Нина Спада

Душою настежь. Максим Дунаевский в моей жизни

© Спада Н., 2018

© ООО «Яуза-пресс», 2018

От автора

Свыше двадцати лет некоторые близкие друзья просили меня:

– Напиши воспоминания о твоей жизни, в ней столько перипетий, это так интересно! Ну прямо готовая история для сценария фильма!

– Ну кому это будет интересно? – смеясь, отмахивалась я. – У каждого своя история…

Друзья продолжали настаивать на том, что им интересно и это будет интересно многим. Я же продолжала жить своей жизнью, стараясь не задумываться о прошлом. До тех пор, пока не произошел ряд событий, который и привел к написанию этой книги.

Одним из таких событий стало то, что 5 марта 2012 года мою дочь Алину и меня саму пригласили участвовать в телешоу Первого канала российского телевидения «Пусть говорят». Как нам объяснили, для встречи с ее отцом, композитором Максимом Дунаевским, для разговора о музыкальном творчестве обоих и, в частности, о деятельности Алины и ее музыкальной группы Markize.

Но оказалось, что на месте нас ждало совсем другое. Происшедшее в студии глубоко потрясло нас обеих. Увиденное и услышанное не укладывается в моем сознании по сегодняшний день. Это оказался кошмарный сон, вписавшийся в реальность – безжалостный и жестокий.

И хотя мы с дочерью приложили все силы к тому, чтобы как можно скорее забыть это тяжелое событие, вскоре случилось нечто, что заставило меня взяться за перо или, если точнее, за компьютерную клавиатуру.

Через несколько месяцев после выхода нашей передачи в эфир в журнале «Караван историй» появилось интервью седьмой жены Максима Дунаевского, Марины, касающееся непосредственно моей дочери и меня самой, порочащее наши имена. Этот, несомненно, преднамеренный провокационный акт потряс и глубоко возмутил всех наших друзей, знавших истинное положение вещей.

А что поразило меня лично?

То, что, даже не будучи знакомой со мной, Марина Дунаевская взялась за такую нелепую и, мягко выражаясь, бестактную миссию, как описывать в прессе… мою личную жизнь тридцатилетней давности! Являясь в те давние времена маленьким ребенком.

То, что она написала совершенно предвзятый и злостный вымысел о моей дочери и обо мне. Злонамеренно выставила нас не теми, кем мы являемся на самом деле.

То, что в ее рассказе было все… кроме правды. Цель была очевидна – опорочить нас публично.

У меня не было никакой нужды в подобном «биографе». И, таким образом, я была поставлена перед необходимостью сделать опровержение в вышеуказанном журнале и затем написать свою автобиографию. Рассказать о собственной жизни «из первых уст».

Объяснить, что произошло в ней за последние десятилетия на самом деле и почему мы с дочерью приехали из Франции на телепередачу в Москву.

Таким образом ответить также на многочисленные вопросы людей, пишущих по сей день в почту наших с дочерью социальных страниц.

Искажение фактов, рассказ небылиц о нас с дочерью в прессе и на телевидении продолжается уже почти два десятилетия, по сегодняшний день, пороча нашу честь и наше человеческое и женское достоинство.

Все это настойчиво наводит меня на мысль о целенаправленной и методичной мести за то, что я когда-то немного приподняла завесу правды в ответ на вымысел о нас. Поэтому теперь я вынуждена рассказать ее до конца.

Ты не можешь поступить иначе, как опровергнуть публичную ложь в свой адрес, если дорожишь своим именем, если такое понятие, как честь, для тебя не пустой звук.

Эта книга HE о Максиме Дунаевском, но о нашей с дочерью жизни, по которой «большими шагами» прошел Максим Дунаевский.

В моих воспоминаниях лишь только факты и мое отношение к этим фактам.

Это повествование о любви и предательстве, o доверии и обмане, о дружбе и коварстве, о жестокости и равнодушии, об испытаниях «на прочность».

Оглядываясь далеко назад, я посчитала необходимым описать мою личную историю – мой генезис. Для того, чтобы были понятны мои действия или бездействия, мой характер и мое мировоззрение.

На это ушло несколько лет непростой работы. Мне очень помогли мои многочисленные записи, сделанные в различные периоды, а также письма, видеоматериалы и фотографии. Благодаря им мне удалось в малейших деталях восстановить запавшие в память события и эпизоды для того, чтобы они, как частички пазла, сложились в целостную картину, отражающую происшедшее.

Мое повествование это также моя исповедь. Выражение состояния моей души, написанное языком моей души.

Процесс оказался очень нелегким морально, так как мне пришлось вернуться в то далекое прошлое, которое мне хотелось навсегда вычеркнуть из памяти. Пришлось пережить все заново. Но чем дальше я писала, тем больше чувствовала, как постепенно уходит та боль, которая жила во мне несколько десятков лет. Это явилось некоего рода экзорцизмом, освобождением от «шлейфа» тяжести невысказанного, так долго тянущегося за мною.

Дочь не читала мою рукопись – я не хочу, чтобы она снова окунулась в эти очень тяжелые и драматичные для нее события.

Мое повествование обращено к тем, кто прочитает его без предвзятости.

К тем, кто почувствует предельную искренность написанного.

К тем, кто поймет почему я не могла не сделать этого.

Надеюсь на то, что описанные в моей книге факты никак не заденут чувствительность лиц, упомянутых там. Но если это все же произойдет, то заранее прошу простить меня.

Я написала эту книгу для наших друзей – уже существующих и потенциальных, для всех тех, кому интересна наша жизнь.

И если моя жизненная история даст желание хотя бы одному человеку замереть на минуту, задуматься, переосмыслить свои жизненные и моральные ценности, поможет почерпнуть из нее что-то полезное для себя и на моем опыте избежать ошибок, то, значит, я не потратила время зря. Всей душой хочу верить в это.

Пусть говорят

Москва, 5 марта 2012 года.

Мы с дочерью и ее другом Давидом находимся в гостевой комнате Первого канала российского телевидения. Прилетели из Парижа для записи программы Андрея Малахова «Пусть говорят». Нас пригласили для того, чтобы встретиться здесь с композитором Максимом Дунаевским – отцом моей дочери Алины.

Почему именно здесь? По одной простой причине: другой возможности увидеться и поговорить с ним у Алины больше нет уже скоро как четыре года. Отец резко оборвал с ней отношения. Без какого-либо объяснения и без какой-либо видимой причины.

Дочь сходит с ума, не понимая, что вдруг произошло с папой, которого она любит, к которому очень привязана. На все попытки выяснить и понять, почему он резко вычеркнул ее из своей жизни, отец не отвечает. Ни на ее смс-сообщения, ни на мейлы, ни на звонки, бросая трубку. Алина даже больше ничего не знает о нем вообще – где постоянно проживает, над чем работает и работает ли вообще, и как его состояние здоровья. Такое ненормальное положение вещей тревожит ее все больше и больше.

Что произошло? В чем она провинилась? Алина в сотый, в тысячный раз прокручивает в голове их последние встречи, с тех пор как отец возобновил с ней отношения после 7-летнего перерыва, связанного с его последней женитьбой. Возобновил, встретился с дочерью четыре раза и снова все порвал. Почему?

За что?

Отношение отца к ней никогда не было простым. Но, казалось бы, наконец все наладилось, и вот снова разрыв и снова «по-английски». Без слов, без объяснений – просто исчез. Алина бесконечно переживает. С любовницами обычно объясняются при разрыве, а она все же его родная дочь, пусть и внебрачная. Но разве это что-то меняет по сути? Ведь признавал, приходил, приезжал, объяснялся в любви «на всю оставшуюся жизнь», по его собственным словам. А «родная кровь» – это уже совсем ничего не значит?

О том, что Максим Дунаевский больше не общается с дочерью, Первый канал узнал по каким-то своим источникам еще в 2009 году и предложил мне «посодействовать встрече и налаживанию отношений отца и дочери». Но тогда Алина отказалась – ответила мне, что все еще надеется, что сумеет «достучаться» до отца сама, без помощи посторонних лиц. Снова принялась писать отцу, но он продолжал игнорировать ее. Алина извелась.

– Мама, ну как это возможно?! Неужели трудно ответить, объяснить? – спрашивала она меня, едва удерживая слезы.

Во Франции, где мы проживаем с 1987 года, куда Алина приехала со мной в возрасте трех с половиной лет, проблемы общения отцов-детей не существует.

По французской психологии и философии дети – самое большое богатство в жизни человека. От них французы не только не отказываются, но и, более того, стремятся признать за собой право на отцовство через суд. Часто даже в таких случаях, когда речь идет об однодневной связи. Для мужчины неприемлемо оставить своего родного ребенка без помощи, поддержки и участия в его жизни. Этот вопрос является вопросом его чести, его мужского достоинства.

Для Алины, выросшей во Франции, это является такой же аксиомой, как и та, что «две параллельные прямые никогда не пересекаются».

После того как отец исчез из ее жизни, она принялась перебирать в голове все возможные варианты причины, ища по привычке вину в себе.

Но не нашла. Поиск ответа на вопрос «почему» стал ее навязчивой идеей, ежедневной пыткой, но отец так и не ответил на него за долгие четыре года.

Поэтому, когда появилась новая возможность встречи с ним в гостях у Андрея Малахова, Алина согласилась. Это была ее последняя надежда на встречу с отцом, «соломинка», за которую она ухватилась.

Поскольку мы давно оторваны от русской действительности, от «кухни» теле– и радиовещания, то я попыталась навести справки о передаче «Пусть говорят». Кто-то из знакомых сказал, что там случаются «рояли в кустах», но что много и позитивных передач – все зависит от сюжета и сценария. Тогда я попыталась выяснить этот вопрос с девушкой-редактором. Перезвонила и попросила прислать мне сценарий. Но она ответила, что «героям» их не показывают, так как сам принцип передачи построен на «естественных и непосредственных реакциях» людей. Это показалось мне вполне логичным. Девушка заверила меня:

– Все будет хорошо! Папа с дочкой встретятся, обнимутся, поговорят о прошлом и о будущем. Может, споют вместе или обсудят возможный совместный проект. Алина ведь тоже композитор, автор своих песен и к тому же певица. Им найдется о чем поговорить и восстановить отношения на нейтральной полосе…

Редактор пригласила на передачу нас обеих, а также Давида, зная, что он являлся другом Алины, музыкантом ее рок-группы Markize и то, что он был с ней в Москве в гостях у ее отца. Объяснила, что Алине будет предложено рассказать в студии о своем творчестве, историю создания ее группы, а также исполнить для отца его песню «Позвони мне, позвони», которую она перепела, аранжировав в музыкальном стиле своей группы.

«Наверно, это и вправду программа, которая помогает людям встретиться, что-то типа «Жди меня», о которой я когда-то слышала», – подумала я.

Мой близкий друг, или, как теперь принято говорить, гражданский муж, тоже поддержал эту перспективу.

– Я очень рад за Алину, что она встретится с папой. Наверно, он сам заинтересован во встрече именно на телевидении, иначе сообщил бы Алине обратное. Все будет хорошо, – ни на минуту не сомневался он. Так всегда происходит на аналогичных передачах во Франции.

Вопрос был решен. Алина очень воодушевилась. В связи с предстоящей встречей с папой она решила ответить согласием и на предложение финской певицы Тарьи Турунен выступить в концерте на совместном вечере, который должен был состояться на следующий день после записи на Первом канале. Алина с группой уже часто сопровождала ее в концертных турне по Европе.

Дочь находилась в огромном возбуждении и в нетерпении.

– Мама, мне даже не верится, что я скоро увижу папу! Все наладится! Покажу ему, какие песни написала за последнее время, а он скажет мне свое мнение! Он наверняка захочет прийти на мой концерт! – восклицала она.

Если бы я могла хоть на минуту предположить, что невинное приглашение встретиться дочери с отцом обернется кошмаром наяву, то, безусловно, эта передача не состоялась бы. Но, прожив к тому времени 25 лет во Франции, я не могла представить себе что-либо подобное.

В назначенный день мы приехали на телевидение, настроенные только на позитив. Алина оживленно обсуждала с Давидом предстоящее исполнение в студии своего «ремейка» или, как принято говорить у музыкантов, кавера на песню «Позвони мне, позвони», который ей предложили. Она улыбалась, постоянно шутила, но, хорошо зная ее, я видела, что она очень волнуется.

Хоть я тоже уверяла себя в том, что все будет хорошо, но все же меня начал подтачивать небольшой «червь сомнения». Почему, как только мы вошли в просторный холл Первого канала, к нам подскочили девушка и парень-оператор? Попросили сказать в камеру несколько слов, обращаясь к отцу Алины, по какому поводу мы приехали. Удивительно. Зачем что-то записывать, если мы вот-вот увидим его воочию? Но времени размышлять не было, девушка торопила нас. Мы сделали то, о чем нас просили. Я не поняла, для чего все это было нужно, но подумала, что редакторы делают подобные вставки для «обогащения» материала – бывает же так.

Алина тоже удивилась, шепнула мне:

– Мама, а зачем это? Мы ведь сейчас увидим папу?

Вскоре за нами пришла милая девушка, одна из ассистенток Андрея Малахова. Начался поход по длинным, ярко освещенным коридорам. Наконец нас привели в затемненный отсек, примыкающий к студии записи. Как позже выяснилось, таких отсеков было несколько и служат они для того, чтобы приглашенные не сталкивались лицом к лицу и не переговаривались до выхода в зал. Эффект неожиданности.

Рядом с выходом в студию установлен монитор, на котором видно и слышно все, что происходит в студии.

Вокруг нас с Алиной засуетились люди. Какая-то женщина прикрепила нам аппараты для микрофонов. На мне было бордовое обтягивающее платье, видимо не совсем подходящее для этого случая. Я взяла его для концерта Алины. А платье было таким узким, что женщина нервничала – ей никак не удавалось застегнуть молнию поверх коробки, которую она прилепила у меня на спине. Ее стресс невольно передался и мне.

Что и как будет происходить, мы не имели никакого представления. Нам сказали только, что первой выйдет Алина. Она очень разволновалась, была бледной как полотно. Я взяла ее за руку, она была ледяной.

– Мама, ты думаешь, папа уже здесь, в студии?… Ты думаешь, он будет рад встрече со мной? – тихо спросила она.

– Надеюсь, что да… Не волнуйся ты так. Будь самой собой, будь искренней, – посоветовала ей я.

Подскочила ассистентка: «Алина на выход!»

И вот на экране монитора я вижу элегантного Андрея Малахова и свою дочь, которая вдруг сразу стала такой маленькой и далекой, как будто перешла в другое измерение. Андрей представляет ее под аплодисменты публики, сидящей в зале-амфитеатре по подобию греческих и римских арен.

Алина поблагодарила Первый канал за приглашение. Успела сказать только, какая для нее радость – вернуться на родину, и о том, что завтра у нее с ее музыкантами (которые присутствуют в зале) предстоит первый концерт в Москве.

Я ожидала, что Андрей попросит рассказать о музыкальном творчестве, о том, как она пишет музыку и тексты своих песен на трех языках. Так это все предполагалось, по словам редактора. Но, к моему удивлению, Андрей сразу же начал задавать Алине вопросы об ее отношениях с отцом и с его молодой женой. Чувствовалось, что он опытный журналист и ведущий, что был в курсе событий.

Дочь была в растерянности. Она явно сомневалась, нужно ли рассказывать правду о враждебном отношении к ней жены отца.

Я похолодела, глядя на нее. Что Алина могла сказать? Что «все хорошо» – будет ложью, которая быстро выяснится, так как уже была информация в прессе. А рассказать правду – неизвестно, как отреагирует на нее отец. Ведь цель встречи – наладить добрые отношения. Максим вот-вот должен войти в зал.

Но вопрос уже прозвучал, тон был задан. Нужно было что-то отвечать. Алина выбрала компромисс. Отвечала очень сдержанно и объяснила, что пришла на передачу ради встречи с отцом, чтобы понять, почему он перестал общаться с ней, что случилось.

В этот момент мне стало совершенно ясно, что разговоров о музыке не будет, как не будет и исполнения в студии песни «Позвони мне». Поняла, почему Андрей начал с болезненного для Алины вопроса. Меня пронзила мысль: Максим в студию не пришел.

Объявили меня. Я вышла в зал с улыбкой, как с факелом дружбы, надеясь, что беседа пройдет в доброжелательном русле.

Андрей попросил меня рассказать историю моего знакомства и отношений с Максимом Дунаевским. Это было трудно. Я не привыкла говорить о своей личной жизни перед аудиторией. Кроме того, озвучивая свое повествование, каждую мысль, у меня возникало неприятное ощущение, что мои слова материализовывались. Прошлые события наваливались на меня тяжелым грузом, прерывали дыхание.

Я понимала, что Андрей и публика ждали от меня правды. Ни Алина, ни я не собирались критиковать Максима, жаловаться на него или на его жену – мы ехали с добрыми чувствами. Но, видя сложившуюся ситуацию, почувствовала, что буду вынуждена пояснить кое-какие факты, которые уже упоминались в прессе. Лишь только факты.

То, что началось потом, я не смогла бы представить даже в самом страшном сне.

Максим Дунаевский действительно не пришел на встречу с дочерью. Не смог или не захотел посмотреть ей в глаза.

Вместо него явились его друзья и коллеги и друзья его жены. Настоящая «тяжелая артиллерия», которая яростно атаковала нас с Алиной.

Эти люди были настроены на удивление неприязненно и агрессивно. Не зная ни нас, ни нашей жизни, ни событий в ней, они принялись обвинять дочь, причем совершенно бездоказательно, в том, чего она не совершала!

Это было словесное линчевание без суда и следствия.

В меня тоже бросали камни, как и в Алину. Хотя ни одного из этих людей мы никогда не встречали ранее. Что они могли знать о нашей жизни? О наших отношениях с Максимом Дунаевским? Как, по какому праву могли нас судить?

Но, тем не менее, нас обличали, оскорбляли, осуждали, унижали, клеймили позором.

Алина находилась в глубоком шоке. Слушала и смотрела на меня широко раскрытыми, непонимающими глазами.

Она говорила о любви к отцу, а ее в ответ обвиняли в корыстных замыслах. Отнимали у нее право надеяться на внимание отца. Но она ведь не просила ни его любви, ни денег, а просто иметь возможность общаться с ним хоть иногда.

«Лишь только слышать его раз в месяц по телефону и видеть раз в год», – объяснила дочь, отвечая на вопросы «экспертов». Она никак не могла понять: за какое преступление ее судят?

Это был театр абсурда. Это был гротеск.

Временами меня настолько охватывало ощущение ирреальности всего происходящего, что мне казалось, что я видела себя со стороны или сверху. Как будто видела тяжелый сон.

Но самый страшный удар нанес дочери сам отец.

Не придя в студию, он решил высказаться по телефону. Прозвучали очень некрасивые и необоснованные слова о дочери и обо мне.

Но если он так уверен в себе и в своей правоте, тогда почему же не пришел в студию и не высказал это, глядя нам в глаза?

И ведь он мог просто позвонить дочери, и никакой передачи не было бы. Тогда к чему вся эта мизансцена? Чтобы скрыть правду? Истинную причину разрыва?

Не буду сейчас подробно описывать то, что произошло в тот злосчастный день – тяжело. Об этом позднее. Но многие видели этот эфир, показанный зрителю за два вечера, 13 и 14 марта 2012 года.

И все же в зале оказалось немало добрых и понимающих людей. Прежде всего ведущий Андрей Малахов, писательница Дарья Донцова, моя добрая подруга Галя Белова и, конечно, зрители в студии.

Я глубоко признательна всем людям, которые поддержали Алину во время этого тяжкого для нее испытания, которое казалось нам нескончаемым.

Наконец объявили о завершении записи. Погасли прожектора. Люди начали вставать с мест, кто-то направился к нам. Но быстро подошла одна из редакторов и стала уводить нас с Алиной из зала. Видимо, она не хотела, чтобы мы с кем-то общались.

Мы пошли по длинному коридору к выходу. Я была ошеломлена, кружилась голова. И тут, совершенно неожиданно для меня самой, к глазам подкатили слезы.

Девушка-редактор испугалась:

– Нина, что с вами? Что случилось?! Ведь все было хорошо!

– Хорошо?! А что же во всем этом хорошего?! И как же песня, которую Алина должна была исполнить в студии? И рассказ о ее музыкальном творчестве?!

– Дело в том… Максим Исаакович в последний момент отказался прийти на запись, поэтому Андрею пришлось изменить сценарий.

Да, видимо, все было именно так. Но Максим… зачем ему все это было нужно? Ведь он мог одним звонком отменить все – этой передачи не было бы! Нормальные люди честно объясняются между собой, если что-то не так. А тут столько лет игнорировать родную дочь… дважды… и вот снова что-то невероятное…

Я смотрела на Алину. Она находилась в оцепенении. Необычайно бледная, лицо стало молочного цвета. Ребята-музыканты окружили ее, стараясь поддержать теплыми словами. Кто-то преподнес ей заранее припасенный букет цветов.

«Ну, слава Богу, все закончилось…» – я выдохнула с облегчением.

Шок от пережитого был настолько сильным для нас обеих, что мы с дочерью по негласному договору ни разу не обсуждали происшедшее в студии – с того самого дня и по сегодняшний. Хотелось лишь одного – скорее все забыть.

Но в тот момент я еще не знала, что после выхода нашей передачи в эфир 13 марта будет продолжение этого враждебного представления, но уже на уровне Интернета, видеоинтервью и прессы.

Не знала еще и того, что после эфира в почту Алининых социальных страниц придут сотни замечательных, горячих писем поддержки и солидарности от совершенно незнакомых людей! Мы с дочерью бесконечно благодарны этим добрым людям!

Но все это будет позже.

Вечером того злополучного дня мы поужинали в традиционном ресторанчике, в центре города – открыли ребятам настоящую русскую кухню. Затем совершили приятную прогулку по ночной фееричной Москве. Все вместе снимали напряжение. Так как, даже не понимая русской речи, музыканты прекрасно почувствовали всю драматичность разыгравшейся в студии бури, сопереживали дочери.

На следующий день состоялся концерт Markize в большом зале-дискотеке «Milk».

Алина чувствовала себя неважно. Она провела бессонную ночь. Я и сама почти не спала и слышала, как она постоянно ворочалась. Тяжелая ночь сказалась на ней – больной вид, синие круги под глазами.

Я беспокоилась за нее – сумеет ли сконцентрироваться после перенесенного потрясения и дать качественное выступление? Зная ее требовательное отношение к себе и к своей работе, я не сомневалась, что ее занимает та же самая мысль. Оставалась надежда на профессионализм.

Алина была крайне серьезна и собранна. Еще минута – и она вышла на сцену.

Зал встретил ее очень тепло и дружно зааплодировал.

Алина начала петь. После своей первой песни она обратилась к публике. Поприветствовала ее и объяснила, как много для нее значит этот самый первый концерт на родине.

Зал горячо реагировал на ее слова. Не зря говорят, что русская публика самая лучшая в мире. Я лично снова убедилась в этом, хотя уже давно не была на концертах в России. Люди замечательно поддерживали Алину и ее музыкантов.

Кроме того, на концерт пришли Алинины фанаты из московского фан-клуба ее группы. Ребята приготовили очень трогательные сюрпризы: двести светящихся бабочек на палочках, которыми они размахивали в такт музыке (бабочка – символ группы Markize).

Как мне позднее рассказали организаторы, члены фан-клуба разделили между собой работу по изготовлению этих бабочек-флажков и работали даже ночью, чтобы успеть к концерту! Мне кажется, что только русские люди способны на подобные щедрые душевные порывы и на самопожертвование.

Алина была очень сильно растрогана, от души благодарила ребят.

В какой-то момент концерта появился и другой сюрприз. Несколько человек раскрыли прямо перед сценой большой российский флаг, на котором было написано «Мы любим Markize!» У Алины заблестели, заискрились глаза. Я видела, что ее переполняли эмоции – до слез.

Дочь исполнила песни из двух альбомов Markize, а также каверы на известные хиты.

Когда Алина объявила кавер «Позвони мне, позвони», зал одобрительно взревел.

Я часто слышала эту песню в исполнении Алины, но так, как она исполнила ее здесь, в этом московском зале, она не исполняла никогда. Казалось, она вырывает слова из души. Я стояла перед сценой и видела, как у Алины в глазах сверкали слезы. Было нетрудно догадаться, о чем она думает, исполняя эту песню, что чувствует. У меня сжалось сердце.

По окончании зал взорвался бурей аплодисментов, кто-то кричал «браво».

Алина была очень взволнована, я видела, что она полностью и с большим чувством отдается музыке. Исполнила еще несколько песен, в том числе свой кавер на одну из песен Леди Гага. На этом концерт закончился.

Все прошло замечательно, мое беспокойство оказалось напрасным. Казалось, люди даже не замечали возникших в аппаратуре проблем со звуком из-за недостаточного времени на настройку.

