивидуальных характеров»! Далее Вл. Соловьев развивает свою концепцию «человеководства», в которой личностная человеческая любовь кладется в основу наиполнейшего развития человеческой индивидуальности[447]. Платон тоже не чужд родовому сознанию, но он говорит о «роде человеческом [выделено нами – Р.Е-В.]»[448], противопоставляя свои идеалы не персонализму самоценной человеческой личности, а эгоизму антиобщественного хищничества.

C этой точки зрения Кампанелла, конечно, последовательней Платона, пытающегося совместить социалистические идеи с высшей духовностью и развитием личности. Но в том-то и дело, что у Платона социализм носит служебный характер как средство всеобщего постижения истины и блага, идеального Сущего, а у Кампанеллы, напротив, социализм становится самоцелью, которой подчинены все искусства и науки, вся мудрость правителей его утопии. У Платона государственное устройство необходимо для поддержания и развития достойной человека жизни, а Кампанелла сознательно приносит жизнь в жертву мертвой схеме своих коммунистических построений. Иными словами, по своей внутренней сути они, на поверку, оказываются прямо противоположны друг другу, причем языческий философ явно ближе стоит к этическим идеалам христианства, чем монах-доминиканец.

Зато Кампанелла исправно заимствует у Платона технические детали. Так, к тексту «Государства» восходит наличие особых помещений для вскармливания грудью млaденцев[449], хотя у Платона занимаются этим специальные кормилицы[450], а у Кампанеллы сами матери. Реминисценцией из Платона[451]надо считать и появление в общине соляриев своеобразных возрастных классов, впрочем, логически вытекающих из общности жен и родовой ориентации общества[452]. Д.В. Панченко отмечает, что в итальянской редакции «Города Солнца» дистанция между этими классами 15 лет, но именно по образцу Платона в латинской редакции Кампанелла приводит эту дистанцию в соответствие с возрастом совокупления (21 год) и доводит до 22 лет[453].

Особой темой следует считать и поразительную степень милитаризации воспитания и всей общественной жизни Города Солнца. Кампанелловский Pon не только руководит офицерским корпусом, а также атлетами, обучающими всех воинским упражнениям (мальчиков – с 12 лет, но и женщин тоже обучают военному делу)[454]. В случае войны он «подобно Римскому диктатору [выделено нами – Р.Е-В.], управляет всем по собственному усмотрению и воле», лишь в особо важных случаях совещаясь с Sin’ом, Mor’ом и даже с Sol’ом[455]. У Платона такой военной диктатуры мы не находим, что естественно, если вспомнить, что для его утопий характерны высочайшая степень автаркии, изоляционизма[456], при котором крайне нежелательны какие бы то ни были столкновения с другими государствами, к тому же любая война у него сама по себе – безусловное зло[457].

Другое дело, что защищать отечество Платон считает нужным мужественно и бескомпромиссно, к обороне должны быть готовы все, в связи с чем гражданам рекомендуется «брать с собой детей и на войну – конечно, зрителями, на конях, а где безопасно, там и поближе; пусть они отведают крови, словно щенки [выделено нами – Р.Е-В.]»[458]. Почти дословно совпадает с этим местом пассаж из «Города Солнца»: «Принято у них брать с собой и отряд вооруженных мальчиков верхом на лошадях, дабы они приучались к войне и привыкали, как волчата [выделено нами – Р.Е-В.] и львята, к кровопролитию»[459], причем «львята» появляются только в латинской редакции. Что же до уподобления мальчишек волчатам, то разница с добродушно домашними Платоновыми щенками, думается, вполне характерна для нашего «христианина». Заметим еще, что Томас Мор в этом вопросе идет еще дальше и женщин с детьми ставит прямо в строй, но зато у него это не обязательно и нет упоминания о щенках или волчатах[460].

Если Платон всячески стремится смягчить военные нравы, особенно по отношению к эллинам, но, mutatis mutandis, и к варварам[461], то Кампанелла решительно чужд мягкосердечию: его солярии «беспощадно преследуют врагов государства и религии, как недостойных почитаться за людей»[462].

Более того, солярии перманентно проводят экспорт государственного устройства и политику аннексий: «Все имущество покоренных или добровольно сдавшихся городов немедленно переходит в общинное владение. Города получают гарнизон и должностных лиц из соляриев и постепенно приучаются к обычаям Города Солнца, общей их столицы, куда отправляют учиться своих детей»[463]. Такая политика прямо противоположна всем разработкам Платона, самому его мировоззрению, однако за одним важнейшим исключением: это Атлантида. Атланты не только напали на древнейшие Афины и Египет, – к моменту нападения их власть простиралась «на многие другие острова и на часть материка, а сверх того по эту сторону пролива они овладели Ливией вплоть до Египта и Европой вплоть до Тиррении. И вся эта сплоченная мощь была брошена на то, чтобы одним ударом ввергнуть в рабство <…> все вообще страны по эту сторону пролива»[464]. Эта особенность Атлантиды, как и некоторые другие, отличающая ее устройство и обычаи от соответствующих описаний в «Государстве» и «Законах», заставляет нас еще раз напомнить: во-первых, государство атлантов для Платона совсем не идеал, оно враждебно Афинам и остальному эллинству, причем к моменту нападения на Элладу успело уже выродиться и внутренне, а, во-вторых, греческий философ старательно нас убеждает, что, в отличие от других его проектов, устройство Атлантиды им не выдумано, оно – некая данность, за которую он ответственности не несет. Насколько это утверждение Платона соответствует действительности – совсем другой вопрос. В наших целях важно лишь не забывать, что от симпатий к атлантам и их государственному устройству он тщательно отмежевывается.

Агрессия соляриев оправдывается тем, что на их острове расположено еще четыре царства, чьи власти им завидуют, а население желает добровольно войти в состав Города Солнца, чтобы жить по его порядкам, а не под властью собственных царей. Излишне объяснять, что столь непреодолимое стремление к воссоединению приводит к войнам, вся ответственность за которые, конечно же, возлагается на окрестных властителей как Тапробанцев, так и Индийцев, «подданными которых были они раньше»[465]. Зато имеет смысл пояснить, что объяснение это вполне лицемерно, ибо в действительности их агрессия идеологически запрограммирована: ведь коммунисты-солярии убеждены, что «весь мир [! – Р.Е-В.] придет к тому, что будет жить согласно их обычаям…»[466]

Понятно, что при таких установках высокой степени развития должны достигать разведка и стукачество. Мы уже видели: шпионаж, как за внешним врагом, так и за согражданами, является настолько естественной и неотъемлемой чертой существующего государственного и общественного строя, что почетная обязанность доносительства – едва ли не последнее, что удерживает в жизни, наполняет ее смыслом безруко-безногих слепоглухих, оставшихся с одним единственным только членом. Ведь эти последние вряд ли способны получить какую бы то ни было информацию о внешнем враге, следовательно, речь идет о сборе сведений относительно обитателей дома в деревне, где одночленному гражданину назначили жить. Впрочем, остается, конечно, не совсем ясно, какую информацию и каким способом могут они собирать и передавать.

Но есть и профессионалы. К этому занятию относятся настолько серьезно, что хотя «торговля у них не в ходу», солярии специально «чеканят монету для своих послов и разведчиков (exploratores)»[467]. Оставляя в стороне курьезную маркировку собственных шпионов наличием монеты, отсутствующей у остальных граждан, заметим, что, несмотря на прокламируемое дружелюбие к иностранцам (но желающих принять гражданство в течение месяца испытывают в деревне – не на рытье ли канав?)[468], в действительности к ним относятся едва ли не хуже, чем в утопиях Платона. По крайней мере, к купцам. Полноправные граждане даже Эвномополиса не имеют права заниматься торговлей. Это удел переселенцев и иностранцев. Но сама торговля ведется хотя бы на агоре и вообще по всему государству магнетов, что следует, хотя бы из того, что за ее законностью следят как агрономы, так и астиномы и агораномы[469], то есть специальные должностные лица, следящие за порядком в сельской местности, в городе и на городской площади (агоре) соответственно. В Городе Солнца сделки с иностранными торговцами происходят только у городских стен (с внешней их стороны, разумеется), дабы чужестранцы не развратили нравы в городе[470].

Кампанелловский Мореход говорит Гостиннику, что ему «было бы трудно рассказывать еще о разведчиках, об их начальнике, о страже <…> – все это ты можешь представить себе сам»[471]. Однако рассказ о стражах все же продолжается и завершается упоминанием четырех отрядов воинов, которые вместе с работниками постоянно направляются для охраны полей по дорогам, предназначенным для передвижения иностранцев[472]. Можно вспомнить, что и в «Законах» агрономы возглавляют особые отряды «молодых людей», рыщущих по стране в поисках крамолы[473]. Впрочем, здесь уместнее видеть общесоциалистическую традицию, а не прямую реминисценцию из Платона. Мы действительно «можем представить себе это сами»…

Зато примыкающее к предыдущей теме требование введения цензуры, очень возможно, заимствовано Кампанеллой у Платона непосредственно. В частности из «Законов». Мореход, говоря о праздниках, рассказывает, что поэтам поручается воспевать прославившихся граждан. «Однако же тот, кто что-нибудь при этом присочинит от себя, даже и к славе кого-либо из героев, подвергается наказанию. Недостоин имени поэта тот, кто занимается ложными вымыслами <…>, ибо допускающий это похищает награду у достойнейших и часто доставляет ее людям порочным либо из страха, либо из лести, низкопоклонства и жадности»[474]. Не совсем понятно, каким образом все эти прегрешения могут оказаться актуальными для идеального общества соляриев. Ведь даже если эту меру рассматривать как превентивную, то сыграть на жадности не имеющих частной собственности соляриев поэтам вряд ли возможно.

Едва ли не в каждом диалоге Платона, от «Иона» до «Законов», развивается представление о поэтах, как о людях талантливых, вдохновенных свыше, но «не ведающих, что творят», а потому опасных вдвойне: ведь воздействие их творчества на людей огромно, а проповедуют они далеко не всегда то, что следует. Видимо, намеком на «Облака» в целом уважаемого им Аристофана можно считать обиду Платона на то, что «поэты стали сравнивать философов с собаками-пустолайками и твердить другие бессмыслицы»[475]. В «Государстве» он тоже отмечает, что «искони наблюдался какой-то разлад между философией и поэзией»[476].

Но в «Государстве» Сократ, критикуя «подражательное» искусство и как бы через силу изгоняя развлекательную, «подражательную» поэзию[477], не предусматривает все же никаких конкретных санкций против нее и поэтов и даже уточняет, что, если поэзия «сможет привести хоть какой-нибудь конкретный довод в пользу того, что она уместна в благоустроенном государстве, мы с радостью примем ее»[478]. И можно не сомневаться, что это «с радостью», вложенное в уста Сократа, вырывается у Платона неспроста – в молодости, как известно, он сам писал стихи и трагедии, и очень неплохие, судя по тем немногим строкам, что до нас дошли, и по тому, что его трагедия после строжайшего отбора была принята к постановке на Великих Дионисиях.

Но уже в «Законах» мы встречаем и мотив получения наград недостойными благодаря искусству наемных хоров[479], и требование введения предварительной цензуры[480], и отбор поэтов для прославления победивших на состязаниях[481], и разработку конкретного законодательства для наказания поэтов при определенных условиях[482]. Таким образом, есть основания считать, что тема цензуры искусства разработана Кампанеллой прежде всего тоже под впечатлением от чтения именно «Законов», а вовсе не «Государства».

Из других параллелей к «Законам» можно указать на практику отправки специальных порученцев за границу для ознакомления с чужими обычаями. При этом цель этих командировок у Платона в том, чтобы надежнее сохранить собственные установления[483], а у Кампанеллы – в том, чтобы «усвоить себе лучшие из них»[484].

Любопытно и несколько неожиданно отношение наших авторов к винопитию. Кампанелла ограничивается на этот счет сообщением, что солярии пьют «чрезвычайно умеренно». До 19 лет пить можно лишь по медицинским показаниям, а с этого возраста и до 50 лет – только разбавляя вино водой. «Старики за пятьдесят лет большею частью воды не добавляют»[485]. Сам обычай разбавлять вино водой выглядит восходящим к обычаям эллинским. Но если рекомендации монаха выглядят сурово, то предложения Афинянина в «Законах» суровы вдвойне: магнетам нельзя пить в лагере, при отправлении должностей и перед совещаниями, «совершенно нельзя пить никому днем <…>; нельзя пить и ночью <…>. Можно было бы перечислить еще целый ряд случаев, при которых люди <…> не должны пить вина; так что по этому правилу ни одно государство не будет нуждаться в большом числе виноградников»[486]. К чему приводит такой ригоризм и освобождение от виноградников, мы сегодня знаем благодаря самоотверженным усилиям Е.К. Лигачева и М.С. Горбачева по их вырубке в конце 1980-х годов. Занятно, что если у Кампанеллы и были на этот счет какие-то сомнения, то покончил с ними он опять же не без влияния в первую очередь, видимо, Платона.

Рискну, кстати, утверждать, что горбачевско-лигачевская война с виноградной лозой имеет то же самое происхождение, что и рекомендация Платона в «Законах» казнить коров, посмевших залягать законопослушного гражданина, или разломать и выбросить за пределы города черепицу, свалившуюся оному гражданину на голову. На практике нечто подобное осуществил персидский царь, устроивший порку моря, разметавшего его корабли. Во всех этих случаях, от восточного деспота до генсека КПСС, мы имеем дело с одним и тем же стереотипом тоталитарного сознания, согласно которому малейшее уклонение от наперед заданной схемы грозит разрушением всей системы, а потому, если законы природы не хотят подчиняться государственной сверхидее, то тем хуже для законов природы. Деспоты, в сущности, правы, потому что без преобразования природы их идеалы явно недостижимы, а чаемое христианами Царство Божие на Земле наступит именно после преображения, обожения всего тварного мира. При нашей же грешной жизни Царство Божие недостижимо. И это вполне последовательно и логично. Даром что Господь в греческом оригинале как раз Деспотом и называется.

Одним из важнейших соответствий с текстом «Законов» может считаться и прямой вопрос Гостинника: «что это: республика, монархия или аристократия?»[487] Мореход не дает однозначного ответа, он говорит лишь о решении соляриев «вести философский образ жизни общиной (vivere alla filosofica in commune)»[488]. Причем речь идет не о какой-то конкретной философии государственного устройства, а о философии вообще, о философии как таковой, что следует из слов Морехода о том, что отсутствие общности жен «солярии приписывают несовершенству других [людей], кто были наименее философичны (solares id adscribunt imperfectioni aliorum, quia philosophati minime fuerint)»[489]. В соответствующем месте Клиний спрашивает Афинянина: «Говоришь ли ты о демократии, олигархии, аристократии или о царской власти?». Ответ уклончив, а новое государство Афинянин предлагает назвать по имени бога Кроноса[490].

Ф.А. Петровский в комментарии к своему переводу «Городу Солнца» считает, что слова Морехода – полемика с Аристотелем, чьим последователем является Гостинник[491]. Между тем, мнение это может основываться лишь на двух репликах Гостинника, в которых он так или иначе касается древнегреческих философов. В одном случае Гостинник говорит: «Так ведь никто же не захочет работать, раз будет рассчитывать прожить на счет работы других, в чем Аристотель и опровергает Платона» [подчеркнуто нами – Р.Е-В.] [492]. В другом месте, откликнувшись на известие об общности жен у соляриев самой пространной своей репликой во всем «диалоге», он сообщает, что св. Климент Римский с этой идеей согласен «и одобряет Платона и Сократа, [подчеркнуто нами – Р.Е-В.] которые учат так же, но Глосса понимает эту общность жен в отношении их общего всем услужения, а не общего ложа. И Тертуллиан единомыслен с Глоссою»[493].

В обоих случаях Мореход против обыкновения уклоняется от диспута («Я – плохой спорщик», «Сам-то я плохо это знаю»), но в ряде иных мест он самым резким образом высказывается против Аристотеля[494], а Гостинник не возражает ни словом. Нам кажется, что это обстоятельство, как и точно понимаемые только что приведенные речения, не дают достаточных оснований считать Гостинника перипатетиком, а ответ Морехода на его вопрос о форме государственного устройства убедительнее соотнести с указанным местом в «Законах» Платона.

Зависит Кампанелла от Платона и в тезисе о соответствии профессии гражданина его природным наклонностям[495]. Но Платон требует узкой специализации, запрещая даже чему-либо учиться, кроме предначертанного природой, а в Городе Солнца «того почитают за знатнейшего и достойнейшего, кто изучил больше искусств и ремесл и кто умеет применять их с большим знанием дела»[496].

Подводя итоги, можно сказать, что по большинству важнейших пунктов Кампанелла зависит в первую очередь именно от Платона. Однако от Платона дурно и примитивно понятого, что проявляется в переносе телеологии из мира идей в мир людей, а в этом последнем – в акцентуации плебейских черт в противоположность аристократизму Платона.

Как жизнь, так и сочинения итальянского монаха, на наш взгляд, не позволяют всерьез называть его христианином. Хуже того, есть основания считать, что он мог бы шокировать и респектабельных язычников. Мы имеем в виду пропаганду им достаточно откровенной, хоть и рудиментарной формы человеческих жертвоприношений. С обычным для себя ханжеством ученый монах повествует, как праведника-добровольца отправляют на доске к середине малого купола храма, молясь богу, «да будет ему угодна эта добровольная жертва человеческая <…> Бог же не желает смерти»[497]. Cюда же относятся его изощренная борьба с человеческой греховностью через извращенное сочетание аскетизма и разнузданности, заставляющее вспомнить манихеев, катаров-альбигойцев и анабаптистов (увы, имеются и более свежие примеры), считавших, будто плоть создал Диавол, а раз так, то над ней надо всячески измываться – иногда через самоистязание, а иногда и через надругательство над телом с помощью оргий; его откровенная кровожадность; примеры удивительного смешения им сфер смерти и любви; религиозная индифферентность, проявляющаяся как в описаниях обычаев соляриев и в перечнях почитаемых ими личностей[498], так и в постоянной лицемерной маскировке своих мягко говоря неортодоксальных построений. В этом смысле он – полная противоположность Платону, который был глубоко и сознательно верующим человеком, причем во многих отношениях – как бы предтечей христианства. Недаром его изображение появляется в христианских храмах среди других ветхозаветных и дохристианских праведников (см., например, знаменитую фреску Рафаэля «Афинская школа» в Ватикане, где «божественный Платон» указует ввысь, в горния, в то время как беседующий с ним прагматик Аристотель, – что не помешало, впрочем, именно ему стать вдохновителем основных направлений в средневековой схоластике, – упорно и упрямо, с некоторым даже оттенком рационалистического фатализма и жест, и взгляд обращает к земле, к твердой почве достоверности под ногами…)

Этот же самонадеянный примитивизм предопределяет и предпочтение, оказываемое Кампанеллой отдельным диалогам древнегреческого философа. Нам кажется преувеличенным влияние, которое, будто бы, оказал на Кампанеллу диалог «Государство». Ряд черт, приводящихся в обоснование такого влияния, мы встречаем и в других произведениях Платона. Высокий идеализм, духовность «Государства» Кампанелле в значительной мере чужды. Идейный трагизм «Законов», обусловленный гибелью надежд и столкновением между интеллектуальной бескомпромиссностью мыслителя и сознательным принесением ее в жертву несовершенной реальности, не говоря уже о грандиозной метафизике Платона, итальянцу непонятны и неинтересны. Но за счет тщательной прорисовки деталей в описаниях и большей заземленности этого диалога из него берется, на наш взгляд, отнюдь не меньше, чем из «Государства». Более того, тщательный анализ позволяет выдвинуть предположение, что основным источником влияния Платона на Кампанеллу были все-таки именно «Законы».

Думается, прав В.Д. Панченко, когда замечает, что платоновская традиция – само «отождествление коммунистического уклада с философским образом жизни»[499]. Вопрос лишь в том, какой вариант коммунизма ближе кампанелловской философичности. Судя по всему, вариант военно-деспотический, прообраз которого легче всего, по нашему мнению, обнаружить в описании Платоном Атлантиды. Прямых отсылок к «Критию» и «Тимею» в тексте «Города Солнца» сравнительно мало, но мы уже замечали, что у соляриев тоже есть «цари», а Sol и в случае войны Pon выглядят диктаторами почище главного царя атлантов. Культ силы, милитаризма и внешних захватов принципиально отличают государство соляриев от любой другой платоновской утопии. Симпатии Кампанеллы к яркой и динамичной картинке Атлантиды тем меньше должны смущать, что и для Платона государство это было когда-то тоже идеальным, божественным и лишь выродилось к моменту войны с Афинами[500]. К тому же ничто не мешало Кампанелле контаминировать страну атлантов со страной магнетов, а порой и со страной противников атлантов, древнейших афинян.

Имел ли Кампанелла право называть свой проект лучшим, чем платоновский? –В каком-то смысле – да. Построить государство, в котором были бы реально осуществлены все конкретные черты его утопии, наверно, невозможно и уж во всяком случае труднее, чем платоновское. Но солярии считали, что весь мир воспримет их идеологию. Надо признать, что они оказались ближе к правде, чем можно было подумать, и их схема оказалась лучше приспособлена к достижению этой цели, чем проекты Платона.

В ожидании Пол Пота

Главные выводы, которые хотелось бы сделать из изложенного, суть следующие. Конкретный анализ системы должностных лиц и других государственных аспектов в утопических проектах позволяет не только обнаружить поучительные и часто ускользающие от внимания исследователей штрихи, но, в случае Платона, сделать некоторые выводы о возможности использования отдельных формальных сведений, содержащихся в «Законах», в качестве источника. Применение того же формального метода к анализу сочинений Мора и Кампанеллы позволяет сделать выводы об отсутствии у них женского равноправия, о крайней степени общественного расслоения в «Утопии», о глубоко символичном смешении в сознании Кампанеллы тем смерти и секса в образе Mor’а-Amor’а, о ярко выраженных тенденциях к геронтократии, милитаризму, приверженности институту рабства и т.п.

Сравнивая произведения ранних европейских социалистов с сочинениями Платона и между собой, мы видим, как упрощается и уплощается мысль древнегреческого философа. Сложная метафизика, трагические сомнения, обусловившие видимый разрыв между системами «Государства» и «Законов», чужды нашим авторам. При этом характерно, что более образованный и консервативный Мор оказывается ближе к взглядам, изложенным в «Государстве», а фанатичный верхогляд Кампанелла явно склоняется к системе, начертанной в «Законах», вульгаризируя ее, а отчасти даже подпадает под обаяние легенды об Атлантиде, не обращая внимания на то, что атланты – враги афинян и Платоном осуждаются. К сожалению, на эту последнюю деталь по непонятным причинам часто не обращают внимания и некоторые современные исследователи, приписывая идеалам Платона грехи атлантов.

Сравнение выявляет типичные пункты совпадения социалистических систем: та или иная степень общности имущества, общности трапез, общности жен, которая иногда, как в случае с Мором, может заменяться неожиданным для будущего католического святого изуверством брачных обычаев, причем извращенное отношение к сексу и вообще к нравственности обычно встречается во всей социалистической литературе, а зачастую и в личной жизни теоретиков и практиков этого направления общественно-политической и правовой мысли. Вспомним хотя бы о Коллонтай и движении «Долой стыд!» с одной стороны и о целомудренных отношениях Гитлера и Евы Браун с другой. Обе эти противоположности внутренне едины, что видно, к примеру, из истории знаменитых ересей богомилов и катаров, которые одновременно занимались и тем и другим: большинство мирян вполне «идейно» трудилось над «поруганием плоти» с помощью содомии и любых иных приходивших в голову разновидностей разврата в то время, как немногие избранные точно так же убежденно боролись с плотью, только уже с помощью жесточайшей аскезы, в некоторых случаях доходившей до самооскопления. Обе разновидности такого рода сексуально-религиозного сознания через века нашли свое отражение в практике сект хлыстов и скопцов, большевиков и национал-социалистов.

Сложные и порой противоестественные требования, предъявляемые к гражданам утопических государств, с неизбежностью вызывают высочайшую степень тоталитарности в их обществах, диктаторских тенденций, склонности к геронтократии, которая умеряется только наивно откровенным желанием Кампанеллы лично возглавить подобное государство, а по возможности и всемирную империю в 35 лет. Отсюда же проистекает и порой скрываемое, а иногда и прямо о себе заявляющее стремление намертво сковать государственный строй с помощью тайной полиции, в своем логическом развитии приводящее к милитаризации всего общества и к захватническим войнам, долженствующим распространить «единственно верное учение» на все человечество. В этом последнем пункте социалистическая традиция Нового времени, безусловно, «творчески развивает» принципиально миролюбивого Платона.

Характерно, что эта тенденция соседствует с сохранением института рабства в более жестоких формах, чем у античного мыслителя, и сопровождается всевозможными ханжескими и лицемерными оправданиями, Платону вовсе не свойственными. Может даже возникнуть предположение, что если античный мир в лице лучших своих представителей пытался от рабства уйти, то на грани Нового времени европейское человечество так по нему истосковалось, что стало всячески обдумывать теоретические обоснования возврата к нему. Рабство и возродилось в крепостничестве (отнюдь не только российском – оно существовало во многих европейских странах до времен Наполеона, а в глухих углах на Балканах – и позже), на хлопковых плантациях Североамериканских Соединенных Штатов, в сталинском ГУЛАГе и гитлеровских концлагерях. Историческая честность заставляет ясно сказать, что во всех этих случаях степень порабощения человека человеком и чудовищность злоупотреблений были несравненно большими, чем в Древней Греции или даже в государствах Древнего Востока. Единственная страна тех времен, способная по этому невеселому показателю приблизиться к общеевропейскому недавнему прошлому, – это Рим. Причем только в сравнительно ограниченном периоде своей истории. К сожалению, достаточно строгое и подробное обоснование этого тезиса требует создания отдельной работы, но любой интересующийся без труда найдет соответствующие сведения как в цитированных нами книгах, так и во множестве других. Грустно, но даже одна эта частность, в сущности, начисто разрушает миф о каком-либо нравственном прогрессе человечества. Одно лишь утешает: наряду с озверением мы сталкиваемся и с массовым самопожертвованием и героизмом. Трудно сказать, стало ли святых праведников в недавнем прошлом больше, чем во времена гонений на первохристиан, но количество зверств выросло наверняка. И если позволено распространить на человечество закон физики о том, что сила действия равна силе противодействия, то общий уровень нравственного самосознания должен, видимо, расти прямо пропорционально увеличению потоков пролитой крови. И это печально. Но печаль наша все же светла.

Более того, «для веселия планета наша плохо оборудована», но и «вырвать счастье из грядущих дней» тоже не получится. Из всех вариантов социалистической мысли только социал-христианство и его секуляризованный вариант в виде правой социал-демократии сумели избежать общесоциалистических тоталитаристских искушений. Причиной тому, по всей видимости, как раз базовые религиозные представления – нравится это кому-то или нет. Дело в том, что основным их тезисом в социальной сфере, характерным из всех великих религий в первую голову именно для христианства, является представление о принципиальной невозможности построения идельного общества на грешной земле силами самих людей. Только так называемое «обо́жение» всего тварного мира, и прежде всего самого человека, долженствующее наступить лишь после Второго пришествия Господа нашего Иисуса Христа и Страшного Суда, способно так переделать человеческую природу, чтобы создать предпосылки для построения воистину справедливого общества. Впрочем, согласно некоторым апокрифам и одной из разновидностей традиции в качестве неизреченной милости Господней такая возможность будет предоставлена человечеству еще перед «концом времен» в виде «тысячелетнего Царства праведников» (не путать с Тысячелетним Рейхом!).

Заметим, что, согласно Евангелиям, именно внеположенность такого идеала земной истории отвратила-таки древних иудеев от их Мессии. Иными словами, не вдаваясь в религиозные споры, мы можем отметить, что одним из основных пунктов, по которому христианство разошлось с иудаизмом, как раз и было представление о невозможности устроения всеобщего счастья и создания мессианской монархии «здесь и сейчас». Нетрудно заметить, что таким образом перечеркивается вся утопическая традиция. Якобы мечтательное, пронизанное духом трансцендентности христианство оказывается в этом смысле неизмеримо трезвей и реалистичней любой другой религиозной системы. И наоборот, верящие в возможности земного успеха мнимые реалисты оказываются проводниками, в конечном счете, человеконенавистнической идеологии утопизма. К сожалению, черты такого «реализма-утопизма» проступают в учениях некоторых протестантских церквей, что, с одной стороны, заставляет усомниться в степени их христианизации, а с другой – проявляется в «реальной политике» соответствующих стран и самым пагубным образом отражается на всем международном сообществе через практику «двойных стандартов» и т.п.

Отдельного рассмотрения требовало бы и осмысление особенностей протестантизма в связи с духом утопии. Наряду с общей обращенностью к Ветхому Завету и гипертрофированной по сравнению с ортодоксальным христианством ролью Предопределения (что роднит его с иудаизмом и исламом) для него характерно представление о том, что Бог награждает праведников уже в земной жизни. В частности, за труд, понимаемый как форма молитвы. Конечно, молитвенную роль труда знает и православие, и католичество – вплоть до Серафима Саровского и матери Терезы, к примеру. Но речь идет именно о воздаянии за него по воле Божьей в нашем материальном мире и при жизни «отличника капиталистического труда», на чем, собственно, и стоит пресловутая «протестантская этика». С одной стороны, такое представление (особенно, если вознаграждение понимать в долларах или евро), вроде бы, едва ли ни противоположно социалистическим тенденциям. Но с другой – сама мысль о возможности справедливого вознаграждения каждого «здесь и сейчас» (глубоко противоположная традиционному христианству), о возможности построения уже в земной жизни справедливого общества открывает протестантизму даже не лазейку, а настоящие ворота в страну утопии. Со всеми вытекающими последствиями…

Особого рассмотрения требует, безусловно, тема мусульманского социализма. На первый взгляд в нем можно обнаружить признаки обеих тенденций. Казалось бы, исламский идеал так же трансцендентен нашему грешному миру, как и христианский. Однако, по крайней мере, на практике, связи двух миров в представлениях последователей Пророка оказываются куда как теснее, нежели в католичестве или православии. К сожалению, даже достижение загробного блаженства слишком часто, как мы знаем, представляется возможным путем исполнения вполне механистических и, увы, террористических действий… Достаточно хорошо известно, что ответственность за такую трактовку религиозных представлений ни в коем случае не следует возлагать на ислам в целом. Однако тенденции налицо, и им должно быть дано объяснение. Тем более что связь мусульманства с утопизмом и социализмом выглядит более тесной, чем у других великих религий.

Понятно, что каждая из мельком затронутых религиозно-социальных тем невероятно сложна. Но связь упомянутых конфессиональных систем с социалистической традицией бесспорна, а их отношение к идее утопии порой неоднозначно и всегда поучительно. На первый взгляд, наиболее актуален был бы сейчас анализ исламского социализма. Но мы живем в настолько динамичном мире, что такое выделение лишь одной из нескольких социалистическо-утопических тенденций может оказаться иллюзией. Ни в Латинской Америке, ни в Индокитае ислам самостоятельной силой не является. А опасность зарождения очередной химеры, угрожающей всему человечеству, сохраняется и там, и в ряде других регионов. Не исключая весьма близкие нам.

На каждую из этих тем можно писать многие тома исследований. Но без обращения к истокам, без осмысления их связи с корнями любого социалистического утопизма любая такая работа окажется зданием, построенным на песке.

Говоря о конкретных теоретиках социализма, нельзя не подчеркнуть, что распространенная тенденция ограничивать влияние Платона на историю социалистической мысли в первую очередь диалогом «Государство» при ближайшем рассмотрении оказывается непродуктивной. Не меньшее, если не большее влияние оказывали его «Законы», а отчасти и история атлантов, изложенная в «Тимее» и «Критии». Важные сопоставления можно обнаружить и в диалоге «Политик». При этом существенно, что комплекс названных сочинений Платона много обширней и тщательнее разрабатывает разные оттенки пра-социалитической мысли, чем любые другие авторы вплоть до времен К. Маркса. В этом его неоспоримое значение для осознания сущности социализма.

И наконец. У всех утопий есть одна родовая черта. Их авторы уверены, будто от самой конструкции государства зависит, каковы будут человеческие качества их жителей. Более того, они полагают, будто можно сконструировать идеальное государство, которое породит идеальных граждан. Кажется, почти никому из них не приходит в голову, что дело обстоит ровным счетом наоборот: качество государства – едва ли не любой формации – зависит от того, каковы окажутся простые люди, это государство населяющие. Быть может, единственный, кого подобные сомнения посещали и кто их учитывал в своих построениях, был Платон. Разумеется, потому что и по условиям жизни в Древней Элладе, и по собственному темпераменту он был отнюдь не только кабинетным теоретиком, но и живым практиком в политической жизни своего мира.

Любое государственное устройство склоняет большинство населения к конформизму, но почти с той же неизбежностью порождает меньшинство, создавшемуся порядку вещей более или менее энергично сопротивляющееся. Все довольны никогда не бывают. Такова человеческая природа. Но если задаться целью сделать всех счастливыми именно с помощью государственных рычагов, то с человеческой природой придется воевать. И чем тщательнее продуман проект государства, тем мелочнее окажется такая война – вплоть до изгнания за пределы страны камня, упавшего на голову гражданина.

К тому же дальше обнаруживается, что между странами, основанными на религиозных, нравственных, позитивных началах, и «империями зла» полная симметрия невозможна. Если принцип принуждения, насильственный принцип проведен достаточно последовательно, то он лишает конформистское большинство даже права на нейтралитет, полностью подчиняя его своим целям. Меньшинству же остается только бунт или революция и гражданская война. Если считается, будто государственная схема способна определить лицо человека, то места свободе воли не остается.

Между тем, в государствах, где основополагающими оказываются не человеческие, даже самым тщательным образом продуманные, схемы, а религиозные, причем по ряду причин, исследовать которые у нас здесь нет возможности, в первую очередь именно христианские принципы, в таких государствах неотъемлемым признаком оказывается постулированная Божественным Промыслом свобода воли человека. В этом случае бунтующее меньшинство получает право хотя бы на высказывание своей точки зрения. Но и конформистское большинство не обязано внутренне перерождаться и становиться ангелами во плоти. Как ни странно, порядок, санкционированный ссылками на божественные установления, предполагает возможность для человека отпасть от него, потому что именно такой возможностью подтверждается свобода человека. Иначе он был бы подневольным механизмом. Другое дело, что в идеале человек актом своей свободной воли сам должен придти к Богу. Но может и отвернуться от Него.

И, кстати, нелепо было бы лишать права на свободу воли Самого Бога. И именно это полностью разрушает столь характерное для протестантизма представление о каком-то абсолютном значении тезиса о Предопределении. Да, Бог, разумеется, знает, что должно случиться. Но Он свободен в своих решениях, а потому может их менять, карая и милуя, чему предостаточно примеров в Библии. В действительности, с точки зрения развитой, то есть не только продуманной, но прочувствованной и молитвенно «промедитированной» религии, конечная судьба мира зависит не от механистического Предопределения, а от личностно одухотворенной воли Божьей. Не от справедливости, а от милости. И пусть говорят, будто сказанное – область богословия, а не истории. Если история желает заниматься реальным миром, а не умозрительными фантазиями, сконструированными когда-то мракобесами от материализма, ей придется учитывать реально существующие факты и процессы, никак не вписывающиеся в благоглупости позитивистского метода познания мира.

Вот почему любая утопия, содержащая идею переделки человека в силу одних лишь особенностей своего государственного устройства, якобы способствующих воспитанию идеальных граждан, заведомо оказывается антихристианской, а по большому счету – и античеловеческой. Такое явное несоответствие основам христианства было бы понятно и естественно у античного мыслителя, но странно у всякого, кто хотя бы знаком с азами христианства – пусть даже не принимая его как лично свою религию. В действительности же, как уже указывалось, как раз Платона одолевали сомнения, свидетельствующие о его проницательности, нравственной и религиозной одаренности. Мыслители же христианской эры, не признающие за человеком свободы воли, по сути, расписываются в собственной безграмотности и безнравственности, на практике выступая в роли адептов мирового зла – как бы оно на данном историческом вираже не называлось.

Литература

1. Aristotelis opera. Berlin, 1831.

2. F. Thomas Campanellas Appendix Politicae Civitas Solis. Idea Reipublicae Philosophicae. Francofurti, 1623.

3. Campanella T. De libris propris et recta ratione studendi syntagma. A cura di V. Spampanato. – Milano etc., Bestetti e Tumminelli, 1927.

4. Саmpanella T. Disputationum in quatuor partes suae philosophiae realis libri quatuor. Parisiis: D. Houssaye, 1637.

5. Саmpanella T. Disputationes. In. № 3.

6. Grote G. Plato and other companions of Socrates, v. III. London, 1875.

7. Hermann K.F. De vestigiis institutorum veterum, imprimis Atticorum, per Platonis de Legibus libros indagandios. Juriis domestici et familiaris apud Platonem in Legibus… Marburgi, 1836.

8. Marcuse H. Eros and Civilization. A Philosophical Inquiry in to Freud. Boston, 1955.

9. More Th. Utopia. The Complete Works of St. Thomas More. Ed. E. Surtz, J.H. Hexter. L.; New Haven, 1974. Vol. 4.

10. Platonis opera, rec. I.Burnet, t. I–V. Oxonii, 1952–1954.

11. C. Plini Secundi Naturalis historiae libri XXXVII, ed. C. Mayhoff, [ed. 2–3], v. 1–6, Lipsiae, 1892–1909.

12. Plutarchi Vitae Parallelae, rec. Cl. Lindskog et K. Ziegler, v. I–IV, Lipsiae, 1914–1939.

13. C. Sallusti Crispi Catilina, Jugurtha, Fragmenta ampliora / Post A.W. Ahlberg ed. A. Kurfess. Lipsiae, MCMLVIII.

14. P. Cornelii Taciti libri que supersunt. Ed. E. Koestermann. Bd. 1–2, Lipsiae, 1961–62.

15. Xenophontis scripta quae supersunt. Graece et Latine. Parisiis, ed. A.F. Didot. 1838.

16. Агеева Р.А. Страны и народы: происхождение названий. М., 1990.

17. Альбин. Учебник платоновской философии. Пер. Ю.А. Шичалина в кн.: Платон. Диалоги. М., 1986.

18. Андреев Ю.В. Спартанские всадники. – ВДИ, 1969, № 4.

19. Античные теории языка и стиля. М.–Л., 1936.

20. Аристотель. Политика. Пер. С.А. Жебелева. М., 1911.

21. Асмус В.Ф. Государство (вводная ст. к диалогу). В кн.: Платон. Сочинения. Т. 3 (1), М., 1971.

22. Бонташ П.К. Высшие органы власти в «Утопии» Томаса Мора. В кн.: Проблемы правоведения. Киев, 1977.

23. Белов С.В. Достоевский и Платон. В сб.: Проблемы изучения культурного наследия. М., 1985.

24. Белох Ю. История Греции. Т. 2. М., 1905.

25. Бузольт Г. Очерк государственных и правовых греческих древностей. Харьков, 1895.

26. Волгин В.П. Коммунистическая утопия Кампанеллы. В кн.: Кампанелла. Город Солнца. М. –Л., 1947.

27. Вhхи. Сборник статей о русской интеллигенции. 2-е изданiе. М., 1909.

28. Греческие ораторы второй половины IV в. до н.э. – ВДИ, 1963, № 1. Афинское постановление об агораномах (320/19 г. до н.э.). Пер. Э.Д. Фролова.

29. Гумилев Л.Н. Этногенез и биосфера земли. Л., 1989.

30. Гуторов В.А. Античная социальная утопия. Л., 1989.

31. Евдокимов Р.Б. Должностные лица в идеальном государстве Платоновых «Законов». В кн.: Платон и его эпоха. М., 1979.

32. Егунов А.Н. Введение. В кн.: Полное собрание творений Платона Т. XIII. Пг., 1923.

33. Иванов Вяч. Вс. Очерки по истории семиотики в СССР. М., 1976.

34. Из глубины. Сборник статей о русской революции. М.–Пг., 1918.

35. История политических и правовых учений: Учебник. Под ред. В.С. Нерсесянца. М., 1988.

36. История политических и правовых учений. Средние века и Возрождение. Под ред. В.С. Нерсесянца. М., 1986.

37. Каган Ю.М., Осиновский И.Н. Комментарии. В кн.: Мор Т. Утопия. М., 1978.

38. Казаманова Л.Н. Очерк социально-экономической истории Крита. М., 1964.

39. Кампанелла Т. Город Солнца. Пер. с лат. и комм. Ф.А. Петровского, вступ. ст. В.П. Волгина. М. –Л., 1947.

40. Кечекьян С.Ф. Государство и право Древней Греции. М., 1963.

41. Кечекьян С.Ф. Учение Аристотеля о государстве и праве. М. –Л., 1947.

42. Кудрявцев О.Ф. Ренессансный гуманизм и «Утопия». М., 1991.

43. Латышев В.В. Очерк греческих древностей. Ч. I. СПб., 1897.

44. Ленин В.И. ПСС. Т. 44.

45. Лосев А.Ф. Вводная статья к «Законам». – В кн.: Платон. Сочинения. Т. 3. Ч.. 2. М., 1972.

46. К. Маркс, Ф. Энгельс. Сочинения. М. –Л., 1929–1931. Т. V.

47. Мильчаков А. Как собрать убитый народ. В газ. «Сhверная пчела», № 6 (22), Ярославль, 1992.

48. Мор Т. Утопия. М., 1978.

49. Осиновский И.Н. Томас Мор и его «Утопия». В кн.: Мор Т., Утопия. М., 1978.

50. Панченко Д.В. Источники «Города Солнца» Томазо Кампанеллы. Л., 1984. (Дисс. на соискание ученой степени к.и.н. На правах рукописи.)

51. Панченко Д.В. Платон и Атлантида. Л., 1990.

52. Панченко Д.В. Ямбул и Кампанелла (о некоторых механизмах утопического творчества). В кн.: Античное наследие в культуре Возрождения. М., 1984.

53. Пёльман Р. История античного коммунизма и социализма. СПб., 1910.

54. Пёльман Р. Очерк греческой истории и источниковедения. СПб., 1910.

55. Петровский Ф.А. Примечания. В кн. № 39.

56. Платон. Сочинения. Тт.1–3. М., 1968–1972.

57. Платон. Диалоги. М., 1986.

58. Ригведа. Избранные гимны. Комментарий и вступительная статья Т.Я. Елизаренковой. М., 1972.

59. Ригведа. Мандалы I–IV, V–VIII, IX–X. М., 1989–1999.

60. Соловьев В.С. Смысл любви. В кн.: Соловьев В.С. Философия искусства и литературная критика. М., 1997.

61. Трубецкой Е.Н. Социальная утопия Платона. М., 1908.

62. Тронский И.М. Из истории античного языкознания. «Советское языкознание», II. Л., 1936.

63. Тронский И.М. Проблемы языка в античной науке. В кн.: Античные теории языка и стиля. М. –Л., 1936.

64. Уголовный кодекс РСФСР. М., 1979.

65. Устав Всесоюзного Ленинского Коммунистического Союза Молодежи. М., 1978.

66. Фролов Э.Д. Социально-политическая борьба в Афинах в конце V в. до н.э., Л., 1964.

67. Шафаревич И.Р. Социализм как явление мировой истории. В кн.: Шафаревич И.Р. Есть ли у России будущее? М., 1991.

68. Эразм Роттердамский. Письмо Ульриху фон Гуттену от 21.07.1519. В кн.: Мор Т. Утопия. М., 1978.

69. Яйленко В.П. Платоновская теория основания полиса и эллинская колонизационная практика. В сб.: Платон и его эпоха. М., 1979.

70. Ярхо В.Н. Была ли у древних греков совесть (К изображению человека в аттической трагедии). В сб.: Античность и современность, М., 1972.

Звезда Эллады

Когда родился Аристокл

В конце блестящей эпохи Перикла, в 431 г. до н.э. началась Пелопоннесская война между богатыми демократическими Афинами и суровой Спартой царей и олигархов (богатых аристократов). Войне этой суждено было сыграть для Древней Греции роль нашей Первой мировой и перевернуть весь уклад жизни и самосознание эллинов.

Несколько лет уже длилась война. Спартанцы приходили в Аттику как к себе домой, забирали урожай и ждали, когда крестьяне вырастят новый. Те требовали мира и прятались от врага за стенами Афин. В перенаселенном городе вспыхнула эпидемия чумы и, накатываясь волна за волной, унесла жизни доброй четверти жителей, а главное – самого Перикла, вождя и надежды гордого афинского демоса (народа).

Но и афиняне не оставались в долгу. Великая демократия стала морской державой и учинила теперь зверские расправы на Лесбосе и на Керкире – островах, попытавшихся отказаться от союза с Афинами, перейдя на сторону олигархов.

Война вспыхнула и на далеком Западе, в Сицилии, примерно половина которой в те времена была заселена греками или находилась под их владычеством. Дружественные спартанцам Сиракузы пытались подчинить себе весь остров, но афиняне послали мощную эскадру и надолго обеспечили затяжную борьбу в Сицилии.

Вот в это одно из самых напряженных для Афин время, в 88 Олимпиаду (обычно считается – в 427 г. до н.э.) в семье Аристона и Периктионы родился сын Аристокл. Легенда утверждает, что настоящим его отцом был сам Аполлон, но и Аристон имел все основания гордиться своим происхождением: он был потомком последнего афинского царя Кодра, а мать Аристокла, тоже аристократка чистейших кровей, состояла в родстве со знаменитым законодателем Солоном.

Калос Кагатос

Положение обязывает, и аристократов – прежде всего. Любой юный афинянин должен был овладеть грамотой и упражнять себя физически и духовно. Но существовал особый идеал «прекрасного и доброго», калос кагатос по-гречески, следовать которому удавалось лишь самым богатым и знатным, да и то при условии природной одаренности. Ведь слова эти означали тогда не совсем то, что сейчас, а подразумевали гармоничный комплекс физического, умственного и духовного совершенства – нечто подобное еще и сегодня звучит для нас в таких сочетаниях, как «красна девица» или «добрый молодец».

Молодой Аристокл был высок и крепок, а в плечах столь широк, что получил даже прозвище Платон, то есть «Широкий». Позднее говорили, что назвал его так знаменитый Сократ за широту ума, а не груди, но еще до встречи с Сократом Платон уже стал победителем в борьбе на Истмийских, а возможно, и на Пифийских, играх и отличался в верховой езде и в гимнастике.

Но стать только первоклассным атлетом, не развивая способностей ума и души, достойно раба, а не свободного человека, и поэтому Платон занимался музыкой и живописью, а в поэзии достиг таких успехов, что на праздник Великих Дионисий, где раз в год игрались произведения трех лучших драматургов, была принята к постановке его трагическая тетралогия. Писал он и комедии, причем его учителем здесь был пифагореец Эпихарм, и возможно, поэтому во всем дальнейшем творчестве Платона так удивительно сочетаются глубокомысленная возвышенность последователей Пифагора и склонность к шутке, иронии и даже сарказму.

Но из всех художественных произведений Платона мы сегодня знаем только 25 стихотворений. Почему так случилось – об этом чуть позже. А пока – одно его лирическое двустишие:

К звездам ты взор стремишь, звезда моя, как бы хотел я Небом стать, чтоб взирать множеством глаз на тебя.

Первые поиски

«Движенья нет», – сказал мудрец брадатый.

Другой смолчал и стал пред ним ходить.

В двух этих строках Пушкин передал то, что считается главным в известнейших философских системах Древней Греции: у элейцев (от местности Элида) и у Гераклита. «Как это просто!», – подумает кто-то. Но не спешите. Юный Платон, поставивший себе целью во всем дойти до самой сути, не зря относился всерьез к обоим учениям.

– Согласно доводам разума, – говорил элеец Зенон, ученик Парменида, – быстроногий Ахилл никогда не догонит даже черепаху. Ведь пока он пробежит разделяющее их расстояние, черепаха пусть немного, но проползет вперед. Ахилл должен будет покрыть и этот отрезок, но ведь черепаха тем временем опять уползет. И так до бесконечности. А если то, что мы видим, противоречит этому рассуждению, значит, мир ощущений отрицается разумом. Значит, нам лишь кажется, что движение есть, а в глубинной сути вещей его нет.

– Как раз наоборот, – отвечали ученики Гераклита. – Все течет, все изменяется. Мы не можем дважды войти даже в ту же самую реку. Ведь каждая частичка воды, в которой мы купались мгновение назад, уже унеслась вниз по течению, а линия берега почти незаметно, всего лишь на палец, но уже изменилась. И подобно реке все постоянно меняется. Нет ничего, что бы ни находилось в движении.

Не стоящие внимания глупости? Но две с половиной тысячи лет человечество не могло найти объяснений этим противоречиям, и только в нашем веке с ними справилась квантовая механика. Платон, конечно, не мог знать современной физики, зато вынес из этих примеров убеждение в необходимости сомневаться во всем, что на первый взгляд кажется совершенно очевидным, любовь к сопоставлению противоположностей и глубокую веру в то, что настоящая истина гораздо сложней и сокровенней ежедневного опыта или обычных умственных упражнений.

Софисты и другие

Поэт и борец, аристократ и ученый, молодой Платон изучал и других знаменитых мудрецов. Быть может, более прочих нравилось ему строгое и немного таинственное учение Пифагора, автора известной теоремы. Пифагор вообще считал числа и математику главным в мироздании и, обнаружив связь между законами музыкальной гармонии и астрономией (недаром до сих пор существует выражение «музыка сфер»), пытался применить их и к жизни людей.

Но Платон был убежден, что серьезный человек должен знать и те учения, с которыми он совершенно не согласен, а потому изучал и противоположного ему по взглядам Демокрита. Если мы читаем своих противников, то обычно только для того, чтобы удобнее было с ними спорить. Но тем и отличаются умные люди, что способны найти верное и полезное даже у врагов. Так и Платон сумел понять важность Демокритова учения об атомах, которое тоже получило новую жизнь только в наше время.

Ко времени Пелопоннесской войны политическая жизнь так усложнилась, что появилась нужда в особых учителях красноречия, которые помогали будущим государственным деятелям научиться говорить грамотно, убедительно и находить доводы, заставляющие слушателей принимать их точку зрения. Это побудило тогдашних ученых после рассуждений о движении, числах или атомах обратить внимание на человека, на его душу, на человеческие страсти и предрассудки. Таких учителей стали называть софистами, что по-гречески значит просто «мудрец», без того пренебрежительного оттенка, который сегодня мы вкладываем в это слово. «Человек есть мера всех вещей», – сказал Протагор, один из известнейших софистов, и слова эти выражали едва ли не первый в мире призыв к человечности научного мышления. Софисты брали за свои уроки большие деньги. Но один из них беседовал бесплатно с каждым желающим. Звали его Сократ.

Клянусь собакой

Был он почти уродлив. В 407 г. до н.э. ему было 62 года, достатка среднего, а происхождения самого захудалого. Но не иначе как какое-то светлое божество избрало его, чтобы доказать: молодость – не в возрасте, счастье – не в деньгах, а настоящий аристократизм – не в знатных предках. Горячий патриот Афин, он всю жизнь ставил родному городу в пример суровую доблесть враждебных ему спартанцев, и всю жизнь с ним дружили самые видные юноши (эфебы) из самых знаменитых семейств.

И не только эфебы! Сам победоносный Алкивиад, знаменитый полководец, вынужденный помогать спартанцам, а теперь вернувшийся в родной город, был его другом. Да что там Алкивиад! Дельфийский оракул Аполлона, главное святилище всей Эллады, назвал Сократа мудрейшим человеком Греции. Но Сократ ждал Алкивиада, ученика. А тот все не шел…

Сократ ходил по улицам родного города, останавливал самых разных людей и заговаривал с ними на любые темы, пытаясь понять: знает ли кто, как устроен мир? в чем смысл человеческой жизни? кто такие боги? Но чем больше он спрашивал, тем яснее ему становилось, что о самых серьезных вещах никто ничего не знает, и сам он, конечно, не знает тоже, но по меньшей мере понимает, что ничего не знает, а остальные так самоуверенны, что не сознают даже этого. Афиняне клялись в спорах Зевсом, Аполлоном и другими богами. Но ничего не зная о самом себе, как можно говорить о святом и возвышенном? Поэтому Сократ придумал для себя клятву «собакой, египетским богом». Пусть кто как хочет, так и понимает. Нельзя всуе поминать имя Бога, да афиняне и не заслужили других клятв.

Однажды Сократ проснулся и вспомнил, что во сне он видел лебедя, взлетевшего с его груди, как с гнезда, со звонким пением. Сократ пошел в город и в оливковых рощах близ Колона натолкнулся на широкоплечего эфеба, обсуждавшего что-то со своими друзьями. Мы не знаем, о чем они говорили, но в конце разговора Сократ воскликнул: «Вот мой лебедь!»

Я – червь

Сократ никогда ничего не писал, зато обладал удивительной способностью завораживать собеседника, задавая ему добродушно-насмешливые вопросы, ответы на которые казались очевидными… до тех пор, пока человек не обнаруживал, что вынужден соглашаться с тем, что в начале разговора отрицал.

В то время Платон только-только принес присягу и служил теперь в караульных отрядах на границе с Беотией. Он не мог часто бывать в Афинах, поэтому встречи его с Сократом первые годы были редки. Как-то раз он с друзьями провожал Сократа в афинскую гавань Пирей. Было жарко, и дойдя до берега Кефиса, решили они отдохнуть на берегу. Молодежь искупалась, а Сократ по обыкновению о чем-то размышлял, глядя на дорогу. Тут появился рапсод (исполнитель отрывков из эпических поэм) Ион, только что получивший награду за исполнение песен Гомера.

Бедный Ион! Очень скоро пришлось ему признать, что если Гомер говорит о колесницах, то судить об этом может возничий, а не рапсод. И знатоком речей он не смог себя назвать, ибо не знал, к примеру, как должен волопас обращаться к взбесившимся быкам. Думал, что разбирается в воинском искусстве, но и здесь у него ничего не вышло. Бедный Ион! Но и бедный Платон.

– Послушай, Сократ, – сказал он учителю на следующий день, – я не могу забыть, что ты говорил вчера Иону. И сжег вечером свою трагедию и все элегии, какие попались под руку.

– Ты был, верно, кем-нибудь одержим, Платон?

– Нет, но я весь горю, когда подумаю, что могу оказаться похожим на этого нелепого хвастуна.

– Разве ты не купался в Кефисе?

– Купался, Сократ.

– И он не остудил твоего жара?

Быть может, тогда Платон решил, что во искупление уничтоженного собственной рукой будет теперь писать о том, о чем учитель только говорит.

Я – Бог

Войну Афины проиграли. К власти пришло правительство так называемых 30 тиранов, среди которых были друзья Сократа и родственники Платона. Тираны пытались привлечь их на свою сторону, но оба уклонились от соучастия в диктатуре. От Сократа этого потребовал внутренний голос, даймоний. От Платона – брезгливость к власти, обтяпывающей свои делишки под вывеской борьбы за народное счастье.

На смену тиранам пришли демократы, но на поверку оказались не меньшими болтунами и самоуверенными пошляками. Софисты помогали составлять речи и тем и другим, а вот Сократ, которого считали самым главным софистом, наоборот: разоблачал своими странными вопросами и постоянной иронией пороки и олигархов, и дорвавшейся до власти черни. А ведь слава его гремела по всей Элладе! И переспорить его было невозможно. Он стал опасен.

Вот тут-то, в 399 г. до н.э., и случился первый в европейской истории политический процесс, суд за слово и убеждения. Нашлось трое доносчиков, обвинивших Сократа в неуважении к богам (ведь все слышали, как он клялся собакой), в введении каких-то новых богов (это о даймонии) и в том, что он развращает юношество, уча молодежь смеяться над общепризнанными суевериями.

Сократ произнес на суде замечательную речь, в которой вместо защиты заявил, что он всю жизнь говорил согражданам только правду, призывая их к добродетели, а потому они должны бы его наградить. А если они собираются осудить невиновного, то принесут вред лишь себе самим. Это разозлило самовлюбленных судей, и мудреца осудили выпить чашу цикуты, смертельного яда.

Друзья подготовили ему побег, а власти были готовы закрыть на это глаза, ведь все-таки они чувствовали, что приговор преступен. Но Сократ сам отказался от побега, заявив, что только Богу известно кому будет лучше: остающимся жить в мире лжи или умирающему за правду. Перед казнью он беседовал с друзьями о бессмертии души и просил принести за него в жертву петуха – так поступали в благодарность за выздоровление.

К звездам ты взор стремишь

Государство, которое обрекло на смерть лучшего из своих сынов, страна, в которой переменчивая толпа то восторгалась блестящими краснобаями, то казнила самых верных своих защитников – вот чем были Афины ко времени смерти Сократа. Великие и славные, родные и любимые Афины в то же самое время могли быть средоточием подлости, воинствующей тупости и хвастливой самоуверенности. Честному и уважающему себя человеку душно было жить здесь. Не только Платон, но сразу несколько учеников Сократа после смерти учителя не смогли остаться в этом городе.

Большинство сперва поехало в соседнюю Мегару к Евклиду, одному из лучших учеников казненного философа, считавшему, что зло – это только отсутствие добра, как тьма – отсутствие света. Существуют свет и благо, а тьмы и зла самих по себе нет. После казни учителя, намекавшего, что смерть – это выздоровление от ненормальной жизни, а настоящая жизнь существует, возможно, не в этом мире, Платону и другим нравилось слушать рассуждения мегарца.

Через год Платон попытался вернуться в Афины. Но все в городе напоминало ему об учителе, и он опять отправляется в путешествия. Вообще во все времена и у всех народов считалось, что очень трудно стать по-настоящему образованным человеком, не познакомившись с жизнью и культурой других стран. Для греков того времени такое же значение, как для нас Европа или Америка, имели Египет, Персия и Великая Греция, то есть остров Сицилия и Южная Италия, заселенные эллинами. Поэтому неудивительно, что Платон отправился в греческий город Кирену в Северной Африке изучать математику у известного знатока Феодора, в Египет – за мудростью жрецов, и к пифагорейцам в Италию, а по некоторым рассказам побывал и в Персии. Но самым значительным из его путешествий оказалась поездка в Сиракузы.

Я – царь

Сиракузы были самым богатым и могущественным городом Сицилии. Правил там умный и жестокий, энергичный и талантливый Дионисий. Выдвинулся он как офицер, сумевший с успехом возглавить борьбу сицилийских греков против финикийцев из Карфагена, а теперь распространил свою власть почти на весь остров и часть Южной Италии. Он мог бы объявить себя царем, но не стал этого делать и правил от имени народа. Греки называли таких властителей тиранами, не обязательно резко осуждая, как сейчас. Дионисий же среди ему подобных был тогда самым выдающимся и порядочным.

Но все тираны всегда помнят, что власть их все же незаконна, а потому стремятся укрепить свой авторитет лестью перед народом, грандиозными стройками и заигрыванием со знаменитыми писателями, художниками и мудрецами. Были они и при дворе Дионисия. К тому же с некоторых пор Платона все сильнее стал волновать вопрос: можно ли так устроить государство, чтобы оно было сильным и славным, словно Афины, но одновременно – справедливым и добродетельным? А Дионисий, хоть и вынужденный как тиран проливать реки крови, в частной жизни был совершенно безупречен. Так нельзя ли воздействовать на него так, чтобы Сиракузы стали образцовым государством?

Но когда Платон прибыл в Сицилию, он нашел там не совсем то, что искал. Серьезность его была слегка не ко двору. Однажды Аристиппу, другому ученику Сократа, Дионисий дал денег, а Платону – книгу. Кто-то стал насмехаться, но Аристипп честно ответил: «Значит, мне нужнее деньги, а Платону – книга». А когда сам тиран многозначительно произнес строки из трагедии Софокла:

– Ведь кто под царскую вступает сень,

Тот раб царю, хоть он пришел свободным, –

философ перебил:

– Не раб царю, коль он пришел свободным.

Я – раб

Самым влиятельным лицом при дворе был в то время Дион, брат Аристомахи, жены Дионисия. Но брак его сестры с тираном долго оставался бездетным, а Дионисий хотел иметь наследника, поэтому он женился еще раз на Дориде из города Локры, которая родила ему наконец сына, Дионисия Младшего. Молодой Дионисий мало чем походил на своего отца. Был он самонадеян и распущен, совершенно лишен военных и политических способностей, хотя, пожалуй, несколько мягче или, скорее, просто слабохарактерней. Но пока еще он был слишком юн, и умница Дион вместе с отцом умели обуздывать его нрав.

Платон же, которому было уже почти 40 лет, пытался воздействовать на обоих Дионисиев, рассуждая о пороках тиранической власти. Дионисий Старший и сам говорил, что тирания ведет к несправедливости, но не любил слышать об этом от других. «Ты болтаешь как старик», – вскричал он однажды. «А ты – как тиран», – ответил Платон.

Разгневанный Дионисий хотел казнить философа, но его отговорил Дион, заметив, что такая казнь опозорит правителя в глазах эллинов. Тогда тиран выдал Платона спартанскому послу Поллиду, чтобы тот продал его в рабство. Спартанец так и поступил, но Платона выкупил случайно оказавшийся рядом его добрый знакомый по Кирене Анникерид. Друзья собрали деньги, чтобы отдать Анникериду этот долг, но тот с почетом отвез философа в Афины, а от денег отказался. Но ведь надо было куда-то их употребить. Вот тогда на средства, собранные для выкупа Платона из рабства, и был куплен сад в пригороде Афин, посвященный герою Академу. Там Платон стал учить, и оттуда пошло слово «академия».

А Дионисий потом просил философа не говорить о нем дурно. Платон на это с презрением ответил, что ему недосуг не только говорить, но даже помнить о Дионисии.

В саду Академа

Трудно сказать, почему посол Спарты, которой всегда симпатизировал Платон, так тщательно выполнил безобразное распоряжение сиракузского тирана. Во всяком случае, не было бы счастья, да несчастье помогло. У Платона было теперь место, где он мог учить учеников, а имя его, уже и прежде известное в Греции, теперь покрылось новой славой. Но не следует думать, что Платон стал тем, кого сегодня называют «кабинетным ученым». Как раз примерно в это время он трижды участвует в военных походах, да и позже заставит друзей неоднократно удивляться своим смелым и неожиданным поступкам. Ведь знать, какой должна быть жизнь, но ничего не делать для ее исправления, он всегда считал для себя позорным.

Так же, как и Сократ, Платон считал недостойным брать со своих слушателей деньги и принимал всех. Впрочем, по преданию, посетителей Академии предупреждала надпись: «Пусть не входит сюда тот, кто не изучил геометрии». Но, кажется, это ограничение было единственным, ведь среди его учеников были даже женщины, что считалось редкостью в те времена. Правда, одна из них, как говорят, приходя на занятия, чтобы не слишком выделяться, одевалась как мужчина. Из других его учеников лучше прочих известны сын его сестры Спевсипп, отличавшийся гневливостью и склонностью к удовольствиям, и на редкость честный Ксенократ, правдивый настолько, что афиняне сделали для него исключение из закона и позволяли выступать свидетелем в суде без присяги. А о знатном эретрейце Менедеме рассказывают, что, когда он с военным отрядом был послан в Мегару и по пути посетил Платона, он так был пленен им, что отстал от войска, чуть было не став дезертиром.

Но самый знаменитый из его учеников только родился в 384 г. до н.э., когда Платон преподавал в Академии уже несколько лет.

Что в имени тебе моем?

О чем же беседовал Платон со своими учениками так, что слава об этих занятиях навсегда осталась жива? Прежде всего, он сам был исключительно благодарным учеником и делал все, что мог, чтобы не исчезла память о его собственном любимом учителе и удивительном человеке – Сократе. Он вспоминал все, что видел и слышал сам, и расспрашивал пожилых людей о тех годах жизни Сократа, когда они еще не были знакомы. Но он не просто собирал всякие истории об учителе. Он восстанавливал в памяти сам способ его рассуждений, его привычку искать истину в столкновении мнений, в споре слегка шутливом, но всегда уважительном к собеседнику. Причем Платон, стараясь убедить своих учеников в необыкновенной мудрости Сократа, в подробностях додумывал все, сказанное им когда-то и, предупреждая возможные возражения, сам заранее находил на них ответы. Когда все это, наконец, записывалось, то из воспоминаний о разговоре Сократа с кем-то получалось целое литературное произведение и одновременно научное исследование: о бессмертии души или о государственном устройстве, о сущности любви и красоты или об особенностях нашего мышления. Такие сочинения стали называть диалогами (по-русски – «разговоры»), а способ поиска научной истины путем сравнения разных мнений – диалектикой, то есть искусством спора.