Когда дочь сошла со сцены, ее окружила толпа поклонников. Люди просили дать автографы, сфотографироваться с ней, поговорить несколько минут. Кто-то преподнес цветы. Я снова подумала о том, что наша публика – самая лучшая и душевная в мире. Во Франции, например, не дарят цветы после рок-концерта.

А ведь что может быть для артистки прекраснее цветов – символа признания ее мастерства?

На автографы ушло много времени, выстроилась очередь. Давали их и ребята-музыканты – Давид, Франк, Жюльен. Атмосфера была очень теплой и радушной. Праздничное веселье, смех, ощущение единства.

Алина снова расцвела. Я видела, как ярко горели ее глаза, с какой радостью она общалась с людьми на родном языке.

В конце очереди к ней подошла пожилая пара – муж с женой интеллигентного вида, которые терпеливо ждали в стороне, пока закончится сессия подписания автографов.

Я стояла недалеко от Алины и немного удивилась, увидев их. Это было совсем непривычно – на концерты рок-музыки люди такого возраста обычно не ходят.

Но все прояснилось, как только они заговорили с дочерью.

– Алиночка, вы замечательно пели! Поздравляем! – тепло произнесла женщина.

– Спасибо, мне очень приятно, что вам понравился наш концерт! – радостно заулыбалась дочь.

– Да, очень понравился! И еще нам было очень приятно увидеть внучку Дунаевского. Ваш дедушка гордился бы вами, если бы был жив!

– Большое спасибо вам! – У Алины заблестели глаза. Я подумала, что она вот-вот расплачется. Но она продолжала улыбаться. Люди тепло обняли ее на прощание, уступив место другим.

Как оказалось позднее, кто-то из зрителей выставил на Youtube записанное им видео песни «Позвони мне» с этого концерта. Сразу же, следом за этим под роликом появился комментарий десятилетней Полины, дочки Максима, и его жены Марины, критикующий исполнение песни. А еще через день-два ролик исчез, оставив вместо себя черный прямоугольник с парой белых строчек, объясняющих причину: из-за «ряда жалоб на нарушение авторских прав».

Но это не так важно. Главное, что, по словам дочери, у нее остались незабываемые воспоминания от этого вечера, от общения с русскими людьми. Праздник еще не закончился, а она уже мечтала о новой поездке, о новых встречах.

Как она потом скажет мне, этот первый московский концерт был ей очень дорог и останется в ее сердце на всю жизнь.

А от себя скажу: огромное спасибо всем этим людям и ребятам из фан-клуба за замечательные слова, за внимание и за горячую поддержку! Их душевная щедрость отогрела нас с Алиной.

На следующее утро мы улетали из Шереметьева обратно в Париж.

Мы почти не разговаривали между собой – каждый думал о своем, даже обычно такой шумный и общительный Давид.

В самолете Алина молча надела наушники и ушла в себя.

После взлета я закрыла глаза. Под шум мотора в сознании яркими вспышками начали возникать сцены из зала студии, лица, реплики, жестокие слова Максима по телефону «за кадром». И на этом фоне изумленные, непонимающие, широко раскрытые глаза Алины. Защемило сердце.

Я пыталась понять свои ощущения. Глубокая горечь и полное недоумение.

Как получилось, что мы оказались в подобной ситуации? Что произошло?

Как все это понять и принять?

Говорят: «От любви до ненависти – один шаг». Вероятно, от любви до предательства тоже?

Я незаметно погрузилась в воспоминания тридцатилетней давности, и события стали всплывать в моей голове с такой поразительной, пронзительной ясностью, как будто они произошли лишь только вчера.

Позвони мне, позвони

Москва. Зима 1980 года.

Прекрасный солнечный день, которые так редко выпадают в обычно серую и промозглую московскую зиму. Но тот день, как оказалось, явился исключительным не только с точки зрения погоды – он перевернул всю мою жизнь. Подтвердил столько раз слышанные мною ранее слова: «Пути Господни неисповедимы».

В тот день мы с моей коллегой по работе, Ларисой, находились возле Елисеевского гастронома на Тверской (в то время улице Горького), ловили такси.

С Ларисой мы познакомились на работе. Тогда я только устроилась работать в гостиницу «Cosmos» системы Интурист, в должности администратора. Лариса уже работала там некоторое время в «Reception».

Когда я пришла в первый день на работу, то сразу увидела ее, идущую мне навстречу, очень привлекательную девушку. Мне всегда нравились красивые женщины – они притягивали меня. Но… не стоит торопиться с выводами – ничего двусмысленного! Притягивали совершенно невинно, чисто эстетически. Будили мое любопытство. Я смотрела на них, как смотрят на произведение искусства. Любовалась ими так, как любуются мадоннами Леонардо да Винчи или Рафаэля. Пыталась угадать, что стоит за прекрасной внешностью.

Мы обменялись улыбками и мгновенно завязалось знакомство, быстро переросшее в тесное общение. Внешне мы были полными противоположностями. Говорят, они притягиваются. Возможно, в нашем случае это было именно так. Лариса – брюнетка с большими голубыми глазами, а я – блондинка с каре-зелеными. Лариса приехала работать в Москву из Кишинева.

А я родилась в Санкт-Петербурге (тогда Ленинграде), но позднее переехала в Москву, где и осталась после учебы в университете и получения диплома переводчика с иностранных языков.

Поскольку в тот период в личном плане мы обе были свободны, то много времени проводили вместе. Ходили в кино или театр, на выставки и часто коротали вечера после работы у меня дома. В то время у меня была уютная комнатка в коммунальной квартире. Я любила готовить, и мы часто ужинали у меня.

Однажды, задумчиво перелистывая передо мной свою записную книжку, Лариса сказала мне:

– Я тут наткнулась на один телефончик… композитор, Максим Дунаевский, слышала о таком? Мы как-то общались в одной компании, весело провели время. Я бы встретилась с ним снова… Хочешь, познакомлю тебя?

Я не хотела. Подобное знакомство совсем не привлекало меня. Я уже неоднократно сталкивалась с публичными людьми по работе или где-то еще, и практически все эти «знаменитости» оставили во мне неприятный осадок людей высокомерных, самоуверенных и самовлюбленных.

Так вот, в тот памятный день, после прогулки на Чистых прудах и сделав небольшие покупки в Елисеевском магазине, мы с Ларисой решили поехать ко мне – спокойно провести время и поужинать вместе.

День выдался замечательным, и нам совершенно не хотелось ехать на метро. Недолго думая, решили поймать такси.

Но свободных такси, как назло, не попадалось. После двадцати минут ожидания возле Пушкинского садика, устав поднимать руку и начав замерзать, я предложила Ларисе все-таки пойти в метро. Но в этот момент возле нас остановились бежевые «Жигули». За рулем сидел молодой человек лет 25, а рядом девушка.

– Вам куда, девчата? – опустив стекло, с располагающей улыбкой спросил парень.

Я назвала свой адрес. Мое жилье находилось тогда в «непрезентабельном» районе на окраине Москвы, и далеко не все таксисты соглашались туда ехать.

Это место, вдали от станции метро «Авиамоторная», в народе называли «бермудским треугольником» из-за того, что несколько жилых, щедро обшарпанных домов, угрюмо стояли там в окружении трех железных дорог. Это мрачное и пустынное место было печально известно тем, что там часто случались ограбления и однажды даже произошло убийство.

Я застыла в ожидании – повезет нас парень или нет?

– Садитесь! – коротко предложил он, назвав цену.

Мы вмиг устроились на заднем сиденье, радуясь возможности согреться. Машина тронулась в путь. Молодой человек начал дружелюбную беседу о хорошей погоде, о том о сем. А затем представился:

– Девочки, меня зовут Аркадий, я секретарь композитора Максима Дунаевского. А вас как?

Лариса встрепенулась.

– Как?! Вы секретарь Максима?! Так я тоже с ним знакома!

Услышав слова Ларисы, Аркадий очень обрадовался, оживился.

– Ну так это же здорово! Сегодня мы в компании собираемся на даче у друга Макса, Нолика (поэта-песенника Наума Олева). Девочки, присоединяйтесь, будет интересная компания. Мы отлично проведем вечер!

Лариса загорелась:

– Нина, давай и вправду поедем, я хочу увидеть Максима!

Мне этого совсем не хотелось по выше указанной причине. И, вообще, у меня не было привычки ездить в гости к незнакомым людям, да еще по приглашению третьих лиц. Я поежилась, задержалась с ответом. Затем стала отказываться.

– Спасибо, конечно, но это неудобно. Мы не знаем ни вас, ни ваших друзей.

– Как не знаете?! Ваша подруга знает Макса!

Аркадий с Ларисой принялись уговаривать меня вдвоем. Аркадий уверял, что все будет «удобно» и что там будут только «приличные» люди.

Видя, как Ларисе хотелось повидаться с Максимом, я в конце концов согласилась.

«Ну вот, от судьбы не убежишь, придется знакомиться со знаменитостью…» – внутренне улыбнулась я, тогда совершенно не подозревая, до какой степени эта мысль, скептически промелькнувшая в моем сознании, окажется пророческой.

– Ну вот и прекрасно! – воскликнул Аркадий. – Сейчас только захватим Макса у него на Огарева и вперед!

Он резко развернул машину на 180 градусов, и мы двинулись обратно к центру.

Вскоре мы подъехали к улице Огарева (ныне Газетный переулок) и, въехав во двор, остановились перед высоким кооперативным домом, находящимся в уютном тандеме с Домом композиторов.

Мобильные телефоны тогда не существовали, поэтому Аркадий побежал к Максиму домой, предупредить, что мы все ждем его в машине. Тем временем мы познакомились с его девушкой.

Вскоре он вернулся, сказав, что Максим собирается и вот-вот спустится.

Но он все же заставил себя ждать довольно долго. Примерно двадцать минут спустя я увидела, как к машине уверенным шагом направлялся довольно высокий мужчина лет 35. У него были короткие темные, слегка вьющиеся волосы, усы и большие роговые очки. Одет был в джинсы и в короткую черную кожаную куртку в стиле «авиатор». Это был Максим.

Поздоровавшись, он сел за руль (автомобиль был его), Аркадий рядом. Представил нас. Лариса напомнила Максиму о том, что они уже знакомы. В машине разлился запах мужских духов. Аркадий что-то пошутил по этому поводу, Максим что-то ответил ему в том же тоне. Так, со смехом и непрестанными шутками мы отправились за город. Как нам с Ларисой объяснили, в деревню Малаховку, где находилась дача поэта Наума Олева.

По дороге Максим оживленно переговаривался с Ларисой и Аркадием. Я посмеивалась шуткам, но большей частью молчала – у меня с ним не было общих тем для разговора. По первому впечатлению он мне не понравился. Физически он не был моим типом мужчины. Мне не нравились «усатики» – они почему-то наводили меня на мысли о легкомысленности, а подобные мужчины меня не притягивали. К тому же всю дорогу Максим пристально разглядывал меня в зеркальце. Это было неделикатно и раздражало. Я сидела прямо за ним на заднем сиденье рядом с Ларисой и подругой Аркадия, прижатая к дверце машины. Не имея возможности передвинуться, чувствовала себя как «под прицелом»,

Наконец, мы въехали в Малаховку. Это чудное место напомнило мне картинку из русской сказки. Уютный деревенский дом, окруженный запорошенными снегом елями. Прямо как в фильме «Морозко». Живописный уголок. Ощущение единства с природой, умиротворенности и свободы.

Нам навстречу вышел хозяин дома. Неожиданно Наум Олев оказался высоким красивым мужчиной библейского типа. С большими черными умными глазами и острым взглядом. Он радушно поприветствовал нас, с любопытством осмотрев нас с Ларисой с ног до головы.

Я уже слышала о поэте-песеннике Науме Олеве, который являлся автором многих замечательных песен, в частности песни «Татьянин день», которая мне нравилась текстом даже больше, чем музыкой. Обычно его песни объявляли на гала-концертах и иногда на «Голубом огоньке». Поэтому обрадовалась возможности пообщаться с человеком, от которого было интересно что-то почерпнуть в культурном плане. «Наверно, он очень интересный собеседник, – подумала я, – поэт не может быть иным».

В доме уже собралось немало народа, человек двадцать. «Сливки» московского общества – адвокаты, артисты, писатели, номенклатурные работники, – рассказала подруга Аркадия, Лена. Люди живо общались. Атмосфера была веселой и непринужденной, наполненная шутками и взрывами смеха. Мы с Ларисой начали знакомиться с другими приглашенными. Но я инстинктивно держалась подальше от Максима.

Когда все сели за стол, то я оказалась на торце длинного прямоугольного стола между двумя мужчинами. C одной стороны был какой-то адвокат, имени которого я не запомнила, а с другой стороны оказался… Максим. Не знаю, сел ли он рядом со мной случайно или преднамеренно, но за столом он постоянно любезно оказывал мне знаки внимания, подкладывая на тарелку еду и следя за тем, чтобы мой бокал не оставался пустым.

Началось веселое шумное застолье.

Получилось так, что Нолик сел на противоположном торце стола, заставленного блюдами и бутылками вина и водки, прямо напротив меня. Очень колоритная личность, он выступал тамадой и «затейником», не давая гостям скучать. Слушая его, я поняла, что у него был не только острый взгляд, но еще и язык. Он говорил без умолку, постоянно отпуская ироничные ядовитые шуточки.

Нужно сказать, что все было преподнесено им с большим чувством юмора. Человек, безусловно, очень талантливый – мастер слова, поэт «недаром». Удержаться от смеха было невозможно. После каждой его «репризы», как тогда говорили в артистических кругах, гости взрывались от хохота. Было видно, что Нолику это доставляло удовольствие, и он продолжал «работать на публику» с пылом и энтузиазмом.

В какой-то момент Максим шепнул мне: «Нолик «на взводе» – давно должна была приехать из Одессы его любимая женщина, Галя, но она задерживается, а он страдает в ожидании».

Действительно, нервное состояние Нолика было заметно, и чем больше он пил, тем больше он был «на взводе». Если вначале в свои «репризы» он лишь изредка вводил, говоря официальным языком, ненормативную лексику, как «приправу к блюду», то чем дальше, тем ее было больше. Как будто Наум выплескивал всю свою обиду на судьбу, которая несправедливо задерживала долгожданную встречу с его любовью.

А я тоже постепенно напрягалась, но по другой причине. Становилось все более неприятно слушать бесконечный поток нецензурных слов – их с избытком хватало и на улицах Москвы, возле пивных ларьков. Кроме того, шутки хозяина дома становились все более злыми. Я начала ерзать на стуле – не этого ожидала от вечера в творческой компании.

Поначалу я смеялась вместе со всеми над словами хозяина дома, сначала искренне, а затем больше из вежливости. Но в какой-то момент мне вдруг стало скучно и неинтересно. Конечно, я понимала, что Нолик таким образом развлекал гостей и развлекался сам – у каждого свой метод, имеет право. Но все это становилось очень однообразным, неэстетичным и резало ухо. И слишком далеким от той прекрасной поэзии, которую он подарил музыке, являясь профессиональным поэтом-песенником.

Я начала ругать себя за то, что поддалась на уговоры, согласилась поехать на незнакомую мне дачу, не зная человека и его круг. Как-то все получилось очень быстро. Почувствовала себя как в ловушке – удовольствия от вечера не получала, но и покинуть дом не могла.

«Как бы уехать отсюда?» – мысли вереницей крутились у меня в голове.

Я сознавала, что ситуация безвыходная. Своим ходом мне оттуда было не выбраться. «В любом случае придется ждать, пока кто-то с машиной не соберется возвращаться в город. Попросить взять меня с собой», – подумала я.

Решила при первой возможности выяснить у адвоката, сидящего справа от меня, когда он собирается уезжать, и напроситься в попутчицы.

Когда Нолик в очередной раз выпустил нецензурную тираду и гости залились хохотом, я решила больше не напрягаться и не делать вид, что мне смешно. Поскольку я оказалась единственной, кто перестал реагировать на его «репризы», Нолик сразу заметил это. Комично сделал «страшные глаза» и сурово спросил меня:

– А ты почему не смеешься? Что, не смешно?

Я подумала, что терять мне, собственно, нечего, я никому ничего не должна. Улыбнулась и ответила ему полушутливо-полусерьезно:

– Нет, не смешно. Мне, скорее, жаль, что человек с такими умными и красивыми глазами вынужден выражать свои мысли не иначе, как матом.

Установилась «гробовая» тишина. Все застыли, впившись в меня глазами, казалось, не веря своим ушам.

Я понимала, что моя реплика могла очень не понравиться хозяину дома – «кто эта незнакомая девица, непонятно как затесавшаяся в его привычную компанию, чтобы делать ему замечания?» Но в юности я была настолько цельной, непосредственной и бесстрашной натурой, что каждый раз, когда верила в правоту своих мыслей и принципов, высказывалась без обиняков.

Конечно, Нолик мог мне резко ответить, «поперчив» свои слова «художественным матерком», мол: «…не нравится – тебя никто здесь не держит!». И тогда мне пришлось бы встать и направиться к двери, уходить в темноте через лес к железнодорожной станции. Так как я не была настолько наивной, чтобы не понимать, что никто не прервет веселую вечеринку, чтобы довезти меня до электрички, даже активно флиртующий со мной адвокат.

Я была готова ко всему.

Тишину прервал Наум. В первый момент он, как и все остальные, застыл после моих слов. С изумлением уставился на меня, как будто недоумевая: «Как посмела?!». Но затем очень быстро пришел в себя, громко и непринужденно рассмеялся:

– Вот это мне нравится! Молодец! Давай за тебя! – Он поднял бокал, пристально, «со значением» глядя мне в глаза.

Нолик, как и большинство умных творческих людей, обладал счастливой способностью сглаживать «острые углы», превращая все в шутку.

Веселье продолжилось как ни в чем не бывало, но я заметила, что наш талантливый поэт стал гораздо щепетильнее в выражениях.

После ужина все перешли в гостиную, где стояло старинное пианино. Максим сел за него и начал играть и напевать свои песни. Все подтянулись к нему, принялись азартно подпевать.

Тут впервые в моем сердце начал таять лед. Я очень чувствительна к музыке – сама в детстве пять лет занималась на фортепиано. Стала вторить остальным, хотя совсем не знала его песен, а больше догадывалась – по мелодии и по ритму.

Не знала также, что он был автором музыки к фильму «Д’Артаньян и три мушкетера». Его как раз в то время показывали по телевидению. Телевизора у меня тогда не было, но каждый вечер я слышала из своей комнаты у соседей задорное «пора-пора-порадуемся», которым начиналась и заканчивалась каждая серия. Теперь, когда Максим исполнил эту песню, я все поняла.

Возникло какое-то чувство признательности, что ли, за его красивые песни из этого сериала.

После «сеанса караоке» Нолик включил магнитофон и начались танцы.

Я всегда очень любила танцевать – это было одним из моих хобби. Поэтому танцевала со всеми мужчинами без разбору, полностью отдаваясь музыке.

Но все еще продолжала немного сторониться Максима. Странное дело… Помню, что на этом этапе он начал одновременно притягивать и отталкивать меня.

Когда я чувствовала на себе его взгляд, чувствовала, что он собирается подойти и пригласить меня, то сразу сама предлагала потанцевать любому, находящемуся рядом со мной молодому человеку. Почему? Я и сама не понимала. Возможно, это моя интуиция предостерегала меня. Или инстинкт самосохранения?

Но все же в самом конце вечера, когда я в какой-то момент оказалась одна, Максим приблизился и пригласил меня на танец. Это было сделано очень мягко. Уже не раздумывая, я встала и начала с ним «slow».

Максим завел приятный ненавязчивый разговор, сделал мне комплимент. Не столько мне, сколько моему свитеру. Довольно оригинально – в отличие от заезженных стандартов ухаживания. Но, наверно, именно это позабавило и раскрепостило меня. Меня всегда смешило и немного утомляло, когда молодые люди, в попытках завоевания девушки, произносили банальные оды про «необыкновенно красивые» глаза и «шелковые» волосы.

«Какой у вас красивый, нежный свитер», – вкрадчиво сказал мне Максим. Он немного отстранился, окидывая его взглядом, продолжая держать меня за руки и окутывая меня теплым проникновенным взглядом. Мы встретились глазами, одновременно улыбнулись друг другу. Мне вдруг стало легко.

А мой свитер и мне самой очень нравился. В ту нелегкую во многих отношениях эпоху в магазинах «приличной» одежды не было, качественные вещи были дефицитом. Люди покупали и перекупали вещи с рук. Я приобрела этот свитер у одного фарцовщика, пожертвовав половину зарплаты. «Ну ничего, сэкономлю на еде, буду тоньше, стройнее» – как обычно в таких случаях, решила я. Так он мне понравился – белый, пушистый, из синтетической, но очень мягкой нити, похожий на оренбурский пуховый платок. С огромным воротником «трубой», который я укладывала, заворачивала каждый раз по-разному. В тот вечер свитер удачно сочетался с черными бархатными брюками, обтягивающими мои ноги.

Максим называл меня на «вы», и мне нравилось, что он не фамильярничал и не упрощал манеры, стремясь сократить дистанцию. Несомненно, он почувствовал мою отстраненность и поэтому приближался ко мне очень медленно и осторожно. Держался уважительно и даже не пытался прижать меня к себе или сделать какой-либо другой двусмысленный жест. Он лишь слегка провел рукой по моему предплечью, говоря о «красоте» свитера.

Лариса сидела на подоконнике, наблюдая за нами, загадочно улыбалась мне.

Вечер затянулся, время было позднее, все устали – перевалило за два часа.

Я села в кресло, размышляя, где мне придется провести остаток ночи. Максим остался стоять рядом, время от времени бросая невинные шутки.

В зал вошел Нолик. Увидев Максима рядом со мной, он многозначительно подмигнул ему.

– Нина хорошая девушка, советую тебе обратить внимание!

Максим мгновенно отреагировал, рассмеялся:

– А я уже обратил!

Обведя всех пристальным, своим немного «магическим» взглядом, не минуя и меня, Наум выразительно сообщил, что его «комната находится на втором этаже налево», и удалился.

Люди стали расходиться «по парочкам», удаляться. Наверху было немало свободных комнат.

Я заметила, что Лариса тоже куда-то вышла, не смогла обсудить с ней вопрос ночевки.

Максим повернулся ко мне и снова очень мягко сказал, глядя мне прямо в глаза:

– Уже поздно. Вы, наверно, устали? Давайте я найду где поспать?

Это было сказано так просто и спокойно, дружелюбно, что я вдруг почувствовала к нему доверие. Такое же внезапное и необъяснимое, как и прежняя отстраненность. Мне казалось, что он был совершенно искренен. С этим во мне пропала защитная реакция – теперь я ждала от него только добра.

Мы поднялись на второй этаж. Максим осторожно прозондировал обстановку, прислушиваясь, есть ли звуки за каждой дверью. Одна спальня оставалась свободной, и мы устроились там.

Сели напротив друг друга на стулья возле кровати, и начался долгий и, как мне показалось, очень долгий разговор – обо всем на свете. Макс рассказывал о себе, о своем творчестве, об отце, о своем детстве, о его неудачных женитьбах.

Узнав, что я родилась в Ленинграде, он поинтересовался, как я оказалась в Москве, чем «живу и дышу».

В конце беседы у меня возникло ощущение, что я знаю Максима уже целую вечность. Он подкупал меня своей простотой, непосредственностью и откровенностью. Также он часто шутил, и я от души смеялась его шуткам.

Ходит суждение, что для мужчины лучший способ завоевать женщину это суметь заставить ее искренне смеяться. Похоже, Максиму это в ту ночь удалось.

Никаких двусмысленностей с его стороны не было, он вел себя достойно и даже немного робко. Я полностью расслабилась.

В непрерывных разговорах мы оба не заметили, как прошла ночь и наступило утро.

Услышав внизу голоса, Максим спустился «на разведку».

Вернувшись, сказал, что все уже собрались внизу и ждут нас на завтрак. Но все же галантно предложил принести мне кофе в комнату, если я «пожелаю».

Это милое предложение тронуло меня. Но, поблагодарив, я отказалась, раз уж люди ждали нас.

Когда мы спустились, на кухне все что-то оживленно обсуждали, стоял непрерывный смех. Будоражил сильный запах свежесваренного кофе. Он явился гармоничной ноткой, заключающей эту необычную, но очень приятную ночь.

Нолик, как и накануне, «по-царски» восседал во главе стола. Кто-то из девочек суетился возле кофейника, кто-то жарил тосты. Увидев нас, все прекратили разговаривать, с любопытством посмотрели на нас.

– Ну, как ночку провели? – спросил один из гостей, таинственно подмигнув.

Нолик тоже с любопытством разглядывал нас. Вероятно, по нашему поводу уже строились недвусмысленные предположения.

– Замечательно! – мы ответили одновременно. Дружно, как заговорщики, рассмеялись, так же обменявшись таинственными взглядами.

Вот в этот момент, наверно, и возникло то ощущение единомышленничества, которое окончательно сблизило нас и которое затем долгое время присутствовало в наших отношениях. Иногда даже крупные события не трогают нас, а вот такие, казалось бы, мелочи затрагивают в душе невидимые струнки, заставляют их зазвучать.

У меня возникло настоящее чувство доверия к Максиму. В душе что-то «зажглось» – какой-то невидимый горячий огонек. Мое первоначальное предубеждение к этому человеку рассеялось, как дым. Такой не может сделать что-то плохое, причинить мне боль, предать.

Теперь мне было странно, что изначально он вызывал у меня отторжение. И даже немного стыдно за свою неприкрытую холодность.

«Простой и воспитанный человек. Даже застенчивый – не такой, как все эти знаменитости. Счастливое исключение», – думала я, вспоминая, как деликатно он задавал мне вопросы, как робко заглядывал в глаза.

По окончании завтрака все начали разъезжаться, прощаться.

Стоял прекрасный солнечный день. Небольшой мороз, и воздух был пропитан пьянящим запахом огромных елей, которые были здесь в изобилии и гордо возносились к небу.

Мое настроение было радостно-приподнятым – ощущение некоей неожиданно случившейся магии.

Я тепло распрощалась с Наумом, поблагодарила его за гостеприимство. Он поцеловал мне руку.

В личном разговоре он оказался очень интересным, вежливым и приятным собеседником с огромной харизмой. Мое первое мимолетное впечатление о нем как о человеке «без царя в голове» было полностью стерто. Никто не совершенен, у каждого из нас есть свои причуды и недостатки. К тому же я понимала его раздражительность – в ожидании подруги. Поговорив с ним накануне некоторое время в зале, где мы оба наблюдали за танцующими, я почувствовала в Науме «душу». А это для меня всегда было в человеке самым главным и многое оправдывало.

Лариса решила ехать с кем-то, кто ехал в ее направлении. Мы расцеловались. Максим любезно предложил отвезти меня домой. Я немного засомневалась, поскольку жила в очень трудно находимом районе – было бы проще, если бы он высадил меня у станции метро. Сказала ему об этом откровенно. Но Максима это совершенно не смутило, он рассмеялся.

– Не проблема. Будем осваивать новый маршрут!

Маршрут оказался довольно запутанным. Но в конце концов с моей посильной помощью Максим довез меня до дома, который на солнечном свету казался еще более убогим. Это не смутило моего нового друга.

– Нина… сейчас я поеду отсыпаться, а вечером у моей школьной соученицы, Светы Черкасовой, празднование ее дня рождения. Поедем вместе?…

Он снова как-то робко и внимательно смотрел мне в глаза, как будто сомневаясь в ответе. Но мой ответ уже не мог быть иным как «да».

– Поедем, с удовольствием!

Мы договорились на семь вечера, обменялись телефонами. Я дала ему номер своей квартиры. Предложила позвонить прямо в мою дверь на втором этаже, как приедет. Иначе ему нужно было бы искать телефон-автомат.

Выспаться не удалось – мне крайне редко удавалось заснуть днем, даже после бессонной ночи. К семи я была готова. Надела прилегающее к талии трикотажное платье цвета «кофе с молоком», причесалась, распустив по плечам свои длинные волосы, немного подкрасила ресницы темно-коричневой тушью и губы красной помадой.

Максим приехал за мной в половине девятого. Я уже начала беспокоиться – тогда еще не знала, что он всегда опаздывал. Как сам сказал мне, это было сильнее его.

Позвонил в мою дверь.

– Привет, Нинуля! Ты готова? Едем!

Мы отправились в центр города. Друзья Макса, супруги Светлана и Николай Черкасовы, жили в большой уютной квартире напротив гостиницы «Украина».

Веселье уже было в полном разгаре. Много гостей с бокалами в руке. Постоянный смех. Стол уставлен различными яствами, немало деликатесов.

– Светка молодец – всегда приготовит отличный стол! Очень гостеприимная! – с удовольствием отметил Максим. Он привез ей в подарок флакончик французских духов «Climat», которые тогда только появились в продаже.

Света и Николай мне сразу понравились. От них, действительно, исходило гостеприимство и радушие. Их гости тоже оказались интересными, культурными людьми. В основном московская интеллигенция.

За столом меня посадили между Максом и Светой. Она расспрашивала меня о многом – чем я занимаюсь, где живу, а за меня ей часто отвечал Максим, употребляя самые лестные эпитеты. Это звучало очень мило и приятно задевало мои слабые струнки.

– Нина – переводчица! – с явным удовольствием объяснял он.

Застолье было очень приятным, и поэтому в разговорах и за вкусной едой вечер прошел очень быстро. Далеко за полночь гости собрались разъезжаться. Света подошла к нам.

– Максим, оставайтесь у нас на ночь, вот так еще пообщаемся! Места достаточно!

Он радостно кивнул, повернулся ко мне, спросил мое согласие. Я не возражала, видела, что ему этого очень хотелось.

После новых долгих разговоров за ночным чаем я начала буквально засыпать – у меня шла вторая бессонная ночь. Макс заметил это.

– Ладно, Светуля, мы пойдем ложиться – Нина устала. Скоро снова увидимся!

Света застелила нам кровать, одну на двоих. Одолжила мне ночную рубашку. Максим пошел в душ первым. Когда я вышла из теплого душа, он лежал в кровати, наблюдая за мной. Что-то ласково сказал, отодвигаясь, уступая мне больше места. Я не разобрала что именно – хотелось спать, слипались глаза. Помню только, как он мягко положил свою руку на мою, что она была очень горячей. От него самого исходило горячее тепло – как от печки. Это было приятно, и я почувствовала покой и умиротворение. Максим молчал и больше не предпринимал никаких действий. Я немного удивилась, но не обиделась. Мне было легко и хорошо. Больше ни о чем не задумываясь, я машинально повернулась на бок и… медленно погрузилась в сладкие объятия Морфея.

Утром проснулась от звука приглушенных голосов, идущих из кухни – Света разговаривала с мужем, видимо, готовя завтрак. Макс еще спал, тихо посапывая рядом. Я ушла в душ, а вернувшись обнаружила, что он проснулся.

– Доброе утро, соня! – рассмеялась я.

Он не ответил, продолжая лежать, глядя на меня странным, отсутствующим взглядом, как будто сквозь меня. Я немного опешила – неужели его обидела моя фраза? Но допытываться не стала.

– Максим, буду ждать тебя на кухне!

Он снова ничего не ответил. Я поежилась. Очень странно…

На кухне Света предложила мне кофе и оладьи с вареньем. Мы с удовольствием втроем обсуждали прошедший вечер. Я искренне благодарила супругов за теплый прием.

Вошел Максим, поздоровался и начал разговор со Светой и Колей. При этом он ни разу не обратился ко мне, лишь изредка бросая на меня взгляд. Я почувствовала себя неловко. Вскоре он встал, едва взглянув на меня, сказал своим друзьям, что ему нужно ехать – дела.

Я была озадачена, терялась в догадках – что произошло? Что именно ему не понравилось, чтобы он вдруг начал игнорировать меня? Такого в моей жизни раньше никогда не случалось…

Попрощавшись с хозяевами, мы вышли на улицу, молча пошли к машине. Было холодное ветреное зимнее утро.

Теперь молчала и я, сознательно, не чувствуя за собой какой-либо вины, не понимая его поведения. Я была разочарована. Мелькнула мысль: «Видимо, ему не понравилось то, что вчера я сразу уснула, не оказав ему знаков внимания…»

Максим подошел к своим «Жигулям», распахнул дверцу с моей стороны.

– Пожалуйте! Прошу вас! – вдруг, широко улыбнувшись, шутливо произнес он.

Я на секунду обомлела. Потом так же шутливо улыбнулась, ответила в тон ему:

– А мне показалось, что сегодня тебе не очень хочется разговаривать со мной! Не в настроении?

– Что ты, Нинулечка, совсем наоборот! Все прекрасно, я очень рад, что ты со мной! Ну да, конечно, ты еще не знаешь… прости пожалуйста… Это моя особенность – с утра я очень медленно просыпаюсь… раскачиваюсь полчаса, а то и час! Мама и все мои друзья знают об этом! Но теперь все в порядке, холод разбудил меня! Сейчас отвезу тебя и поеду в студию, а вечером увидимся, хорошо?

Он взял мою руку в свои, поцеловал. Несколько секунд внимательно изучал мое лицо. Затем робко произнес:

– Нинуся, ты очень красивая… но вот… вчера вечером на тебе была красная помада, а мне кажется, тебе больше идет розовая, как когда ты была у Нолика…

Я широко раскрыла глаза, не ожидая такого откровения. «Вот это да… – думала я, – какая прелестная, почти детская непосредственность…»

Две секунды мы молча смотрели друг на друга и… дружно рассмеялись. Макс притянул меня к себе, крепко обнял.

С этого дня мы начали постоянно встречаться. Каждый день или почти каждый. Потом, когда я вспоминала свои первоначальные неприятные ощущения, очень удивлялась, не понимая, откуда они возникли. «На этот раз интуиция подвела меня… он совсем не такой, как я изначально предполагала. И слава Богу!» – с удовольствием подумала я.

С каждым днем мой милый друг все больше располагал меня к себе, все больше очаровывал меня. Максим был очень внимательным и нежным, ухаживал интеллигентно и красиво. Часто приносил цветы.

Каждая наша встреча стала праздником. Мы постепенно познавали друг друга, становясь все ближе.

Макс делился своими сокровенными мыслями и рассказывл о своих жизненных ситуациях, даже тех, которые не всегда были в его пользу. У меня возникло ощущение, что он полностью доверяет мне. Я очень ценила это и стремилась стать ему настоящим единомышленником. Прежде всего другом, на которого он сможет всегда положиться.

Чувства пришли позже, как нечто естественное и неотвратимое.

Конечно, меня немного смущало то обстоятельство, что Максим был уже в третий раз разведен, тогда как некоторые мужчины еще и в первый не женились. Но его отношение ко мне казалось таким искренним и нежным, что я решила не идти на поводу у предрассудков. У всех ведь разные обстоятельства, разные судьбы. Наверно, ему просто не повезло.

Каждый вечер мы куда-то ездили, встречались с кем-то из друзей Максима.

Вскоре он начал представлять меня не только друзьям и знакомым, но и своим родственникам. Привозил меня к ним в гости.

Так я познакомилась и подружилась с его братом по отцу Евгением Дунаевским, а также с его двоюродной сестрой Лией и с ее супругом Александром.

Все они мне очень понравились. Милые и интеллигентные люди, доброжелательные и гостеприимные.

Евгений пригласил нас с Максом на ужин к себе в квартиру на Кутузовском проспекте, вернее, на улицу, названную именем отца – улицу Дунаевского.

Он предстал передо мной невысоким и худощавым мужчиной с непослушными вьющимися волосами с проседью. С усами и в очках, как и его брат Максим. Но внешне они были совсем не похожи. Скорее всего, Женя пошел лицом в свою маму, а Максим в их папу.

Евгений принял нас очень тепло. Накрыл прекрасный праздничный стол с массой деликатесов, и это было совсем не типично для старого холостяка. До того времени Женя еще никогда не был женат.

У нас с ним мгновенно установился такой хороший контакт, как будто мы были знакомы уже давно. В разговоре понимали друг друга с полуслова. Женя, или Геня, как его называли самые близкие, сразу же показался мне очень милым и добрым человеком. К тому же он носил то же имя, что и мой любимый папа, что не могло мне не импонировать. Но, помимо всего прочего, он невольно притягивал к себе мягкими манерами, тихой спокойной речью и большим гостеприимством и великодушием. Настоящий интеллигент. Все мои первые впечатления впоследствии подтвердились.

В профессиональном плане Евгений являлся художником, причем не просто художником, а талантливым художником, который периодически выставлялся в Третьяковской галерее или в Пушкинском музее.

В разговоре выяснилось, что его любимым «коллегой по кисти» был Поль Сезанн – французский постимпрессионист, на творчество которого очень повлиял не менее известный и талантливый художник – Камиль Писсарро. Я с детства увлекалась творчеством импрессионистов, и у нас с Женей сразу появились общие «культурные» интересы.

Евгений считал, на мой взгляд, совершенно справедливо, что художник, артист призван своим творчеством поднимать культурный уровень народа. Думаю, что именно эта идея вдохновляла его всю жизнь.

Его близким другом был Таир Салахов, президент Союза художников, к которому впоследствии мы вместе ездили в гости.

Двоюродная сестра Макса, Лия Померанцева, проживала вместе с мужем Александром на Кутузовском проспекте, совсем недалеко от Жени.

Она оказалась красивой, полной, ухоженной женщиной с живыми умными черными глазами и с чарующей улыбкой. Несмотря на то, что у нее были серьезные проблемы со здоровьем, она всегда внешне оставалась бодрой и жизнелюбивой.

Так же как и Евгений, Лия приняла меня очень гостеприимно. Все было тщательно продумано – красиво убранный стол, вкусные и разнообразные блюда. Лия умела отлично готовить. А ее искреннее радушие ко мне, к «новенькой», очень тронуло меня.

Сестра Максима не работала, но и не была домохозяйкой в известном смысле этого слова. Она была очень деятельной и разносторонне образованной натурой. Лия писала замечательные стихи и даже издавала их. Один из ее сборников «Стихаты», в мягком переплете, с по-родственному трогательным посвящением моей дочери и мне, до сих пор бережно хранится в наших архивах. Иногда я снова беру его в руки и задумываюсь. Тогда в памяти оживают воспоминания «старины глубокой».

Лия была племянницей Зои Ивановны, мамы Максима. Будучи старше своего маленького кузена Максика на 20 лет, она помогала тете, занимаясь им в те периоды, когда Зоя Ивановна была занята или находилась в отъезде, как это позднее рассказала мне она. Своих детей ей с мужем Бог не дал, но это не помешало им создать замечательную супружескую пару. Это был тот самый случай, который заставляет верить, что «браки заключаются на небесах». Мне казалось, что каждый из них стал «ребенком» другого – настолько нежно и заботливо они относились друг к другу.

Супруг Лии много лет работал в различных учреждениях, а затем даже создал свое дело – начал издавать коммерческую газету.

В тот самый первый вечер (как впоследствии и другие) мы прекрасно провели время за интересными разговорами. После ужина, несмотря на все протесты хозяйки дома, я помогла ей убрать со стола и вымыть посуду. Не хотелось оставлять на нее груду грязных тарелок и салатниц, особенно после того, как она рассказала о своих проблемах со здоровьем. Ясно представляла себе, сколько сил она потратила на приготовление блюд к нашему приезду. Я всегда стремилась относиться к людям так, как мне хотелось бы, чтобы люди относились ко мне. Очевидно, Лия почувствовала это. Поцеловав меня на прощание, очень по-доброму глядя на меня своими черными и влажными, «говорящими» глазами, она вручила мне листок с номером своего домашнего телефона.

– Ниночка, звони нам когда захочешь!

По словам Максима, я ей «очень понравилась». Он планировал познакомить меня также и со своей мамой, Зоей Ивановной. Я же немного побаивалась встречи с ней и всячески оттягивала ее.

Дело в том, что в момент нашего знакомства Максим заканчивал формальности, связанные с разводом с третьей женой Леной, которая переехала к нему из Киева. Развод был оформлен, и Максим ушел жить к маме. Как он объяснил мне, его семейная жизнь «быстро развалилась», потому что они были «слишком разными», их брак продлился всего лишь один год. Но что при разводе Лена решила не возвращаться домой в Киев, а хотела оставить его квартиру за собой. Он согласился, по его словам, другого выхода не было. Но был крайне удручен всем происходящим, так как оставался без собственного жилья.

– И как это меня угораздило?! – вспылил он как-то в нашем разговоре.

Я понимала девушку, которая нуждалась в крыше над головой, и одновременно понимала Макса, которому было тяжело лишаться своей квартиры. В итоге он все-таки лишился ее, и теперь ему приходилось ютиться у мамы, которая, как и любая мама, очень сильно расстраивалась из-за таких неприятностей в его личной жизни и постоянно говорила ему об этом. Таким образом, Макс находился «между двух огней».

Я отчетливо представляла себе, как тяжело ему было переживать подобный конфликт и потерю своего жилья. Меня очень тронула искренность, с которой он доверил мне все это. Он казался мне беспомощным, как ребенок, нуждающийся в заботе и понимании. Я очень сочувствовала ему, поддерживала морально, как могла и, незаметно для самой себя, сильно привязалась – сердцем и душой.

Так что вопрос знакомства с Зоей Ивановной был для меня очень непростым, хотя Макс не раз говорил: «Как-нибудь на днях заедем к маме, она будет рада». Мне казалось, что при таких неприятных обстоятельствах, связанных с разводом сына, она будет отныне воспринимать «в штыки» любую девушку, с которой он начнет встречаться. А у него самого желание жениться снова, скорее всего, теперь появится не скоро.

Но однажды волнительная встреча с мамой Максима все-таки произошла.

В то время он работал над музыкой к фильму «Куда он денется» с Михаилом Боярским в главной роли. Когда съемки фильма были закончены и назначен день премьеры, Макс пригласил меня поехать на нее вместе с ним. Сказал, что представит мне Боярского и других «коллег по цеху».

– Возможно, приедут и мама с Ориком, но это не точно, – добавил он.

Орик, или Орест Кондратьевич Лейнеман, являлся отчимом Макса. Зоя Ивановна вышла за него замуж после смерти Исаака Осиповича Дунаевского.

Войдя в кинозал, Максим сразу увидел маму, показал мне на нее. Она сидела с мужем в начальных рядах. Рядом с ними были Лия с мужем, которых я уже знала. Мы приблизились.

Зоя Ивановна внимательно посмотрела на меня, затем обратилась к сыну.

– Здравствуй, Мася! Мы тебя заждались!

– Мам, ну ты же знаешь, что я никогда не приезжаю вовремя! – рассмеялся Максим. – Познакомься, это Нина!

Мама оказалось красивой ухоженной женщиной примерно 60 лет, с голубыми глазами и волосами с проседью, с короткой стрижкой «а-ля Жанна д‘Арк».

Макс посадил меня рядом с ней и сел сам. Началась беседа. Пристально глядя на меня, Зоя Ивановна задавала «светские» вопросы. Мне удалось перешагнуть через первоначальный внутренний барьер, и я просто и искренне отвечала ей.

Супруг Зои Ивановны, Орест Кондратьевич, был приятным мужчиной. Он очень приветливо поздоровался со мной.

Максим уже давно рассказал мне, что в прошлом Зоя Ивановна была танцовщицей в Ансамбле песни и пляски Советской армии им. Александрова, где однажды и познакомились его будущие родители. Но, несмотря на связывающие их нежные чувства, они никогда не были женаты. У Исаака Осиповича Дунаевского имелась официальная семья – жена Зинаида Сергеевна (в прошлом балерина) и сын Евгений. Но хотя Максим стал внебрачным ребенком (он до 16 лет носил фамилию мамы – Пашков), законная семья Дунаевского приняла и его, и Зою Ивановну. Он также рассказал мне, что отец полностью обеспечил его с мамой, – купил им две квартиры в кооперативе Дома композиторов (одну из которых, свою, Максиму пришлось оставить бывшей жене Лене), а также дачу в Подмосковье, в деревне Снегири, и постоянно продолжал заботиться о них.

Исаак Дунаевский жил на две семьи до самой своей смерти в 1955 году. Максиму тогда было 10 лет. А когда исполнилось шестнадцать, то они с мамой подали петицию в Совет Министров СССР и в суд с просьбой о признании отцовства покойного Исаака Осиповича и о замене фамилии Максима Пашкова на Дунаевского. ДНК-тестов тогда не существовало. Прошение было удовлетворено на основании показаний свидетелей.

Исаак Осипович был очень порядочным человеком, ответственным за свои поступки. Но, по существующим законам той эпохи и будучи женатым, он не мог признать Максима своим сыном официально, документально. А разводиться он тоже не хотел, но при этом он не только не скрывал наличие своей второй семьи, но и делал все для того, чтобы ни Максим, ни его мама не чувствовали себя обделенными. Ни морально, ни материально – по сравнению с его официальной семьей.

Максим с гордостью рассказывал мне это о своем отце, которого ему долго не хватало.

Начался просмотр фильма, и наша беседа с Зоей Ивановной оборвалась. Но мы уже успели сказать друг другу немало. Мама Макса показалась мне женщиной с характером. Я оценила это – мне всегда нравились люди с внутренним стержнем, с принципами.

По окончании просмотра Максим повел меня поздравлять Боярского и съемочную группу, представил нас друг другу.

Перед уходом мы подошли попрощаться с родными Макса. Я обменялась несколькими фразами с его мамой. К моему приятному удивлени, Зоя Ивановна очень радушно улыбнулась мне на прощанье и даже пригласила в гости. Сказала, чтобы я взяла у сына ее телефон и звонила ей, когда захочу. Точно так же, как и Лия. Это было совсем неожиданно и, конечно, очень приятно. Я поблагодарила ее, и мы с Максом уехали ночевать ко мне.

Время летело. Вскоре Максим получил предложение от режиссера Лиозновой Татьяны Михайловны написать музыку для ее фильма «Карнавал». Это должна была быть музыкальная драматическая комедия, повествующая о молодой девушке, живущей в маленьком провинциальном городке с мамой, которую когда-то оставил родной отец девушки. Она занимается в драматическом кружке в городском клубе и мечтает стать артисткой, певицей. Трогательная история о том, как ей не хватает общения с отцом, которого она давно не видела, как она едет в Москву разыскивать того, у кого уже давно новая семья. О том, какие испытания выпадают на ее долю.

Максиму понравился сценарий, он был уверен в том, что фильм ждет успех. Принял предложение и начал работать над песнями к нему – писать музыку на стихи одного из талантливейших советских поэтов, Роберта Рождественского.

– Ты знаешь, девушку в фильме зовут Нина, – сказал он мне, прищурившись и улыбаясь, – а играет ее актриса Ирина Муравьева.

Я знала Муравьеву по фильму «Москва слезам не верит» – там она покорила всех своей талантливой игрой. «Раз в главной роли Ирина Муравьева, то успех картине точно обеспечен», – невольно подумалось мне.

В то время Максим руководил музыкальным коллективом «Фестиваль» в Полтаве. Он ездил туда по мере необходимости для записи своих песен. Записывал также и в Москве. Одной из обязанностей его помощника Аркадия, познакомившего нас, было арендование музыкальных студий записи для своего шефа.

Максим полностью погрузился в работу – писал, переписывал, записывал. Огорченно рассказывал мне, что Татьяна Михайловна была очень требовательным человеком и режиссером. Ей почему-то не понравилась его музыка к песне под трепетным названием «Позвони мне, позвони», – она заставляла его переписывать ее снова и снова.

Я часто приезжала к Максу в московские студии звукозаписи с термосом кофе. Безусловно, по его приглашению. Садилась в сторонке и наблюдала. Мне очень нравилось наблюдать за ним в процессе работы, видеть его увлеченность и сосредоточенность. Казалось, Макс был способен работать день и ночь, пока не добьется высококачественного звучания. Эта черта его характера вызывала мое большое уважение и привязывала к нему еще больше.

Каждый раз, когда я находилась рядом с ним во время рабочего процесса в студии, у меня возникало ощущение сопричастности. Время от времени Макс отрывался от работы и посылал мне благодарные улыбки. Наверно, не столько за кофе, сколько за то, что просто была рядом, морально поддерживала его.

Мы часто говорили о его творчестве. Нередко он проигрывал мне свои творения, спрашивал мое мнение, просил оценить. Сравнить, какая версия одной и той же песни лучшая. В частности, в отношении песни «Позвони мне, позвони». Я говорила то, что думала, искренне и откровенно. И никак не смогла бы предположить тогда, что эта песня, ее текст станут в некотором роде символом наших отношений, а сами отношения в определенном смысле станут «карнавалом». Но об этом позже.

Мне все нравилось в композициях Максима. Будучи творчески одаренным человеком, он, несомненно, писал красивую музыку. А сам он очень восхищался песнями шведского композитора Бенни Андерсона, пишущего музыку для выдающейся шведской группы АББА. А я убеждала его в том, что его собственные сочинения ничем не хуже. Это было мое совершенно искреннее мнение, и мне казалось, что Максим чувствовал и ценил это.

По вечерам он обычно приезжал ко мне, и я готовила его любимые блюда, совершенствуясь в кулинарии. Для себя я никогда не любила готовить, а Макс всегда восторженно нахваливал мои «творения». Мне доставляло большое удовольствие каждый раз придумывать для него что-то новое. И не потому, что «путь к сердцу мужчины лежит через его желудок» – у нас и без этого отношения были прекрасными. Просто это было естественное желание сделать ему что-то приятное после напряженного дня работы, и это доставляло радость прежде всего мне самой. И оно удваивалось в тот момент, когда я видела радость и удовольствие в его глазах.