Конечно, с годами Платон все реже и реже стремился к простому пересказу бесед учителя и все чаще и чаще развивал и обосновывал свои собственные мысли, которые могли бы и в голову не придти Сократу. Но разговорную форму в своих сочинениях он сохранял и главным действующим лицом оставлял Сократа, кроме самого последнего своего диалога «Законы», где Сократа уже нет.

Пещера

Как сделать стол? Даже если вы никогда не пытались его смастерить, вы знаете, каким он должен быть. Берутся три или четыре ножки и сверху приколачиваются доски. Но ведь столы бывают разные, а вот сама общая мысль о том, как их делать, своего рода план, образец стола – у всех один. Вот такое представление о столе вообще Платон назвал идеей стола. И у каждой вещи, растения или животного тоже есть своя идея. Но ведь головы у всех людей разные, а общее представление о кошке или о дереве – одно. Значит, идеи не зависят от людей, а существуют сами по себе.

Более того, если все, что мы видим, создано по образцу таких идей, значит, существует целый идеальный мир, более важный, чем наш, более яркий, более совершенный, но узнать его мы можем только с помощью размышления и догадки. А ту силу, которая по образцу идеального мира создает наш, Платон называл Единым, и это Единое – не просто неподвижная идея мира, а еще и источник всякого движения, становления, жизни. В нем соединяются любовь, красота и мудрость. В сущности, это Единое, Душа Космоса, и есть то, что мы сегодня называем Богом.

Представьте себе, говорит Платон, что вас связали или вы больны так, что не можете пошевелиться и сидите у входа в большую пещеру лицом к ее внутренней стене. У вас за спиной светит солнце, летают птицы, чем-то занимаются люди, а вы всего этого увидеть не можете. Вам видны только их тени на стене пещеры. И так с рождения до самой смерти. Вы привыкнете следить за движением теней и будете считать, что это и есть жизнь. Но ведь настоящая-то жизнь у вас за спиной! Просто вы никак не можете ее увидеть. Но самые мудрые могут об этом догадаться и по виду теней медленно и с трудом будут изучать тот мир, отражением которого являются тени. Так и то, что мы видим в обычной жизни – только тень мира идей, мира души и духа.

Андрогины и Диотима

А что же там, в идеальном мире? Неужели там тоже есть подлость, трусость, уродство? Нет-нет, не может быть. Мир, который служит для нас образцом, должен быть совершенен. А все скверное, что есть в нашей жизни, это результат того, что мы слишком мало знаем и не умеем достаточно следовать идеальным образцам. Это вроде того, как если кто-то из нас действительно попробовал бы смастерить стол, то без долгого и упорного учения у него вряд ли получилось бы все как надо. Обдумывая, как построить жизнь в красоте и любви, Платон пишет диалог «Пир».

Будто бы очень давно, около 416 г. до н.э., друзья решили отпраздновать победу молодого трагика Агафона в афинском театре. Среди приглашенных были знаменитый автор комедий Аристофан, Сократ, а позднее пришел юный Алкивиад. Поев, собравшиеся стали передавать друг другу чашу с вином и говорить о любви.

Выдумщик и острослов Аристофан тут же придумал историю о том, что когда-то у людей было по четыре ноги и руки и по две головы. Эти существа назывались андрогинами, то есть «мужчино-женщинами», и были такими сильными, что богам пришлось поделить их пополам и разбросать по свету, чтобы силы свои они тратили на поиски потерявшейся половины. И вот это стремление к единству двух родных людей и есть любовь.

Сократ же рассказал, что говорила ему о любви мудрая женщина Диотима. По ее словам, прекрасна не сама любовь, прекрасно ее стремление к совершенству и бессмертию. И чем благороднее человек, тем чище и возвышеннее его любовь. И половинки андрогинов ищут друг друга, чтобы в любви достичь единства Истины, Красоты и Добра, в чем и заключается бессмертие человеческого духа.

Алкивиад добавил, что потому он и любит Сократа, что видит высшее начало в его душе, а не уродство внешнего облика.

Тиран умер, да здравствует тиран?

В 367 г. до н.э. Элладу облетела важная весть: скончался знаменитый Дионисий, тиран сиракузский. Много крови было на его совести, но именно он, объединив Великую Грецию в единое государство, отстоял независимость Сицилии, освободил ее от карфагенского ига.

С новой силой вспыхнули надежды у неутомимого Диона, последние годы с трудом сдерживавшего свою ненависть к диктатуре. Взять власть в свои руки он не может – солдаты поддерживали Дионисия Младшего, и тот стал новым тираном Сиракуз вместо своего отца. Но Дион – его старший родственник и с детства имел на него влияние. Дион пишет письмо Платону и развивает кипучую деятельность, убеждая молодого правителя воспользоваться авторитетом и знаниями философа, а Платона – в том, что новый тиран готов в отличие от прежнего начать в стране перестройку и воплотить в своем государстве высокие идеалы платоновской философии. Платону даже пообещали дать землю для основания колонии, где он смог бы построить жизнь на разработанных им самим законах. И Платон поверил. Годом позже он приезжает в Сиракузы и застает там своего давнего знакомого Аристиппа и известного злюку Диогена, того самого, что жил в бочке и ходил днем с зажженной свечой, приговаривая, что ищет хоть какого-нибудь человека, да вот, даже днем с огнем настоящего человека не сыщешь…

Но тут сдали нервы у Диона. Видя, что тиран остается тираном, что он только болтает и обещает, но в действительности вовсе не торопится улучшать государственный строй, Дион решил действовать сам. Он пустился в интриги и заговоры, но сил у него было мало, Дионисий его разоблачил и в гневе выслал из страны.

Но ведь Платон – ближайший друг Диона и невольно тоже замешан в заговоре. Жизни его опять угрожает опасность, но все же Дионисий дал ему позволение вернуться домой, в Афины.

Война с Атлантидой

Безуспешной оказалась поездка, бесславным возвращение, безрадостным положение дел дома. Один за другим умирают добрые знакомые и друзья: Антисфен, жизнелюбец Аристипп из Кирены и тот самый мегарец Евклид, к которому тридцать с лишним лет назад Платон уехал после смерти Сократа. В Афинах не видно теперь таких замечательных политиков и полководцев, какими были Перикл или Алкивиад. Древний город теряет свою мощь, но слабеет и вечная соперница Афин – Спарта. На первое место выходят дотоле захолустные Фивы, и складывавшаяся столетиями картина жизни на глазах меняется до неузнаваемости. Веселиться оснований нет, и немудрено, что у Платона портится характер.

Неудивительно, что, когда вокруг все так беспросветно, даже философу хочется немного помечтать. Если бессмысленно о будущем, то хотя бы о прошлом: о доблести предков, о величии родного города, о государственном устройстве, при котором солдаты защищают родину, а не затевают бесчисленные перевороты. В диалогах «Тимей» и «Критий» Платон пишет, что очень давно его славный родственник Солон был в Египте, и там жрецы ему рассказали, что 9 000 лет тому назад за Геракловыми столпами (сегодня мы называем их Гибралтарским проливом) был великий остров Атлантида, от которого и получил название океан. Атлантида была союзом десяти царств и славилась своим богатством и военной силой. Но вожди Союза отказались от обычаев предков и попытались установить мировое господство. Тогда Афины возглавили борьбу народов за независимость и в великой битве победили грозного врага. Небольшие Афины потому оказались на это способны, – пишет Платон, – что уважали свободу, а военные там занимались только своим делом и не вмешивались в жизнь государства.

Страшный потоп уничтожил атлантов и их Союз, и ученые до сих пор спорят: была ли Атлантида на самом деле, или все это только придумано Платоном.

Битому неймется

Неожиданно забеспокоился Дионисий Младший, Он боялся, что ссора со знаменитостью будет ему еще опаснее, чем отцу. Ведь отправленный в изгнание Дион был человеком очень деятельным и мог использовать плохое отношение Платона к Дионисию для решительной борьбы. Тиран посылает философу письмо за письмом, угрожая к тому же расправой с родственниками Диона. Наконец, в Академию отправляется пифагореец Архит, ручаясь за его полную безопасность в Сиракузах.

Трудно поверить, но столько раз обманутый шестидесятишестилетний старик ради дружбы с Дионом и веры в справедливость вновь рискует жизнью и в третий раз отправляется в Сицилию. С ним едут его племянник Спевсипп и Ксенократ. Дионисий по-царски их встретил и даже сделал вид, что стал изучать философию. Но Платон постоянно напоминал ему о Дионе, а Дионисию слишком трудно было справиться со своими пороками. Довольно скоро они окончательно поссорились, и тиран заявил, что отрубит Платону голову. Ксенократ показал на свою и воскликнул: «Сперва – вот эту!»

Тогда Дионисий выселил Платона в солдатские казармы, где его хотели убить за выступления против диктатуры, ведь самовлюбленная армия – опора любой тирании. Платону пришлось срочно бежать, но оказалось, что Дионисий это предвидел и запретил капитанам брать его на борт без особого разрешения. Коварный тиран хотел заставить Платона просить себя лично. Платону пришлось напомнить Архиту, что тот обещал ему неприкосновенность. Архит уговорил Дионисия отпустить философа, но в расплату за разрешение выехать из страны его вынудили принять участие в роскошных проводах – позорном спектакле, где на глазах у всех делали вид, будто тиран – чуть ли не лучший друг мудрецу. Что ж! это лишний раз подтверждает, что никакие уговоры никогда не исправят преступников у власти и бороться с ними можно, только опираясь на силу.

Проект о введении единомыслия

Так можно ли создать государство, где жизнь была бы построена на началах разума и справедливости? Одними уговорами этого не сделать, в этом Платон убедился на собственном горьком опыте. И тогда он пишет самый знаменитый свой диалог – «Государство», в котором пытается придумать, как сохранить крепкой власть, руководствующуюся законами разума. Такой страной управлять должны философы, освобожденные от всех других дел, кроме размышлений. Защищать государство будут воины, так же как и философы, не имеющие никакой личной собственности. А кормить тех и других придется крестьянам и ремесленникам. Если же им не понравится такая жизнь, надо мудрецам их уговорить, а не помогут уговоры – солдаты заставят их силой.

Горькое разочарование в тогдашней жизни толкнуло его на опасный путь: раз нет страны, где люди жили бы, веря в мудрые идеи и законы всеобщего равенства, значит, надо изобрести способ заставить их примириться с таким государственным строем. И философ пишет последнее, самое странное свое сочинение – «Законы». Здесь уже нет Сократа, а люди уподобляются неразумным куклам. Зато в этом «Государстве благих законов», как переводится его название Эвномополис, будет тайная полиция, доносы, единое государственное учение и даже обязательные общие песни и пляски. Будут, правда, и деньги у правителей и солдат. Уехать из этой страны или приехать в нее почти невозможно: особое Ночное Собрание следит за каждым, чтобы из-за границы не завезли хоть что-то необычное. За малейшее нарушение жителей надо сажать в тюрьму для перевоспитания или казнить – иначе разрушится весь строй.

Понятно, что написать такое Платон мог только в глубоком отчаянии и позднее хотел придумать что-то более человечное, понимая, что заставить настоящую страну жить по таким «законам» нельзя. Разве мог он представить себе, что через две с половиной тысячи лет что-то очень похожее люди создадут в самых славных странах мира?

Это жеребенок лягает свою мать

Странно: чем мрачнее представлялась жизнь самому Платону, тем громче слава расходилась о нем по тогдашнему миру. А вместе со славой приходили ученики, из которых скоро стал выделяться семнадцатилетний шепелявый юноша из далекого северного Стагира, близ границ полуварварской Македонии.

В Академии было заведено, что когда Платон куда-нибудь уезжал, он назначал вместо себя заместителя. Обычно такими заместителями были Евдокс, Гераклид (не перепутайте с Гераклитом!), Спевсипп или Ксенократ. Но вот все чаще и чаще стали замечать, будто само собой получается так, что стоит Платону отвернуться, как занятия начинает вести молодой стагирит Аристотель. Добро бы он в своих речах просто развивал мысли учителя, но благодарно и преданно учась у Платона, сын Никомаха, придворного врача македонского царя, начал без стеснения оспаривать все, что ему казалось сомнительным у престарелого руководителя Академии. Это Аристотель, когда его упрекали за такую «непочтительность», произнес знаменитую фразу: «Платон мне друг, но еще больший друг – истина». Но ведь Платон и сам считал, что ничего важнее истины в мире нет, а потому не обижался на молодую запальчивость своего критика, и только добродушно отшучивался: «Аристотель меня брыкает, как сосунок-жеребенок свою мать». Ведь он любил его.

Тем временем давний друг Платона Дион наконец пришел к власти в Сиракузах, но скоро погиб, все-таки побежденный Дионисием Младшим. А у царя Филиппа в окраинной Македонии родился сын Александр, которому лет через тридцать было суждено на весь мир прославить имя эллинов силой оружия подобно тому, как Платон его прославил мощью ума и духа.

Аристотель же ушел из Академии еще при жизни учителя и основал свою собственную школу – Ликей, от названия которой пошло наше сегодняшнее слово «лицей».

Звезда Эллады

Как удивительно повторяется иногда в жизни случившееся очень давно! Мы помним, что Сократ перед встречей с юным Аристоклом видел во сне лебедя, любимую птицу светлого бога Аполлона. Восьмидесятилетний старик, которого лет шестьдесят никто не звал настоящим именем, а только уважительным прозвищем «Платон», увидел однажды самого себя превращенным в лебедя и, проснувшись, понял, что скоро уйдет из жизни.

Так и случилось. Но уже современники говорили, что весь он не умрет. Руководство Академией перешло к Спевсиппу, потом – к Ксенократу и, дважды обновляясь, основанная Платоном школа мысли просуществовала еще тысячу лет до смерти последнего великого платоника древности, Прокла. Тогда византийский император Юстиниан закрыл Академию, потому что последние платоники так и не приняли христианства, хотя сделали необычайно много для развития христианского богословия.

В Средние века был лучше известен Аристотель, чей Ликей тоже просуществовал не одно столетие, но с началом Возрождения во Флоренции, при дворе Лоренцо Медичи Великолепного вновь оживают диалоги Божественного Платона, как стали его там называть.

Тогда же возникает целая традиция сочинять проекты идеальных государств, а точнее таких, какие казались идеальными их авторам. Итальянский монах Кампанелла пишет «Город Солнца», англичанин Бэкон – «Новую Атлантиду», а ученейший Томас Мор – «Утопию», то есть «страну, которой нигде нет». Все они подражают «Государству» и «Законам» Платона, хотя берут оттуда главным образом самое худшее: полуфашистское устройство коммуны, получившее потом название утопического социализма.

Но разве виноват Платон в людской злобе и тупости!? Его диалектика, его учение об идеях, о Разуме, Добре и Красоте послужили путеводной звездой почти всей европейской философии, а особенно – русской. И надо думать, еще долго всему миру будет светить эта удивительная ЗВЕЗДА ЭЛЛАДЫ.

Священные камни Европы

1. Во времена Минотавра

Бык Европу везет по волнам…

А. Ахматова

Два сердца материка

«У каждого русского две родины: Россия и Европа», – писал Ф.М. Достоевский. При этом он, как и многие другие мыслители, был достаточно критически настроен по отношению к тем явлениям европейской жизни, современником и свидетелем которых был он сам. Не секрет, что и сейчас положение это мало изменилось. Причем критика существующих в Европе и вообще на Западе порядков и идущих там процессов исходит отнюдь не только из России или стран Востока, но едва ли не чаще всего от самих же европейцев. Достаточно сослаться на таких разных, почти диаметрально противоположных мыслителей, как Ницше или Сартр, Камю или Юнг, Шпенглер или Ортега-и-Гассет. В чем же тогда Европа для нас родина? Что нас так роднит?

Конечно, это, прежде всего, история Европы и история ее культуры. И какие бы оговорки, уточнения или эксцентричные парадоксы кто ни приводил, корни всего для всех европейцев, а в значительной мере и для таких уже пограничных с Востоком народов, как русские, грузины, армяне или, скажем, даже эфиопы, лежат в двух великих цивилизациях древнего Средиземноморья: в Греции и Риме.

Столетиями они вглядывались друг в друга, как бы ища различия и сходства, потом слились в рамках Римской империи в единое государство, но через несколько веков снова начали расходиться, поначалу сохраняя формальное единство. Потом обособились, но долго активнейшим образом взаимодействовали, пока не накопилось столько противоречий, что вожди IV Крестового похода вместо того, чтобы воевать с мусульманами, завоевали и разграбили надменную Империю ромеев, как сами они себя называли, то есть Византию. Но и на этом история их взаимоотношений не закончилась. На смену нежизнеспособной Латинской империи пришла возрожденная Византия, а накопившиеся давние взаимные обиды привели, в конце концов, к самой, может быть, большой трагедии христианского мира – к разделению Церквей, к расколу на папское, римское католичество и православный, первоначально в основном греческий, Восток. Достаточно напомнить, что у арабов-христиан от Сирии до Египта до сих пор обычно священниками и патриархами становятся этнические греки.

Долгое время греки играли важнейшую роль и в истории Русской православной Церкви, в русской культуре и в русском государственном мышлении. Вспомним о художниках Дионисии и Феофане Греке, о богослове, публицисте и философе Максиме Греке, о жене Ивана III Софии Палеолог, с которой на Русь пришли имперские притязания, а в гербе появился двуглавый орел. Греки сыграли важную и, кстати, далеко не всегда положительную роль и в истории нашего, русского, церковного Раскола.

Но и особое отношение к Риму, к католичеству, к латинской европейской культуре вплоть до разработки научной терминологии и использованиия латинского алфавита тоже дожили в нашей стране до нынешнего дня.

Мы ничего не поймем в собственной душе, в собственной истории и культуре, если не оглянемся назад и не бросим хотя бы самый общий взгляд на «священные камни Европы» (по слову того же Ф.М. Достоевского): на утонченную, иногда коварную, иногда отчаянно героическую, но всегда гениальную Грецию и на суровый, упорный в достижении своих целей, рационалистичный, но даже в столетия унижений неизменно великий Рим.

И в школе, и в университете античную историю обычно делят как бы на две связанные между собой, но все же разные истории: сперва Греция, потом Рим. Наверно, для систематического изложения исторических фактов такой подход оправдан – просто-напросто потому что удобен. Ведь и преподавателям, и студентам легче разделить живое тело истории на более или менее произвольные отрывки и сдавать (или принимать) потом экзамены по этим кускам мертвечины. Но я исхожу из того, что наши читатели в своем большинстве школу уже закончили, а некоторые отучились и в гуманитарных институтах. Кроме того, традиционный подход способен создать в подсознании неверное представление о том, что факты греческой истории и культуры в целом будто бы хронологически предшествовали римским, между тем как в действительности это можно сказать лишь о древнейшем периоде. Начиная же с III, а тем более со II века до Рождества Христова их судьбы становятся нераздельны.

К тому же нас будут интересовать не сами по себе факты политической или социальной истории, но прежде всего их значение для истории культуры и истории духа. Поэтому мы будем чередовать греческие и римские сюжеты в целях воссоздания единого процесса становления духовного облика современного европейца вообще и русских в частности. Но, естественно, пока речь будет идти о древнейших временах, наше внимание в основном будет сосредоточено на Элладе.

Народы и религии

Обычно считается, что первые люди вполне современного типа – так называемые кроманьонцы (по названию пещеры во Франции) – появились в Европе около 40 000 лет тому назад. Но соотнести их с каким-либо из современных народов мы не можем. Даже их расовая принадлежность не всегда бесспорна. Более надежные данные предоставляют нам науки о языке, но заглянуть с их помощью удается лишь за несколько тысяч лет до Р.Х. Подавляющее большинство сегодняшнего населения нашего континента по языковому признаку относится к так называемой индоевропейской семье. Проникновение первых носителей этих языков в Западную и Центральную Европу более или менее надежно можно отнести к концу III – началу II тысячелетия до Р.Х. И были они предками греков и италийцев. Причем в те времена какое-то относительное единство с этими последними составляли будущие кельты, а в сравнительно близком родстве с древнейшими эллинами могли состоять фригийские и иллиро-фракийские племена, а также предки будущих македонцев (не путать с сегодняшним славянским народом).

Кельты впоследствии распространились от Британских островов до Малой Азии; и когда мы читаем сегодня Послание к галатам святого апостола Павла, нелишне помнить, что это именно галльское, кельтское племя, расселившееся в пределах сегодняшней Турции. Германцы и славяне, точнее – их предки, появились в большинстве регионов, где их застала история, еще позже, хотя на Балканах могли присутствовать уже в глубокой древности. Появившиеся в последние годы сведения о существовании в Восточной Европе древнейших очагов цивилизации – Аркаима и других, – соотносимых с предками индоариев, славян и германцев, пока недостаточно изучены, но в любом случае решающего влияния на судьбы того, что мы называем европейской цивилизацией, эти культуры не имели.

Наконец, полезно отметить, что пришли упомянутые племена не на пустое место. Какое-то население почти по всей Европе уже существовало. Его остатками можно считать позднее исчезнувших пиктов в Британии, поныне здравствующих басков в Испании и южной Франции, окончательно ассимилированных римлянами на рубеже христианской эры таинственных этрусков, а также пеласгов, этеокритян (то есть «подлинные», в значении «изначальные» критяне) и некоторых других, практически неведомых нам этнических групп в Греции. Причем сейчас считается более или менее установленной принадлежность к древнейшей волне индоевропейцев пеласгов; практически ничего неизвестно о пиктах; заведомо неиндоевропейским народом являются баски; а остальные условно объединяются в понятие «средиземноморского субстрата». Некоторые признаки позволяют предполагать возможное родство басков и части «средиземноморского субстрата» с картвелами (нынешними грузинами), а возможно – и с этрусками.

На первый взгляд может показаться, будто эти сведения из древнейшей этнической истории Европы сегодня неинтересны никому, кроме специалистов-лингвистов и этнологов. Какое может иметь значение для нашего времени, что́ за народы населяли ту или иную часть нашего континента 3–4 тысячи лет тому назад?! Но вот что интересно! Оплотом западноевропейской цивилизации в ее католическом варианте до сегодняшнего дня остаются романо-кельтские народы, значительная часть германцев перешла в протестантизм, а греки и основная часть славян сохраняют восточно-православную разновидность христианства. Параллели с особенностями древнейшего расселения индоевропейцев очевидны. Можно ли считать их случайными?

Если применительно к нашей проблематике несколько переосмыслить теорию знаменитого швейцарского психолога и культуролога Карла Густава Юнга, то нет. Исходя из врачебной практики он обнаружил, что многие подсознательные образы современного человека, символика его сновидений, восходят к духовным реалиям, к культурным и религиозным представлениям давно минувших эпох. Причем по всему получается, что некоторые из этих образов – изначальные, базовые, которые он называет архетипами, – носят коллективный характер и передаются по наследству. Иными словами, в наших сегодняшних культурных, религиозных, возможно, даже эстетических предпочтениях помимо нашей воли, бессознательно проявляются особенности духовного мира наших далеких предков. Юнг замечает, что некоторые, самые глубинные, такие образы одинаковы, похоже, для всех людей – и это может указывать на наше общее происхождение. Другие же архетипы располагаются как бы слоями, связывая так называемое коллективное бессознательное современных народов со все более и более близким прошлым. По мере приближения к сегодняшнему дню наше культурное наследие все отчетливее дифференцируется, и вместе с ним накапливаются различия в характерных для тех или иных этнических групп архетипах. Возможно, тонкие знатоки Юнга меня пожурят, но все же, несколько упрощая, можно сказать, что это как раз тот механизм, который если не полностью, то в значительной мере обуславливает особенности национального характера и, в конечном итоге, исторического – культурного, политического и религиозного – поведения народов.

В каком-то смысле можно сказать, что наше общее происхождение приводит к предрасположенности к одним и тем же великим религиозным системам; различия же в исторических судьбах народов могут через тысячелетия способствовать возникновению более тонких дефиниций. Это же относится и ко всем другим сторонам народной жизни.

Языки и характеры

Не следует сбрасывать со счетов и чисто лингвистический фактор. Язык и мышление нераздельны. Поэтому особенности языковой системы способны создавать и особенности в философских построениях, в абстрактном мышлении этносов. Очень близоруко ироническое замечание, будто математика, к примеру, есть только одна, и нет математики русской, еврейской или китайской. К сожалению, а может быть, к счастью, представление о раз навсегда установленной, общей для всего человечества объективной истине не то чтобы ошибочно, но проблематично. Европейская наука долгие столетия не знала числа ноль, когда оно было известно в Индии и у древних майя. Представления о времени и пространстве, как показал еще Шпенглер, у разных народов принципиально различны. Отсутствие в латыни точного соответствия греческому предлогу δια способствовало появлению так называемого filioque в римско-католическом Символе веры и, как следствие, разделению Церквей и религиозным войнам Средневековья.

Вряд ли мы когда-нибудь сможем точно указать, каким именно образом те или иные особенности языков влияют на судьбы народов, но то, что такая связь существует, само по себе бесспорно. Греческий и латинский языки оба относятся к одной и той же индоевропейской семье, но каждый, кто их изучал, знает, что за внешним сходством скрывается глубочайшая разница в «стиле» языка. Если вкратце, сила греческого в удивительной гибкости, в богатстве и сложности глагольной системы, в свободном построении фразы, создающем дополнительные возможности для передачи тончайших нюансов мысли и чувства. Кстати, все эти характеристики сближают «дух» греческого языка с русским.

Латынь по этим пунктам едва ли не противоположна языкам эллинов и славян. Но это не означает, что она хуже или лучше. Она просто другая. В языке римлян гораздо строже и суше глагольная система, почти нет исключений из общих правил спряжения и склонения, конструкция фразы хоть и не окаменела, как в современных западноевропейских языках, но обнаруживает явную склонность к постановке сказуемого в конец предложения.

Эти различия в «стиле», в «духе» двух классических языков, безусловно, отразились и в склонности их носителей к философствованию, и в особенностях их литературы и вообще искусства, и в религиозной сфере, и в юридической мысли. Попросту говоря, практически во всех существенных для народа проявлениях жизни. Специалисты знают, что славянский и вообще восточноевропейский и ближневосточный миры не только испытали общекультурное воздействие Византии, а через нее и Древней Эллады, но даже наши языки, вплоть до синтаксических конструкций, восприняли многие черты греческого. То же самое и, пожалуй, еще в большей степени, можно сказать о влиянии латинского языка и римского склада мышления на современные нам языки Западной Европы.

Итак, области расселения романских и кельтских племен до сегодняшнего дня остаются оплотом римско-католической церкви, германский мир – по преимуществу протестантский, а православными остались греки и восточные и южные славяне. То есть получается, что этнические особенности на протяжении нескольких тысячелетий продолжают оказывать решающее влияние на культурно-религиозную ориентацию народов. Но пора вернуться к грекам.

География и «полисное сознание»

С географической точки зрения трудно найти на земном шаре страну, которая, при сравнительно небольшой площади, до такой степени была бы разнородна и состояла из множества изолированных друг от друга территорий. Материковая часть Греции состоит из Северной, Средней и Южной. К Северной относятся горный Эпир и равнинная Фессалия с вечно покрытым снегом Олимпом (почти 3000 м) на своей северной же границе.

Знаменитый Фермопильский проход («Горячие ворота» в дословном переводе) соединял Фессалию со Средней Грецией, состоявшей из Аттики с Афинами, Беотии с Фивами, Фокиды со священной областью Дельфы, святилищем Аполлона и общегреческим оракулом, к которому обращались – заметим сразу – отнюдь не только греки, из чего, кстати, можно вывести предположение, что священным центром Дельфы были еще в догреческую эпоху. Чуть севернее располагались две Локриды – Озольская и Опунтская, а к западу – Этолия и Акарнания. На востоке к средней Греции примыкает большой плодородный остров Эвбея, исторически и по природным условиям тесно связанный с Аттикой.

Южная Греция – это полуостров Пелопоннес, соединенный со Средней Грецией узким Коринфским перешейком, чаще называвшемся Истмом. Пелопоннес в классическую эпоху подразделялся на Ахайю на севере, Элиду на западе, Арголиду на северо-востоке, Аркадию в центре, Мессению на юго-западе и Лаконику (Лакедемон, Спарту) на юго-востоке.

Но даже эти подразделения слишком общи. Достаточно сказать, что в одной только Арголиде в древности существовало как минимум три более или менее самостоятельных и достаточно богатых царства: Микены, Тиринф и Аргос. А в маленькой Аттике до ее объединения вокруг Афин (так называемого синойкизма) существовало до десятка небольших общин, порой воевавших друг с другом и с Афинами, как, например, Браврон и Элевсин.

А ведь к Элладе относились еще острова Эгейского и Ионического морей, остров Крит и уже в очень глубокой древности Кипр, Ионийское побережье Малой Азии, а несколько позже так называемая Великая Греция – Южная Италия и Сицилия, а на северо-востоке – города-государства Причерноморья (не только Северного).

Эти особенности обусловили несколько следствий, предопределивших судьбу страны и национальный характер греков. Во-первых, Эллада всегда сохраняла особо тесные связи с Балканами с одной стороны и с Малой Азией (а отчасти – и с сиро-финикийским побережьем) с другой. Эта последняя связь осуществлялась по настоящему мосту из островов, благодаря которому из материковой Греции в Малую Азию можно было проплыть, ни разу не потеряв сушу из виду. Именно поэтому вместо древнего общеиндоевропейского слова для обозначения моря, происходящего от корня со смыслом «смерть», «мор», греческий язык выработал другое: πόντος, «понт», этимологически связанное с русским словом «путь».

Во-вторых, редкостная изрезанность береговой линии страны и множество островов способствовали возникновению мореплавания и развитию торговли, что, в свою очередь, привело к широчайшей культурной восприимчивости.

В-третьих, относительная сухопутная изолированность, труднодоступность проходов даже между очень незначительными районами в материковой части страны способствовали тому, что при неоднократных переселениях племен Эллада оказалась заселена несколькими близкородственными их группами, причем зачастую вперемешку. Но при этом память о своих особенностях разные области сохраняли с глубокой древности и до христианских времен.

С этим связан знаменитый феномен «полисного сознания», когда первой и главной родиной для каждого грека представлялся его родной город с небольшой областью вокруг него. Это не мешало существованию общегреческого сознания и патриотизма, особенно обострявшихся в периоды общенациональных бедствий или совместных рискованных предприятий – будь то эпическая Троянская война, греко-персидские войны, походы Александра Македонского или неудачное сопротивление Риму. Но, конечно, изрядно ослабляло страну. Но этот же самый «полисный дух», препятствуя каким бы то ни было попыткам централизации, сделал эллинов, быть может, самым свободолюбивым народом за всю историю человечества. Даже имперский Рим был вынужден с этим считаться до такой степени, что формально сохранял за многими греческими городами (полисами) широкую автономию. Как мы знаем из Деяний апостолов, апостол Павел выступал в Афинах перед Ареопагом, а одним из первых христианских богословов по праву считается Дионисий (или Псевдо-Дионисий) Ареопагит. Но само существование Ареопага в Афинах как раз и было следствием вырванных у Рима уступок в виде формальной автономии.

Трудно утверждать наверняка – в таких вопросах твердых доказательств заведомо быть не может, – но с достаточной долей вероятия можно предположить, что позднейшая психологическая несовместимость римского и греческого христианства, когда Рим, не считаясь ни с какими доводами, настаивал на безусловной централизации всей Церкви и подчинении ее римскому первосвященнику, а греческий Восток столь же исступленно требовал верховенства соборных решений над чьими бы то ни было частными мнениями – будь то римский папа, константинопольский патриарх или император, – уходит корнями именно в противопоставление «полисного сознания» имперскому принципу ближневосточных монархий и Рима. Единожды возникнув много тысячелетий тому назад, этот беспокойный «полисный дух», быть может, до сих пор проявляет себя в своеобразном сочетании в православии широчайшей автономизации (практически отсутствующей в католицизме – за немногими исключениями униатских церквей) с осознанием своей принадлежности к единой конфессии и вселенскости (чего не хватает разнородным протестантским общинам).

В истории Европы можно, пожалуй, вычленить еще три хронотопа, где и когда возникало нечто подобное «полисному сознанию». Это Италия позднего Средневековья и Возрождения, Германия вплоть до времен Бисмарка и Россия от Киевской Руси до Ивана Грозного.

Не имея возможности вдаваться в подробности, заметим лишь, что итальянский случай достаточно своеобразен и при внешней схожести с древнегреческим во многом ему чужд и даже противоположен. В то время как в Элладе каждый остров и каждое ущелье представляли собой маленькую крепость, раздробленность Италии оказалась следствием относительной доступности Апеннинского полуострова для любых завоевателей, слетавшихся, как воронье, к трупу Римской империи. С севера прорывались германцы, с юга арабы, с востока византийцы. Обосноваться в Италии удавалось французам, испанцам и норманнам. В конце концов раздробленность завершилась всенародной тягой к светской монархии, оказавшейся, впрочем, в сложных отношениях с Римской курией. Причем объединение Италии ощущалось именно как возрождение централизующей функции Римской империи.

В Германии определенная доля областного сепаратизма ощущается до сих пор, что, особенно в северной части страны, почти не затронутой романо-кельтским влиянием, видимо, и способствовало развитию и укреплению протестантских церквей – прежде всего, лютеранства. Отметим при этом, что северо-восток Германии возник на славянском субстрате, до сих пор сохраняющемся в виде лужичан (полабских сербов). Но как раз они, даже в протестантском окружении, часто сохраняют католицизм – так же как славяне Австрии (словенцы Штирии и Каринтии). Иными словами, славянские народы протестантизм практически не воспринимают. А для немцев, голландцев, скандинавов и англосаксов он органичен.

На Руси княжеские усобицы довели страну, как известно, до татаро-монгольского ига. Однако широкая областная автономия сохранялась вплоть до людоедских походов Ивана Грозного на Тверь, Новгород и Псков. Но и много позже западные путешественники отмечали, что за царским самодержавием в России скрываются тысячи внутренне совершенно самостоятельных и демократичных крестьянских общин. Вне всякого сомнения, именно эта особенность страны способствовала сохранению соборного духа как в церковном, так, отчасти, даже в государственном укладе народа. Этой тягой к соборности воспользовались и коммунисты, придя к власти под лозунгом «власти Советам», но почти сразу уничтожив все признаки местного самоуправления. Характерно, что в условиях России тотальная централизация шла рука об руку с воинствующим атеизмом – ведь церковные приходы практически всегда и везде были одновременно и ячейками самоорганизующегося общества.

Крит и загробное воздаяние

Но вернемся к Греции. Ее территория была заселена со времен палеолита. В VII—VI тысячелетии до Р.Х. археологи обнаруживают первые поселения неолитических племен. Традиция называет их разными именами – пеласги, карийцы, лелеги, дриопы. Причем сами греки считали пеласгов своими близкими родственниками или даже старшей ветвью одного с ними народа. Судя по исследованиям лингвистов, это действительно так. При этом карийцы, например, могли быть в родстве скорее с хеттами (тоже индоевропейцами), а некоторые другие народы относиться к «средиземноморскому субстрату», чье этническое лицо до сих пор не ясно.

При всех этих рассуждениях о родстве народов полезно помнить, что всё, о чем тут речь, происходило около пяти тысяч лет тому назад. В те времена сегодняшние «дальние родственники» по языку могли ощущать себя родными братьями. И если нынешний исследователь, чтобы аргументированно доказать близкое или дальнее родство с греками, скажем, карийцев, должен выучить несколько древних языков, что автоматически делает его как минимум доктором наук, то древний торговец мог быть вообще безграмотным, но суметь, однако, объясниться с иноплеменником примерно так, как наш крестьянин из глубинки при нужде сможет самое необходимое сообщить поляку или чеху. Соответственно, относительно близки были и культурные представления.

Народы, достигшие Пелопоннеса и островов раньше исторических греков, примерно к началу III тысячелетия до Р.Х. сумели создать один из трех-четырех основных очагов ближневосточной цивилизации. Прежде под таковой мы понимали культуры Древнего Египта и Месопотамии. Но после раскопок сэра Артура Эванса на Крите и аналогичных археологических открытий в Микенах, Тиринфе, Пилосе, на Кикладских островах и в других областях Эллады стало ясно, что Эгейский регион в культурном отношении хоть и несколько моложе двух только что упомянутых, но по большому счету ограничивает с запада во многом единый «эгейско-ближневосточный» мир, единую культурную провинцию, внутри которой всегда существовали тесные торговые, экономические и духовные связи.

Критские наемники воевали в войсках фараонов, но участвовали и в набегах на Египет в составе так называемых «народов моря», воевали с хеттами или их данниками троянцами, но бывали и союзниками крупнейшей державы древней Анатолии. Через посредство Кипра и сиро-финикийского побережья на Крит попадали предметы из Месопотамии (например, гематитовые цилиндры времен вавилонского царя Хаммурапи – XVIII в. до Р.Х.). Письменность и искусство древнего Крита обнаруживают черты сходства с искусством Египта и его иероглификой. Но засвидетельствованы и примеры обратного влияния критского искусства на египетское, ибо в период своего расцвета минойская цивилизация в некоторых отношениях обгоняла развитие других ближневосточных центров.

Крит, острова и материковая Греция, прежде всего Пелопоннес, не были полностью однородны. Обычно различают критский или минойский вариант единого эгейского мира и его материковую, микенскую или элладскую, разновидность. Минойскую историю еще Эванс, сопоставив ее с традиционно признанной хронологией египетской, разделил на ранне-минойский период (3000–2200 гг. до Р.Х.), средне-минойский (2200–1600 гг. до Р.Х.) и поздне-минойский (1600–1100 гг. до Р.Х.). Почти совпадает с этим делением и микенская хронология, но все же не совсем. В ней считается, что ранне-элладский период завершается к 2000 г. до Р.Х., а средне-элладский – к 1550 г. до Р.Х. Свою хронологическую схему имеет и кикладская археологическая культура островов Эгейского моря.

Не вдаваясь в подробности, заметим, что в III тысячелетии до Р.Х. основными признаками всех разновидностей эгейской цивилизации было использование бронзы и стремительно развивающееся мореплавание. Особенностью Крита, кроме того, в связи с его удаленностью было то, что жители чувствовали себя в безопасности и не строили оборонительных сооружений.

Около XXII в. до Р.Х. в материковой Греции наступает период каких-то войн и разрушений. А затем, на рубеже III и II тысячелетий до Р.Х. в Среднюю и Южную Грецию из Фессалии проникают племена собственно эллинов, называвшие себя разными именами, из которых наиболее известными в тот период были ахейцы и данайцы. Более древнее население частью гибнет, частью ассимилируется пришельцами, видимо, в той или иной мере родственными большинству из них.

Несколько ранее начинается блестящий взлет критской культуры. В Кноссе, Фесте, Маллии, Закро, а возможно, и в других городах острова строятся роскошные дворцы, возникает рисуночная письменность. Между 1800 и 1750 годами до Р.Х. на Крите происходит какой-то политический кризис: большинство дворцов подвергаются разрушению, но вскоре отстраиваются вновь с еще большим великолепием. Видимо, ахейские племена смогли более или менее мирно проникнуть на Крит и включиться в общую культурную работу, потому что следов, характерных для завоеваний, пожаров не видно. Появляются даже новые дворцовые комплексы – например, в Агиа-Триаде. Впрочем, А.Эванс и некоторые другие исследователи считают эти события результатом землетрясения.

После 1750 года Крит устанавливает практически безраздельное господство над близлежащими морями – так называемую талассократию. Возникает сперва «линейное письмо А» – согласно последним изысканиям, вероятно, протогреческое; а через три столетия – «линейное письмо Б», которое уже прочитано как определенно древнейшее греческое.

Примерно к этому времени можно отнести античные свидетельства о существовании на Крите народа по имени «минойя» или «мнойя». Видимо, именно его правители позднее персонифицировались в двусмысленную фигуру могущественного царя Миноса. Двусмысленную потому, что с одной стороны он – жестокий тиран, наложивший дань на Афины (и, вероятно, на многие другие прибрежные государства) в виде юношей и девушек, которым предстоит погибнуть в страшном Лабиринте, построенном знаменитым Дедалом, от рук чудовища Минотавра, плода постыдной любви жены Миноса Пасифаи и быка. Но с другой стороны этот же самый Минос оказывается мудрым законодателем, сыном самого Зевса и Европы, удостоенным после смерти чести в одиночку или вместе с братьями Радамантом и Эаком быть судьей в царстве мертвых. Заметим, кстати, что Зевс похищал Европу как раз в образе быка, так что, похоже, Минотавр и сам Минос – фигуры взаимозаменяемые.

Мы имеем здесь дело с комплексом древних мифологических представлений, связанных с одной стороны с образом царя в образе быка как плодоносящей силы, с другой – с инициациями, испытаниями молодежи, символически изображающими путешествие в потусторонний мир и освобождение оттуда. Обе эти темы первоначально были, видимо, связаны с Египтом и обе имели свое продолжение в судьбах европейской культуры.

Исследователи давно подметили родство минойской религии с египетской. Так и культ царя в образе быка находит свое соответствие на берегах Нила. Однако критский культ не лишен черт явного своеобразия. Неоднократно изображенные на фресках сцены таврокатапсии – ритуального боя с быком – включают в себя характерные картины смертельно опасных акробатических упражнений на спине и даже на рогах скачущего быка, которых мы не встречаем в Египте. Нельзя отделаться от ощущения, что мы видим изображения какого-то древнего прообраза современной корриды. Если вспомнить, что обычай корриды связан с древним населением Иберийского полуострова, предположительно с басками, гипотеза о происхождении этих ритуальных игр от уже упоминавшегося «средиземноморского субстрата» становится более убедительной.

Но самое интересное, самое важное – функция Миноса как судьи в царстве мертвых. Дело в том, что уже в гомеровское время греки считали, что всех их после смерти ждет равно безрадостное существование, и ни о каком посмертном суде представления не имели. Когда Одиссею понадобился совет Ахилла, точнее – его тени, он отправился в далекий и страшный Крым, где у одного из выходов из преисподней и совершил необходимый обряд. И что же? Явившаяся тень Ахилла, напившись жертвенной крови и обретя способность говорить, горестно восклицает:

О Одиссей, утешения в смерти мне дать не надейся;

Лучше б хотел я живой, как поденщик, работая в поле,

Службой у бедного пахаря хлеб добывать свой насущный,

Нежели здесь над бездушными мертвыми царствовать, мертвый.

Конечно, можно было бы возразить, что гомеровские представления относятся к более позднему времени, чем минойский миф. Но все дело в том, насколько более позднему. По ряду причин можно с уверенностью сказать, что представление о загробном суде хоть формально возникло и раньше, причем под египетским влиянием, но для греков стадиально является более поздним. Потому что гомеровское сказание об Одиссее и Ахилле отражает верования новой, пока еще почти неокультуренной волны греческих племен – дорийцев, а в данном случае, возможно, эолийцев, ибо с их приморским центром Иолком связаны сказания о первых плаваниях греков в Черное море (Иасон и аргонавты). Минойский же миф оказывается плодом длительного развития, укоренившимся у самой развитой в то время группы греков – ахейцев, а через них много позднее проникшим в сознание и всех остальных эллинов.

Это чрезвычайно важно для становления всего нашего религиозного мышления, ибо напрямую связано с представлением о загробном воздаянии, а, следовательно, с необходимостью соблюдения определенных моральных норм в этой жизни. Кроме того, для облегчения участи души перед потусторонним судом стали возникать особые ритуалы – мистерии, способствовавшие развитию спиритуалистического взгляда на мир.

Любопытно, что этот переворот в религиозных представлениях древнейших европейцев, видимо, даже предшествует деятельности величайшего духовного реформатора язычества фараона Эхнатона (около 1419–1400 гг. до Р.Х.) и его жены и единомышленницы Нефертити, вероятно, впервые в истории попытавшихся ввести культ последовательного единобожия. Существенно, что духовные поиски в эту эпоху идут параллельно во всем ближневосточном ареале. Немного позднее, ориентировочно – в XIII веке до Р.Х., появляется несколько загадочная фигура Моисея, египтянина или еврейского подкидыша в семье знатных египтян (по Библии – у дочери фараона), решившего, возможно, осуществить среди небольшого и полудикого племени то, что его великий предшественник Эхнатон не смог закрепить в Египте. Еще несколько позже, около XII века до Р.Х., на исторической арене появляется племя филистимлян, предположительно родственное ахейцам Крита и давшее свое имя сегодняшней Палестине. Так возникают первые связи между историями и религиозными системами Египта, Греции и Израиля. Но хронологически это уже другой период, о котором, как и о Троянской войне, мы будем говорить в следующий раз.

2. Ахилл и Геракл

В то время были на земле исполины, особенно же с того времени, как сыны Божии стали входить к дочерям человеческим, и они стали рождать им. Это сильные, издревле славные люди.

Бытие, 6:4

Труиса, Вилуса, Аххиява…

В предыдущей главе мы говорили о первоначальном расселении греческих племен и началах крито-микенской цивилизации; о «полисном духе» греков и его возможной связи с идеей соборности в православии в противоположность централизму Рима; и об идее загробного суда, которая появляется у эллинов вместе с образом полумифического царя Миноса, видимо, под египетским влиянием. Мы упомянули и об общей атмосфере духовных поисков в ту эпоху во всем ближневосточном регионе. Выразилось это в попытке введения последовательного единобожия великим религиозным реформатором фараоном Эхнатоном около 1419–1400 гг. до Р.Х., а несколько позднее, в XIII веке в Законе его вероятного последователя Моисея.

Обычно считается, что так называемый «возврат» евреев в сегодняшнюю Палестину (получившую свое имя от племени филистимлян, предположительно родственного ахейцам), а в действительности просто ее завоевание, случилось около 1250 г. до Р.Х. Но к этому же времени относится и другое знаменитое событие той эпохи: Троянская война.

Остановимся на ней подробнее. Как известно, долгое время большинство ученых вообще не верило в ее реальное существование. Однако знаменитый немецкий археолог-дилетант Генрих Шлиман, тесно связанный с Россией, предприняв в 1871–1890 гг. раскопки холма Гиссарлык на северо-западе Малой Азии, нашел, казалось бы, как сам город, так и свидетельства его могущества и гибели от рук завоевателей. Найден был и сенсационный «клад Приама». Но археологи-профессионалы, быть может, не столь удачливые и не столь, как сейчас говорят, харизматичные, как Шлиман, были зато внимательнее него и лучше понимали, что прямого соответствия между данными эпических поэм и реальными историческими фактами нет и быть не может. Они-то и поняли (отчасти еще при жизни первооткрывателя Трои), что раскопанный им город (так называемая Троя II) не имеет никакого отношения к эпохе, описанной Гомером, – он старше на добрую тысячу лет. Те же археологические слои, которые действительно можно было бы связать с удалыми походами дерзких ахейских дружин, Шлиман, к сожалению, по незнанию и по невнимательности безжалостно разрушил – если называть вещи своими именами, как раз в погоне за сенсациями.

Но неожиданности на этом не закончились. У нас нет возможности во всех подробностях обсуждать историю троянской археологии, но вкратце дело сводится к тому, что кандидатами на звание «той самой», гомеровской Трои оказываются два частично разрушенных Шлиманом городища, располагавшихся на этом месте: Троя VI и Троя VII-а. Из них первый город был богатым и мощным, как и пристало столице славного Приама и «конеборного» Гектора, против которых десять лет воевала почти вся Эллада, но не хватает следов его разрушения в результате осады и штурма. К тому же существовал он чуть раньше того времени, которое устанавливается для Троянской войны по другим историческим источникам. Второй же город, Троя VII-а, был жалким, обнищавшим поселком, похоже, и впрямь окончательно разрушенным после пожара и сражения. Но взятым и разоренным какой-то шайкой бродячих разбойников, а отнюдь не коалицией владыки «златообильных Микен» со множеством других славных царей. К тому же случилось это слишком поздно – когда из-за нового передвижения племен микенским грекам стало не до заморских экспедиций.

Положение еще более усложнилось, когда были обнаружены и прочитаны архивы могущественного Хеттского царства, успешно соперничавшего в интересующую нас эпоху даже с Египтом. Хеттскую письменность дешифровал замечательный чешский лингвист Бедржих Грозный. Интересующие же нас документы из хеттского царского архива в Хаттусе (современный Богазкёй в Центральной Турции) прочитал швейцарский ученый Э. Форрер. После их публикации стало понятнее, почему у гомеровского города два имени – Троя и Илион. Оказывается, на окраинах хеттской державы существовало два граничивших друг с другом полунезависимых княжества: Труиса (Троя) и Вилуса, или Вилусия (Илион). Оба они располагались как раз на северо-западе Малой Азии, в стране Ассува (вероятно, именно от этого топонима в конечном итоге произошло имя всего континента – Азия). Мало того, было найдено письмо хеттского царя Муваталлы князьку Вилусы по имени Алаксандус, в котором без труда узнается второе имя Париса – Александр. Среди богов Вилусы обнаруживается Аппалиунас – Аполлон.

Проблема в том, что у Гомера Парис не царь, а царевич, причем отнюдь не самый главный из множества сыновей Приама. Еще хуже, что жил Алаксандус около 1300 г. до Р.Х., примерно тогда, когда погибла богатая «Троя VI», но это лет на пятьдесят, а то и на сто раньше описанных в «Илиаде» событий. В принципе можно предположить, что в Илионе-Вилусе царствовал Александр, а Парис был царевичем в Трое-Труисе. Но при всей естественности такого предположения оно остается ничем не подкрепленным гаданием на кофейной гуще и к тому же все равно не решает всех проблем.

В хеттских архивах удалось обнаружить и довольно много документов, связанных со страной Аххиява, под которой легко узнается «Страна ахейцев». В одном из писем хеттского царя ахейскому можно прочитать и о каком-то конфликте двух государств из-за Вилусы, но неизвестны ни имена обоих царей, ни мало-мальски точная датировка, ни смысл событий. К тому же ученые до сих пор не могут решить, где располагалась Аххиява. Э. Форрер помещал ее на юге Малой Азии, другие исследователи считали, что она могла находиться на западе полуострова, на одном из крупных островов (Крит, Кипр, Родос) и даже поблизости от Троады, как стали называть область вокруг древней Трои. Одно только признается почти всеми: Аххиява – это не Балканская Греция, и ее царем не мог быть ни Агамемнон, ни Менелай, ни Нестор или кто-то еще из владык Пелопоннеса.

Судьба героев

Что же получается? Троянской войны не было? Она – миф? Но от мифических персонажей не рождаются реальные дети. Однако, если бы не она, не было доброй половины европейской культуры. Вспомним даже такое произведение, как «Фауст» Гёте. В числе самых важных персонажей мы найдем Елену Прекрасную. О! конечно, здесь она совсем другая, чем у Гомера, но, если бы не «Илиада», ее не было бы вовсе, а заодно и вся вторая часть «Фауста» приняла бы совсем другой вид. Более того, само имя Елена если и существовало бы, то не имело бы такой популярности, как в нашей реальности. Без сказаний Троянского цикла не было бы великой древнегреческой трагедии, а вместе с ней и значительной части драматургии классицизма, рыцарских романов, поэтических образов, живописи и даже музыкальных произведений… Попросту говоря, без них, как и без Фиванского цикла, плаванья аргонавтов и подвигов Геракла не было бы европейской культуры.

Меня обвинят в том, что я будто бы меняю местами причину и следствие, но всё же рискну сказать: одно то, что мы с вами и наши народы существуем как личности именно такие, как есть, а не какие-то иные, одно только это лучше любых документов и археологических находок доказывает, что Троянская война была – как были Тесей, Ясон, Геракл и Одиссей. Другое дело, что в том баснословном прошлом, когда они жили, любили, сражались и умирали, многое было совсем не так, как это описывали поэты древности и даже некоторые почти современные нам исследователи.

Если мы прочитаем русские былины, то практически ничего не узнаем из них о реальных событиях. Печенеги, половцы, обры и касоги, – их всех в устном эпосе заслонили «злые татарове». Владимир Святой под именем Красного Солнышка получает отдельные черты Владимира Мономаха. Вполне достоверный воин и монах святой Илья из Мурома (или, по правдоподобной догадке петербургского исследователя Евгения Лукина, из Мурмана, с «морского берега» по-саамски, то есть варяг), чьи мощи до сих пор лежат в Киево-Печерской Лавре, становится полусказочным персонажем, на который, возможно, частично перешли представления о каком-то мифологическом герое под стать Гераклу. Илья, Добрыня и Алеша Попович (тоже действительно жившие при дворе Владимира Святославича) вместе составляют троицу, своими фантастическими похождениями современному ироническому уму живо напоминающую этаких древнерусских трех мушкетеров. И тем не менее, рациональное зерно во всем этом есть. Была Киевская Русь, была её извечная борьба с Диким Полем, были князья и были богатыри. Даже имена обычно совпадают. Но и только.

То же случилось, очевидно, и с героями Гомера. Наверно, удалые отряды полунищих князьков, вроде Одиссея, собственноручно срубившего дерево, на пне которого, опять же сам, он устроил свое «царское» ложе, или очень благородного полубога Ахилла из далекой и бедной Фессалийской Фтии, и впрямь захватывали и грабили самые разные приморские города. А если этим последним не приходила помощь от достаточно могущественных соседей, могли себе позволить и более или менее долгую их осаду. Наверно, более богатые властители Микен, Тиринфа или Пилоса могли затевать походы и посерьезней простых набегов, для чего составляли разнообразные коалиции. И вне всякого сомнения во время таких предприятий случалось множество поединков, о которых слагали потом песни сказители-рапсоды. Но не следует всерьез выяснять точные даты похода Семерых против Фив или взятия Трои, как бессмысленно вычерчивать маршруты плаваний Ясона или Одиссея.

Их было много, этих войн и плаваний крито-микенских искателей славы и золота. Их гнали вперед те же чувства, что тысячелетия спустя Эрика Рыжего – в Гренландию или Стеньку Разина – в Персию, «за зипунами». И совсем не всегда среди этих чувств главенствовала примитивная жадность. Не знаю, как золота, но, по крайней мере, славы на долю ахейских морских бродяг и вождей лихих людей выпало больше, чем любому из повелителей полумира – Александру Македонскому, Цезарю или Чингисхану. Потому что вот уже четвертую тысячу лет всё европейское – и шире, христианское – человечество, порой даже безотчетно, живет наследием их легендарных и вряд ли безупречных подвигов.

Если вдуматься, в этом есть много необычного и на первый взгляд несправедливого. Не только римские императоры или монгольские ханы, но и испанские конквистадоры в Америке, русские казаки-землепроходцы в Сибири, норманнские пираты и мало ли кто еще! – объективно оставили значительно больший след в истории, чем полумифические греческие герои. Почему же Тамерлан, Кортес или Ермак Тимофеевич, перекроившие карту мира, хоть и знамениты, но как-то очень конкретно: в связи со своими эпохами и странами, – а имена ничего, вроде бы, серьезного для реальной истории не сделавших Гектора, Ахилла или Одиссея вошли в сознание людей с других континентов, порой даже не слышавших о какой-то там античности? За что им такая честь? Может быть, за то же, за что такая же общечеловеческая слава выпала не менее нищим и в свое время безвестным ближневосточным кочевникам – Аврааму, Иакову, Сарре, Исааку… За то, что и те, и другие, каждый в своем роде, оказались предвозвестниками идей, в конце концов завершившихся возникновением христианства.

Ведь это только традиционный наш рационализм утверждает, будто христианство возникло потому, что был некто Иисус, называемый Христом, и несколько его страстных и талантливых последователей, в первую голову – Павел. Религиозное, телеологическое (то есть исходящее из главенства конечной цели) сознание скорее склонно к обратному заключению: вот оттого что должно было быть даровано человечеству христианство, потому и послал Бог Сына Своего на грешную землю. И пророков Его, и апостолов Его. Но эллинская философия, а до нее – эллинская религия, как мы еще увидим, столь же необходимы христианству, как и библейские пророки. Потому и герои греческого эпоса впечатались в коллективную память человечества практически наравне с персонажами Ветхого Завета. Но подробнее об этом чуть позже.

Гомер и Евангелие

Мы уже упоминали, что Троянскую войну нельзя датировать слишком поздним временем. Дело в том, что со стороны греков в ней участвовали ахейцы, данайцы, этеокритяне – кто угодно, но не самое воинственное племя классической эпохи, не дорийцы. Их в те времена просто не было еще на исторической арене. Эллины впоследствии прекрасно помнили, что грубые и неотесанные дорийцы пришли с далекого варварского севера тогда, когда их близкие родичи – ахейцы, ионийцы, эолийцы – давно уже пользовались плодами утонченной культуры. Причем переселение самого юного из греческих племен знаменитый историк Фукидид, например, датирует примерно восьмидесятым годом после разрушения Илиона.

Дорийцы прошли с боями всю Элладу вплоть до Пелопоннеса и Крита, но не следует думать, будто именно они были причиной гибели крито-микенской цивилизации. Она начала клониться к упадку задолго до их появления и даже задолго до Троянской войны. Обычно считается, что первым серьезным ударом по могуществу минойцев было катастрофическое извержение вулкана на острове Фера (Санторин) в середине II тысячелетия до Р.Х., дорийцы же появились в пределах ахейских держав лишь на грани XII века.

Будучи во многих отношениях попросту отсталыми полудикарями по сравнению со своими предшественниками, дорийцы владели искусством выплавки железа и производства железного оружия, что и обеспечило им решающее превосходство в битвах. Ощущая свое тесное родство с другими греческими племенами, они предпочитали продвигаться под своеобразным идеологическим предлогом – возврата «наследства Гераклидов». Дело в том, что наиболее почитаемый дорийцами герой и легендарный предок их племенных вождей Геракл основную часть жизни вынужден был провести на службе у своего трусливого родственника, тогдашнего царя Микен Эврисфея. Его детям пришлось бежать в Афины. А вернуться в Пелопоннес, согласно предсказанию оракула, могло лишь третье после Гераклова сына Гилла поколение. Вот эти-то потомки Геракла – Гераклиды, так сказать, «Геракловичи» по-гречески – переселение дорийцев и возглавили. Кстати, само включение дорийского героя и его потомков в круг микенских сказаний и генеалогий косвенно указывает на то, что какие-то связи между дикими северянами и окультуренными южанами могли быть и до Троянской войны – в конце концов, происхождение-то у них было общее!

Важно здесь не то, каковы были действительные права Гераклидов и существовал ли вообще Геракл как человек из плоти и крови. Хотя, как я уже замечал, вполне осязаемые дорийские царьки вряд ли могли иметь своим предком полностью мифического персонажа – у привидений или у литературных героев реальных детей вроде бы не бывает. Важно, что фигура Геракла была известна и другим греческим племенам, а постепенно он стал любимым героем всех эллинов, за свои заслуги перед людьми и богами обожествленным и получившим бессмертие.

Более того, у нас есть все основания считать, что в образе Геракла греческий гений вплотную подошел к пониманию тех истин, которые евреям и человечеству в целом были явлены столетия спустя нашим Спасителем. Конечно, я имею в виду тот образ Геракла, который был создан религиозным мышлением греков, а не его реальный прототип, тоже, вполне вероятно, существовавший. Кроме того, духовные поиски греков были связаны не только с Гераклом.

Уже в «Илиаде» мы сталкиваемся с поразительным нравственным прозрением, необычным даже для морали большинства современных нам христиан. К страшному в своем гневе Ахиллу, у которого троянский царевич Гектор убил любимого друга Патрокла, за что Ахилл мстит, убивая Гектора, ночью, тайно приходит несчастный отец поверженного Ахиллом героя – сам царь вражеского города старец Приам – и умоляет убийцу сына отдать тело Гектора для погребения. Но удивительно не это. Удивительно, что Ахилл находит в своем сердце сострадание по отношению к злейшему врагу. Он плачет вместе с Приамом, вспоминая собственного отца и погибшего друга, а потом

…за руку старца простертого поднял,

Тронут глубоко и белой главой, и брадой его белой.

Он принимает выкуп за тело Гектора – иначе в те времена было бы невозможно! – но приказывает омыть и умастить тело поверженного врага, одевает его в «новый хитон» и покрывает «прекрасною ризой», затем кормит Приама и укладывает спать, не забывая предупредить, что тому не следует слишком задерживаться, чтобы не попасться на глаза другим грекам, и к тому же обещает, что объявит троянцам перемирие на все дни, которые им понадобятся для достойных похорон Гектора. Напомним: убийцы его ближайшего друга.

Будем честны: идея сострадания и милосердия к врагу в Ветхом Завете отсутствует напрочь. Во всей мировой литературе и в истории духовных поисков человечества впервые после Гомера она появляется только в Евангелиях.

А вот другой новозаветный мотив – мотив благовещенья – на сей раз из «Одиссеи» (XI, 235 и сл.), пока еще наивно-чувственный, но уже светлый. Красавицу Тиро́ (Τυρώ) (в переводе В.А. Жуковского ударение изменено), возлюбленную речного бога Энипе́я (Ένιπεύς), полюбил Посейдон. Дабы не склонять Тиро к прелюбодейству, он принимает облик Энипея. Прощаясь, Посейдон говорит:

«Радуйся, богом любимая! Прежде чем полный свершится

Год, у тебя два прекрасные сына родятся…[501]

…Но, возвратяся к домашним, мое называть им страшися

Имя; тебе же откроюсь: я – бог Посейдон земледержец».

В начале прошлого века профессор Петербургского университета Фаддей Францевич Зелинский, ставший после катастрофы 1917 года первым президентом Академии наук независимой Польши, по этому поводу писал: «Но я решительно не вижу возможности для народа, ни в каком виде не допускающего богочеловечности и происхождения человека от брака бога и смертной, – не допускаю для него возможности дойти до понимания той сцены, с которой начинается повествование о земной жизни Христа». Он имел при этом в виду (ссылаясь на голландского профессора Тиле) одну чрезвычайно важную особенность религиозного мышления разных народов.

Это сама по себе идея богочеловечности. Народы семитского мира ее не знают. Она им настолько чужда, что не только евреи отвергают Христа, но в конце концов в недрах Аравии рождается новая религия, ислам, считающая представления о Троице и Богочеловеке уступками многобожию и язычеству. Есть мнение, что несколько упрощенное, нерассуждающее единобожие семитов рождено безраздельно господствующим на небосклоне испепеляющим солнцем пустыни. Характерно, что ареал распространения так называемых Древних Церквей Востока практически совпадает с регионом расселения первоначально принявших христианство семитских народов (за исключением армян[502]). Но эти Церкви возникли в ходе христологических споров и уклоняются либо в отрицание человеческой природы Христа (монофиситство и монофелизм), либо в умаление Его божественной природы (несторианство). Для них Христос или всецело Бог, или всецело человек, хотя бы и лучший из людей, совершенный. Сочетание одного с другим в их глазах невозможно, ибо логически противоречиво. Так, до XX века считалось абсурдом сочетание качеств волны и корпускулы (элементарной частицы)… Иными словами, древние архетипические представления, о которых в связи с теорией Карла Густава Юнга мы уже упоминали, проявляются в религиозной жизни этих народов до сегодняшнего дня.

Индоевропейскому же сознанию непонятна пропасть между богами и человеком. И если на определенном этапе это как бы приземляет богов, то по мере развития религиозного сознания начинается обратный процесс – возвышение человека. Конечно, такая линия развития – обожествление человека – тоже опасна и чревата страшными искушениями. Однако, будучи осмыслена и нравственно очищена поколениями жрецов, поэтов и философов, она создала предпосылки для восприятия самого сложного, самого диалектичного, но и самого продуктивного религиозного откровения за всю историю человечества – идеи истинного Богочеловечества. О том, как древнегреческая религия постепенно подготовила свой народ и вместе с ним всё человечество к принятию Нового Завета, который ведь недаром изначально был написан именно по-гречески, а не по-арамейски или на иврите, как Ветхий Завет, мы еще будем говорить.

Геракл-Искупитель

Племенной герой самого юного и не страдавшего излишней цивилизованностью греческого племени дорийцев, Геракл, не исключено, мог в глубокой древности иметь и какого-то реального прототипа. В мифологической же истории был он сыном Алкмены и Зевса, явившегося к ней, дабы не нарушать нравственности женщины, под видом ее законного мужа, фиванского царя Амфитриона. Имя его означает «гонимый Герой», и действительно, ревнивая супруга царя богов начала строить против героя всяческие козни еще до его рождения. Ему пришлось совершить множество подвигов, среди которых было десять великих, выполненных на принудительной службе его трусливому двоюродному брату, царю Микен Эврисфею. Причем, так как два подвига Эврисфей по разным причинам ему не засчитал, всего пришлось совершить их двенадцать. Гераклу довелось побывать в рабстве, жить в нищете, убить в приступе безумия собственных детей, а в конце жизни верная, но ревнивая вторая его жена Деянира по наущению коварного кентавра Несса, смертельно раненного Гераклом, послала ему плащ, пропитанный ядом Лернейской гидры. Плащ прирос к его телу и, испытывая невыносимые страдания, герой заживо взошел на костер, после чего вознесся на Олимп, где примирился с Герой, стал богом и получил в жены богиню юности Гебу.