Мой дом, в виде моей комнаты в коммуналке, всегда был открыт для многочисленных друзей и знакомых. Зарплата была небольшой, но мне не хотелось задумываться и считать оставшиеся до конца месяца деньги. Хотелось общения – делать приятное другим и, тем самым самой себе. Поэтому я не задумываясь, пока хватало денег, покупала доступные продукты и с удовольствием готовила блюда для Максима.

После садилась «на голодную диету». Я была молода, беззаботна и неисправимо оптимистична. Жила немного по принципу «могу без необходимого, но не могу без лишнего». Моя основная пища была духовной, сентиментальной, но не материальной.

Однажды вечером Максим приехал ко мне радостно-возбужденный.

– Нинуся, приятная новость! Татьяна Михайловна предложила мне приехать на съемки в Ялту! У нас с тобой появилась возможность побывать на море! Мы отлично проведем время! Я поеду первым и все устрою для твоего приезда. Бери неделю на работе за свой счет!

– Ты уверен, что мое присутствие не помешает вам в работе?

– Конечно нет! Не волнуйся, не помешаешь. Я еду не для того, чтобы там работать, а просто чтобы почувствовать «атмосферу» фильма. Татьяна для этого меня и зовет. К тому же она ко мне «неровно дышит». Не откажет, я уломаю ее насчет тебя.

Мы принялись с энтузиазмом обсуждать детали будущей заманчивой поездки.

А через несколько дней Максим уехал в Ялту на своих «Жигулях» вместе с секретарем. И ему действительно удалось уговорить Татьяну Михайловну, чтобы я могла присутствовать на съемках.

– Было видно, что она не очень довольна, когда я сказал, что на несколько дней приедет моя любимая женщина. Видимо, ревнует, – рассказал мне, смеясь, по телефону.

Меня совсем не привлекала перспектива чьей-то ревности, но отказываться от поездки я не стала. Максим – «большой мальчик», знает, что делает. Единственное, что меня смущало – это то, что при моей маленькой зарплате я теряла неделю. Но все же решила, что это не главное – как-нибудь «перекручусь», «затяну ремень» – не привыкать. Ведь такая поездка – исключение. И там будут Максим и море – все будет замечательно! Больше не раздумывая, я с энтузиазмом отправилась за билетом, собрала дорожную сумку и через неделю поехала в аэропорт.

Перед отъездом позвонила Зое Ивановне, маме Максима. Она пожелала мне счастливого пути и попросила «следить» за ее сыном, чтобы он нормально питался, так как, по ее словам, у него был «плохой» желудок. Мама всегда очень волновалась за его здоровье – часто говорила мне об этом в наших телефонных разговорах. Я, естественно, пообещала сделать что смогу.

Максим встретил меня в аэропорту с такой большой и неподдельной радостью, как будто мы не виделись с ним целую вечность. Меня это очень растрогало. Но все это явно не понравилось его новому секретарю, Валерию, который заменил Аркадия. Насколько я поняла, Аркадий был в тот момент занят какими-то личными делами, а Максу нужен был помощник на месте. Тем более что по плану машину они должны были вести по очереди – сначала в Ялту, а затем в Полтаву.

Сквозь зубы ответив на мое приветливое «добрый день», Валерий встал в стороне, с угрюмым надутым видом наблюдая за нашими поцелуями.

Приехали в отель. Это была одна из лучших старинных гостиниц Ялты – уютная «Ореанда». Она находилась прямо на набережной, «лицом» к Черному морю, в окружении больших кустов сирени, испускающих нежный ласковый запах. Максим выбрал для проживания в ней роскошные апартаменты.

– Я специально снял их, думая, что тебе должно понравиться. Нам будет здесь прекрасно! – с широкой счастливой улыбкой объяснил он.

Действительно, апартаменты были «большим люксом», по тем временам – огромная спальня с высокими потолками с лепкой, красивыми шелковистыми шторами, старинной мебелью и большой кроватью. Она оказалась очень комфортабельной, притягивающе «гостеприимной». Но самым большим элементом «шарма» являлся камин с большим зеркалом над ним. Мы чувствовали себя как в сказочном замке, в обители любви, из которой не хотелось выходить.

Оба радовались как дети, без конца шутили, смеялись, дурачились, целовались. Максим был очень нежным и заботливым, стремился предупредить каждое мое желание. Я чувствовала себя абсолютно счастливой, переполняясь признательностью и нежностью к нему.

Все это приводило Валерия в настоящее бешенство. Вероятно, в особенности тот факт, что в связи с моим приездом Максим перевел его из апартаментов, где он до этого находился вместе с ним, в скромный номер «сингл». Однажды он взорвался, с нескрываемой злостью обратившись к Максиму, не стесняясь моего присутствия:

– Ну что ты носишься с ней, как с хрустальной вазой? Чай не маленькая!

– А твое какое дело?! Не слишком ли много ты на себя берешь?! – резко оборвал его Максим.

«Какой молодец! Настоящий мужчина, защитник!» – с умилением подумала я. Максим окончательно покорил меня.

Он действительно всегда был со мной очень внимательным и предупредительным. Например, когда мне что-то понадобилось в аптеке, Максим объехал весь город в поисках этого «неотъемлемого спутника» женского туалета, пока не нашел его. Хотя я уверяла его, что не нужно было беспокоиться, что я могла обойтись, он все же довел дело до конца, всколыхнув во мне волну нежности и благодарности.

В тот период съемки фильма «Карнавал» проходили в живописном месте, в Ливадии, поблизости от Ялты. В красивом фееричном замке, с белыми колоннами и барельефами, с кружевными чугунными решетками и с цветущим садом. Этот замок когда-то не обходил своим вниманием даже последний русский царь со своей семьей, Николай Второй.

Когда мы с Максимом приехали на съемочную площадку, вся команда уже была в сборе. Татьяна Михайловна Лиознова запомнилась мне женщиной среднего роста и неопределенного возраста, со строгими глазами и с короткими темными, слегка вьющимися волосами. Она бегала по площадке, деловито отдавая указания.

Максим принялся представлять мне людей – съемочную группу. Все отнеслись ко мне очень доброжелательно, все приветливо здоровались, улыбались. Все, кроме Татьяны Михайловны. Она хмуро взглянула на меня, едва ответив на мое «здравствуйте!»

– Не обращай внимания, – шепнул Максим.

В тот день снималась сцена бала. С нее должен был начинаться фильм «Карнавал». Главная героиня, Нина Саломатина, которую играла Ирина Муравьева, сидит в кинотеатре и смотрит зарубежный фильм «Смерть у моря», в котором герой, сразу после объяснения с любимой, которая, оказывается, была замужем, застреливается из-за несчастной любви. Одним словом, душераздирающая мелодрама. Все зрители рыдают, Нина вместе с ними, и, возможно, именно в этот момент ее настолько захватывает волшебная сила киноискусства, что она принимает решение воплотить свою мечту в действительность – стать актрисой. И для этого уехать из своего маленького провинциального городка в Москву, – поступать в театральный институт.

Но самой Ирины Муравьевой на съемках в Ливадии не было. Присутствовали только актеры, участвующие в сцене на балу. Герой-«самоубийца» оказался красивым, импозантным и сексапильным мужчиной, что, видимо, должно было добавить зрителям еще больше трепетных эмоций.

Мы с Максимом весело болтали с ребятами из съемочной группы, как вдруг добродушный оператор, Петр Катаев, приблизился к нам. В разговоре спонтанно предложил Максиму:

– А что если я вас с Ниной тоже сниму на балу? Вы такая красивая пара, думаю, это будет к месту.

– Конечно, с удовольствием снимемся! – Максим очень обрадовался такой «авантюре». Заговорщицки подмигнул мне и повел за собой в костюмерную – переодеваться.

Я не сопротивлялась, эта «авантюра» показалась мне очень забавной. Да и, вообще, я всегда в жизни любила импровизации.

Костюмер, приятная молодая женщина, выдала Максу элегантный черный фрак с белоснежной рубашкой и с черной бабочкой, а мне потрясающее длинное белое шелковое платье «бюстье». Платье сильно обтягивало фигуру и красиво, даже эротично подчеркивало грудь. На мои оголенные плечи женщина опустила огромную накидку из белоснежного песца. Искусно подколола мне волосы, создав грациозный артистический «беспорядок», который мне очень пришелся по душе. Я никогда не любила безукоризненно уложенные волосы – предпочитала пусть и несколько беспорядочную, но естественность.

Когда я вышла из костюмерной к Максиму, с нетерпением ждущему меня в коридоре, он обомлел.

– Ты… ты просто великолепна! Красавица!

Он рассматривал меня с ног до головы широко раскрытыми изумленными глазами, как будто увидел инопланетянку. Меня это очень позабавило. От души рассмеялась, но в общем прекрасно понимала его. Я вышла из костюмерной другой, «новой» женщиной – болеее красивой, более изысканной и более чувственной.

Красиво и правильно подобранная одежда, несомненно, способна преобразить женщину. Сделать ее желанной и дать ей почувствовать себя желанной. Это целое искусство. Сознание совокупности всех этих нюансов мне впоследствии очень помогло в профессиональном плане, когда я была вынуждена бороться за свое место «под солнцем» на рабочем рынке – должна была проявить свои способности.

Сигнал трещотки. Началась съемка в большом красивом зале этого старинного замка. Сказочно-фееричная атмосфера, красивая мелодичная музыка. Мы с Максимом мягко скользили в медленном танце, временами перебрасываясь парой слов с другими парами, «подплывавшими» к нам, – как это было задумано Петром.

Одной рукой Макс нежно держал меня за талию, едва притягивая к себе. Пальцы другой руки переплел с моими пальцами. Мы были единомышленниками, одним целым. Маленьким островком счастья в океане посторонних глаз. Я чувствовала это, когда Максим в танце влюбленными глазами заглядывал мне в глаза.

По окончании съемки Максим принялся беседовать то с одними, то с другими участниками группы. А я решила выйти из замка полюбоваться цветущим садом с пышно разросшимися растениями. Внезапно за моей спиной раздался шорох. Обернувшись, я увидела того самого актера – «самоубийцу». Он пристально смотрел на меня в упор странным «проникающим» взглядом. Затем, как бы невзначай, бросил такую же странную, туманную, ничего не значащую фразу.

У меня создалось ощущение, что он делал робкую попытку флирта. Это не было неприятно – актер был очень харизматичен. Я невольно вздрогнула.

«Какая-то двусмысленность… не хватает еще только, чтобы тут появился Макс… объясняйся потом…» – мелькнуло в голове, и, сдержанно улыбнувшись, я сказала мужчине, что меня ждут. Повернулась, стала уходить. Он ничего не ответил, так же странно провожая меня своим пространно-чувственным взглядом. Настоящий герой-любовник, по стандартам нашего времени, с ярко выраженным sex-appeal.

Когда я снова вошла в замок и в одном из коридоров наткнулась на Максима, то оказалось, что он действительно разыскивал меня.

– Нинуля, куда ты пропала? Повсюду ищу тебя! Все закончено, уходим! Я хочу познакомить тебя с Мишей Козаковым. Мне звонила перед отъездом его жена, Регина, просила приехать. Он сейчас лежит здесь неподалеку в больнице. Давай съездим, пообщаемся!

Я хотела пойти попрощаться с Татьяной Михайловной, но Максим отсоветовал мне.

– Не надо, ее это будет только раздражать… Она женщина ревнивая по натуре, дуется на меня, хотя непонятно за что – я ей ничего не должен! Она считает, что все участники группы должны быть в ее распоряжении. А я приехал не для этого, я делаю свою собственную работу… Да, кстати, Петр сказал, что уже просмотрел кусок пленки. Что мы замечательно получились, что мы очень красивая пара! Завтра попрошу, чтобы он показал отснятое нам с тобой!

Но посмотреть пленку нам так и не удалось, и этот эпизод даже не вошел в фильм. Как только его просмотрела Татьяна Михайловна, то тотчас приказала вырезать. Значительно позднее, смотря «Карнавал» на видеодиске, я усмотрела лишь один миг – спину Макса, свою руку, положенную на его левое плечо, и кусочек белого платья с песцом. Это мгновенье было завуалировано подносом с хрустальными бокалами, наполненными шампанским, в руках гарсона.

Наверно, мы и вправду оказались эффектными, слишком эффектными и счастливыми, и это не понравилось режиссеру. Да, ревности все возрасты покорны, как и любви…

В больнице нянечка проводила нас к кровати известного актера Михаила Козакова. Его игра мне очень нравилась, я знала его по фильму «Здравствуйте, я ваша тетя». Максим представил нас друг другу. Михаил держался бодро и весело. Сказал, что уже идет на поправку. Много шутил. Возле его кровати сидела маленькая худенькая женщина в очках – жена Михаила, Регина. Она тоже рассказала нам разные смешные истории, в том числе, как после ссоры c Мишей уехала от него на целых шесть месяцев в другой город. И что это оказалось правильным тактическим ходом, так как после этого Михаил разыскал ее, и у них наладилась семейная жизнь – пошел новый отсчет.

Было приятно находиться рядом с ними – эти люди производили впечатление счастливой пары, излучали положительную энергию. Но время для визитов закончилось. Пожелав Михаилу скорейшего выздоровления, мы с Максом уехали ужинать в гостиничный ресторан.

Валерий почти всегда находился рядом с нами. Он неизменно пребывал в угрюмом настроении, но уже не осмеливался что-либо критиковать, открыто высказывать свое недовольство.

Рабочих планов на месте у Максима уже не оставалось. Он наметил программу отдыха на оставшиеся дни. Море, солнце, пляж, прогулки на машине по окрестностям. Радость и только радость всевозможных маленьких, но приятных открытий. Кроме того, у него была намечена встреча с другими друзьями – Михаилом и Дюльбарой Телесами, прибывавшими на следующий день в Ялту на теплоходе.

Так я познакомилась с близким другом Макса, Мишей Телесом. Миша оказался очень красивым и обаятельным мужчиной итальянского типа. Максим рассказывал мне о нем, смеясь: «Стоит ему переспать с женщиной хоть один раз, так потом она бегает за ним годами!» Мне сразу стало ясно, что Миша избытком верности к жене не отличался. «Интересно, – промелькнула тогда в голове мысль, – а как Макс на это смотрит – положительно или отрицательно? Скажи мне, кто твой друг?…» Но размышлять о негативе, естественно, не хотелось, и я отвела от себя эти мысли.

Не знаю, была ли в курсе поведения мужа Дюльбара – яркая брюнетка с азиатскими чертами лица. Со мной она показала себя очень нервной и агрессивной особой. Причем безо всяких оснований, так как я относилась к ней вежливо и доброжелательно, как, впрочем, и ко всем людям. Причин для ревности не могло быть – ее мужу я никакого особого внимания не уделяла – если и, разговаривая, улыбалась, то это была только простая вежливость. К тому же Максим всегда был рядом. Складывалось впечатление, что Дюльбара не переносила женщин вообще. Насколько я поняла, она принимала «в подружки» только покупательниц дорогих товаров, которые ей привозили из-за заграницы знакомые иностранцы. В то время Дюльбара была известной в Москве фарцовщицей.

Супруги Телесы остановились в новой современной гостинице «Ялта», построенной по западным эталонам той эпохи. Поприветствовав их с приездом, мы с Максом решили не мешать им размещаться, отлучились на несколько часов для прогулки к морю. Затем вернулись обратно на ужин в просторном ресторане гостиницы с видом на море. Там, за прямоугольным столом, уже собрались несколько знакомых этой пары, в том числе миловидная артистка театра Татьяна Иванченко или Иваненко, если я правильно запомнила фамилию. За столом Дюльбара очень много и громко говорила, без устали, всех перебивала. Даже Максиму не всегда удавалось вставить свое остроумное слово. Видя такую обстановку, я предпочла молчать, с улыбкой наблюдая за всем этим. Поэтому облегченно выдохнула, когда ужин, наконец, закончился и мы с Максом уехали ночевать в гостиницу.

Ялтинские дни пролетели очень быстро.

После Ялты Максиму нужно было заехать на два дня в Полтаву для записи своей музыки. На месте ждали ребята его музыкальной группы или, как тогда говорили, ансамбля «Фестиваль».

Накануне нашего отъезда состоялся ужин в ресторане вместе со всей съемочной группой во главе с Татьяной Михайловной. В тот вечер она находилась в благодушном настроении. Часто улыбалась, иногда даже мне. Видимо, была удовлетворена проделанной работой.

Мы с Максом оказались за столом напротив нее. Общий разговор шел, как обычно, обо всем и ни о чем, сюжеты постоянно менялись, перескакивая с одного на другой. Масса шуток, каламбуров, «реприз» – как это всегда бывает в творческих компаниях. Максим тоже был в эйфорическом настроении. Под столом нежно сжимал мою руку.

Тосты шли чередой. Мы пили хорошее крымское красное вино, а «коронным» блюдом ресторана были куропатки. Свою я отдала Максу – у меня уже тогда проявились вегетарианские наклонности.

Максим взял слово и поднял тост за Татьяну Михайловну – «талантливого режиссера и прекрасную женщину!» Дама зарделась от удовольствия. Было видно, что она очень растрогана. Затем, алаверды, слово взяла она. Подняла тост за Максима. Нужно сказать, она произнесла такие слова, сделала ему такой комплимент, о котором можно было тогда только мечтать. Мне было крайне приятно за Макса, от неожиданности даже перехватило дыхание.

Татьяна Михайловна встала и торжественно произнесла, чеканя слова:

«Поднимаю этот бокал за Максима! Мне кажется, что если бы сейчас был жив Исаак Осипович, то он писал бы примерно такую же музыку, какую пишет Максим!» Я зааплодировала, за мной и остальные. Максим был польщен, смущен.

На следующий день мы втроем с Валерием уезжали в Полтаву, Макс хотел, чтобы я поехала туда вместе с ними.

Отправились из Ялты на машине, которую мужчины вели по очереди. Продолжали ехать даже ночью по неосвещенной дороге, и в какой-то момент нам чудом удалось избежать серьезной аварии, возможно, даже смертельной. Поскольку дорога и видимость были очень плохими, мы чуть было не влетели на большой скорости в глубокую яму.

К счастью, в последний момент все обошлось – Макс вовремя вывернул руль.

Это был «не наш день».

По приезде в Полтаву, забросив вещи в гостиницу, мы тотчас отправились в студию звукозаписи. Там я познакомилась с замечательным человеком и большим профессионалом своего дела, звукорежиссером Леонидом Сорокиным, о мастерстве которого даже писали в газетах. А вечером мы встретились и с его женой и сыновьями, так как Леонид радушно пригласил нас к себе на ужин. У него оказалась такая же милая и гостеприимная, как и он сам, жена Людмила. Мы быстро подружились и затем долгие годы переписывались, даже тогда, когда я уже жила во Франции.

Также в Полтаве Максим познакомил меня и с ребятами из своего ансамбля. Они произвели на меня впечатление не только отличных музыкантов, но и очень приятных в общении людей.

С одним из них, Марком Айзековичем, – Максим даже заезжал ко мне в гости, в мою коммуналку в Москве, – произошел забавный эпизод.

В тот день мне совсем нечем было угостить их – был конец месяца, и я снова оказалась «на мели». А Макс позвонил и тут же приехал экспромтом. У меня не было времени подготовиться заранее, занять у кого-то денег до получки, чтобы выйти за продуктами. Я извинилась перед Марком за то, что мне нечего было им предложить. Он не поверил, смеясь, открыл холодильник и… остановился в удивлении – тот был практически пуст. А затем, отчитав за это Макса, Марк отправился вместе с ним в магазин.

Вернулись они с продуктами и алкогольными напитками, и мы устроили веселый «пир на весь мир».

У меня остались очень приятные воспоминания об этом хорошем человеке, так же, как и о семье Леонида Сорокина. Часто люди, живущие в провинции, в глубинке, оказываются проще и душевнее столичных, и мне такие качества всегда импонировали.

Позднее я подружилась с другим музыкантом из ансамбля «Фестиваль» – Дмитрием Магазаником (Даниным), которого все друзья почему-то называли Даней, и с его женой Машей. Они постоянно проживали в Москве, на Кутузовском проспекте. Маша была дочерью известного талантливого пианиста Льва Оборина. Впоследствии я не раз виделась с ними, они были очень приятными, гостеприимными людьми.

Наше время пребывания в Полтаве закончилось, и мы вернулись в Москву. Жизнь вошла в свою колею. Максим по-прежнему приезжал ко мне практически каждый день. Только иногда снова уезжал на несколько дней в Полтаву для записи музыки.

Наши отношения продолжали развиваться. Мне они казались очень гармоничными. Да и сам Максим говорил мне: «Наша любовь это наше совместное творчество». Возможно, говорил это потому, что я всегда поддерживала его во всех областях личной и профессиональной сферы, разделяла его интересы. Ставила себя на его место и давала советы, когда он их спрашивал. Наверно, я не была оригинальна. Вероятно, каждая женщина делала то же самое, находясь рядом с ним. Но я это делала по-своему.

Максим всегда относился ко мне с вниманием и нежностью. Чего еще мне нужно было желать?

О возможном замужестве я не думала, понимая, что его душевные раны еще не зажили после третьего развода. Да и я уже однажды была замужем и еще полностью не оправилась от своей ошибки. Да и не видела оснований торопиться.

Никакого финансового или престижно-тщеславного расчета по отношению к Максиму в моей голове не было. Важен ли штамп в паспорте, когда ты безгранично доверяешь человеку? Я не ждала от него ни измен, ни лжи, ни предательства – не могла даже представить себе подобное. Не по наивности, а потому, что у нас, действительно все было замечательно во всех отношениях, в том числе в интимных. Так говорил сам Максим, и не было никаких оснований не верить ему.

И потом, от добра добра не ищут, не так ли? У меня не было никакого желания искусственно торопить события и подводить своего возлюбленного к «матримониальному» решению. Была убеждена в том, что жизнь сама все расставит на свои места.

Но я впервые сталкивалась с такой категорией мужчин, как Максим, и, конечно, еще не знала его до конца. За год-полтора трудно досконально узнать любого человека, а некоторых невозможно даже за долгие годы. Я не догадывалась о существовании «подводной» части Максима-айсберга, ведь мы часто судим людей по себе. Наши с ним отношения казались мне настолько безоблачными, что я не позволяла себе сомневаться в нем, думать о чем-то плохом, недостойном его.

Однажды вечером, когда мы с Максом ужинали в моей комнате, в коридоре зазвонил телефон. Я вышла снять трубку – обычно телефонные звонки шли ко мне. Но на этот раз какая-то незнакомая девушка игривым тоном попросила меня позвать Максима. Не захотела назвать свое имя. Я не стала задавать вопросов, а просто передала ему трубку. Максим начал разговор, и было видно, что он чувствовал себя неловко, явно «не в своей тарелке». Сославшись на то, что «очень занят», он быстро свернул разговор и повесил трубку. Повернулся ко мне со смущенным видом.

– Нинусенька, не обижайся, это совсем неизвестная мне девица, простая поклонница! Я оставил на киностудии твой телефон на случай, если я им срочно понадоблюсь. А какой-то дурак дал ей его, не выяснив, кто она и зачем! Извини, пожалуйста!

Я не обижалась. Прекрасно понимала, что Максим уже стал известным композитором, поэтому надоедания поклонниц были вполне естественным явлением. И потом, не боюсь повторяться, я доверяла ему. Сцены ревности были не в моем характере, да и они ничего не изменили бы. Если мужчина захочет изменить своей женщине, то всегда найдет возможность. Вопрос состоит в одном – принимать или не принимать. Закрывать на это глаза, продолжая отношения, или поставить точку. Или запятую – как в той пресловутой фразе – «казнить нельзя помиловать». Продолжать нельзя расстаться?

Мы никогда не ссорились. Единственный раз у нас произошла «заминка» в машине, когда мы ехали в гости к композитору Виктору Лебедеву и к его жене, балерине Наталье Седых. Максим приехал за мной уже «заведенным» – в плохом настроении из-за накладок в работе. В какой-то момент он резко вспылил, повысил на меня голос. Я попросила его прекратить – в таком состоянии не было смысла ехать в гости. Сказала ему, что если так будет продолжаться, то я просто выйду из машины. Макс резко замолчал, успокоился, и больше мы к этому вопросу не возвращались.

Мне казалось, что у нас не было никаких причин для ссор. Кроме того, я инстинктивно чувствовала, что Максим не любил «выяснений отношений». Хорошо понимала его, так как и сама не любила этого.

Виктор Лебедев гостеприимно встретил нас. Интересный мужчина, очень приятный человек, умный и увлеченный. Наталья Седых оказалась хрупким воздушным созданием. Я ее видела в фильме-сказке «Морозко», но ни разу на сцене. Внешне в жизни она была почти такой же, как и в фильме. Оказалось, что Наташа ждала ребенка. Шесть месяцев беременности совершенно не портили ее. Виктор, заботливый муж, обращался с ней очень бережно.

Наталья предложила нам жасминовый чай с пирожными. В моей чашке плавал крохотный цветочек жасмина.

– Цветок для дамы! – произнесла, улыбаясь, Наташа.

– Очень мило, спасибо, Наташа! Чай из «Пекина»? – спросила я ее, имея в виду ресторан «Пекин», где я сама изредка покупала этот китайский чай в крошечных пакетиках. Он стоил там «бешеные» деньги.

– Из Парижа! – рассмеялась Наташа.

Ну, конечно! Я должна была догадаться, что Наталья с Большим театром ездила на гастроли за границу. У нее не было необходимости изыскивать дефицит в Москве, как все мы.

– Замечательно! Мерси боку, мадам!

Я восхищалась нежным белоснежным цветочком, источающим изысканный запах, царственно восседающим на поверхности, и даже предположить бы не смогла, что через несколько лет сама буду покупать этот жасминовый чай в Париже.

Мы провели теплый вечер, наполненный интересными разговорами.

А когда мы с Максом вернулись ко мне и остались наедине под завесой глубокой ночи, то к нам снова вернулась та магия, которая связывала нас невидимыми волшебными нитями.

Максим не часто говорил мне о своих чувствах. Но когда говорил, то всегда так ярко и красочно, с таким пылом, с такой убежденностью, что не поверить ему, сомневаться в его искренности я просто не могла. Да и почему бы не поверить? Мне казалось это естественным. Разве я не была достойна любви, его любви? Разве я не была ему не просто женщиной, с которой он имел близкие отношения, но и другом, единомышленником, готовым прийти в любую минуту на помощь, поддержать и даже чем-то пожертвовать в случае необходимости? И я верила ему, верила его словам. Как и зачем общаться, жить, любить без веры, без доверия?

– Нинулечка, ты нравишься абсолютно всем моим знакомым и родственникам! Даже маме, которая всех критикует! Мне это очень приятно. Такого у меня раньше никогда не было! Не люблю об этом говорить… но я тебя ревную… да… Когда мы куда-то приходим, все мужики смотрят только на тебя! Если бы мы сейчас были женаты, то я бы с ума сходил, постоянно думая, где ты и с кем!

Мне это было и понятно и не понятно. Ревность – естественное человеческое чувство. Оно иррационально. Ревнуют часто даже тогда, когда нет никаких оснований для этого. Это один из аспектов любви. Но, с другой стороны, разве он не видел того, как искренне я к нему относилась? Разве не чувствовал мою преданность?

На окружающих мужчин я не обращала никакого внимания. А попытки ухаживаний сразу же пресекала. Меня это не интересовало – мне не было нужно подтверждений своей привлекательности. И мне не был нужен другой мужчина, ведь у нас все было хорошо. Даже больше, чем хорошо.

Двойная жизнь, амурные приключения, «коллекционирование» любовников, флирт никогда не притягивали меня: интуиция подсказывала, что они стерильны – всегда заканчиваются или плачевно, или, по крайней мере, ничем.

Однажды Зоя Ивановна, с которой мы постепенно очень подружились, ласково отчитала меня. Она регулярно приглашала меня к себе в гости, когда Максим уезжал в Полтаву. Но также и когда он находился в Москве, но был занят.

В тот день Максим позвонил мне из одной из московских студий звукозаписи:

– Нинуля, извини… сегодня вечером к тебе не приеду – что-то разболелся… Сейчас заканчиваю запись и еду к маме. Сразу в постель, у меня, похоже, температура. Позвоню тебе вечером или завтра, в зависимости от состояния. Нежно целую!

Я знала, что Зоя Ивановна и сама неважно чувствовала себя в те дни – она сказала мне это по телефону. В аптеку за лекарствами не пойдет. Знала, что и Максим не пойдет – он всегда отмахивался от них.

У меня, естественно, возникла мысль, что нужно помочь ему. Я зашла в аптеку, купила то, что полагалось в подобных случаях, и попутно купила у узбеков-спекулянтов на рынке у Цветного бульвара длинную желтую дыню. Они не хотели торговаться, но я не стала спорить. Затем позвонила маме Максима.

– Зоя Ивановна, Макс еще не вернулся?… Нет? Тогда можно я сейчас заеду к вам на минутку – кое-что оставить?

– Ну, конечно, Ниночка, приезжай!

Мама Максима, как всегда, радушно встретила меня. Я вручила ей покупки и повернулась, чтобы уходить. Зоя Ивановна предлагала остаться на чай, но я не хотела затягивать свой экспромт-визит, беспокоить ее, поэтому отказалась.

В дверях она задержала меня, прикоснулась к моему плечу. Мягко, по-доброму глядя мне в глаза, неожиданно произнесла:

– Зачем ты его так балуешь? Больше так не делай, мужчины не ценят этого.

Я удивилась, чуть опешила. Что в моем поступке было такого особенного? Мне казалось, что позаботиться о заболевшем близком человеке было в порядке вещей. Наверно и Максим сделал бы то же самое, если бы заболела я. Но не стала развивать тему. Несомненно, Зоя Ивановна знала своего сына лучше, чем я.

– Хорошо, Зоя Ивановна, спасибо, – улыбнулась я, – принимаю к сведению! Максиму привет, пусть скорее поправляется!

– Есть такое дело! – рассмеялась она. На прощание прижала меня к себе, расцеловала.

Я приняла ее совет на веру и сделала для себя выводы.

Вечером позвонил Максим. Бурно выражал свою благодарность.

– Огромное спасибо, Нинулечка! Но не надо было беспокоиться, мне уже лучше. Мама от тебя в восторге, говорит, что ты самая лучшая девушка, которую она когда-либо видела со мной! Завтра вечером я заеду за тобой, поедем ужинать в Дом композиторов. Нежно целую много-много раз!

Время летело.

Мы постоянно куда-то выходили, с кем-то общались, знакомились с новыми людьми. Максима все время куда-то приглашали. Когда мы общались с людьми не из его близкого круга, он представлял меня как свою жену. Как, например, красивой болгарской певице, которая приезжала из Софии в Москву. Максим когда-то познакомился с ней в Болгарии. Или французу Артуру, который привозил из Парижа товар для перепродажи Дюльбаре.

Знакомых у Максима было много, друзей не очень. Но, наверно, настоящих друзей и не может быть много. Ведь всем известно, что важно не количество, а качество.

Одним из близких друзей Макса оставался Наум Олев. Мы неоднократно возвращались к нему в гости на дачу. Его любимая женщина Галя, которую он тогда так ждал, уже переехала жить к нему. Как-то, находясь в Одессе на пляже, Нолик увидел ее и настолько влюбился, что добился того, чтобы Галя ушла от мужа и вышла за него замуж. Правда – что любовь способна на все. Во всяком случае на очень многое, когда она действительно настоящая.

Однажды в гостях у Нолика мы с Максимом познакомились с удивительной личностью, гением, человеком с необыкновенной памятью, Игорем Ицковым. Он продемонстрировал нам, как за две секунды прочитывал книжную страницу, – сверху вниз, снизу вверх и по диагонали, и затем пересказывал ее практически слово в слово.

Кроме того, мы часто заезжали к его друзьям «со школьной скамьи» – Светлане и Николаю Черкасовым. Они были для меня в каком-то смысле образцом супружеской пары – мне казалось, что они очень хорошо понимали друг друга, находились «на одной волне». В их доме часто собирались «сливки» Москвы – творческая и не творческая элита. Я видела в их доме немало замечательных личностей, в том числе актрису Ларису Удовиченко, которая в жизни показалась мне такой же обаятельной, как и в кино.

В компаниях Максим обычно играл роль «первой скрипки» – много и красноречиво говорил, притягивая к себе внимание остроумными шутками. Просто «душка». Веселый и непосредственный. «Скромность – самый короткий путь к неизвестности!» – со смехом восклицал он. Я всегда ценила в людях чувство юмора, и мне очень нравилась в нем, и тогда особенно, эта черта характера.

И еще мы общались с близкими родственниками Макса. Время от времени ездили на ужин к Лие с Александром или к Гене, который всегда закупал для нас деликатесы и сам готовил вкусные блюда. Иногда заезжали и к Зое Ивановне.

Однажды Максим позвонил мне на работу – я только уходила с ночной смены. Быстро, по-деловому сообщил «телеграфным стилем»:

– Нинуля, сегодня вечером нас ждет у себя Алла Пугачева. Приготовься, заеду за тобой в семь!

Это была приятно-волнительная новость. Вернувшись домой, я стала перебирать свой незатейливый гардероб. Хотелось хорошо выглядеть. Для себя, для глаз Максима, для глаз Аллы Борисовны.

В 80-е годы времена даже в Москве были непростыми, не говоря уже про российскую периферию. Эпоха царствования Леонида Ильича Брежнева. В продуктовых магазинах выбор очень скромный, чтобы не сказать жалкий. В промтоварных и того хуже – неказистая отечественная продукция, предназначенная, казалось, лишь древним бабушкам и дедушкам. Все эстетичное, радующее глаз являлось дефицитом. В Москве народ шутил: «Что такое дефицит? Это то, чего нет в магазинах, но есть у всех».

Действительно, люди «крутились» как могли, изыскивая возможности и связи для того, чтобы как-то украсить свой стол или свой гардероб. Одежда, продукты, лекарства и т. д. – предметы дефицита – покупались по «блату». Все искали знакомых, которые могли бы «достать» то или другое. Многие были готовы ущемлять себя во многом для того, чтобы приобрести с рук привозную тряпку или купить ее с большой наценкой у директора универмага, «под полой». «Под полой» покупалось и продавалось почти все – от косметики и одежды до мебели и автомашин. Тогда этих торговцев называли фарцовщиками, теперь их называют бизнесменами.

Но все же даже и у них приобрести все было невозможно. Наверно, поэтому многим людям Запад представлялся «рогом изобилия» и «раем». Говорят: «Хорошо там, где нас нет». Это так, но почему-то, даже не побывав за границей, а видя хорошо одетых и изысканно пахнущих иностранцев, люди формировали свои взгляды именно на этом.

У нас же в парфюмерных магазинах я постоянно видела только духи «Огни Москвы», а когда вдруг «выбрасывали» приторно-сладко пахнущие арабские или – о боже! – французские «Fidji» или «Climat», то выстраивались неимоверные очереди. Французские духи стоили по тем временам немыслимые деньги – 25 рублей. Почти половина минимальной, но самой распространенной зарплаты. Но многие, даже малообеспеченные люди, все же «затягивали ремни», экономя на всем, что возможно, и шли отстаивать многочасовую очередь в ГУМе, как будто бросая вызов своей наполовину нищенской жизни.

Я всегда очень любила духи, но, будучи аллергиком на запахи, не могла душиться любыми. Наверно, именно хороших, качественных духов мне особенно не хватало в то далекое время. Но однажды я прочитала в одном из произведений Бальзака: «Женщина хорошо пахнет, когда она ничем не пахнет», и успокоилась. Позднее, когда у меня появились лучшие французские духи и мужчины спрашивали иногда: «Чем вы так хорошо пахнете?», я не признавалась, отшучивалась: «Это мой естественный запах!»

Алла Борисовна Пугачева представляла для меня идеал артистки, певицы, личности. «Self made woman», огромный талант, она вызывала у меня глубокое уважение.

Ни для кого не секрет, что в Советском Союзе (как и в нынешней России тоже) всегда существовал «блат», и в искусстве тоже. Хоть и во всем была огромная цензура – начиная с политики и кончая информацией о жизни известных людей, все же иногда просачивалась информация, что такой-то или такой-то деятель «протолкнул туда-то» своих дочь-сына-любовницу– родственницу. «Блат» действовал практически во всех сферах, очень активно развивался и в артистической среде. И поэтому когда мы видели на сцене артиста (артистку), явно не обладающего незаурядными качествами, иными словами, талантом, то сразу невольно возникала мысль: «Этот (эта) здесь явно по блату!».

Думаю, что выражу мнение большинства, если скажу, что такое не могло прийти в голову, слушая песни Аллы Пугачевой. Певица, драматическая актриса от Бога, талант которой пробил себе дорогу сам. Уже за это одно я всегда уважала эту прекрасную артистку, замирая от потока эмоций у телевизора, слушая ее «Айсберг», «Не отрекаются любя» или «Женщина, которая поет».

Сплетни, которые ходили о ней, я не слушала – я прекрасно понимала, что у такой женщины и исполнительницы, как она, не могло не быть завистников. Для меня она всегда была и остается, не побоюсь этого слова, гениальной певицей, «той женщиной, которая поет» душой.

Как будто добрая фея при рождении поцеловала ее в губы, подарив особую искру – способность чувственным голосом и глубокими искренними эмоциями проникать в сердца.

Поэтому поездка домой к Алле Пугачевой, в ее цитадель, явилась для меня настоящим событием.

Когда мы подъехали к большому кирпичному дому на Тверской (бывшая ул. Горького) и вошли с обратной стороны в подъезд, было уже много позже назначенного времени. Максим постоянно всюду опаздывал – эта была одна из его отличительных черт. Когда он говорил мне: «Буду у тебя через полчаса», то приезжал через два. Но, конечно, черта безобидная. Возможно, это касается большинства творческих людей, в силу специфики их деятельности. Я тогда к этому уже привыкла и относилась спокойно, добродушно подсмеиваясь над ним.

Дверь открыла домоправительница Аллы Борисовны. Все уже сидели за столом – Алла с ее мужем в ту эпоху, Евгением Болдиным, и несколько человек – гостей. Максим всем представил меня. Алла отнеслась ко мне очень приветливо и доброжелательно. Усадила нас за стол.

Она почему-то сразу показалась мне «родной». Откуда возникло это ощущение, чувство? Оттого, что я часто видела ее по телевидению? Тот же знак зодиака? Или это моя душа сразу потянулась к ней, почувствовав нечто созвучное с ее душой?

Наверное, это навсегда останется загадкой, но так или иначе мне по-прежнему хочется называть народную артистку «Аллой», а не «Аллой Борисовной».

И, конечно, это совершенно не умаляет моего глубокого уважения к этой талантливейшей личности.

После первых возвышенно-торжественных тостов и чоканья бокалов Алла, вернувшаяся на днях с Кубы, начала подробно рассказывать о своей поездке. А также забавно имитировать кубинок, демонстрируя, как они ходят и жестикулируют. Очень точно и уморительно. Все мы покатывались со смеху, от души. Атмосфера вечера была очень приятной, теплой, раскрепощенной, доверительной.

Кто-то позвонил в дверь. Оказалось, пришел один «недисциплинированный», опоздавший гость – поэт Илья Резник. Извинившись и поцеловав Аллу, он начал по очереди здороваться с присутствующими. Максима и остальных людей явно уже знал. Дойдя до меня, он с вежливой улыбкой протянул мне руку и сказал, пристально глядя в глаза:

– Илья. Рад знакомству!

Я улыбнулась в ответ:

– Взаимно. Нина… Только мы с вами уже знакомы.

Я не шутила, мы действительно уже встречались, правда, довольно давно.

В глазах Ильи резко отразились удивление, непонимание и затем даже некоторое беспокойство. «Где и в какой обстановке мы могли познакомиться? При каких обстоятельствах?» – говорили его необыкновенно выразительные глаза.

Илья явно опешил.

Я рассмеялась и не стала ничего объяснять. В меня неожиданно вселился чертенок.

А все было очень просто.

Шесть лет назад до этого вечера, когда еще жила в Ленинграде, я очень любила гулять по родному любимому Питеру и особенно по Летнему саду. Регулярно приходила туда одна. Хотелось на этом островке красоты и покоя немного ускользнуть от монотонной суеты большого города, от толпы. Оторваться от действительности, помедитировать и полюбоваться великолепными величественными статуями времен Петра Первого.

Однажды, когда я так сидела на скамейке, размышляя о своем под уютный шелест деревьев, по дорожке ко мне приблизился высокий мужчина, лет этак на 30 старше меня. Смерил меня с ног до головы серьезным, внимательным и одновременно каким-то… «пронзительно-проникающим» взглядом.

– Не помешаю?..

– Нет, конечно… пожалуйста… – я отодвинулась на край скамейки.

Сев рядом, мужчина начал медленно, немного «лениво» расспрашивать меня про то, что я делаю в Летнем саду и чем занимаюсь «в жизни». Чувствовалось, что он присматривался ко мне, «прощупывал», так сказать.

В какой-то момент он вытащил из папки стопку отпечатанных на машинке листов, стал перебирать их. Взглянув на них краем глаза, я поняла, что это стихи. А в верхнем углу каждого листа, над текстом, стояли слова «Илья Резник».

Тут меня осенило. По телевизору на гала-концертах часто объявляли песни, написанные на стихи этого поэта.

Завязался непринужденный разговор.

Илья произвел на меня впечатление человека интересного и вальяжного.

Но больше всего меня поразили его глаза – в голову приходили эпитеты «магнетические», «гипнотические». Поэтому, когда он попросил мой номер телефона, я дала его почти автоматически, как будто выполняя приказ.

Но когда на следующий день он позвонил мне и пригласил на какой-то просмотр, я вежливо отказалась под благовидным предлогом.

Может быть, кто-то удивится, но я так решила. Несмотря на то, что мужчина был привлекательным. Я часто слышала, что известным и в особенности «богемным» людям все дается легко – женщины вешаются на них «гроздьями». Наверное, подсознательно мне не хотелось попасть в «коллекцию». И, скорее всего, у Ильи была жена или постоянная подруга – «качественные» мужчины очень редко бывают одиноки. Тем более в его возрасте. Одним словом, я решила, что все это мне не было нужно, что мне было совершенно ни к чему «искать приключения».

На этом наш диалог закончился. Мы попрощались, и больше Илья не звонил. Возможно, обиделся за отказ – творческие личности крайне чувствительны. Вскоре я забыла об этом эпизоде.

Теперь же, видя Илью напротив себя в квартире Аллы Пугачевой, все живо всплыло в моей памяти, и эта ситуация показалась мне очень забавной, даже комичной.

– Напомните, пожалуйста, где мы познакомились? – осторожно спросил Илья, пристально всматриваясь в меня.

– Вы уже не помните меня? Как же так?.. – ответила я с притворно огорченным видом. Захотелось немного пошалить, «помучить» его.

Максим сидел рядом и понимающе улыбался, кидая мне заговорщицкие взгляды. Было похоже, он догадался, в чем дело.

Илья начал немного нервничать, выглядел несколько растерянным.

– Но все же… скажите где и когда?… – тихо повторил он.

Видимо, в его голове в этот момент прокручивалась вся его сознательная жизнь.

Мне показалось, что будет неэтично, если я в доме Аллы, где она является Первой Леди, буду отвлекать от нее всеобщее внимание и вспоминать банальную историю нашего мимолетного знакомства в Летнем саду.

– Я скажу вам позднее. Но мне было бы приятно, чтобы вы вспомнили сами, – произнесла с ноткой лукавства.

Меня всегда в детстве и юности друзья называли «озорницей» и «шалуньей».

Действительно, я любила «пошалить» – создавать озорные, комичные ситуации. Обычно они всем нравились и приносили приятную приправу в наше с друзьями общение.

Не удержалась и на этот раз. Но, похоже, своей шуткой я испортила Илье остаток вечера.

Он явно бросил все силы своей памяти на то, чтобы что-то вспомнить. Но не получалось. Эта борьба со временем была отчетливо написана на его лице. Естественно, не мог вспомнить, ведь, наверно, таких ситуаций у него был «воз и маленькая тележка». Кроме того, он, несомненно, искал генезис нашего знакомства в Москве, а ведь оно произошло в Ленинграде.

За столом шел оживленный разговор. Алла была «звездой» не только на сцене, но и здесь, в своей квартире. Все глаза были сосредоточены на ней. Мы были ее маленькой, но преданной публикой, с энтузиазмом воспринимающей ее каждую фразу.

Илья сидел напротив меня за столом, и я больше ощущала, чем видела, что его глаза постоянно возвращались и озадаченно останавливались на мне.

Я внутренне смеялась – понимала, что он никак не может вспомнить и что в нем растет беспокойство. Только теперь я понимаю, что это было не очень красиво, настоящее ребячество с моей стороны. Но тогда я не смогла удержаться от этой шалости.

После ужина хозяйка дома подошла к пианино, стоящему, если я правильно помню, возле окна, открыла его и стала что-то подбирать на клавишах одной рукой.

Повинуясь неожиданному внутреннему порыву, я подошла и встала рядом с ней. Не могу описать словами то чувство, которое вдруг охватило меня. У меня возникла острая потребность прикоснуться к ней, к ее коже.

Ни на секунду не задумываясь о том, как Алла воспримет мой жест, я, едва касаясь, провела кончиками пальцев по ее руке. В моей груди вспыхнула горячая искорка. Алла резко повернула ко мне голову, мы встретились глазами. Она – внимательно-вопросительными. Я – внимательно-признательными. Задержали взгляд – глаза в глаза – без слов.

Я отошла. Мое прикосновение длилось лишь пару секунд. Но во мне появилось то сладкое чувство общности, которое я не забыла по сию минуту, когда пишу эти строки.

Веселый вечер заканчивался. Вскоре Алла с улыбкой провожала каждого из нас нас до дверей. Мы снова встретились с ней взглядами. Я – благодарным, она – слегка удивленным. Я тепло поблагодарила ее за гостеприимство, мы обнялись, поцеловались. Затем она повернулась к другим гостям, прощаясь с ними.

В этот момент ко мне приблизился Илья. В его глазах сквозила легко читаемая тревога. Пристально глядя на меня своим пронзительным взглядом, шепнул:

– Я не вспомнил! Скажите, где и когда?!

Я замешкалась, размышляя: сказать, не сказать? Оглянулась. Возле открытой входной двери меня ждал Максим, наблюдая за нами. Подмигнул мне. Во мне снова проснулся чертенок. Не хотелось заканчивать этот прекрасный колоритный вечер банальным признанием такого маленького и наверняка совсем незначительного для Ильи эпизода.

– Я скажу вам это в следующий раз, если сами не вспомните! Всего доброго, Илья, до встречи! – как можно более мило улыбнулась ему и направилась к Максиму.

Каюсь – я нехорошо поступила, заставив такого почтенного и очень симпатичного мне человека напрягаться впустую. Но эта ситуация мне казалась настолько забавной и невинной, что я просто не смогла удержаться от желания продлить «саспенс». В тот вечер, в доме Аллы Борисовны, вся атмосфера располагала к веселью и к озорству. Очень надеюсь, что у Ильи есть чувство юмора, что он простил меня. Я ни в коем случае не хотела обидеть такого замечательного поэта.

Потом мы с Максом весело обсуждали этот эпизод в машине по дороге ко мне. Он сказал, что подозревал подобную историю с Ильей. Поддержал меня, сказал, что я правильно поступила. Мы были единомышленниками. Тогда…

Приехав домой, пили душистый чай и снова смеялись, вспоминая этот яркий и забавный вечер. Строили планы на наши новые мероприятия, на будущее.

А затем опустилась глубокая ночь, и мы снова погрузились в нирвану, в только нашу нирвану…

Вскоре Максиму пришлось в очередной раз ехать на запись музыки в Полтаву.

Он предпочитал записывать ее со своими ребятами-музыкантами ансамбля «Фестиваль». Кроме того, такого звукооператора, как Леонид Сорокин, было непросто найти даже в Москве.

Макс попросил меня проводить его до вокзала на машине с Аркадием, который потом отвез бы меня домой. Безусловно, я согласилась, хотя очень не люблю проводы. Вокзалы и аэропорты, разве что если еду встречать, а не провожать или когда уезжаю сама.

Максим попросил Аркадия сесть за руль, а сам расположился рядом со мной на заднем сиденье. Как всегда перед расставанием, когда хотел подольше побыть со мной. Мы молча прижимались друг к другу, он держал мою руку в своих руках.

В тот вечер на мне были черная юбка «карандаш» и тонкие черные прозрачные чулки. Лишь только я села на сиденье, как юбка поползла вверх, чулки на коленках натянулись, и вдруг по одной ноге пошла «стрелка».

Я с некоторой досадой отметила это про себя – импортные чулки хорошего качества стоили дорого. Все же, по своей привычке, решила «не зацикливаться» из-за этого – жаль, но не трагедия.

Но больше всего меня поразила реакция Максима – она открыла мне еще одну грань его натуры. Он настолько расстроился, что у него даже увлажнились глаза. Конечно, я понимала, что его реакция была вызвана вовсе не тем, что красивые черные чулки, бывшие в то время «страшным дефицитом», испорчены.

Они были для него фантазмом.

– Как жаль… – повторял он, задумчиво поглаживая меня рукой по ноге, по «стрелке».

«Какой он необыкновенно… чувствительный, – удивленно и с ноткой умиления подумала я, – наверно такая «оголенная» чувствительность сродни таланту, необходимому для написания хорошей музыки».