Такова вкратце основная канва мифа о Геракле, довольно быстро ставшем любимым героем – и богом! – не только дорийцев, но и всех греков, а несколько позднее – даже римлян. Однако это лишь внешняя сторона его истории. Но уже, видимо, в гомеровскую эпоху, то есть в начале I тысячелетия до Р.Х., стало развиваться иное, глубинное понимание смысла его жизни. Развилось оно, – как можно понять из параллелей, скажем, с германским сказанием о Зигфриде, – из древнейшего индоевропейского мифа о грозящей богам гибели мира. Спасти богов и людей от вырывающихся на свободу сил древнего Хаоса может лишь герой божественного корня – вот отчего индоевропейцам так понятна идея богочеловечества! Но герой этот должен действовать вполне самостоятельно, своей доброй волей и без какой бы то ни было помощи своего божественного Отца.

Дальше пути мифологического творчества разных ветвей древа индоевропейских народов по этому пункту расходятся. Жившие в суровых условиях и склонные к мрачной героике германцы в «Предсказании Вёльвы» предвидели так-таки гибель и героя, и богов, и всего мироздания. Впрочем, если верить Вагнеру, Ницше и некоторым более солидным источникам, этот ужас отчасти смягчался идеей «вечного возврата» – грядущим бесконечным повторением всего мирового цикла от юности богов и кровавых подвигов героев до, естественно, очередной неизбежной и жуткой гибели тех и других, а заодно и всех нас.

Не то у греков. В географических и климатических условиях Эллады как-то не слишком прижилась мысль о неотвратимом мраке и погибели всего сущего. То, что такое, несмотря ни на что, может случиться, греки порой допускали. Но явно надеялись, что как-то, наверно, все-таки пронесет, и кто-то из их любимых героев – в классическую эпоху практически для всех эллинов им был уже Геракл – в последний момент спасет этот, может, не совсем идеальный, но всё же лучший из миров. Для этого, прежде всего, его подвиги должны были получить философское осмысление.

И действительно. По мысли эллинов, чтобы стать Спасителем мира, Геракл должен своею жизнью олицетворять идею искупления. Искупать есть что. Греховны люди, но свой древний грех есть и у богов. Они не только свергли Кроноса, бывшего отцом шестерым старшим из них[503], но и всяческими правдами и неправдами расправились со своими ближайшими родственниками титанами. Рано или поздно титаны (стихийные силы природы) взбунтуются и попытаются вернуть себе власть над миром. Если бы правда была полностью на стороне богов, беспокоиться было бы не о чем – правда в конечном итоге всегда должна побеждать. Но в том-то и дело, что позиция богов уязвима – своя правда есть и у свергнутых титанов! Вот почему Искупитель должен принадлежать не только миру людей, но и миру богов, превратить свою жизнь в акт добровольного самопожертвования и не пользоваться при совершении главных своих деяний чьей-либо помощью. И только тогда наступит для него долгожданное освобождение, апофеоз, обо́жение.

Но и это не все. Раз Геракл – Спаситель и Искупитель, эти его деяния, знаменитые подвиги, не могут быть просто удалым молодечеством – они должны иметь высокий нравственный, даже метафизический смысл. Поэтому, если отвлечься от двух незасчитанных, первые четыре подвига были направлены на очищение от всяческой скверны ближайших к Фивам областей Эллады. Следующие – на избавление от чудовищ и на установление порядка во всем подлунном мире. Символически это выразилось в укрощении критского быка на юге, затем – коней-людоедов во Фракии на севере, в победе над амазонками и добыче пояса их царицы Ипполиты на востоке и, наконец, в походе на запад за скотом Гериона, когда по преданию им заодно были воздвигнуты «Геракловы столбы» на месте сегодняшнего Гибралтара. Последние и самые тяжелые два подвига означали окончательное устроение власти божественного порядка над небесами (яблоки Гесперид) и преисподней (захват Кербера, стража Аида).

На всякий случай необходимо подчеркнуть два момента. Богочеловеческая сущность Геракла означает, что он устанавливает не только божественную, но и человеческую власть над мирозданием. Точнее, в его лице человечество сознательно и добровольно вступает в союз с богами и решает общую с ними задачу. И кроме того, несмотря на всю экстраординарность своих походов, Геракл ни разу не нарушает естественный порядок вещей. В частности, он не убивает и не пленяет Кербера. Он всего лишь приводит его к Эврисфею и, показав, отпускает обратно к вратам Аида. Смысл здесь именно в окончательном закреплении власти богов и людей над силами мрака и хаоса. Спустившись в Аид, Геракл освобождает незадачливого Тесея, из глупой бравады и ложно понятой дружбы попавшего там в ловушку, но оставляет прикованным к каменной скамье настоящего грешника – пытавшегося покуситься на саму Персефону Тесеева сподвижника Пейрифоя.

Надо признать, что вся жизнь Геракла, в его трудах, бедности и самопожертвовании, живо напоминает нам жития некоторых христианских святых, особенно из числа святых воителей. На русской почве прежде всего вспоминается, пожалуй, святой Илья Муромский, киево-печерский инок – Илья Муромец наших былин. Мне уже приходилось упоминать, что, несмотря на свою полную историчность, его образ, возможно, впитал в себя отдельные черты древнего полумифического персонажа – близкого родственника германского Зигфрида и греческого Геракла. Это и очищение земли от всяческих чудищ вроде Соловья-разбойника или Идолища Поганого. Это и долгая служба далеко не всегда благодарному князю. Это и отнюдь не великий достаток. Но зато и всенародная любовь и признательность.

Судьба Геракла в Греции была в чем-то с ним схожа. Величайший герой, служивший недостойному Эврисфею, проданный в рабство Омфале, проходивший всю жизнь в шкуре и с дубиной, стал особо почитаем рабами. А философы-киники, последователи Антисфена и знаменитого Диогена, многие из которых как раз рабами и были, основали даже своего рода орден тех, кто призывал «жить по-геракловски». Они отрекались от земных благ и раздавали имущество бедным, надевали на плечо «суму Диогена» «и отправлялись странствовать, чтобы служить ближним словом и делом», как писал столетие назад в одной из своих статей о древнегреческой религии уже упоминавшийся профессор Петербургского университета Ф.Ф. Зелинский. Самое же главное, конечно, то, что этот удивительный образ совершенно очевидным образом подготовил греков к восприятию христианства еще в те времена, когда в недалеком Израиле царил исступленный фанатизм и стремление, если нет возможности уничтожить иноверцев физически, отгородиться от них с помощью смешных и нелепых, но порой попахивающих серой религиозных запретов.

Предчувствие потрясений

Чем же была так называемая «гомеровская эпоха» в Элладе? Обычно так называют время приблизительно с конца II – начала I тысячелетия до Р.Х. и до появления первых памятников новой греческой письменности около середины VIII века, что, кстати, почти совпадает с полулегендарной датой Первой Олимпиады – 776 годом до Р.Х. Другое название этой эпохи – «темные века». Считается, что именно в этот период, причем скорее ближе к его концу, творил сам гениальный Гомер или, точнее, несколько великих рапсодов, один из которых, быть может, действительно выступал под этим именем – или прозвищем – и объединил в единый корпус большинство песен своих предшественников. Сейчас чаще всего предполагается, что практически окончательная редакция классических поэм была завершена около 750 года, а через сто лет, при диктатуре Писистрата в Афинах, лишь записана. В принципе споры о личности Гомера и о мере его участия в составлении классических эпосов «Илиады» и «Одиссеи» продолжаются по сей день и вряд ли когда-нибудь окончательно завершатся. Но это и не так уж важно. Для истории человеческого духа существенно то, что именно в это время были заложены основы очень многих важнейших черт будущей греческой цивилизации классической эпохи. Конечно, мы уже видели, что часто они имели своим началом еще крито-микенские времена. Но после переселения дорийцев давним явлениям был придан новый импульс, а религия Геракла, гомеровский эпос и новые художественные представления, подводя черту под прошлым, осмысляя его, создали базу для качественно новых решений в духовной сфере.

К числу этих новых художественных представлений, едва ли не в первую очередь, следует отнести так называемый «геометрический стиль» в вазописи (IX–VIII вв. до Р.Х.). По инерции советского школьного воспитания, которое постоянно норовило пробиться даже в университетскую практику, появление этого стиля у нас зачастую объясняли тем, что после переселения варваров-дорийцев потомки микенских греков якобы «разучились рисовать». То есть в новой стилистике видели культурный регресс в чистом виде. В действительности всё сложнее.

Во многих европейских музеях (в частности, в Мюнхене) хранятся замечательные произведения керамического искусства, где на огромных сосудах, высотой почти в человеческий рост, мы обнаруживаем сразу несколько разностильных живописных ярусов. При этом обычно центральное место занимают росписи, явно продолжающие стилистику реалистичной микенской эпохи. Благодаря обилию изображений раковин и всяческих морских див трудно не вспомнить название самого пышного из новоевропейских стилей – рококо (от итальянского слова, означающего «раковина»). А вот у горла, а иногда и у дна сосуда мы неожиданно наталкиваемся на нечто совершенно иное. Сцены битв и бытовые зарисовки с участием людей и богов, изображенных откровенно условными, стилизованными под геометрические фигуры элементами. Впечатление порой бывает такое, как если бы акварели из круга художников «Мира искусств» попали в обрамление, созданное рукой Пикассо периода классического кубизма.

Что же это может означать? Да только одно. Рисовать художники, конечно же, не разучились. Но вот мироощущение их изменилось радикально. Вспоминаются слова Василия Кандинского, оброненные им где-то в дневниковых записях: «Чем страшнее становится жизнь, тем абстрактнее делается искусство, в то время как счастливый мир рождает искусство реалистическое». Цитирую я, к сожалению, по памяти, и за полную точность поручиться не могу. Но, так или иначе, не забудем, что эту чеканную формулу вывел не кто-нибудь, а общепризнанный основоположник современного абстракционизма. Греческие мастера «гомеровской эпохи» переживали примерно те же ощущения трагизма рушащегося миропорядка, что и европейцы начала XX века. Природные катаклизмы, падение Ханаанской цивилизации под ударами диких еврейских племен, разгром Хеттской державы и захват Египта «народами моря», переселение дорийцев – всё это по отдельности не могло привести к гибели культуры в материковой Греции, находившейся всё же несколько в стороне от театра основных событий того времени. Но, безусловно, создавало общую гнетущую атмосферу ожидания катастроф, войн и прочих бедствий, особенно разительную на фоне многовекового существования крито-микенской цивилизации в относительной стабильности и безопасности.

«Геометрический стиль» древнегреческой вазописи «гомеровской эпохи» психологически и функционально близок таким явлениям мировой культуры, как изысканная и вычурная александрийская поэзия тех лет, когда падение эллинистического Египта казалось уже только вопросом времени; или «темный стиль» провансальских трубадуров накануне альбигойских войн; абстракционизм и разнообразные течения авангардизма в России перед Первой мировой войной или экспрессионизм в Германии и Австрии – перед Второй. Это стиль переломного времени, ностальгирующего по великому прошлому и страшащегося неведомого будущего. Стиль, порожденный мироощущением, так емко выраженным в известном китайском проклятии: «Чтоб тебе жить в эпоху перемен!»

Из Трои в Рим

Тем временем, на далеком Западе, в Италии и поблизости от нее тоже происходили весьма примечательные события. Около 1000 года до Р.Х. в Средней Италии распространяется техника обработки железа, так называемая «культура Виллановы», по имени местечка близ Болоньи. Носителями ее были племена италиков, постепенно продвигавшиеся на юг полуострова. Понятно, что, как это случилось и в Греции, и во многих других регионах земного шара, те, кто владел железом и железным оружием, получали решительное преимущество по сравнению со своими соседями.

Отметим еще одну любопытную деталь. По эпическим сказаниям при взятии Илиона сын Афродиты Эней ускользнул из города, унося на плечах своего парализованного отца Анхиса. Родиной предков Анхис почему-то считал Крит, и уговорил беглецов отправиться туда. Но боги указали Энею на ошибку: родом с Крита был первый троянский царь Тевкр, но прародителем троянцев считался Дардан, родившийся в Этрурии. Пришлось плыть в Италию. В Сицилии умер Анхис. Буря занесла Энея к Дидоне в Карфаген. По прибытии на Апеннины он стал прародителем римлян, и в частности рода Юлиев, к которому принадлежал Цезарь. С другой стороны, одними из основателей Рима (и, скорее всего, главными) были опять же этруски, которых предание приводит в Италию тоже из Малой Азии, откуда-то из-под Трои, причем историческая наука готова с этим согласиться. Ничего более конкретного сказать обо всем этом, пожалуй, нельзя. Но так получается, что эти обрывочные, смутные, полумифические и косвенные данные, связанные с Троянской войной, оказываются первыми сведениями о переплетении судеб двух величайших народов античности – греков и римлян.

Для нас существенно, что по историческим масштабам сравнительно быстро, уже к концу VIII века, ближайшие соседи италиков – этруски – не только восприняли от них технику получения и обработки железа, но и сумели создать свою собственную, этрусскую культуру, соединившую технические навыки «культуры Виллановы», достижения греческой образованности и собственные национальные корни. Мы не станем вдаваться в разбор гипотез о происхождении этрусков. Отметим лишь, что наряду с наиболее распространенной теорией, выводящей их из Малой Азии (и таким образом косвенно подтверждающей предположение об их родстве с троянцами), существует мнение об их местном происхождении и даже о том, что они были просто потомками морских разбойников, пиратов.

Для наших целей важно другое. Возникновение этрусской цивилизации создало в Средней Италии того времени как бы два центра притяжения: этрусский (первоначально более сильный) и собственно италийский. К ним следует добавить мощное культурное влияние возникших не позже VIII в. греческих колоний в Южной Италии и Сицилии, а также постепенно усиливавшееся давление со стороны основанного по преданию в 814 г. Карфагена в Северной Африке, почти напротив Италийского побережья. Таким образом, обозначились все основные игроки растянувшейся лет на 700 драмы: италики, этруски, греки и карфагеняне.

Первый ход в этой гроссмейстерской партии был сделан в 754/3 году до Р.Х., когда по полулегендарной хронологии был основан Рим – почти одновременно с Первыми Олимпийскими играми, с установлением окончательной редакции гомеровских поэм и с восприятием греками финикийского алфавита. Античная традиция, археологические находки и здравый смысл позволяют выдвинуть предположение о том, что древнейшим поселением в пределах будущего Рима был поселок латинов на холме Палатин, возникший еще в X–IX вв. Неподалеку, на Эсквилине с конца IX века жила община сабинов. Слияние этих общин и положило начало «Вечному городу». Всё бы хорошо, но никак нельзя обойти тот непреложный факт, что первые римские цари были этрусками, и даже само имя Ромула обычно считается этрусским по происхождению. Пожалуй, не будет большой ошибкой предположить, что Рим, как и многие другие великие города (Вавилон, Александрия, Москва), изначально возник на перекрестке торговых путей, вобрав в себя разнородные этнические и культурные элементы.

3. Мистерии и состязания

В здоровом теле здоровый дух.

Римская пословица

Деметра и Кора

Итак, в культе Геракла на греческой почве ярче всего отразилась характерная для многих индоевропейских народов идея богочеловечности и искупления богочеловеком грехов мира, чем, бесспорно, подготавливалась почва христианству. А трагическое мироощущение греков так называемой гомеровской эпохи отразилось, в частности, в появлении геометрического стиля вазописи, психологически и типологически аналогичного таким явлениям, как «темный стиль» средневековых трубадуров перед альбигойскими войнами, разрушившими вдохновлённую катарами цивилизацию Прованса, или абстракционизм начала XX века.

Пора продолжить обзор основных направлений древнегреческой религии периода архаики и попробовать назвать основные вехи римской истории начальной эпохи. Дело в том, что именно в «темные» века истории Эллады, то есть приблизительно с конца II тысячелетия и до середины VIII века до Р.Х., сложились основные культы и таинства, составившие религиозную физиономию страны на века вперед. В творчестве поэтов, художников и философов именно они постепенно развились в представления, расчистившие путь христианству, предварившие его во многих отношениях в большей мере, нежели Ветхий Завет иудейского племени, и ставшие почвой и точкой отсчета для раннехристианской мысли. Это прежде всего культы Деметры, Аполлона и Диониса, Дельфийский оракул, Элевсинские мистерии и орфические таинства.

Культы Аполлона и Диониса, а также тесно связанные с последним орфические таинства пришли в Грецию с Востока сравнительно поздно. Еще в «Илиаде» Аполлон – главный покровитель Трои. А в Дельфах, ставших центром его религии, первоначально был оракул Геи и Фемиды. Победоносное шествие Диониса и его культа откуда-то из фрако-фригийского ареала всего лишь в VIII–VII веках до Р.Х. еще оставалось в памяти эллинов классического периода, хотя имя его в критской письменности упоминается уже в XIV веке. Но о них позже.

Что же касается Деметры, то сам по себе ее культ восходит, очевидно, ко временам еще индоевропейской общности. Это видно уже из ее имени (Δημήτηρ), буквально означающего «земля-мать»[504]. Однако в гомеровских поэмах мы ее не встречаем. Пожалуй, это и не удивительно, потому что в описываемую в них эпоху боги мыслились человекоподобными существами с вполне конкретными для каждого из них особенностями характера и своего рода профессиональной специализацией. При описаниях любовных приключений, воинских подвигов и морских плаваний, в основном составляющих сюжеты «Илиады» и «Одиссеи», богине зреющей нивы и всяческого плодородия места попросту не оставалось.

Но уже среди так называемых Гомеровых гимнов один из самых пространных посвящен Деметре, мифу о похищении ее дочери Персефоны-Коры Аидом-Плутоном[505] и об утверждении богиней Элевсинских мистерий. Судя по тому, что афиняне в гимне даже не упоминаются, но зато другими центрами, пользующимися покровительством Деметры, названы остров Парос в Кикладах и городок Антрон в Фессалии, обычно считается, что сложен он еще до возникновения единого аттического государства, то есть, вероятнее всего, в начале VII века до Р.Х.

Не забудем, что Элевсин расположен всего лишь в 22 километрах от Афин, но долгое время был независимым и даже воевал со своей великой соседкой. Представьте себе, что Стрельна, находящаяся примерно на таком же расстоянии от центра северной столицы России, что и Элевсин от Афин, вступает в коалицию с Царским Селом и Петергофом, после чего объявляет войну Санкт-Петербургу, – и вы почувствуете, насколько силен был в Элладе дух полисного сепаратизма, самостоятельности, страстного до исступления стремления к свободе и независимости. У нас уже был случай заметить, что наряду с очевидными минусами этот же «полисный дух» обернулся в веках и великим благом, став, пожалуй, первой в истории побудительной причиной для возникновения истинной демократии – сплава самоуправления с предприимчивостью и свободомыслием. Впрочем, из этой же взаимосвязи можно вывести и неизбывность недостатков любой демократии, коренящихся в явной склонности к анархии, в иррациональности толпы и, как следствие, в легкости, с которой любой демагог, хотя бы и самый подлый, «захватив почту и телеграф, может управлять великой нацией».

Но вернемся к Деметре. Изначально ее культ был, конечно, типичной «религией природы». Однако не следует на этом основании относиться к нему высокомерно и пренебрежительно, ставя на одну ступень с верованиями первобытных племен. Не забудем, что определенные черты религии природы сохранились и в христианстве. Это и Илья-пророк, по народным представлениям разъезжающий по небесам на громовой колеснице; и святой Власий, смешавшийся на славянской почве со «скотьим богом Велесом»; и «Никола Морской», помогающий «на водах». Причем ведь не только суеверные моряки молятся «Мир Ликийских чудотворцу», но и вполне просвещенные батюшки освящают корабли именно с его иконой и служат панихиды по погибшим морякам в Никольских соборах по всему христианскому миру (протестанты здесь, конечно, не в счет). Найдутся указания на религию природы и в Ветхом Завете. Помимо того же Ильи-пророка, это хотя бы само представление о небесном воинстве и – по крайней мере, согласно традиции – о свержении Сатаны с его приспешниками куда-то вниз, под землю, в Шеол, Ад-Аид, Тартар…

Не хотелось бы прослыть кощунником или, Боже упаси! неоязычником. Но справедливость велит сказать, что развитый последовательный монотеизм христианства, иудаизма и ислама совсем не обязательно так уж несовместим с религией природы. Тому есть несколько причин. Во-первых, природа создана Богом, а потому как Божье творенье заслуживает хотя бы минимального почитания. Этот аргумент, разумеется, чужд еретикам-дуалистам вроде уже упоминавшихся катаров, считавших природу и вообще материальный мир творением Сатаны, – так на то они и еретики!

Во-вторых, если мы в каком-то смысле представляем Господа Бога Отцом всему человечеству, то должны понимать: естественно, чтобы и Он относился к нам как к детям. Но даже самым умным своим детишкам дошкольного возраста мы не пытаемся объяснить молекулярное строение клетки или формулы квантовой механики. Поэтому и Бог, возвещая древним иудеям, египтянам или грекам какие-либо истины, делал это в тех понятиях, которые соответствовали тогдашнему уровню их научных знаний, были доступны их мышлению, – в том числе в образах религии природы. Только крайние обскуранты могут с пеной у рта утверждать, будто Бог создал Адама в буквальном смысле из «персти земной», а Еву – из совершенно конкретного Адамова ребра. Более того, такие фанатики буквы как раз и противоречат Писанию, ибо в нем неоднократно подчеркивается, особенно Иисусом Христом, что речь идет о притчах и иносказаниях.

В-третьих, Бог именно в явлениях природы зачастую Себя и проявляет, общаясь с человечеством. В одних местах Ветхого Завета Он вступает в контакт с людьми, Сам представая перед ними в природных образах: горящего куста, легкого ветра, столпа огненного. В других случаях Он указывает на Свою волю через природу. Этому учит тысячелетний опыт разных народов и священные книги, в которых Бог грозит нечестивцам природными катаклизмами (потоп, мор, «трус земной» и прочее) или, к примеру, проявляет себя, насылая на Египет «семь лет тучных», а потом столько же голодных. Кстати, эта история только в националистическом представлении древних иудеев имела целью прославление Иосифа как толкователя фараоновых снов. Гораздо естественней предположить, что Господь Бог заботился в первую очередь как раз о Египте, желая покарать его за грехи многобожия, но одновременно и укрепить дух фараона-реформатора (наиболее вероятным собеседником Иосифа был Эхнатон) и не допустить гибели великого народа от голода. Заметим здесь, кстати, что сравнительно недавно в Египте была найдена гробница, принадлежавшая предположительно именно библейскому Иосифу, и оказалось, что относится она как раз к амарнскому времени, то есть ко времени деятельности Эхнатона.

Наконец, не забудем, что вдохновлял Священное Писание и через Соборные постановления – каноны христианства, конечно, Бог, но записывали-то их люди. А записывая, не могли не делать уступок своей собственной природе, причем, учитывая только что сказанное, большого греха в этом не было.

Таинства Элевсина

Есть Зевс, был он и будет; воистину молвлю, велик Зевс!

Зиждет плоды нам Земля; величайте же матерью Землю!

Эта замечательная формула из Зевсова прорицалища в Додоне как нельзя лучше выражает своеобразный дуализм древнегреческой религии. Вообще-то по здравому соображению ничего особо своеобразного в нем нет. Он естественен, как и всё эллинское мироощущение. Но сегодня мы слишком привыкли религиозный дуализм понимать на философский манер, как борьбу неба и преисподней, света и тьмы, добра и зла. Именно такой дуализм доводил святость до скопчества, а борьбу с темной материей, порождением Аримана или Сатаны, до надругательства над плотью, выражавшемся во всяческих мерзостях и распутстве. Надо признать, что волны такого дуализма постоянно накатывались с Востока на греко-римскую цивилизацию. Как показала практика, христианство тоже не было защищено от этих теологических диверсий. Но в изначальной религии эллинов акценты были расставлены по-иному, В ней не было ни богоборчества, ни «природоборчества». Зевс, Аполлон, Афина Паллада – божества небесные. Их сущность – солнце, день и свет. Пусть даже порой они ниспосылают на людей громы и молнии – всё равно это нечто открытое, ясное, справедливое. Но ведь в мире есть место и ночи, тьме, тайне. Это совсем не значит, будто соответствующие божества – по-гречески их называют «хтоническими»[506], то есть связанными с землей, – злы. Что же может быть злого в «матери сырой земле»? Она же прежде всего мать! Мать нам всем – людям, зверям, растениям и даже богам, по крайней мере, многим из них. Но тайне эти божества, конечно, причастны. Причем самой страшной из всех тайн: загадке нашего загробного существования.

Да есть ли оно вообще?! Мы видели, что уже в самой глубокой древности религиозное сознание греков ответило на этот вопрос положительно. Но зависит ли посмертная участь от нашего поведения здесь, на земле? И об этом уже шла речь: с тех пор как появилось представление о загробном суде, возглавляемом страшным критским царем Миносом, сыном Зевса, греки верили, что судьба души после смерти определяется поведением человека при жизни. Однако связь эта может быть очень разной. Одно дело, когда условием спасения оказывается исполнение неких формальных условий – обрезания у мусульман и иудеев, крещения у христиан, и совсем иное, если, признавая важность формальностей, религия требует от человека прежде всего нравственного совершенствования. Между прочим, оно тоже может быть неодинаково у разных народов. Древние германцы, к примеру, считали первейшим признаком своей морали воинскую доблесть и безжалостность к врагу, доходящую до садизма. Причем это относилось и к женщинам – вспомним валькирий или вполне реальных жен и дочерей конунгов, персонажей «Старшей Эдды». У многих народов еще и сегодня в моральный кодекс входит необходимость кровной мести и тому подобное.

У греков было не так. В классическую эпоху вообще доходило до крайностей: даже в случае «оскорбления действием» вместо того, чтобы по-мужски набить обидчику морду, грек предпочитал хватать его за руку и тащить в суд. Но мы сейчас не об этом.

Сюжетная основа мифа сводится к тому, что Плутон (богатый душами и земными недрами, отчего и имя, означающее «богатый») с разрешения своего брата Зевса похищает его дочь от Деметры Кору, дабы взять ее себе в жены. Деметра ищет похищенную и, узнав правду от Гелиоса-Солнца, в гневе прекращает общение с богами и, изменив свой облик, устраивается кормилицей младенца Демофонта к элевсинскому царю Келею. Полюбив малыша, она пытается сделать его бессмертным, натирая амброзией и закаляя в огне, но план срывается после того как неразумная мамаша Метанира, застав богиню за этой процедурой, в страхе за дитя поднимает крик. Вторично раздосадованная Деметра удаляется, предварительно самолично учредив Элевсинские таинства с обрядом посвящения в них. Причем старший брат Демофонта Триптолем постепенно его вытеснил, получив от Деметры колосья пшеницы и наказ учить людей хлебопашеству.

Хотя связь между Деметрой и Землей всегда чувствовалась, в этом рассказе они оказываются персонажами разными и даже соперничающими. Именно Земля заманила Кору, вырастив особо прекрасный нарцисс, а потом разверзлась, пропуская колесницу Плутона. Зато и Деметра поражает теперь Землю бесплодием. У людей наступает голод, они перестают приносить богам жертвы. Приходится договариваться. Зевс предлагает брату, владыке подземного мира, отпустить Кору восвояси. Тот повинуется, но предварительно дает ей отведать зерен граната, чем, как вскоре выясняется, обеспечивает себе право проводить с ней треть года в своем подземном царстве.

Кто видел замечательный фильм Сергея Параджанова «Цвет граната», помнит, конечно, что на языке символов этот цвет – цвет крови. Плутон связал с собой Деву-Кору узами крови. Какой? Откуда она вдруг взялась? Здесь нелишне вспомнить «Поэму горы» Марины Цветаевой:

Персефоны зерно гранатовое!

Как забыть тебя в стужах зим?

Помню губы, двойною раковиной

Приоткрывшиеся моим.

Персефона, зерном загубленная!

Губ упорствующий багрец,

И ресницы твои – зазубринами,

И звезды золотой зубец…

Всё очень просто. Плутон, конечно, заронил в новобрачную не какое-то там зерно, а свое собственное семя, которое две трети года она будет вынашивать на земле, у матери… Но ведь ее культовое имя – Кора, то есть Дева, и эту несообразность надо как-то обойти. Так и появляется гранатовое яблоко. В то же время эти зерна связываются с зернами будущего урожая. А отсюда уже совсем недалеко до идеи бессмертия. Прежде всего, бессмертия души. С другой стороны, Деметра и ее дочь, пусть даже против своей воли, но подчинившаяся узам замужества, становятся покровительницами домашнего очага, семьи и брака.

И всё же, всё же… Ведь всё рассказанное – только красивая сказка, не так ли? – Да, конечно. Но у нас есть основания полагать, что сами греки, по крайней мере, наиболее образованные среди них, уже в глубокой древности так к нашему повествованию и относились. В конце концов, само слово «миф» как раз и означает занимательную историю, рассказ, сказку. Но помимо мифа, легенды, сказания в Элевсине сформировалось и нечто более глубокомысленное – система таинств, знаменитые Элевсинские мистерии. Подробности нам неведомы. Тут ведь возник любопытный парадокс. С одной стороны, основные черты мистерий были, видимо, общеизвестны – ведь посвящение в них получали практически все взрослые жители Аттики, в том числе и рабы, а также едва ли не всякий желавший из других греческих государств. Так у нас все крестятся или – у мусульман и евреев – подвергаются обрезанию. Кому придет в голову в подробностях описывать хорошо знакомый каждому ритуал? С другой же стороны, мистерия оставалась мистерией, и как нашим священникам нельзя разглашать тайну исповеди, так и элевсинские жрецы и экзегеты (толкователи) посчитали бы святотатством писать общедоступные трактаты о сущности своих таинств.

Мы знаем, что в процессе объединения мелких городов Аттики, в том числе и Элевсина, с Афинами не только в ритуал, но и в само сказание были внесены некоторые изменения. Мы знаем и то, что соблюдение обряда считалось необходимым, но недостаточным условием для грядущего спасения. Душа могла надеяться на милость Богинь только при условии высоконравственного поведения человека в земной жизни. В праздник Элевсиний посвященные после ночных хороводов приходили в особый храм, где в качестве центрального таинства созерцали священную драму, обещавшую им бессмертие души и спасение. Но священник предварительно «исключал из святой хореи всех тех, кто, хотя и будучи посвящен, прогневил богинь своей порочной жизнью»[507]. Если они все же оставались, то себе же во вред, как у нас – недостойно, то есть без исповеди и покаяния, причастившиеся Святых Таинств.

Нравственный уровень элевсинского жречества хорошо виден из такого эпизода. Когда во время Пелопоннесской войны талантливый полководец и дипломат Алкивиад по вине самих же афинян переметнулся к спартанцам, демократия обратилась ко всем жрецам и жрицам с требованием проклясть его от имени своих богов. Все так и поступили. Но одна Феано, жрица Деметры, отказалась пойти на поводу у государства и толпы, ответив: «Я – жрица молитв, а не проклятий». Справедливости ради отметим: на сей раз древний Израиль опередил Элладу. В VIII веке до Р.Х., за триста лет до Феано, пророк Осия от имени Иеговы уже сказал нечто очень похожее: «Я милости хочу, а не жертвы, и Боговедения более, нежели всесожжений»[508].

О некоторых других важных особенностях Элевсинского культа мы будем иметь еще случай поговорить, когда речь зайдет об Аполлоне и Дионисе.

Дух и тело

В дни, когда писались эти строки, не где-нибудь, а на земле Эллады, в Афинах, шли Олимпийские Игры 2004 года. Поэтому странно было бы умолчать о той древнегреческой Олимпии, которая дала Играм свое имя, и об истории их проведения. Ведь в нашем повествовании мы хоть и стремимся при всяком удобном случае подчеркнуть преемственность нашего духовного и конкретно – религиозного развития от античного мира, но общая цель его шире: по мере возможности, мы должны разглядеть всё многообразие культурных связей сегодняшних европейцев и русских с первыми цивилизациями Европы.

Не будем, кстати, стыдливо умалчивать о тех вполне действительных, отнюдь не надуманных проблемах, которые возникают, когда мы пытаемся совместить реалии сегодняшнего дня с некоторыми раннехристианскими представлениями. Ведь если порой мы не решаемся о них заговорить, тем охотнее на этих темах начинают спекулировать, ёрничая и зубоскаля, атеисты, а еще того хуже – люди, называющие себя верующими, но верующими как-то по-особому – якобы по-современному, снисходительно и иронично поглядывающие на нас, глупых, погрязших в стародавних предрассудках.

Действительно, существуют постановления Вселенских соборов, принятые задолго до разделения Западной и Восточной Церквей и подкрепленные более поздними решениями поместных соборов как в католическом, так и в православном мире, осуждающие и прямо запрещающие всяческие ристалища (то есть спортивные состязания), цирковые и театральные представления. Средневековые европейские жонглеры и русские скоморохи, по сути дела соединявшие в своем лице спортсменов и актеров, тем не менее, существовали, хотя и подвергались периодическим преследованиям. Их даже хоронили, как известно, за кладбищенской оградой, на неосвященной земле. И вдруг мы узнаем, что в наше время римская курия вкупе с православными иерархами (и, между прочим, с мусульманскими муллами) благословляет как сами Игры, так и отдельные национальные команды. Как же так?

Что ж, давайте разберемся! Иначе мы рискуем во всю свою жизнь к весьма заметному пласту человеческой культуры относиться как к запретному плоду, то ли постоянно впадая в грех, то ли пытаясь перехитрить Господа Бога с помощью неуклюжих оправданий, то ли стремясь полностью вычеркнуть из своего сознания вместе со стадионом – оперный театр, музеи и добрую половину художественной литературы.

Между тем, скрывать нам совершенно нечего. Наши сомнения, как это чаще всего и бывает, основаны на недоразумении. Церковные запреты, о которых идет речь и издеваться над которыми так любят наши недоброжелатели, носят не догматический, а исторический характер. Они провозглашались тогда, когда еще жива была память о том, что театральные представления и спортивные состязания тесно связаны с языческой религиозной обрядностью, а при слове «цирк» перед глазами вставали жуткие сцены мученичества первых христиан и не менее омерзительные картины гладиаторских боев – пусть даже эти гладиаторы в своем большинстве не были крещены и оставались язычниками. Но никому ведь не приходило в голову несколько позднее осуждать, к примеру, участников христианских рождественских мистерий, в полном благочестии игравших трех волхвов, Иосифа, деву Марию и – на грани святотатства! – даже Иисуса Христа. Хотя какой-нибудь недалекий сегодняшний критик имел бы формальное право объявить их такими же актерами, как и балаганных шутов.

На самом деле Церковь никогда не осуждала и не могла осуждать мирское искусство и заботу о человеческом теле, в том числе и спорт, как таковые. В самом крайнем случае речь могла идти о том, что такие занятия отвлекают человека от молитвы и от мыслей о вечном. Это, конечно, верно, но в той же мере, что и почти любая иная человеческая деятельность. Пожалуй, тут будет позволительно несколько переиначить один любимый юристами анекдот. «Можно ли бегать, прыгать и гонять мяч во время молитвы?» – «Конечно, нельзя! При молитве необходимо вести себя достойно». – «А можно ли, играя в футбол, прыгая и бегая, молиться?» – «Конечно, можно! Молиться можно и нужно всегда и везде». Между прочим, мы достаточно часто видим теперь, как молятся спортсмены перед стартами или благодарят Бога сразу после своих побед. И надо заметить, что при всей безыскусности этих наспех прикрытых глаз и крестных знамений они выглядят гораздо естественнее, честнее и я бы сказал – религиознее большинства политиков, часами простаивающих со свечками в храмах.

Я неспроста сказал, что Церковь не только не осуждала, но и не могла осуждать заботу о человеческом теле. Уже приходилось говорить, что это тело, как и весь физический мир, создал Господь Бог, и уже поэтому оно не подлежит осуждению. Пора напомнить и о том, что такого рода осуждение в реальной церковной истории неоднократно служило признаком самых страшных ересей. Смирять свою плоть, подчинять ее духу – это одно. Унижать и уничтожать – совсем другое. В первом случае (во время поста или в монашестве) мы стремимся к возвышению и освящению плоти, к ее обо́жению и по мере своих сил предвосхищаем грядущее спасение всякой плоти. Во втором (у не по разуму ревностных фанатиков и ересиархов) мы исходим из древневосточного дуалистического предположения, будто Богом создан лишь духовный мир, а мир физический – творение Сатаны. Борьба с Сатаной подменяется борьбой с сотворенным будто бы им миром (то есть из сферы духа перемещается во вполне материальные области) и ведется по двум, на первый взгляд противоположным, направлениям: уничтожение плоти (вплоть до скопчества) и глумление над нею (вплоть до свального греха на хлыстовских радениях).

Из всего сказанного можно сделать простой практический вывод: если, слушая оперы Вагнера, мы не молимся Вотану и не призываем валькирий; если на состязаниях легкоатлетов нам не приходит в голову, будто они таким способом ублажают души древних героев и делаются богоподобными сами; если при игре в мяч мы не требуем проигравшую команду в полном составе принести в жертву Солнцу, то соответствующие запретительные нормы церковных соборов писаны не для нас. У нас вполне достаточно своих собственных вполне реальных грехов, чтобы добавлять к ним выдуманные, по здравом размышлении не имеющие к нам ни малейшего касательства.

Герои Олимпии

Но вернемся в Олимпию. Расположена она на юге Элиды, области на северо-западе полуострова Пелопоннес, и представляет собой сравнительно небольшую долину, огражденную рекой Алфеем с притоком, невысокой горной грядой и низиной с заливным лугом. «Олимп», имя которое носили несколько гор и местностей в разных концах Эллады, – слово догреческое, и древнейшая керамика, найденная в Олимпии, относится еще к III тысячелетию до Р.Х., а несколько позднее, в начале II тысячелетия, мы обнаруживаем здесь следы построек, некрополь и глиняные фигурки, видимо, культового назначения. «Пелопоннес» в переводе означает «остров Пелопса (Πέλοψ, Πέλοπος)», и первые дошедшие до нас сведения об Олимпии связаны с этим легендарным сыном Тантала.

Местный царь Эномай объявил, что отдаст свою дочь Гипподамию в жены только тому, кто победит его в состязании колесниц. Проигравший же должен проститься с жизнью. Пелопс, царь соседней Писы (не путать с Пизой в Италии!) подкупил Миртила (Μυρτίλος), возничего Эномая, подломившего втулку колеса на колеснице своего господина. Эномай погиб, а победитель вместо того, чтобы наградить, предал изменника казни, но, во искупление своего греха, учредил поминальные игры. Что, однако, не помешало Миртилу проклясть Пелопса вместе с его потомством. К каковому относились: Атрей, накормивший своего брата Фиеста мясом его детей; Агамемнон, погибший от рук собственной жены и случайно уцелевшего сына Фиеста Эгисфа; и Орест, мстя за отца, убивший собственную мать. Надо признать, что проклятье оказалось довольно действенным… Мотив вполне сказочный, но уже в нем появляется очень характерная деталь: состязания колесниц. Уже в гомеровскую эпоху существовал преддорический культ Пелопса и Гипподамии, считавшейся основательницей олимпийских состязаний девушек. Видимо, уже в микенское время здесь был оракул и регулярно проводились праздничные игры.

По преданию обновил Игры и учредил святилище Зевса Геракл. Но счет Олимпиадам греки вели с 776 года до Р.Х., когда победил некий элеец Коройбос (Κόροχβος), между прочим, судя по имени, по-видимому, карийского происхождения. Дата эта – условная, рассчитанная в IV веке до Р.Х. на основании списков победителей. Тем не менее, она вполне может быть близка к реальности. Аристотель сообщает о тексте договора о «божественном мире» на время проведения Игр, записанном на бронзовом диске. Этот диск еще во II веке после Р.Х. видел Павсаний. По легенде этот договор заключили этолиец из Элиды Ифит, ахеец из Писы Клеосфен и дориец из Спарты Ликург. Таким образом, мы убеждаемся, что уже в гомеровскую эпоху Игры имели всеэллинское значение.

В микенское время, судя по легенде об Эномае и Пелопсе и по множеству сохранившихся статуэток возничих, Игры сводились к состязаниям колесниц. Но после 776 года до Р.Х. был введен бег на короткую дистанцию. Считалось, что длину беговой дорожки в 191,27 м установил Геракл, поставив на землю 600 раз свою ступню. Он же посадил оливу, листьями с которой увенчал победителя восстановленных им ристалищ. Несложный расчет показывает, что в таком случае длина ступни Геракла составляла бы почти 32 см, то есть явно больше 50-го размера! Это, конечно, шутка, особенно, если вспомнить, что оливы растут крайне медленно, и дать достаточно листьев для венка посаженное Гераклом дерево могло бы, скорее всего, лишь после его смерти.

В 724 году до Р.Х. был введен бег на среднюю, а в 720 году до Р.Х. – на длинную дистанцию, в 708 году до Р.Х. – борьба и пентатлон[509] (пятиборье), в 688 году до Р.Х. – кулачный бой, в 680 году до Р.Х. – скачки на колесницах[510], в 648 году до Р.Х. – верховые конские скачки и панкратий («всеборьба», комбинация борьбы и кулачного боя), в 520 году до Р.Х. – бег с оружием.

Несколько отвлекаясь от Олимпии, заметим по поводу этого последнего вида состязаний, что современные нам спортсмены совершенно напрасно гордятся своими успехами в марафонском беге, включенном бароном де Кубертеном в программу первых Олимпийских игр нашего времени (1896 г.). Дело в том, что древний гонец, пробежавший около 42 км от Марафона до Афин с вестью о победе, во-первых, сделал это во всеоружии – в доспехах, с мечом и при щите (иначе он запятнал бы себя несмываемым позором), а во-вторых, перед «забегом» он принимал участие в битве, то есть несколько часов бил противника этим самым мечом, достаточно тяжелым, между прочим, и защищался не многим более легким щитом. Попробовал бы кто-нибудь из нынешних рекордсменов совершить что-либо подобное! Трудно сомневаться, что такой смельчак упал бы замертво не по окончании дистанции, как древний воин, а намного раньше.

Это, кстати, не единственный пример, заставляющий нас поражаться уровню физической подготовки древних. В той же Олимпии найдено довольно много каменных глыб весом по 450–500 кг (есть упоминания и о шестисоткилограммовых) с однотипными надписями: «Меня поднял такой-то». Даже если предположить, что поднимали их всего лишь до пояса, не забудем, что камень – не штанга, его в любом случае так удобно не ухватить, а наши штангисты вряд ли смогут такой вес даже оторвать от земли. Рассказывают, однако, что один из знаменитых силачей древности достиг своих успехов очень просто: он каждый день относил своего теленка на пастбище, пока тот не превратился в быка… Есть свидетельства и тому, что древние атлеты перепрыгивали местные речки. Но по исследованиям геологов ширина их русла в те времена составляла 17–19 метров, а ни о каком «тройном прыжке», как иногда пытаются объяснить эти достижения, при прыжках через реку не может быть и речи. Знаменитые противовесы, использовавшиеся древними, способны увеличить дальность прыжка максимум на метр-полтора, но не обеспечить двойное превышение нынешнего мирового рекорда.

Конечно, наши скептически настроенные современники попытаются на этом основании заявить, будто «этого быть не может, потому что не может быть никогда». Между тем объяснение все-таки существует. Хорошо известны надежно зафиксированные (хотя в них тоже верится с трудом) случаи из нашего времени, когда молодая мать приподнимала многотонный грузовик, наехавший на ее ребенка, или некий австралиец, спасаясь от стаи диких собак динго, перемахнул через трехметровый забор. Видимо, древние владели психологическими навыками, позволяющими сознательно освобождать резервные силы организма, которые обычный наш современник способен использовать лишь случайно в состоянии крайней напряженности, стресса. Кроме того, в те времена, когда никто понятия не имел о допингах, могли использоваться некоторые возбуждающие средства. К примеру, есть сведения, что в этих целях жевали листья лавра и, быть может, еще каких-то трав. Иными словами, пользовались чем-то вроде легких наркотиков. Но основной составляющей успехов древнегреческих атлетов была, конечно, сила воли и умение мобилизовать скрытые способности своего организма.

Простой бег, чтобы солнце не било в глаза, велся с востока на запад. Двойной начинался против солнца, чтобы после поворота финишировать, опять же, на западе. Стартовые площадки имели каменные отметки с двумя неглубокими выемками для упора ног. В IV веке беговая дорожка была расширена до 10 метров. Длина ипподрома была около 770 метров, старт и финиш – на западе. При кулачном бое руки бинтовались ремнями, скрепленными тяжелыми кожаными кольцами – прообраз наших боксерских перчаток. Удары были настолько мощными, что атлеты во время боев нередко погибали. Но, что интересно, победителем в таком случае провозглашался погибший! Дело в том, что принимать участие в Играх и даже быть их зрителями могли только свободные полноправные граждане, не запятнавшие себя пролитием крови. Убийца, даже невольный, таковым считаться уже не мог, хотя в общегражданском плане для него оставался, конечно, путь ритуального очищения и полного юридического оправдания. Вообще, к нравственной стороне дела всегда очень чутко относились в Олимпии. Павсаний упоминает о штрафе за трусость, взятом с одного бойца-панкратиста, попытавшегося за день до начала состязаний убежать.

В палестре, построенной в эллинистическое время, проводились тренировки атлетов, она была оборудована жилыми комнатами, залами для занятий, душевыми и бассейном. В гимнасии могли проводиться соревнования по бегу, если шел дождь, в метании диска и копья и по другим видам состязаний, кроме, конечно, конных скачек и бега колесниц. В нем были бани, сидячие ванны и помещения с обогревавшимся полом. И в палестрах, и в гимнасиях бывали библиотеки, где юноши обучались философии и риторике.

Само собой разумеется, что Игры имели свою, как сказали бы сейчас, «культурную программу». Это были состязания вестников и трубачей, мусические выступления, а в 444 году до Р.Х., например, на Играх выступил со своим произведением отец истории Геродот. Награды, впрочем, присуждались только атлетам. И хотя главными из них так-таки были всего лишь венок из оливковых листьев и право установить свою именную статую в святилище, дополнительные почести, как и сегодня, оказывались весьма ощутимыми и в грубо материальном измерении. Это был довольно большой сосуд с оливковым маслом, часть жертвенного животного и участие в праздничной трапезе, но главное – практически каждый город устанавливал для своих победителей право пожизненного обеда в пританее – в общественном здании, функционально аналогичном нашему горсовету или, учитывая полную независимость греческих полисов, Государственной Думе. Эллины, в отличие от наших сегодняшних властителей, полагали, что вполне способны сообща прокормить своих чемпионов.

Постепенно Игры в Олимпии приобрели международный характер. Согласно Павсанию, первым из варваров стал делать посвящения Зевсу Олимпийскому царь тирренцев, то есть этрусков, Аримнест. Римляне тоже посвящали статуи в храмы Олимпии, но чаще грабили их. После римского завоевания Игры постепенно пришли в упадок, но порой снова оживлялись. Так, при Августе будущий император Тиберий стал победителем в беге колесниц в 4 году после Р.Х. Впрочем, в качестве не возничего, а всего лишь владельца колесниц и лошадей. При грекофиле Адриане во II веке после Р.Х. на состязания приезжали атлеты из Египта, Сирии, Финикии, Африки, Вавилона и Армении.

Наиболее поздняя из найденных археологами статуя олимпийского победителя относится к 261 году. Но состязания продолжались. Последним известно имя победившего в Играх 369 года армянского царевича Вараздата из династии Аршакидов, ставшего царем в 374 году. Если учесть, что Армения к тому времени уже давно была христианской, получается, что последним чемпионом древних Игр оказался христианин[511]. Тем не менее, в 394 году Феодосий I запретил Игры, имея в виду их слишком тесную связь с языческой культурой. Шел второй год 293-й Олимпиады. Впрочем, мы уже упоминали о том, что этот запрет, как и другие, подобные ему, был вызван историческими, отчасти даже политическими, а не богословскими причинами. Феодосий был сложной фигурой, и его недаром стали называть Великим: ему последнему удалось объединить под своей властью Восточную и Западную половины Римской империи. Но при нем же была сожжена бесценная Александрийская библиотека и разрушены многие языческие храмы…

Итак, просуществовав свыше тысячи лет в древности, Олимпийские игры возродились после полуторатысячелетнего забвения вновь. Теперь уже как элемент общечеловеческого достояния. Символично, что метатели, к примеру, в 2004 г. соревновались не в Афинах, а на обновленном стадионе древней Олимпии. Конечно, современность приносит нам известия и о допинговых скандалах, и о мздоимстве в среде спортивных чиновников, и о вреде для здоровья чрезмерно больших нагрузок у не по разуму честолюбивых спортсменов. Но не будем слишком строгими хулителями. Человек давно доказал, что извратить способен любую самую благую идею. Это не причина вместе с водой выплескивать ребенка. Лучше пожелать и спортсменам, и всем нам духовного и телесного здоровья, пример и образец которого нам как раз и завещала древняя Эллада. В конце концов, дух состязания, «агональный дух», по мысли крупного петербургского античника второй половины XX века А.И. Зайцева, оказывается движущей силой науки, искусства, политики и по большому счету вообще любой жизнедеятельности всего человечества. Это одна из мировых сил, постоянно ведущая борьбу с энтропией, небытием, смертью. И нет решительно никаких причин ограничивать ее действие одной лишь сферой духа. Христианство утверждает, что в конечном итоге – после Страшного Суда – вся Божья тварь восстанет очищенной не только духовно, но и телесно. В нашей земной жизни этот идеал недостижим, но благородный дух олимпийского соревнования, «агона» – как в древности, так и ныне – в меру наших сил готовит нас к этой высокой цели.

Цари и боги Вечного города

А что же Рим? Мы остановились на его основании в 754/3 году до Р.Х., когда поселок латинов объединился с общиной сабинов, а власть в новорожденном городе захватили цари-этруски.

Впрочем, это, конечно, случилось не сразу. Первого царя, Ромула, легендарная родословная возводила к троянцу Энею, но по логике вещей он должен был бы считаться латином, хотя в самом его имени многие исследователи видят этрусское влияние… Судя по всему, был он настоящим воином-интернационалистом, потому что помимо учреждения сената из ста патрициев и некоторых других сугубо административных решений наиболее известными его деяниями было учреждение убежища для беглых преступников и давшее сюжет для многочисленных картин «Похищение сабинянок», ибо иным способом раздобыть жен для обосновавшихся в Риме бандитов, воров и прочих разбойников, сбежавшихся туда со всех окрестных земель, не было никакой возможности. В более близкие нам времена к подобным же методам прибегали северные викинги, флибустьеры Карибского моря, казаки Запорожья, Дона, Яика (Урала) и… чеченские кланы-тейпы. Отчего, между прочим, казаки так часто бывают похожи на турок или кавказских горцев, а чечены – на славян. Но Бог с ним, с Ромулом, тем более что мера его с братом Ремом историчности едва ли не меньше, чем у Кия, Щека и Хорива…

Вторым царем сенат избрал благочестивого сабина Нуму Помпилия. Он основал первые жреческие коллегии и провел реформу календаря, введя 12 месяцев вместо прежних десяти, в чем можно заподозрить восточное влияние, в конечном счете восходящее к Вавилонии. Возможно, именно при нем с Палатином и Эсквилином объединилась община, проживавшая еще на одном впоследствии знаменитом римском холме – Квиринале.

О следующих царях, Тулле Гостилии и Анке Марции, известно едва ли не меньше, чем обо всех остальных. Вкратце можно сказать, что оба вели многочисленные войны: при первом из них была разрушена Альба Лонга, родом из которой был Ромул, причем сто знатнейших мужей Альбы Лонги приписали к сенаторам; а при втором началось расширение римской территории в сторону морского побережья и Этрурии. Кроме того, Тулл Гостилий построил здание для заседаний сената, а об Анке Марции традиция рассказывает, что он был сабином и внуком Нумы.

Особняком стоят три последних царя: Тарквиний Приск (Древний), Сервий Туллий и Тарквиний Гордый. Происхождение Сервия Туллия толком неизвестно. По одной из версий он – этрусский авантюрист, но больше похоже, что родом он был из латинов и лишь воспитывался при этрусском дворе Тарквиния Древнего, получил в жены его дочь и был избран царем после гибели тестя от рук сыновей Анка Марция. Сервий Туллий провел первые серьезные сословные реформы, введя плебеев в воинскую организацию и, как следствие, наделив их некоторыми политическими правами. Но подробнее о борьбе сословий в Риме мы будем говорить позже.

Тарквинии родом были этрусками. Первый из них довел число сенаторов до трехсот, а Тарквиний Гордый, чтобы стать царем, убил своего шурина и тестя (он был женат на дочери Сервия Туллия, женатого, в свою очередь, на его сестре).

В городе Вульчи есть надгробие с настенными фресками. Рядом с изображением мужской фигуры нацарапана надпись: «Гней Тарквиний Римский». Надпись выполнена по-этрусски, и имя мужчины записано как Tarchu[512]. Плутарх в «Сравнительных жизнеописаниях» со ссылкой на некоего Проматиона упоминает царя Альбы Лонги Тархетия, чья дочь должна была стать матерью Ромула и Рема от невесть откуда взявшегося в очаге чудовищного мужского члена, но уступила эту честь служанке, из-за чего Тархетий пытался сгноить в тюрьме обеих женщин, а близнецов – погубить, однако со временем сам был ими побежден[513]. В ассирийских «Анналах Ашшурбанипала», выполненных лет за пятьдесят до времени правления Тарквиния Древнего (616/5 –578/7 гг.), упоминается князек Тарку из завоеванного ассирийцами Египта. Причем сам этот Тарку был потомком других завоевателей – уже упоминавшихся нами в связи с историей крито-микенской цивилизации «народов моря». Эти разнородные по происхождению племена нахлынули в долину Нила откуда-то из Малой Азии, но именно оттуда же по традиции пришли в Италию и предки этрусков. И там же, в Малой Азии, жили хетты, у которых по крайней мере в начале I тысячелетия до Р.Х. был бог грозы по имени Тарху, причем достаточно хорошо известно, что практически все имена божеств были у них не индоевропейского происхождения. Впрочем, у их соседей фракийцев тоже зафиксировано соответствующее личное имя Торкос (Торк), скорее всего, заимствованное у хеттов. Добавим к нашему перечню общее для Кавказа название пряной травы – тархун, который там называют «царем трав» за его целебные и кулинарные свойства, а также, видимо, за древние сакральные функции. Западный вариант названия этой травы, эстрагон, подозрительно схож с названием древнего города в Каталонии – Таррагона. Кавказский же вариант – с дагестанским городом Тарки, который в XV –XIX веках был центром Тарковского шамхальства (княжества). Соответствующий род имеет свои ответвления среди сразу нескольких народов Северного Кавказа, а с некоторых пор – и в коренной России.

Само собой разумеется, я не хочу этим сказать, будто семейство наших поэтов и кинодеятелей Тарковских имеет какое-то отношение к древним римским царям. Но их имена, названия городов и священной травки, вероятнее всего, восходят к одному источнику. И этот источник удивительным образом связывает сегодняшнюю Россию с какими-то чертами быта Восточного Средиземноморья за несколько тысяч лет до наших дней. Такова история и ее парадоксы.

Но пора вспомнить и о Риме. В тот период, о котором у нас пока идет речь, его значение было несравненно меньше значения Греции, гораздо меньше и мало-мальски достоверных сведений о нем. Однако то относительно немногое, что нам о древнейшем Риме известно, позволяет сказать: греческий Восток и латинский Запад разными путями, в некотором смысле даже противоположными, «встречными курсами» шли к принятию одной и той же истины, истины христианства. Но затем, после нескольких веков параллельного развития, прежние различия вновь дали о себе знать, что и нашло свое внешнее выражение в разделении наших Церквей, хотя и до сегодняшнего дня, как и почти три тысячелетия тому назад, нет, пожалуй, двух других культурных миров, так пристально и ревниво вглядывающихся друг в друга.

Ограничимся лишь несколькими тезисами к этой необъятной теме. Мы довольно много говорили о греческой религии Деметры, прекрасной матери Персефоны-Коры, научившей людей земледелию и давшей им законы, подчинившие бывших кочевников-скотоводов правилам оседлой жизни. А так как зерно, умирая, возрождается, религия Деметры стала учить своих адептов, что после смерти нас ждет новая жизнь. Сама же богиня в своих отношениях с дочерью Корой стала образцом любящей матери.

У римлян Деметре вроде бы соответствует Церера. И где-то в III веке до Р.Х. их начали даже отождествлять. Но изначально всё, только что нами сказанное о Деметре, к римской богине, видимо, подходило мало. Конечно, как любое хтоническое божество, она имела отношение и к подземному миру, и к материнству и к идее брака. Но многое указывает на то, что никакой развитой мифологической биографии, а вместе с ней и всех эллинских философем, у Цереры не было. По одной простой причине: если верить древнеримским источникам, она, как и все остальные римские божества древнейшего периода, не была антропоморфна, у нее не было человеческого облика. Она была богиней зреющей нивы, и она была неотделима от нее.

Когда волнуется желтеющая нива…

– это о ней, это о Церере.

Более того, если злаки уже зацвели, ими, естественно, ведала Флора, Цветущая. Если хлеб пора убирать, обращаться следовало к Консу[514], а посеянным в землю зерном ведал Сатурн.

По свидетельствам самих римлян, в древности их предки верили не столько в богов как личности, сколько в некие благие или вредоносные силы – нумина (numina). Божество обитает не в предмете, а в акте, в действии. Поэтому многие из них не имели даже определенного пола: наряду с Фавном существовала Фавна, рядом с Помоной – Помон. Была своя мужская ипостась и у Цереры: некоторые италики знали ее под мужским именем Церус. По свидетельству Варрона первоначально римляне почитали своих богов в виде неких символов: в огне поклонялись Весте, Марсу – в образе копья, Юпитеру – как камню.

Современные исследователи к этим показаниям римлян императорской эпохи (а более ранних просто нет) относятся с большей или меньшей степенью скепсиса, полагая, что определенные стадии развития религиозных представлений (в том числе антропоморфность богов) общи для всех народов мира, и слишком радикально отличаться от других римляне в этом отношении не могли. Наверно, с этим мнением в общих чертах следует согласиться, однако в определенных пределах его можно и нужно всё же согласовать и с очевидным фактом наличия характерных особенностей в римской национальной психологии. Они проявляются уже на лингвистическом уровне – в редком изобилии глагольных и отглагольных форм там, где большинство других языков спокойно обходятся существительными[515]. Но язык и мышление связаны друг с другом, как курица и яйцо: одно влияет на другое, и это влияние взаимно. Предпочтение, оказываемое в языке глаголам, с неизбежностью определяет так сказать «глагольный», действенно-конкретный, актуальный стиль мышления, а вместе с ним – и религиозных представлений.

Знаменитый французский исследователь Ш. Дюмезиль видел особенность римлян в том, что индоевропейскую религиозную мифологию и ее антропоморфных персонажей они из мира богов перенесли в мир героев. Например, Муция Сцеволу он считает аналогом скандинавского бога Фрейра, а Горация Коклеса сопоставляет с Одином. Пусть так, и в прежние представления о религии римлян следует внести уточнения. Но это не отменяет того, о чем мы только что говорили, потому что глубинные особенности национальной психологии, которые (с некоторыми поправками) Карл Юнг называл архетипами, способны сохраняться веками и тысячелетиями переходя от народа к народу в рамках одного культурного мира.

4. Аполлон и Дионис

Познай самого себя.

Надпись над входом в дельфийский храм

Обновление веры и два Ореста

Пора вернуться к нашему рассказу о главных древнегреческих культах гомеровского времени, ставших основой религиозных исканий и представлений классической эпохи. Пора назвать имя бога, получившего у потомков едва ли не наибольшую известность из всего античного пантеона. Более того – ставшего одним из основных символов всего культурного человечества. Я говорю об Аполлоне.

Исконным эллинским богом он не был. Недаром у Гомера Аполлон покровительствует Илиону-Трое, а отнюдь не грекам как таковым, не ахейцам. Собственно говоря, Троя и вообще Малая Азия оказались лишь последней остановкой в его победном шествии в Элладу откуда-то с востока. Сегодняшние исследователи часто связывают его культ даже с шаманскими верованиями Алтая, хотя не совсем ясно, где их носители могли пребывать в столь отдаленную эпоху.

Однако не только Восток Востоку рознь, но и конкретные пути проникновения религиозных верований, культурных заимствований или завоевателей из Азии в Элладу могли быть разными. Основных направлений было два: морем – обычно с купцами, через острова Архипелага в Афины и другие портовые города; или сушей – через Геллеспонт (Дарданеллы) и Фессалию по Фермопильскому ущелью в Среднюю Грецию, а оттуда через Коринфский перешеек в Пелопоннес. Аполлон не был ни моряком, ни торговцем. Изначально он был вполне сухопутным солнечным божеством, любителем гор, родниковой воды, всяческой правды, упорядоченности и чистоты (ἀγνεία). Его путь лежал через Фермопилы («Горячие ворота») и вскоре достиг горы Парнас в Средней Греции, на склонах которой он убил дракона Пифона, в честь чего основал знаменитый Дельфийский храм и оракул, а сам получил прозвище Пифий.

Возможно, поэтому Аполлон довольно рано стал восприниматься как мессия, завещанный древней религией Зевса. Ведь Пифон был любимым детищем Земли, одним из древних чудищ, угрожавших гибелью миру богов и людей, сходным с мировым змеем Васуки (или Щеша – Çeşa) в Древней Индии или с драконом Нидхёгг в скандинавской мифологии. Победив змея, Аполлон спас мир от гибели, обеспечив вечность царству Зевса, а заодно овладел и сокрытой мудростью Земли и даром предвидения, наделяя по своему желанию этой способностью своих жрецов и пророков. С начала VI века до Р.Х. в честь этой победы на равнине близ Дельф стали устраивать Пифийские игры – состязания певцов и музыкантов, к которым позднее добавились соревнования конников и атлетов.

Безопасность Дельфийского святилища обязались обеспечивать так называемые амфиктионы – представители соседних полисов, городов-государств. С течением времени в их состав смогли проникнуть даже македонцы, но первоначально их было сравнительно немного. Так вот, их собрания по традиции начинались именно в Фермопилах (сокращенно – Пилы), лишь затем перемещаясь на святую гору Парнас, чем и подтверждается проникновение культа Аполлона в Элладу именно этим путем.

От этих двух опорных пунктов религии Аполлона в Греции произошла знаменитая пара верных друзей – Орест и Пилад. Имя Орест означает Горный, то есть как бы Аполлон с Парнаса, Пилад же – представитель Пил (Фермопил). Но у Аполлона была сестра Артемида, и в новом развивающемся мифе ей тоже должно было найтись имя. Оно и нашлось, она стала Электрой, «лучезарной». Зевс стал отождествляться с Агамемноном (и в Спарте до исторических времен сохранился культ «Зевса-Агамемнона»), Земля – с Клитемнестрой, а убитый Орестом Змей, естественно, с Эгисфом.

Напомню тем, кто позабыл. По Гомеру, пока «пастырь народов Атрид богоравный», то есть Агамемнон, возглавляет ахейское войско у троянских стен, его двоюродный брат Эгисф, насмерть с ним связанный жуткой кровавой семейной драмой рода Пелопидов, обольщает его жену Клитемнестру. Когда Агамемнон возвращается домой, в столицу Арголиды Микены, Эгисф его убивает, а малолетнего сына Агамемнона и Клитемнестры Ореста добрые люди вовремя увозят к подножью Парнаса, где местный царек воспитывает его вместе со своим сыном Пиладом. Возмужав, Орест возвращается, убивает Эгисфа и воцаряется на отцовском троне (так у Гомера).

В несколько более поздней Дельфийской редакции этот рассказ подвергается серьезным изменениям. Во-первых, по политическим соображениям спартанофильское дельфийское жречество перенесло место действия в город Амиклы в Лаконике, во-вторых, Клитемнестра собственноручно убивает мужа, в-третьих, отомстить за смерть отца приказывает Оресту сам Аполлон. Ведь ему ненавистна всякая скверна (μιάσμα), и в первую очередь убийство и прелюбодеянье. Центральным эпизодом при этом становится возмездие Клитемнестре, а расправа с Эгисфом отходит на второй план. Конечно, тут возникает некоторое противоречие: ведь любое убийство – страшный грех, тем более – убийство матери. Религия Аполлона отвечает: преступница должна быть наказана при любых обстоятельствах, даже если это родная мать. Но очищение от неизбежного при осуществлении кары, подневольного греха есть, и предоставить его может только сам бог, сам Аполлон, самолично очищающий Ореста.

Но в изначальной теологической форме мифа Зевс (Агамемнон) и Земля (Клитемнестра) должны были жить в мире. Поэтому переосмысленный рассказ стремительно теряет богословское значение в смысле определения мировых судеб. Зато столь же неумолимо приобретает мощный нравственный и, так сказать, индивидуально религиозный смысл. А еще, несколько неожиданным образом, – политический…

Дельфийская политика и нравственная чистота

После гибели Микен гегемония в Элладе на некоторое время перешла к построенному неподалеку городу Аргосу. Его царю Федону в VII веке до Р.Х. удалось даже объединить аргивян. Но вскоре сильнейшим государством Эллады стала захватившая Мессению Спарта. Однако для установления реальной гегемонии ей не хватало правовых оснований. Обаяние традиции и символы власти Атридов оставались в Аргосе как наследнике Микен. В этих условиях за моральной поддержкой своих притязаний и для поиска псевдоюридических предлогов Спарта обратилась в Дельфы. Так возник древнегреческий прообраз позднейшей папской власти в средневековой Европе: на протяжении примерно двух столетий спартанцы возглавляли физическую, военную мощь Эллады, а дельфийское жречество было их идейным вдохновителем. Заметим, кстати, что этот союз оказался гораздо гармоничней папско-императорского альянса, довольно быстро выродившегося в ожесточенное соперничество гвельфов и гибеллинов, и больше напоминал, пожалуй, византийско-православную симфонию патриаршей и императорской властей (тоже, впрочем, не обходившуюся без противоречий).

Эта эпоха (VII–VI до Р.Х.) стала временем напряженной борьбы за победу высоких нравственных представлений в культе Аполлона и в древнегреческой религии в целом. Несколько позднее, в V веке до Р.Х. особенно, этому способствовали Пифагор и основанная им школа, быстро превратившаяся в своего рода духовный орден или тайный союз. Если современные им древние евреи пошли по пути формалистики и ритуализации, когда вся жизнь обросла сотнями запретов, но зато и очищение от грехов могло носить такой же формальный характер, как и «осквернение», – греки более чем за полтысячи лет до евангельской проповеди поняли, что оскверняет человека не то, что входит в уста, а то, что исходит из них, не нарушение, порой невольное, ритуальных норм, а нечестивый замысел…

Когда пророчицу Финтию спросили, как скоро «после мужа» женщина становится чистой, она ответила: «После своего – тотчас, после чужого – никогда». А в Дельфах паломников встречала эпиграмма местной жрицы:

С чистой душою вступайте в святилище чистого бога,

Вод Касталийских струей члены омывши свои.

Капли одной, о паломник, достаточно добрым: злодей же

Всей Океана водой пятен не смоет с души.

Заметим, что с точки зрения эллинов характерная для иудеев богобоязненность (δεισιδαιμονία), по которой в позднейшую римскую эпоху они сами себя называли и получили официальное именование «люди, боящиеся Бога» (φοβούμενοι τὸν θεόν), есть не что иное, как суеверие. Ибо верить в Бога следует не из-под палки, а по любви. Бояться можно было Эриний и прочей нечисти. Своих же светлых богов эллины любили и, начиная именно с дельфийского периода, стали звать «милыми» (φίλος): «милый Зевс», «милый Аполлон». Ведь по позднейшей стоической формуле:

Добрым любовь к добродетели путь запрещает греховный;

Что ж? А тебя только кары боязнь от порока удержит?

Дельфийский оракул стал одним из главных святилищ Греции. Если где-либо в Элладе ставили новую статую какому-либо богу, предметом поклонения она делалась лишь после особого и весьма сложного обряда посвящения (ἵδρυσις) – ведь греки вовсе не были несмышленышами идолопоклонниками, готовыми молиться всякому чурбану или собственноручно изваянному кумиру. Перед посвящением же следовало узнать волю самого божества. Для этого обращались к местным экзегетам (толкователям) Аполлона пифийского или Деметры элевсинской, а в более важных случаях снаряжали священное посольство (феорию) в Дельфы.

Дельфийское жречество пользовалось таким авторитетом, что получило возможность реально влиять на сложный процесс так называемой Великой колонизации греками берегов Средиземного и Черного морей в VIII–VI вв. до Р.Х. Первоначально возникавшие как торговые фактории греческие поселения быстро обзаводились обширными угодьями пахотной земли, где выращивали, прежде всего, хлеб, но, конечно, если позволяли условия, возделывали лозу, занимались животноводством, а, скажем, из Приазовья в Элладу бочками привозили ценные сорта рыб. Для защиты поселенцев нужны были солдаты, а для руководства теми и другими – администраторы. Поэтому из перенаселенной Эллады постоянно шел приток свежих сил, которым и руководили Дельфы. Прежние дальние форпосты быстро становились крупными и богатыми городами. Наиболее мощными государственными образованиями (если не считать более древних ионийских поселений на южном побережье Малой Азии, вроде Милета, Эфеса и других) стали Сиракузы в Сицилии, Тарент, Кротон и Сибарис на юге Италии (в так называемой Великой Греции), Ольвия неподалеку от нынешней Одессы и Пантикапей с возникшим вокруг него Боспорским царством на северо-востоке Крыма и на Кубани.

В Сицилии и Великой Греции благодаря протекции Дельф колонии чаще всего были дорийскими и дружественными Спарте, а их богатства достигали таких невиданных размеров, что имя жителей ахейской колонии в Италии Сибариса – сибариты – стало нарицательным и вошло во все современные европейские языки, включая русский. Оно и немудрено, если знать, что в этом городе вполне реально осуществилась мечта многих наших соотечественников: в дома сибаритов наряду с водопроводом был проведен винопровод, а законодательство запрещало держать в городской черте петухов, дабы своими криками они не будили почем зря на заре достопочтенных граждан… Впрочем, любителей винопроводов и долгого сна я должен предупредить, что кончилась эта сказка наяву для сибаритов скверно: в 510 году до Р.Х., через 200 лет после основания, их город был полностью разрушен соседним Кротоном, жители перебиты, а уцелевшие проданы в рабство…

В значительной мере именно благодаря колонизации греческая цивилизация дала первоначальный импульс этрусской и римской культурам, а постепенно, влияя практически на все народы Средиземноморья, приобрела и всемирно историческое значение. Религия Аполлона при этом стала приобретать международные черты. Так, фараон Нехо II (610–594 гг. до Р.Х.), согласно Геродоту, в благодарность за свои победы в Азии в начале царствования посвятил свои доспехи храму Аполлона в Милете. Естественно, при нем разрослась и греческая колония в Дельте Нила Навкратис. Дельфы как таковые особо почитались лидийским царем Крезом (Κροῖσος), которому и было сделано знаменитое двусмысленное предсказание:

Крез, перейдя чрез Галис, величайшее царство разрушит.

Завоевавший почти всю Малую Азию Крез перешел пограничную реку Галис и вступил в войну с персами, но персидский царь Кир II нанес ему в 547 г. до Р.Х. поражение и действительно «разрушил величайшее царство», то есть саму Лидию, превратив ее в персидскую сатрапию…

Все было бы хорошо, но слишком тесный союз Дельф со Спартой грозил тяжкими последствиями авторитету святилища при потере спартанцами своего военного превосходства. А таковое рано или поздно должно было случиться. Мы не станем сейчас обращаться к соответствующим политическим коллизиям – это отдельная тема. Но нравственные и религиозные последствия политиканства Дельф можно и нужно разъяснить уже сейчас.

Как только Афины почувствовали в себе силы для соперничества со Спартой, дельфийская версия мифа об Оресте своим лаконофильством перестала их удовлетворять по политическим причинам. Но все-таки эта причина выглядела слишком мелко для ревизии общегреческого культа. Нашлась более серьезная. Вдумчивые умы были недовольны фактическим установлением дельфийской теократии. Ведь Аполлон мог снять любой грех с кого угодно или, при других условиях, кому угодно отказать. Призвать жрецов к ответу было невозможно. Кроме того, афиняне не могли признать преступление и кару за него частным делом жертвы (или ее души), преступника и мстителя, хотя бы и при участии Аполлона в лице его жрецов. Они полагали, что гражданская община, государство может и должно регулировать эти отношения посредством особого своего органа – суда. Для наиболее важных дел существовал и соответствующий суд – Ареопаг, коллегия из 12 судей-присяжных, прошедших специальную проверку на благочестие и законопослушность. По преданию его учредила сама Афина Паллада для разрешения спора двух богов – Посейдона и Ареса, когда первый из них обвинял второго в убийстве своего сына от смертной женщины.

В 458 г. до Р.Х. первый известный нам не только по имени, но и по своим произведениям, трагик мировой литературы Эсхил, аристократ и элевсинский жрец, выступил на Великих Дионисиях с трилогией «Орестейя». Если не считать само собой разумеющегося отказа от заведомо тенденциозной локализации царства Пелопидов в спартанских Амиклах, первые две трагедии – «Агамемнон» и «Хоефоры» («Плакальщицы») – подчеркнуто близко следуют дельфийской версии. Разве что Электра приобретает черты живого человека с трагическим характером. «Точно волк кровожадный, – говорит она, – неумолима моя душа: в этом мое материнское наследие». И именно поэтому молится потом на могиле отца: «Родитель мой! Не дай мне сделаться такой, какова моя мать; сохрани в смирении мое сердце, в чистоте мои руки»[516]. Вначале в дельфийском духе развивается и сюжет третьей драмы – «Евменид». Но в кульминационный момент появляется резкое и принципиальное отличие.

Оказывается, после обряда очищения, совершенного Аполлоном, страшные Эринии, богини-мстительницы, насылающие безумие на матереубийцу, не удалились восвояси, а лишь притаились, ожидая, когда Орест покинет святилище. И вот тогда-то бог, признавая свое бессилие перед ними и перед олицетворенной в них совестью самого Ореста, «Беги, – говорит, – …иди к городу Паллады… Там найдем мы судей над тобой и ими (Эриниями)…» Но и Паллада не берется вынести приговор. Она объявляет, что человеческая личность может и должна искать себе оправдания в совокупном мнении лучших из равных себе, в данном случае – у ареопагитов. Шесть голосов подаются в пользу Ореста, шесть – против него. Афина отдает свой голос в пользу обвиняемого, а дабы умилостивить Эриний, учреждает их культ, после чего они и обращаются в благостных Эвменид.

Поклонникам теократии можно напомнить, что даже святая инквизиция сама не выносила приговоров и, тем более, никого не казнила. После проведения дознания она передавала грешников в руки светских властей. Конечно, обычно это было пустой формальностью, но из этого следует только то, что мировоззрение греков описываемой нами эпохи, у которых суд был превознесен настолько, что наделялся правом судить богов, было человечней средневекового. Возможно, не все со мной согласятся, но всё же приходится напомнить, что Спаситель наш Иисус Христос молчаливо признает право Пилата здесь, на земле, земным судом судить Свою земную ипостась; это Пилат по сути дела уклоняется от должной реализации своего права как римлянина и представителя греко-римской цивилизации, переуступая его злобной толпе иудейских аборигенов. Будем же помнить, что основополагающие принципы европейского права, все наше правосознание, включая представление о том, что при равенстве голосов присяжных сам Бог встает на сторону обвиняемого, берут свое начало не из Рима (и, тем более, не из Иудеи), а именно из Греции. Более того, в Греции, а точнее – в Восточной Римской империи, в Византии, эти принципы через тысячу с лишним лет получили и свое завершение в виде созданного в середине V века по Р.Х. «Кодекса Юстиниана». Между прочим, великий император Юстиниан I происходил из семьи неграмотных крестьян-сербов, разумеется, более цивилизованных, чем тогдашние полудикие германцы – франки, англы, саксы и прочие. Но это уже совсем иная эпоха…

Явление Диониса

Итак, до сих пор мы говорили о культе Аполлона, пришедшем в Элладу с Востока и обосновавшемся в Дельфах; о лаконофильстве и международных амбициях дельфийского жречества, о его политике, выразившейся в поощрении так называемой Великой колонизации, когда греки расселись по берегам Средиземного и Черного морей по образному выражению древнего автора, словно лягушки вокруг пруда; о развитии с гомеровских времен и до «Орестейи» Эсхила мифа об Оресте, отразившем религиозные и гражданские поиски эллинов – в частности, учреждение Ареопага как первого в мировой истории и религиозно освященного суда присяжных.

Пришла пора сказать и о том боге, который самым последним вошел в сонм 12-ти главных олимпийцев и обосновался там, «как незаконная комета в кругу расчисленных светил». Речь идет о Дионисе. Он ведь и впрямь незаконный сын Зевса от фиванской царевны Семелы. Она, между прочим, смертная женщина, а потому «божественный статус» ее сына, можно сказать, незаконен вдвойне. Ревнивая Гера внушила Семеле упросить Зевса явиться к ней в его истинном облике, во всем могуществе, и несчастная сгорела в огне молний. Зевс выхватил из пламени недоношенного шестимесячного ребенка и зашил в свое бедро, а через три месяца распустил швы, и Дионис появился на свет, чем было, очевидно, доказано, что при нужде мужчины могут и рожать, причем не хуже женщин (Афину Палладу, как известно, тот же Зевс произвел и вовсе без женского участия).

Воспитывался Дионис отнюдь не на Олимпе, а у нисейских нимф. Но Гера нашла его и наслала безумие. Юный бог скитался по Египту, Сирии и Фригии, где богиня Кибела, она же Рея, его исцелила, приобщив к своим оргиастическим мистериям, после чего Дионис через Фракию отправился в Индию. Где-то в этих странствиях он нашел для себя и для нас виноградную лозу. Кстати, само слово «вино» – индоевропейского происхождения. Даже грузинское «гвини», как признает крупнейший грузинский лингвист Т.В. Гамкрелидзе, происходит из пра-индоевропейского языка, а не наоборот. Заметим, впрочем, что Дионисовы друзья фракийцы знали толк не только в вине, которое, будучи варварами, они пили несмешанным – в отличие от эллинов, всегда разбавлявших вино водою. Фракийцы не гнушались и брагою, и даже легкими наркотиками – куреньями из конопляного семени. Однако не следует думать, что цивилизованные греки пили нечто совсем уж «без градусов». Обычно считается, что традиционные античные вина были сладкими и сравнительно крепкими. Таков, например, достаточно хорошо известный в России кипрский мускат «Loel», технология приготовления которого, как считается, практически не изменилась за несколько тысяч лет.

Но вернемся к Дионису. Возвращаясь с Востока домой, он, плывя на остров Наксос, попал в плен к пиратам-тирренцам. Тирренцами, между прочим, называли этрусков, и эта деталь в очередной раз косвенно подтверждает их древние связи с Малой Азией. Морские разбойники заковали Диониса в цепи, чтобы продать хорошенького юношу в рабство. Но оковы с него упали, весь корабль покрылся плющом и виноградом, пленник обернулся медведицей и львом, а пираты с перепугу бросились в море, превратившись в дельфинов.

На Наксосе Дионис похитил брошенную там Тесеем Ариадну, а на острове Лемнос женился на ней. На этот сюжет написана, в частности, пародийная опера Рихарда Штрауса «Ариадна на Наксосе». Свое возвращение в Элладу бог превращает в победное шествие, повсюду учреждая свой культ и обучая людей виноградарству и виноделию. Его сопровождают охваченные экстазом вакханки, менады и сатиры, сокрушая всё на своем пути, растерзывая диких зверей и вырывая с корнем деревья. На своих врагов бог насылает безумие. Так, фиванский царь Пенфей (вообще-то двоюродный брат Диониса!) пытался запретить вакхические оргии, но вакханки, предводительствуемые его собственной матерью Агавой, приняли его за горного льва и растерзали. Этой жутковатой истории посвящена одна из лучших трагедий Еврипида – «Вакханки». Сходная судьба постигла царевича эдонов Ликурга. Чтобы не возникло недоразумений, сразу заметим, что слово «оргия» не имело в древности сегодняшнего явно негативного смысла и означало лишь определенную разновидность священнодействий, связанных с тайными обрядами, мистериями, а также соответствующие праздники. Повзрослев, Дионис разыскал мать в подземном царстве и перенес ее на Олимп.

Ее имя Семела – фригийского происхождения и означает «земля», более того, оно имеет общее происхождение со сходно звучащим славянским словом. Гораздо сложнее дело обстоит с именем самого Диониса. Дело в том, что в буквальном переводе это не имя, а отчество, и означает оно – «сын Зевса», «Зевсыч», так сказать. На одной из ваз он величается Διός φώς «муж Зевса». Широко известное имя Вакх, по мнению исследователей, во-первых, всего лишь звукоподражание (что-то вроде широко известного и посейчас общекавказского восклицания удивления и восхищения «вах!»), а во-вторых, изначально относилось не к самому богу, а к его шумным последователям, участникам оргий, вакхантам. Таким же звукоподражанием, священным возгласом во время Элевсинских мистерий был Иакх, то отождествлявшийся с Дионисом, то считавшийся его сыном от нимфы Ауры, а то и другим именем Загрея, сына Зевса и Персефоны. В учении орфиков Загрей как одна из ипостасей Диониса занимает центральное место, но об этом позже.

Пока нам важнее другое: собственного-то имени он по существу и не имеет. Причина проста. Дело в том, что он и есть Зевс. Действительно. Утвердившийся в Элладе лишь в VIII–VII вв. до Р.Х. Дионис впервые упоминается на табличках критского линейного письма «B» еще в XIV в. до Р.Х. Но на Крите тогда многое было совсем не так, как в привычной нам классической или даже в гомеровской Греции. Другим был и Зевс. Это был бог двойного топора (лабриса) и, первоначально, человеческих жертвоприношений. Он был не небесным божеством, а подземным, хтоническим, и обитал в Идейской пещере. Более того, на Крите показывали его могилу и гроб! Нечто совершенно невообразимое для сознания материковых эллинов. Он отождествлялся с Аидом и был божеством умирающим и, соответственно, воскресающим, а культ его носил оргиастический характер. Неудивительно, что матерью его сына могла стать Земля-Семела! А так как все остальные греки понимали под Зевсом верховного бога небесной тверди и громовержца, хтонические черты критского Зевса и перешли на этого его сына, которого так по отцу и стали звать – Дионисом, Зевсычем.

Вячеслав Иванович Иванов, крупный поэт, религиозный мыслитель и филолог серебряного века русской культуры, в своей книге «Дионис и прадионисийство» приводит свидетельства о целом списке богов и героев, чьи культы позднее слились с культом Диониса. И чаще всего такое объединение происходило с различными местными вариантами почитания Зевса и бога войны Ареса. Так что у самого юного олимпийца была достаточно древняя и почтенная предыстория. Его экстатическое неистовство, так восхищавшее Фридриха Ницше, твердой рукой Аполлона на греческой почве вскоре было ограничено сравнительно жесткими рамками. Оргии могли справляться только на Парнасе, причем лишь раз в два года. В остальной Элладе исступление осталось уделом ряженых и театральных подмостков.

Орфики, Загрей и тирания

Но эта попытка сдержать стихию вызвала новый ее прилив. На защиту религии Диониса всё из той же Фракии явился его пророк Орфей, укрощавший своим пением и игрой на кифаре даже диких зверей. Но и он не избежал сдерживающего влияния Аполлона, для надежности объявившего себя его отцом от музы эпической поэзии Каллиопы. Фигура Орфея оказалась крайне противоречивой. С одной стороны он всюду вводил культ Диониса, но с другой – после неудачного вызволения Эвридики из Аида, став женоненавистником, был растерзан вакханками, насланными на него Дионисом же якобы потому, что почитал то ли Гелиоса, то ли Аполлона больше, чем его. Растерзанные члены Орфея собрали и похоронили Музы[517].

Своеобразным компромиссом между аполлоновским и дионисийским началами стали возникшие на почве фракийской варварской дикости Орфические таинства и их глубокомысленные эллинские толкования. В одной из глав мы уже упоминали об общеиндоевропейском представлении о своего рода «первородном» грехе богов и о необходимости его искупления. Вариантов было много, и в самом известном, общедоступном в роли такого искупителя за богов и людей выступал Геракл. Но в орфическом мифе Зевс с этой же целью делает матерью царицу Преисподней Персефону. Родившийся младенец Загрей – это первый Дионис. Имя его означает «великий охотник, ловчий», имеется в виду – «ловец душ». Называют его и Лисеем («Отрешителем»), ибо его задача отрешить, освободить человеческую душу, заключенную, как в гробнице (σήμα), в собственном теле (σῶμα). Ждущие погибели мира Титаны завлекают младенца, разрывают на части и пожирают. Однако сердце Загрея спасает Афина Паллада (Премудрость Зевсова) и приносит отцу. Тот глотает его, после чего вступает в брак с Семелой, которая и рождает ему второго Диониса. Тот Дионис, которого мы знаем, – это сердце Загрея, жаждущее воссоединения с остальными частями своего растерзанного тела.

Эти части поглотили Титаны, но от них происходят люди. Поэтому в наших душах есть начало титаническое, побуждающее нас к обособлению и к стихии всего грубо материального, и начало дионисийское, влекущее к воссоединению в Дионисе и к духовности. Смысл жизни человека – подавить в себе титаническое и освободить дионисийское, дабы это последнее могло упокоиться в целокупном Дионисе. Титанизм соблазняет нас индивидуализмом и кругом всё новых воплощений – в том числе в виде зверей, из-за чего орфики были вегетарианцами, не ели мяса, яиц и бобов. Но даже если мы обратимся к нравственной «орфической жизни», спасение наступит лишь после того, как мы трижды проживем праведно свой срок на земле и в царстве Персефоны. Там большинство людей очищается от грехов земной жизни, это своего рода древнегреческое чистилище перед новым воплощением. Но среди нас есть и истинные праведники, их ждет временный рай. А с другой стороны, есть и неисправимые злодеи, их место в аду…

Орфические таинства, раскрывая посвященным, «мистам», драму Диониса-Загрея, вызывали, видимо, сильнейшее эмоциональное и нравственное потрясение. С одной стороны, они способствовали зарождению трагедии, с другой – послужили основой многих религиозно-философских поисков. Ими вдохновлялись Пиндар и великие трагики, орфизм стал основным учением Пифагора и основанного им ордена, мощное влияние орфизма испытал и Платон. Между прочим, теория метемпсихоза, переселения душ, не отрицалась и ранним христианством, например, Оригеном, и была осуждена как ересь лишь позднее. Учение о чистилище стало, в конце концов, достоянием католической церкви. Ряд частностей в представлениях орфиков о загробной жизни, если они не противоречили Евангелию, был допущен в круг христианских представлений Вселенской Церковью. Излишне говорить о культурном значении орфизма: без него не было бы ни Данте, ни Глюка, ни многочисленных живописных полотен и скульптур, ни одного из балетов Стравинского, ни даже рок-оперы Алексея Рыбникова.

Религия Диониса в целом шире мистического глубокомыслия орфиков. Имея корни в стремлении человека проявить свою стихийную, животную природу и в высочайшем напряжении страстей достичь ее очищения, катарсиса, она не могла не вступить в противоречие с апостолом умеренности и трезвенности Аполлоном, мы об этом уже упоминали. Но надо, наверно, подчеркнуть, что в Новое время раньше и ярче всех об этом противопоставлении писал несчастный Фридрих Ницше в первой своей работе «Происхождение трагедии из духа музыки». Антихристианство ее религиоведческого аспекта не выдержало поверки даже светской позитивистской наукой – дионисийство, наряду с другими направлениями греческой религиозной мысли, подготовило Элладу к христианству значительно успешнее, чем Ветхий Завет – Израиль. Но эстетическое и философско-психологическое значение диссертации немецкого философа-богоборца бесспорно. И в этом плане противопоставление аполлоновского и дионисийского начал действительно отражает некоторые архетипические черты в сознании человечества – по крайней мере, его европейской и ближневосточной части.

Противопоставление, но и взаимодополнение. У нас нет сейчас возможности во всех подробностях говорить об отношениях двух великих олимпийцев. Заметим лишь, что их соперничество заметнее всего сказывается в Дельфах, ибо и Пифон, и экстатическая Пифия, и Музы – первоначально персонажи дионисийского круга. Но там же они достигают и примирения. Аполлон убил Пифона, но должен искупить убийство изгнанием и неволей. На ряде изображений он увит плющом и играет на двойной флейте Диониса, а тот, в свою очередь, увенчивается лаврами и играет на лире. Дельфийский оракул старательно насаждает в Элладе преображенный и очищенный культ Диониса.

Эти взаимоотношения имели любопытное отражение в политической жизни. Аполлон всегда был богом аристократов, а его жрецы – идеологами аристократии. Но как раз ко времени его примирения с Дионисом аристократическое правление в греческих городах-государствах испытывает тяжелейший кризис. В VII в. до Р.Х. в одном полисе за другим побеждает так называемая старшая тирания. Обычно тираннами[518] становились отпрыски аристократических же родов, в целях укрепления личной власти опиравшиеся на народ, демос. Естественно, что они стремились использовать в своих интересах элементы народной религии, в частности, эмоциональные, экстатические вакхические таинства. Действительно, Периандр коринфский вводит дифирамб, связанную с Дионисом хоровую песнь, в круг государственных установлений. Клисфен сикионский передает вакхическому культу трагические хоры. Но важнее всего оказалась дионисийско-орфическая реформа Писистрата[519] в Афинах.

Начал он, видимо, с того, что распорядился записать к тому времени уже сложившийся канонический текст гомеровских поэм, не забыв при этом сделать в них несколько выгодных для себя вставок, в том числе и дионисийского характера. Затем с помощью богослова Ономакрита он создал союз общин орфиков и элевсинских мистов. Элевсинские таинства, воспринимавшиеся как «страсти» Деметры, тем самым сближались со «страстями» Диониса и стали одним из источников древнегреческой трагедии. Наконец, именно Писистрат учредил в Афинах знаменитый праздник Великих или Городских Дионисий, справлявшийся в течение пяти дней в марте, по природным условиям Греции – главный весенний праздник страны.

Еще при жизни Писистрата, в 534 г. до Р.Х. некий Феспид впервые поставил на Великих Дионисиях трагедию. А в 500 г. выдвигается имя Эсхила. Именно на Дионисиях трое лучших поэтов представляли афинянам ежегодно по три трагедии и так называемую сатирову драму. Трагедии должны были каждый год быть новыми, и это означало, что афинские граждане ежегодно были свидетелями девяти премьер уровня Эсхила, Софокла или Еврипида… Подробнее о греческом театре мы поговорим в одной из следующих глав, а сейчас завершим разговор о Дионисе.

Нам уже несколько раз приходилось отмечать в культе Диониса отдельные черты, как бы предваряющие некоторые христианские верования. Уже упоминавшийся Вячеслав Иванов в своей работе «Эллинская религия страдающего бога» приводит перечень из нескольких десятков таких аналогий. Назовем лишь символику винограда и виноградника, чудесное насыщение народа хлебами и рыбами, хождение по водам, причащение хлебом и вином на жертвенной вечере (как в вакхических мистериях), претворение воды в вино на свадебном пире… И главное – мне остается только цитировать – «сам жертвенный облик Бога и человека вместе, чудесно зачатого земною избранницею небесного Отца (по успении своем взятой на небо), преследуемого и бегством спасенного во младенчестве… странствующего по земле с своим божественно-беззаботным и детски радостным сонмом… окруженного непрерывающимся чудом… наконец, плененного врагами, страдающего, убитого, погребенного, женщинами оплаканного, воскресшего, взошедшего на небеса до своего нового молнийного явления».

Конечно, народная склонность к экстазам и вдохновения поэтов придали по всем пунктам откровенно чувственный облик эллинским вариантам этого сближения. И всё же прав, наверно, В. Иванов, когда говорит, что потому в сердцах греков евангельская проповедь и победила, казалось бы, более мощную религию Митры, к примеру, что в мировоззрение галилейских рыбарей к этому времени успели проникнуть многие дионисийские черты, которые эллины узнавали как близких знакомых…

Падение царей

За полстолетия до нравственной победы афинской гражданственности над дельфийской теократией, выразившейся в постановке «Орестейи» Эсхила, на другом конце античного мира, в Риме, местная гражданственность победила местную тираннию, не совсем точно называемую «царской властью». Действительно, Люций Тарквиний Гордый, сын Тарквиния Приска (Древнего), захватил власть насильственно, убив своего предшественника и тестя Сервия Туллия, на дочери которого был женат. Одного этого достаточно, чтобы в терминах греческой теории государства называть его не царем, а тиранном. Его старший сын, Секст Тарквиний, отличался, должно быть, еще более необузданным и низменным нравом.

Согласно легенде (в истинность которой римляне свято верили и которая служила таким же краеугольным камнем для их государства, как для России призвание варягов), во время осады города Ардеи, предположительно в 510 или в 507 г. до Р.Х., царские сыновья и их дальний родственник Люций Тарквиний Коллатин поспорили о добродетелях своих жен. Неожиданно нагрянув в Рим, царевичи обнаружили царевен пирующими, а вот жена Коллатина, Лукреция, в своем сельском имении сидела посреди ночи при лучине и пряла шерсть. Чужая добродетель разожгла преступную страсть в наследнике трона, и через некоторое время он вновь посетил Лукрецию, а ночью силой овладел ею. Утром она послала депешу мужу и отцу, призывая их срочно приехать. Когда они с ближайшими друзьями прибыли, Лукреция всё им рассказала и заколола себя спрятанным под одеждой ножом. Друг Коллатина Люций Юний Брут вынес тело несчастной на форум и призвал граждан к восстанию. Тарквинии были изгнаны, а род Брутов получил первый опыт борьбы с тираннами или с теми, которых они считали таковыми – через пять столетий дальний потомок Люция Марк Юний Брут убьет Юлия Цезаря.

В том, что во всей этой истории мы имеем дело с типичным бродячим сюжетом сомнений нет. Но сомнений нет и в том, что сам по себе факт свержения единоличной власти «царя» или тиранна и замены его двумя выборными на один год консулами действительно имел место в Риме в конце VI или в начале V в. до Р.Х. Консулы (это слово, consules, означает «советники», «коллеги») избирались из патрициев и утверждались сенатом. Первоначально, впрочем, они именовались преторами (praetores – «предводители»), однако позднее этот термин был перенесен на другую, судебную, магистратуру. Но римляне были народом, с одной стороны, весьма религиозным, а с другой – склонным к чрезвычайному формализму в мышлении. У царя, rex’а, были важные религиозные функции, от них нельзя было отказаться и нельзя было просто передать их каким-то ежегодно переизбираемым чиновникам. Поэтому была введена должность «священного царя» (rex sacrorum), назначаемого верховным понтификом (старшим жрецом) и ему же подчинявшегося. Сходная должность существовала и в Афинах в виде архонта-басилевса.

С изгнанием царей связано несколько красочных легенд. Приведем одну из них. Тарквинии бежали к Порсенне, царю одного из соседних этрусских городов. Тот попытался вернуть им власть в Риме (Тацит даже пишет, что он временно занял город). Во время осады один из патрицианских юношей, Гай Муций, пробрался в лагерь врагов и попытался убить Порсенну. Его схватили и собирались пытать. Тогда он сам положил правую руку на огонь, заявив, что ради свободы каждый римлянин готов сделать то же самое. Порсенна, по достоинству оценив его доблесть, отпустил Муция, получившего потом прозвище Сцевола (Левша) и ставшего основателем одного из самых знаменитых римских родов. Этруски сняли осаду и заключили с римлянами договор. По патриотической версии почетный, но по свидетельству Плиния Старшего – унизительный. Впрочем, это не столь важно. Гораздо существеннее, что Рим вступил теперь в республиканскую эпоху своей истории.

Рассказ о Лукреции вошел в золотую сокровищницу европейской культуры, послужив основой для многочисленных полотен, поэм и музыкальных произведений. Упомянем об одноименной поэме Шекспира – честно говоря, не самом сильном произведении гениального драматурга. В конце 1825 года, находясь в деревне, ее перечитывал Пушкин. В своих заметках он пишет: «…я подумал: что если бы Лукреции пришла в голову мысль дать пощечину Тарквинию? Быть может, это охладило б его предприимчивость и он со стыдом принужден был отступить? Лукреция б не зарезалась, Публикола не взбесился бы, Брут не изгнал бы царей, и мир и история мира были бы не те.

Итак, республикою, консулами, диктаторами, Катонами, Кесарем мы обязаны соблазнительному происшествию…<…>

Мысль пародировать историю и Шекспира мне представилась. Я не мог воспротивиться двойному искушению и в два утра написал эту повесть.

Я имею привычку на моих бумагах выставлять год и число. “Граф Нулин” писан 13 и 14 декабря. Бывают странные сближения».

Этим «странным сближением» – вы помните, что речь идет о дне несчастного выступления декабристов – я и позволю себе закончить рассказ о падении в Риме царской власти.

XII таблиц

Рим вступил на путь исторического развития значительно позже Греции. Но оба народа, обе страны существовали в кругу одних и тех же цивилизаций, испытывали – пусть с разной интенсивностью – сходные влияния и должны были искать ответы на одни и те же запросы времени. Поэтому Рим был обречен на то, чтобы во многом как бы догонять Элладу, проходить уже пройденные ею стадии в более быстром темпе. Так, между прочим, и Россия догоняет и всё никак не может догнать Европу, порой забывая о том, что буквальное повторение не только невозможно, но попросту вредно, порой вдруг добиваясь неожиданно блестящих результатов там, где от нее никто этого не ожидал, порой проваливаясь в страшные катастрофы – очень похоже, что в значительной мере как раз из-за спешки. Впрочем, и Греция, по крайней мере, послегомеровская Греция, сходным образом по ряду пунктов догоняла близлежащие страны Востока. Так случилось с письменностью, которую после переселения дорийцев пришлось осваивать заново, так случилось и с проблемой писаного права.

Сама по себе эта проблема, как и вообще идея права, относится к фундаментальным для любой цивилизации. В самом общем виде можно сказать, что законы первоначально создаются сильными и власть имущими для защиты их интересов в виде более или менее устоявшегося свода обычаев – так называемого обычного права. Но очень скоро обнаруживается, что каждый трактует его нормы по-своему, а для доказательства своей правоты использует силу, и в мало-мальски серьезных случаях вся система разваливается, скатываясь к анархии и грозя под своими обломками похоронить недавно созданное государство. Очень часто и хоронит. Но если нет, это означает, что нашелся какой-то реформатор или группа таковых и провели запись, кодификацию законов, после чего произвольная трактовка обычаев становится уже невозможной или крайне затруднительной. Тогда же выясняется, что такое законодательство защищает по сути дела уже не столько сильных, сколько слабых. Сильные свои права – действительные или мнимые – почти всегда способны защитить сами. А вот у слабых нет другой надежды на защиту, кроме как прибегнуть к букве закона. Отсюда вытекает два важных следствия. Во-первых, кодификация права и вообще юридические реформы обычно связаны с социальными изменениями в обществе, условно говоря – с борьбой за демократию, но, как говорится, возможны варианты. Во-вторых, идея права прямо противоположна тезису о целесообразности. Ведь если судья говорит о сообразности с какой-то целью, значит, ему эта цель известна заранее и представляется более важной, чем сам Закон. Такого судью необходимо, конечно же, немедленно арестовывать и судить самого.

На Ближнем Востоке самым известным законодателем был вавилонский царь Хаммурапи, живший аж в XVII в. до Р.Х[520]. В Элладе полулегендарный Ликург в Спарте, чья деятельность относится к IX–VIII векам до Р.Х., и Солон в Афинах – архонт 594 г. до Р.Х. В Риме нечто подобное совершили так называемые децемвиры, то есть 10 мужей, издавшие в 451–450 гг. «Законы XII таблиц».

После падения царской власти римское общество сталкивается с двумя сходными, но отнюдь не одинаковыми процессами: обособлением патрицианской аристократии и выделением из состава плебса богатой и зажиточной прослойки. У патрициев сохранялась система родовых отношений, а потому многие из них могли быть не слишком богаты, но, тем не менее, пользуясь поддержкой остальных, претендовать на сохранение своих привилегий и политического влияния. Разбогатевшие плебеи полноты политических прав не имели, но зачастую были богаче многих патрициев и могли в своих целях использовать давление многотысячной плебейской массы.

Борьба шла с переменным успехом более двухсот лет по трем основным пунктам: политическое равенство, долговая кабала и доступ к общинной (или государственной) земле. В первые десятилетия V в. до Р.Х. плебеи получают право избрания для защиты своих интересов так называемых народных трибунов, и в помощь им – плебейских эдилов (для заведования плебейским архивом, хранившемся в храме Цереры, Либера и Либеры).

Согласно традиции, постоянная борьба патрициев и плебеев в конце концов привела к тому, что было решено отправить в Грецию комиссию из трех человек для ознакомления с законодательством Солона (сейчас считается более вероятным, что комиссия ездила всего лишь в Великую Грецию, то есть в греческие города Южной Италии). Комиссия выехала в 454 г. до Р.Х. и через два года вернулась обратно. Тогда-то и была избрана коллегия децемвиров, наделенная на 451 год чрезвычайными полномочиями. В их руках была сосредоточена вся полнота власти, но зато и решения их должны были приниматься единогласно – каждый обладал правом вето (ius intercessionis). Во главе комиссии стоял Аппий Клавдий. Через год были составлены 10 таблиц с законами, выставленными на форуме и утвержденными центуриатным собранием. Но работа была завершена не полностью. Поэтому на 450 год была выбрана новая десятка законодателей, в которую снова попал Аппий Клавдий. Но на этот раз децемвиры за год составили только две таблицы, зато были уличены во множестве злоупотреблений. В 449 году они отказались слагать с себя полномочия и, по сути дела, попытались установить собственную диктатуру. Восставшие плебеи заняли Авентин, а оттуда с женами и детьми удалились на Священную гору (так называемая сецессия плебеев). Вскоре были избраны два претора и десять народных трибунов. Аппий Клавдий же был арестован и покончил с собой в тюрьме. Sic transit gloria mundi (так проходит земная слава) – могли бы по этому назидательному поводу меланхолично заметить римляне…

5. Победа и праздники

О, Запад есть Запад, Восток есть Восток,

и с мест они не сойдут,

Пока не предстанет Небо с Землей

на Страшный Господень суд.

Р. Киплинг

Миссия Эллады

Последние главы, за исключением той, когда речь шла об Олимпийских играх в античности, мы посвятили обзору основных культов древнегреческой религии гомеровского и раннеклассического периодов: культам Геракла, Деметры и Персефоны, Аполлона и Диониса, а также – связанным с ними элевсинским и орфическим таинствам.

Разумеется, чтобы осветить всю религиозную мысль эллинов той эпохи, этого совершенно недостаточно. Но, тем не менее, нам удалось подметить, быть может, главное: греки были глубоко религиозным, набожным народом, их верования во многом предваряли христианство. Объяснить этот факт одними лишь их собственными заслугами, талантом, интуицией, как это обычно и делается, наверно, можно. Но есть в этом что-то неубедительное, ибо корни их явного духовного превосходства над большинством других народов все равно остаются невыявленными. То, что они были народом талантливым, очевидно. Но откуда эти таланты взялись? Неужели тому причиной всего лишь изрезанная береговая линия и сравнительная скудость земли, не позволявшая почивать на лаврах? Так просто? Но ведь были и другие народы, попавшие в сходные условия, не достигшие, однако, уровня эллинского гения. Волей-неволей закрадывается предположение, что греческому народу была явлена особая милость, особое откровение Божие, и была поручена особая миссия, необходимая для правильного развития судеб всего человечества. Впрочем, как и некоторым другим нациям с явно выдающейся, имеющей общечеловеческое значение историей.

Так как до сего дня важнейшим событием всемирной истории был приход в этот мир Спасителя, естественно предположить, что для обеспечения успеха проповеди христианства Господь Бог промыслительно подготовил несколько мессианских народов. Для рубежа эпох, для времени земной жизни Иисуса Христа такими народами мы можем считать египтян, евреев, греков, римлян, сирийцев и стоящих несколько особняком персов. У каждого из них была своя задача и своя предыстория, сошедшиеся, как в фокусе, «в нужное время и в нужном месте». Несколько позднее на окраинах тогдашней ойкумены проповедь христианства была подхвачена эфиопами и арабами, армянами и грузинами, германцами и славянами. Но в подготовке прихода Спасителя они, будем честны, участия не принимали – в отличие от вышеназванных.

Заметим, кстати, что следующим равнозначным событием будет, разумеется, Второе Пришествие Иисуса Христа и Страшный Суд. А потому и мессианизм наций последних веков носит иной характер и призван подготовить человечество к концу истории. В этом ряду мы, вероятно, найдем место и для мессианства русского – как изживания искуса атеистическим коммунизмом. Не забудем, что коммунистические идеалы в той или иной мере свойственны многим выдающимся мировоззренческим системам, в том числе, отчасти, и самому христианству. Но атеистический вариант этого учения стал развиваться значительно позже, причем к XX веку в той или иной форме сумел распространить свое влияние едва ли ни на бо́льшую часть человечества, отчего и борьба с ним приобретает всемирное значение.

Для греческой же составляющей Божественного замысла, если так можно выразиться, было, вероятно, важно сохранить потенциал этого народа до новозаветных времен, дабы именно через него юное христианство получило наилучший в мировой истории философский аппарат и притягательную силу духовного и культурного лидерства. Одним из условий этого оказалась необходимость сохранения греками своей независимости перед лицом не только военной, но и духовной экспансии Востока. Речь идет об опасности поглощения Эллады многократно превосходящей ее, казалось бы, по всем параметрам Персидской державой. Здесь нет противоречия с наступившим позднее политическим подчинением Греции сначала Македонии, а затем – Риму. Ведь в обоих этих последних случаях физически подчинившийся греческий народ сохранил свое культурное обаяние и духовное превосходство перед завоевателями, признанное ими самими. Столкновение же с Персией грозило потерей самобытности. Хотя бы потому, что персы сами в то время были, в терминах Л.Н. Гумилева, этносом пассионарным и обладали собственной религиозной миссией, тоже сыгравшей важную роль в развитии и распространении христианства. Ибо исповедуемый тогдашним Ираном зороастризм, с его категорическим требованием борьбы на стороне добра и света против сил тьмы, недаром по церковному преданию приветствовал младенца Иисуса, олицетворяясь в образе восточных волхвов, магов, – он тоже имел свое откровение и был в числе предтеч нашей веры.

Вечная память

Мы уже упоминали о международной политике дельфийского жречества, давшего лидийскому царю Крезу двусмысленное пророчество о том, что он, перейдя пограничную речку Галис, «величайшее царство разрушит». Крез в 546 г. до Р.Х. разрушил свое собственное царство, а победителем оказался основатель великой Персидской державы Кир II. Естественно, что особого доверия к ионийским грекам, при лидийцах жившим по берегам Малой Азии на правах широчайшей автономии, он не испытывал. Ионийцы пытались договариваться и пытались сопротивляться, обращались за поддержкой в Спарту и переселялись целыми общинами на далекий запад (так, в частности, была основана Массалия – современный Марсель) – всё было тщетно. Города Киром захватывались, жители продавались в рабство, а остававшиеся были обложены непомерной данью, обязуясь выставлять персам воинов и ремесленников. Вместо самоуправления в городах Ионии властвовали назначенные персидскими сатрапами тираны. Назревало столкновение персов с основными силами греков в балканской части страны.

На некоторое время это столкновение задержалось из-за смерти Кира и неудачного похода его преемника Дария I в Скифию. В 512 г. новый персидский царь, заставив помогать себе флот и пехоту малоазийских греков, переправился сперва в Европу, а потом – на северный берег Истра (Дуная), после чего углубился в причерноморские степи. Александр Блок недаром писал в своем знаменитом стихотворении: «Да, скифы – мы! Да, азиаты – мы!..». Скифы применили точь-в-точь ту же тактику, что через два с половиной тысячелетия – Кутузов. Они заманили врага вглубь степей, но в открытые сражения не вступали, предпочитая партизанскую войну. Роль сгоревшей Москвы могла сыграть переправа через Дунай, охранявшаяся греками. Скифские послы предложили ее сломать и окончательно уничтожить персов, уже вынужденных из-за холодов и бескормицы поспешно отступать. Но разногласия среди эллинов спасли Дария. Однако персы всё же захватили форпост на фракийской (европейской) стороне черноморских проливов и перерезали пути снабжения Эллады хлебом и строевым лесом.

Около 500 г. до Р.Х. малоазийские греки из-за постоянных притеснений подняли давно назревавшее восстание. Поддержали их лишь афиняне и эретрейцы (с острова Эвбея). Восставшим удалось захватить бывшую столицу Лидии Сарды, но в конце концов они были вынуждены отступить и потерпели поражение. Свыше года героически оборонялся богатый и многолюдный Милет, центр сопротивления, но ровно 2500 лет тому назад, в 495 г. до Р.Х., персам удалось ворваться в город.

Разгром был чудовищен. Уцелевших Дарий, по сообщению Геродота, переселил вглубь своей державы. Вернуть свое передовое положение Иония уже не смогла никогда. В Афинах драматург Фриних поставил трагедию «Взятие Милета». Чувствительные афиняне разрыдались и присудили автора к штрафу «за то, что он напомнил о несчастьях близких людей», а дальнейшие постановки драмы – запретили.

Надо было ждать прямого столкновения. В 493 г. до Р.Х. зять Дария Мардоний перешел Геллеспонт (Дарданеллы). В расположенном поблизости Херсонесе фракийском правил афинянин Мильтиад. Уже во время скифского похода персов Мильтиад был сторонником самых решительных действий, поддержав, в частности, предложение об уничтожении переправы через Истр (Дунай). Сейчас он бежал в родной город, чтобы сыграть впоследствии видную роль в его обороне. Практически все остальные местные властители, в том числе тогдашний царь Македонии, были вынуждены объявить о присоединении к восточным полчищам. Но бо́льшая часть персидских кораблей погибла у мыса Акте (ныне – святая гора Афон), а Мардоний был ранен в схватке с фракийцами. Греки получили очередную отсрочку. Однако в покорности персам отказали только Афины и Спарта.

Когда Дарий разослал по эллинским городам-государствам послов с требованием «земли и воды», спартанцы сбросили их в колодец со словами, что пусть они там «сами возьмут себе землю и воду». Правда, потом они отправили в Персию посольство, согласившееся добровольно принять смерть за убийство послов. Но Дарий спартанцев не принял. В Афинах требование царя было признано оскорблением, и персидских посланников сбросили со скалы.

В 490 г. до Р.Х. началось новое персидское наступление. Персы захватили острова Наксос и Эвбею с городом Эритрея, учинив дикий грабеж и продав жителей в рабство, и высадились в Аттике на Марафонской равнине. Афиняне отправили гонца в Спарту. Между прочим, он прошел свыше 200 километров по горным дорогам за два дня. Это примерно то же самое, как сходить пешком из Петербурга в Финляндию. Результат, к сожалению, был неудачен. В Спарте реальную власть осуществляла коллегия из пятерых аристократов-эфоров, постепенно всё отчетливее приобретавшая олигархические черты. Два одновременно правивших царя были окружены почетом, но на практике оставались только военными вождями. Эфоры же были озабочены не общегреческими интересами, а своими собственными. Под предлогом ожидания подходящего для выступления времени они пообещали прислать помощь только через десять дней!

В Афинах войском руководила коллегия из десяти стратегов с ежедневно менявшимся председателем, самыми известными в то время были Мильтиад, Фемистокл и Аристид по прозвищу Справедливый. Их мнения разделились, и решающее слово досталось Каллимаху, так называемому архонту-полемарху (к тому времени номинальному, но не фактическому, главнокомандующему). Народное собрание поддержало предложение Мильтиада и Фемистокла, одобренное Каллимахом, немедленно выступить к Марафону. Неожиданно к 10 000 афинских тяжелых пехотинцев-гоплитов и некоторому количеству легковооруженных подошло на помощь ополчение в 1000 человек из маленького соседнего беотийского городка Платеи. Практического значения эта поддержка почти не имела, но и столетия спустя благодарные афиняне о ней помнили и обеспечивали платейцам особые привилегии.

Командование уступили Мильтиаду. Он бросил на персов беглым маршем тяжеловооруженную фалангу, укрепив крылья и позволив врагу прорвать центр, после чего ударом с флангов решил исход дела. На поле боя осталось 6 400 персов и 192 афинских гоплита. Их погребальный курган сохранился до настоящего времени. Не забудем, что мы и сегодня не знаем, сколько миллионов наших солдат полегло на полях Второй мировой войны. Греки же уже две с половиной тысячи лет назад стремились подсчитывать число своих погибших с точностью до одного человека и на протяжении многих поколений помнили их поименно… Именно тогда один из воинов побежал по горным тропам с вестью в родной город, а добежав, воскликнул на агоре (центральной площади): «Радуйтесь, афиняне, – мы победили!» – и упал мертвым. Битву при Марафоне можно сравнить с Бородинским сражением: большого военного значения она не имела, но развеяла миф о непобедимости врага и укрепила уверенность эллинов в своих силах.

Вскоре умер Мильтиад, перед смертью отданный афинянами под суд за поражение в одном из второстепенных сражений. Судить и отправлять в изгнание недавних героев вообще было в Афинах в порядке вещей. Наверно, нам сейчас такое обыкновение покажется слишком суровым и даже жестоким. Что ж! зато, в отсутствие контроля и жесткого спроса, наши сегодняшние генералы, в отличие от древнегреческих, неспособны защитить сограждан даже от обычных бандитов.

Самым влиятельным политиком Афин стал Фемистокл. Он настаивал на спешном строительстве Афинами собственного мощного военного флота. Ему удалось добиться этого, пойдя даже на изгнание Аристида, своего бывшего коллеги, на 10 лет путем остракизма. Остракизм означал голосование афинских граждан на черепках-остраконах, на которых следовало нацарапать имя того, кого голосовавший считал слишком опасным для республики. Согласно легенде, один полуграмотный крестьянин никак не мог нацарапать что хотел. Его соседом оказался Аристид Справедливый. Узнав, что крестьянин хочет изгнать именно его, он сам помог ему написать свое имя… Легенда легендой, но от постройки флота выиграли прежде всего как раз низшие слои афинского гражданства. Ведь на каждой боевой триере помимо воинов как таковых служили 180 гребцов и матросов, набиравшихся из бедняков и получавших за службу вознаграждение. Когда Дельфийский оракул предсказал, что Афинам

…стена деревянная Зевсом дается:

Только она устоит и тебя и детей твоих скроет…

Фемистокл истолковал это в том смысле, что под «деревянной стеной» подразумеваются не обычные городские укрепления, а борта кораблей, и сумел убедить в этом суверенный народ.

Тем временем в Персии опять сменилась власть. Дарий умер, и царем стал Ксеркс. Он тоже занялся подготовкой будущих сражений, строя корабли, мосты и канал вокруг мыса Акте (Афон). Его возможности были неизмеримо больше афинских. Поэтому, когда в 481 г. до Р.Х. в Сардах были схвачены афинские разведчики, он не только отпустил их восвояси, но предварительно показал соглядатаям собранные им воинские силы. А весной следующего, 480 г. до Р.Х. началось нашествие.

Мало кто из греков рискнул поддержать афинян и спартанцев в открытую. Да и спартанцы склонялись к тому, чтобы защищать не всю Элладу, а лишь свой Пелопоннес. В этих условиях Фемистокл убедил афинян из дипломатических соображений отдать высшее командование союзными силами именно спартанцам. Но когда персы вступили в Фессалию, оказалось, что свои лучшие войска Спарта задержала у себя в Лаконике, отправив навстречу врагу только 300 старых спартанских воинов во главе с царем Леонидом и вспомогательные отряды.

Здесь не грех сделать небольшое отступление. Эта цифра – 300 человек – неоднократно повторяется в мировой истории. Триста кабальеро Кортеса (конечно, с помощью какого-то количества оруженосцев и других вспомогательных сил) завоевали Мексику. Триста франкских рыцарей помогли грузинскому царю Давиду Строителю в 1121 г. разбить армию сельджуков в Дидгорской битве близ Тбилиси. Триста польских гусар Яна Собесского в 1683 г. в безумно смелой атаке на шатер султана Мехмеда IV спасли не только Вену, но, как следствие, всю Европу от турецкого завоевания. Примеры можно множить. Вполне можно подумать, будто это какая-то условная цифра, взятая из области мистики чисел. Но это не так. Теория управления утверждает, что это максимальный размер человеческого коллектива, которым можно эффективно управлять из одного центра без помощи современных средств связи.

Вместе с союзниками у Леонида было 7 200 человек. Подойдя к Фермопилам, часть из них он отрядил для защиты горных троп, часть использовал для укрепления тыла, построив каменную башню и стену, остатки которых были найдены археологами в 1938–1939 гг. Сами спартанцы заняли узкий проход между скалами и непроходимо заболоченным берегом залива. Увидев жалкие три сотни воинов, Ксеркс послал вестника с предложением сдать оружие. Леонид ответил: «Приди и возьми!» Тогда посланник заявил, что у царя так много воинов, что, пустив стрелы, они затмят солнце. Другой спартиат на это заметил: «Тем лучше! Мы будем биться в тени». Ксеркс прождал отступления Леонида четыре дня, а не дождавшись, приказал атаковать. Леонид разделил спартанцев на три сотни, сменявшие друг друга на узкой дороге. На исходе второго дня обороны среди местных жителей нашелся изменник, взявшийся провести персов в тыл спартанцам обходными тропами по горам. Узнав об этом, Леонид ночью отпустил всех союзников, кроме кучки добровольцев, и послал в Лакедемон (официальное название Спарты) гонца с вестью о прорыве врага в Среднюю Грецию.

Утром третьего дня начался безнадежный бой. «Они защищались, – писал Геродот, – мечами, у кого мечи еще уцелели, а также руками и ногами, пока… их не похоронили под стрелами…» В ярости Ксеркс приказал найти тело Леонида и хотя бы мертвого распять его на кресте. Греки же позднее собрали кости всех защитников Фермопил и погребли их в братской могиле, на которой установили каменного льва, ибо имя героического спартанского царя означает «сын льва», «Львович». На камне вырезали сложенную поэтом Симонидом одну из лучших эпитафий в мировой истории:

Путник, весть отнеси всем гражданам Лакедемона:

Честно исполнивши долг, здесь мы костьми полегли.

Персы разграбили и сожгли Афины, но население Аттики переправилось на кораблях частично на острова Саламин и Эгину, частично – в Пелопоннес. Спартанцы укрепляли перешеек Истм и не думали давать новый бой персам в Средней Греции. Тогда Фемистокл, притворяясь предателем, послал своего раба к персидскому царю, посоветовав ему окружить эллинскую эскадру в Саламинской бухте. Ксеркс поддался на провокацию и заблокировал греческий флот, состоявший в основном из афинских триер, но формально подчинявшийся спартанскому командованию, в Саламинском проливе. Царь был настолько уверен в победе, что приказал поставить на одном из холмов себе трон, чтобы, как в театре, наблюдать за ходом битвы. В сражении приняли участие амнистированный к тому времени Аристид и будущий знаменитый трагик Эсхил. Расчет Фемистокла был в том, что у Саламина было множество подводных камней и отмелей, хорошо известных грекам, но незнакомых персам. Тяжелые персидские корабли один за другим гибли, натыкаясь на мели, под ударами юрких эллинских триер. К вечеру разгром персидского флота был полным. Без кораблей огромная армия Ксеркса лишалась подвоза продовольствия и фуража. Оставаться в Средней Греции она больше не могла. Царь возвратился в Азию, оставив командовать армией своего родственника Мардония, а тот был вынужден отвести войска зимовать на север, в Фессалию.

Весной 479 г. война возобновилась. Персы снова заняли Аттику, афиняне снова бежали на Саламин, а спартанцы опять решили отсидеться за укреплениями ведущего в Пелопоннес Истма. Тогда афиняне вместе с жителями Платей и Мегар пригрозили спартанцам сепаратным миром с персами. Спартанский командующий Павсаний был вынужден вступить в Среднюю Грецию, что, в свою очередь, заставило Мардония очистить Аттику. Впрочем, Павсаний всячески уклонялся от решающего сражения, оберегая спартанцев от излишних, с его точки зрения, потерь. Видя его нерешительность, Мардоний сам атаковал греков близ развалин Платей, но погиб на поле боя, после чего греки ворвались в персидский лагерь, захватив там огромную добычу и множество военнопленных. Остатки вражеского войска бежали в Азию. Почти одновременно союзный греческий флот у мыса Микале на голову разбил персидскую эскадру. Греки повсюду перешли в наступление и сумели освободить от персидского ига даже прибрежные города Малой Азии.

В этих событиях отчетливо проявилась слабость разноплеменной персидской державы, слишком сильно зависевшей от авторитета своего царя и нескольких его приближенных. Стоило потопить флагманский корабль, ранить военачальника, смениться, заболеть или уехать царю, как рассыпалась вся армия. Полисное же сознание греков при всей, порой, их разобщенности позволяло им не терять присутствия духа даже в безнадежном положении. Автономия оказалась сильней централизации. А Афины сравнялись со Спартой в политическом влиянии, основав и возглавив союз освобожденных от персов островных и малоазиатских городов с религиозным центром на Делосе, священном острове Аполлона. Там находилась союзная казна и собирался совет.

О трудах и отдыхе

Так случилось, что российское новолетие – сплошной праздник. Начинается он, по крайней мере, в крупных городах, несколько неожиданно – с католического Рождества. Через неделю наступает гражданский Новый год, потом – Рождество Христово по православному календарю, затем настает такой экзотический, нигде в мире, наверно, больше не встречающийся день, как «старый Новый год», совпадающий, между прочим, с Великим праздником Обрезания Господня и памятью святителя Василия Великого и, наконец, – Крещение.

Итак, желающие находят повод для застолья почти месяц напропалую. Вот и правительство подсуетилось, сделав первую неделю года официально нерабочей. Раздаются даже голоса: не слишком ли, мол, много стало у нас праздников – целых 12 дней в году? когда же работать? Если учесть, что согласно Трудовому законодательству за работу в выходные положено платить вдвойне, то, на мой взгляд, в нашей стране следовало бы объявить праздничными – а лучше бы, дважды праздничными – все 365 дней года. Экономика, кстати, по мнению многих специалистов, от этого только выиграла бы. Если у людей последние копейки нищенских зарплат уходят на оплату только самого необходимого, они не могут себе позволить купить ничего, кроме пищи и дешевой одежды. Но если нет спроса, в стране сворачивается и производство всего, что чуть-чуть выше минимума. Растет безработица, падают пенсии и социальные пособия, и государство ждет полный крах. Как раз решительное повышение зарплат, и для начала – минимальных (отнюдь не на 80 % за два года, как нам нехотя пообещали в 2004 г.), способно, согласно так называемой кейнсианской экономической модели, повысив спрос, увеличить производство и поднять нашу экономику. К сожалению, руководством страны избрана прямо противоположная, монетаристская модель, обычно применяемая в странах, где намечается кризис перепроизводства, а население жирует, не зная, как потратить свои непомерные банковские вклады…

Что до праздников, то даже в первые годы после октябрьского переворота их было значительно больше: тогда отмечали День Парижской коммуны, День Февральской революции и другие «красные дни календаря». До 1917 г. список праздничных дней было еще длиннее. Православный народ не работал в Пасхальную и Рождественскую недели, на Масленицу, во все Двунадесятые и Великие церковные праздники, в день Тезоименинства Государя Императора и во многие другие дни. И при этом, между прочим, по темпам экономического развития Россия была на первом месте в мире, по ряду позиций опережая даже США. Надо заметить, что обширное «расписание праздников» обеспечивалось удивительно удачной сочетаемостью крестьянского сельскохозяйственного календаря с церковным. Мало того что практически каждый из 365 дней года имел свое особое название и связанную с ним примету, но религиозные праздники или, наоборот, посты на диво точно совпадали с периодами либо интенсивной работы, либо вынужденного сезонного отдыха крестьянина; совпадали с природными циклами и с появлением приплода у скота или первого урожая плодов земных.

Конечно, эти совпадения не были случайными. За долгие столетия своей жизни Церковь совершенно сознательно приурочила часть своих основных праздников к уже существовавшим языческим. В других случаях, смотря по местным условиям, она могла вводить и новые праздничные дни или менять их символику. Так, к примеру, за неделю до Пасхи, на Вход Господень в Иерусалим, мы отмечаем Вербное воскресенье. Но в странах Средиземноморья – это День ваий, пальмовых листьев, потому что древние иудеи встречали Спасителя, размахивая и украсив город именно ими, а вербные веточки – замена пальмам для нас, северян.

Или, скажем, после чудесного избавления в середине X века Константинополя от турок в Восточной Церкви появилось почитание Покрова Пресвятой Богородицы. Но в Греции о нем вспомнит не всякий. Зато в России, которая к событиям, давшим начало празднику, не имеет решительно никакого отношения, он стал одним из любимейших, соединившись в народном сознании с легендой о граде Китеже. По всей видимости, дело в том, что в нашем более суровом климате 14 октября, когда отмечается день Покрова, более или менее точно совпадает с завершением основных работ по уборке урожая. А местами, неровен час, может и снег выпасть, «покров» над землей – это рубежная дата. В то время как в южных странах в это время еще вовсю идет сбор винограда и других «плодов земных».

Разумеется, ничего предосудительного в таком приурочивании церковного календаря к языческим, светским или природным датам нет. Напротив, это проявление мудрости Церкви. Ибо «тяжело идти против рожна», да и зачем это нужно, если все равно мы не знаем и никогда в земной жизни, надо думать, не узнаем точную дату разговора Моисея с Богом, вознесения Ильи Пророка на небо и даже Рождества Иисуса Христа или Пресвятой Девы Марии? Зато совсем другой смысл приобретает разговор о праздниках в древности. Ведь наряду с еврейскими, как раз греко-римские празднества во многом предопределили время проведения и внешний облик наших сегодняшних выходных дней. А в ряде случаев из них развились такие явления культуры, как спортивные состязания, драматические представления, карнавальные шествия и фестивали. Вот об основных античных праздниках и об их связи с нашей современностью (когда она есть) мы и поговорим.

Слава героям

«…Боги, из сострадания к человеческому роду, рожденному для трудов, установили для отдыха от них в правильной последовательности божественные празднества и сделали Муз, их главу Аполлона и Диониса участниками этих праздников, дабы с помощью богов во время них можно было исправлять недостатки воспитания», – пишет Платон в «Законах».

Первое, что обращает на себя внимание при взгляде на древнегреческие праздники, это их теснейшая связь с религией. Она проявляется уже на уровне языка. Русское слово «праздник» этимологически связано со словом «порожний», «пустой» и означает время, посвященное ничегонеделанью, как, впрочем, и «неделя»… Почти как итальянское dolce far niente. Вот только отсутствует существеннейшее уточнение насчет того, что ничегонеделанье это должно быть «сладостным» или попросту приятным – к чему бы это? Латинское feriae – «праздники» – происходит от глагола ferior – «бездействовать, отдыхать»; festum – «празднество» – связано с festīvus – «веселый» и, быть может, festīno – «спешить, торопиться»[521]. От этого латинского слова происходит и общеевропейское «фестиваль». Английское celebration восходит к латинскому же cĕlĕber – «часто посещаемый», «изобильный». Но даже английское holiday, которое, казалось бы, означает «святой день», на поверку, вместе с немецким heilige – «святой», происходит от слов со значениями «целый, здоровый»[522].

У греков было два основных обозначения празднеств: ἐορτή – изолированное слово с неясной этимологией; и, для обозначения любого праздничного времени, даже если оно продолжалось всего лишь один день, ἰερομηνία – дословно «священномесячник». На этот срок устанавливалось перемирие между воюющими государствами, узники освобождались от оков, рабы от работ, а дети от учебы, чтобы все, в том числе и женщины, могли принять участие в богослужениях, атлетических или мусических состязаниях и всеобщей радости. Под мусическими понимались любые занятия, находившиеся под покровительством Муз, то есть наряду с музыкой – поэзия, танец, театр и, строго говоря, даже астрономия. Впрочем, состязаний звездочетов Эллада все-таки не знала.

Существовал и еще один термин: θυσία. Но его основным значением было «жертвоприношение», а праздники им назывались лишь постольку, поскольку любое жертвоприношение мыслилось как деяние торжественное и уже поэтому – за естественным исключением траурных церемоний и т.п. – праздничное. Иными словами, в этом случае религиозное осмысление торжеств было особенно отчетливо.