У меня возникло к нему некое чувство растроганности – как к ребенку, которого незаслуженно обидели. Принялась ласково успокаивать:

– Ничего, Макс, не страшно, будут другие чулки…

На вокзале мы нежно попрощались, поцеловались, но он так и уехал грустным.

Конечно, у нас бывали и другие забавные моменты, немало забавных моментов.

Однажды в разговоре Макс сказал с улыбкой, лукаво глядя на меня:

– Нинусенька, а знаешь, я не смог бы спать с женщиной, у которой второй палец на ноге длиннее большого!

Я на секунду опешила. Это шутка?

– Да ну?… Ты серьезно?!

Максим подтвердил. Я рассмеялась и машинально бросила быстрый взгляд на свои ноги.

– Интересно… я никогда не обращала внимания на длину своих пальцев на ногах…

– А я уже давно посмотрел – у тебя все в порядке, – с серьезным видом ответил Макс.

Я снова на мгновенье опешила. М-да… требовательный юноша… Все видит, все замечает, все анализирует – до таких мелочей! Хотя… имеет право – ведь у всех нас есть свои предпочтения и свои «пунктики». К тому же я «проходила» по его параметрам. От души посмеялась – ну и шалун!

Как правило, находясь в поездках, Максим регулярно звонил мне по вечерам, спрашивал, как дела, какие новости, беспокоился за меня. Я ждала его звонков и старалась не отлучаться по вечерам из дому, ведь мобильных телефонов тогда еще не существовало.

А каждый раз по приезде, после нескольких дней разлуки, мы встречались с такой радостью, с таким пылом, как будто не виделись целую вечность. Снова любовь и нежность, а затем снова его поездки, снова встречи и расставания, и снова встречи.

Однажды, когда мы вернулись ко мне домой после веселой вечеринки, Максим полушутливо произнес, глядя мне в глаза привычно мягко и обезоруживающе:

– Нинуся, я вот что тебе скажу… пользуйся тем, что я прилично выпил… В трезвом состоянии я тебе этого не скажу! Знаешь… ты такая женщина, в которую мужчины будут влюбляться, даже когда тебе будет 70 лет! Правда! В тебе столько обаяния… И еще… еще у тебя такие руки… у тебя волшебные руки…

В тот вечер он действительно много выпил и казался пьяным. От вина? От любви? Говорил мне, что он счастлив. У меня было такое же ощущение. Мне казалось, что мы настолько хорошо понимали и чувствовали друг друга, что лучше уже не могло быть. Чувствовали, наверно, даже больше, чем понимали.

Мне казалось, что между нами существовала настоящая гармония. А для меня это всегда было главным в отношениях с мужчиной.

Я верила всему, что Максим говорил мне, – просто у меня не было оснований не верить ему. И когда он завел речь о возможном общем ребенке, я не удивилась. Поверила в то, что он был искренним – мне это казалось естественным. У него уже было три брака, но детей не было. Наверно, ему хотелось малыша. И потом ведь такими вещами не шутят.

– Когда ты родишь мне ребенка? – задумчиво спросил он. И затем прибавил:

– У нас с тобой, у обоих, крупные черты лица. Интересно, будет ли он красивым?

А вот эта фраза удивила меня. Я на секунду опешила. Мне не могло прийти в голову задуматься о том, был бы «красив» наш ребенок или нет. Какое это имеет значение, когда это твой ребенок? И когда он рожден в любви. Несомненно, он будет красив – ребенок всегда красив. По крайней мере, для родителей.

Меня беспокоило другое – оказались проблемы со здоровьем в этой сфере. После обследования врач сказал, что, скорее всего, детей у меня не будет. Но я внутренне отказывалась смириться с подобным диагнозом. Очень хотелось верить в чудо, в то, что оно когда-нибудь произойдет. Вера помогала жить, отметая грустные мысли.

Тем временем Максим закончил работу над музыкой к фильму «Карнавал». Татьяна Михайловна в конечном итоге приняла самый первый вариант, даже не заметив этого. Уставший от ее требований Максим «подсунул» его ей как новый! И сработало – он ей понравился! Вот как все в жизни относительно! Но не «домов», как шутил Макс.

По его мнению, фильм получился очень хорошим и его ждал успех. Картина была сдана и уже назначен день просмотра.

– Нинуля, я должен снова уехать в Полтаву на три-четыре дня – для записи музыки к новому фильму, в котором теперь работаю. А как раз в это время состоится просмотр «Карнавала» на Мосфильме перед выходом фильма на экраны. Ты могла бы съездить туда вместо меня? Извиниться перед Лиозновой, чтобы она на меня «зуб» не имела? Потом расскажешь свои впечатления от картины.

Я пообещала – мне и самой это было интересно.

Максим уехал. В назначенный день я отправилась на Мосфильм. По дороге заехала на Центральный рынок – купила у грузин, за немалые деньги, семь огромных красных гвоздик. Выход фильма был большим событием для Макса и, конечно, рикошетом, и для меня. Хотелось достойно, «с классом» внести свою лепту в это дело, раз уж меня об этом попросили.

На проходной я прошла в студию по временному паролю, который дал мне Максим. После долгих переходов из одного коридора в другой я, наконец, вышла к зрительному залу и перед входом натолкнулась на Татьяну Лиознову. Она была занята – оживленно разговаривала с замечательным режиссером – одним из моих самых любимых – Эльдаром Рязановым.

Я встала в сторонке и терпеливо ждала, пока она освободится.

Беседуя с Лиозновой, Рязанов часто поглядывал на меня. Он, видимо, понял, кого я жду. Что-то сказал своей собеседнице. Лиознова обернулась, удивленно расширила глаза и позвала меня.

– Добрый вечер, Татьяна Михайловна! От души поздравляю вас с таким радостным событием!

– Добрый вечер! Вы одна? А где Максим?!

– Ему пришлось срочно уехать по делам в Полтаву. Просит извинить его. Очень сожалеет, что не может лично присутствовать на просмотре. Но попросил меня поздравить вас и преподнести эти цветы в знак уважения и восхищения.

Татьяна Лиознова и Эльдар Рязанов внимательно, с улыбкой слушали меня.

Я протянула букет. Лиознова очень растрогалась.

– Какая красота! Передайте от меня большое спасибо Максиму!

У нас началась «светская» беседа о прошедших съемках. Татьяна Михайловна рассказывала нам о трудностях и о радостях во время работы. Как мне показалось, она изменила свое первоначальное неприязненное отношение ко мне – теперь разговаривала со мной очень дружелюбно. А Эльдар Рязанов просто поразил меня той доброй, позитивной энергетикой, которая исходила от него. Необыкновенно обаятельный, умный и интеллигентный человек. Я пожалела, когда наша беседа закончилась – нам дали знак идти в зал.

Фильм полностью захватил меня. Очень хороший, чистый и трогательный, он глубоко затронул все потайные струнки. А когда зазвучала музыка… у меня возникло ощущение, что Максим находится рядом со мной в этом темном зале. Я вдруг отчетливо почувствовала его тепло. Как будто продолжала жить атмосфера съемок, нашего медленного танца на балу в Ливадийском дворце.

Зазвучала песня «Позвони мне, позвони». Для меня она – лейтмотив фильма.

И та самая «вишенка на вершине торта». Так как эта песня глубока по смыслу (текст замечательного поэта Роберта Рождественского) и проникновенна по эмоциям, которые она вызывает. Очень гармонично вписалась в сюжет фильма.

А ко всему этому прибавился еще и визуальный эффект – мимика, игра лица великолепной актрисы Ирины Муравьевой. Но, что скрывать, все же самым главным в фильме для меня была его музыка. Тогда я еще не знала, не смогла бы даже предположить, что эта песня удивительным образом станет еще и лейтмотивом не только моей собственной жизни, но и жизни моей будущей дочери.

Фильм закончился бурей аплодисментов. Я подошла еще раз поздравить Татьяну Михайловну «с прекрасной работой». Как принято, пожелала ей «новых творческих успехов» и уехала. Конечно, хотелось остаться еще немного – пообщаться с людьми, в особенности с Эльдаром Рязановым. Но был уже поздний час, на улице совсем темно. Я опасалась возвращаться ночью одна в свой богом забытый «бермудский треугольник» даже на такси – в наш подъезд частенько «набивались» алкоголики и другие мрачные персонажи. И в такие вечера я иногда подолгу простаивала перед домом, боясь пробираться среди них. Ждала появления кого-нибудь из соседей, чтобы войти с ними.

Несколько дней спустя вернулся Максим. Я подробно рассказала ему о своем походе, о выполненной миссии. Он остался очень доволен.

– Спасибо, Нинулечка! Я уже в курсе, Татьяна звонила мне. Знаешь, что самое смешное? Она сказала: «Мы поговорили с Ниной, она была в тот день такая красивая». А потом, как будто опомнившись, добавила: «Наверно, это из-за меховой шапки, которая ей очень шла». Ха-ха-ха! Как будто обычно ты некрасивая! Но все же как тебе удалось вдруг расположить ее к себе? Признавайся! Я никогда не слышал, чтобы она сделала комплимент красивой женщине!

Действительно, забавная, но приятная метаморфоза Татьяны Лиозновой.

В тот вечер на мне был костюм «мышиного» цвета – приталенный пиджак и узкая юбка, а на голове шапка-ушанка из золотистой ондатры, сливающейся с цветом моих волос. Не думаю, что она радикально меняла мою внешнось. Так в чем же было дело?

Я рассмеялась, сделала «загадочные» глаза.

– Аааа, не скажу! Это мой секрет!

Про себя же подумала, что, вероятно, Татьяна Михайловна просто почувствовала мою искренность по отношению к ней. Так как я действительно искренне преподнесла ей цветы. Мне почему-то было ее жаль, она казалась мне очень одинокой, несмотря на ее интересную работу, ее уверенный вид и большое количество людей вокруг нее. Но бывает же одиночество вдвоем, бывает и одиночество в толпе.

Лиознову, несомненно, тронул мой жест, даже если я представила его как жест со стороны Максима. Даже если я предстала перед ней как «мостик», я была посланницей внимания Максима к ней. Должно быть, она почувствовала себя женщиной, значительной для него.

У меня создалось ощущение, что Татьяна Михайловна была совсем не так холодна и самоуверенна, как казалась – возможно, это был ее панцирь, защитная оболочка от непрошеных гостей в ее личном пространстве. Не существует «каменных» людей, у каждого есть свои чувствительные струнки. Только найти их не всегда просто. Иногда мы находим их, отвечая на зло добром. Когда люди совершенно не ожидают этого и поэтому удивлены и даже растеряны или смущены. Тогда они начинают смотреть на нас «другими» глазами, начинают видеть нас. Вероятно, это то, что и произошло с Татьяной Михайловной.

Максим одобрил, что я привезла Лиозновой цветы.

– Молодец! Хорошая идея насчет цветов! Я ей их никогда не дарил. Надеюсь, они тебе не слишком дорого стоили на рынке, да еще зимой!

Я промолчала. Возместить стоимость букета он не предложил, а я не попросила. Так получилось, что я никогда ничего у него не просила. Деньги не присутствовали в наших отношениях.

Так прошел год. В работе и в быту быстро шел второй.

И тут в нашей жизни начало что-то происходить. Что-то странное в поведении Максима. Какие-то перемены – не существенные, но которые я, тем не менее, почувствовала. Он стал чаще уезжать в Полтаву и чаще оставаться по вечерам работать в московских студиях записи. И хотя я считала, что это нормально, учитывая специфику его работы, все же не могла не отметить, что он стал каким-то более… рассеянным, что ли, каким-то более отстраненным.

Максим как и раньше стремился ко мне, но не так настойчиво как раньше. Он по-прежнему был очень нежным со мной, когда мы находились наедине, а интуиция настойчиво нашептывала мне: «Что-то не так…». Но я не хотела прислушиваться к ней – «сплетнице-злопыхательнице» и настойчиво гнала от себя все негативные мысли. Пыталась найти объяснение всему тем, что Максим много работал и уставал. В этот период он писал музыку к фильму режиссера Леонида Нечаева «Проданный смех». Объяснял мне, что ему нужно было много записывать и перезаписывать в студиях.

Аркадий, который снова вернулся к обязанностям его секретаря, тоже вдруг стал вести себя по меньшей мере странно.

Теперь каждый раз, как только его «шеф» уезжал в Полтаву или в Ленинград, он звонил мне и куда-нибудь приглашал – в ресторан, на просмотр в Дом кино или к кому-нибудь в гости. В конце концов, он даже предложил познакомить меня с одним известным футболистом.

Я ничего не понимала, недоумевала.

Если поначалу меня это смешило и я просто с юмором отказывала ему, то позднее все это начало вызывать во мне раздражение и даже обиду за Максима. Действия Аркадия мне казались предательством по отношению к человеку, который не только доверял ему, он еще и хорошо оплачивал его работу. Да и я к нему всегда хорошо относилась, считая его нашим другом.

– В чем дело, Аркадий? Разве ты не знаешь, что я с Максом? – однажды не выдержала я. – Это не очень порядочно по отношению к нему!

– Ох, какая ты вся из себя верная! А что ты вообще знаешь про своего Макса?!

Тут я окончательно решила, что Аркадий просто завидует Максиму или за что-то мстит. Ответила ему довольно жестко, что больше подобных предложений слушать не желаю.

Максу обо всем этом рассказывать не стала. Я никогда не любила конфликтов, поэтому однозначно решила не сталкивать мужчин «лбами». Тем более что для меня этот вопрос был уже закрыт.

И все же, проигрывая позднее в голове эту странную ситуацию, невольно вспомнила реплику Максима, которую он бросил когда-то со смехом: «Нужно всегда говорить правду… но не до конца!». Была ли это лишь только шутка или он действительно что-то недоговаривал мне? И все-таки я верила, что нет. Мы всегда верим в то, во что хотим верить.

Жизнь шла своим чередом, наши отношения по-прежнему были очень хорошими, Максим оставался нежным со мной. Мы лишь стали видеться реже и реже куда-то выходить вместе – теперь Макс все чаще бывал занят.

Говорил, что у него появилось больше рабочих заказов, то есть большая загруженность.

Я понимала, что у него ответственная работа, считала это в порядке вещей.

Но однажды наступил тот самый, «роковой» день.

Ближе к вечеру Максим позвонил мне от мамы:

– Нинуся, сегодня не приеду к тебе, останусь здесь. У меня срочный заказ. Утром нужно его сдать, придется всю ночь работать на «станке»! Завтра одевайся потеплее, родная, обещали резкое похолодание. Нежно целую, позвоню!

Меня это не удивило. В то время у меня дома не было пианино и, совершенно естественно, в таких случаях Максим был вынужден оставаться работать и ночевать у мамы. «Станком» он называл свой, оставшийся в наследство от папы рояль.

Мы нежно попрощались. Повесив трубку, я села в кресло перед телевизором.

Но уже через пять минут вспомнила, что забыла что-то сказать ему, а может быть, это интуиция подтолкнула меня перезвонить.

Трубку снял Орест Кондратьевич.

– Ниночка, здравствуй! Как дела?

Он всегда относился ко мне очень приветливо.

Обменявшись с ним из вежливости парой фраз, я попросила к телефону Максима.

– А Максим несколько минут как вышел! Сказал, будет завтра. Звони, Ниночка!

Оцепенение. Рассеянно поблагодарив, я повесила трубку.

Вспышкой молнии мне все стало ясно: Максим солгал мне и притом так уверенно и искусно! Совершенно очевидно, что он уехал к какой-то женщине – иначе лгать не было бы смысла.

Я снова села перед телевизором, бессмысленно сосредоточившись на экране. Находилась в полном шоке. Это как землетрясение – все вдруг рушится, летит в бездну, только бесшумно. Уши заложило, как в самолете. Внутри лишь огромная пустота. Даже плакать не хотелось, не хотелось абсолютно ничего…

Всю ночь я не смогла сомкнуть глаз. Все перевернулось в моем сознании.

Мне всегда казалось, что у нас были серьезные отношения, глубокие чувства.

Да и Максим сам всегда преподносил все именно так мне и окружающим.

Значит, разлюбил? Невольно вспомнились строчки из стихотворения Марины Цветаевой: «Мой милый, что тебе я сделала?..» Вот именно – что?

Ну что же… если так, пусть будет так…

Доверять я ему больше не могла. А зачем тогда нужно все остальное?

На следующий день у меня зазвонил телефон. Это был Максим. Он разговаривал как ни в чем не бывало. Бодрым голосом предложил:

– Нинулечка, вечером поедем ужинать в Дом композиторов?

Я мысленно удивилась, что он не произнес ни слова о вчерашнем инциденте. Хотя не знать, что я звонила, он не мог. Орик и Зоя Ивановна всегда сообщали ему, кто звонил в его отсутствие. Значит, он просто не захотел выяснять отношений, считал, что «проехали». Действительно, «разборки» не были ни в моем, ни в его характере, и мы даже когда-то договорились никогда не делать этого.

Но факт оставался фактом – он обманул меня. Не зря Аркадий приглашал меня повсюду и так прозрачно намекал на его неверность. Он постоянно находился рядом с ним – очевидно, был свидетелем. Таким образом, выстраивалась логическая цепочка, и все вставало на свои места.

Как можно спокойнее, «нейтральным» голосом я ответила Максиму, что занята. Свернула разговор и повесила трубку. Стало слишком неприятно на душе. И от сознания того, что Максим даже не посчитал нужным элементарно объясниться со мной, мне стало еще неприятнее – до тошноты. Видимо, Максим посчитал, что не обязан. «Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку», гласит латинская поговорка. Меня покоробила такая манера обходить «острые углы», решать проблему умалчиванием.

В сложившейся ситуации объяснение было бы самым естественным решением. Даже если я понимала, что правды все равно не узнаю – он ее не скажет или скажет «не до конца», по его собственному выражению. Отшутится, даст отговорку, переведет на другую тему. Как говорится, «замнем для ясности».

Но даже если бы он солгал, тогда я сделала бы вид, что поверила. Была бы какая-то развязка. А тут было просто игнорирование проблемы, как будто ничего не произошло, как будто все это было в порядке вещей.

Все это было ненормально. Но задавать вопросы, выяснять отношения самой, проявлять ревность мне совсем не хотелось. Это было бы слишком банально и мелко – после всего того, что нас связывало ранее. Но в то же время делать вид, что все хорошо, в то время, когда на сердце лежал камень, я не могла и не хотела.

На следующий день все повторилось: Максим позвонил, пригласил меня поужинать, и я снова отказалась. Через два дня то же самое. После этого он прекратил звонки.

Почему я отказывалась от встреч? После того, как он солгал, даже не извинившись, мне не хотелось его видеть. Такая позиция казалась мне нечестной и неприемлемой для меня. В особенности после таких, казалось бы, радужных, идиллических отношений, которые существовали между нами.

Но вскоре Максим перезвонил снова. Оказалось, он вспомнил, что оставил у меня папку с нотами. Я разыскала ее, приготовила к его приходу. Максим пришел, молча взял ее, я молча отдала. Разговор не состоялся – он молчал, казалось, чего-то ждал от меня, а у меня в горле застрял ком. Ничего спрашивать или объяснять он снова не стал. Видимо, не хотел вступать на «скользкую тропу». Да и что бы он смог мне объяснить? Почему провел ночь с другой женщиной?

Я проводила его до входной двери. На лестничной площадке Максим оглянулся, пристально посмотрел мне в глаза. У меня мелькнула мысль, что так смотрят люди, которые прощаются. Возможно, навсегда.

Закрыв дверь, села перед телевизором – как робот. В голове снова полная пустота, вакуум. Такое впечатление, что во мне все было атрофировано. Я пожалела о том, что не удавалось расплакаться. Наверно, стало бы легче…

От нечего делать приготовила полный кофейник с кофе и уставилась в телевизор, пытаясь отвлечься. На экране что-то мелькало, шел какой-то фильм.

Я изо всех сил старалась сосредоточиться на нем и потихоньку тянула одну чашечку за другой.

Но отвлечься не получалось. Снова, помимо моей воли, перебирая, как четки, свои невеселые мысли, я возвращалась к нашему разрыву. Правильно ли поступила, что сама не подняла неприятную тему? Но ведь он тоже мог поинтересоваться, почему я вдруг стала отказывать ему? Или он понял, что я поняла, и тогда объяснения излишни?

Мысли, как в калейдоскопе, стремительно сменяли одна другую. Я задавала ему вопросы и сама же на них отвечала. Каждый раз находился ответ, но правильным ли он был? Но главного ответа я все же не находила. Ответа на вопрос, наверно, женщин всех времен и народов: «Почему? Чего ему не хватало?»

Разлюбил? Так почему не расстаться честно, объяснившись, как это делают все нормальные люди? Я бы поняла. И, конечно, не стала бы навязывать себя.

К чему эти игры?

Максим ничего не сделал для того, чтобы исправить ситуацию. По-видимому, решил не оправдываться, надеялся, что я «переварю» и не стану задавать лишних вопросов. Но как продолжать отношения, когда пошла трещина? Когда больше нельзя верить близкому человеку? И близкому ли теперь?

Мысли продолжали крутиться вереницей, нанизывались одна на другую и путались в голове. Сложить «пазл» не получалось.

Я опустошила кофейник и решила ложиться спать. Утром нужно было идти на работу, а на сон оставалось лишь несколько часов.

Голова адски раскалывалась. Я приняла анальгин, завела будильник и легла.

Проснулась среди ночи оттого, что моя комната дрожала. Тряслись стены, тряслась кровать, и я сама тряслась вместе с ней. Было ощущение, что я подпрыгиваю на ней. Что подпрыгивает вся комната. Мое сердце трепетало в груди, как птица в клетке, и казалось, что оно вот-вот выскочит наружу.

Я не могла понять, что происходит, и очень сильно испугалась. Пронзила мысль: «Неужели землетрясение?!»

Но вдруг поняла, что все стоит на своих местах, а трясет только меня. Очень сильно трясет. И еще тошнит. А затем снова больше ничего – темнота.

Я отключилась.

Очнулась в полдень с дикими головными болями. С ужасом обнаружила, что проспала уход на работу. Я даже не слышала будильника. Собравшись с силами, вышла в коридор к телефону – вызвать врача на дом. Каждый шаг отдавал в голове резкой болью и подгибались коленки.

Я не понимала, что произошло, – неужели у меня все это случилось на нервной почве?

Кое-как вымочила полотенце в холодной воде, наложила на лоб и снова легла.

Наконец приехал врач. Осмотрев меня, он расспросил, что я ела и пила накануне вечером. Когда я рассказала, что ничего не ела, а только выпила полный кофейник черного кофе, он с изумлением посмотрел на меня:

– Вы вообще понимаете, что наделали? Ничего не съели, а выпили 12–15 чашек черного кофе?! Понимаете, что вообще могли не проснуться?! Вы чудом избежали смерти только благодаря вашему молодому организму!

Врач отругал меня, дал принять какие-то таблетки, которые были при нем, выписал рецепт и освобождение от работы на неделю.

В аптеку я так и не выбралась в тот день – не было сил, а попросить было некого.

Но постепенно все прошло само собой. Через пару дней я снова была на ногах, видно, благодаря «молодому организму».

Максима я добросовестно старалась забыть.

В моем сознании с ним все было кончено. «Ну, что поделаешь, – думала я, – не получилось, не сложилось, значит, не судьба. Хотя «счастье было так возможно, так близко…» Мне необходимо было подвести черту для того, чтобы идти вперед.

Так я прекратила отношения и с друзьями Максима – не хотелось что-то рассказывать, объяснять, не хотелось возвращаться к такой тяжелой для меня теме. Даже с Женей я не могла общаться некоторое время – не хотелось мучительных расспросов. Он несколько раз набирал меня сам, приглашал в гости. А когда я ему коротко сказала, что разошлась с его братом, то он, как тактичный человек, вопросов не задавал.

Я запрещала себе думать о Максиме и твердо решила, что как бы мне ни было тяжело, не позвоню ему. Даже если буду умирать с тоски.

Но дома все напоминало мне о нем. Моя комната была нашей обителью. Обителью нашего единения. В ней по-прежнему витал его дух.

В самые трудные моменты дома я заставляла себя встряхиваться – срочно начинала что-то готовить на кухне, какие-то немыслимые блюда. А затем стучалась в комнаты соседей, приглашала их в свою комнату – разделить трапезу. Они были очень довольны и я тоже. Вечер проходил в примитивных, но веселых разговорах, которые отвлекали меня от ненужных мыслей.

Но в целом на душе, конечно же, лежал камень. Возможно, отчасти оттого, что мы с Максимом не объяснились при расставании. Оставалось какое-то чувство незаконченности. Как будто мы забыли поставить в наших отношениях точку.

И странное ощущение – как будто внутренний голос говорил мне: «Это не конец». Я упорно гнала от себя эту мысль как нечто невозможное и ненужное, заставляла себя переключиться на другой сюжет.