Праздник просто как выходной, праздный день был эллинам малопонятен. Он посвящался определенному богу или событию, но тоже обычно связанному с благим заступничеством божества, и, помимо жертвоприношения и связанной с ним, как правило, общей трапезы, включал в себя торжественное шествие, молебен, посвященные богу или герою состязания или театральные представления. Вот почему Платон подчеркивает роль Муз, Аполлона и Диониса и вот почему он говорит о воспитательном значении праздников – замечание, не совсем даже понятное нам, ибо из наших гражданских праздников трудно всерьез извлечь какое-то назидание, да и церковные в наше время воспитывают почти исключительно чувство благочестия. Это, конечно, хорошо, но всё же значительно у́же того спектра качеств, которые с помощью праздников стремилось развить в своих гражданах любое государство Эллады: патриотизм, уважение к предкам, мужество, тягу к образованию, чувство прекрасного и многое другое.

Но, прежде чем перейти к обзору основных общеэллинских и наиболее известных афинских праздников, скажем несколько слов о греческом календаре. Во-первых, в каждом полисе он был свой, отличаясь от соседского не только названиями месяцев, но и временем начала года, а также принципами совмещения солнечного и лунного циклов.

Во-вторых, начинался год обыкновенно с первого новолуния после одного из четырех основных астрономических событий: летнего или зимнего солнцестояния, весеннего или зимнего равноденствия. Так, в Афинах год начинался первым новолунием после летнего солнцестояния, выпадая, таким образом, на конец июля или начало августа. А в соседней Мегариде новолетие отсчитывалось от весеннего равноденствия, приблизительно совпадая с нашей Пасхой. Если кто забыл, главный христианский праздник отмечается в первое воскресенье после первого новолуния, следующего за весенним равноденствием. При этом Восточные Церкви обычно отсчитывают еще одну неделю, чтобы не было совпадения с иудейской Песах, ибо Распятие и Воскресение Господне настали после того, как Спаситель с учениками уже отметили ее Тайной вечерей (порой случаются годы, когда из-за особенностей лунного календаря иудейский праздник и без этого дополнительного условия отмечается раньше восточнохристианской Пасхи, и тогда с этой последней совпадает Пасха католическая, а иерусалимский Благодатный Огонь загорается для всех христиан, а не только для православных и близких к ним представителей Древних Церквей Востока). Заметим здесь, что мы и посейчас, сами того не замечая, употребляем сразу несколько «начал года», ибо церковный год, как и учебный, начинается 1 сентября, а, скажем, финансовый (он же налоговый) – 1 апреля.

Третье основное отличие греческого исчисления времени сводится к тому, что эллины не знали недель. Семеричный счет пришел к нам из иудейского представления о шести днях Творения, после которых даже для Господа Бога настал день отдыха. Греки внутри месяца вели счет по декадам. Сами месяцы были лунными, длиной примерно в 29 с половиной дней. В году оказывалось 354 дня с гаком, что отличалось от солнечного цикла почти на 11 дней. Поэтому время от времени, в разных полисах по-разному, вставлялись дополнительные месяцы или дни.

И, наконец, приходится напомнить, что общепринятого счета годам не было тоже. Эрами служил счет по поколениям, по царям, жрецам или ежегодно сменявшимся особо избираемым должностным лицам. В Афинах таковыми были архонты-эпонимы. Если перевести буквально, получится что-то вроде «именующие правители». Счет по Олимпиадам был введен лишь сицилийцем Тимеем в конце III – начале IV века до Р.Х. Ему следовали такие известнейшие историки, как Полибий, Диодор, Дионисий Галикарнасский, но общеобязательным он не был. Позднее установилось несколько местных эр, из которых наиболее известной была Селевкидская, употреблявшаяся в некоторых районах Ближнего Востока вплоть до самого последнего времени. В римскую эпоху в Египте была введена эра Диоклетиана, которая широко применялась в астрологии, а потом проникла на Запад и стала использоваться для исчисления сроков Пасхи. Коптская Церковь пользуется ею до сих пор. Заметим, что эрой от Рождества Христова на Востоке старались не пользоваться очень долго, ибо споры о дате Рождения Спасителя продолжались в Константинополе до XIV в., а в научной среде не угасли и сейчас. В России, как известно, нынешнее летосчисление было введено лишь Петром I.

Но вернемся к грекам. Существовало четыре общеэллинских празднества: игры в Олимпии, Пифийские игры в Дельфах, Немейские – в Арголиде и Истмийские – на Коринфском перешейке. В Олимпии игры справлялись в первое полнолуние после летнего солнцестояния, т.е. в конце июня, но чаще в июле, и продолжались до пяти дней. Вся область святилища считалась неприкосновенной. На время проведения праздника объявлялось священное перемирие, ἐκεχειρία. Все отправлявшиеся на Игры имели право свободного прохода даже через враждебное государство. А если чьим-то войскам было необходимо пройти транзитом через священную территорию, то на границе они обязаны были сдать оружие, с тем чтобы, покидая Олимпию, получить его опять. Нарушители штрафовались и не допускались к участию в состязаниях. Однажды это правило было применено даже к Спарте – сверхдержаве того времени. И ничего, спартанцы подчинились. Но Олимпиадам мы уже посвятили несколько страниц.

Остальные общегреческие Игры во многом на них походили. В частности тем, что победителю вручались пальмовая ветвь и венок. Но венок этот мог быть разным. Если в Олимпии он делался из листьев священной маслины, то в Дельфах – под покровительством Аполлона! – венок был лавровым. В какой-то мере эта символика жива до сих пор: на войне и когда речь идет о силовом, то есть атлетическом противоборстве, символом мира считается масличная ветвь, а лавровым венком награждают поэтов и других служителей Муз.

Пифийский праздник, по преданию, был учрежден самим Дельфийским богом в честь его победы над драконом Пифоном и справлялся раз в 8 лет. Около 600-го года жившее вокруг Дельф небольшое племя фокейцев распахало часть принадлежавшей святилищу земли. Их обложили штрафом, выплатить которого они не смогли. Тогда фокейцы не нашли ничего лучшего, как разграбить Дельфы, после чего им была объявлена так называемая священная война, закончившаяся в 590 году до Р.Х. взятием городка Кирра, на земли которого и перенесли празднование Игр. С 582 г. был введен четырехлетний период их проведения – в каждый третий год очередной Олимпиады в конце августа – начале сентября. В промежутках справлялись так называемые Малые Пифии.

На этих Играх основными всегда были состязания мусические: в пении под кифару (наше слово «гитара» происходит от названия этого греческого инструмента), в игре на флейте, а главное – в исполнении так называемого «Пифийского номоса» (νόμος), представлявшего собой произведение для флейты-соло в сопровождении ансамбля из нескольких других инструментов. Видимо, в этом случае номос был чем-то вроде сюиты или симфонической поэмы, ибо состоял из пяти частей, изображавших борьбу Аполлона с Пифоном и победу бога. Впрочем, соревнования проводились и в атлетических дисциплинах, и по конному спорту. Но, по замечанию Плутарха, «после добавления еще и трагиков… как бы в открытую этим дверь устремились, не встречая отказа, всевозможные зрелищные развлечения». Плиний рассказывает, что в Дельфах и в Коринфе проводились даже состязания живописцев. Впрочем, особенно трудно было совладать с поэтами. По вежливому уточнению Плутарха «не из пренебрежения к словесным искусствам, а по той причине, что, превосходя всех прочих участников состязаний своей прославленностью, они вызывали замешательство у судей, которые всех их признавали блистательными, но не могли всем присудить победу». Что-то мне подсказывает, что если бы Пифийские игры проводились сегодня, результат оказался бы таким же…

На Коринфском перешейке, или на Истме, издавна существовал культ финикийского по происхождению героя Меликерта, сына Ино́, обратившегося в морского бога Палемона. Позднее легендарный афинский герой Тесей, победитель Минотавра и похититель Ариадны, ввел здесь почитание Посейдона, а вместе с ним учредил атлетические состязания и скачки. Нам они известны с 582 г. до Р.Х., когда стали справляться весной каждого 2-го и 4-го года Олимпиады. Заведовали праздником коринфяне, но особую роль на нем всегда играли афиняне. Победителем в борьбе довелось однажды здесь стать и молодому Аристоклу, ставшему потом знаменитым философом Платоном. Видимо, из ревности к организаторам Олимпийских Игр – элейцам, они, единственные из эллинов, на Истмийские не допускались. Победители, по рассказу Плутарха, получали венок из сосны-пинии как дерева кораблестроителей и моряков; потом, под влиянием немейской обрядности, – из сельдерея, но в римскую эпоху – снова из пинии.

Немейский праздник, по легенде, был установлен в глубокой древности аргосцами во время похода Семерых против Фив в память младенца Архемора (или Офельта), погибшего от укуса змеи. Возобновлен он был в 573 г. до Р.Х. дорийцами и уже в честь Зевса. Состязания проводились в июле–августе каждые два года – во 2-м и 4-м году очередной Олимпиады. Начиная примерно с 460 г. до Р.Х. руководить Играми стали аргосцы. Состязания были атлетические и конные, а несколько позднее – и мусические. Наградой сначала служил масличный венок, но после греко-персидских войн в память павших героев – венок из сухого сельдерея, считавшегося растением траурным.

Аттическая особинка

В Афинах праздников было раза в два больше, чем в других полисах. Поэтому мы упомянем лишь о важнейших, известных всему эллинскому миру, а позднее и Риму. Так как афинский год начинался в июле–августе, то начать естественно с летнего праздника Панафиней. Приставку «пан» («все-») его название получило после объединения Аттики при Тесее в единое государство. Разумеется, справлялись Панафинеи в честь Афины-Паллады – покровительницы полиса, но именно поэтому воспринимались как основной государственный праздник Аттики. Футбольные болельщики хорошо знают команду «Панатинаикос» – это и сегодня команда отчаянных афинских патриотов.

Великие Панафинеи справлялись раз в четыре года по третьим годам Олимпиад. В промежутках проводились Панафинеи Малые. В первые дни соревновались атлеты, конники и музыканты в трех возрастных группах – мальчиков, юношей и мужей. Среди дисциплин были такие как ночной эстафетный бег с факелами, воинские командные упражнения фил – родовых подразделений граждан – и не менее пяти разновидностей конных соревнований. Афинской спецификой как морской державы были соревнования триер на рейде порта Пирей в последний день праздника. Просвещенный тиранн Писистрат[523] ввел в VI в. состязания рапсодов, исполнявших поэмы Гомера по установленному им канону. Именно в этой редакции «Илиада» и «Одиссея» известны нам до сих пор. Просвещенный демократ Перикл[524] учредил состязания флейтистов, кифаристов и кифародов (певцов под аккомпанемент кифары). Для этих состязаний было выстроено особое здание – Одеон (Ὠδεῖον), чье название (от слова «ода») вошло во все европейские языки.

Наградами музыкантам служили золотые венки и крупные денежные суммы – до 600 драхм, т.е. 2 кг 616 г серебра. При том, что прожиточный минимум семьи при Перикле составлял треть драхмы в день, это означает ее пятилетнее содержание. Атлеты и конники получали масло от священных олив Афины в особо выделанных амфорах. Победитель в скачках на паре лошадей получал 140 амфор по 26 с четвертью литров в каждой, что составляет 3 676 с половиной литров отборного оливкового масла. Загляните в любой магазин, и вы убедитесь, что сегодня у нас каждый литр класса «экстра» стоит около 300 рублей, или свыше 10 долларов. Дальнейшие подсчеты каждый легко сделает сам… Занявшие второе место в большинстве соревнований получали награду в пять раз меньшую. Участники групповых соревнований получали награду не лично, а на всю выставившую их филу. Впрочем, отдельные победители могли получить именные щиты.

Но главной частью праздника была проходившая в предпоследний его день торжественная процессия, πομπή (отсюда наше «помпа» в значении «пышной торжественности»). За 9 месяцев до Панафиней в день Афины-Работницы (Ἐργάνη) две избранные из знатных родов девочки от 7 до 11 лет начинали работу над вышивкой роскошного одеяния, пеплоса (πέπλος), для статуи Афины. На шафранном фоне изображалась победа богини над дикими гигантами и эпизоды из истории Афин. Пеплос вывешивался в виде паруса на модели корабля и провозился по всему городу на Акрополь. Жрецы вели разукрашенных жертвенных животных, девы несли в корзинах и сосудах священные предметы, старцы в белых одеждах и в венках шествовали с оливковыми ветвями, а за ними шли вооруженные граждане, конница и все победители предшествовавших соревнований. Иностранные государства присылали священные посольства (θεωρίαι) с дарами богине. В V в. до Р.Х. союзники Афин обязаны были доставить по быку и по две овцы каждый для торжественного жертвоприношения, гекатомбы (ἐκατόμβη), которой и заканчивалось шествие.

У нас нет возможности сейчас останавливаться на справлявшихся в сентябре Элевсинских мистериях, о которых мы уже неоднократно упоминали. В начале сентября наступала годовщина Марафонской битвы, но отмечалась она лишь через две недели, на следующий день после ближайшего праздника поминовения усопших, Генесии или Немесии (от имени богини Νέμεσις – Немезиды). Сходным образом мы соединяем «Дмитровскую» родительскую субботу с днем памяти Куликовской битвы. В октябре–ноябре отмечался праздник урожая Осхофории, когда юноши бежали с виноградными гроздями из храма Диониса в храм Афины на Фалероне. Каждый из десяти победителей получал в награду чашу со своеобразным напитком, составленным из пяти главных продуктов года: вина, меда, сыра, муки и оливкового масла. Ленеи в январе–феврале были известны хоровым исполнением дифирамбов в честь Диониса и театрализованными представлениями в пригородном театре. На Антестериях (Ἀνθεστήρια) в марте в первый день пробовали молодое вино, дарили детям игрушки и платили гонорары учителям, во второй, продолжая пирушки, почитали скончавшихся родственников и принимали участие в таинственной церемонии сочетания браком Диониса и одной из родовитых гражданок. Не стоит, впрочем, подозревать в нем нечто непристойное в духе россказней советских «религиоведов» о сексуальных злоупотреблениях жрецов. По крайней мере, в классическую эпоху это был столь же символический обряд, что и известный обычай обручения венецианского дожа с морем. Третий день Антестерий полностью посвящался поминовению усопших.

Но самым известным афинским праздником, наряду с Панафинеями, были Великие Дионисии, справлявшиеся со времен Писистрата около недели в марте–апреле (Малые, или Сельские Дионисии отмечались в ноябре–декабре). По своему календарному смыслу Великие Дионисии в теплом греческом климате знаменовали окончательную победу весны над зимой. В эти дни никого не арестовывали, а узников отпускали на поруки. В торжественной процессии несли статую Диониса из храма в Ленее в храм близ Академии и обратно. Афинские союзники именно тогда должны были доставлять в город дань и священные символы для шествия. Зато и афинское правительство не жалело расходов, дабы показать свое могущество и достаток. Кульминацией праздника были трехдневные соревнования драматургов и театральных трупп. Наградой победителям служил треножник, вручавшийся хорегу, то есть руководителю хора. О древнегреческом театре нам придется говорить отдельно, сейчас же лишь замечу, что три лучших автора в эти дни ставили по три своих новых трагедии и одну так называемую сатирову драму. Уровень был таков, что часто приходилось состязаться Эсхилу с Софоклом или Софоклу с Еврипидом. Представьте себе, что вы смотрите четыре премьеры пушкинских драм, соревнующихся с премьерами же Гоголя, а на следующий день после Гоголя вам показывают премьеру четырех пьес Александра Островского… И так каждый год! Условие настолько фантастичное, что с трудом верится, как такое могло быть.

Вечному городу пока не до отдыха

Что касается Рима, то наиболее известный, законченный вид традиция его праздников приобрела в значительно более позднее время и, к сожалению, имела совсем иной как нравственный, так и эстетический облик. Но об этом нам еще придется говорить отдельно.

Однако одно исключение сделать всё же можно. В самом конце декабря, после окончания жатвы, в течение недели в Риме в честь Сатурна (греческого Кроноса) праздновались сатурналии. Считалось, что при Сатурне был Золотой век, поэтому во время сатурналий римляне старались имитировать атмосферу беспечной радости, присущую, по их мнению, счастливым сказочным временам. Они приглашали рабов за господский стол и даже прислуживали им, делали друг другу подарки (главным образом свечи и фигурки из глины или теста), пировали, всячески веселились и, разумеется, не работали. Европейская традиция празднования Нового года в основном наследует обычаи римских сатурналий.

В V веке до Р.Х. Рим в основном был занят внутренними делами. После изгнания царей развернулась долгая борьба за уравнение плебеев в правах с патрициями и связанная с этой борьбой отстройка новой системы должностных лиц, которая должна была как уравновешивать интересы разных сословий, так и соответствовать общенародным целям оптимального управления. Параллельно с государственным строительством шла и кодификация права. Помимо основного документа – Законов XII таблиц, о которых мы уже упоминали – пришлось принимать множество других законодательных актов, регламентирующих имущественные отношения, права сословий в доступе к власти и некоторые другие вопросы.

Попутно выяснилось, что экономическое положение Рима заметно ухудшилось. Падение Тарквиниев совпало с общим ослаблением этрусского могущества. Если прежде Рим находился на перекрестье торговых путей, ведших из Этрурии в Великую Грецию (то есть из сегодняшней Тосканы в Кампанию), то теперь он оказался на задворках западного Средиземноморья, где основные роли отошли к грекам южной Италии и Сицилии и финикийцам Карфагена.

Упадок Рима спровоцировал живших в горах к юго-востоку от него вольсков и их соседей эквов захватить южную часть Лация и совершать постоянные набеги на остальную его территорию вплоть до главного города. Эти обстоятельства подтолкнули римлян и латинян к заключению в 493 г. до Р.Х. союзного договора, к которому в 486 г. присоединились родственные латинам герники. Заключение этого военного союза развязало Риму руки на севере, позволив сосредоточиться на решении давнего «этрусского вопроса». Всего лишь в 18 километрах к северу находился большой и богатый город-государство Вейи, боровшийся с Римом за устье Тибра и располагавшиеся там соляные варницы, а также за два опорных пункта на его берегах: Яникул и Фидены. Насколько незначительны были в те времена интересы Рима можно судить уже по тому, что Фидены, борьба за которые шла несколько десятилетий (!), находились всего лишь в 9 километрах от Капитолийского холма. Войны с Вейями завершились почти через столетие после их начала, когда в 396 г. до Р.Х. диктатор Марк Фурий Камилл сумел-таки взять город. Жители были проданы в рабство, а земля по правому берегу Тибра вплоть до устья была поделена между римлянами.

6. Пелопоннесская война

Ах, война, что ты сделала, подлая!

Б. Окуджава

Афинская Архэ

Когда Ф.М. Достоевский говорил о «священных камнях Европы», он, по всей видимости, прежде всего вспоминал о готических соборах Германии и Франции и о римских памятниках: соборе Святого Петра, десятках замечательных церквей, арок, колонн, скульптур, о Колизее, наконец. Однако самыми первыми и воистину теми камнями, что лежат в основании здания – в основании храма европейской культуры! – остаются, конечно, Парфенон с его Пропилеями, Эрехтейон, храм Афины Паллады в Афинах, развалины Олимпии, Милета, Эфеса, несколько чудом уцелевших скульптур и сотни их копий римского времени, фризы Парфенона, по-мародерски выломанные из родных стен и увезенные англичанами в Британский музей, греческая трагедия и комедия, исторические труды Геродота и Фукидида, «География» Страбона, медицинские трактаты Гиппократа и его школы, математика Пифагора и Эвклида, философия Платона и Аристотеля, эпикурейцев и стоиков… А ведь была еще практически не сохранившаяся древнегреческая живопись, лишь по косвенным данным восстанавливаемая музыка, угадываемый по вазописи танец… Удивительно, но почти всё названное укладывается всего в два века – V и IV до Р.Х. Причем «камни» в буквальном смысле – храмы Афин, постройки и скульптуры Фидия – остались нам в основном от «золотого века Афин», знаменитого пятидесятилетия между окончанием греко-персидских войн в 479 г. до Р.Х. и началом Пелопоннесской войны в 431 г. Еще короче – с 461 по 429 гг. – был «век Перикла», тот период, когда у власти в Афинах стоял этот действительно великий человек, так любивший свой родной город, что в итоге своей деятельности поставил его на край гибели.

Но начнем по порядку. Мы уже упоминали о создании Афинами в конце греко-персидских войн Первого Афинского морского союза или так называемой Делосской симмахии – по имени острова Делос, где первоначально хранилась союзная казна. Самый мощный флот в федерации был у Афин и, естественно, именно Афины осуществляли военное командование, а, следовательно, и распоряжались финансами. Союзники должны были поставлять определенное количество оснащенных и вооруженных кораблей. Но вскоре выяснилось, что многие из них полноценно выполнять условия договора неспособны – их корабли были устаревших типов и малоэффективны, а строить новые – трудно и дорого. Тогда им было предложено вместо натуральных взносов вносить денежные. Произошла своего рода монетизация союзнических отношений, и к 454 году только крупные и богатые острова Самос, Хиос и Лесбос продолжали снаряжать и отправлять в Афины корабли, а не денежные суммы.

По такому случаю было решено перевести казну союза с Делоса в Афины, куда теперь около ста пятидесяти полисов ежегодно привозили до пятисот талантов то ли взносов, то ли попросту дани. Если учесть, что принятый тогда в Афинах эгинский талант весил около 26,2 кг, то сумма получается внушительной – свыше 13 тонн серебра. Надо иметь при этом в виду, что в древности соотношение в стоимости между серебром и золотом значительно отличалось от сегодняшнего. В первом приближении получится что-то от 15 до 20 миллионов долларов на нынешние деньги. Промышленности в сегодняшнем смысле слова античность не знала, банковские отношения в Элладе только зарождались и вложения в них были слишком рискованны, инвестировать такие крупные суммы было не во что.

В этих условиях не приходится удивляться, что в отсутствие реальной военной угрозы афинская демократия во главе с Периклом приняла решение использовать союзную казну для оплаты дорогостоящих строительных и художественных работ – 1/60 ежегодных союзнических взносов поступала теперь в храмовую казну Афины Паллады, покровительницы города. Все афинские малоимущие и даже занятые в ремесленных работах граждане среднего достатка получили лет на 20 постоянный, гарантированный и достаточно приличный заработок. Военный, точнее – военно-морской – союз, по сути дела, превратился в Афинскую империю, Архэ по-гречески, что вызывало возражения даже в самих Афинах. «Народ утрачивает свою славу и навлекает на себя справедливые упреки, – говорили оппозиционеры, как передает Плутарх, – тем, что перевозит из Делоса в Афины казну, принадлежащую всем греческим общинам… Греция не может не видеть, что путем самого несправедливого и тиранического грабежа средства, предназначенные для ведения войны [против персов], тратятся на украшение нашего города, который, как ветреная женщина, обвешивается драгоценностями; что они пошли на возведение великолепных статуй и постройку храмов, причем некоторые из них обошлись в тысячу талантов» (по нашему счету – от 30 до 40 миллионов долларов).

Перикл в Народном собрании ответил на это, что афиняне, вынеся основную тяжесть войны с персами, заплатили свою дань кровью и заплатят, буде понадобится, впредь, а союзники участвуют в общем деле, лишь «принося кое-какие денежные средства, кои, раз они уплачены, не принадлежат более тем, кто их уплатил, но тем, кто их получил, а долг афинян состоит только в том, чтобы выполнять условия, взятые на себя при получении этих денег». Боюсь, что рассуждение об уплате своего долга кровью многим нашим согражданам как-то неприятно напомнит заявление Сталина насчет того, что СССР расплатился по лендлизу с западными союзниками кровью своих солдат. Склонность рассматривать человеческие жизни в качестве разменной монеты оказывается общей для демократий и диктатур. «Город, обильно снабженный всеми средствами обороны, необходимыми для войны, – откровенно продолжал вождь демократов свою речь, – должен использовать свои богатства на труды, чье завершение сулит ему бессмертную славу».

Ясное дело, эта замечательная логика могла убедить афинян, но не граждан союзных Афинам государств. Первые возмущения начались еще до начала масштабных злоупотреблений и даже до прихода Перикла к власти. Уже при аристократическом правлении Кимона из союзников в подданные были обращены непокорные острова Наксос и Фасос. При Перикле восстает Милет, о взятии которого персами в 495 году сентиментальные афиняне так плакали, что оштрафовали драматурга Фриниха, поставившего на Великих Дионисиях того года одноименную драму. В 446 году восстают города Эвбеи: Халкида, Эретрея и другие. Эвбею поддержала Спарта, а пока Перикл ее усмирял, от союза отпала соседняя с Афинами Мегара, открыв путь в Аттику спартанцам. Периклу пришлось кинжальным выпадом возвратиться на родину, выбить спартанцев и опять вернуться на Эвбею. Во всех покоренных полисах изгонялись олигархи, власть «демократизировалась», а для необратимости демократических перемен в одни города ставились гарнизоны, в других брались заложники, на земли третьих – и таких большинство – выводились так называемые клерухии: сельскохозяйственные колонии вооруженных афинских граждан – что-то среднее между аракчеевскими военными поселениями и израильскими киббуцами на палестинских территориях. В 441 г. до Р.Х. не оценил радостей демократической империи богатый Самос, один из немногих, вместо денежной дани все еще снаряжавший собственные корабли. После двухлетней кровавой войны он капитулировал, уступив часть своей территории Афинам, подвергся «демократизации» и принужден выплачивать гигантскую контрибуцию.

Афины сами стали заложниками своей политики, и Перикл это понимал. Фукидид приводит его слова, обращенные к согражданам: «Вы даже не можете теперь отказаться от этой империи [Архэ], даже если бы вы из страха и любви к покою захотели совершить этот героический акт. Рассматривайте это как тиранию: завладеть ею может показаться несправедливостью, отказаться – представляет опасность». «Вот оно – чудовище “империалистической демократии”», – восклицает по этому поводу швейцарский ученый Андре Боннар в своей замечательной работе «Греческая цивилизация».

Первый стратег

Кто же он такой, Перикл? Родился он около 492 г. до Р.Х. в семье аттической знати. Его отец, Ксантипп, был одно время вождем демократов, после чего подвергался остракизму. Мать происходила из знаменитого рода Алкмеонидов, дважды изгонявшегося из Афин – в последний раз Писистратидами – по обвинению в кощунстве и измене. Прапрадед Перикла по матери был Клисфен, тиран Сикионский. Двоюродный дядя, вернувшийся в Афины после свержения Писистратида Гиппия в 510 году, стал знаменитым афинским реформатором, тоже Клисфеном, названным так, потому что сикионец приходился ему дедом. Вообще трудно не заметить, что не только в греческой, но и в римской, более того – в мировой истории вплоть до конца XIX века вождями народных движений становились, как правило, отпрыски аристократических фамилий. Они обладали лучшим образованием и более широким кругозором, были натренированы и лучше физически развиты, у них была выше психологическая готовность к лидерству и больше командных навыков, чем у представителей беднейших слоев населения. Все разговоры о якобы вырождении знати – не более чем проявление межпартийных интриг и основываются на нескольких единичных случаях, в то время как деревенские дурачки, плоды дурной наследственности, пьянства, наркомании и болезней, во все века и у всех народов исчислялись тысячами и миллионами.

По Фукидиду, в лице Перикла сочетались четыре добродетели: он был умен, ибо умел оценивать политические события и предвидеть результаты своих действий; красноречив и обладал харизмой прирожденного лидера, будучи способен убеждать народ; патриотичен, как афинянин и эллин и, наконец, совершенно неподкупен и бескорыстен – как по складу характера, так и просто потому, что был достаточно состоятельным человеком. Недаром именно Периклу принадлежат знаменитые слова: «У нас постыдна не бедность. Но пусть будет стыдно тем, кто ничего не делает, чтобы от нее избавиться». Фукидидова характеристика почти идеальна, и всё же даже эти замечательные качества не помогли Периклу исполнить мечту всей его жизни: объединить Элладу вокруг Афин. Понадобилось еще сто лет, чтобы другой вождь в совсем других условиях железом и кровью сплотил греков вокруг окраинной полуварварской Македонии и повел их на Восток. Но это было уже совсем не то, о чем мечталось Периклу…

Главным учителем его считался не профессиональный философ, софист или ритор, а Дамон, композитор и теоретик музыки. Но, по мнению Дамона, «нельзя коснуться музыкальных правил без того, чтобы не произвести одновременно переворот в основных законах государства… Музыку следует сделать крепостью государства». Такое заявление выдает в нем приверженца пифагорейской доктрины и странным образом перебрасывает мостик в наше время. В самом деле, кажущийся идеализм этой формулы на самом деле не имеет ничего общего с поэтическими преувеличениями романтиков. Музыка действительно способна оказывать мощнейшее воздействие на народные массы и, следовательно, на жизнь общества и государства. В работах Адорно и других исследователей психоделических эффектов второй половины XX века это становится совершенно ясно. Нынешнее засилье «попсы», тяжелого рока и некоторых других сомнительных жанров напрямую связано с новым осмыслением наследия пифагорейцев и Дамона. Другое дело, что древние мыслители и политики-практики ставили перед собой несравненно более возвышенные цели, нежели манипуляторы человеческим сознанием наших дней, отчего и музыку они поддерживали совсем иную, чем та, которую почти круглосуточно нам приходится слушать сегодня. Что касается Перикла, то, видимо, именно от Дамона в нем выработалась любовь к «красоте, воплощенной в простоте», как передает его слова Фукидид. Эта прекрасная простота нашла свое высшее выражение в скульптурах Фидия и в созданных под его руководством архитектурных ансамблях Акрополя. Недаром ведь говорится, что архитектура – это застывшая музыка.

Учился Перикл, конечно, и у философов. Элеат Зенон был известен своими «апориями» – парадоксами, обнаруживающими глубинные противоречия в наших представлениях о движении, времени и пространстве. Наиболее известна из них «Ахилл и черепаха», утверждающая, что легконогий Ахилл никогда бы не должен догнать даже черепаху, ибо как быстро он не пробежал бы разделяющее их расстояние, черепаха успеет проползти пусть небольшой, но какой-то реальный отрезок пути, чтобы покрыть который, Ахиллу снова потребуется какое-то время, за которое черепаха вновь уползет вперед – и так до бесконечности. Потребовались открытия физики XX века, чтобы объяснить заданную Зеноном загадку. Оказывается, как раз бесконечности в делении пути на всё более мелкие отрезки и нет: пространство квантовано, также как и материя, то есть существуют некие расстояния (между двумя соседними орбитами электронных облачков), которые нельзя поделить, они «проскакиваются» одномоментно, – и только благодаря этому Ахиллу всё же удается догнать и перегнать черепаху. Кстати, этот факт может послужить научной основой для ныне фантастических устройств «нуль-транспортировки»: если когда-нибудь человечество научится интегрировать триллионы триллионов таких квантованных внутриатомных скачков, то, тем самым, оно сможет как бы преодолеть порог скорости света. «Как бы», потому что такая технология, строго говоря, не являлась бы перемещением с какой бы то ни было скоростью вообще – это одновременное исчезновение объекта в одной точке пространства и появление в другой. Тот же Зенон проповедовал одну из форм строго монотеистического учения: «Бог один… Без труда, одной силой своего разума он приводит в движение весь мир».

Другой философ, друг и учитель Перикла Анаксагор говорил, что чистый Разум исторг мир из первоначального хаоса, устроил его и продолжает управлять им. «Когда Перикл появлялся перед народом, чтобы обратиться к нему с речью, – пишет Ницше, – он казался образом Нуса [Разума], человеческим воплощением силы конструктивной, движущей, аналитической, устрояющей, проницательной и художественной». Позднее Анаксагор не смог избегнуть обвинения в атеизме. Выручать его пришлось Периклу, но всё-таки философу пришлось удалиться в малоазийский город Лампсак. Забавно, что советские ученые, да и вообще марксисты, записывая Анаксагора в никогда на деле не существовавшую «материалистическую традицию» в философии, по сути, солидаризировались с его гонителями-обскурантами.

Когда персидские войска в 479 г. ушли из Аттики, Акрополь представлял собой груду развалин. Афиняне под руководством Фемистокла и Кимона могли позаботиться только о самом необходимом для обороны, выстроив по северному и южному склону холма две стены, защищавшие весь Акрополь. Наверху образовалась почти ровная площадка, между которой и гребнем стены возникло пустое пространство. Этот невольно образовавшийся ров был заполнен строительным мусором и тем, что осталось от разрушенных персами храмов. Уже в XX веке там нашли бережно уложенные ярко раскрашенные синей и красной красками статуи девушек.

При Перикле было решено развернуть на Акрополе широкое строительство. Руководителем всех работ в 450 г. до Р.Х. был назначен Фидий. Великий Софокл, создавая «Антигону» и «Эдипа», не погнушался встать во главе финансовой комиссии, распоряжавшейся союзной казной Афинской Архэ, и взять, таким образом, на себя ответственность за финансирование строительства. Заметим, что чуть позднее он разделил с Периклом должность стратега, а будучи жрецом, ввел в Афинах почитание Асклепия. Кроме того, всякий древнегреческий трагик был не только поэтом, но и музыкантом и хореографом. Таким образом, создалось совершенно уникальное положение, когда перестройкой и созданием заново центрального градообразующего ансамбля культурной столицы великой страны фактически руководили три гения – политик (Перикл), представители динамических искусств (Софокл) и искусств изобразительных (Фидий). Всех троих объединяли не только патриотизм, но и близкие мировоззренческие установки.

Строитель Парфенона

Великий Фидий, сын Хармида, афинянина, как и Дамон, и Софокл, тоже был другом Перикла. Он и родился, похоже, в одном году с ним – в 492 г. до Р.Х. Ни разу в речах Перикла, как их передает Фукидид, не упоминаются боги. Но это не значит, будто он, Фидий, или их друзья философы (элеат Зенон и Анаксагор) были атеистами. Религия Перикла и Фидия воплощена в построенных ими храмах, статуях и памятниках – ведь они были поставлены во славу богов и людей. Они поклонялись любимому городу, Афинам, в котором видели воплощенное в камне совершенство, а помимо него – то единое, предвечное, мудрое и прекрасное Божество, которое когда-то уже разглядел в солнечном диске великий фараон Эхнатон, с которым разговаривал Моисей, которое снова находили в природе и в собственной душе гениальные мыслители Эллады, но имени которого они пока не знали, а потому могли провидеть его в образах различных божеств традиционной религии, но без крайней надобности предпочитали не призывать богов, в чье самостоятельное бытие они уже не верили.

Никто из троих не был профессиональным зодчим. Поэтому работы по реконструкции и новой застройке Акрополя с достаточной степенью достоверности можно считать плодом их коллективного творчества. И всё же очевидно, что сугубо архитектурная или, лучше сказать, – градостроительная составляющая проекта в основном должна была быть заслугой Фидия. Он 18 лет руководил работами, занимаясь как общим, генеральным планом, так и мельчайшими техническими деталями его воплощения в жизнь. Но теснейшие консультации с Периклом и Софоклом были при этом неизбежны и, судя по мощной политической и финансовой поддержке его деятельности, – плодотворны.

Венец Акрополя, Парфенон, возведен по проекту архитекторов Иктина и Калликрата между 447 и 432 гг. Он ошеломляюще прост. Это параллелепипед размерами 70 × 31 × 17,5 м. На первый взгляд в нем можно признать настоящую симфонию торжествующей цифры – несколько даже в пифагорейском духе. И это неудивительно, потому что его творцы использовали лучшие достижения греческой и, вероятно, ближневосточной архитектурной мысли за несколько столетий. Математически точно они используют оптимальные пропорции между диаметром колонн и их высотой, расстоянием между ними и т.п.

Однако не всё так просто. Всмотревшись, начинаешь понимать, что формулы и схемы мертвы, а Парфенон подобен живому существу. Он дышит, он привязан не только к особенностям рельефа, но к окружающему пейзажу, архитектурному ансамблю всего Акрополя (который, в свою очередь, он сам в основном и определяет) и даже, например, к точкам восхода и захода солнца. В зависимости от времени дня и освещения мрамор храма меняет свою окраску от розоватого до темно-серого, от цвета слоновой кости до коричневого. А каннелюры и ребра колонн при медленном перемещении солнца создают иллюзию мерной поступи.

Дело, конечно, в том, что, как и в живой природе, у Парфенона, в действительности, нет по-настоящему прямых линий, точных окружностей и повсюду безупречно одинаковых пропорций. Ни одна из колонн не стоит точно перпендикулярно к земле или параллельно соседним колоннам. Все они слегка наклонены внутрь здания, но наклон этот у каждой колонны свой – от 6,5 см до 8,3 см, – что создает иллюзию вовлеченности всей колоннады в некое общее усилие. Можно возразить, что на самом деле речь здесь идет о технической необходимости, ибо иначе несущие конструкции здания могли быть раздвинуты тяжелыми фронтонами и храм обрушился бы. Наверно, это так. Но, во-первых, подобная точность расчета индивидуально для каждой колонны и сейчас составила бы непростую проблему. Во-вторых, даже если признать, что решение зодчими этой задачи в какой-то мере было интуитивно, трудно не увидеть в этом предвестие идеи арочного перекрытия, что само по себе гениально. И в-третьих, в том ведь и заключается высшее мастерство, чтобы органично сочетать задачи конструктивные, формальные с эстетическими.

Самостоятельным ансамблем выглядят четыре угловые колонны. Они толще, не так сильно наклонены и несколько ближе расположены к своим соседкам. В этом, опять же, проявляется единство технических и эстетических задач. Они должны не только казаться, но и по-настоящему быть наиболее прочными и мощными, чтобы выдержать как оптический, иллюзорный, так и вполне реальный вес здания.

Нечто подобное можно сказать и о цоколе Парфенона. Уложенный на скалу нижний ряд – самый низкий. Все три ступени – разной высоты, причем верхняя – самая высокая. Ступени слегка выпуклы, и в какой-то мере наклон колонн внутрь здания, видимо, компенсирует эту выпуклость. Вообще же нужна она потому, что иначе достаточно значительные объемы храма в целом создали бы впечатление продавленности цоколя.

Еще в 450 году Фидий воздвиг на Акрополе статую юной Афины Лемнии с вьющимися волосами, прихваченными простой лентой, с шлемом в правой и копьем в левой руке. Это не богиня-воительница, это отдыхающая после боя и жаждущая новой мирной жизни, как и вся Эллада, молодая женщина. Увы, она сохранилась лишь в мраморной копии, причем голова оказалась в Болонье, а туловище – в Дрездене. Позднее, когда стала очевидна угроза новой войны, им была отлита в бронзе 17-метровая Афина Промахос. Но вершиной его творчества на Акрополе считалась Афина-Дева, Афина Парфенона, монументальное изваяние, отделанное золотом и слоновой костью, с божественно спокойным выражением лица, представление о которой может дать эллинистическая копия из библиотеки в Пергаме, хранящаяся сейчас в Берлине. Это для нее знатные девочки за 9 месяцев до праздника Панафиней начинали вышивать роскошное одеяние – пеплос.

Фидий сам изваял ионический фриз Парфенона с изображением торжественной процессии на Панафинеях. Там впервые на фризе храма были помещены, наряду с богами и героями, фигуры простых афинян. Своими руками он высек и оба фронтона. А бо́льшую часть дорического фриза, насколько нам известно, он поручил создать своим ученикам.

Через 10 лет после начала строительства Парфенона Фидий принимает решение о возведении Пропилей – монументального привратного сооружения для главного святилища города, завершенного в том же 432 году, что и храм. Автором Пропилей был Мнесикл. В северном их крыле размещалась первая в мире картинная галерея – Пинакотека. К югу – небольшой храм Афины Ники (427–424 гг.), построенный в ионическом стиле Калликратом уже после смерти Фидия.

Если Парфенон был венцом Акрополя, то его жемчужным кулоном надо признать небольшой, можно даже сказать – миниатюрный, храм Эрехтейон (421–406 гг.) у северного склона холма, поставленный там, где Посейдон и Афина, по преданию, вручали гражданам свои дары. Посейдон ударил трезубцем, и из скалы забил источник соленой воды, как символ морской торговли. Паллада подарила своему городу масличное дерево… Дивные кариатиды до сих пор смотрят с холма из-под сводов храма на долину перед собой.

Фидий, как уже говорилось, не был архитектором. И всё же его вклад в архитектуру огромен. В конце концов, он своими руками вытесал значительную часть экстерьера одного из самых знаменитых сооружений мира и установил его центральную статую. Но главное, безусловно, общий градостроительный замысел, который продолжал триумфально осуществляться после отстранения автора от работ и даже после его смерти около 432 г. Ансамбль Акрополя формировал и прилегающее пространство. Так, воздвигнутый около 445 г. на юго-восточном склоне холма Одеон (концертный зал) или театр Диониса, где ставили драмы Эсхила, Софокла, Еврипида и комедии Аристофана, по всей видимости, соотносились с общим замыслом. В какой-то мере он отразился в дальнейшем в идее римского Форума, а через него повлиял на формирование центральных площадей многих европейских городов с их культовыми и общественными зданиями.

Но помимо этого самого почетного, но, как выяснилось, и самого трагического в его жизни подряда, Фидий прославился на всю Элладу своей хризоэлефантинной (то есть из золота и слоновой кости) статуей Зевса Олимпийского. В списке чудес света Антипатра Сидонского (II век до Р.Х.) ей отводилось второе место после стен Вавилона и перед «висячими садами» там же, Колоссом Родосским, египетскими пирамидами, Мавзолеем в Галикарнасе и храмом Артемиды в Эфесе. Философ-стоик Эпиктет (около 50–150 гг. по Р.Х.) советовал каждому отправиться в Олимпию, чтобы посмотреть статую, так как умереть, не увидав ее, он считал настоящим несчастьем. Впрочем, впоследствии, когда появились разные версии «семи чудес света» (точнее, по-гречески, «семи достопримечательных творений ойкумены»), в этот почетный список стали включать и Афину Парфенос.

Павсаний так описывает статую: «Бог сидит на троне; его фигура сделана из золота и слоновой кости; на его голове венок как будто бы из ветки маслины. В правой руке он держит Нику [Победу], тоже хризоэлефантинную, на ней повязка и венок на голове. В левой руке бога скипетр, изящно расцвеченный различными металлами, а птица, сидящая на скипетре, – это орел. Из золота же у бога его обувь и его плащ; на этом плаще изображены животные, а из цветов – полевые лилии».

Трон Зевса в Олимпии «украшали рельефы со сценами гибели Ниобид. Не исключено, что умирающие дети Ниобы на мраморной римской копии из Эрмитажа – повтор олимпийской композиции», – пишет современный искусствовед и историк Глеб Иванович Соколов. Композицию повторил римский скульптор – автор огромного находящегося в Эрмитаже изваяния Юпитера. Но выражение лица у него другое – властность и горделивость римского императора вместо величавого покоя и гармонии греческого аристократа. Композиция Зевса Олимпийского послужила основой для множества традиционных изображений (особенно, Пантократора) в христианской иконографии и, между прочим, – статуи Линкольна в Вашингтоне. Но работа Фидия была высотой с четырехэтажный дом (с пьедесталом – 14 м, без него – 12 м) – в два раза выше Линкольна.

О том, какое впечатление она производила на тех, кто ее видел, помимо Эпиктета, замечательно сказал поэт-эпиграмматист римского времени Филипп Фессалоникский:

Бог ли на землю сошел и явил тебе, Фидий, свой образ,

Или на небо ты сам бога узреть восходил?

Неудивительно, что скульптора однажды увидели молящимся перед собственным творением и попытались привлечь к суду за нечестие, ибо такое поклонение, совершаемое до особого обряда освящения статуи, считалось кощунством. Но вскоре выяснилось, что Фидий дерзнул обратиться к самому Громовержцу с вопросом, угоден ли ему его кумир. Тот с небесной выси послал молнию к его ногам, и это было сочтено за знак того, что статую освятил лично Зевс.

Сохранилась мастерская Фидия в Олимпии, по высоте равная святилищу, а в ней – остатки слоновой кости, золота, полудрагоценных камней, глиняная форма-матрица для складок одежды и небольшой чернолаковый рифленый кувшинчик с надписью: «Я принадлежу Фидию».

Светоний рассказывает, что полубезумный Калигула хотел увезти статую в Рим, приставив к ней собственную голову. Отправленный для этого из Рима в Грецию корабль поразила молния. По преданию, когда рабочие подступили к статуе с этим делом, статуя расхохоталась, а рабочие бежали. Калигулу вскоре убили, так что никого не наказали.

Упоминания о статуе продолжаются до 384 г. по Р.Х. В 391 г. вышел запрет на отправление языческих культов, а в 426 г. – эдикт о разрушении храма Зевса в Олимпии. Византийский историк Кедрен сообщает, что в 475/6 г. статуя находилась в одном из дворцов Константинополя и в свое 800-летие погибла там при пожаре.

Фидия же в Афинах обвинили в перерасходе слоновой кости и золота (он не смог достаточно точно по ним отчитаться). И, несмотря на заступничество Перикла, ему пришлось, по одним сведениям, бежать из Афин, по другим – он умер в темнице или был выслан из родного города после процесса об утайке золота между 433 и 431 годами до Р.Х.

В V веке при Феодосии II на месте мастерской великого скульптора в Афинах была устроена христианская церковь.

Если завтра война…

В истории духа можно проследить любопытную закономерность: не всякий культурный подъем обязательно завершается общественными потрясениями, но практически каждая социальная катастрофа предваряется расцветом культуры. Так было в эллинистической Александрии перед ее захватом римлянами, так было в Провансе трубадуров перед альбигойскими войнами, так было во Франции незадолго до кровавой бойни конца XVIII в., так было по всей Европе и в России в канун Первой мировой войны и Революции. Как птицы и звери чувствуют приближение землетрясений и других природных катаклизмов, так художники и поэты оголенными нервами своих артистических натур первыми воспринимают болевые сигналы приближающихся социальных и исторических бурь. А нервы художника – его инструмент. Когда он отточен до болезненности и сам рвется в работу, рождаются шедевры.

То же самое можно сказать и об Афинах Перикла. Достаточно сопоставить даты жизни скульпторов Фидия и Поликлета, трагиков Софокла и Еврипида, комедиографа Аристофана, знаменитого Сократа, его юного ученика Платона, историков Геродота, Фукидида и Ксенофонта, не говоря уже о многих работавших в Афинах философах, риторах и так называемых софистах, приехавших из других городов, чтобы убедиться: у большинства из них расцвет творчества приходится на предвоенные и военные годы. И даже самые юные из них – Платон и Ксенофонт – сформировались как личности еще до постигшей Афины катастрофы. Едва ли ни единственное исключение – первый великий драматург Эсхил, скончавшийся в начальные годы основания Афинской Архэ[525].

Афины времен Перикла жили предощущением славы и могущества. Но чем далее, тем явственнее процветание их зиждилось на насилии и несправедливости. Конечно, фундаментальным насилием, общим для всего Древнего мира, было рабство. Хотя и надо признать, что в городе Паллады, за исключением каторжных работ на серебряных рудниках, оно было сравнительно мягким. Принимались даже законы, запрещавшие преднамеренное убийство рабов или нанесение им побоев в общественных местах. Любопытно, что этот последний запрет мотивировался тем, что многие граждане одеждой и ничем иным от рабов не отличались и, подняв руку на раба, можно было ненароком ударить свободного. Более того, из рабов-скифов нанимались полицейские, которые получали небольшое государственное жалование и могли сами при необходимости стегать хлыстами кого ни попадя. Но это, конечно, было исключением.

О поборах и, по сути, попросту колониальной политике по отношению к союзникам по Делосской симмахии уже упоминалось. Но апофеозом странной для демократии политики обеспечения благополучия для немногих за счет всё большего ограничения в правах большинства стало принятие в 451 году закона об афинском гражданстве. По этому закону полноправными гражданами признавались лишь те, у кого не только отец, но и мать были свободными афинянами. Без гражданства, между прочим, остались собственные дети Перикла от милетянки Аспазии.

Между тем, исправно взимались налоги с приезжих ремесленников-метеков, пошлины с оборотов пирейского порта, подати за каждую рабскую голову, взносы с союзников, а также доходы от лаврионских серебряных рудников и золотых россыпей близ фракийского Амфиполя, где афиняне основали свою колонию. В распоряжении Афин постепенно оказались суммы, огромные даже по нынешним временам. Несмотря на постоянно продолжавшееся строительство военного флота, сооружение так называемых Длинных стен, соединявших Афины с их морским портом Пиреем, многочисленных храмов и общественных зданий в городской казне к 431 г. скопилось 9 700 талантов серебра, что в первом приближении можно оценить в сумму от 300 до 400 миллионов долларов.

Амфиполь, как уже упоминалось, незадолго до описываемых событий был основан во Фракии, близ черноморских проливов. На другом конце эллинского мира, на юге Италии, на месте разрушенного кротонцами Сибариса афиняне же вывели колонию Фурии (формально общеэллинскую). При таких обстоятельствах придется согласиться, что геополитический (по тогдашним масштабам) размах Афин стал реально угрожать независимости многих эллинских полисов. В коренной Греции афиняне умудрились, приняв в свой Морской союз Керкиру и пытаясь подчинить себе стратегически выгодно расположенную коринфскую колонию Потидею, рассориться с Коринфом и одновременно, запретив под сомнительным предлогом мегарским купцам торговать на всей территории своей Архэ, – с Мегарой.

Но Коринф и Мегара после Спарты были наиболее влиятельными и богатыми членами Пелопоннесского союза. Они подали на афинян жалобу на совещании членов Союза и встретили понимание у спартанцев, давно раздраженных афинской экспансией. По словам Фукидида, «Лакедемоняне признали нарушение мира и необходимость войны не столько под влиянием речей союзников, сколько из страха перед афинянами, как бы могущество их не возросло: они видели, что уже большая часть Эллады находится в подчинении у них…» Спартанцы отправили в Афины посольство с заведомо неприемлемыми требованиями, а после того как афинское Народное собрание их отвергло, в 431 г. до Р.Х. война началась.

К ее началу Афины располагали флотом из 300 боевых триер, не считая кораблей сохранивших относительную самостоятельность союзников. Эти военно-морские силы были сильнейшими в Элладе. Зато их сухопутные войска были вдвое слабее спартанских, насчитывая всего 29 тысяч тяжеловооруженных гоплитов и 2 800 всадников, не считая отрядов союзников. Двойные Длинные стены между Афинами и Пиреем протянулись на 7 км, а вся линия укреплений – на 26 км. Это был целый укрепленный район, где при необходимости могло укрыться всё население Аттики, включавший в себя, помимо Афин и Пирея, селение Фалерон. По тем временам он был практически неприступен, тем более что спартанцы, при всех своих воинских навыках, напрочь не умели вести осады.

По плану Перикла, афинянам следовало отсиживаться за Длинными стенами, всячески избегая сухопутных сражений. Боевой флот не только мог обеспечить безопасность морских путей для беспрепятственного подвоза продовольствия и сырья для ремесленников в осажденный город, но и был способен наносить опустошительные удары по прибрежным населенным пунктам противника. Рано или поздно – полагал первый стратег, – политика морской блокады, разорения прибрежных зон и поддержки полукрепостных илотов в порабощенной спартиатами Мессении (и демократов – в других городах Пелопоннесского союза) заставит Спарту пойти на переговоры. Любопытно: пожалуй, нынешние геополитики могли бы рассматривать Пелопоннесскую войну как первый случай столкновения Атлантической и Континентальной стратегий…

Начало конца

Нам неспроста уже несколько раз приходилось акцентировать внимание на положении с нравственностью в предвоенную пору в Элладе вообще и в Афинах в частности. Еще с легендарных времен Троянской войны греки старались даже в столкновениях с внешним врагом помнить о человечности, чему навсегда останется примером замечательная сцена прихода старца Приама в шатер Ахилла с мольбою о выкупе тела убитого Ахиллом Гектора. В междоусобных распрях, тем более, были приняты определенные неписанные правила. Считалось варварством уничтожать население побежденного полиса полностью. Считалось дурным тоном продавать эллинов в рабство. Считалось святотатством нарушать клятвы, договоры и права храмов. Соблюдались эти нормы, быть может, не всегда, но постоянно служили нравственным ориентиром для противоборствующих сторон.

Но после греко-персидских войн что-то, видимо, изменилось в мироощущении эллинов. Примеры воинского героизма и самопожертвования воспитывали благородную гордость за свой народ. Но ужасы взятия Милета, массовые побоища в городах Ионии и на островах, разграбление и пожар Афин, непривычно высокие потери в битвах – всё это не могло не изменить отношения к ценности человеческой жизни. В конце концов, недаром первой трагедией, известной нам хотя бы по названию, было «Взятие Милета» Фриниха, а первый великий драматург, чьи произведения до нас дошли, Эсхил, был участником Саламинской битвы. Понадобилось трагическое потрясение всех основ жизни, чтобы из обрядовых песен (дифирамбов) и хмельных процессий ряженых – по сути дела из фольклора – родилось высокое искусство, до сегодняшнего дня дающее сюжеты и образы мировой культуре. При всем уважении к литературам Востока надо признать, что нигде драматическое напряжение и трагическая развязка, очищение, катарсис, не достигли такой силы, как в Греции. Европейская же традиция, вплоть до Лопе де Веги, Шекспира или Шиллера – да что там! вплоть до наших дней – выросла из античности. Поэтому смело можно сказать: путь от фольклора и ритуала до уровня гениев – Софокла и Еврипида, – пройденный Элладой примерно за столетие, – явление уникальное. Увы, заплачено за него было кровью. Кровь освятила происхождение трагедии, и она же в какой-то мере сама была результатом всё укреплявшегося трагического мироощущения.

Пелопоннесская война сразу началась с невиданного взаимного ожесточения. Фиванцы напали на единственный беотийский город, бывший верным союзником Афин еще со времени битвы при Марафоне – Платеи. Но платейцы не просто разбили, а полностью уничтожили фиванский отряд. В ответ спартанский царь Архидам вторгся в Аттику, не только грабя, но вырубая и сжигая сады и виноградники. Особенно страшное впечатление на афинян произвело уничтожение маслин. Дело в том, что маслина дает первые годные в пищу плоды лишь через несколько десятилетий после посадки, достигая расцвета примерно на сотом году жизни, и продолжает плодоносить на протяжении веков. Известны и тысячелетние оливы. Поэтому посадивший маслину сажал ее не для себя, а для внуков и правнуков. Но, следовательно, и срубивший это священное дерево Афин поднимал руку на будущие поколения. Вдумаемся: покупая сегодня греческое оливковое масло, мы пользуемся плодами трудов тех крестьян, что сажали эти деревья еще в Византийской империи, быть может, даже до разделения Церквей! Неудивительно, что такое невиданное варварство, как их вырубка, наводило на афинян священный трепет.

Ощущение гибели прежнего мира усилилось, когда в осажденном городе вспыхнула чума. Впрочем, судя по особенностям протекания эпидемии, современные исследователи склонны предполагать, что на деле это была одна из форм тифа. Виновником своих бед спасавшиеся за городскими стенами сельские жители не без основания посчитали Перикла – и в 430 г. до Р.Х. он впервые за полтора десятилетия не был избран стратегом. А когда спустя год ему вернули почетную должность и полноту власти, оказалось уже поздно: в 429 г. до Р.Х. первый стратег умер от той же болезни, что и значительная часть его сограждан.

На следующий год кровавый маховик набрал новые обороты. Сперва демократы города Митилены на крупном острове Лесбос выдали своих восставших политических противников в Афины, где всех их казнили. Потом удар был нанесен по союзникам афинян платейцам. Город Паллады не смог их защитить, и после долгого героического сопротивления, когда Платеи пали, все мужчины были перебиты, а женщины и дети проданы в рабство. Так пелопоннессцы отплатили им за поголовно уничтоженный в начале войны фиванский отряд. Еще через год вспыхнула гражданская война на Керкире. Взаимное ожесточение дошло до того, что сражались даже женщины. С помощью афинян демократы победили – и, взяв в плен, казнили всех сторонников аристократической партии.

В 425 г. афинский стратег Демосфен (не путать со знаменитым оратором следующего века!) сумел высадиться в порту древнего города Пилос в Мессении, где призвал илотов к восстанию против спартанцев. Тогда лакедемоняне заняли островок Сфактерию, закрывавший выход из бухты, но мощный афинский флот, в свою очередь, блокировал сам этот остров. На Сфактерии оказалось много знатных спартиатов, которым стала угрожать гибель. Допустить этого правительство Спарты не могло и начало переговоры о мире на условиях «нулевого» варианта: каждый должен был остаться при тех владениях и союзниках, которые у него были к началу войны.

В Афинах образовались две партии. Выразитель интересов ремесленников, торговцев и моряков, которых по большому счету устраивало разорение сельчан при условии сохранения морской гегемонии города, владелец кожевенной мастерской Клеон стал вождем непримиримых сторонников войны до победного конца. Защитником мира и крестьянских интересов стал, как это обычно и бывает во все времена и у всех народов, аристократ и крупный землевладелец Никий. Его поддерживал и гениальный комедиограф крестьянин Аристофан, зло высмеивавший Клеона со сцены. Казалось, мир уже близок. Но все-таки Молох войны успел потребовать новых жертв.

Опираясь на городское отребье и матросню, Клеон сумел победить в Народном собрании. Сторонники мира, понадеявшись, что, будучи сугубо гражданским человеком, он будет разбит на поле боя, навязали ему командование в районе Пилоса и Сфактерии. Но, против ожидания, он с помощью профессионального офицера Демосфена сумел захватить 120 знатных спартиатов в плен и доставить их заложниками в Афины. Под угрозой их казни спартанцы не могли вторгнуться в Аттику, но их молодому и талантливому военачальнику Брасиду удалось неожиданным ударом захватить жизненно важные для афинян города полуострова Халкидика и Амфиполь на фракийском побережье. Афиняне лишились золотых россыпей, корабельного леса и контроля над черноморскими проливами. Афинским флотом в этом районе командовал будущий знаменитый историк Фукидид. По предложению Клеона он был признан виновным и осужден на изгнание. Возомнивший себя настоящим полководцем Клеон лично возглавил ответную афинскую экспедицию во Фракию, но был разбит Брасидом. Впрочем, в решающей битве под Амфиполем в 422 г. до Р.Х. погибли оба военачальника. И только после их гибели, после многочисленных и бессмысленных взаимных жертв, в обоих станах победили сторонники мира. Афинскую делегацию возглавил Никий. И Архидамова война в 421 г. до Р.Х. была завершена Никиевым миром, заключенным на пятьдесят лет.

Так погибает эпоха

История потом не раз подтверждала, что самые мирные люди на земле – землепашцы, потому что земля им нужна для ее возделывания, а не для убийств. Самые же кровожадные – оторванные от земли торговцы, особенно уверенные в собственной безнаказанности торговцы-островитяне, вроде англичан или японцев. К сожалению, сторонникам мира слишком часто не хватает предусмотрительности. Они, как и русская пословица, полагают, будто плохой мир лучше доброй ссоры. На самом деле это жестокая ошибка. Плохой, плохо продуманный мир, наоборот, ведет к ссоре, а точнее – к новой и еще более страшной войне. Между прочим, об этом было бы неплохо подумать нашим сегодняшним сторонникам переговоров и мира с разнообразными боевиками любой ценой. Если история чему-нибудь учит, то тому, в частности, что цена эта может оказаться чудовищной.

Афинские миротворцы во главе с Никием в качестве «жеста доброй воли», как сказали бы сейчас, вернули лакедемонянам военнопленных, не дожидаясь выполнения Спартой важнейшего условия – возврата Афинам Амфиполя. Спартанцы решили этим воспользоваться и оставили важнейший стратегический пункт за собой. В ответ афиняне отказались уходить из Пилоса. Но в своем излишне благодушном стремлении к миру партия Никея успела бросить на произвол судьбы мессенских илотов, откликнувшихся на призыв к восстанию против их поработителей-спартанцев. Без поддержки мессенцев оккупация Пилоса потеряла всякое значение. Еще хуже, что главные конкуренты Афин – Коринф, Мегара и Фивы – отказались присоединиться к мирному соглашению.

Возникла новая партия войны, которую возглавил несравненно более талантливый, чем Клеон, Алкивиад – воспитанник Перикла, состоявший с ним в дальнем родстве. В 420 г. до Р.Х. он был избран стратегом и вскоре убедил афинян направить эскадру в Италию и Сицилию, чтобы захватом союзных пелопоннессцам Сиракуз с их хлебной торговлей компенсировать потерю Амфиполя. Весной 415 г. до Р.Х. для похода был снаряжен флот из 200 триер и транспортов с экипажем в 38 тысяч гребцов и воинов. Командующими были назначены Алкивиад, Никий и некий Ламах.

Перед началом экспедиции случилось сыгравшее роковую роль явно провокационное происшествие, остающееся загадочным до сих пор. Кто-то разбил гермы, столбы с изображениями Гермеса, стоявшие на углах основных афинских улиц. Подозрение в кощунстве пало на известных своим вольнодумством друзей Алкивиада и на него самого. Алкивиад сам потребовал судебного разбирательства. Но его враги, понимая, что в присутствии многотысячного экипажа эскадры он будет оправдан, добились отсрочки судебного процесса. Когда флот достиг Сицилии, его нагнал специально посланный корабль с требованием к Алкивиаду явиться в суд. Понимая, что готовится расправа, он бежал в Спарту, а узнав, что заочно приговорен к смертной казни, выдал спартанцам все военные секреты афинян. Он был действительно талантливым человеком, а потому смог дать бывшим врагам ценнейшие советы и по противодействию сицилийской экспедиции, и по стратегии войны в самой Элладе. Пожалуй, важнейшим из них был совет вместо сезонных разорений полей и садов Аттики круглогодично обосноваться там в крепости Декелее, прервав сообщение с близлежащим островом Эвбеей и пообещав свободу перешедшим на сторону пелопоннессцев рабам.

Тем временем во главе сицилийской экспедиции оказался принципиальный противник войны Никий. После сражений с переменным успехом он сообщил в Афины о недостаточности своих сил, надеясь получить разрешение на возврат. Но вместо этого дождался подкрепления в 75 триер и 5 тысяч солдат во главе с опытным Демосфеном. Однако афинский флот был разбит и полностью уничтожен врагами, а сухопутная армия частично погибла в боях, частично попала в плен. Ламах погиб в бою, Никий и Демосфен были казнены, тысячи пленных афинян попали на каторжные работы в каменоломни. Так в 413 г. завершилась сицилийская авантюра, по замыслу, пожалуй, обоснованная, но плохо подготовленная практически.

Теперь всё, казалось, восстало против афинян. Свыше 20 тысяч рабов бежало к спартанцам. Остановилась работа на серебряных рудниках, отложилась Эвбея, а следом за ней – многие другие союзники. По совету Алкивиада спартанцы заключили секретное и совершенно беспринципное соглашение с Персией, обещав вернуть под власть царя все малоазийские греческие города в обмен на денежные субсидии, корабельный лес и снаряжение для флота на период войны с Афинами. Сам Алкивиад перебрался из Спарты в Персию, где начал плести сеть интриг, налаживая тайные контакты со своими давними друзьями в Афинах.

В 411 г. до Р.Х. в Афинах к власти пришли сторонники олигархии, власти немногих, во главе с учеником Сократа и дядей Платона Критием, Антифонтом и Фераменом. Олигархи предложили мир Спарте, но там не верили в устойчивость их власти, тем более что среди олигархов наметился раскол на умеренных во главе с Фераменом и возглавлявшихся Критием сторонников более жесткой политики. На флоте, стоявшем у берегов острова Самоса, власть олигархов не признали и потребовали восстановления демократии, избрав новых стратегов: Фрасибула, Фрасилла и… Алкивиада. Встав во главе флота, он неожиданным ударом разгромил пелопоннесскую эскадру и направился в Афины. Там к тому времени уже была свергнута олигархия, и Алкивиад был встречен как герой и избран стратегом-автократором (самодержцем) с особыми полномочиями над всеми вооруженными силами на море и суше. Практически эти полномочия совпадали с теми, что вплоть до эпохи Юлия Цезаря носили в Риме название «империума».

Энергичная и в целом удачная деятельность Алкивиада завершилась досадным срывом. Во время его отъезда по делам в Афины его заместитель вопреки прямому приказу ввязался в неудачный бой и с остатками флота был блокирован в гавани Митилены. У переменчивой афинской толпы стали сдавать нервы, и виновником поражения она объявила Алкивиада, вынужденного удалиться в изгнание в Херсонес Фракийский. Для освобождения запертых в бухте Митилены кораблей афиняне напрягли последние силы и снарядили новый сильный флот во главе с десятью стратегами. В 406 г. до Р.Х. им удалось наголову разбить спартанцев в битве при Аргинусских островах близ малоазийского берега. И в этот миг, когда в последний раз у афинян появилась возможность обратить ход событий в свою пользу, случилось непоправимое. Командир одной из триер, не выполнив приказа о спасении утопающих моряков, отплыл в Афины, где клеветнически переложил свою вину на плечи десяти стратегов, среди которых был и сын Перикла. Экзальтированная толпа моряцких вдов слезами и проклятьями довела Народное собрание до полной неспособности принимать взвешенные решения. Стратеги были обвинены в кощунстве и казнены. Так своими руками афиняне устранили всех, кто мог еще спасти их от поражения.

Спартанцы с помощью персов заново отстроили флот, во главе которого поставили старого и хитрого наварха (адмирала) Лисандра. Летом 405 г. до Р.Х. Лисандр сперва уничтожил остатки афинского флота и перерезал пути подвоза продовольствия в город, а затем осадил его еще и с суши. К весне 404 г. доведенные до последней крайности афиняне вынуждены были безоговорочно сдаться.

После капитуляции Афин на военном совете в шатре Лисандра и в кругу его друзей звучали предложения продать афинян в рабство, а город сравнять с землей и обратить в пастбище. Тогда, по рассказу Плутарха, один из присутствовавших запел первую песнь хора из «Электры» Еврипида:

Агамемнона славная дочь!

Мы приходим, Электра, к тебе,

В твой убогий, нецарственный дом…

Греки вообще были чувствительными натурами. Они умели отлично воевать, но это не мешало им ни смеяться, ни плакать. И наверно, это хорошо. По крайней мере, свидетельствует о нравственном здоровье. Вот и тогда пировавшие друзья и союзники Лисандра поняли, что с горько униженной микенской царевной певец сравнивает город Паллады, город славных побед при Марафоне и Саламине. Они растрогались до слез, и Афины были спасены!

Но Афинская Архэ была, конечно, распущена, а самим Афинам пришлось вступить в Пелопоннесский союз. Им оставили право содержать не более 12 военных кораблей, а Длинные стены срыли. Афиняне обязались выплатить большую контрибуцию и ввести у себя олигархическое правление. Олигархия устанавливалась и в других городах-государствах, причем спартанцы повсеместно размещали свои гарнизоны и расправлялись с недовольными.

Казалось бы, жесткий олигархический строй Спарты, близкий к авторитаризму, обеспечил ей то внутреннее единство, которое, в конечном итоге, и привело к победе. Но не будем обольщаться. Спартанцы были совершенно истощены войной – практически в той же мере, что и афиняне. Но более свободные и гибкие внутриполитические традиции Афин были залогом их сравнительно быстрого возрождения. А крайний консерватизм Спарты обрекал ее на стагнацию. По-настоящему в выигрыше осталась лишь Персия, сумевшая снова вмешаться в дела Эллады и навязать свое господство малоазийским греческим полисам. Впрочем, не всё было так однозначно…

Тридцать тиранов

Одним из условий, навязанным спартанцами после капитуляции Афин, было введение олигархического строя. Выполнить его, казалось бы, было тем проще, что в 411 г. олигархи уже приходили к власти в Афинах, и сформировавшаяся тогда «команда» во главе с Критием и Фераменом сохранилась практически без изменений. Поэтому и теперь, в 404 г. до Р.Х., спартанский наварх Лисандр, решавший судьбу города, им же поручил возглавить олигархическое правительство.

Наши современники не только в России, но и на Западе, пожалуй, примут за ханжество попытку победителей расправиться с демократами и ввести новый государственный строй, используя традиционный инструмент демократии – Народное собрание. Однако правовое сознание и греков, и римлян было, как правило, значительно внимательнее к процедурным мелочам, чем в наше время, ибо основывалось на религиозных представлениях, а с богами шутить нельзя. Надо признать, что и в Европе, и в старой России, пока были живы религиозные традиции, отчасти сохранялись и идущие как раз от античности представления о Праве и Законе, как о высшей ценности в земной жизни, перед которой склоняли головы даже цари и императоры. По мере секуляризации, обмирщения общественной жизни эти представления всё больше выхолащивались, достигнув, наверно, крайней степени правового нигилизма в двух атеистических державах: в советской России и в гитлеровской Германии.

Увы, приходится признать, что как градус атеизма, так и мера презрения к закону выше были именно в нашем отечестве. В качестве доказательства сошлемся хотя бы на оправдание нацистским судом Георгия Димитрова. Разумеется, он был бандитом уже потому, что даже среди коммунистов числился профессиональным революционером. Гитлеровцы – родственные души – прекрасно понимали, что это означает на большевистском жаргоне. Они надеялись, что это поймут и судьи, а поняв, закроют глаза на некоторые формальные мелочи: ну, поджигал он Рейхстаг или не поджигал – какая разница? Всё равно ведь висельник. Но суд почему-то решил, что казнить человека за то, чего он не совершал, нельзя, и отпустил Димитрова заниматься антифашистской агитацией и пропагандой и дальше. Советские политзаключенные даже в сравнительно вегетарианские брежневские времена о такой независимости судей и понимании ими духа законов могли только мечтать…

Так или иначе, но афинское Народное собрание под сильнейшим нажимом спартанцев вынуждено было утвердить состав предложенной Фераменом комиссии из тридцати олигархов, избранной для разработки новой конституции. Надо заметить, что новоявленная комиссия – «Тридцать тиранов», как их впоследствии стали называть, – повела себя очень схоже с возглавлявшимися Аппием Клавдием римскими децемвирами, авторами «Законов XII таблиц», избранными почти за полвека до Крития и Ферамена с отчасти сходной целью: дать своей родине письменно закрепленный свод законов. «Тридцать тиранов», как и Аппий Клавдий на второй год деятельности комиссии, с законотворчеством не торопились, а ринулись прежде всего решать свои личные имущественные проблемы.

По их просьбе спартанцы заняли Акрополь, а командир гарнизона стал фактически комендантом Афин. Опираясь на спартанский отряд и разоружив граждан, «Тридцать» начали форменную охоту на богатых афинян и метеков (иногородних купцов и ремесленников, постоянно в Афинах проживавших). «Чтобы приобрести деньги для содержания своих телохранителей, – писал Ксенофонт, – они решили, что каждый из них выберет богатого метека, велит убить его и возьмет его имущество». Даже Ферамен стал протестовать. Но Критий с друзьями объявили тогда его самого изменником и казнили. Практически так же вели себя красные комиссары в Русскую революцию и нацистские бонзы в «Хрустальную ночь». Но разница всё же была. К сожалению, в XX веке достаточно широкие народные массы восприняли это варварство как должное и даже поддержали. В то время как греки в V веке до Р.Х., несмотря на то, что подобных циничных убийств и грабежей тогда было тоже предостаточно, безоговорочно относились к ним, как к святотатственным нарушениям не только человеческих, но и божественных установлений. Это особенно хорошо видно по поведению недавних врагов афинян.

За восемь месяцев тирании было казнено без суда около полутора тысяч афинских граждан. Многие бежали в соседние дорийские города – Фивы, Мегару, Аргос. Совсем недавно Афины с ними воевали, причем порой дело доходило до чудовищного взаимного ожесточения. Более того, спартанцы по просьбе «Тридцати» запретили своим союзникам давать убежище афинским эмигрантам. Но своей самоуверенностью и надменностью единственная сверхдержава Эллады того времени вызвала такое раздражение среди греков, что фиванцы не только приютили беженцев, но помогли созданному ими отряду захватить пограничную аттическую крепость – Филу. Туда стали стекаться недовольные. Критий, пытаясь их запугать, захватил близлежащий Элевсин и казнил 300 элевсинцев. Вождя демократов Фрасибула это только подхлестнуло. Перейдя в наступление, он занял Пирей, причем в бою погиб Критий. Тираны бежали в Элевсин, где им пытался помочь Лисандр. Но Коринф и Фивы отказались его поддержать, а в самой Спарте заподозрили в стремлении к узурпации власти и отозвали, заменив отрядом его врага – царя Павсания. Павсаний же предложил афинянам прекратить смуту и закончить дело миром. Так в архонтство Евклида (403 г. до Р.Х.) в Афинах была восстановлена демократическая конституция. Уцелевших из числа «Тридцати тиранов» и их приспешников наказали, после чего объявили всеобщую амнистию и придали Ареопагу функции Конституционного суда – в духе «законов предков», как их тогда понимали. Впрочем, выйти из Пелопоннесского союза Афины пока еще не смогли. Но вряд ли кто-то мог всерьез сомневаться, что и это лишь вопрос времени. Архонтство Евклида завершило одну эпоху в истории Афин и открыло новую. Но об этом потом.

Великая Греция

Порой мы склонны как-то забывать, что достаточно бурной политической и духовной жизнью жила не только коренная балканская и островная Эллада, но и многие ее колонии. Особенно многое можно сказать о их западной части: в течение нескольких столетий проводниками эллинского влияния на Рим служили греческие государства Сицилии и Южной Италии – так называемой Великой Греции… довольно заметную роль крупнейшее из них – Сиракузы – сыграло и в завершении Пелопоннесской войны… в греческих полисах Южной Италии в форме полутайного общества расцвел пифагорейский союз, на какое-то время даже захвативший власть в некоторых из них… при дворе сиракузского тирана Гиерона случалось жить великим поэтам и трагикам Симониду, Пиндару, Бакхилиду, Эсхилу и другим… позднее к двум другим тиранам Сиракуз – Дионисиям Старшему и Младшему – несколько раз ездил гениальный философ Платон… Что же происходило в Великой Греции в бурном V веке до Р.Х.?

Первые колонии там основали эвбейские города Халкиду и Эретрию еще в VIII веке. Жители их относились к дорийскому племени, и халкидская разновидность именно дорийского алфавита легла позднее в основу латинской письменности, в чем и коренятся многие ее отличия от выросшего на основе аттического варианта ионийского алфавита классического греческого письма, а в конечном итоге – и нашей кириллицы. Греческие города Италии, и особенно – Сицилии, были вынуждены постоянно защищать свою независимость как от аборигенных племен, так и от могущественного Карфагена – западной колонии семитов финикийцев в районе современного Туниса. В этих условиях резко возросла роль наемных дружин и их вождей, что уже к началу VI столетия привело к возникновению ранних тираний. Тираны опирались на радикалов-демократов и войско, а потому стремились к захвату новых земель, в том числе и у греческих же соседних городов, для раздачи участков солдатам и гражданам.

Так тиран сицилийского полиса Гелы Гиппократ (тезка знаменитого врача) сумел захватить часть земель, принадлежавших Сиракузам. Там произошел демократический переворот, а в Геле на смену погибшему Гиппократу пришел талантливый полководец Гелон. Он захватил Сиракузы и сделал их столицей довольно значительного государства, переселив в них граждан своей родной Гелы и еще нескольких мелких городов. Аналогичную политику проводил тиран Акраганта Ферон. Оба государства, заключив союз, по существу объединили сицилийских греков. Но неистребимое стремление эллинов к самостоятельности заставило жителей пока еще независимых Регия и Селинунта призвать на помощь карфагенян. Те только того и ждали. Их войско начало осаду городка Гимеры, присоединенного к владениям Акраганта. Гелон сиракузский пришел на помощь своему акрагантскому союзнику, и карфагеняне были разбиты. По сообщению Геродота, это случилось в 480 г. в тот же день, что и победа над персами при Саламине. Даже если эта подробность – позднейшая легенда, всё равно остается фактом практически одновременный успех дела свободы эллинов на востоке и западе. Селинунт и Регий вынуждены были вступить с Сиракузами в союз, а власть Гиерона, преемника скончавшегося Гелона, распространилась почти на всю Сицилию. Считаться с Сиракузами пришлось и многим городам Южной Италии, после того как к Гиерону обратились за помощью потерпевшие поражение в войне с Кротоном жители Сибариса – сибариты, чей прославившийся своей роскошью и изнеженностью город кротонцы стерли с лица земли.

Традиционными союзниками карфагенян в западном Средиземноморье были этруски. Поэтому политическая логика заставила Гиерона вмешаться в их борьбу с Кумами – греческой колонией в Средней Италии. В 474 г. до Р.Х. флот Гиерона наголову разбил этрусков близ Кум, что заставило тех отказаться от притязаний на Кампанию. Не забудем, что чуть раньше Рим начал вести изнурительные войны с этрусским городом Вейи. Нет сомнений, что победа Гиерона косвенно помогла и римлянам.

Но вскоре сперва в Акраганте, а потом и в Сиракузах сменилась власть. Горожане восстали против наследника Гиерона Фрасибула и изгнали из Сиракуз и других городов как тиранов, так и отряды их наемников. Единое государство распалось, все полисы вновь обрели независимость, а новообретенная демократия установила закон, аналогичный афинскому остракизму. В Афинах граждане голосовали на черепках-остраконах, определяя, не следует ли кого-нибудь отправить в изгнание просто потому, что он стал слишком популярен и эта популярность может угрожать демократии. В Сиракузах голосовали с помощью оливковых листьев, и соответствующая процедура получила название пенталисма. Республиканские перевороты произошли в Регии, Мессене, Таренте. А в ахейских городах Юга Италии демократический энтузиазм дошел до того, что ликующие толпы перебили не только олигархов, но на всякий случай и всех пифагорейцев. Впрочем, некоторым повезло и они успели бежать…

Разумеется, разгул демократии до добра не довел. Для начала зашевелились местные племена. В Кампанию вторглись самниты, в область Тарентского залива – луканы. В Сицилии наступление на греков повели сикулы. На некоторое время их вождю Дукетию даже удалось создать собственное государство. Но вскоре сиракузяне его разбили и сослали в Коринф. Победа над афинской экспедицией, посланной в Сиракузы во время Пелопоннесской войны, во многом была обусловлена распрями среди самих афинян – обвинением Алкивиада в святотатстве и его вынужденным бегством в Спарту. В Сиракузах же она привела к усилению влияния флота и, как следствие, зависимой от матросни крайней демократии. Флот отправился в Эгейское море воевать с Афинами, а в беззащитной Сицилии высадились карфагеняне. Для начала они почти поголовно вырезали население Селинунта, а потом, захватив Гимеру, принесли ее жителей в жертву духу разбитого Гелоном в 480 г. под Гимерой же карфагенского военачальника Гамилькара, тезки получившего известность в III веке Гамилькара Барки, отца Ганнибала. Удовлетворенные резней, карфагеняне вернулись в Африку и, собрав там новое войско, вновь высадились в Сицилии. Тут уже, позабыв о распрях, все греки острова перед лицом общей опасности объединились, признав главенство Сиракуз. Но было уже поздно. Военные неудачи заставили зимой 406–405 годов оставить Акрагант. Это вызвало такое возмущение, что стратеги-демократы были смещены, и общее командование передано молодому и энергичному стратегу Дионисию.

Дионисий начал с того, что набрал отряд личных телохранителей в 1000 человек, захватил арсенал и всю полноту верховной власти в городе, став очередным тираном. После этого он с одной стороны добился казни крайних демократов, с другой – расправился с попытавшимися свергнуть его олигархами, но самое главное – сумел заключить мир с Карфагеном. Мир 405 года был тяжелым. Пунийцы (так еще называли карфагенян) оставили за собой все захваченные города и ограничились тем, что сняли осаду с Сиракуз – да и то лишь из-за вспыхнувшей в их лагере чумы. Но Дионисий получил передышку. И, надо признать, распорядился ею с максимальной пользой.

Прежде всего, он создал сильную, лично ему преданную наемную армию. Для этого он конфисковал земли богатых латифундистов-аристократов и раздал их своим солдатам, беднейшим гражданам и некоторым рабам, которых он отпустил на волю и включил в состав гражданства. Затем обеспечил жесткий порядок в системе государственной власти и особенно – во взимании налогов и пошлин. Для этого большинство выборных должностей было замещено назначенцами тирана и впервые создана система откупов, впоследствии широко применявшаяся в Риме, да и по всей Европе и в России вплоть до сравнительно недавнего времени.

На вырученные средства в Сиракузах были построены мощные стены, крепость, новый флот и военные машины. Арсенал, казармы и дома приближенных тирана находились на острове Ортигии, соединенном с городом узким перешейком, на котором Дионисий поставил свой личный замок. Война началась в 397 г. до Р.Х., но шла с переменным успехом. В конце концов, Дионисию всё же удалось оттеснить пунийцев и в 392 г. заключить с ними мир, по которому за Карфагеном оставалась западная, а за Сиракузами – восточная часть Сицилии. Покончив с этим, Дионисий переправился на Апеннины и восстановил господство Сиракуз над Кротоном и другими южно-италийскими городами греков. Так он стал объединителем западных эллинов, именуясь в афинских документах «архонтом Сицилии». Но это уже иная эпоха, о которой нам предстоит говорить чуть позже.

Галльский погром

Взятие этрусского города Вейи в 396 г. до Р.Х. было едва ли не первым военно-политическим успехом Рима в его истории, отчего римляне помнили о нем много веков спустя и очень им гордились. Однако причин для гордости было меньше, чем им хотелось бы. Дело в том, что в последние годы противостояния этруски почти не сопротивлялись и всячески стремились заключить с римлянами мир и даже союз. Причиной тому были полчища галлов, обосновавшиеся в Северной Италии еще около 500 г. до Р.Х. За истекшее столетие галльские племена захватили долину По и всё больше теснили этрусков и некоторых других италиков. Надо при этом отметить, что, несмотря на отдаленное родство с латинскими племенами, галлы, в отличие от них, считали землепашество позором для свободного человека и предпочитали жить охотой, грабежами и войнами. Так что столкновения с ними имели качественно иную природу, нежели обычные стычки между соседними оседлыми народами – теми же этрусками с римлянами, к примеру.

От союза римляне воздержались. Но, упоенные своей победой над Вейями, направили к галлам послов из знатного рода Фабиев с требованием прекратить нападения на этрусков. Галлы сделали вид, что не поняли: при чем здесь вообще римляне и кто они такие? Тогда римские послы приняли участие в очередной битве, сражаясь, естественно, вместе с этрусками, причем один из них даже убил какого-то галльского вождя. Галлы, как много позднее монголы, таких вещей не прощали и потребовали у римлян сатисфакции. Теперь пришел черед римлянам отказывать послам. Фабии были даже демонстративно выбраны военными трибунами на следующий год. Но галлы слов на ветер не бросали и всем скопом своих орд двинулись на Рим.

У римлян по-прежнему царили весьма самоуверенные настроения. Но варвары под предводительством вождя Бренна быстро сбили с них спесь. 18 июля 390 г. до Р.Х. разъяренные галлы, дико завывая, одним ударом смяли римское войско и отрезали его остатки от города. По иронии судьбы, спасаться им пришлось в недавно завоеванных Вейях. В Риме же оказалось так мало запасов, что во внутреннюю крепость с государственной сокровищницей на Капитолийском холме пустили только тех немногих, кто мог держать в руках оружие. Остальные должны были спасаться бегством, старцы сенаторы предпочли погибнуть в родном городе. И всё равно положение осажденных было крайне тяжелым. Спасало их только то, что по тогдашнему уровню военно-инженерных умений взять хорошую крепость голой силой было практически невозможно. Галлы это понимали и от лобовых атак отказались. Однажды в глухую ночь их отряд так тихо вскарабкался по крутой стене Капитолия, что даже собаки ничего не услышали. Зато подняли гоготанье посвященные богине Юноне гуси. Проснувшийся бывший консул Марк Манлий разбудил остальных, и штурм был отбит. Марк Манлий стал народным героем и получил почетное прозвище «Капитолийского», а римляне обогатили свой язык новым присловьем. «Гуси Рим спасли» стали говорить, желая подчеркнуть, что нельзя пренебрегать мелочами, ибо даже малые причины рождают порой великие следствия.

Осада длилась семь месяцев, и дело шло уже к окончательному разгрому римлян, но тут галлы получили известие, что в их области на севере Италии вторглись венеты. Поэтому они согласились уйти за выкуп в 1 тыс. фунтов золота. Римский фунт составлял около 4/5 русского, и, следовательно, выкуп равнялся примерно 360 кг золота. Это представляется слишком большой суммой некоторым нынешним исследователям и уж тем более казалось чистым грабежом опозоренным римлянам. Они начали шуметь, уверяя, будто весы врут. Тогда галльский вождь Бренн со словами «Vae victis!» («Горе побежденным!») положил на противоположную чашу весов свой меч – и вопрос был исчерпан. Патриотическая легенда уверяет, будто в этот момент явился герой вейской войны Марк Фурий Камилл с остатками разбежавшегося войска и отбил золото, но вряд ли этому следует всерьез верить.

Многовековое давление галлов на Италию с севера было во многом схоже с давлением Персидской империи на Элладу с востока. Оно способствовало сплочению италийских народов перед лицом общего врага и, естественно, возвышало Рим как лидера борьбы против галлов – подобно тому, как Афины получили честь и славу в борьбе с персами.

Почти Россия

На другом конце эллинского мира, в хорошо нам знакомом Северном Причерноморье, события развивались куда менее драматично. Вообще-то существует убедительная гипотеза о том, что древнейшей прародиной греков была как раз полоса черноморского побережья, но не на севере, а на востоке: примерно от сегодняшнего Сухума до Батума. Вполне возможно, миграция праэллинских племен в обход Черного моря на Балканы могла начаться под давлением пракартвелов, которые где-то в конце IV – в III тысячелетии до Р.Х. двинулись со своей прародины в бассейне реки Чорох (на северо-востоке сегодняшней Турции) на север, в пределы нынешнего расселения сванов, мегрелов и грузин. В таком случае какая-то часть так называемых понтийских греков могла оказаться потомками древнейшего населения кавказского побережья, а колонизация носила как бы вторичный характер возврата в смутно памятные места давнего обитания.

Заметим, кстати, что, хотя плавание аргонавтов за золотым руном часто толкуется как экспедиция на золотоносную речку Фасис в районе нынешнего Поти, где с помощью овечьих шкур намывали золотой песок, такая трактовка весьма уязвима для критики. Ведь достаточно богатые золотые россыпи еще в Пелопоннесскую войну были известны гораздо ближе: в районе фракийского Амфиполя. Возможно, прав наш замечательный географ и биолог Владимир Петров, считающий, что земледельческие народы в древности были вынуждены время от времени снаряжать особые экспедиции в предгорья за дикорастущими сортами культурных растений для предотвращения их вырождения на новой родине. Как раз район Кавказа и Армянского нагорья был одним из главных поставщиков сортового разнообразия культурных растений для древних цивилизаций. Не исключено, что и шумерский Гильгамеш отправлялся в горы Ливана, то есть в южную часть того же ареала, с той же целью, что и Ясон в Колхиду. Кстати, его имя (Иасон) означает «Целитель» и с золотом никак не связано, а вот с «излечением» злаков – вполне возможно.

Так или иначе, греческая колонизация интересующего нас Северного Причерноморья началась достаточно рано – не позднее VII в. до Р.Х. Пионерами в этом деле были милетяне. Они основали Фасис и Диоскуриаду на окраине нынешнего Сухума, Истрию в устье Дуная (Истра), Одесс (современную Варну), Тир (Констанцу), Ольвию на Буго-Днепровском лимане, Феодосию, Пантикапей (нынешнюю Керчь) и целый ряд других поселений. Выходцы из Гераклеи Понтийской основали Херсонес Таврический (на окраине современного Севастополя). На Тамани жители Теоса построили Фанагорию. В устье Дона значительно позднее (в III веке до Р.Х.) возник Танаис.

Соседями греков на большей части этой территории были состоявшие в дальнем родстве с персами скифы, сменявшиеся к востоку их родственниками сарматами. Сегодня потомками скифов считаются осетины. В Крыму жили дикие племена тавров, в Приазовье – меоты и синды, чью этническую принадлежность сегодня определить почти невозможно. Понтийские греки вывозили в Элладу главным образом зерно и рыбу – соленую и вяленую.

Еще одной статьей экспорта, как ни странно, было вино. Странно, потому что экспортировать вино в Грецию из наших северных краев было то же, что возить сов в Афины, как сказали бы эллины, или пряники в Тулу, как до советской власти говаривали на Руси. Но объяснения этому явлению всё же существуют. Скорее всего, основная часть этого экспорта была дешевым вином для рабов и вывозилась только потому, что нижнюю часть корабельных трюмов всё равно надо было заполнять каким-то балластом. Хлеб и рыбу могла испортить просачивавшаяся морская вода, а вино в глиняных амфорах было защищено достаточно надежно. Поверх амфор можно было грузить портящиеся продукты. Кроме того, какая-то часть крымских вин могла-таки считаться деликатесной продукцией и конкурировать с такими знаменитыми в древности сортами, как исмарское (упоминаемое еще в «Одиссее», а потом у Архилоха), хиосское или фалернское (помните пушкинский перевод «из Катулла»: «Пьяной горечью Фалерна Чашу мне наполни, мальчик!..»). По сообщению Владимира Петрова, после Второй мировой войны под Севастополем была обнаружена пещера со множеством герметично запечатанных древнегреческих амфор с вином. За два тысячелетия оно превратилось в некую смолоподобную субстанцию, но, как выяснилось, при добавлении этой субстанции в современные марочные вина она придает им какой-то совершенно необычный вкус и аромат. Утверждают, будто амфоры были куда-то вывезены и достоверных сведений об их судьбе больше нет. Но важно другое. Каждый, кто понимает толк в вине, знает, что, сколько бы ни держать в бутылках или в глиняных емкостях ординарное, бросовое пойло, лучше оно не станет. Выдержанные вина – как люди на войне или в тюрьме: сильные закаляются, а слабых такие условия ломают окончательно, обращают в бросовый уксус. Поэтому с уверенностью можно сказать, что для того, чтобы с успехом купажировать марочные вина, античная первооснова найденного под Севастополем загустевшего вина сама должна была быть исключительного качества.

В Ольвии и Херсонесе сложились типичные древнегреческие республики, а на востоке Крыма вокруг Пантикапея и на Тамани возникло греко-варварское Боспорское царство. Но об этом потом.

Уроки катастрофы

Кому много дано, с того много и спросится. В жизни великих народов бывают периоды, когда трудно отделаться от желания вместе с шекспировским Меркуцио из «Ромео и Джульетты» воскликнуть: «Чума, чума на оба ваши дома!» Беспрерывная череда сменяющих друг друга алчных и кровавых тираний, олигархий и псевдодемократий, физически уничтожающих лучших сынов своих народов, чудовищным цунами прокатилась по Элладе почти сразу после героических дней Марафона и Саламина в Балканской Греции, Гимеры в Сицилии. Много позднее что-то подобное мы найдем в средневековых Италии, Германии и России. Наверно, это можно назвать болезнями роста, но вернуть олимпийское спокойствие духа такая догадка всё равно не может.

Неудивительно, что лучшие умы того яростного времени – Сократ и его ученики, прежде всего Платон и Ксенофонт, – были настроены весьма пессимистически. Особенно это относится к Платону, которого в древности порой даже считали мизантропом. Вспомнить о его жизни и философии у нас еще будет повод, потому что зрелый период жизни Платона относится к следующему веку. Но становление его личности проходило, безусловно, под впечатлением событий Пелопоннесской войны и отчасти – только что описанных перипетий политической борьбы в Великой Греции. Ничего, кроме глубокого разочарования во всех государственных институтах, не могли породить наблюдения за тогдашней политической жизнью.

Но Платон не был бы основателем философии объективного идеализма, если бы в его душе не жило непреодолимое стремление к совершенству. За уродливыми проявлениями реальной жизни он стремился разглядеть их вечный, идеальный прообраз. В применении к государству это привело к появлению удивительно стройной концепции, сочетающей глубокий скепсис и критическое отношение к человеческой природе с неизбывной надеждой на конечную победу добра, красоты и истины. Строгие, завершенные формулировки этой концепции несколько позднее придал Аристотель, но в полухудожественном, как сказали бы сейчас, эссеистическом виде все ее основные тезисы разбросаны уже по разным диалогам его учителя.

По мысли Платона–Аристотеля существуют три основных типа государственного управления, каждый из которых, однако, может осуществляться в двух разновидностях: отрицательной и положительной. Законной монархии самодержца-автократора соответствует извращенная форма тирании, при которой самозванец, удачливый демагог или способный полководец для удержания своей власти вынужден прибегать к постоянному террору. Власти лучших, аристократии, соответствует олигархия – власть немногих, причем эти немногие оказываются попросту самыми богатыми, но при этом жадными, трусливыми и духовно тупыми. Демократия же, которая при благоприятных условиях может порождать героев, как Фемистокл и Мильтиад, и великих патриотов, как Солон и Перикл, слишком легко вырождается, как показывает практика, в заурядную и пошлую охлократию – власть худших. При этом между тремя типами управления существует своеобразная преемственность: олигархов свергает разнузданная чернь, которую легко сумеет возглавить очередной тиранн, чтобы, одряхлев и расслабившись, уступить власть новым олигархам.

Из этого порочного круга выйти почти невозможно, если бы не надежда на некий синтетический строй, объединяющий признаки монархии, аристократии и истинной демократии, прообраз которого Платон, Ксенофонт и их учитель Сократ видели в государственном устройстве Спарты. Монархию в Спарте представляли две параллельно существовавшие царские династии, аристократический принцип олицетворялся в коллегии пятерых эфоров (именно им принадлежала там реальная власть), демократия имела возможность себя проявить в примитивном лаконском варианте Народного собрания – так называемой апелле. Как бы ни хотелось нашим философам идеализировать спартанский государственный строй в теории, внимательный анализ показывает, что они были достаточно трезвы, чтобы не слишком им обольщаться на практике. Деятельность того же Лисандра, да и вся спартанская политика не слишком способствовали иллюзиям.

Синтез позитивных разновидностей монархии, аристократии и демократии Платон называл политией и посвятил разработке разных ее вариантов несколько самых известных своих диалогов. Не будем заниматься их сравнительным анализом. Заметим лишь, что, судя по всему, ни один из этих вариантов так и не удовлетворил самого автора. К сожалению, примерно через две тысячи лет нашлись люди, которые решили, будто могут справиться с этой задачей лучше древнегреческого гения. В результате, «Утопия» Томаса Мора, «Город Солнца» Кампанеллы и практические попытки Фурье и других утопистов привели к созданию государственных устройств, удивительно сходных с Платоновой политией, но только в откровенно извращенной, совершенно непредвиденной античным философом форме. Действительно, генсек КПСС (как, впрочем, и фюрер или дуче) вполне достойно представляли тиранию, Политбюро – олигархию, а формально всевластные, но реально почти ничего не решавшие Советы – власть толпы, охлократию. Так еще раз подтвердилось давнее наблюдение: Древняя Греция с ее примерно двумя сотнями самых разнообразных городов-государств для всего европейского человечества послужила гигантской лабораторией, в которой были отработаны все основные модели государственных теорий, да и практик. Жаль только, что сегодня мы стали об этом забывать…

7. Концы и начала

Многие же будут первые последними и последние первыми.

Мф., 19, 30

Даймоний Сократа

Интересуясь прежде всего историей духа и культуры, мы вынуждены значительное место уделять чисто политической истории – иногда больше, чем хотелось бы… К сожалению, это неизбежно. Ведь по большому счету одно от другого неотделимо. Более того, перефразируя известное изречение, можно сказать, что политика – это продолжение борьбы идей мирскими средствами. И все-таки – пора вспомнить о чем-то более возвышенном, нежели битвы, мирные договоры и их нарушения.

Главным духовным и нравственным событием IV века до Р.Х., а может быть, и всей истории античного мира вплоть до Рождества Христова, была, безусловно, смерть Сократа.

Родился он в 470 г. до Р.Х. от камнереза или скульптора Софрониска и повивальной бабки. Был некрасив, ходил босиком и не имел аристократических манер, но отличался отвагой, отменным здоровьем и недюжинной физической силой. Сократу было присуще какое-то особое обаяние, привлекавшее к этому человеку из низов общества самых родовитых афинян, к числу которых принадлежали будущий глава «Тридцати тиранов» Критий и Алкивиад, молодой Ксенофонт и совсем еще юный Платон. Но его учеником наравне с ними был, например, сын фракийской рабыни Антисфен, основатель кинической школы.

Сократ принимал участие в Пелопоннесской войне, будучи участником трех битв, в одной из которых заслужил награду за храбрость, спасая раненного Алкивиада. Но, что для него характерно, отказался от награды в его пользу, заявив, что тому она нужнее как поощрение к будущим подвигам. Но не меньшее, если ни большее мужество он проявлял в гражданской жизни. Однажды он под угрозой смерти отказался выполнить приказ Тридцати тиранов об аресте одного невинно осужденного. В другой раз, что еще труднее, сумел выдержать напор обезумевшей толпы. После победоносного сражения при Аргинусских островах адмиралы-победители, как мы уже однажды упоминали, были оклеветаны, и обезумевшее Народное собрание потребовало их смерти. Но председателем коллегии пританов, без решения которой было невозможно вынесение приговора, в тот день был Сократ. Он категорически отказался соучаствовать в неправом приговоре, хотя 50 его коллег, когда толпа потребовала приговорить заодно и их, согласились подчиниться нажиму разнузданной черни. Но Сократ был непреклонен. К сожалению, должность председателя была однодневной. На следующий день председатель сменился, и стратеги были казнены.

Но гораздо известнее он был своими непрестанными разговорами со всеми встречными и поперечными, которых он останавливал прямо на улицах и вовлекал в странные, далеко не всем нравившиеся беседы о нравственности, о познании и, как сказали бы сейчас, о смысле жизни. Через некоторое время самоуверенные собеседники с удивлением обнаруживали, что, отвечая на вопросы Сократа, они неожиданно для самих себя постепенно приходят к отрицанию того, что утверждали вначале или вообще оказываются вынуждены признать, что толком не понимают самого предмета спора. Конечно, это мало кому нравилось, хотя сам Сократ, намекая на профессию своей матери, говаривал, что он выступает всего лишь в качестве повивальной бабки, помогая людям родить хотя бы малую толику истины. Но зато ученики были совершенно зачарованы этими разговорами. Алкивиад утверждал, что ему приходится затыкать уши, чтобы найти в себе силы уйти и заняться другими делами. А мегарец Евклид (это не знаменитый математик, живший в Александрии во второй половине IV века, а живший значительно раньше его тезка, основатель собственной философской школы) тайком ходил за 30 километров к Сократу даже тогда, когда его родной город грозил смертной казнью каждому, кто будет замечен во враждебных в то время ему Афинах.

В Дельфах пифия назвала Сократа умнейшим мужем Эллады, и нам, конечно, будет позволительно вспомнить здесь, что Николай I назвал умнейшим мужем России считавшегося некрасивым (как и Сократ!) Пушкина – вряд ли это совпадение. Русские цари были грамотными людьми, а классические древности им преподавали на достаточно высоком уровне, чтоб они были в состоянии сообразовывать свои слова с известными из истории речениями. Сократ отнесся к этой характеристике с типичной для него иронией: никто из людей не обладает истинным знанием, – говорил он, – но я знаю хотя бы то, что ничего не знаю, а другие не подозревают даже об этом. Вот на фоне этих других пифия и назвала меня умнейшим… Неудивительно, что многие считали его софистом, и его добрый знакомый Аристофан даже вывел Сократа в комедии «Облака» их лидером. Но в действительности он был едва ли ни основным их противником. Во-первых, потому что ему и в страшном сне не могло придти в голову использовать свое умение для того, чтобы черное представлять белым, неправое – правым. Во-вторых, он не занимался натурфилософией или естественными науками и не учил красноречию – областью его интересов была только нравственность и отчасти учение о познании – гносеология, ибо он искал истину. В-третьих, в отличие от софистов, он не брал со своих учеников денег.

Сказать, в чем заключалась сущность учения Сократа, как ни странно, довольно сложно. Его учениками считали себя такие разные мыслители, как уже упоминавшийся киник Антисфен и гедонист, предшественник эпикурейцев Аристипп, склонный к уединенным размышлениям Платон и общительный, пошедший в наемники Ксенофонт, наследник элеатов Евклид из Мегары, завзятый диалектик Федон и, увы, тот же вождь тридцати тиранов Критий. Каждый из них взял что-то созвучное именно ему из мировоззрения Сократа, и те, чьи воспоминания о нем до нас дошли (в первую очередь это Платон и Ксенофонт), рисуют его философию в разных тонах. Конечно, есть и немало общего. Это бескомпромиссный идеализм, безупречная нравственная твердость, некоторый агностицизм по отношению к традиционному многобожию народной религии при глубочайшем благочестии на уровне более высокого осознания отношений человека и божества – и это следовало бы подчеркнуть, потому что в наше время такое качество мы склонны именовать богоискательством. Но всего этого явно недостаточно для мало-мальски четкой обрисовки какой-то внятной философской системы. Что, впрочем, не означает, будто ее вовсе не было, – ведь Сократ принципиально не писал книг, и судить об его учении мы можем только с чужих слов.

Чтобы не заниматься досужими домыслами, вернее будет обратить внимание на то, что мы знаем о нем достаточно точно, – на его метод. Прежде всего, это, конечно, знаменитая диалектика, искусство спора. Но не такое, как у софистов, направленное на обязательную победу искусника – неважно, правого или неправого, а искусство спора, нацеленное на поиск истины, являющееся, словно скальпель, лишь наиболее острым и точным инструментом ее выявления – не более, но и не менее. При этом обнаруживается, что так понимаемая диалектика предполагает определенные условия, правила для своего применения. Прежде всего, оказывается необходимым договориться о терминах. Ну а затем научиться делать четкие выводы из строго очерченных предпосылок. Несколько позднее Аристотель формулировал это так: «Сократа можно по справедливости считать новатором в двух отношениях: он впервые обратился к индуктивному мышлению и абстрактным определениям». Надо сказать, что информирован Аристотель был достаточно полно, а учитывая его дотошность, мы можем вполне доверять этому его свидетельству.

Из других особенностей Сократа необходимо выделить его специфическую иронию и самоиронию, а также наличие того, что он называл даймонием (δαιμόνιον). Для нашего уха этот термин рождает неприемлемые для христианского сознания ассоциации с демоном. Но в древнегреческом словоупотреблении это было не так. Природа этого даймония в точности нам, конечно, неизвестна, но то, что мы знаем, позволяет предполагать, что это был не просто внутренний голос или голос совести, а, пожалуй, то, что в нашей традиции обычно зовется ангелом-хранителем. Такое сближение кому-то может показаться недопустимым, но, собственно, почему? Разве в Ветхозаветной истории нет примеров, когда Господь Бог посылал вестников Своих впавшим в язычество царям израильским? Отчего же лишать такой милости Сократа? Неужели лишь потому, что он был греком, а не иудеем? Его даймоний имел любопытную особенность: он никогда не предписывал ему что́ надо делать, а лишь удерживал от недостойных и предосудительных поступков. В частности, именно он будто бы удержал Сократа от участия в неправом суде над несчастными победителями при Аргинусских островах. В принципе, одного этого достаточно, чтобы утверждать: сократовский даймоний не мог быть порождением темной силы.

И наконец, еще одной, казалось бы, малозначащей, но сыгравшей не последнюю роль в его осуждении, была привычка Сократа клясться «собакой, египетским богом». Он глубоко почитал своих родных светлых богов – Зевса, Аполлона, Афину. Но считал недостойным поминать их имена всуе, тем более что, по его мнению, он слишком мало знал о них, хотя, кажется, и был склонен видеть в них проявление какой-то единой, высшей силы, единого Сущего. Вот и придумал себе такую клятву – вроде бы тоже нечто сакральное, но явно с каким-то сомнительным, ироничным подтекстом.

Смерти нет

Придется повториться еще раз. Как порой это ни печально, но история духа неотделима от истории политической, и наоборот. Трагические события Пелопоннесской войны – двойное призвание и двойное изгнание Алкивиада, гибель Сицилийской экспедиции, расправа с навархами-победителями при Аргинусских островах, унизительное поражение, тирания тридцати – всё это довело и так весьма эмоциональное афинское гражданство до высшей степени экзальтации. Широкое распространение получила идея, будто поражение – кара богов за отход от обычаев предков. Естественно, под подозрение попали любые новации, критиканство и вообще умничанье. В этих условиях можно считать по-своему даже закономерным, что молодой поэт Мелет в 399 г до Р.Х. выставил в портике архонта-царя жалобу против Сократа.

Насколько нам известно, главное, что там было написано, выглядело так: «Сократ виновен в неверии в богов, признаваемых государством, и в том, что ввел в полис новые божества. Он также виновен в совращении молодых людей. Предлагаемое наказание: смерть». Жалобу скрепили своими подписями умеренный демократ, искренний, но очень ограниченный патриот Анит и оратор Ликон. Несмотря на грозное обвинение, по афинской традиции его можно было рассматривать скорее как угрозу. Вполне легально разрешалось сговориться с жалобщиком и покончить дело миром, можно было пообещать прекратить публичные выступления или, на худой конец, уйти в изгнание. Но не таков был Сократ, чтобы идти на компромиссы.

В подоплеке обвинения и того, что в той или иной мере оно нашло сочувствие у многих афинян, лежало несколько причин. Помимо раздражения против умников-интеллигентов, это пренеприятнейшая манера Сократа, как бы шутя, выставлять своих, порой весьма уважаемых – и влиятельных! – собеседников людьми недалекими и толком не разбирающимися в тех самых вещах, в которых они считали себя профессионалами. Кроме того, всем было известно, что Сократ недолюбливал современную ему форму демократии, видя, в частности, ее профанацию в обыкновении назначать большинство должностных лиц и коллегии судей по жребию. Всем было памятно и то, что Алкивиад и Критий были его учениками. Наконец, почти за четверть века до описываемых событий, в 423 г. Аристофан вывел Сократа в комедии «Облака» в виде смешного, но достаточно беспринципного и безнравственного вождя всех софистов. Для тогда еще 26-летнего комедиографа это было всего лишь озорной шуткой, которой не придал особого значения ни сам Сократ, ни кто-либо из его друзей. Но в той комедии пародийный Сократ обвинялся по сути дела в том же, в чем сейчас обвиняли живого реального человека: в атеизме и совращении юношества. И годы спустя самый верный ученик Сократа, Платон, поставит это Аристофану в вину.

Конечно, в действительности обвинение было вполне вздорно. В Платоновой традиции до нас дошла возвышенная молитва Сократа: «Владыка Зевс, даруй нам благо – даже без нашей просьбы, не даруй нам зла – даже по нашей просьбе». Какой уж тут атеизм! И какое совращение молодежи! Более того, обвинители противоречили сами себе. Ведь говоря о введении «новых богов», они имели в виду не столько ироничную клятву Сократа «собакой, египетским богом», сколько его уверенность в том, что посредством даймония с ним говорит некий божественный голос, в чем он видел знак благоволения к нему некоего неизвестного ему высшего божества. Имена у него могли быть разные – Зевс, Аполлон или какие-то еще, – но сущность одна: всеблагая и премудрая. Значит, не было неверия и даже введения новых богов. Было лишь более глубокое переосмысление уже имевшейся религиозной традиции. Причем переосмысление, находившееся в русле поисков, открыто предпринимавшихся никем не осуждаемыми великими трагиками, поэтами и мыслителями. Но чернь не интересовали такие тонкости. На суде из пятисот выбранных по жребию так называемых гелиастов речь главного обвинителя, Мелета, была откровенно слабой. Его даже осмеяли. Зато Анит и профессионал Ликон выступили блестяще. Самый известный из тогдашних составителей судебных речей, Лисий, предложил Сократу свои услуги, но Сократ отказался, заявив, что будет защищать себя сам.

Но защита эта оказалась достаточно своеобразной. Обычно афиняне читали душещипательные речи и приводили в суд жен, детей и престарелых родителей, дабы те, рыдая и стеная, пытались разжалобить судей. И частенько им это помогало! Но Сократ считал себя невиновным и каяться не собирался. Он напомнил судьям свою жизнь, объяснив, что всегда старался выполнить волю того неведомого ему бога, который требовал от него, дабы он, Сократ, врачевал нравственные недуги своих сограждан и посвятил себя поискам истины. Эта воля открывалась ему по-всякому, но в частности и через божественный голос, даймоний, который никогда не предписывал ему что́ следует предпринять, но всегда отвращал от недостойных и слабодушных поступков. Вряд ли судьям могло это понравиться, и двумястами восьмьюдесятью одним голосом против двухсот двадцати они признали его виновным. Но это было еще не всё. По закону Сократу было предоставлено последнее слово, в котором он сам имел право предложить суду возможный вариант наказания для себя. Например, солидный штраф, который почти наверняка ему и присудили бы – ведь всем было известно, что у Сократа много богатых друзей, которые с радостью внесли бы выкуп за него. Но Сократ произнес еще более резкую речь, чем прежде, в которой предложил афинянам «наказать» его правом почетного обеда в пританее (что-то вроде здания Госсовета). Этого гелиасты вытерпеть уже не могли, и почти единогласно осудили Сократа на смерть.

Если Иисуса Христа распяли в спешном порядке, пока не наступила суббота, то с афинским праведником получилось по-другому. В день приговора из афинской гавани Пирей отошел корабль со священным посольством на остров Делос, где должен был справляться день рождения Аполлона. Пока корабль не вернется, казнь приводить в исполнение было нельзя. А ждать корабля пришлось целых 30 дней. И все эти дни друзья готовили Сократу побег. Делали они это почти в открытую, потому что переменчивая толпа уже начала сомневаться, правильно ли она поступила, и не придется ли потом веками стыдиться этого приговора. Но всё было напрасно. Сократ наотрез отказался бежать. По его словам, он обязан был подавать своим согражданам пример. И последним уроком, который он мог им преподать, был как раз этот: исполнять законы – обязанность каждого, даже если эти законы несправедливы. Кроме того, и на суде, когда он обдумывал свои речи, и сейчас, когда отказывается бежать, даймоний молчит, и это означает, что он, Сократ, с нравственной точки зрения поступает правильно.

Вернулся корабль, и Сократ должен был выпить чашу цикуты, ядовитого болиголова. В тюрьму к нему пришли его друзья, и последний вечер своей жизни Сократ провел с ними в беседе о смерти, о душе и о надеждах на ее бессмертие. Смерть его была безболезненна и непостыдна. В своих последних словах он попросил друзей принести в жертву Асклепию, богу врачевания, петуха. Это делалось, когда больной выздоравливал. Сократ имел в виду, что теперь исцелилась его душа – от уз земного бытия.

Новые старые соперники и Союзы

Несмотря на поражение, динамичным Афинам было проще оправиться от разорительных результатов Пелопоннесской войны, чем консервативной победительнице-Спарте.

Действительно, очень часто, хотя и не всегда, победители через некоторое время начинают жить хуже побежденных. Когда аравийские племена кочевников-бедуинов завоевали весь Ближний Восток, Северную Африку и дошли до Испании, Багдад и Гранада вскоре стали столицами цветущих государств, но Мекка и Медина от этого не разбогатели. Монголия пришла в упадок через век-другой после захвата Средней Азии и Руси. Испанцы стали владыками половины Америки, Филиппин, части Северной Африки и даже Нидерландов в Европе. Но дармовое золото и пряности не принесли им счастья, и мятежные провинции Фландрии не только победили в освободительной войне, но и оказались неизмеримо зажиточнее своих недавних властителей. Увы, то же самое случилось и с нами, когда после Второй мировой войны мы вывозили из поверженной Германии целые трофейные заводы. На этом оборудовании 1930-х годов мы работали местами еще полвека, в то время как оставшимся без всего немцам по необходимости пришлось создавать новое производство на самоновейшей технологической базе. Что ж удивляться, что через несколько лет они обогнали нас на несколько десятилетий!

В IV веке до Р.Х. кризис в той или иной мере охватил всю Элладу, но, быть может, больнее всего он ударил по Спарте. Размещая свои гарнизоны в «освобожденных» от власти Афин экономически и социально развитых городах, а на некоторое время и в самих Афинах, спартанцы с неизбежностью вышли из вековой изоляции и подпали под воздействие незнакомых им прежде искушений. В их среде началось хождение серебряной и даже золотой монеты, новые законы фактически позволили им покупать и продавать землю. По словам Плутарха спартанцы «все были охвачены стремлением к обогащению, словно влечением к чему-то почтенному и великому». В 399 г. был раскрыт заговор, в котором против спартиатов объединились мессенские илоты, периэки (лично свободные, но лишенные гражданских прав) и разорившиеся спартиаты, исключенные из списков полноправных граждан. Заговор был жестоко подавлен, но он стал грозным предупреждением для Лаконики.

В Греции в целом распространилась мода на наемничество, Причем если подавляющее большинство шло в солдаты ради заработка, то видные военачальники и даже спартанский царь Агесилай нанимались к египетским фараонам или к персидским царям в качестве командиров крупных отрядов ради достижения политического влияния. Опора любого государства, средний класс, был разорен войной, а в значительной степени просто физически уничтожен. Остались богачи-олигархи и всё более деморализовавшийся демос. Росло имущественное расслоение и взаимное озлобление. Платон писал по этому поводу, что в каждом греческом полисе «заключены два враждебных между собой государства: одно – бедняков, другое – богачей; и в каждом из них опять-таки множество государств…»[526] Нетрудно заметить, что гражданин Ульянов по кличке Ленин, говоря о государстве эксплуататоров и государстве эксплуатируемых, попросту украл эту формулировку у Платона и, как это за ним водилось даже по отношению к Марксу, заодно еще и переврал. Ведь Платон видит сложную многоступенчатую конструкцию, которую Ленин упрощает всего лишь до двух непримиримо антагонистических классов.

Но вернемся в Элладу. Спартанцы не торопились выполнять позорное обязательство по передаче персам малоазийских греческих городов. Дело шло к войне, и тут умер Дарий II. На престол вступил Артаксеркс II, но против него выступил его младший брат Кир, нанявший отряд в 10 000 греческих воинов. В 401 г. неподалеку от Вавилона греки разбили войско Артаксеркса, однако в бою погиб Кир и дальнейшая война потеряла смысл. Но персы во время переговоров перебили вождей наемников, надеясь в их отсутствие легко истребить весь отряд. Тогда эллины выбрали новых командиров, во главе с будущим знаменитым писателем и историком Ксенофонтом и одним из спартанских стратегов. Греческий отряд в 400 г. умудрился из-под Вавилона с боями пробиться к черноморскому побережью, а оттуда эвакуироваться в Элладу. Эта эпопея была потом описана Ксенофонтом в увлекательной повести «Анабасис». Но много важнее было то, что благополучный исход греческого отряда показал, насколько слаба стала Персидская держава. Несколько позже известный афинский публицист и составитель речей Исократ начал призывать эллинов объединиться вокруг Афин, а когда стало ясно, что это нереально, – вокруг Македонии, чтобы захватить западную часть Персии и так решить свои социально-экономические проблемы. Он писал: «Ни отборного войска, сопровождающего царя, ни мужества персов не следует бояться, так как греками, ходившими в поход с Киром, ясно разоблачено, что они нисколько не лучше персидского военно-морского флота. …они так позорно воевали, что никому не дали никакого основания восхвалять мужество персов. …Не следует упускать настоящее удобное время…»

Но пока рано было сбрасывать персов со счетов. Они были неплохими, а главное – сказочно богатыми дипломатами, и за деньги могли добиться того, на что оказались неспособны с помощью оружия. Так, впрочем, поступают некоторые державы и в нынешние времена… Конфликт Персии со Спартой вылился в вялотекущую войну за малоазийские города, казалось бы, закончившуюся серьезной победой спартанского царя Агесилая в 394 г. при Сардах. Но персы тем временем начали поддерживать недавно еще враждебные им Афины и оказали значительную финансовую помощь возникшей антиспартанской коалиции в материковой Греции. Ее невольными создателями были сами спартанцы. Своей грубой и наглой политикой, основанной на голой силе, они вызвали возмущение своих недавних союзников, чем немедленно воспользовались Фивы и Афины, заключившие союз с Коринфом, Мегарой, Аргосом, многими другими полисами Пелопоннеса, островов и Средней Греции, а также с Фессалией. При начале возмущения погиб победитель Афин Лисандр, и теперь Агесилаю пришлось из Малой Азии кружным путем через Фракию возвращаться в Пелопоннес – Эгейское море контролировал персидский флот, возглавлявшийся афинянином Кононом. Началась так называемая Коринфская война.

Мы не станем вдаваться во все перипетии завязавшейся борьбы. В итоге афиняне восстановили «Длинные стены» и другие укрепления, построили новый военно-морской флот и вернули себе контроль над черноморскими проливами. Спартанцы оказались вынуждены искать примирения с персами, а те, не желая чрезмерного усиления ни одного из греческих государств, принудили греков в 387 г. заключить в своей столице Сузах мир, названный Анталкидовым по имени главы спартанской делегации. Спарта от имени всех греков отказалась от достижений Греко-персидских войн, малоазийские греческие города вновь попали под власть царя, а раздробленность Эллады закреплялась положением, по которому в Греции не могло быть иных союзов, кроме Пелопоннесского.

Но тут нашла коса на камень. В 382 г. спартанцы в духе своей традиционной политики захватили Фивы, свергли там демократию и разместили в крепости Фив – Кадмее свой гарнизон. Афиняне помогли фиванским изгнанникам, и те, во главе с Пелопидом, отбили город, уничтожили олигархов и выгнали спартанцев в Лаконику. По такому случаю фиванцы в 379 г. восстановили Беотийский союз, во главе которого встали Пелопид и его друг талантливый военачальник Эпаминонд.

Спартанцы начали готовиться к войне и для начала попытались захватить Пирей у Афин как пособников Фив. Попытка не удалась, но дала повод афинянам призвать бывших своих союзников возобновить на новых, более справедливых началах их морской союз, что и было исполнено в 378 г. Во 2-й Афинский морской союз не могли войти отошедшие к Персии малоазийские полисы, афиняне лишались права приобретать недвижимость на территории союзников и тем более выводить туда свои военные поселения (клерухии), они больше не взимали денежные взносы и не вмешивались во внутренние дела союзников. Высший орган Союза назывался, между прочим, синедрионом и заседал в Афинах, но сами афиняне в его состав не входили. Впрочем, большинство его решений должно было потом утверждаться афинским Народным собранием. Однако финансовые вопросы решались синедрионом в последней инстанции и утверждению афинянами не подлежали.

На какое-то время Афинам удалось восстановить свою морскую гегемонию и «освободить» от власти спартанцев некоторые полисы, еще не присоединившиеся к воссозданному Союзу. Но силы как Афин, так и Спарты были истощены. В 371 г. в Спарте был созван общегреческий мирный конгресс с участием персов. Принятое соглашение закрепило status quo.

Впрочем, выполнять договор спартанцы не собирались и вскоре напали на Фивы. Но Эпаминонд в сражении при Левктрах применил новаторскую тактику «косого клина», создав значительный перевес на одном крыле. Свои фланги он защищал конницей и легкими пехотинцами, а неповоротливая спартанская фаланга после ее прорыва ударным отрядом фиванцев развернуться не могла и была разбита наголову. Спартанцы потом жаловались, что Эпаминонд воевал «не по правилам». Естественно, фиванцы решили развить успех и вторглись в Пелопоннес. Пелопоннесский союз распался, а Аркадия и Мессения провозгласили независимость. В Аркадии Эпаминонд заложил ее новую столицу, город Мегалополь, а в Мессении была построена мощная крепость Мессена. Афиняне, недовольные чрезмерным усилением Фив, срочно сблизились со Спартой, но фиванцы через некоторое время вновь вторглись в Пелопоннес. В битве при Мантинее в 362 г. они опять победили спартанцев, но в сражении погиб Эпаминонд. Фивы не были особенно развитым полисом, это было в основном аграрное государство. Десятилетие войн окончательно их истощило, и гегемония в Греции перешла к Афинам.

Увы, успех вскружил афинянам голову, и они попытались вернуться к давней политике вывода военных поселенцев и взимания подати. Но при первых же признаках такой практики союзники дружно возмутились, и после Союзнической войны 357–355 годов 2-й Афинский морской союз распался.

Древние праведники

Трудно найти более неблагодарное занятие, чем попытка в нескольких словах рассказать о культурных итогах IV века до Р.Х. в Элладе, даже ограничиваясь первыми двумя третями столетия – до Александра. К счастью, о многом мы уже упоминали в связи с недавней эпохой Пелопоннесской войны. Но верно и обратное. Некоторые фигуры первостатейного масштаба, связанные с «веком Перикла», закончили свою деятельность уже после поражения Афин и после смерти Сократа, а упомянуть о них нам удалось лишь вскользь. Это продолжатель «отца истории» Геродота Фукидид[527], величайший историк античности, по отточенности метода и сознательному следованию требованиям научного мышления оставивший далеко позади своего несколько наивного и доверчивого предшественника.

Это «отец медицины» Гиппократ[528], наследник династии потомственных врачей и жрецов с острова Коса, ведших свою родословную от самого́ Асклепия, небесного целителя. Две с половиной тысячи лет медики всего европейского человечества при получении диплома приносили «клятву Гиппократа», пока наши сегодняшние реформаторы недавно официально не освободили от нее российских врачей…

Наконец, это самый, быть может, гениальный комедиограф во всей истории человечества – Аристофан[529]. Мы упоминали о нем в связи с процессом Сократа как об авторе комедии «Облака». В ней он вывел своего старшего приятеля в карикатурном виде вождя софистов, атеиста и проходимца. Но, судя по платоновскому диалогу «Пир», это ничуть не помешало ему поддерживать годы спустя самые дружественные отношения с Сократом. Консервативный и подчеркнуто здравомыслящий крестьянин, Аристофан оказался, тем не менее, величайшим выдумщиком! Достаточно назвать его комедию «Птицы», строящуюся на том, что бывший когда-то афинским царем Удод по наущению афинянина Писфетера решает основать в облаках свой город, Тучекукуевск, где пернатые перехватывают жертвенный дым, которым будто бы питаются боги. В результате этакой блокады небес птицы становятся царями вселенной, ибо Зевсу приходится отдать в жены Писфетеру свою дочь Василису. Хичкок со своими ужасами отдыхает…

Хоть мы и вынуждены при этом возвратиться на время к событиям V века до Р.Х., нельзя не упомянуть об обстоятельствах, которым сопутствовало создание этой комедии. Свобода слова в Афинах была невиданной. Ей позавидовали бы и сегодняшние европейцы с американцами в придачу. В комедии «Осы» Аристофан выписывает сутягу отца и здравомыслящего сына под говорящими именами Филоклеона и Бделиклеона, то есть «Любителя Клеона» и «Того, кого тошнит (чтоб не сказать хуже) от Клеона». Но вскоре в сражении со спартанцами погибает реальный политик, послуживший мишенью для непривыкшего чем-либо стеснять себя насмешника. Однако комедиографа это не останавливает, и на ближайших же Великих Дионисиях он выступает с комедией «Мир», в которой от лица предводителя хора описывает, как «восстал на великих и сильных» и теперь уже лично на Клеона, в таких выражениях:

И без трепета с первых шагов поднялся

на чудовище с пастью клыкастой,

На зверюгу. Страшней, чем у Кинны, глаза

у него, словно плошки, пылали,

А вокруг головы его лижущих сто

языков, сто льстецов извивались.

Его голос ревет, как в горах водопад,

громыхающий, гибель несущий,

Он вонюч, словно морж, и задаст, как верблюд,

как немытая Ламия, грязен.

Я взглянул на него, не дрожа, не страшась,

и вступил с ним в смертельную битву.

В общем, как выражался незабвенный Василий Кириллович Тредиаковский, «чудище обло, озо́рно, стоглаво, стозевно и лаяй»… Беда лишь в том, что «в смертельной битве» погиб-таки не литературный персонаж, а настоящий Клеон. Афинянам такая коллизия показалась некрасивой, и через несколько лет, не без труда был принят закон с тщательно выверенной формулировкой: он запрещал высмеивать государственных деятелей под их собственными именами в период исполнения ими их должностных обязанностей. С точки зрения демократов это было невиданным покушением на свободу слова, и через некоторое время закон отменили, но именно в период его действия Аристофан и поставил своих «Птиц».

Из аристофановских комедий IV века до Р.Х. сохранилось только две. Это «Женщины в народном собрании» и «Богатство». В первой из них нарисована картина социальной идиллии, наступающей после того, как женщинам удается достичь политической власти. Надо заметить, что это не единственная из его комедий, которая должна бы прийтись по вкусу самым ярым сегодняшним феминисткам. Уже в сравнительно ранней «Лисистрате» героиня заставляла неразумных мужчин установить наконец мир. «Богатство» же – пьеса-сказка об исцелении слепого бога Плутоса, который, прозрев, наконец-таки делит достаток по справедливости между всеми честными и трудолюбивыми людьми.

После бурь и потрясений V и IV веков сказка, утопия, мечта, как и идеализация прошлого, стали естественным прибежищем многих творческих людей, не находивших себе должного применения в действительности. Самым знаменитым из них человечество по праву считает гениального Платона, ученика Сократа и наставника Аристотеля.

По отцу он был потомком последнего афинского царя Кодра, мать же Аристокла – таково было его настоящее имя – происходила из мятежного и славного рода Алкмеонидов и состояла в родстве со знаменитым мудрецом и законодателем Солоном. Молодой Аристокл получил великолепное образование, неотъемлемой частью которого считалось стремление к совершенству во всём: в глубине интеллекта, высоте духа и в телесной мощи. Вот за одновременную широту ума и плеч юный аристократ, успевший стать победителем на нескольких общеэллинских состязаниях в борьбе, верховой езде и гимнастике, писавший прекрасные стихи и добившийся того, что его драматическую тетралогию приняли к постановке на Великих Дионисиях (стало быть, попавшую уже в число трех лучших), и получил почетное прозвище Платон, что значит «Широкий».

Около 407 г. до Р.Х. у двадцатилетнего эфеба (юноши) случилась встреча с Сократом. Она так потрясла его, что перевернула всю его жизнь. После казни учителя враз повзрослевший Платон уехал из Афин. Он побывал в Мегаре у Евклида, одного из преданнейших учеников Сократа, считавшего, что зло – это только отсутствие добра, как тьма – отсутствие света. Запомним эту формулу, ведь и христианство настаивает на том, что зло, грех не субстанциальны, то есть не обладают собственным позитивным бытием, Сатана не самодостаточен, он – всего лишь дух отрицания. Побывал Платон и в Кирене в Северной Африке, где изучал математику у Феодора, в Египте, где искал мудрость тысячелетий у жрецов, в Персии – у магов, у пифагорейцев – в Южной Италии. Важней остальных оказалась поездка в Сиракузы, ко двору Дионисия Старшего.

Этот последний хоть и стал тиранном, но, как нам уже приходилось упоминать, был человеком, безусловно, выдающимся и в частной жизни вполне безупречным. Искавший, как воплотить на земле мечту о справедливости и истине, Платон надеялся убедить владыку Сиракуз построить там общество на теоретических началах, разработанных философом. Действительность, естественно, не оправдала его надежд. Более того, Дионисию так надоели обличения и нравоучения философа, что он приказал продать Платона в рабство. Его выкупил добрый знакомый, а от собранных друзьями денег отказался. На эти средства был куплен сад в пригороде Афин, посвященный герою Академу. Там Платон открыл свою философскую школу, и оттуда пошло слово «академия». Дионисий просил потом философа не говорить о нем дурно, на что Платон презрительно ответил, что ему недосуг не только говорить, но даже помнить о Дионисии. Но, как ни странно, впоследствии еще дважды ездил в Сицилию, где к тому времени пришел к власти сын старого тиранна – Дионисий Младший. Разумеется, результаты были примерно теми же…

Одним из плодов этих поездок стали фундаментальные размышления философа о наилучшем общественном устройстве, запечатленные в его монументальных работах «Государство» и «Законы», а также в некоторых менее крупных. Эти работы оказались первыми в истории человечества социальными утопиями, а сам Платон – создателем всего того, что мы объединяем под именем социализма: от утопистов до Гитлера и Сталина, но с другой стороны – вплоть до христианского социализма и отчасти – до христианской демократии включительно.