Этот период совпал со смертью главы нашего государства, Леонида Ильича Брежнева. Его похороны транслировались по всем каналам, был объявлен траур.

При жизни о нашем правителе ходила масса анекдотов, которые являлись непременным атрибутом всякого застолья в компаниях, в которых я бывала. Анекдоты, как правило, были очень острыми, рассказчики вкладывали в них особый смак, и я с удовольствием хохотала вместе с ними.

И хотя раньше никаких чувств к главе государства я не испытывала, но, углубившись в зрелище на экране, я, неожиданно для себя самой, горько расплакалась. Параллельно вспышками возникали эпизоды моих встреч и разговоров с Максимом. И под конец я уже не знала, оплакиваю ли я уход из жизни вождя нашего народа или же исчезновение из моей жизни своего возлюбленного.

Прошло восемь долгих месяцев, длинных как годы. Я относила свой «траур».

Снова начала ездить в гости к друзьям, приглашать их к себе, а также принимать знаки внимания молодых людей. То, чего до этого не могла себе представить.

Однажды ко мне в гости приехала одна из подруг, с которой я давно не виделась в связи с моими жизненными переменами. Мы уютно устроились в моих мягких комфортабельных креслах, пили чай. Болтали о том о сем.

И тут она меня спросила:

– Ну, расскажи, наконец, что у тебя произошло с Дунаевским. А то каждый раз по телефону ты уходишь от темы!

Я собралась с духом и начала рассказывать. Объяснила в общих чертах последние события и сказала, что больше на эту тему говорить не хочу – все кончено.

В этот момент в коридоре зазвонил телефон.

– Извини, я выйду, отвечу, – сказала подруге.

Сняла трубку и услышала… прекрасно знакомый мне, жизнерадостный голос.

– Нинулечка, привет! Как хорошо, что я тебя застал! Я так соскучился, нам нужно обязательно увидеться, поговорить! Можно я завтра заеду к тебе?

Это был Максим. Он говорил так непосредственно, как будто мы только вчера расстались у кафе-мороженого!

Отчетливо помню свои ощущения в тот момент – я совсем не удивилась. Этот звонок как будто явился неким логическим звеном, которого недоставало в цепочке наших отношений. Звеном, которое заполнило «многоточие», оставшееся в моем подсознании.

Я не была удивлена, лишь только сердце забилось сильнее, как будто предвещало что-то важное.

Не задумываясь, совершенно спонтанно, ответила ему «хорошо» и назвала час.

Когда я снова вошла в комнату и рассказала об этом звонке подруге, она вытаращила на меня глаза:

– Вот и подтверждение тому, что телепатия существует!

На следуюший вечер в указанный час Максим снова вошел в мою дверь. Впервые приехал без опоздания, и это приятно удивило меня.

Внешне он совсем не изменился. Только как-то по-новому горели его глаза, которыми он «поедал» меня. А так – все такой же – улыбчивый, вальяжный, мягкий, полный нежности.

Я приготовила чай. Сели за мой журнальный столик друг напротив друга – глаза в глаза. Макс снова разговаривал со мной как когда-то – с легким оттенком робости, которая всегда так притягивала и обезоруживала меня.

Начался непринужденный разговор. Вернее, говорил он, больше слушала я.

В свойственной ему эмоциональной манере Максим рассказывал мне о том, как он «скучал» и «страдал» за время нашей разлуки. Как ему пришлось снова вернуться по делам в Ялту, но «не мог оставаться там» – ему там «повсюду в толпе виделось» мое лицо. Что он пребывал в «ненормальном состоянии» и даже кто-то из его окружения спрашивал, не заболел ли он, предлагал уехать оттуда.

И, главное, – Максим не понимал, почему я не звонила, не искала его, не пыталась восстановить отношения. Это очень озадачивало его. Говорил еще многое другое, но в том же ключе.

– Ты знаешь, я буквально высчитывал тебя с карандашом на бумаге! Ты ведь любила меня, но при этом не искала встреч! Как ты смогла? Откуда такая сила характера?!

Я молча слушала его поток красноречия и затем невольно задала ему вопрос, который постоянно возникал в моем сознании:

– Ты… А чем ты занимался все это время?..

– Я очень много работал! Но не забывал тебя, видишь, я снова у тебя! А тогда… тогда я подумал, что у тебя кто-то появился, раз ты стала отказываться от встреч. Поэтому ушел в сторону, не хотел мешать… Прости за недоразумение…

Конечно, такое объяснение мне показалось, скажем так, легковесным. Но обсуждать то, что когда-то произошло, уже не имело смысла – оно уже стало прошлым. Много воды утекло. А теперь перед нами находилось настоящее, и, кто знает, может быть, и будущее?

Я задумчиво помешивала в чашке чай и думала о том, что наши отношения, скорее всего, возобновятся. Женское сердце не камень. Максим говорил со мной так пылко, так искренне, так горячо смотрел в глаза, что мне захотелось снова ему поверить.

Макс начал снова приезжать ко мне. Мне казалось, что наши чувства вспыхнули с новой силой, с новой нежностью. Меня лишь немного удивляло то, что он больше не приглашал меня к своим друзьям или в ресторан Дома композиторов, куда раньше любил заезжать со мной. Но коль скоро он говорил о своей большой профессиональной загруженности, я не придавала этому значения – нам и вдвоем было хорошо. А в том, что у него было много работы, я ни на секунду не сомневалась. После фильма «Карнавал» Максим стал еще более известным и, естественно, «музыкальные» предложения должны были плыть к нему рекой.

Вскоре произошел маленький, но, как оказалось, важный эпизод, сильно поразивший меня, который я не могу назвать иначе, как мистическим.

В тот поздний вечер, проводив Максима до дверей, я вернулась в свою комнату. Почему-то подошла к настенному зеркалу, начала долго и внимательно всматриваться в свое лицо, в глаза, как будто изучая себя. И вдруг неожиданно, вспышкой молнии, голову пронзила мысль: «я беременна!». Возникла и сразу же исчезла, так же быстро, как и появилась. Я лишь немного удивилась – что это со мной? Почему такая мысль и почему именно сегодня? Затем мгновенно об этом забыла.

А через два месяца узнала, что я действительно беременна. Мне показалось это совершенно невероятным. Раньше ничего не получалось, а теперь вдруг так сразу…

И, как выяснилось позже, по подсчетам врача, беременность началась именно в тот день, когда какая-то невидимая сила подтолкнула меня к зеркалу. Почему? Как это объяснить? Не знаю. Каким образом я почувствовала это тогда, остается для меня загадкой по сегодяшний день.

Но, может быть, объяснение находится в том, что в каждом из нас живет «искра Божья». Наверно, эта искра возникла в моем ребенке в момент его зачатия и одновременно отразилась в моем подсознании. Возможности человеческого подсознания еще не изучены до конца, хотя о них уже так много писали русские и зарубежные специалисты.

Я убеждена в том, что мы все рождаемся с этой «искрой», которая затем инстинктивно позволяет нам чувствовать нюансы окружающего нас мира и помогает правильно ориентироваться в нем. Но с потоком знаний и под влиянием окружающей среды, задавленная цивилизацией, «искра» уходит глубоко в подсознание, уступая место логике, разуму, приобретенному опыту и жизненным стандартам, которые внушает нам общество. Мне кажется, что изначально все мы медиумы – в большей или в меньшей степени. Но, к сожалению, далеко не всегда умеем развить в себе эту способность, не всегда умеем прислушиваться к себе и к другим.

Позднее я рассказала об этом эпизоде Максиму, добавив: «Наверно, ты мне не поверишь!». Но, к моему удивлению, он совершенно серьезно ответил: «Нет, я верю. Такое невозможно придумать». Но не буду забегать вперед.

Известие о моей беременности явилось для меня такой неожиданной и ошеломляющей радостью, что я первое время не могла осознать и поверить в нее.

Ведь раньше мы с Максом не принимали никаких мер предосторожности, но ничего не происходило. После того, как он задал мне вопрос: «Когда ты родишь мне ребенка?», я сделала обследование, но результат был разочаровывающим. Врач считал, что у меня не будет детей. Это был тяжелый удар. Я переживала, понимая, Максим уже трижды был женат, а детей не было, поэтому ему наверняка хотелось малыша. Но я и сама мечтала о ребенке. Несмотря на отрицательный диагноз, я отказывалась верить в него. Продолжала надеяться и верить в чудо, как, наверно, любая женщина, в которой живут чувства к мужчине.

И вот, совершенно неожиданно, это чудо произошло! Дар Божий!

Для меня это была безмерная радость: «Теперь я смогу, наконец, подарить Максиму малыша, которого он просил…» – думала я.

Сделала новый тест, все еще не веря до конца, подозревая возможную ошибку.

Но тест подтвердился. Тогда я стала с нетерпением ждать приезда Максима. Представляла себе, как он обрадуется.

Через несколько дней настал долгожданный момент. Он приехал вечером ко мне. Я приготовила жасминовый чай и какие-то сладости.

Волнуясь, села напротив него в кресло и сказала, глядя ему прямо в глаза, чтобы сразу почувствовать, понять его реакцию:

– Максим… я беременна… два месяца…

Он смотрел на меня, не произнося ни слова. Выражение его лица не изменилось, даже не дрогнуло. Только странный застывший взгляд – ни счастливый, ни расстроенный, а удивительно спокойный. Ноль эмоций.

Я опешила. Не могла объяснить себе отсутствие какой-либо реакции на такое важное сообщение. Но тут вдруг он заговорил, мягко и ласково:

– Знаешь, Нинулечка, я, конечно, должен был сказать тебе об этом раньше… но не смог… Смалодушничал, глядя в твои чистые глаза… Потому что чувствовал, что ты спустила бы меня с лестницы, если бы я сказал правду… Понимаешь, мы тогда с тобой расстались – я подумал, что у тебя появился кто-то другой… А природа не терпит пустоты. Так вот, я познакомился с женщиной, с актрисой Натальей Андрейченко. Она сразу же забеременела. Мне пришлось жениться – другого выхода не было – мы с ней вращаемся в одних и тех же кругах. К тому же вмешался ее отец… Ну, в общем, мы расписались, когда она была уже на восьмом месяце. А недавно, в ноябре, у меня родился сын…

Я смотрела на него в полном ошеломлении, пытаясь вникнуть в смысл слов, который осознавала с трудом. Это было невероятно – он женился, но скрыл от меня такой серьезный факт?!

Тогда зачем снова появился в моей жизни? На что рассчитывал?

Восемь месяцев назад он подумал, что у меня появился кто-то другой? Что за чушь? Максим прекрасно знал, что я была верна ему, сам неоднократно говорил, что может стопроцентно доверять мне. А появились бы сомнения, то задал бы вопрос…

Как он смог? Значит, каждый раз, когда он приходил ко мне, заранее снимал обручальное кольцо? Так как кольца на руке не было – я не могла бы не заметить его!

Это был «электрошок». Меня затрясло. Перехватило дыхание, я начала задыхаться.

Не могла выдавить из себя ни слова – в горле застрял тяжелый ком, как у меня всегда бывало в моменты сильного волнения.

В тот вечер на мне был тот самый белый свитер, который так понравился ему в первый день нашего знакомства. Теперь я чувствовала себя в нем, как в охваченной огнем печи.

В моем сознании все снова рушилось. Снова землетрясение. Более того – конец света – все летело в пропасть. Видела все, как в тумане.

Максим заговорил снова – так же мягко и непринужденно, как и раньше. Как будто ничего особенного не произошло.

– Что ты собираешься делать? Есть два варианта. Первый: если ты хочешь избавиться от ребенка, то я помогу тебе с клиникой. Второй: если ты хочешь его сохранить, то тогда мы будем искать выход вдвоем.

Я постепенно начала приходить в себя:

– Но… если я оставлю ребенка, будет ли у него отец? Будешь ты ты ему помогать?

– Конечно! – даже обиделся Максим. – Как ты можешь во мне сомневаться?! Был бы кто-то другой, я бы еще подумал, но ты… Естественно, буду помогать, абсолютная поддержка. Единственное, о чем тебя прошу – никому ничего не рассказывать. Если об этом узнает Наталья, то перекроет мне кислород. Я не смогу работать, а значит, и помогать тебе. У нас с ней и так все… не очень. Не знаю, что будет дальше. Возможно, мы долго не протянем, разведемся… Вот тогда мы с тобой… – Максим сделал многозначительную паузу, пристально глядя мне в глаза.

Я вглядывалась в него, пытаясь понять его поступок, его мысли. Думала о его жене, которая наверняка ни о чем не догадывалась. Думала о его маленьком сыне. Думала о ребенке, который уже жил во мне.

– Нет, Максим… раз уж ты женился, то живи со своей женой. Я буду молчать, обещаю тебе. Но и ты обещай, что если родится наш ребенок, то ты его не оставишь.

Максим спокойно и серьезно подтвердил свое обещание.

– Не волнуйся, обещаю. Все как-нибудь устроится. Если тебе что-то срочно понадобится, то звони маме, она мне все передаст.

Перед уходом он с загадочной улыбкой вытащил что-то из папки. Это оказалась небольшая гибкая пластинка с его песнями из кинофильма «Карнавал».

– Чуть не забыл! Вот, она… только что вышла… «Позвони мне» по праву принадлежит тебе!

Попросил у меня ручку и надписал на обратной стороне обложки следующее:

«Нинуле, полноправной участнице создания этой музыки и фильма «Карнавал», сострадавшей всем перипетиям, – короче – Моей Музе в этой (и других) работе.

«Спасибо жизнь», за те дни, часы и мгновения радости с тобой! Плохо ли, хорошо ли тебе будет – «позвони мне, позвони!».. Твой М. Дунаевский

21.01. 1983 г.».

Затем надел пальто, медленно обмотал вокруг шеи шарф, машинально поправил очки. Смерил меня долгим, задумчивым взглядом.

– Не волнуйся, Нинулечка, все будет хорошо…

Так же нежно, как и обычно, поцеловал меня на прощание и вышел из квартиры.

Мое лицо горело огнем. Смятение мыслей и чувств, которые переполняли меня. Захлестывала боль в душе. Как он смог скрыть такое, на что рассчитывал? Что я никогда ничего не узнаю? Никогда?!

Действительно, тогда только начался 1983 год. А во время нашего разрыва в 1982-м я о Максиме ничего не знала. В те годы о личной жизни известных людей в прессе не писали – это считалось неприличным, неприемлемым для социалистической этики. А я и вообще не читала прессу, так как в те советские времена правду нужно было искать не в газетах и журналах.

Я жила в своем собственном мире. После нашего с Максимом расставания я прекратила отношения и с нашими общими знакомыми – не могла и не хотела что-либо рассказывать им. Отвечать на царапающие сердце вопросы, выслушивать слова утешения, «охи и вздохи». Не хотелось бередить себе душу.

На меня нахлынули воспоминания, и мучительные мысли упрямо отказывались отпустить меня.

Я ломала себе голову, пытаясь понять, как все это произошло. В сотый раз прокручивала в голове события всего периода нашей общей жизни, разговоры, эмоции, настойчиво искала причины происшедшего.

Напрашивался единственно логичный вывод: в тот далекий вечер, когда Максим сказал мне по телефону неправду, приведшую к нашему разрыву, он уехал, скорее всего, к Наталье Андрейченко. Все совпадает по срокам. А затем, когда я порвала с ним отношения, убедившись в обмане, ему уже ничего не мешало продолжать с ней отношения. Я не мешала.

А теперь, несмотря на то, что у него стабильная семейная жизнь и даже родился сын, он позвонил мне как ни в чем не бывало и приехал снова – как свободный человек. Убедительно рассказывал о том, как скучал, страдал. Так искренне смотрел в глаза… и при этом снова обманывал меня. Почему?

Неужели ему мало девочек, которые и так сами «вешаются» на него? При его роде деятельности у него должен был быть приличный выбор. Выбирай любую!

Так зачем нужно было добиваться возобновления отношений именно со мной, да еще в такой непростой ситуации?

Теперь я внутренне холодела, обдумывая все открывшееся.

Как взрослый человек, будучи значительно старше меня, он не мог не сознавать, что когда-нибудь все выяснится! И что тогда? Как смотреть друг другу в глаза? Все это было выше моего понимания.

Я ежедневно крутила в руках его подарок, слушала и переслушивала его песни. Но не с радостью и с удовольствием, которые, по идее, его музыка и посвящение должны были бы вызывать у меня, а с болью и глубокой грустью в сердце. Внимательно вслушивалась в слова, как будто они могли вместо Максима ответить мне на все вопросы. «Позвони мне, позвони!» – призывала из моего маленького проигрывателя Ирина Муравьева. Но Максим не звонил.

Я в мыслях видела перед собой его лицо, обращалась к нему, задавая мучающий меня неотступный вопрос: почему он так обошелся со мной? А он, как обычно, смотрел на меня по-детски невинными глазами и молчал.

Мысли мои были тяжелы, но я стояла перед необходимостью как-то справиться с этой ситуацией, продолжать жить дальше. Для начала хотелось вылить боль слезами. Но плакать снова не получалось, и оттого на душе было еще тяжелее.

Ребенка я решила оставить – чувствовала, что не могу поступить иначе – как будто какая-то необъяснимая мощная сила поставила меня перед принятием этого решения. И, несмотря на всю трудность сложившейся ситуации, я уже всем сердцем полюбила ту невидимую крошечную частичку, которая поселилась во мне.

Хотелось надеяться на то, что Максим хоть изредка, чисто по-человечески, позвонит мне – спросить «как дела?» Я была готова все простить, фактически уже простила. И ни в коем случае не хотела, чтобы его жена о чем-либо узнала, не хотела стать причиной конфликта между ними – это никому из нас не принесло бы ничего хорошего. Я дала ему слово молчать и знала, что ни под каким предлогом не нарушу его.

Несмотря ни на что, я свято верила в то, что Максим сдержит свое обещание и не оставит нас с ребенком без поддержки. Ведь речь шла не о какой-то мелочи, а о живом существе, о человеке. О его ребенке. И ведь так повел себя его отец по отношению к нему и к его маме – он сам мне с гордостью рассказывал об этом.

Конечно, он поступит так же благородно, как и папа, он ведь сам подтвердил мне свое согласие.

И все же, по мере того, как дни пробегали один за другим, одни и те же тревожные мысли сверлили мне голову днем и ночью: «Как поведет себя Макс? Что будет с ребенком? И родится ли он вообще?».

Время шло, но Максим больше не появлялся и даже ни разу не позвонил. С того вечера он как будто растворился во вселенной.

Сама же я не могла ему звонить. И даже не потому, что у меня не было его нового телефона – перед уходом он сказал: «Если что, звони маме, она передаст мне». Просто мне нечего было ему сказать. Упрекать или просить о помощи? Мне претило это, было совершенно не в моем характере, как бы сильно я ни страдала. Да и зачем? Что бы это изменило? Невозможно что-либо навязывать человеку против его желания. Теперь все зависело только от него самого. Это был его долг, долг чести – позвонить, справиться о моем состоянии, предложить помощь, которую обещал.

Я, как и раньше, ничего не знала о нем, не слышала о его жизни с Натальей Андрейченко – Женя деликатно молчал. Такую актрису я тогда тоже еще не знала. Но полгода спустя совершенно случайно увидела по телевидению какой-то кинофильм с ее участием. В титрах прочитала фамилию. Тогда впервые увидела ее. Красивая и талантливая актриса. Достойная женщина. Даже наступило некоторое облегчение. Ну что ж…

Свое обещание, данное Максиму, я сдержала. Никому не сказала, кто отец моего будущего ребенка. Об этом узнали лишь мои две самые близкие подруги. Но и говорить им об этом у меня не было необходимости – они сразу поняли это сами, зная, что кроме Максима у меня никого другого не было.

Девочки поддерживали меня морально, как могли, и «свято» хранили мою тайну, после того как я объяснила, насколько это важно.

Но одновременно они сетовали, очень расстраивались за меня.

– Ну как же ему не стыдно?! Не появляется, не помогает! Мужик он или нет?!

– Ты была слишком чистой и порядочной с ним, вот он теперь и пользуется этим, так как знает, что ты ему не опасна!

– Такие мужики, как он, обычно подчиняются женщинам, которые водят их за нос, шантажируют и прижимают к ногтю! А ты… м-дааа… любовь зла…

Наверно, они были правы. Но мне никогда не хотелось «водить» кого-то «за нос», это было не в моей натуре. Хотелось честных и искренних отношений, на равных. Относиться к мужчине так, как хотелось бы, чтобы он относился к тебе.

– Он обязательно проявится… просто у него очень много работы… – неуверенно отвечала я. Но, конечно, в сверхъестественной занятости Максима я пыталась убедить не столько подруг, сколько саму себя.

Женя Дунаевский догадался о моей беремености, когда после его настойчивых приглашений я как-то заехала к нему в гости. Животик был уже заметен. Но, поскольку сама я умолчала, от кого ребенок, то, будучи воспитанным человеком, он не докучал вопросами.

– Масюсь (он всегда так ласково называл меня), ты совершенно исчезла! Больше не звонишь мне, а мне до тебя не дозвониться! Ты впрямь, как одинокая волчица, которая уходит в глубь леса, чтобы дать жизнь своим детенышам!

Геня часто так образно выражался. Я молча улыбалась. С ним невозможно было не улыбаться. Но все-таки ничего не рассказала ему о брате, хоть и безгранично доверяла. Слово есть слово, я дала его.

Неожиданно у меня возникла большая проблема… с моей мамой. Если папа принял мое решение молча, без комментариев, уважая мой выбор, то мама отнеслась к известию о моей беременности отрицательно. Пребывала в крайней панике – ее волновало то, что станут говорить многочисленные «светские» знакомые, узнав, что ее дочь ждет ребенка, не будучи замужем.

Для нее это был такой сильный удар, что мы даже не виделись с ней в течение полугода.

Соседки по коммуналке, заметив мой округлившийся животик, стали со мной злыми и язвительными. При каждом удобном случае устраивали провокации, бросали колкости в лицо. Как мне передавали, за спиной желали мне «не разродиться». Но правильно говорит народная мудрость, «не рой яму другому – сам в нее попадешь» – вскоре они ушли из жизни, одна за другой.

Мне было странно и непонятно их поведение – они ведь сами женщины. Но, вероятно, сказывалась разница не только в возрасте, но и в образе жизни, в воспитании, в культуре. Я была самостоятельной девушкой, у которой была «жизнь впереди», а они были семидесятипятилетними бездетными старушками, никогда не побывавшими замужем. «Ни разу не сходившими замуж», – как тогда, смеясь, о них говорила одна из моих подруг.

Так или иначе, общаться с соседками стало невозможно, как и продолжать жить в коммунальной квартире. Атмосфера была пропитана ядом.

Моя близкая подруга Ирина Сказина, зная все это, очень переживала за меня.

– Нинуль, тебе нельзя оставаться в твоей коммуналке! Знаешь, я кое-что придумала! У Варвары, няни моей дочки, есть двухкомнатная квартира на Цветном бульваре. Я заберу няню на несколько месяцев к себе, а ты в это время поживешь у нее.

Ира явилась моим добрым ангелом, который понял, что мне это было жизненно необходимо. Без ее дружбы и поддержки мне было бы гораздо тяжелее. Я безмерно благодарна ей за все.

Беременность протекала трудно, с грузом на сердце и с чувством одиночества.

В моей душе росло огромное разочарование, а в голове царила полная неопределенность. Я не могла себе представить, что меня и ребенка ждало в будущем – был лишь туман. А ребенок уже существовал. Он жил своей потайной жизнью, но жил и, наверно, что-то чувствовал.

Я изо всех сил старалась не поддаваться унынию. Занималась аутотренингом – уговаривала себя, убеждала в том, что «в один прекрасный день» Максим позвонит и спросит: «Нинуля, как ты, как дела? Тебе что-нибудь нужно?»

И я бы ответила ему: «Все хорошо, Макс. Спасибо, что позвонил».

Вот и все, я не стала бы что-то просить. Самым большим подарком для меня тогда явилось бы его хоть минимальное внимание…

Я часто слушала и рассматривала пластинку с посвящением, заездила ее «до дыр». Пыталась понять, что мог чувствовать человек, пишущий музыку на такие хорошие, проникновенные слова? Разделял ли он те же мысли и эмоции, что и поэт, автор текста?

«Позвони мне, позвони», – вторя моим мыслям, взывала певица.

Но Максим не звонил. Он так ни разу и не позвонил мне за весь период моей беременности.

Однажды, когда я была уже на пятом-шестом месяце, мне приснился сон. Очень ясный, отчетливый сон. Как будто передо мной стоит аквариум с красивой золотистой рыбкой, которая резвится в нем. И вдруг рыбка затихает и начинает медленно опускаться на дно, как будто она устала или заболела.

В этот момент я проснулась, с тяжелым чувством. Екнуло сердце. Но я запретила себе думать о плохом.

Сон отчетливо отложился в моем сознании, хотя я никогда не верила снам и обычно их не запоминала. Но этот оказался «в руку».