Разработанная Платоном система объективного идеализма, как сама по себе, так и через посредство возникшего несколько веков спустя в недрах Академии так называемого неоплатонизма, оказала важнейшее влияние на становление христианской философской мысли. Несколько упрощая можно сказать, что в христианском богословии эта линия долгие столетия соперничала с линией Аристотеля, но ведь и сам Аристотель был учеником Платона, и, стало быть, без афинского гения вообще невозможно себе представить историческое христианство. Не близоруко ли будет видеть в этом всего лишь случайность? Более того, не попахивает ли богохульством предположение, будто Господь Бог мог судьбу Своего Откровения и в каком-то смысле судьбу всего человечества доверить нескольким язычникам, вполне для Него посторонним? Общепринятого ответа на этот вопрос нет. Но и в Западной, и в Восточной Церкви существует традиция, предлагающая рассматривать Платона, Аристотеля и некоторых других мудрецов античности в качестве ветхозаветных праведников, отличавшихся от библейских персонажей только национальностью, и, как следствие, при Сошествии Иисуса Христа во Ад выведенных Им оттуда вместе с Авраамом, Исааком и прочими – хотя, конечно, пути Господни неисповедимы и слишком обо многом мы можем только строить предположения…

Таково было политическое и культурное состояние Эллады в канун ее насильственного объединения Александром Македонским и перед его знаменитыми завоеваниями.

Северное царство

Кем были древние македонцы, толком никто не знает. Многие исследователи считают их достаточно близкими родственниками греков и даже частью греческого этноса в широком смысле – примерно так же, как можно говорить о великорусах, малороссах и белорусах в качестве подразделений единой русской нации. Ведь всего лишь 5–6 веков тому назад – а для жизни народов это срок не слишком большой – мы ощущали себя вполне едиными, а если и делились, то на псковичей и новгородцев, киевлян и галичан, смолян и пинчуков, а никак не на украинцев и белорусов – даже слов таких тогда еще не существовало. По крайней мере в сегодняшнем их значении. Разница между диалектами одного языка и двумя близкородственными языками вообще очень зыбка. Часто считается, что она зависит от того, понимают ли друг друга простые, не слишком образованные люди без переводчика – или нет. Но вот что любопытно. Есть языки, в которых диалекты так сильно отличаются, что без посредства письменности или какого-то одного общепринятого говора их носителям общаться между собой трудно. Даже в таком языке, как немецкий, если бы кто-то попытался заговорить с жителем Шлезвига или Пруссии на «бернском немецком» (Bern Deutsch, диалектное произношение: «перен тюйч»), его, вполне вероятно, приняли бы за иностранца.

От древнемакедонского языка сколько-нибудь связных текстов не сохранилось. Нам известно лишь около 150 слов, значительную часть которых составляют имена собственные. Некоторые из них выглядят как варианты греческих слов. Другие обнаруживают сходство с иными индоевропейскими языками древних Балкан – с фракийским и фригийским, от которых, в свою очередь, тоже почти ничего не осталось. Но то немногое, что нам о них всё же известно, позволяет говорить об их сравнительно близком родстве между собой, с греческим и – особенно это касается фригийского языка – с армянским. Иными словами, если македонский язык не был так близок к греческому, как белорусский к русскому, или хотя бы как польский к русскому, то во всяком случае можно считать, что он отстоял от греческого не дальше, чем от русского литовский. Наш отечественный лингвист Ю.В. Откупщиков достаточно убедительно доказывает, что в одну группу с греческим, македонским, фракийским и фригийским языками следует объединять и карийский, другими филологами по старинке включаемый в число анатолийских (хетто-лувийских). Причем родство всех пяти названных языков он считает настолько близким, что в памятниках крито-микенского линейного письма «B» видит приспособленную для бытовых нужд их более или менее механическую смесь[530].

Антропологически же, насколько мы можем судить, македонцы и древние эллины были практически идентичны – светлоглазые блондины, по преимуществу долихоцефалы (длинноголовые), из тех, кого Ницше называл «белокурыми бестиями». К этому же типу, как известно, принадлежали как древние славяне и германцы, так и основная масса индоевропейцев вообще. Но в странах Средиземноморья, в Персии, Индии и других регионах, где они соприкасались с представителями иных расовых типов, постепенно, по законам генетики, возобладали признаки носителей так называемых доминантных генов: темные волосы и глаза, а местами и смуглая кожа. И лишь у северян, а также у некоторых изолированных групп островитян и горцев до сих пор можно встретить древний антропологический тип в относительной чистоте.

Особенно сильна была культурная близость македонцев к эллинам, в первую очередь к сохранившим наибольшее количество архаичных черт греческим племенам – например, к фессалийцам или этолийцам. Македонцы верили в тех же олимпийских богов, благо и сам Олимп находился на их границе с Фессалией, и стремились к участию в общеэллинских религиозных церемониях, хотя, естественно, можно постулировать и наличие у них каких-то собственных, региональных культов. Но, в конце концов, такие местные культы были практически в каждом греческом полисе. Свое происхождение македонские цари вели, между прочим, от Темена, одного из Гераклидов, что позволяло им настаивать на родстве со многими аристократическими родами дорийцев. Современник Сократа македонский царь Архелай посылал атлетов для участия в Олимпийских играх, при его дворе одно время жил великий трагик Еврипид, а греческие инженеры прокладывали в его стране дороги и строили города и крепости. Он же перенес столицу страны с гор на равнину, в город Пеллу.

Несколько ранее, в период греко-персидских войн, Македонии пришлось признать свою зависимость от Персии и даже предоставить Ксерксу несколько своих отрядов. Но тогдашний македонский царь Александр I, по сообщению Геродота, одновременно старался скрытно помогать эллинам. Конечно, это всего лишь совпадение, но другой Александр I, русский император, практически точно так же вел себя в 1807 г. в Тильзите, когда он у всех на виду согласился помочь Наполеону в континентальной блокаде Англии, в это же самое время ведя тайные переговоры с наполеоновским министром иностранных дел Талейраном о всяческих кознях против его патрона. Наверно, слишком строгие моралисты и сторонники рыцарского кодекса чести могли бы попенять обоим Александрам. Но цари, императоры и президенты не имеют права заботиться о собственной репутации в ущерб интересам своих народов. А Македония и Россия в столь сходных обстоятельствах своим царям должны были быть только благодарны. Не пострадав всерьез ни от персов, ни от греков, Александр сумел даже несколько увеличить свои владения – как во Фракии, так и в северной Греции.

Его политику через сто с лишним лет продолжил Филипп II, с 359 г. – регент, а примерно с 355 г. – царь Македонии, мудрый отец гениального сына, в юности проживший несколько лет заложником у Эпаминонда в Фивах – мы уже упоминали об этом замечательном фиванском политике и военачальнике-новаторе. Филипп был хорошим учеником и времени в Фивах даром не терял. Вернувшись домой, он реформировал македонскую армию по образцу нововведений Эпаминонда, создав ту знаменитую македонскую фалангу, которая позволила его сыну Александру III завоевать полмира.

Филипп успел присоединить к своим владениям Амфиполь, важнейший порт на севере Эгеиды, и золотоносный горный кряж Пангей. После чего ввел в своих владениях единую денежную систему, причем наряду с серебряной монетой выпустил и золотую. Это последнее обстоятельство было особенно важно, так как эллины чеканили монеты из серебра, а золотые деньги почти без исключений были персидскими. При отсталости македонской экономики почти всё ее золото поступало в международное обращение. Поэтому золотомонетная интервенция Филиппа подрывала экономическую мощь Персии и ослабляла позиции греческих серебряных чеканщиков, в частности – Афин.

Наконец, именно Филипп завершил объединение страны, в которой традиционно чрезвычайно сильны были аристократические роды во главе с полунезависимыми князьями. Теперь они стали «друзьями» (гетайрами) царя и проживать должны были, как правило, при дворе. На всякий случай полезно объяснить незнакомым с греческим языком, что «гетайры» – всего лишь другое произношение слова, в женском роде известного нам как «гетеры» («подружки»), а с добавлением суффикса давшего обозначение для известных из истории XVIII–XIX веков «гетеристов» – борцов за освобождение Греции от турецкого владычества. С некоторыми из них был знаком по своей южной ссылке Пушкин, совместно с другими воевал и погиб Байрон…

После распада 2-го Афинского морского союза Фивы попытались вернуть себе гегемонию в Греции. Они обвинили своих соседей фокидян в том, что те распахали участок земли, принадлежавший Дельфийскому храму, а на спартанцев решили наложить штраф за захват ими в 382 году фиванского кремля Кадмеи. В Дельфийской амфиктионии (объединении защищавших Дельфы полисов) влияние Фив было велико, и соответствующие решения удалось провести. Но просто было на бумаге, да забыли про овраги. Фокидяне, не имея средств для уплаты штрафа, предпочли конфисковать дельфийскую сокровищницу и наняли весьма солидное войско. Их, естественно, поддержали обиженная Спарта и боявшиеся усиления Фив Афины. Фивы объявили Фокиде Священную войну, пригласив в союзники фессалийцев. Те же, в свою очередь, призвали Филиппа. Тот только того и ждал. В скором времени знаменитая фессалийская конница вошла в состав македонской армии, а Филипп захватил полуостров Халкидику, полностью уничтожив Олинф, главный город Халкидского союза. Афины с помощью Олинфу опоздали, и в результате под влияние Македонии подпала даже Эвбея – тесно связанный с Афинами остров у самого побережья Аттики.

Исократ и Демосфен

В Греции, и прежде всего в Афинах, оформилось две партии: македонская и антимакедонская. Вождями первой были уже упоминавшийся нами ранее публицист Исократ, даровитый оратор Эсхин, стратег Фокион и финансист Эвбул. Не следует думать, будто они были плохими патриотами. Исократ первоначально призывал греков сплотиться именно вокруг его родного города. Но постоянные раздоры между эллинами, их неумение и нежелание поступиться малейшими признаками суверенитета каждого из почти двух сотен полисов ради общей сверхзадачи убедили его с единомышленниками, что Македония – единственная сила, способная повести эллинов в поход на Восток.

Их противники – великий оратор Демосфен, ораторы и политики Гиперид и Ликург – тем более не страдали недостатком патриотизма. Но воодушевлялись они несколько иными идеалами. Величайшей ценностью в глазах Демосфена была классическая афинская демократия, служившая образцом для всех остальных демократических режимов древности. Фредерик Кеньон, руководивший с конца ΧΙΧ века в Британском музее исследованиями найденных в Египте папирусов на греческом языке, не без удивления отмечал, что знаменитые «филиппики» Демосфена (то есть его речи, направленные против политики Филиппа Македонского), судя по количеству найденных в Египте отрывков, в римское время уступали по популярности только Гомеру, оставляя позади Платона и трех великих трагиков – Эсхила, Софокла и Еврипида. Ненамного отставали от Демосфена в эту эпоху и Гиперид, а также их соперник Исократ, что связано, видимо, с обострением патриотических настроений греков и некоторой идеализацией демократического прошлого после завоевания Эллады имперским Римом.

Разумеется, в IV веке до Р.Х. были и экономические причины для разногласий двух партий. Одни стремились к уничтожению границ ради расширения рынков, другие опасались контроля македонцев над черноморскими проливами, что легко могло привести к хлебной блокаде Афин. Обе стороны обвиняли друг друга в измене родине и продажности. Определенные основания для этого были и у тех, и у других. Персы не скрывали, что материально поддерживают Демосфена со товарищи – ведь македонцы собирались с ними воевать. Но и македонское золото не оставалось без применения: Исократ, Эсхин и другие тоже ведь нуждались в финансировании своей деятельности.

В 346 г. Афины вынуждены были заключить мир с Филиппом, признав все его приобретения. Вскоре Филипп, пройдя через Фермопилы, окончательно разбил фокидян, после чего тех исключили из состава Дельфийской амфиктионии, а их место в ней передали македонцам.

На очередном собрании амфиктионов Афины представлял Эсхин. Он предложил объявить еще одну Священную войну – городку Амфиссы, жители которого тоже имели неосторожность распахать какой-то клочок священного поля. Воспользовавшись предлогом, Филипп молниеносно ввел свои войска в Среднюю Грецию. Перед лицом общей опасности объединили свои силы Афины, Фивы, Коринф, Мегара и ряд других полисов. Но было уже поздно. Образцово организованная македонская фаланга смела союзное войско в августе 338 г. до Р.Х. в битве при Херонее, местечке в Беотии. Командовали македонцами Филипп и юный царевич Александр…

Филипп распустил Беотийский союз и разместил в Фивах свой гарнизон, но сохранил независимость Афинам и даже оставил за ними часть принадлежавших им островов. Однако контроль за Халкидикой и Херсонесом Фракийским, а значит – и за черноморскими проливами, они утрачивали полностью. Македонец отпустил без выкупа афинских пленных и передал для погребения трупы павших при Херонее воинов. С этими условиями афиняне вынуждены были согласиться – понимая безвыходность положения, не возражал даже Демосфен. Филипп же вторгся в Пелопоннес, где в союзе с Аргосом, Мессенией и другими лишил всех владений Спарту, заперев ее в Лаконской долине.

В 337 г. до Р.Х. Филипп созвал в Коринфе общегреческий конгресс, на котором отказалась присутствовать только Спарта. На конгрессе был юридически оформлен общеэллинский союз под гегемонией Македонии. Устанавливался всеобщий мир и гарантировалась свобода мореходства. Ведение внешней политики передавалось македонскому царю. Управление союзом поручалось учреждавшемуся в Коринфе собранию представителей всех греческих полисов. Персии объявлялась Священная война в отмщение за агрессию полуторавековой давности и ради освобождения малоазийских эллинских городов. В 336 г. до Р.Х. десять тысяч македонцев во главе с опытными военачальниками Парменионом и Атталом переправились через Геллеспонт и были восторженно встречены малоазийскими греками.

Но случилось неожиданное. На свадьбе своей дочери Филипп II был убит молодым аристократом. По официальной версии его подослал персидский царь, но причины для заговора могли быть и у ограниченной в своих правах части македонской знати. Однако македонское крестьянство и основная часть придворных (гетайров) поддержали его двадцатилетнего наследника, Александра III, который и был провозглашен царем.

Антимакедонская партия в Элладе, понадеявшись на избавление от македонской гегемонии ввиду молодости наследника, воспряла духом. Демосфен по случаю смерти Филиппа даже принес благодарственную жертву богам. Но жертва эта оказалось неугодной. Уже у Гомера олимпийцы не одобряют злорадства смертных, хотя сами порой грешат этим чувством. Александр вступил в Беотию, афиняне отправили к нему посольство с поздравлениями, в Коринфе был подтвержден общеэллинский союз – и инцидент, казалось, был исчерпан. Но тут случились восстания во Фракии и Иллирии, во время подавления которых, разнесся слух, будто Александр погиб в одном из сражений. Возможно, этот слух был кем-то инспирирован. Например, персами.

Первыми восстали фиванцы, до сих пор настроенные промакедонски. Афины уже готовились оказать им поддержку, когда в Средней Греции появился Александр. При всех своих положительных качествах юный македонский царь отличался гневливостью и повелел стереть Фивы с лица земли, жителей перебить, продать в рабство или переселить. По легенде он распорядился сохранить лишь дом, в котором почти за полтора века до того жил Пиндар. Может быть, в столь своеобразной форме это был первый в истории случай придания мемориального статуса жилищу поэта. У Ахматовой в цикле «Античная страничка» есть восьмистишие «Александр у Фив»:

Наверно, страшен был и грозен юный царь,

Когда он произнес: «Ты уничтожишь Фивы».

И старый вождь узрел тот город горделивый,

Каким он знал его еще когда-то встарь.

Всё, всё предать огню! И царь перечислял

И башни, и врата, и храмы – чудо света! –

Но вдруг задумался и, просветлев, сказал:

«Ты только присмотри, чтоб цел был Дом Поэта».

«Старый вождь» – это любимый полководец Филиппа и один из лучших стратегов Александра Парменион. Он состоял в свите Филиппа, когда тот был заложником у Эпаминонда. Нам еще не раз придется о нем говорить.

Афиняне, к счастью, успели вновь поздравить Александра и были пощажены. В Элладе и Македонии началась подготовка к Великому персидскому походу.

8. Ойкумена Александра

Но нет Востока и Запада нет,

что – племя, родина, род,

Если сильный с сильным лицом к лицу

у края земли встает?

Р. Киплинг

Непоколебимой верностью в соблюдении договоров и соглашений он всегда предохранял себя от хитрости.

Арриан

Потомок Геракла и Ахилла

Итак, в Элладе установилась македонская гегемония, а к власти пришел юный царевич Александр. В IV веке продолжился удивительный культурный подъем в Греции. В качестве примера мы упоминали о комедиях Аристофана и о философии Платона. Пора вспомнить о римлянах, которых мы оставили в самом начале IV века после упоительной победы над этрусками из города Вейи в 396 г. и унизительного разгрома, понесенного ими от галлов около 390 г. до Р.Х. Но как бы давно мы ни касались римской истории, сначала все равно придется повести речь об удивительной и в каком-то смысле загадочной судьбе македонского царя Александра III.

В основных чертах история завоевания им древней Персидской империи великих царей из династии Ахеменидов известна практически всем. Не только нашим соотечественникам или нынешним грекам – об Александре помнят во всех странах нашей цивилизации. Он памятен даже не только учившим историю в школе или институте: во всех концах мусульманского мира – от Западной Африки до китайской Джунгарии – безграмотные дехкане и пресловутые «женщины Востока» рассказывают легенды и сказки, поют песни, пишут и читают поэмы об Искандаре. Если в зороастрийском сочинении «Бундахишн»[531] («Творение основы») он еще – завоеватель из Рума (страны ромеев, Византии), убивший законного царя Дара и сжегший священную книгу «Авесту», то у великого Фирдоуси[532] в «Шахнаме» Искандар оказывается уже законным наследником по материнской линии мифической иранской династии Кейянидов и, победив погрязшего в грехах Дара, которого убивают собственные придворные, устанавливает свое счастливое и мудрое 14-летнее царствование. А средневековый азербайджанский поэт Низами[533] в «Искандарнаме» рассказывает даже о «счастливой стране свободы и равенства на Севере», которую посещает его герой. Воистину, «книги имеют свою судьбу», как говорили римляне. И судьба эта бывает весьма причудлива, – добавим мы от себя.

Между прочим, по преданию в ночь рождения Александра Артемида покинула свой храм в Эфесе, и тогда-то его и поджёг Герострат. Через 7 лет храм, считавшийся одним из чудес света, был восстановлен (и погиб уже при турках).

Самое удивительное в Александре, может быть, то, что он сам не сразу понял, кто он такой и к чему призван в этом мире. Он, похоже, вполне искренне не был уверен в том, что его отец – Филипп. И когда египетские жрецы, воздав ему почести, положенные фараону, назвали его сыном Амона, греками отождествлявшегося с Зевсом, Македонец принял это как должное. Ведь его мать Олимпиада, из окраинного греческого царства в Эпире, была натурой крайне эмоциональной и впечатлительной. Бывая исступленной вакханкой, она сама часто рассказывала, как тревожит ее сны постоянное общество богов…

Но не только в этом дело. В конце концов, к блистательному родству Александру было не привыкать. Ведь его земной отец был потомком самого Геракла, а в предках его матери числился Ахилл. Конечно, самому оказаться сыном Зевса еще почетнее, но важнее всего понять: а какую роль, какую миссию предназначил тебе твой небесный отец? В том, что миссия эта была, Александр не сомневался ни минуты. И если в ранней юности он мог еще видеть ее в простом продолжении и завершении дел Филиппа, то очень скоро понял: нет, его удел иной. Он не может хитрить, как не был способен к обману Ахилл и его сын Неоптолем. Он должен бороться с постоянно преследовавшими его приступами безудержного гнева, как боролся и страдал от них Геракл. Но главное, он обязан выполнить волю богов – или бога? – как выполняли ее оба его героических предка.

Но понять, чего от тебя ждет, более того, чего от тебя требует Высшая Сила, человеку бывает трудно. Он ошибается, раздражается на собственные ошибки, ищет истину у жрецов и философов и постепенно прозревает, вглядываясь в себя самого. Ведь знаменитую надпись над храмом Аполлона в Дельфах – «Познай самого себя» – по глубокомысленной догадке Вячеслава Ивановича Иванова следует понимать как «Познай в себе Самого», где Сам – это Атман индусов, индивидуальное, личное отражение мирового духовного начала. Иными словами – познай, найди в себе Бога… Это подтверждается второй надписью над тем же храмом: загадочным eµ («ты еси» по-гречески), которое находит себе точную параллель в санскритском asi в сочетании tattvamasi («То ты еси»)[534] и может быть понято только как обращение к Божеству (причем с явной тенденцией к единобожию).

Имеем ли мы право применять к Александру эти представления? Нет ли в таком осмыслении его личности анахронизма или даже кощунства? Думается, такое право у нас есть. Великий македонец был человеком высочайшей культуры и получил отменное образование. Не забудем, что его наставником был сам Аристотель. Хотел бы я посмотреть на какого-либо другого монарха, миллиардера или невиданного счастливца, чьим домашним учителем на протяжении долгих лет был один из величайших философов в истории человечества! Причем ученичество это было отнюдь не формальным. Что доказывается в первую очередь как раз тем, что молодой царь по некоторым вопросам спорил и не соглашался с мыслителем и был при этом, как мы увидим в дальнейшем, прав. В конце концов, и сам Аристотель стал знаменитейшим учеником Платона именно потому, что спорил с учителем. Вспомним известную фразу: «Платон мне друг, но истина еще больший друг»[535].

Александр ежедневно перед сном перечитывал «Илиаду», как добрые христиане – Библию. Она лежала у него в изголовье рядом с мечом. Попробуйте только себе представить, как изменится мир, если вы будете твердо уверены, что величайшая поэма вашего народа посвящена описанию подвигов, совершенных почти тысячу лет назад вашим собственным прямым предком. А у вас в распоряжении есть и духовные, и физические силы, дабы попытаться сравниться с ним! Разумеется, Александр не хуже знал и «Одиссею», ибо в своем споре с Аристотелем фактически ссылается на нее, утверждая, что «Бог – отец всех людей, но особенно любит он как детей людей добродетельных». А свитки с произведениями великих греческих поэтов и трагиков он велел привозить к себе в самые отдаленные места тогдашнего мира. Так что образование, природный ум и объективные обстоятельства царского достоинства вполне позволяли Александру выйти на необходимый уровень обобщений.

Остается разобраться, имеем ли мы, как христиане, право в языческом царе, отнюдь не праведнике, но пьянице, убийце и многоженце, видеть столь возвышенную личность, чтобы говорить о нем в выражениях, поневоле уподобляющих его таким персонажам, как ветхозаветный царь Давид или христианин-змееборец святой Георгий? Что тут сказать? Конечно, Александр – не святой. Но он и не «бич Божий», как Аттила, и тем более не обычный завоеватель и грабитель, каких так много было в истории. Важнейший, основополагающий пункт отличает его даже от Юлия Цезаря: у Александра была некая высшая идея. Он знал, для чего эти завоевания нужны ему, а главное, ради чего они нужны человечеству, миропорядку и Богу. Поэтому деяния Александра получили во всемирно историческом масштабе не только политическое, но и религиозное значение.

Бог и человек

Религиозное значение личности Александра далеко не только в том, что в какой-то момент египетские жрецы решили его обожествить, а он не стал возражать и даже постарался склонить греков и македонян признать за ним этот статус в «добровольно-принудительном порядке», как говаривали наши соотечественники в позднесоветские времена. Лучше всего эта «добровольная принудительность» отразилась в насмешливом, но вполне официальном спартанском постановлении: «Если Александр хочет быть богом, пусть будет».

Его значение для истории религии теснейшим образом соотносится с теми новыми общественными отношениями, первые ростки которых в Элладе способствовали становлению македонского царя как греческого гегемона, но дальнейшее развитие этих же социальных новаций было обусловлено уже его собственной сознательной волей. Нет ничего проще, чем заподозрить меня после этой фразы в вульгарном социологизме в марксистском духе. Но это не так. Крупнейший английский католический философ и культуролог XX века Кристофер Генри Доусон по этому поводу пишет: «…в той мере, в какой социологическое предвидение возможно в отношении органического развития общества в целом, будет возможно и предвидение той социальной формы, которую религия будет стремиться приобрести в любой данной культуре»[536]. Надо, конечно, лишь отчетливо понимать, что речь идет не о том, будто разным видам социальной организации должны соответствовать разные религии. Нет. Сама религия в своих основах останется той же самой. Но форма, которую она принимает, может и должна изменяться.

Взаимосвязь религиозных и общественных фактов, актуализированная личностными качествами духовного и светского лидера, – непреложная историческая данность. Так развивался буддизм – в качестве естественной реакции на кастовый строй. Таково было становление ислама как единой, монотеистической, понятной всем религии, объединяющей полуграмотные семитические племена Аравии с родственными им по духу и крови народами Ближнего Востока и Северной Африки. Мирские корни были и у разделения Вселенской Церкви на Западное и Восточное крылья. Социальные причины легко найти и в европейской Реформации, и в русском Расколе.

Другое дело, что эти причины никогда не бывают единственными и, более того, сами обусловлены зреющими в сравнительно узких кругах мыслителей и богоискателей духовными новациями и откровениями. В сущности, речь идет о диалектическом встречном процессе, когда Бог открывается человеку, потому что человек ищет Бога. Но людям никогда не пришло бы в голову искать Бога, если бы Дух Святой во все века и у всех народов ни посещал отдельных избранных и ни вкладывал бы в них искру Божию, разжигающую в душах это высокое стремление… Даже в Ветхом Завете мы можем прочитать о нескольких откровениях и о нескольких обетованиях Бога человеку – Адаму, Ною, Аврааму, Моисею и другим. Очевидно, что содержание этих откровений соотносилось с уровнем разумения тех, кому они делались. Разумеется, и в языческом мире Бог открывался человеку в меру того, что тот мог вместить. Так что не будем требовать от Александра слишком многого и простим ему некоторые уклонения, которые с традиционных позиций христианского богословия могут нас даже шокировать. Дело в том, что к явлениям IV века до Р.Х. с этих позиций подходить нельзя, а если применить к ним исторический подход, то они могут неожиданно найти себе оправдание.

Речь идет в частности об уже упоминавшемся обожествлении Александра. Христианская традиция всегда крайне жестко относилась ко всем проявлениям человекобожия. И конечно, вполне справедливо. Но это было справедливо для своего времени и своего места. А именно – для стран греко-римской и ближневосточной культур после пришествия в наш мир Господа нашего Иисуса Христа, Богочеловека. Но до Рождества Христова, особенно среди семитических народов, для которых было характерно строгое разграничение земного и небесного, человеческого и божественного, это же самое явление, впервые совмещая человека и божество в одном лице, утверждая возможность такого совмещения, ломало стереотипы и в какой-то мере способствовало принятию в будущем идеи богочеловечества.

Впрочем, на греко-македонской почве идея человекобожия, а в какой-то мере и богочеловечества, уже жила (вспомним Аполлона и Посейдона, в человеческом образе строивших стены Трои), а потому Александр ограничился принятием имени сына Амона-Ра, удачно подкреплявшего легенду о том, что Олимпиада родила его от Зевса-Амона. Дальнейшее развитие этой идеи принадлежит уже египетским Птолемеям – то есть другому времени и другой стране. Но все же именно Александр предуготовил ту эпоху, когда зародился «новый религиозный догмат: “появление бога во плоти и его пребывание в ней до ее разрушения смертью”»[537]. Ведь и греческий Геракл, и египетский фараон полного обожествления достигали только после смерти. При жизни же они считались лишь «сыновьями бога». К.Г. Доусон пишет: «…в античном мире мы можем видеть, как исчезновение классического гражданского государства сопровождалось соответствующим упадком в гражданской религии»[538]. Это верно для императорского Рима. Но в империи Александра гибель старого полисного уклада греческой государственности привела не столько к упадку, сколько к глубокому перерождению религии, к возникновению того феномена, который носит имя «религии эллинизма». О нем мы еще будем говорить подробнее.

Сейчас же нам надо припомнить начальные этапы великого Восточного похода. Ведь если в общих чертах эпопея Александра знакома действительно едва ли не каждому, то многие подробности обычно забываются, а как раз они для истории духа могут оказаться гораздо важнее, чем для политической истории или истории военного дела.

От Граника до Египта

Оставив на европейском берегу 12 тысяч пехотинцев и 5 тысяч конницы под командованием Антипатра для обеспечения безопасности в Греции, македонский царь переправился через Геллеспонт весной 334 г. до Р.Х. Персидская держава была в 50 раз пространнее и раз в 20 больше по численности населения, нежели земли, подвластные Александру. Но Македонец, судя по всему, решил отправиться на войну, так сказать налегке: он взял с собой лишь 30 тысяч пехотинцев и 5 тысяч конных бойцов, из которых 1800 человек принадлежали к знатнейшим родам его царства. Был еще отряд военных инженеров и строителей, а также непозволительно слабый флот: всего лишь 160 триер. Поддержанные финикийцами персидские моряки господствовали в море. Дарий III Кодоман располагал вооруженными силами, превосходившими армию Александра в десятки раз – в отдельные моменты численный перевес его войска был пятидесятикратным! Дарий был храбр, энергичен и обладал стратегическим мышлением. Достаточно заметить, что был план, пользуясь превосходством на море, перенести войну в Грецию, что могло оказаться очень перспективно для него. Впрочем, ему не хватало политического чутья и эмоциональной устойчивости. Но несмотря ни на что полнейшей уверенностью в победе обладал именно Александр. Более того, этой убежденностью прониклись и его солдаты.

Первая битва состоялась у реки Граник поблизости от легендарной Трои. Начитавшийся «Илиады» Александр безумной отвагой откровенно подражал своему предку Ахиллу. Как ни странно это звучит, но после нескольких выигранных лично им единоборств одного лишь его появления оказывалось достаточно, чтобы обращать персов в бегство. Первая же битва была блистательно выиграна. Македоняне потеряли не больше сотни солдат.

Малоазийские греческие города один за другим сдаются юному потомку эпических героев. Александр ведет себя умно: восстанавливает давние свободы полисов, заменяя олигархии народоправством. Но в случаях сопротивления, как это произошло с Милетом и Галикарнасом, становится неистов, доводя дело до кровавой бойни.

На следующий год Дарий выводит на теснину между горами и морем к городку Исс (близ сегодняшней турецко-сирийской границы у залива с красноречивым названием Искендерун) по сообщению Арриана («Поход Александра») до 600 тысяч человек. Александр с марша переправляется через разделяющую армии реку и в бешеном натиске бросается прямо на Дария. Тот не выдерживает этой психической атаки и бросается наутек. Горстка греков и македонцев под Иссом совершает невозможное: одних убитых у персов 100 тысяч воинов – в три раза больше, нежели всё войско Александра. В плен взято столько же, а еще мать, жена, две дочери и юный наследник великого царя Востока.

Дарий бежит вглубь страны, и если бы Александр в тот момент последовал за ним, оторвавшись от побережья, персидский царь сохранил бы последнюю возможность для реванша. Для этого ему нужно было, заманив врага вглубь Азии, прорваться к морю, отрезав Македонца от подвоза фуража и подкреплений, а самому, пользуясь превосходством на море, перенести войну в Европу. Греческий наемник Мемнон предлагал Дарию такой план. Но Александр не стал сразу его преследовать, а сначала занял сирийское и финикийское побережье. Под стенами считавшегося неприступным Тира он проводит свыше полугода и принимает там посольство от великого царя.

Александр созывает Совет гетайров, и в его присутствии послы передают ему предложение Дария: половина всей персидской державы к западу от Евфрата, 10 000 талантов выкупа за царскую семью (около полумиллиарда долларов, учитывая тогдашнее соотношение между серебром и золотом), рука старшей дочери и союз двух великих царств. Эти условия многократно превосходили самые отчаянные мечты его отца Филиппа или, тем более, афинского идеолога Исократа. В наступившей тишине старик-полководец Парменион (тремя годами раньше, еще по приказу Филиппа, начинавший войну с Персией) произносит: «Я бы принял предложение, если бы был Александром». На что следует мгновенный отклик: «Я бы тоже, если бы был Парменионом».

Александр отправляется в Египет, попутно расправившись с населением Газы, которое, во главе с негром евнухом по имени Батис, посмело оказать ему сопротивление. В Египте он выказывает глубочайшее уважение к местным святыням, чем и добивается расположения жрецов. Надо сразу пресечь возможные домыслы и со всей определенностью сказать: это не был политический расчет или веротерпимость в духе пресловутого сегодняшнего экуменизма. Религиозность Александра всегда была исключительно глубока, искренна и безоглядна. Он приносит жертвы по египетскому ритуалу богам, которых греки отождествляли со своими собственными. И это очень характерно, ибо для египтян, как позднее для евреев-талмудистов и для мусульман, из-за специфических требований магии самым важным было знать верное имя бога. Для греков же, как и для христиан, основным была сущность божества, а не то, как и на каком языке мы его называем. Так или иначе, но именно в Египте, в удаленном оазисе Сива, жрец приветствует Александра титулом сына Амона – Зевса по-гречески. По возвращении из оазиса новоявленный сын Зевса напротив островка Фарос основывает город, которому суждено стать одной из величайших мировых столиц, и прежде всего – культурной столицей Средиземноморья. Это – Александрия. Оттуда, после молитв и бесед с мудрецами Александр весной 331 г. до Р.Х. наконец вновь отправляется догонять Дария. Как замечает швейцарский историк Андре Боннар, «У него были быстрые ноги его предка Ахилла. И было ему всего 25 лет».

Триумф при Гавгамелах

Весь ход завоевания Александром огромной Персидской державы выглядит порой цепью нескончаемых случайностей, невероятных совпадений и немыслимых исторических анекдотов – как ни странно, в основном подтверждаемых источниками. Разумеется, меня тотчас поправят и объяснят, какие «объективные предпосылки» имелись всякий раз для военной победы или дипломатического успеха. Но чем объяснить странную повторяемость этих невозможных, противоречащих всякому вероятию побед – с разными противниками и в разных условиях? Полководческой гениальностью Александра? С этим спорить, вроде бы, не приходится. Но… Неужели безумная личная храбрость, молодость, физическая сила и искусность в единоборствах могут заменить такие качества, как стратегический расчет, предусмотрительность, осторожность наконец? А ведь целая череда сражений, начиная с битвы при Гранике, была выиграна Македонцем, в сущности, за счет чистого мальчишества: мол, ввяжемся в драку, а там посмотрим! И далеко не всегда можно на это возразить, что естественное для потомка Геракла и Ахилла молодечество лишь сопровождало использование накопленного македонскими полководцами опыта, помноженного на тонкий и точный расчет.

Возможно, его воодушевляла история с Гордиевым узлом. После Граника, но еще до битвы при Иссе Александр побывал во Фригии, где хранилась телега крестьянина Гордия, чей сын Мидас стал первым местным царем. Телега соединялась с дышлом лыком, завязанным хитроумным узлом. По преданию, развязавший узел приобрел бы власть над Азией. Александр, как известно, разрубил его мечом. Ночью же прошла гроза с молнией и громом, на основании чего местные жрецы сделали вывод, что это и было искомым решением.

Но разве в битве при Иссе, вскоре после этой истории, не обошлось без странного везения? Верно, Дарий занял крайне неудачную позицию, зажав сам себя между морем и горами. Но решил дело всё же лишь безоглядный бросок Александра во главе своего войска прямо на ставку персидского царя. Таким же безумным ударом, нацеленным на шатер Мехмеда IV, через две тысячи лет, в 1683 г., 300 героических польских гусар Яна Собеского обратили султана в бегство, а вместе с ним и его армию, освободив Вену и всю Западную Европу от порабощения турками. Хорошо было Горькому писать: «Безумству храбрых поем мы песню!» Но нельзя же на «безумстве храбрых» выстраивать план десятилетней военной кампании! Нельзя же всерьез полагать, что «безумством храбрых» была создана эллинистическая цивилизация и спасена западноевропейская! Но тогда чем же?

Конечно, за маской сумасбродства скрывался тщательно взвешенный план действий. Это был стратегический план, и он был обусловлен идеологическими предпосылками, которые, впрочем, по ходу дела претерпели заметное развитие. Первоначальной «идеей» Александра было отмщение персам и вообще Востоку за нашествие полуторавековой давности. Не следует, кстати, думать, будто возмездие служило лишь предлогом для элементарного ограбления богатой, но явно ослабевшей империи. В древности, да еще и сегодня на Востоке, такие обиды помнились значительно дольше нынешнего, и относились к ним куда как щепетильнее, нежели сегодняшние разъеденные скепсисом и иронией дети евроамериканской цивилизации. И здесь не имеет значения, что македонцам во времена Фермопил и Марафона формально пришлось быть союзниками персов. Наоборот, насильственное принуждение к союзу лишь увеличило нанесенное оскорбление. Другое дело, что всякий был, конечно, не прочь совместить приятное с полезным и урвать у персов сколько только получится как бы в возмещение морального ущерба. Даже афинянин Исократ, откровенно призывавший греков сплотиться вокруг Македонии ради дележа отнятых у персов богатств, воодушевлялся именно патриотическими соображениями отмщения за разоренный родной город и сожженные храмы отеческих богов. Кстати, этот последний, религиозный, мотив тоже был вполне отчетлив в идеологии похода.

По ходу продвижения армии на Восток перед Александром открылась более далекая перспектива: впервые проложить в рамках одного государства торговый путь с Востока на Запад. И действительно, в Индию эллинские купцы пришли следом за ним, а через несколько столетий, в конце Александрийской эпохи, именно в результате его походов откроется Великий Шелковый путь из Китая в Грецию и Рим.

Но и это было еще не всё. Незадолго до завершения земных трудов Македонца начинает явственно привлекать идеальная цель объединения всего известного ему человечества, причем объединения не формального и принудительного, но сущностного и духовного. И этот культурный, духовный, внутренний смысл позволяет сближать мечту Александра скорее с идеями Достоевского о всечеловечестве, нежели с современными нам, по преимуществу меркантильными и механистическими, замыслами глобалистов. Александр был на удивление трезво мыслящим идеалистом. И это сочетание качеств, часто считающихся едва ли не противоположными, составляло его особую силу и придавало ему исключительное обаяние. Но сперва надо было завершить разгром Дария.

В основном эту задачу удалось выполнить в 331 г. до Р.Х. близ селения Гавгамелы, что в Месопотамии. Дарий привел туда до миллиона разноплеменных пехотинцев и 40 тысяч кавалерии, усиленной 15 боевыми слонами и двумя сотнями страшных боевых колесниц, снабженных вращающимися на колесных осях косами и пиками на дышлах и кузовах – своего рода древнеперсидскими танками. Азиатское войско на сей раз было хорошо обучено и организовано – у Дария было для этого около года времени. Для удобства использования колесниц он выбрал позицию на достаточно широкой равнине, малейшие неровности которой распорядился к тому же загодя срыть. Александр располагал от силы сорока тысячами солдат. Опытный Парменион советовал своему царю начать битву ночью, чтобы неравенство сил не выглядело столь чудовищно. Но Александр наотрез отказался. «Я не краду своих побед», – будто бы ответил он заслуженному генералу.

Описывать в нескольких словах эту битву – пустое дело. Замечу лишь, что удачным маневрированием македонский царь сумел разомкнуть боевые порядки персов, пехотинцев заранее научил, как обезопасить себя от колесниц, ему удалось удачно использовать резервы, к тому же точный психологический расчет позволил ему дать своему войску день отдыха перед сражением, навязав врагу бессонную ночь. И всё же в этой битве тоже не обошлось без субъективного фактора – личной доблести Александра и неуверенности Дария, который вновь бежал, когда ударный отряд Македонца сумел пробиться к нему, и даже возница царя был пронзен пикою.

Разгром был полный. Чуть ли не 300 тысяч персов полегло на поле боя. Бросившаяся наутек миллионная толпа десятками тысяч насмерть затаптывала своих сотоварищей. Сдавшихся в плен трудно было сосчитать. Для сравнения напомним, что всех гитлеровцев, попавших в окружение под Сталинградом, было «всего лишь» 330 тысяч человек, из которых 91 тысяча сдалась в плен. Так что сражение при Гавгамелах смело может претендовать на сомнительную честь считаться самой кровопролитной битвой в истории человечества.

О закономерности чудес

Теперь перед Александром оказались распахнуты ворота самых славных городов Персидской империи: Вавилона, Суз, Экбатан, Персеполя и Пасаргад, с их несметными сокровищами. Столь прозаическая тема важна для каждого полководца, но в положении Александра, когда кучка македонских и эллинских храбрецов взялась завоевать огромную страну, она была важна вдвойне. Разумеется, армии надо было платить. К концу похода по некоторым сведениям уцелело менее пяти тысяч из числа перешедших когда-то Геллеспонт ветеранов. Нужны были постоянные пополнения, причем не только греко-македонские – и все они стоили значительных средств. К счастью для Александра, уже после битвы при Иссе удалось в персидском лагере, а потом в Дамаске захватить не менее 350 миллионов долларов в пересчете на сегодняшние деньги.

Здесь придется немного подробнее остановиться на этих расчетах. Когда речь шла о крупных суммах, греки вели им счет в талантах. Но талант – не денежная единица, а мера веса. Обычно имелся в виду принятый в Афинах эгинский талант весом в 26,2 кг, причем талант серебра. Соотношение в стоимости серебра и золота в древности было не таким, как сейчас, и очень приблизительно может быть оценено, как 1 : 5. В таком случае, 1 серебряный талант равнялся бы 5 кг 240 г золота. Если, опять же достаточно условно, оценить 1 г золота в $ 10 США, то 1 талант будет стоить примерно $ 52 400. Но порой по контексту очевидно, что какая-то – и значительная! – часть захваченных ценностей состоит из золота. В этих случаях приходится часть расчетов делать, исходя из стоимости «золотого таланта» в $ 262 000.

Так вот. В Персеполе в одних только слитках Александр нашел 180 000 талантов «золота и серебра». Если считать одним серебром, это $ 9,5 млрд. Если же хотя бы треть была в золоте, то ≈ $ 22 млрд. В Сузе казна содержала 50 000 талантов и в Пасаргадах 6 000 талантов. Это еще минимум $ 3 млрд. Не меньше в Вавилоне. Там же были найдены сокровища, вывезенные Ксерксом за 150 лет до того из Греции. В том числе бронзовые статуи Гармодия и Аристогитона, первых тираноубийц. Эти изваяния Александр отослал в Афины.

Если же говорить не только о монетах и слитках, но и о драгоценных камнях и ювелирных изделиях, то подсчитать стоимость конфискованных ценностей становится почти невозможно. Один лишь царский наряд, по Плутарху, оценивался в 12 тысяч талантов, то есть в ≈ $ 624 млн. Захваченную Македонцем казну можно, вероятно, уподобить золотовалютным запасам сегодняшней России, а они, как известно, одни из самых значительных в мире. Но ведь несметных денег стоило еще захваченное оружие, рабы, продовольствие, произведения искусства, здания и, наконец, сама земля! Между прочим, еще Геродот за сто с лишним лет до наших событий один лишь земельный налог Персидской империи принимал равным примерно $ 400 млн. ежегодно. Но известно, что армия, правительство и двор содержались не из этих денег. Во сколько же в целом можно было оценить Персию? При всей странности таких подсчетов из-за несоизмеримости понятий правильнее всего, пожалуй, будет признать: богатейшая держава древности в масштабе тогдашнего мира стоила столько же, сколько богатейшая держава нашего времени – сейчас.

А теперь представьте себе, будто Фидель Кастро завоевывает США вплоть до Аляски, захватывает всё их имущество, расставляет по штатам своих губернаторов и управляет так мудро, что после его смерти несколько бывших его генералов хоть и делят территорию на 3–4 более мелких куска, но основные черты нового режима повсеместно сохраняют – даже государственный испанский язык. Вот столь же невероятно для античного мира выглядели победы Александра. И кто бы что задним числом ни объяснял, но примерно такова же и «объективная закономерность» возникновения эллинистических государств, официально использовавших греческий язык, с греко-македонскими династами во главе вплоть до Индии и Афганистана. Но случилось-то именно так!

Мне уже приходилось утверждать, что чудеса в истории закономерны. Более того, попытки отрицать прямое воздействие Божественной воли на ключевые моменты исторического процесса по сути дела антинаучны. Именно в переломные эпохи особенно часто мы сталкиваемся с фактами, объяснения которых традиционными методами выглядят профанацией логики, науки вообще и попросту – мракобесием. Завоевание Америки кучкой испанских голодранцев в чем-то под стать рождению эллинистического мира в ходе походов Александра. Гибель Великой Армады у берегов Англии удивительно похожа на дважды повторявшиеся обстоятельства гибели монгольских сил вторжения у берегов Японии (так называемый «божественный ветер» 1274 и 1281 годов в японской традиции). 300 спартанцев в Фермопилах так же отстояли греческую цивилизацию, как 300 крестоносцев в горах Грузии спасли христианские цивилизации Кавказа. Уже упоминавшийся удар трехсот же польских гусар Яна Собеского удивительно похож на атаки Македонца при Иссе и Гавгамелах, а главное – имеет сходные по масштабу последствия. Переход Александра через Гиндукуш предварил переход Суворова через Альпы. Примеры можно множить и множить. Но неужели уже названного недостаточно, чтобы наконец признать: попытки объяснять возникновение и гибель цивилизаций «подвигами» пьяной матросни, плохой погодой или лихачеством одного-единственного человека среди миллионных армий смешны и нелепы, даже если сопровождаются глубокомысленными рассуждениями о назревших в недрах персидского, ацтекского, турецкого общества внутренних противоречиях – будто бы соизмеримых противоречий не было среди греков, конквистадоров или поляков! Да их ведь было даже больше!

Поэтому греческий стоик римского времени Арриан, наш надежнейший источник античных сведений об Александре, настроенный весьма здравомысленно и даже порой скептично, выглядит едва ли не разумнее многих историков нового времени, когда без особого энтузиазма и как бы нехотя, но время от времени все же признает, что достаточно многое в жизни Александра практически невозможно объяснить без принятия гипотезы о вмешательстве божества. Между прочим, свое сочинение о походе Александра Арриан, дослужившийся в Риме до весьма высоких должностей, на которые трезвомысленные квириты фантазёров не допускали, основывает на бывших в его распоряжении книгах Птолемея Лагида и Аристобула, сподвижниках Македонца, а также на сохранявшихся до его времени в архивах официальных ежедневных придворных записях. Учитывает он и другие, как правило, менее достоверные источники, справедливо их критикуя.

После Гавгамел началась форменная охота за Дарием. Какое-то сопротивление остатки персидской армии пытались еще оказать на подступах к Персеполю, но были разбиты. Древняя персидская столица была отдана на разграбление македонской армии, а роскошный дворец Ксеркса сожжен – якобы по наущению известной афинской гетеры Таис. Впоследствии, кстати, Александр раскаивался в этом поступке. Дарий Кодоман убегал всё дальше на восток, попал в зависимость от сатрапа Бактрии Бесса и при приближении македонцев был им убит. Плутарх рассказывает, будто заставший его еще в живых один из македонских кавалеристов дал ему перед смертью воды. Напившись, Дарий сказал: «Самое тяжелое в моем положении – не иметь возможности заплатить за оказанную мне услугу. Но Александр тебе заплатит, а ему пусть Бог воздаст за милость к моей матери, жене и детям. Передай ему мое рукопожатие!» С этими словами царь скончался. Как пишет английский историк конца XIX века В. Уиллер, «Так умер, пятидесяти лет отроду (июль 330 г.), весьма почтенный и добрый человек, настоящий джентльмен старой школы»[539].

Александр, впрочем, тоже, видимо, был джентльменом, хотя и новой школы. Он, как сообщают все наши источники, действительно оказывал семье Дария царские почести, ничем не оскорбил женщин и даже женился несколько позже на его дочери, а сыну и наследнику взялся дать подобающее образование и воспитание. Подоспев к месту гибели своего царственного врага, Александр завернул его тело в собственный плащ и распорядился по-царски похоронить его в усыпальнице его предков в Персеполе.

Македонец объявил себя законным преемником персидской монархии, так же как в Египте был объявлен фараоном и наследником древних владык – в Вавилоне. Но персидским царем под именем Артаксеркса IV имел неосторожность назвать себя и предавший Дария Бесс. Эта самонадеянная глупость стоила ему жизни. Александр справедливо рассудил, что, приняв такой титул, Бесс становится постоянным претендентом на персидский престол и при определенных обстоятельствах может стать опасен. Если Дария он преследовал, мстя за Элладу, то за Бессом отправился в погоню уже в качестве мстителя за Дария. Перевалив через Гиндукуш весной 329 г., Александр приступил к завоеванию Бактрии и Согдианы. Страны Средней Азии, были полунезависимы от персидской империи и, в отличие от Малой Азии, Египта и Вавилона, вовсе не были готовы менять в качестве своих владык персов на македонцев. Поэтому сопротивление они оказывали достаточно серьезное и постоянно восставали. Однако Артаксеркс IV Бесс тоже был им даром не нужен и вскоре попал в руки Александра, подвергнут пыткам и отправлен в Экбатаны, где и казнен. Сопротивление согдийцев возглавил вельможа Спитамен. Но, вынужденный бежать к кочевникам, был в конце 328 г. убит. Голову Спитамена скифы отослали Александру.

Но не все местные князья стали врагами Македонца. Зимой 328 г. 27-летний македонский царь отпраздновал свою свадьбу с дочерью князя Оксиарта Роксаной. Через полтора тысячелетия Марко Поло все еще находил память об этом событии: большинство тамошних князей считали себя отпрысками этого союза и любили давать своим детям имя Искандер.

Так, в основных чертах, было завершено завоевание Средней Азии, и Александр на крайнем северо-востоке своих странствий мог уже видеть отроги Тянь-Шаня, за которыми располагался неизвестный ему Китай. На юге его манила Индия. Для закрепления своего положения он основал множество городов, большинство которых назвал своим именем. Нынешние названия некоторых из них многое скажут нашим современникам. Это Ходжент (Александрия Эсхата, то есть Крайняя, при советской власти – Ленинабад в Таджикистане) и три другие Александрии: Герат, Газни и Кандагар (испорченное Искандер). А по мнению некоторых, еще и Кабул…

Грехи царя

Надо сказать, что второй переход македонского царя через Гиндукуш и начало завоевания Индии в некотором отношении оказываются переломными событиями всего Восточного похода. Александр взрослеет, и на смену бурной жажде всё новых открытий, новых земель и горизонтов приходит понимание необходимости как-то освоить завоеванное. Царь задается вопросом: а что, собственно, ему теперь делать с этой огромной державой, так неожиданно свалившейся ему в руки? Будучи человеком не только гениальным от природы, но и превосходно образованным, он, как ему кажется, ответ находит: новое государство – империю, как сказали бы мы сегодня – надо спаять единой идеологией. Иными словами, необходимо, ни много, ни мало, найти или создать идею, общую для греков и персов, македонян и египтян, сирийцев и бактрийцев. Заметим: многие из этих народов еще вчера враждовали между собой.

Разумеется, наиболее очевидный путь – религиозный, то есть создание единой религиозной системы. Дело отчасти облегчалось характерной особенностью эллинского и, похоже, вообще индоевропейского отношения к имени бога. Неоднократно упоминавшийся нами Ф.Ф. Зелинский отмечает, что грекам оно было практически безразлично. Им была важна внутренняя сущность и внешний образ божества. Поэтому и христиане стали спокойно переводить Библию на любые языки (послужившие одним из предлогов для Реформации осложнения с переводами Ветхого Завета в католической Европе не имели мировоззренческих или богословских оснований). Нашего Бога можно именовать на всех наречиях и разными именами: Иисус, Эммануил, Христос или Всевышний, Сущий, Яхве, Адонаи, Элохим… Для египтян же самым важным было фонетически верное имя бога (в магических и богословских целях)[540]. Так же позднее в еврейской каббале. Арабский ислам даже запрещает вообще переводить Коран, так как для мусульманского сознания важно точное звучание текста. Но эллины, персы и, как вскоре выяснилось, индийцы совершенно спокойно относились к тому, чтобы то или иное египетское или семитское божество назвать Гераклом, Зевсом, Митрой или, скажем, Афродитой.

Но то, что казалось грекам естественным, когда речь шла о божествах, вызывало непонимание, сопротивление и прямое возмущение, как только Александр пытался отнести тот же принцип к своей персоне. Это Демосфен в Афинах, находясь во многих днях пути от армии, мог с бессильной иронией рекомендовать Народному собранию признать Александра, «если он хочет, сыном Зевса или также и Посейдона». В царской ставке настроения были совсем иными. Ведь вместе с объявлением себя сыном Амона, вместе с принятием титулов персидского царя и царя Вавилона Македонец начал приближать к себе восточных сановников, а лизоблюды в его стане воспользовались этим, чтобы попытаться ввести при дворе глубоко чуждые грекам азиатские обычаи: падение ниц пред царем и тому подобное… Среди гетайров, – считавшихся ведь «друзьями царя»! – это не могло не вызвать отпора, по меньшей мере несколько раз перераставшего в заговоры. Но достаточно было даже одного такого эпизода, чтобы возбудить в царе подозрительность. Нравы при македонском дворе добродетельностью не отличались. Александр стал царем после того, как заговорщик убил его отца, но и Филипп воцарился в результате заговора. Если добавить к этому безудержное пьянство македонской знати и лично Александра, а также его болезненную гневливость, так похожую на легендарные приступы гнева его предка Геракла, приходится удивляться не тому, что он убил нескольких своих приближенных, среди которых, возможно, были и совсем ни в чем не повинные, а тому, что таких случаев было относительно мало.

Уже в 330 г. до Р.Х. заговор возник среди гетайров. Как выяснилось, что-то о нем стало известно сыну Пармениона Филоте, но он не донес – то ли не придал должного значения случайно услышанному, то ли просто не успел. Но нельзя было исключить и его симпатий изменникам. По македонскому обычаю Александр передал заговорщиков на суд войска. Солдаты признали их виновными, и всех, в том числе Филоту, казнили. Его отец Парменион находился в это время в Экбатанах. Царь, в общем-то не без оснований, предположил, что после казни сына старый опытный генерал может стать смертельно опасен – он ведь и прежде неоднократно оспаривал важнейшие решения Александра, по сути выступая в роли лидера умеренной оппозиции. Рисковать было нельзя, и в Экбатаны царь послал убийц – без суда и следствия, разумеется.

В конце 328 г. на пиру в царском шатре изрядно напившийся Клит, ближайший друг и брат кормилицы Александра, в достаточно резкой и насмешливой форме стал бросать ему упреки в присвоении чужих заслуг. Клит припомнил, как спас Александра во время битвы при Гранике, и стал перечислять его пороки и проступки в таких выражениях, что не менее пьяный Александр вырвался из рук удерживавших его телохранителей и метнул в Клита копье, убив того на месте.

Вскоре созрел заговор среди знатной македонской молодежи, служившей в личной охране царя, так называемый «заговор пажей». Один из них на охоте убил вепря, в которого метил царь. Разгневанный Александр распорядился высечь юношу розгами и отнять коня. Тот поклялся отомстить. Другой причиной послужило введение в греко-македонскую среду персидского обычая земного поклона. Провалился заговор лишь случайно – после очередной попойки царь не пришел ночевать в свой шатер, где была готова западня, а один из «пажей», опять-таки пьяный, проболтался. Виновных побили камнями. Но незадолго до этих событий публично отказался совершить земной поклон придворный историограф Александра Каллисфен, приходившийся племянником Аристотелю. К тому же юный инициатор заговора был его учеником и другом. Каллисфен не был казнен по суду, но его арестовали по подозрению в причастности к заговору, и он погиб в тюрьме.

Можно было бы припомнить еще несколько эпизодов: волнения в армии или побег в Грецию с огромными деньгами царского казначея Гарпала, призывавшего к восстанию. Всякий раз Александр достаточно жестко подавлял смуту. Но это были вещи очевидные, и жесткость, даже жестокость, в этих случаях выглядела оправданной. Убийства же Пармениона, Клита и Каллисфена тяжелым бременем ложились на совесть царя. Надо отдать должное Александру: он всякий раз искренне и горячо раскаивался в содеянном, причем публично. После убийства Клита несколько дней ничего не ел, рыдал, обнимая труп, и был близок к самоубийству. Но смыть невинную кровь невозможно никакими слезами. Единственная возможность – мистическое очищение. Но вряд ли оно было доступно тому, кто сам провозгласил себя богом. Впрочем, Александр был глубоко религиозным человеком и называл себя не столько богом, сколько сыном бога: Амона или Зевса – неважно. Важно, что психологически это могло быть результатом не столько гордыни, сколько доходящего до экзальтации сыновнего чувства по отношению к божеству. Так или иначе, чужая душа – потемки. Тем более душа столь неординарной личности, какой был Александр…

Восток манит

Итак, весной 326 г. Александр приступает к завоеванию Индии. Надо заметить, что тогдашние жители Гандхары, северо-западной части страны (сегодня это Пакистан), и Пенджаба (Пятиречья) заметно отличались от своих продвинувшихся дальше на восток сородичей, а тем более – от сегодняшних индусов. Достаточно сказать, что во времена Александра они еще были белокуры и голубоглазы, ели говядину с чесноком, не слишком строго придерживались кастовых законов, были воинственны, грубы и развратны – короче говоря, в сравнении с жителями долины Ганга, где как раз к этому времени стал широко распространяться высокоумный буддизм с его проповедью непричинения зла любым живым существам, выглядели такими же варварами, как македонцы среди греков.

Проведя лето в долине Кабула, осенью Александр вступил в княжество Таксилу, раджа которой Амбха встретил его с распростертыми объятиями, надеясь использовать для сведения счетов со своим могущественным соседом пенджабским царем Пором (видимо, Парватакой из рода Пауравов). На берегу Гидаспа (сегодняшнего Джелама, самой западной из рек Пенджаба) их войска встретились. По общему мнению всех, писавших об Александре, Пор оказался самым сильным из его противников. Сам он был мужественным и решительным полководцем и просто исключительно красивым человеком. Арриан уверяет нас, будто в нем было свыше пяти локтей росту, что составило бы более 2 м 30 см. Это явное преувеличение, но о том, что он был очень высок, худощав и обладал царственной осанкой, пишут все. У Пора была прекрасно обученная и дисциплинированная армия, опытные военачальники, большой отряд дрессированных боевых слонов. Пацифизмом тогдашние жители берегов Инда не страдали.

Когда Александр понял, что противник достаточно проницателен, и переправиться через реку ему не даст, он стал рассылать во все стороны отряды фуражиров. Постепенно стоявшее напротив войско Пора привыкло к передвижениям этих мелких отрядов, а те между делом сумели разведать место, где можно было переправиться на остров, с которого, как им казалось, был брод на противоположный берег. На рассвете ударная часть македонской армии проникла туда и приготовилась идти дальше, как вдруг выяснилось, что разведка сплоховала, и вместо настоящей цели переправы войско снова попало на остров. В беспорядочной спешке и по горло в воде македонцы опять принялись переправляться в первом попавшемся месте. Они могли быть полностью уничтожены, но по нелепой случайности Пор как раз в это время и в этом месте ожидал приближения своего союзника Абиссара из Кашмира. Пока ошибка разъяснилась, драгоценное время было упущено, и Александр получил возможность пойти в атаку.

Насколько нам известно, это был первый в истории военного искусства опыт применения флангового удара. Теперь уже Пору пришлось срочно перестраиваться, чтобы встретить боковой удар македонцев, но при этом оставить часть войска для удержания берега. После многих отдельных стычек и долгого маневрирования, подробности которых нам нет смысла пересказывать, через Гидасп удалось переправиться основной части македонского войска во главе с Кратером. В битве погибло два сына раджи, а сам он был тяжело ранен. Но Пор сражался до последнего.

Александр умел уважать честных и мужественных соперников. Он послал к Пору одного из его старых друзей и сам выехал навстречу побежденному радже. Арриан рассказывает, что Македонец спросил его, чего он хочет. «Обращайся со мной по-царски, Александр», – отвечал тот. «Я это сделаю, Пор, ради меня самого. А ты попроси ради себя того, что тебе мило», – продолжал Македонец. Но Пор ответил, что в этом заключены все его желания[541]. Уже знакомый нам англичанин В. Уиллер в конце XIX века прокомментировал этот диалог в следующих выражениях: «Так говорит история о встрече двух арийских джентльменов древности, смотревших на войну как на спорт. Спортсмены вообще сразу узнают друг друга, к какой бы нации не принадлежали»[542]. Надо признать, что при всей забавности этого неистребимо характерного англосаксонского взгляда на события более чем двухтысячелетней давности такая характеристика выглядит неожиданно точной. Считать ли обоих царей джентльменами и спортсменами, но они подружились. Александр оставил Пору его владения и даже добавил к ним новые земли. Раджа правил ими долгие годы после смерти своего македонского друга. Впрочем, под присмотром греческого наместника, который в конце концов и убил его около 317 г. Александр же на месте битвы основал город Никею (Победа), а на другом берегу реки – Буцефалию, в честь любимого коня, погибшего в бою. Этот город существует в Пакистане и сегодня под именем Джелам.

Первоначально Александр предполагал, что далекий сказочный Инд впадает в опоясывающий землю Океан, и на этом заселенное людьми пространство, ойкумена, заканчивается. Теперь ему предстояло убедиться, что это не так. Точнее, не совсем так. Инд действительно впадает в море, которым, по рассказам, можно достичь берегов Аравии или даже Египта и, по меньшей мере, вернуться к устью Евфрата. Но на восток и на юг от него продолжают открываться всё новые, невиданные земли. Они манили своей неизведанностью, и Александр пошел дальше. Он дошел до самой восточной из пяти рек Пенджаба – Гифазиса, который правильнее всего, видимо, отождествлять с современным Сатледжом.

Но тут случилось нежданное: армия взбунтовалась. Солдаты устали. Они выполнили свой долг. Отомстили Дарию за унижение Эллады. Отомстили Бессу за убийство Дария. Они установили власть греков и македонцев на землях, лишь номинально подчинявшихся Персидской империи. Наконец, они давно уже отправили на родину весьма значительные денежные суммы. Но прошло уже восемь лет! Ветераны состарились, все изранены, да и осталось их – всего ничего! А у пополнения из азиатских народов и даже из греков личной преданности царю македонцев нет, да и откуда ей взяться? Пусть царь отведет их обратно в Македонию, а там, если хочет, наберет новое войско для новых войн. Как Александр ни умолял, ни стыдил, ни угрожал – пришлось уступить. Крайний восточный рубеж своего похода он отметил двенадцатью гигантскими алтарями и многодневными играми, после чего осенью 326 г. вернулся к Гидаспу. Но не таков был Александр, чтобы смиряться с поражениями, хотя бы и не военными. Если уж возвращаться, то совершенно новым, неизведанным путем: вдоль южного побережья океана, отправив, к тому же, часть войска во главе с опытным моряком Неархом разведать морской путь от устья Инда до устья Евфрата.

Александр построил целый флот из 2000 судов и поплыл к морю. Значительной части армии пришлось вдоль обоих берегов Инда идти пешком. На спуск к океану ушло 9 месяцев. В пути случился эпизод чрезвычайно характерный для Александра и едва не стоивший ему жизни. В городе Малы жители, понадеявшись на мощь своего кремля, отказались сдаться. Царь пошел на приступ, причем, не дожидаясь поддержки, взобрался на крепостную стену в сопровождении лишь двух телохранителей и одного солдата, а затем, крикнув, чтобы все любящие его последовали за ним, спрыгнул с этой троицей внутрь вражеской крепости. Вскоре солдат был убит, а остальные тяжело ранены, и, несмотря на множество перебитых неприятелей, уже потерявший сознание от потери крови Александр, неминуемо погиб бы, но в последний момент в крепость ворвались его верные ветераны и вынесли не подававшего признаков жизни царя. Придворные лекари с трудом поставили его на ноги. Зато, когда через несколько дней он смог выйти к войску, суровые солдаты рыдали от радости, целовали ему руки, ноги, платье и забросали цветами. Александр тоже растрогался, щедро наградил участников битвы и устроил остановку для отдыха и празднеств.

Там, где Инд разделяется на два рукава, он спустился с судами по одному из них, чтобы увидеть море, а потом, вернувшись, послал Неарха с флотом вниз по второму рукаву с приказом плыть морем на запад до устья Тигра и Евфрата. Сам же решил возглавить пеший переход через пустыню Гедрозии (нынешний Белуджистан). По раскаленному песку этим страшным походом армия шла два месяца, к его концу поредев на три четверти. Рассказывали, что двое солдат нашли однажды небольшую лужицу и, зачерпнув в шлемы воды, отнесли ее Александру. Тот не принял этого царского подарка и, выплеснув воду, сказал, что будет терпеть жажду наравне с остальными. В столицу сатрапии город Пур вступила полубезумная и совершенно истощенная горстка людей…

Между прочим, устойчивое восточное предание утверждает, будто походам Александра человечество обязано изобретением плова. Почти наверняка это случилось при подготовке именно последнего невероятного перехода. Дело в том, что в настоящем плове соединяются три главные части: зирвак, или основа, состоящая из примерно равных частей мяса, лука и моркови (причем мясо в крайнем случае можно заменять рыбой); набор пряностей, из которых обязательными считаются красный перец, барбарис и зира – индийский тмин, а также чеснок; и, конечно, рис. Так вот. Специалисты утверждают, что рис появился в Средней Азии, а тем более на Ближнем Востоке лишь лет через 100 после походов Александра, а в Европе и вовсе в VIII веке по Р.Х. Родиной его считается Индия. Из Индии через иранское посредство пришло в греческий язык даже означающее его слово[543]. А вот морковь, наоборот, происходит из Европы, Западной и Средней Азии. Дикорастущие лук и чеснок растут практически везде. А добыча мяса для армии была задачей фуражиров и специальных команд охотников. В пустыне в ход могли идти и лошади с верблюдами – вьючные и ездовые. Попасть в один котелок все эти компоненты могли только у греко-македонских поваров, познакомившихся с рисом и зирой на берегах Инда.

Стоит пояснить, что, исходя из соотношения веса и питательной ценности, рис едва ли не самая экономичная пища на всем земном шаре. Если для самого скудного походного пайка трудно обойтись меньше чем килограммом хлеба в день на человека (или полукилограммом зерна), риса солдат может взять с собой из расчета примерно по одной пригоршне в сутки. При двухмесячном переходе, когда, кроме диких птиц, животных и кореньев, другого пополнения рациона не предвиделось, этот фактор мог стать решающим для выживания.

Зато следующую сатрапию, более или менее благоустроенную Карманию, за которой лежала Персида с Персеполем и Пасаргадами, царь, сам увенчанный хмелем и с тирсом в руке, велел проехать разгульным вакхическим шествием в память о том, что согласно мифу этим путем когда-то проследовал сам Дионис. В начале 324 г. он вступил в Персеполь, а через несколько месяцев – в Сузу. Прошло десятилетие после переправы через Геллеспонт на азиатский берег.

Отец народов

В местечке Опис на долю Александра выпало последнее испытание. Когда царь объявил о решении отослать домой часть состарившихся и израненных македонян, заменив их пополнением из 30 тысяч знатных персидских юношей, которых он обязался обучить македонскому искусству боя, македонцы и даже греки почувствовали себя оскорбленными. Кроме того, высшие военные посты стали раздаваться персам и другим азиатам. Вспыхнул мятеж. Солдаты, схватив оружие, потребовали, чтобы царь или отказался от своих решений, или рассчитал их всех. Взбешенный Александр бросился в толпу и, схватив 13 зачинщиков, тут же приказал их казнить. Затем он в гневе перечислил остальным всё, чем они обязаны его отцу Филиппу и ему самому, став из жалких козопасов повелителями полумира. «Но вы хотите все идти, – закончил он свою речь, – идите все; идите и расскажите дома, что своего царя Александра <…> вы покинули и предоставили защищать его побежденным варварам! <…> Уходите!» С этими словами царь бросился в свой дворец и не выходил оттуда три дня, ни с кем не разговаривая и не прикасаясь к пище.

«На третий же день он вызвал избранных персов, распределил между ними начальство над полками и дал право целовать себя только тем, кого объявил “царскими родственниками”». Сердца солдат не выдержали. Они бросили оружие и, рыдая, ринулись к дворцу, умоляя Александра простить их. Удивительно, но именно у сурового и жесткого царя они могли найти сострадание. Некий Каллин, командир отряда кавалеристов, сказал: «Царь, македонцев огорчает то, что ты уже породнился с некоторыми персами; персы зовутся “родственниками” Александра и целуют тебя; из македонцев же никто не вкусил этой чести». По рассказу Арриана «Александр прервал его: “всех вас считаю я своими ‘родственниками’ и отныне так и буду вас называть”. Тогда Каллин подошел и поцеловал его, и то же сделал каждый желающий». Всё, как в сказке, закончилось пиром: «Молились о ниспослании разных благ и о согласии и единении царств македонского и персидского. Говорят, что участников пира было 9000, и все они совершили одно и то же возлияние и после него запели пеан» [544]. Воля ваша, но мне эта сцена живо напоминает другие, случившиеся через три с половиной века в Иерусалиме…

Величие духа порой проявляется самым неожиданным образом. Помимо продвигавшегося с трудом религиозного объединения подвластных ему народов и, как показала практика, способного вызвать смуту военно-административного их уравнивания Александр решается на шаг, выглядящий на первый взгляд наивным и грубо чувственным. Он объявляет, что помимо бактриянки Роксаны намерен взять в жены Статиру, старшую дочь Дария Кодомана (третьей его женой стала дочь Артаксеркса III Оха, предшественника Дария). А заодно выступает сватом для 80 знатнейших македонцев-гетайров и 10 000 офицеров и солдат. Лучший друг царя Гефестион женится на сестре Статиры, Кратер – на племяннице Дария, Селевк, будущий основатель персидско-сирийского эллинистического царства Селевкидов – на дочери Спитамена, одного из самых ожесточенных врагов Александра. Все эти браки тщательно оформляются религиозно и вписываются в царские книги записей[545].

Но Александр был не наивен. Напротив – прозорлив. Он ведь и прежде десятками тысяч отпускал домой ветеранов, оставляя при войске прижитых ими в походе детей и обещая воспитать их истинными македонцами. В каждом из нескольких десятков основанных им городов он оставлял гарнизоны из увечных и заболевших солдат, естественно, позаботившись о том, чтобы они обзавелись хозяйствами и семьями. Кроме куртизанок и угнанных в рабство полонянок, других греческих и македонских женщин в Персидской империи не было. Следовательно, браки солдат с местными женщинами устраивались Александром в массовом масштабе и прежде. Просто они не были столь демонстративны. Вряд ли будет ошибкой сказать, что в общей сложности Великий Македонец устроил несколько десятков тысяч смешанных браков. Учитывая, что семьи его солдат можно условно отнести к тогдашнему среднему классу, следовало ожидать сравнительно высокой рождаемости в таких семьях. Но на практике это означает возникновение через два-три поколения нового субэтноса или, точнее, субэтносов, которые и стали опорой эллинистических монархий от Египта на западе до Греко-бактрийского царства на востоке. И в этом состоял основной итог его заочного спора с Аристотелем. Ведь великий философ в одном из писем своему царственному ученику советует Александру обходиться с греками по-отцовски, а с варварами – как господин, первых считать своими друзьями и пользоваться вторыми, как пользуются животными или растениями[546]…

Весной 323 г. царь направился в Вавилон, который собирался сделать своей столицей. По дороге он принимал почетные посольства из множества стран, вроде бы, даже из Рима. Халдейские маги и его собственный предсказатель Пифагор предупреждали его о плохих предзнаменованиях. Но Александр им не внял. Вскоре, однако, он заболел лихорадкой. По рассказу Диодора Сицилийского, когда стало ясно, что царь умирает, «друзья спросили его, кому он оставит свое царство. На последнем дыхании он ответил: “Сильнейшему, ибо я предвижу, что моими поминками станет великая битва между вами”». Умер он, не дожив нескольких месяцев до 33 лет. Гроб с телом в конце концов попал в Александрию и оставался там до III века по Р.Х., после чего следы его теряются.

Александр умер, и его империя распалась. Но эллинистические царства сохранялись еще несколько столетий. Тысячи, десятки тысяч греков и македонцев потянулись на Восток в поисках лучшей доли. Для примера назовем хотя бы ученика Аристотеля Клеарха. Он умудрился переселиться из Дельф в местечко Ай-Ханум (это, конечно, сегодняшнее название) на самом востоке Афганистана. Почти через полтысячи лет после Александра в Индии и Афганистане сохранялись следы Эллады в виде кушанской письменности и греко-буддийского искусства Гандхары. Что уж говорить о Ближнем Востоке!

Вот почему лицемерно и ошибочно принимать деятельность великого Македонца за некую эфемериду, химеру – нет, она имела вполне реальные и устойчивые результаты. В этом же причина того, что эпоху эллинизма следует отсчитывать именно от Александра, а точнее – от его последних дней. Экономические, социальные, культурные, даже религиозные предпосылки эллинизма могли возникнуть и раньше. Но им не хватало главного: реальных людей, физических носителей новаций, тех самых субэтносов…

Еще в античности возник причудливый и совершенно фантастический «Роман об Александре», разные редакции которого, порой разительно отличающиеся друг от друга, проникли едва ли не во все литературы как Запада, так и Востока, решительно повлияв на их развитие. В конце XII века, к примеру, во Франции Ламбертом Турским и Александром де Бернуа был написан вариант, сложенный двенадцатистопными стихами. По главному герою романа эти стихи получили название «александрийских» или «александрин», став с годами излюбленным размером французской классической поэзии. Свой вариант Сказания об Александре существует и в древнерусской литературе. Примеры можно множить и множить.

В древности существовала целая традиция резко отрицательных по отношению к Александру сочинений. Наиболее известны из них дошедшие до нас в изложении Юстина отрывки из «Истории Филиппа» Помпея Трога и почти полностью сохранившаяся «История Александра Великого» Квинта Курция Руфа. Оба труда относятся к сравнительно позднему времени[547] и оба в изрядной мере обусловлены политическими реалиями современного авторам Рима. Учитывая их как источник конкретных сведений, мы вряд ли должны соглашаться с их авторами в оценке деятельности Александра в целом. Не будет большим преувеличением сказать, что эту оценку дала сама история.

При всех своих недостатках великий македонский царь создал предпосылки для влияния эллинства на ближневосточный мир, который иначе остался бы на века глубоко чужд Европе. Без него во всем этом ареале не было бы эллинистических государств и, вероятно, римского владычества на рубеже эр. Но евангельская проповедь должна была совершиться в таком месте и в такое время, когда она имела бы наилучшую возможность распространиться как на Запад, так и на Восток. В этом смысле Александр, безусловно, предуготовил пути Господу. Без его деятельности не было бы великих богословских школ Александрии и Антиохии, не было бы восточного – сирийского, египетского, армянского – христианства, попросту говоря, получается, что не было бы христианской цивилизации. Поэтому то божество, присутствие которого он всегда ощущал и сыном которого стал себя считать, перед которым каялся, совершая, подобно Давиду, непоправимые грехи, не было, конечно, ни Амоном, ни Зевсом. Мы знаем, Кем был Бог, вдохновлявший Македонца за три с половиной столетия до апостола Павла воплотить в жизнь его знаменитый тезис: «несть ни эллина, ни иудея». Царь добивался этого не репрессиями, его методом оказалась любовь – пусть земная и чувственная. При всей кажущейся наивности этого подхода – он победил!.. И в этом оправдание Александра.

Удача побежденных

Что же происходило в Италии после галльского нашествия на Рим в 390 г. до Р.Х.? Прежде всего, дикий погром, учиненный галлами, не мог не возбудить у всех соседей Рима надежд на реванш. В чем-то положение было сходно с тем, в каком оказались Афины под конец Пелопоннесской войны. Враги жаждали территориальных приобретений и, по возможности, захвата самого Рима, а латинские союзники тяготились навязанным подчиненным положением. Надо отдать должное римлянам. Им хватило мудрости совершить шаг, даже идея которого так ни разу и не пришла в голову эллинам. Именно в это время они начали политику предоставления подчиненным и завоеванным общинам прав римского гражданства. Процесс этот затянулся почти на 600 лет – с 381 г. до Р.Х., когда права муниципия, то есть полноправного гражданства с сохранением местной автономии, получил Тускул, и до эдикта Каракаллы 212 г. после Р.Х., когда гражданство получили практически все лично свободные жители империи. Что касается нашей эпохи, то тускуланцы благодаря этой мере фактически вышли из Латинского союза, что изрядно ослабило фронду недовольных его членов.

Но сперва пришлось выдержать натиск этрусков. Восстали находившиеся в 9 километрах от Капитолийского холма Фидены, за которые совсем еще недавно у римлян шла борьба с Вейями. Но с этой угрозой римляне справились быстро, взяв их и разграбив. В течение нескольких лет этруски дважды захватывали земли городков Сутрий и Непете, римляне их отбивали и переходили в контрнаступление. Когда через четверть века этруски снова напали на них, то принесли в жертву богам 307 римских пленников, причем центр южной Этрурии Тарквинии, фактически возглавив этрусский союз, сумел заключить договор с главным городом племени фалисков Фалериями. Однако первому римскому диктатору из плебеев Г. Марцию Рутилу удалось их разбить.

После принесения этрусками в жертву римских граждан в противостоянии стали проступать черты ожесточения, уже знакомого нам в Греции по последним годам Пелопоннесской войны. В 355 г. римляне опять вторглись в Этрурию, перебив множество жителей Тарквиний, а 348 знатных пленников отправили в Рим, высекли на форуме розгами и обезглавили. В 351 г. одно консульское войско вторглось на территорию Тарквиний, другое – Фалерий. Оба действовали успешно, и враги обратились к сенату с просьбой о мире. Им было даровано «перемирие» на 400 месяцев, но римляне заняли основную часть Южной Этрурии с крупнейшими ее городами, а также область фалисков.

Практически параллельно римлянам пришлось выдержать борьбу с несколькими италийскими племенами: эквами, герниками и вольсками. Войны с этими последними продолжались с 389-го по 338 г., когда они закончились взятием Анция, одного из двух центров вольсков.

Наконец, в те же годы подняли голову сепаратисты внутри Латинского союза. Тибур и Пренесте вместе с латинской колонией Велитры заключали соглашения как с италиками, так даже и с галлами. Но в 360 г. диктатор Квинт Сервилий Агала (Ahala) разбил этих последних под стенами Рима у Коллинских ворот. Через год, в 358 г., латины, по сообщению Тита Ливия, вынуждены были возобновить старый договор 493 г. И, хотя более подробных свидетельств у нас нет, можно быть уверенными, что новое соглашение вряд ли буквально повторяло нарушенный латинами старый договор.

Во внутренней жизни римской общины тоже произошли заметные изменения. Разорение, наступившее после сожжения города галлами, привело к обострению борьбы плебеев за равноправие с патрициями. Спасший Рим от окончательной гибели Марк Манлий Капитолийский, по словам Тита Ливия, «первый из патрициев сделался сторонником народа»[548]. Кончилось для него это плохо, ибо после опасного мятежа 385 г. властям удалось в следующем году обвинить Манлия в стремлении к царской власти и сбросить его с Тарпейской скалы.

Но народное движение с расправой над Манлием не закончилось. В 376 г. народные трибуны Гай Лициний и Люций Секстий предложили три законопроекта. По одному из них фактически списывались долговые проценты. По второму устанавливалась предельная норма пользования государственной землей и пастбищами. По третьему должны были избираться два консула, но один из них – плебей. Борьба длилась 10 лет, и в конце концов в 367 г. все три закона удалось принять, а Люций Секстий в следующем году стал первым консулом-плебеем. Тогда же плебеи получили доступ к должности курульных эдилов, через 10 лет появился плебей-диктатор, в 351 г. – цензор и в 337 г. – претор.

Итак, как замечает выдающийся русский латинист С.И. Ковалев, «результаты галльского нашествия для Рима были очень велики и в конечном счете положительны»[549]. Экономический кризис привел к равноправию плебеев, что укрепило общину изнутри. Военное поражение привело к военной реформе. А внешнеполитический провал – к такому напряжению всех сил народа, что вскоре Рим стал крупнейшим государством Средней Италии. И в этом проявляется один из исторических законов: военное поражение очень часто приводит к экономическому взлету и социальным реформам. Нам это хорошо известно на собственном примере после поражения в русско-японской войне 1905 г. и на примере развития Германии и Японии после Второй мировой войны.

Самнитские войны

Внутри города в середине IV века шла борьба плебеев за доступ к высшим государственным должностям и за ряд социально-экономических реформ, достигшая своего апогея с принятием в 367 г. законов Гая Лициния и Люция Секстия.

Но наряду с римлянами и вообще латинянами в Средней Италии жили самые разнообразные племена, сильнейшим из которых (конечно, помимо этрусков) были самниты. Многие из них были довольно сильно эллинизированы, причем, в отличие от римлян, воспринимали приобщение к цивилизации достаточно однобоко – как пользование ее благами. Но корень народа оставался в горах, и горцы относились к своим изнеженным соплеменникам из захваченных теми этрусских и греческих городов достаточно критично, чтобы не сказать хуже. Конечно, такое недоверие было взаимным. Результатом оказалось то, что самниты из Капуи, незадолго до того захватившие этот этрусский город, самый богатый в Италии того времени, в 343 г. до Р.Х. сами попросились в подданство Рима из-за боязни подпасть под власть своих неотесанных и нищих соплеменников. Им предоставили права римского гражданства.

Война остальных самнитов с Римом не началась тогда лишь потому, что они в тот момент воевали с Тарентом, на стороне которого выступал в качестве наемника спартанский царь Архидам. После его смерти греческих наемников возглавил дядя Александра Македонского по матери Александр Молосский (или Эпирский). Дело в том, что Эпир – это название исторической области, занимавшей территорию сегодняшней Албании и северо-западной Греции, а молоссы – имя греческого (или полугреческого) племени, ее населявшего. Так история Рима уже в IV веке начала переплетаться с историей Греции.

В очередной раз началось восстание среди союзников Рима, и в очередной раз в 340 г. оно было подавлено. Латинский союз был уничтожен, и все договоры Рим заключил с латинскими общинами на строго двусторонней основе. В большинстве случаев латины получали право заключать законные браки и коммерческие сделки лишь с гражданами Рима, но не между собой. Однако уже тогда лишение полноты политических прав сопровождалось предоставлением римского гражданского управления, из которого постепенно развилось право полного римского гражданства.

Так или иначе, но столкновение самнитов с римлянами выглядело неизбежным. Первая Самнитская война началась после столкновения из-за Неаполя. Обе стороны готовились овладеть этим городом, но самниты оказались расторопнее. Оскорбленные римляне в 327 году объявили Неаполю войну и вскоре завладели как им, так и всеми его пригородами. Пришла пора оскорбиться самнитам.

Первая война между ними длилась 22 года – с 326-го по 304 год. Она носила вполне рыцарский характер, когда, например, разбитые в Кавдинских ущельях в 321 г. в пух и прах римляне по решению самнитского военачальника не уступали почти никаких территорий, но должны были сдать оружие, пройти под виселицей и выдать 600 заложников из сословия всадников.

Сенат отказался ратифицировать столь позорный мир, несмотря на все формальные его выгоды. Подписавшие мир консулы были высланы самнитам с позволением поступать с ними и с заложниками, как им заблагорассудится. Но самниты продолжили состязание в благородстве, и не подвергли ни консулов, ни заложников никаким преследованиям. Война продолжалась, и лишь в 319 году римлянам удалось одержать первую заметную победу. Но война шла с переменным успехом – у римлян не было своего Александра, а Сципионы, Марий и Цезарь еще не родились. Лишь после захвата в плен самнитского вождя Стация Геллия и взятия столицы Самниума Бовианы война в 304 году прекратилась.

Условия сдачи были вполне выгодными: самниты уступали очень незначительные территории и при этом принимались в равноправный с римлянами союз. Однако обусловлено это было намерением римлян полностью отрезать Северную Италию от Южной и не допустить в дальнейшем даже возможности союза между самнитами, этрусками и галлами.

На востоке ойкумены возникла империя, впервые объединившая земли Европы, Африки и Азии. На западе рождалось государство, готовившееся принять эту эстафету у греко-македонского мира.

Ростислав Евдокимов. 1958 г.

Ростислав Евдокимов. 1970 г.

Листовка, выпущенная НТС в защиту Евдокимова.

Выступление Евдокимова на митинге на Дворцовой площади. 1990 г.

Евдокимов и Санкт-Петербургская группа НТС. 1991 г.

Ростислав Евдокимов с сестрой Светланой и матерью Ксенией Владимировной. 1995 г.

Ростислав Евдокимов с Владимиром Буковским. 2007 г.

Ростислав Евдокимов в лагере «Пермь-36». На заднем плане «Аллея свободы». 2006 г.

1

Картины (в исходном выражении – книги) имеют свою судьбу.

2

Слова Николая Вильямса из поэмы «Гнииповская ночь». «Семь дней», № 42, 1984. С. 21. Поется на мотив «Прощания славянки».

3

ВСХСОН. Материалы суда и программа. Серия «Вольное слово». Вып. 22. Франкфурт-на-Майне, «Посев», 1976. С. 5.

4

Свободное Межпрофессиональное Объединение Трудящихся. 1978–1998. СПб, 1998. С. 3.

5

Иофе В.В. Ленинград. История сопротивления в зеркале репрессий (1956–1987) // Тоталитаризм в России (СССР) 1917–1991 гг.: оппозиция и репрессии. Материалы научно-практических конференций. Пермь, 1998. С. 78–82 Полиектов Виктор. Секс, ложь и зона (опыт преодоления ГУЛАГа и тип политзэка в постсоветском кино). (Р.Е. Биографическая справка) // «Мансарда», журнал Санкт-Петербургского русского ПЕН-Клуба. Вып. 2–3. Б/м, б/г (СПб, 2000). С. 234.

6

Алексеева Л. История инакомыслия в СССР. Новейший период. Вильнюс; Москва, «Весть», 1992. С. 117.

7

Христианский семинар. Серия «Вольное слово». Вып. 39. Франкфурт-на-Майне, «Посев», 1980.

8

Алексеева Л. История инакомыслия в СССР. Новейший период. Вильнюс; Москва, «Весть», 1992. С. 148. Людмила Алексеева упоминает о типографии, раскрытой в 1977 г. в Ивангороде Ленинградской области, однако около 1980–1981 гг. у СМОТ были сведения (и попытки наладить сотрудничество) с так, кажется, и оставшейся нераскрытой типографией в Парголово (ближний пригород Петербурга, входящий в состав города).

9

Иофе В.В… С. 82.

10

Долинин В.Э. НТС в Ленинграде. 1950 – 70-е гг. // Тоталитаризм в России (СССР) 1917–1991 гг.: оппозиция и репрессии. Материалы научно-практических конференций. Пермь, 1998. С. 92.

«Молекулярная доктрина В.Д. Поремского. Библиотечка солидариста. Серия политическая. Вып. 7. Франкфурт-на-Майне, «Посев», 1977.

11

Иофе В.В… С. 80.

12

«Посев», общественно-политический журнал. № 2 и след. М., 2000. 2-я страница обложки, выходные данные, раздел «Редакция».

13

Долинин В. Связь зарубежной организации НТС с оппозицией в Ленинграде. 1950– 80-е годы. Рукопись. Принята к печати.

14

Долинин Вячеслав. 1955 год. НТС в Ленинграде // «Посев», общественно-политический журнал. № 5. М., 1996. С. 47–51.

15

Русланов И. Молодежь в русской истории. Франкфурт-на-Майне, «Посев», 1972.

16

Разумный Сергей. Вариант газовой камеры // Разумный Сергей. Расстановка сил в КПСС и другие статьи. Никитин В. Чехословацкая трагедия. Комаров Валентин. Сентябрь 1969 года. Серия «Вольное слово». Публицистическая серия, вып. 1. Франкфурт-на-Майне, Посев, 1972. Разумный Сергей. Еще об одном преступлении советского режима // Казнимые сумасшествием. Франкфурт-на-Майне, «Посев», 1971. С. 472–490.

17

Долинин В. Связь зарубежной организации НТС с оппозицией в Ленинграде. 1950 – 80-е годы. Рукопись. Принята к печати.

18

Путь к будущей России. Политические основы Народно-Трудового Союза российских солидаристов. Франкфурт-на-Майне, «Посев», 1988.

19

Там же.

20

Долинин Вячеслав. Михаил Нарица и его «Неспетая песня» // «Посев», общественно-политический журнал. № 12. М., 1999. С. 34–36.

21

Там же. С. 36.

22

Долинин В. Связь зарубежной организации НТС с оппозицией в Ленинграде. 1950 – 80-е годы. Рукопись. Принята к печати.

23

Достоевский Ф.М. Собрание сочинений в десяти томах. Т. 4. М., 1956. С. 136.

24

Ахматова Анна. Стихотворения и поэмы. Л., 1979. С. 378.

25

Мандельштам О. Стихотворения. Л., 1973. С. 150–151. С. 136.

26

Здесь и далее цит. по приложению к кн. Н.Я. Соловей. Роман А.С. Пушкина «Евгений Онегин», М., 1992. С. 82–86.

27

Д.С. Лихачев. Поэзия садов. Л., 1982. С. 64.

28

Там же. С. 66. Отметим, впрочем, что уже Данте обозревает Ад с высоты титанического полета Гериона, а Чистилище представляет в виде горы. Отличие его восприятия от подхода Петрарки очевидно, но, кажется, не должно иметь последствий для хода нашего рассуждения, ибо эпос «Божественной Комедии» так же соотносится с лирикой сонета, как Йеллоустонский Национальный парк с садово-парковыми ансамблями – хотя бы и при дворцах императоров или королей.

29

Там же. С. 68–69.

30

Там же. С. 77.

31

Ср. схемы в указ. соч. Д. Лихачева на с. 98 и 99.

32

Там же. С. 152.

33

N. Pevsner. Studies in Art, Architecture and Design. V. 1. New York, 1968. Р. 101, цит. по указ. соч. Д. Лихачева, с. 152.

34

В кн.: Пушкин и его современники. Вып. XXXVIII–XXXIX, 1930. С. 174–177.

35

ПСС. Т. V. Издательство Академии наук СССР, 1948.

36

ПСС. Т. V. С. 419.

37

ПСС. Т. V. Примечания, с. 515 (редактирование «Езерского» в томе осуществлено Н.В. Измайловым, общий редактор тома – С.М. Бонди, специально автор Примечаний не указан).

38

В действительности, ясное дело, в бесконечное множество сторон.

39

Бернхард Шлинк. Чтец. СПб., 2009. С. 167.

40

К таким немногочисленным исключениям можно отнести Игоря Шафаревича в первой группе авторов и Роберта Пёльмана – во второй.

41

В.Ф. Асмус. Государство. Вводная статья в кн.: Платон. Сочинения. Т. 3 (1), М., 1971. С. 606–608.

42

Там же. С. 606–607.

43

Там же. С. 607.

44

Cм., например: Plat., Resp., V, 469 b–c; Legg., VI, 776 d – 777 c; Ibid.. VIII, 847 e – 848 c.

45

Кудрявцев О.Ф. Ренессансный гуманизм и «Утопия». М., 1991. С. 6.

46

Там же. С. 7.

47

Вҍхи. Сборникъ статей о русской интеллигенции. 2-е изданiе. М., 1909. Репринтное переиздание: Frankfurt a. M., «Посев», 1967. Из глубины. Сборник статей о русской революции. М.–Пг., 1918. Переиздание: М., Изд-во Моск. ун-та, 1990.

48

Яйленко В.П. Платоновская теория основания полиса и эллинская колонизационная практика. В сб.: «Платон и его эпоха». М., 1979. С. 189–190.

49

Подробнее см. нашу статью «Должностные лица в идеальном государстве Платоновых „Законов“ в сб.: „Платон и его эпоха“. М., 1979.

50

Полное собрание творений Платона. Т. XIII. Введение. С. 11.

51

Hermann K.F. De vestigiis institutorum veterum, imprimis Atticorum, per Platonis de Legibus libros indagandios. Juriis domestici et familiaris apud Platonem in Legibus… Marburgi, 1836.

52

Платон. Сочинения в трех томах. Т. 3. Ч. 2. М., 1972. С. 584.

53

Там же. С. 584.

54

Ibid., III, 702 c–d; VI, 751 e.

55

Ibid., VI, 772 a–d; VII, 816 c.

56

Ibid., XII, 951 d–e.

57

Plat., Crat., 436 b.

58

Ibid., 388 e; 389 a, d–e; 390 a, d; 407 c – об имени Афины, 408 a–b – об имени Гермеса и др.

59

Ibid., 431 d–e.

60

Plat., Epist., VII, 342 b – 343 b.

61

Тронский И.М. Из истории античного языкознания. «Советское языкознание», II. Л., 1936.

62

Iamblichi De vita Pythagorica liber, 82; цит. по «Античные теории языка и стиля», М.–Л., ОГИЗ, 1936.

63

Тронский И.М. Проблемы языка в античной науке. В кн.: «Античные теории языка и стиля». М. –Л., 1936.

64

Иванов Вяч. Вс. Очерки по истории семиотики в СССР. М., 1976. С. 45.

65

Ригведа, X, 82, 3. В кн.: «Ригведа. Избранные гимны». Комментарий и вступительная статья Т.Я. Елизаренковой. М., 1972.

66

Ригведа, X, 71, 1. Там же.

67

Plat., Crat., 389 a.

68

Ригведа, X, 81 и 82.

69

Иванов Вяч. Вс. Указ. соч. С. 46.

70

Ригведа, X, 53, 10.

71

Plat., Charm., 175 b.

72

Albin, VI, 11. Пер. Ю.А. Шичалина в кн.: Платон. Диалоги., М., 1986. С. 445.

73

Plat., Crat., 437 a–c.

74

Белов С.В. Достоевский и Платон. В сб.: Проблемы изучения культурного наследия. М., 1985. С. 272.

75

Plat., Resp., 564 a.

76

Тронский И.М. Проблемы языка… С. 17.

77

Plat., Legg., 753 b–d.

78

Ibid., 755 a.

79

Ibid., 751 c; 753 e; 754 c. Cр.: Arist. Ath. pol. 55, 2–3.

80

Plat., Legg., 755 a.

81

Ibid., 754 d.

82

Ibid., 770 a; 772 a–d; 816 c; 828 b; 835 a; 918 a.

83

Ibid., 801 d; 811 e; 829 d.

84

Ibid., 771 b – 772 b.

85

Ibid., 775 b.

86

799 b.

87

Ibid., 784 b–c; 794 a–b.

88

Ibid., 847 c.

89

Ibid., 847 d.

90

Ibid., 757 e.

91

Ibid., 765 a.

92

Ibid., 771 b – 772 b; 778 c–d; 849 e – 850 a; 917 e – 918 a; 920 b–c.

93

Ibid., 766 b, 809 a.

94

Ibid., 784 b–c; 929 e.

95

Ibid.. 847 c.

96

Ibid., 924 b–c; 926 c–e; 928 a.

97

Ibid., 932 b.

98

Ibid., 951 d–e.

99

Ibid., 754 d–e; 855 c; 864 e; 867 d–e; 871 c; 877 d; 878 e; 910 c–d; 916 c; 926 c–d; 960 a.

100

Ibid., 767 e; 855 b.

101

Ibid., 871 c; 910 c–d; 916 c.

102

Ibid., 928 d.

103

Hermann K.F. Op. cit. Р. 46.

104

См.: Arist. Polit. II, 6, 14.

105

Arist. Ath. pol. 22, 5; 26, 2; 55, 1.

106

Arist. Polit. II, 7, 5. См. также: Бузольт Г. Очерк государственных и правовых греческих древностей. Харьков, 1895. С. 131; Казаманова Л.Н. Очерк социально-экономической истории Крита. М., 1964. С. 167.

107

Arist. Ath. pol. 56; 6, 7.

108

Ibid.., 57, 2.

109

Ibid.., 58.

110

Ibid.., 59, 1–6.

111

Arist. Polit. II 7, 3.

112

Xen. Lac. pol. VIII 3–4; Arist. Polit. II 6, 14.

113

Arist. Polit. II, 6, 16–18.

114

См.: Казаманова Л.Н. Указ. соч. С. 167.

115

Xen. Lac. pol. VIII 3–4; Arist. Polit. II 6, 14.

116

Plat., Legg., 951 d–e.

117

См.: Латышев В.В. Очерк греческих древностей. Ч. I. СПб., 1897. С. 171, 222.

118

См.: Кечекьян С.Ф. Государство и право Древней Греции. М., 1963. С. 39.

119

Напр., Thuc. VIII 97.

120

Arist. Polit. VI, 5, 2. Здесь и далее перевод С.А. Жебелева по изд.: Аристотель. Политика. М., 1911.

121

Ср. перевод А.Н. Егунова по изд.: Платон. Соч. Т. 3. Ч. 2. М., 1972.

122

Plat., Legg., 763 e.

123

Ibid., 764 b–c.

124

Здесь и далее перевод А.Н. Егунова по указанному изданию 1972 г.

125

Plat., Legg., 849 e; 917 e; 920 b–c.

126

Ibid., 917 e.

127

Ibid., 936 c.

128

Ibid., 764 b–c; 953 b.

129

Ibid., 913 d – 914 a.

130

Ibid., 881 c.

131

Arist. Ath. pol. 51, 1; ср.: Бузольт Г. Указ. соч. С. 124; Латышев В.В. Указ. соч. С. 111, 245.

132

Plat., Legg., 763 c–d.

133

Ibid., 779 b–c.

134

Ibid., 844 c; 845 e.

135

Ibid., 847 a–b.

136

Ibid., 794 b; 847 a–b; 879 d–e; 881 d–c; 913 d – 914 a.

137

Ibid., 936 c.

138

Ibid., 954 b–c.

139

Греческие ораторы второй половины IV в. до н.э. – ВДИ, 1963, № 1. С. 213. Афинское постановление об агораномах (320/19 г. до н.э.), перевод Э.Д. Фролова.

140

Arist. Ath. pol. 50, 2; см. также: Бузольт Г. Указ. соч. С. 60, 212; Латышев В.В. Указ. соч. С. 245.

141

Arist. Polit. VI 5, 4.

142

Plat., Legg., 760 d, 763 b.

143

Hermann K.F. Op. cit. Р. 43.

144

Plat., Legg., 849 a.

145

Ibid., 843 d.

146

В переводе А.Н. Егунова «агораномов».

147

В переводе А.Н. Егунова «смотрителей рынков».

148

Plat., Legg., 760 b–e.

149

Ibid., 763 c.

150

Ibid., 760 b.

151

Ibid., 760 b – 761 c.

152

Ibid., 761 d.

153

В переводе А.Н. Егунова «смотрители рынков».

154

Plat., Legg., 762 b–c.

155

Ibid., 763 a.

156

Ibid., 763 b.

157

Как считает, очевидно, Германн (см.: Hermann K.F. Op. cit. Р. 31, 43).

158

См.: Андреев Ю.В. Спартанские всадники. – ВДИ, 1969, № 4. С. 28.

159

Там же. С. 25.

160

Там же. С. 29.

161

Там же. С. 26; ср. Xen. Lac. pol. IV, 1–6.

162

Там же. С. 31.

163

Plat., Legg., 760 b; 844 b–c; 913 d – 914 a; 920 b–c; 936 c.

164

Ibid., 955 d.

165

Ibid., 873 e.

166

См.: Бузольт Г. Указ. соч. С. 212.

167

Plat., Legg., 945 e – 946 c.

168

Ibid., 946 c–e.

169

Ibid., 945 a.

170

Ibid., 945 b–c.

171

Ibid., 946 e – 947 e.

172

Ibid., 946 c–d; 947 e – 948 a.

173

Ibid., 947 b–c.

174

Arist. Ath. pol. 48, 3–5; 54, 2. Ср.: Бузольт Г. Указ. соч. С. 201; Латышев В.В. Указ. соч. С. 240, 308.

175

Plat., Legg., 756 b–e.

176

Ibid., 756 c–d.

177

Ibid., 763 d–e.

178

Ярхо В.Н. Была ли у древних греков совесть (К изображению человека в аттической трагедии). В сб.: Античность и современность., М., 1972. С. 255, 263.

179

Plat., Legg., 850 c.

180

Ibid., 767 d – 768 a.

181

Ibid., 766 b.

182

Ibid., 758 d.

183

Ibid., 760 a–b.

184

Ibid., 953 b–c.

185

Arist. Ath. pol. 43, 2–3; Ps.-Xen. Ath. pol. 1, 6.

186

Plut. Solon. 19.

187

Arist. Ath. pol. 43, 2–3; 44, 4; 45, 1–3.

188

Plat., Legg., 755 c – 756 b.

189

Arist. Polit. II, 7, 3.

190

См.: Казаманова Л.Н. Указ. соч. С. 169–170; Бузольт Г. Указ. соч. С. 131, 132.

191

Arist. Polit. II, 7, 6.

192

Plut. Lycurgus VI, V.

193

Plut. Lyc. XXVI; Xen. Lac. pol. X 1–2.

194

Plut. Lyc. VI.

195

Xen. Lac. pol. X 1–2.

196

См.: Кечекьян С.Ф. Государство и право Древней Греции. С. 16, 17.

197

Plat., Legg., 968 a.

198

Ibid., 908 a.

199

Ibid., 908 e.

200

Ibid., 909 a.

201

Ibid., 951 d – 952 b; 961 a–c.

202

Ibid., 952 a–d.

203

Ibid., 961 c; 962 c–d; 968 a.

204

Ibid., 968 c.

205

См.: Егунов А.Н. Введение к кн. Полное собрание творений Платона, т. XIII. Пг., 1923. С. 9; Кечекьян С.Ф. Учение Аристотеля о государстве и праве. М. – Л., 1947. С. 59; Лосев А.Ф. Вводная статья к «Законам». – В кн.: Платон. Соч. Т. 3. Ч. 2. М., 1972. С. 602.

206

См.: Андреев Ю.В. Указ соч. С. 30.

207

Там же. С. 33.

208

См.: Устав Всесоюзного Ленинского Коммунистического Союза Молодежи. М., 1978. О пионерской организации см. Примечание к пункту I, 4 а) на с. 10 и раздел VI. С . 29, 30.

209

Cм.: Там же, № I, 4. С. 10.

210

Andocides. De myst., 84. Перевод Э.Д. Фролова в кн.: Социально-политическая борьба в Афинах в конце V в. до н.э. Л., 1964. С. 36.

211

Греческие ораторы второй половины IV в. до н.э. Перевод Э.Д.Фролова. – ВДИ, 1963, № 1. С. 206.

212

Plat., Legg., 764 a.

213

Ibid., 767 e – 768 a.

214

Ibid., 928 d.

215

Ibid., 850 c.

216

Ibid., 753 b–d; 755 c – 756 b; 945 e – 946 c.

217

Ibid., 755 c–e.

218

Ps.-Xen. Ath. pol. 1, 6; Plut. Solon. 18; Arist. Ath. pol. 43, 4–6; 44,4.

219

Arist. Polit. II, 7, 4.

220

Plut. Lyc. VI.

221

Plat., Legg., 755 c – 756 b.

222

Ibid., 760 a–b.

223

Ibid., 880 d.

224

Ibid., 953 b–c.

225

Ibid., 847 d.

226

Ibid., 834 c.

227

Ps.-Xen. Ath. pol. I, 3; Arist. Ath. pol. 61, 1–5.

228

Xen. Lac. pol. XI 4; Arist. Polit. II, 6, 22; относительно Крита Ibid., II 7, 3.

229

Белох Ю. История Греции, т. 2. М., 1905. С. 188, 189.

230

Plat., Legg., 764 c; 765 d–e; 766 b.

231

Ibid., 951 e.

232

Ibid., 801 d; 829 d.

233

Ibid., 835 a.

234

Ibid., 809 a; 813 b–c.

235

Ibid., 953 d.

236

Ibid., 951 e.

237

Ibid., 765 e.

238

Xen. Lac. pol. II 2; IV 6; Plut. Lyc. XVII.

239

Plat., Legg., 929 e, ср.: 783 e – 784 a–b; 794 b; 930 c – 932 b.

240

Arist. Polit. VI 5, 13.

241

Трубецкой Е.Н. Социальная утопия Платона. М., 1908. С. 91.

242

Hermann K.F. Op. cit. Р. 33, 48.

243

Grote G. Plato and other companions of Socrates. V. III. London, 1875. Р. 460, 461.

244

Arist. Ath. pol. 29, 5.

245

Plat., Legg., 737 e – 738 b; 740; 745 c–e; 746 e.

246

Arist. Ath. pol. 30, 2–3. Ср.: Пёльман Р. Очерк греческой истории и источниковедения. СПб., 1910. С. 124.

247

Arist. Ath. pol. 29, 2.

248

Ibid., 29, 5.

249

Ibid., 33, 2.

250

Белох Ю. Указ. соч. С. 21; Пёльман Р. Указ. соч. С. 123, 124.

251

Мор Томас. Утопия. М., 1978.

252

Plat. Epist., VIII, 356 e – 357 b; Pol., 300 e – 301 a sqq.; Arist., Polit., II 3, 9–11; Plut., Dion, 53; Lyc.; Cм. также: Гуторов В.А. Античная социальная утопия. Л., 1989. С.173–174, 180–182; История политических и правовых учений. Под ред. В.С.Нерсесянца. М., 1988. С. 64–65, 70–71. и др.

253

Бонташ П.К. Высшие органы власти в «Утопии» Томаса Мора. В: Проблемы правоведения. Киев, 1977. С. 107–115.

254

Каган Ю.М., Осиновский И.Н. Комментарии. В кн.: Мор Т. Утопия. М., 1978. С. 374 (комм. 224).

255

Мор Т. Ук. соч. С. 181.

256

Там же. С. 188.

257

Там же. С. 237.

258

Там же. С. 234–235.

259

Там же. С. 235.

260

Там же. С. 199.

261

Там же. С. 174.

262

Там же. С. 199.

263

Там же. С. 149. Ср.: Plat., Resp., V, 473 d; Epist., VII, 326 a–b, 328 a.

264

Plat., Pol., 289 c–d; 293 a–b; Resp., IV 445 d–e; V 470 e – 471 e; IX 580 b, 587 b–e; ср.: Legg., III 681 c–d. Arist., Pol., IV 5, 10; III 10, 7.

265

Plat., Resp., VII 540 d. См. также: Гуторов В.А. Античная социальная утопия. Л., 1989. С. 149 – 154.

266

Plat., Legg., 801 d; 811 e; 829d; 952 a–d; 961 c.

267

Мор Т. Указ. соч. С. 199. Ср.: Plat., Resp., IV 420 a; Legg., V 742 b; Plut., Lyc. 26, 3 сл.

268

Мор Т. Указ. соч. С. 181–182.

269

Там же. С. 235.

270

Там же. С. 249.

271

Там же. С. 255.

272

Там же. С. 194.

273

Там же. С. 175, 180, 181.

274

Там же. C. 194.

275

Там же. С. 176.

276

Там же. С. 187–188.

277

Там же. С. 187.

278

Там же. С. 174–175.

279

Там же. С. 188.

280

Там же. С. 181–182.

281

Там же. С. 199.

282

Там же. С. 184.

283

Там же. С. 174–175, 181.

284

Там же. С. 188. Ср. Plat., Resp., III 415 c; VII 535 b.

285

Мор Т. Указ. соч. С. 181, 266.

286

Там же. С. 180, 181, 188.

287

Там же. С. 199. Ср. Plat., Polit., IV 420 a; Legg. V 742 b; Plut., Lyc., 26, 3 сл.

288

Мор Т. Указ. соч. С. 181–182.

289

Каган Ю.М., Осиновский И.Н. Комментарии. В кн. Мор Т. Утопия, М., 1978. С. 373–374 (прим. 223).

290

См., например: История политических и правовых учений: Учебник. Под ред. В.С. Нерсесянца, М., 1988. С. 194; История политических и правовых учений. Средние века и Возрождение. Под ред. В.С. Нерсесянца, М., 1986. С. 306. Осиновский И.Н. Томас Мор и его «Утопия». В кн.: Мор Т. Утопия, М. 1978 и проч.

291

Мор Т. Указ. соч. С. 174.

292

Там же. С. 200.

293

Там же. С. 205.

294

Там же. С. 226.

295

Там же. С. 231 – 235.

296

Arist., Nic. et. V 15, 1138 a 9–14; Plat., Legg., IX 854 e; Tacit., Germ., 12.

297

Мор Т. Указ. соч. С. 200.

298

История политических и правовых учений. Средние века и Возрождение. М., 1986. С. 307.

299

Plat., Resp., III 412 c, а также все относящееся к Ночному Собранию в Законах. См. также: Sallust. De Catilinae Coniuratione, VI 6.

300

Plat., Polit., II 374 b–d; IV 423 b.

301

Кудрявцев О.Ф. Указ. соч. С. 171.

302

Мор Т. Указ. соч. С. 264, 237.

303

Там же. С. 188, 265.

304

См., напр.: Мильчаков А. Как собрать убитый народ. В газ. «Северная пчела», № 6 (22). Ярославль, 1992. С. 5.

305

Мор Т. Указ. соч. С. 231–232, 265–268.

306

Цит. по: Мор. Т., Утопия, М., 1978. Приложения. С. 330.

307

См. на эту тему: Эразм Роттердамский. Указ. соч. С. 325–326.

308

Мор Т. Указ. соч. С. 174.

309

Там же. С. 183.

310

Там же. С. 186.

311

Там же. С. 195, 196.

312

Plat., Legg., VI 780 e – 781 d.

313

Мор Т. Указ. соч. С. 199.

314

Там же. С. 266.

315

Там же. С. 263–264.

316

Каган Ю.М., Осиновский И.Н. Указ. соч. С., 344 (прим. № 344); Plat., Polit., II 374 b–d; IV 423 b.

317

Мор Т. Указ. соч. С. 242, 250. Cр. Plat., Resp., V 452 a, 466 e – 467 a, VII 537 a; Legg., VI 785 b, VII 804 c – 806 c, 813 d – 814 b.

318

Plat., Legg., VI 781 a.

319

Ibid., VI 784 a–e.

320

Мор Т. Указ. соч. С. 233–234.

321

Там же. С. 232–233; Plat., Legg., VI 771 e – 772 a, XI 925 a.

322

Plat., Legg., XII 942 a–c.

323

Гуторов В.А. Указ. соч. С. 175.

324

Мор Т. Указ. соч. С. 141–142.

325

Там же. С. 200.

326

Асмус В.Ф. Указ. соч. С. 606–608.

327

Осиновский И.Н. Указ. соч. С. 27.

328

Мор Т. Указ. соч. С. 195.

329

Там же. С. 246.

330

Там же. С. 244–247.

331

Там же. С. 201–202.

332

Там же. С. 247.

333

Там же. С. 205.

334

Там же. С. 243.

335

Там же. С. 120. См. также: Каган Ю.М., Осиновский И.Н. Указ. соч. С. 353 (прим. 81).

336

Мор Т. С. 140–143.

337

Каган Ю.М., Осиновский И.Н. Указ. соч. С. 360 (прим. 128); Plat., Crit., 118 a.

338

Мор Т. Указ. соч. С. 140.

339

Plat., Resp., V 469 b–c.

340

Мор Т. Указ. соч. С. 230.

341

Там же. С. 242.

342

Там же. С. 242–243.

343

Там же. С. 239.

344

Там же. С. 191–192.

345

Каган Ю.М., Осиновский И.Н. Указ. соч. С. 376 (прим. 244); Plat., Resp., II 373 d–e.

346

Plat., Resp., II 372 e – 373 a.

347

Мор Т. Указ. соч. С. 204.

348

Herod., Histor., II 172.

349

Ленин В.И. ПСС. Т. 44. С. 225.

350

F. Thomae Campanellae Appendix Politicae Civitas Solis. Idea Reipublicae Philosophicae. Francofurti, 1623.

351

Панченко Д.В. Источники «Города Солнца» Томазо Кампанеллы. Л, 1984 (Дисс. на соискание ученой степени к.и.н. На правах рукописи. С. 111–112.

352

См. нашу ст. «Должностные лица в идеальном государстве Платоновых „Законов“» в сб.: Платон и его эпоха. М., 1979.

353

Campanella T. De libris propris et recta ratione studendi syntagma. A cura di V. Spampanato. – Milano etc., Bestetti e Tumminelli, 1927.

354

Панченко Д.В. Источники… С. 33.

355

Шафаревич И.Р. Социализм как явление мировой истории. С. 120. Цит. по кн.: Шафаревич И.Р. Есть ли у России будущее? М., 1991.

356

Панченко Д.В. Источники… С. 38.

357

Plin. Hist. nat., VI ,22; ср.: Р.А. Агеева. Страны и народы: происхождение названий, М., 1990. С. 178, рис. 5.

358

Панченко Д.В. Источники… С. 42.

359

Plat., Resp., IV 422 e – 423 a.

360

Diod. II, 55–60.

361

Панченко Д.В. Ямбул и Кампанелла (o некоторых механизмах утопического творчества). В кн.: Античное наследие в культуре Возрождения, М., 1984. С.102.

362

Plat., Legg., VI 779 a–b; Кампанелла, Город Солнца, М. –Л., 1947 (пер. с лат. Ф.А. Петровского). С. 26, 27.

363

Campanella T. Disputationum in quatuor partes suae philosophiae realis libri quatuor. Parisiis: D. Houssaye, 1637, pars III. Р. 86.

364

Plat., Crit., 113 c–d, 116 a, 116 e; c–f. 117 d–e.

365

Панченко Д.В. Источники… С. 68.

366

ГС. С. 35.

367

Plat., Tim., 22 a.

368

ГС. С. 26–30, 32–35.

369

Plat., Crit., 116 a–d.

370

В.П. Волгин, Коммунистическая утопия Кампанеллы. В кн.: Кампанелла. Город Солнца, М–Л., 1947. С. 11.

371

Д.В.Панченко. Платон и Атлантида, Л., 1990. С. 131.

372

ГС. С. 31.

373

Шафаревич И.Р. Указ. соч. С. 121.

374

ГС. С. 31.

375

ГС. С. 43.

376

Панченко Д.В. Ямбул и Кампанелла. С. 105.

377

Там же. С. 107.

378

Шафаревич И.Р. Указ. соч. С. 326–327.

379

Plat., Resp., 420 b–c.

380

Ibid.., 338; 346 e; 347 d.

381

Пёльман Р. История античного коммунизма и социализма. СПб, 1910. С. 122 и след.

382

К. Маркс, Ф. Энгельс. Сочинения. М. –Л., 1929–1931. Т. V. С. 499–500.

383

Шафаревич И.Р. Указ. соч. С. 373.

384

Мор Т. Утопия, М., 1978. С. 232.

385

ГС. С. 51.

386

ГС. С. 52.

387

Панченко Д.В. Источники… С. 30.

388

Там же.

389

Plat., Resp., V 451 d. Ср., однако, Plat., Legg., VI 772 a; XI 925 a.

390

Мор Т. Утопия. С. 242–243; ГС. С. 68.

391

Disputationes, pars II, Quest. I, Art. I, p. 4. In: Campanella T. Disputationum in quatuor partes suae philosophiae realis libri quatuor. – Parisiis: D.Houssaye, 1637.

392

Гумилев Л.Н. Этногенез и биосфера земли, Л, 1989. С. 460; Шафаревич И.Р. Указ. соч. С. 354 и след.; С. 371 и след.

393

ГС. С. 40.

394

ГС. С. 86.

395

ГС. С. 68.

396

ГС. С. 86–87.

397

Plat., Legg., 753 b–d; 755 c – 756 b; 764 a; 767 e – 768 a; 850 c; 928 d; 945 e – 946 c. Cм. указ. нашу статью. С. 206–207.

398

Ps.-Xen., Ath. pol., I, 6; Plut. Solon, 18; Arist., Ath. pol., 43, 4–6; 44, 4.

399

Plut., Lyc., VI; Arist., Polit., II 7, 4.

400

ГС. С. 38, 44, 99.

401

Plat., Legg., 909 a.

402

Ibid., 952 a–d.

403

Ibid., 951 d – 952 b.

404

Ibid., 968 c.

405

См. указ. нашу статью. С. 205.

406

ГС. С. 86–87.

407

ГС. С. 86.

408

ГС. С. 94. Ср., впрочем, ГС. С. 97.

409

Plat., Crit., 120 b–c.

410

Plat., Legg., XII, 961 a.

411

Plat., Crit., 114 a–c.

412

ГС. С. 79.

413

ГС. С. 76.

414

ГС. С. 60–61.

415

Plat., Resp., V, 469 b–c.

416

Plat., Legg., VI, 778 a.

417

Ibid., VI, 777 d.

418

Ibid., VI, 776 d–e.

419

Ibid., VI, 777 b–c.

420

Ibid., VIII, 847 e – 848 c.

421

ГС. С. 49.

422

Plat., Legg., IX, 865 c–d, 868 a–c, 869 d, etc.

423

Ibid., XI, 930 d–e.

424

Ibid., XII,941 d – 942 a.

425

Plat., Resp., V, 461 b–c.

426

ГС. С. 64.

427

Цит. по: Панченко Д.В. Ямбул и Кампанелла. С. 109–110 (прим. 24).

428

ГС. С. 36.

429

Plat., Resp., V, 459 a–b.

430

H. Marcuse. Eros and Civilization. A Philosophical Inquiry in to Freud. Boston, 1955. Рp. 164–167, 171 198, 201, 215, 234–237.

431

Plat., Resp., V, 459 a – 460 b; 468 c.

432

Ibid.., IV, 430 b.

433

Ibid.., IV, 424 a; V, 449 c.

434

Ibid., V, 459 e – 460 b; Tim., 18 e–d.

435

ГС. С. 58, 62, 63.

436

ГС. С. 54.

437

ГС. С. 58.

438

ГС. С. 40.

439

ГС. С. 41.

440

ГС. С. 55.

441

ГС. С. 51, 54.

442

ГС. С. 59.

443

ГС. С. 37.

444

ГС. С. 37, 63.

445

Plat., Sympos., 204 d – 212 a.

446

ГС. С. 57–58.

447

Соловьев В.С. Смысл любви. Ст. первая. С. 101–102. Цит. по кн.: В.С. Соловьев. Философия искусства и литературная критика. М., 1991.

448

Plat., Resp., V, 473 d–e.

449

ГС. С. 55.

450

Plat., Resp., V, 451 d.

451

Ibid., V, 461 d; 463 c.

452

ГС. С. 39.

453

Панченко Д.В., Источники… С. 117.

454

ГС. С. 64–65.

455

ГС. С. 68.

456

Plat., Legg., XII, 952 a – 953 d.

457

Асмус В.Ф., Государство. С. 604. – Вводная. ст. к диалогу в кн.: Платон, Сочинения. Т. 3 (1), М., 1971.

458

Plat., Resp., VII 537 a; c–f. V, 466 e.

459

ГС. С. 69.

460

Мор Т., Утопия. С. 250.

461

Plat., Resp., V, 469 e – 470 a.

462

ГС. С. 66.

463

ГС. С. 72–73.

464

Plat., Tim., 25 a–b.

465

ГС. С. 67.

466

ГС. С. 80.

467

ГС. С. 76.

468

ГС. С. 76–77.

469

Plat., Legg., XI, 919 с – 920 с.

470

ГС. С. 76.

471

ГС. С. 73.

472

ГС. С. 76.

473

Евдокимов Р.Б. Указ. соч. С. 199–200.

474

ГС. С. 96–97.

475

Plat., Legg., XII, 967 c.

476

Plat., Resp., X, 607 b.

477

Ibid., X, 595 a – 608 b

478

Ibid., X, 607 c.

479

Plat., Legg., VII, 800 c–e.

480

Ibid., VII, 801 d.

481

Ibid., VIII, 829 c–d.

482

Ibid., VII, 800 a–b; XII, 935 d–e.

483

Ibid., XII, 961 a.

484

ГС. С. 63.

485

ГС. С. 82.

486

Plat., Legg., II, 674 a–b.

487

ГС. С. 36.

488

ГС. С. 37. См. также: Панченко Д.В. Источники… С. 120.

489

ГС. С. 63.

490

Plat., Legg., IV, 712 c – 713 b.

491

Петровский Ф.А. Примечания. С. 145, прим. 17 (ГС).

492

ГС. С. 38.

493

ГС. С. 62.

494

ГС. С. 44, 99.

495

ГС. С. 41, 73; Plat., Resp., II, 370 c, 374 b; c–f. III, 415 b–c; VII, 537 a; Legg., I 643 b–c.

496

ГС. С. 42.

497

ГС. С. 93–94.

498

ГС. С. 35.

499

Панченко В.Д., Истоки… С. 120.

500

Plat., Crit., 120 d – 121 b.

501

Нелей (царь Пилоса, отказавший в очищении Гераклу, отец Нестора) и Пелий (Πελίας, сводный брат Эсона, изгнанного им из Иолка, гонитель Ясона; не путать с Пелеем, Πηλεύς, сыном Эака и отцом Ахилла).

502

Но как раз у армян расхождения со Вселенской Церковью, по мнению современных богословов, как армянских, так и православных или католических, по большому счету отсутствуют, а их видимость есть результат недоразумения: по политическим причинам армянские епископы не смогли попасть на Халкидонский собор 451 г., осудивший монофиситство, а переводы соборных решений оказались неудовлетворительными, что и привело к их неприятию Армянской Церковью.

503

Зевс, Посейдон, Аид, Гера, Деметра, Гестия.

504

греч. δα, δη = γῆ, «земля».

505

Персефона и Аид – имена, употребляющиеся только в эпосе. Здесь и в других местах – Кора (Дева) и Плутон.

506

от греч. χθών (земля, почва)

507

Ф.Ф. Зелинский. Эллинская религия. Минск, 2003. С. 112.

508

Ос. 6, 6.

509

Πένταθλον = δρόμος (бег) + πάλη (борьба) +πυγμ (кулачный бой), позднее замененный на άκόντισις (копьеметание) + ἄλμα (прыжок) + δίσκος (диск).

510

В сущности, возобновлены: в микенское время именно с них, видимо, начинались Игры.

511

Монофиситство возникло лишь в V веке и осуждено Халкидонским собором в 451 г. Так что Вараздат во всех отношениях был сыном еще Вселенской Церкви.

512

Gneve Tarchu Rumaches.

513

Plut., Vitae Parallelae. Romulus., II.

514

Возможно, от condere – убирать (хлеб).

515

Hannibalem conspecta moenia ab oppugnanda Neapoli deterruerunt. Вид стен удержал Ганнибала от осады Неаполя. Буквально: Ганнибала увиденные стены удержали от имеющего быть осажденным Неаполя

516

Здесь и далее пер. Ф.Ф. Зелинского по: «Древнегреческая литература», т. 2.

517

Дочери Зевса и Мнемосины («Воспоминания»). В классическом перечне римского времени их девять: Эрато – лирика и эротические стихи, Эвтерпа – покровительница игры на флейте, сопровождавшей лирическую песнь, Каллиопа – эпос, Клио – история, Мельпомена – трагедия, Полигимния – танец, музыка, Терпсихора – танец, Талия – комедия, Урания – астрономия. В наше время добавляют Каиссу (шахматы) и др.

518

Τύραννος – насильственный захватчик власти, в отличие от законного царя (βασιλεύς). Вполне мог быть мудр и справедлив. Написание через два «н» (как в греческом) отражает отличие от сегодняшнего значения слова «тиран» как жестокого правителя, хотя бы и законного.

519

Писистрат – около 600–528 гг. до Р.Х. Тиранн с 561/560 г.

520

1792–1750 гг. до Р.Х.

521

Сюда же относится и английское fast (быстрый, легкомысленный), откуда fast-food – еда в забегаловках.

522

Нем. heil (целый, здоровый), англ. holistic (целостный). Сюда же, возможно, надо отнести русск. «холить», «холя».

523

Ок. 600–528 гг. до Р.Х.

524

Ок. 495–429 гг. до Р.Х.

525

Перикл – 492–429; Фидий – 492–433 (431?); Поликлет – 2-я пол. V в.; Эсхил – 525–456; Софокл – 495–405; Еврипид – 480–405; Аристофан – 450–385; Сократ – 470–399; Платон – 427–347; Геродот – 485–425; Фукидид – 460–396; Ксенофонт – 430 (425?) – после 355 г.

526

Plat., Resp., IV, 422e–423a.

527

460–396 гг. до Р.Х.

528

Ок. 460 – ок. 370 гг. до Р.Х.

529

450–385 гг. до Р.Х.

530

Ю.В. Откупщиков. Догреческий субстрат. Л., 1988. С. 184.

531

Пехлевийское (среднеиранское) переложение утраченного авестийского «Дамдатнаска».

532

Ок. 940–1020 или 1030 гг.

533

Ок. 1141 – ок. 1209 гг., «Искандарнаме» – ок. 1203 г. (Во времена Всеволода Большое гнездо, сына Юрия Долгорукого).

534

В.В. Иванов. Эллинская религия страдающего бога. В изд.: Эсхил. Трагедии. В пер. Вячеслава Иванова. М., 1989. С. 343.

535

Amicus Plato, sed magis amica (est) veritas.

536

Dawson Ch. The Dynamics of World History. London, 1957. P. 93.

537

Ф.Ф. Зелинский. Эллинская религия. Минск, 2003. (Ч. 2, Религия эллинизма). С. 274.

538

Dawson Ch. The Dynamics of World History. London, 1957. P. 93

539

В. Уиллер. Александр Великий. СПб., 1899. Цит. по: История военного искусства древности. М., 2004. С. 102.

540

Ф.Ф. Зелинский. Эллинская религия. Минск, 2003. С. 215.

541

Арриан. Поход Александра. V, 19.

542

История военного искусства древности. Александр Македонский, Ганнибал, Юлий Цезарь. М., 2004. С. 117.

543

По-гречески «рис» – ὄρυζα (из др.-инд. vrīhiṣ).

544

Арриан. Поход Александра. VII, 11.

545

Андре Боннар. Греческая цивилизация. Т. 3. От Еврипида до Александра. М., 1992. С. 219–220.

546

Андре Боннар. Греческая цивилизация. Т. 3. От Еврипида до Александра. М., 1992. С. 113

547

Квинт Курций Руф – I в. до Р.Х., Юстин – II–III вв. по Р.Х.

548

Тит Ливий, VI, 11.

549

С.И. Ковалев. История Рима. Л., 1986. С. 128.

Content

Ростислав Евдокимов
Записки лжесвидетеля

I Проза

На рассвете

Квадрат

Мугамчи

Ассириец

Больной

Дорога в монастырь

Первое воспоминание

Под знаком зодиака

Там, за Индией, – Цейлон

Триста метров

II Мемуары

Записки лжесвидетеля

Патриот

Вор

Чуто́к о себе, или потомственные предатели

Волчье солнце

Апология заключенного

Царевна-лягушка

Честь и верность

Повесть о двух братьях

Детство, отрочество и немного юность

Пока жива память

Дирижер из кинотеатра

Дважды приговоренный

Ястребок, сын комиссара

Уйти навсегда

Пострадавшие от политики

Справка для придирчивых историков

МАТАХ

Новый старый русский флаг

III Статьи

Лучше «беспредел», чем «восточные сладости»

Питерские подпольщики

Пушкинский «езерский», сонет и сонетный венок

Реабилитация имперской эклектики

Судьбы русской культуры. Вчера, сегодня, завтра

Тезисы о ритме

Как противостоять массовой культуре

IV История

Забытые основоположники

О наклонениях – сослагательном и изъявительном

Хотел как лучше. Получилось – как всегда

Химера овладевает будущим мучеником

Благими ли намерениями мощен ад?

В ожидании Пол Пота

Звезда Эллады

Когда родился Аристокл

Калос Кагатос

Первые поиски

Софисты и другие

Клянусь собакой

Я – червь

Я – Бог

К звездам ты взор стремишь

Я – царь

Я – раб

В саду Академа

Что в имени тебе моем?

Пещера

Андрогины и Диотима

Тиран умер, да здравствует тиран?

Война с Атлантидой

Битому неймется

Проект о введении единомыслия

Это жеребенок лягает свою мать

Звезда Эллады

Священные камни Европы

1. Во времена Минотавра

Два сердца материка

Народы и религии

Языки и характеры

География и «полисное сознание»

Крит и загробное воздаяние

2. Ахилл и Геракл

Труиса, Вилуса, Аххиява…

Судьба героев

Гомер и Евангелие

Геракл-Искупитель

Предчувствие потрясений

Из Трои в Рим

3. Мистерии и состязания

Деметра и Кора

Таинства Элевсина

Дух и тело

Герои Олимпии

Цари и боги Вечного города

4. Аполлон и Дионис

Обновление веры и два Ореста

Дельфийская политика и нравственная чистота

Явление Диониса

Орфики, Загрей и тирания

Падение царей

XII таблиц

5. Победа и праздники

Миссия Эллады

Вечная память

О трудах и отдыхе

Слава героям

Аттическая особинка

Вечному городу пока не до отдыха

6. Пелопоннесская война

Афинская Архэ

Первый стратег

Строитель Парфенона

Если завтра война…

Начало конца

Так погибает эпоха

Тридцать тиранов

Великая Греция

Галльский погром

Почти Россия

Уроки катастрофы

7. Концы и начала

Даймоний Сократа

Смерти нет

Новые старые соперники и Союзы

Древние праведники

Северное царство

Исократ и Демосфен

8. Ойкумена Александра

Потомок Геракла и Ахилла

Бог и человек

От Граника до Египта

Триумф при Гавгамелах

О закономерности чудес

Грехи царя

Восток манит

Отец народов

Удача побежденных

Самнитские войны

1