В тот же день у меня открылось кровотечение. Это обнаружила гинеколог, к которой я пришла на назначенный ранее прием. Нахмурилась, глядя на меня.

– Вам очень повезло, что это только начало и что вы здесь. Иначе…

Она не договорила. Вызвала «Скорую» и отправила меня в больничное отделение роддома имени Крупской.

В больнице я провела неделю, длинную и утомительную. Поскольку врач срочно отправила меня на «Скорой», не разрешив заехать перед больницей домой, у меня не было с собой даже книги, чтобы отвлечься.

Сияло солнце, стояла прекрасная погода. Оттого в палате мне было еще более монотонно-тоскливо. Очень хотелось скорее выйти наружу, на воздух.

Я старалась забыться, как можно больше спать, ни о чем не думать, «отключить» голову, чтобы скорее прошло время.

Мне давали какие-то таблетки, делали какие-то уколы. Я была послушной, как робот, выполняя все указания машинально, без эмоций.

Ко мне никто не приходил, не навещал. От скуки я наблюдала за посетителями, которые ежедневно бывали у моих соседок по палате, слушала их разговоры.

Наши два окна находились на втором этаже, и некоторые предприимчивые мужчины, достав откуда-то лестницу, добирались до нашего открытого окна. Переговаривались со своими женами или подругами, передавали фрукты и соки.

В палате постоянно стоял смех. Я тоже смеялась вместе со всеми, хоть и через силу. Да и как иначе, не портить же настроение окружающим. Но это был, как говорится, смех сквозь слезы. На душе скребли кошки, хотелось вскочить с постели и бежать куда глаза глядят.

Как-то моя соседка по кровати, упитанная хохотушка с розовыми пышными щечками, со смехом спросила меня:

– Нинуль, а где твой мужик? Почему не приходит?

– Он в отъезде.

Я была не в силах что-то рассказывать о себе.

Наконец меня выписали из больницы.

Настроения не было – была опустошена морально. Все, что произошло за последние месяцы, сулило лишь новые проблемы. В то, что Максим позвонит мне справиться о моем самочувствии, я уже больше не верила. Да и с моей мамой отношений по-прежнему не было. Видя ее настрой, я перестала заходить к родителям на квартиру и избегала звонить даже папе. Все это было очень грустно…

После больницы я вернулась в жилье, предложенное Ирой, на Самотеку. Моя добрая, понимающая подруга часто приглашала меня к себе в гости – в свою уютную квартиру на улице Горького. Это был престижный дом работников Большого театра.

Ирин папа при жизни был известным оперным певцом. Этажом ниже проживали Майя Плисецкая с Родионом Щедриным, с которыми моя подруга близко общалась.

Внешне Ира была миниатюрной очаровательной блондинкой с огромными карими глазами. Она мгновенно покоряла окружающих своим неотразимым обаянием и острым чувством юмора. Мне посчастливилось познакомиться с этой замечательной женщиной, когда по работе с иностранными специалистами я приезжала в министерство, в котором она работала.

С Ирой у нас возникла «любовь с первого взгляда». Мы мгновенно разговорились, понравились друг другу. В дальнейшем симпатия переросла в настоящую, верную и преданную дружбу, которая, к счастью, продолжается по сей день.

У Иры была такая же очаровательная, как и она, дочурка, семилетняя Катюша.

С такими же огромными, как у ее мамы, глазками. Я очень полюбила ее, и девчушка отвечала мне взаимностью.

Однажды моя добрая подруга, в желании развлечь меня, пригласила с ними на прогулку в парк Горького. Катюша шла рядом с мамой, внимательно слушая наш разговор.

Вдруг она встрепенулась, открыла мамину сумку, вытащила из нее кошелек и убежала. Мы с Ирой растерянно смотрели ей вслед, ничего не понимая.

Катя подбежала к стоявшей неподалеку продавщице цветов, выбрала у нее в корзине букетик розовых гвоздик, заплатила три рубля (по тем временам приличные деньги!) и вернулась с радостным восклицанием, сверкая глазками:

– Тетя Нина, это вам!

Я расцеловала ее, глубоко растроганная, умиленная доброй душой ребенка. Но мне было неловко перед Ирой, так как Катя без разрешения потратила мамины деньги. Я захотела вернуть их. Но подруга категорически отказалась:

– Ни в коем случае! Катя очень правильно поступила. Катюшка, ты молодец!

Не знаю, представляла ли тогда до конца Ира и еще менее Катюшка, насколько для меня были важны проявления дружбы и тепла? Так или иначе, они это почувствовали и своим отношением согрели мне душу. Этот короткий эпизод часто всплывает у меня перед глазами.

Хотя прошло очень много лет, и Катя уже давно превратилась во взрослую красивую и самодостаточную бизнес-леди и в прекрасную маму. Но в моей памяти по-прежнему продолжает жить эта маленькая девочка с огромными чистыми глазами, бегущая мне навстречу с букетом цветов.

Я часто задавала себе вопрос, на что буду жить, когда родится ребенок. Понимала, что на родителей рассчитывать не могу – у папы была небольшая пенсия, а мама вообще никогда не работала. Ребенку должно было понадобиться многое, а я даже не была уверена, что смогу выйти на работу сразу после его рождения.

И где найти няню и как ее оплачивать? На свою маму я не могла рассчитывать.

Я непрерывно прокручивала в голове все возможные варианты, искала решение. А его все не находилось.

В ту советскую эпоху, которую, несомненно, помнят люди моего поколения, жизнь в России и даже в Москве была очень непростой. Маленькие зарплаты, на которые фактически было невозможно прожить, из которых люди пытались выжать максимум, просто чтобы выжить, отказывая себе во всем. «Хочешь жить, умей вертеться» – была тогда в обиходе такая поговорка. Каждый старался найти выход из положения по-своему. Женщины, умеющие шить – перешивали, обновляли старую одежду себе, мужьям и детям. Кто-то выращивал овощи и фрукты на балконе, а «счастливчики» – на своей даче.

Хорошие хозяйки обходились минимумом продуктов, выпекая для семьи блины и пироги. Кто-то одевался в комиссионках «за копейки». Кто-то распродавал ценную мебель или «завалявшийся» антиквариат, который пользовался спросом во все времена, как и все продукты «люкса», в периоды экономических кризисов.

Кто-то преподавал детям из семей «с достатком» уроки английского или французского языка. Кто-то вязал и продавал у метро свои изделия.

Но и особых соблазнов у нас тогда не было – красивой импортной одежды, украшений или предметов обихода. О жизни на Западе мы мало что знали – тогда еще висел «железный занавес». Границы были закрыты, «выездных» можно было пересчитать по пальцам – в основном работники МИДа, Внешторга и звезды советского балета. Русский изысканный балет являлся одним из «товаров» на экспорт, точно так же, как и черная икра или водка. О «загнивающем» Западе нам говорили по телевидению только в отрицательных аспектах – о растущей безработице, о тяжелом положении людей и о митингах бастующих, требующих поднятия пособий. Правда, несколько удивляло то, что свои интервью «нищие» безработные обычно давали перед своими красивыми фешенебельными домами или машинами.

Но русский человек привык довольствоваться тем, что есть, и находить выход из любой ситуации. В Советском Союзе для всех желающих работать всегда находилась работа – безработицы как таковой вообще не существовало. Социальный сектор тоже имел место быть – хоть и мизерный, но все же не дающий человеку умереть с голода, спасибо и на этом! Это была так называемая «социальная защита». А плата государству за квартиры, которые тогда еще не были приватизированы, по нынешним понятиям, была смехотворно маленькой, но назначалась из расчета средней, такой же смехотворной зарплаты. Так что все состыковывалось. И все выживали, даже питаясь скромно, практически никто не голодал.

Я знала, что, будучи одной с ребенком, имела право на ежемесячную помощь в 20 рублей. Это было очень мало, но все же лучше, чем ничего. Оставалось найти способ правильно использовать эти деньги, чтобы дать ребенку хотя бы самое необходимое.

За месяц до родов мы, наконец, помирились с мамой. Все устроил папа. Он долго ее уговаривал, успокаивал, объяснил, что я не могла поступить иначе по моему состоянию здоровья. В конце концов скрепя сердце мама сдалась. Мир был восстановлен.

Последний месяц оказался самым тяжелым – я просто изнемогала морально и физически. Находилась на грани нервного срыва.

Утром 10 августа у меня начались схватки, на две недели раньше, чем предполагалось. Видимо, роль в этом сыграли нервы.

От неожиданности моих родителей охватила паника. Папа все же быстро пришел в себя и побежал на улицу ловить такси, чтобы отвезти меня в больницу. Своей машины у папы больше не было, а по телефону вызвать такси не удавалось. Наконец он нашел частника, и меня отвезли в уже знакомое мне место.

Я снова оказалась в роддоме имени Крупской, но теперь уже в предродовом отделении. Врач, осмотревший меня, уверенно сказал:

– Первородящая? Ну, это надолго!

И ушел. На меня больше никто не обращал никакого внимания.

Я находилась в палате с четырьмя другими женщинами.

Схватки усиливались, становилось все больнее и больнее. Но я терпела.

Настал такой исключительный и торжественный день – день рождения моего ребенка! Я просто не имела права кричать или плакать, вернее, не давала себе этого права. Этот день должен был быть только радостью и больше ничем.

Я твердо отгоняла от себя все негативные мысли, которые ненароком проносились в моей голове.

Рядом женщины, одна за другой, испускали душераздирающие крики. Требовали обезболивания. А одна их них рассмешила меня так, что я даже на миг забыла о своих болях.

– Сеня, ну что же ты такое наделал?! За что мне такие муки?! Оооооо… знала б раньше, не легла б с тобой! – она захлебывалась истошными криками и рыданиями.

Акушерки сердились:

– Прекрати хулиганить! Вон смотри, она молчит, бери пример! – и некоторым пальцем показывали на меня.

Женщины-акушерки не отличались деликатностью, разговаривая достаточно грубо. Но это были женщины, свято преданные своей работе, помогающие человеку появиться на свет. Фанатки своего дела, работающие больше за идею, чем за зарплату. Так как их зарплата также была мизерной. Да и врачи тоже не могли похвастаться большими доходами. Поэтому, попадая в больницу, оставалось лишь надеяться на то, что попадешь к добросовестному специалисту, для которого клятва Гиппократа не пустые слова.

Я понимала акушерок, понимала их раздражение, усталость и грубость. Они тоже были людьми со своими проблемами, жизненными невзгодами и нервами.

Отсутствие вежливости во всех сферах – торговле, медицинском обслуживании или сервисе было тогда в порядке вещей. А сервиса в буквальном смысле этого слова просто не существовало.

Я изо всех сил старалась терпеть боли, но они усилились до такой степени, что мне казалось, будто мне вживую отрывали нижнюю часть тела. Чтобы не кричать, я засунула в рот угол подушки, крепко сжала ее зубами.

Схватки учащались, боль стала почти невыносимой. Я еще больше вцепилась в подушку. У меня было ощущение, что процес уже шел полным ходом, несмотря на предсказания врача. Чтобы развеять сомнения, подозвала акушерку, сказала ей об этом. Но она не захотела даже приподнять простыню, которой я была накрыта, осмотреть меня.

– Лежи, сказали тебе! Первородящие сутки рожают!

Сказала она мне с раздражением и вышла из помещения. А я отчетливо почувствовала, что ребенок уже выбирается наружу, и очень забеспокоилась. Не знала, ни что мне нужно было делать при этом, ни как привлечь к себе внимание.

Вдруг в проеме двери я увидела того самого врача. Он проходил мимо по коридору.

– Доктор, прошу вас, подойдите, пожалуйста!

Врач подошел ко мне, приподнял простыню. Раздался возглас:

– Срочно в родильное!

Меня быстро переложили на каталку, перевезли в соседнюю комнату.

Дальше все пошло очень быстро – я изо всех сил продолжала бороться с болью и старалась точно выполнять команды акушерок. Они требовали, чтобы я тужилась.

– Больше не могу! – у меня полностью иссякли силы.

– Можешь! Твоя мать смогла и ты сможешь! Давай! – грозно приказала одна из них.

Я снова собрала себя «в кулак». Еще одно огромное усилие, еще одно и вдруг… из меня как будто выкатился мячик.

Следом раздался младенческий крик, который показался мне самой красивой музыкой на свете.

– Поздравляю, мамаша, девочка! – сказала одна из акушерок и поднесла ко мне мою новорожденную дочку.

Я смотрела на крошечное личико своего дитя, которое она держала перед моим лицом, и меня охватило ощущение, что произошло настоящее чудо. По телу побежали мурашки. Смотрела на дочку как завороженная, не будучи в состоянии ни отвести взгляд, ни моргнуть. Не верила в то, что я смогла произвести на свет такой шедевр! Да, именно шедевр – этот комочек со сморщенным личиком и маленьким, как у ощипанного цыпленка, тельцем с прозрачной кожей и тонкими голубыми венками под ней, показался мне полным совершенством.

– Какая она… красивая… – все, что я смогла произнести. Слов не хватало – я была переполнена эмоциями.

На личике «цыпленка» находились два глазика фиолетого цвета, которые постоянно двигались и почему-то смотрели в разные стороны. Наконец они остановились на мне, на моих глазах. И, о чудо – личико мне улыбнулось!

Хотя, если точнее, кукольный ротик растянулся в подобии улыбки.

Но для меня это была самая красивая улыбка в мире! Ради нее стоило жить!

Я с изумлением и восторгом рассматривала свою доченьку и улыбалась ей в ответ. Вдруг почувствовала себя абсолютно счастливой и умиротворенной. Пережитая боль, моральные и физические страдания – все мгновенно испарилось.

Существовало только это необыкновенно красивое и трогательное существо, за которое я уже была готова снова пережить все сначала, если бы это было нужно. Если нужно, то даже отдать свою жизнь.

Это была Магия, Чудо, Дар Божий! Это свершилось 10 августа 1983 года в 13 часов 10 минут по московскому времени. Спасибо врачу, спасибо этим милым акушеркам, спасибо этому замечательному роддому, спасибо Надежде Константиновне Крупской! И, главное, спасибо моей малышке – за то, что она родилась!

Тогда я по-настоящему поняла, что такое эйфория. Ощущение полного блажества, счастья, легкости – как будто я парила в воздухе, потеряв свою телесную оболочку.

Какое великое предназначение – быть женщиной, дарить жизнь! Я думала о том, что, наверно, каждая мама испытывает те же самые восторженные, волшебные чувства при рождении своего ребенка. Как же иначе? Ведь ребенок – это Чудо, теперь я знала это совершенно точно!

Врач снова подошел ко мне. Был очень удивлен.

– Поразительно – впервые вижу, чтобы первородящая родила меньше чем за четыре часа!

Я рассмеялась:

– Мне так сильно хотелось, чтобы моя доченька родилась поскорее, скорее увидеть ее, что она это услышала и помогла мне!

Глядя на свою крошечную дочь, я уже не понимала, как могла жить без нее раньше! Мне стало жутко стыдно при мысли о том, что семь месяцев назад в какой-то момент у меня в голове долей секунды проскочило «оставлять, не оставлять?». Я целовала милое личико с кукольным ротиком-бантиком и прятала свои глаза на маленькой теплой грудке, прося у нее прощения.

Через три дня меня выписали. За мной приехали на такси родители. Папа бережно взял на руки свою маленькую внучку, завернутую кульком в тонкое одеяльце, и не выпускал ее ни на минуту до тех пор, пока мы не вошли в свою квартиру.

Родители предложили мне первое время пожить у них. Это была небольшая двухкомнатная квартирка на Магаданской улице, расположенная довольно далеко от станции метро «Бабушкинская». Условия были очень скромными. Несмотря на все папины заслуги и ученые звания, правительственные награды, написанные труды, пенсия у него была совсем небольшой. Вероятно потому, что в целом время было очень непростое – конец социализма, частые инфляции, низкие зарплаты, мизерные пенсии.

В маленькой квартирке нам, конечно, было тесно – трое взрослых и ребенок. Но все же это было лучше, чем моя комната в коммуналке. Я не могла даже себе представить, как жила бы там с ребенком. Тем более при наличии неприятных, язвительных соседок. Поэтому согласилась на предложение родителей – мне была необходима их помощь.

Я уже знала, что назову свою малышку Алиной. Мне издавна нравилось это имя.

В детстве и юности я очень увлекалась литературой и поэзией, поэтому прочитала много книг, в том числе много русской классики. В 16 лет я как-то натолкнулась на красивое стихотворение нашего гениального русского поэта А. С. Пушкина «Признание», в котором были такие строчки:

«Алина! сжальтесь надо мною.

Не смею требовать любви.

Быть может, за грехи мои,

Мой ангел, я любви не стою!

Но притворитесь! Этот взгляд

Всё может выразить так чудно!

Ах, обмануть меня не трудно,

Я сам обманываться рад!»

Эти строчки тогда настолько впечатлили меня, что я подумала: «Если у меня когда-нибудь будет дочь, то обязательно назову ее Алиной».

И вот моя Алина появилась на свет!

Рождение ребенка явилось для меня таким невероятным и безгранично счастливым потрясением, что даже Максим с моими нелегкими мыслями о нем на какое-то время отошел на задний план. Однако, вернувшись с ребенком домой, я решила спокойно обдумать сложившуюся ситуацию. Две недели спустя пришла к выводу, что, несмотря на его молчание, он должен узнать о том, что у него родилась дочь.

Решила позвонить его маме, как он мне это когда-то предложил. Трубку сняла сама Зоя Ивановна

– Ниночка… здравствуй! Сколько лет, сколько зим! Как ты? – воскликнула она.

– Спасибо, Зоя Ивановна, все хорошо. А как вы, как Орест Кондратьевич?

Мама Максима тепло отнеслась к моему звонку и сразу предложила встречу.

– Не будем тратить время по телефону, увидимся – поговорим. Приезжай!

На следующий день мы встретились с ней в полдень на Садовом кольце.

Моя малышка тем временем оставалась на попечении бабушки с дедушкой.

Зоя Ивановна радушно обняла меня, расцеловала. Я сразу почувствовала, что она искренне рада нашей встрече, и это придало мне решимости.

Погуляли около часа. Она много и оживленно говорила – рассказывала свои новости. Я молча слушала. Вдруг она заговорила о сыне:

– Максим женился на актрисе Наталье Андрейченко. Он получил от Моссовета хорошую трехкомнатную квартиру, рядом с улицей Горького, где и поселился с ней. Кстати, у них родился сын, Митя. Но живут они как кошка с собакой, не чувствую я их отношений! Думаю, разведутся.

Я продолжала слушать и молчать.

В какое-то мгновение Зоя Ивановна вдруг осеклась. Остановилась, внимательно осмотрела меня с ног до головы.

– Ты какая-то не такая, как раньше, что-то изменилось… Ты… случаем, не беременна?…

– Нет… Уже нет! Две недели как родила, – выдохнув, рассмеялась я.

Зоя Ивановна даже не удивилась. Она мгновенно все поняла.

– Максим знает?

– Нет, пока нет. Но он сказал, что я могу обращаться к вам.

Зоя Ивановна задумалась, вздохнула. Прошлись еще немного. Я вкратце объяснила ей, что произошло. Она внимательно выслушала и затем стала расспрашивать меня о ребенке – как я назвала дочку, как она кушает, кормлю ли ее грудью и т. п. Дала мне несколько практических советов – как лучше кормить и купать ребенка. Хоть она и хмурилась временами, но у меня осталось ощущение, что в целом к новости отнеслась доброжелательно. Сказала, что обязательно увидит внучку, только «чуть попозже».

Расстались, как всегда, тепло. На прощание Зоя Ивановна поцеловала меня.

– Да, Нина… все это непросто. Но я поговорю с Максимом. Созвонимся вечером.

Я повернулась, стала уходить. Но спиной чувствовала, как ее глаза сверлили меня вслед.

Много лет спустя Максим скажет мне, что мама рассказывала ему, как часто у нее перед глазами вставало видение моей «уходящей спины». Что впоследствии ее «годами мучило» это.

А вечером того же дня по телефону Зоя Ивановна была со мной совсем другой. Полной противоположностью той, кем она была днем. Разговаривала очень сухо и холодно и даже перешла на «вы».

– Я разговаривала с сыном. Он сказал, что не имеет никакого отношения к вашему делу!

Ушат ледяной воды. Я застыла в ошеломлении, молчала. Что тут ответишь? Никогда бы не предположила такое… Но почему-то больше всего меня поразило именно слово «дело». Его ребенок это – «дело»? Как будто речь шла о бумажной папке с номером!

– Кроме того, зачем вы звонили Наталье? – строго продолжала Зоя Ивановна.

– Зоя Ивановна, я никому не звонила. И у меня даже нет телефона Максима и его жены.

– Если не вы, то кто-то из ваших подружек! Наталья мне сама только что это сказала! – настаивала она.

Мне вдруг все стало ясно. В ее фразе был очевидный подтекст – мне давали понять, что якобы жена Максима была уже в курсе всего. Поэтому незачем искать ее, сообщать ей эту новость.

Это был «ход конем». Подстраховка, на всякий случай. Зоя Ивановна защищала интересы своего сына. Возможно, это был совместно продуманный ход. Они боялись, что когда я получу отказ, то смогу захотеть отомстить Максиму, постараться разбить его брак. Им нужно было изначально отбить мне такое желание, если вдруг оно появится. Люди часто подозревают других, судя по себе.

– Зоя Ивановна, это невозможно, абсолютно никто не мог звонить жене Максима! Но я все понимаю… Не буду больше беспокоить вас! До свидания.

В ответ прозвучало ледяное «до свидания!»

Я повесила трубку. И снова возникло это жуткое ощущение землетрясения, конца света… снова все рушилось вокруг меня. Голова шла кругом…

Как Максим мог пойти на это? Как будто того, что уже сделал, было мало! За что мне это новое потрясение? Как пережить его?!

Я смотрела в круглые чистые глазки дочки и снова просила у нее прощения.

Во всем моя вина! Не разглядела ее отца, не узнала достаточно хорошо, так легко доверилась, поверила ему! Нет у нее «папы» и, наверно, никогда не будет…

Алинка смотрела на меня в ответ серьезным, как мне казалось, каким-то «взрослым» взглядом, как будто все понимала. Я почувствовала себя еще более виноватой перед ней.

А затем со мной что-то произошло, в одночасье. Что-то сдвинулось в моем сознании. Внезапно появился огромный страх за дочь – день и ночь – непрестанный страх, который я никак не могла контролировать, побороть. Более того, у меня начались ежедневные бессонницы. А когда мне удавалось заснуть, то каждый раз мне во сне являлись покойники – люди, которых я когда-то знала. Они молча и, казалось, с большим укором пристально смотрели на меня.

Это приняло такой систематический характер, что я просто начала бояться засыпать. Ребенка нужно было кормить и пеленать каждые три часа, а в перерывах я старалась заниматься чем угодно, лишь бы не заснуть. Ночи стали мукой – проходили в постоянной борьбе со сном.

Вскоре я начала падать от усталости. Стала опасаться брать крошку на руки, боясь уронить ее или ненароком что-то повредить ей.

Видения покойников совершенно выбивали меня из колеи и укрепляли мой страх за дочь. В конце концов я пришла к однозначному выводу: они постоянно приходят, так пристально и печально смотрят на меня потому, что зовут к себе. Значит, я скоро умру.

Эта мысль стала убеждением. Не зная, когда и как это произойдет, я принялась готовиться.

Готовилась к этому морально и также организационно. Меня занимала главная мысль: кто займется моей маленькой дочкой, когда меня не станет, кто позаботится о ней? Ведь мои родители были уже пожилыми, и я знала, что они не переживут, если со мной что-то случится. А других родственников, способных взять на себя такую трудную миссию, у нас не оставалось. Мне не хотелось, чтобы мой ребенок оказался в детском доме.

Я всерьез задумалась о том, чтобы составить завещание на кого-то из своих подруг, кто согласился бы приютить у себя моего ребенка, отнестись к нему как к своему. Решила поговорить с некоторыми из них, а также предупредить своих родителей.

Когда я осторожно завела с родителями разговор на эту тему, их реакция была бурной, возмущенной.

– Ты с ума сошла! Откуда такие мысли?! Да мало ли кому снятся кошмары! – с негодованием восклицали они.

Но я настаивала на своем – это были не кошмары, а постоянно повторяющееся спокойное видение. Безмолвный призыв.

Папа, всегда спокойный в критических ситуациях, принял решение:

– Так больше дело не пойдет! Завтра запишу тебя на прием к специалисту, в платную поликлинику. Ты не можешь оставаться в таком состоянии, у тебя ребенок!

Папа всегда очень поддерживал меня. Даже когда я объяснила родителям, что отца у моей девочки фактически нет, он успокаивал меня:

– Не переживай, Ниночка! Я снова выйду на работу. Как-нибудь прокормим малышку!

Но я не могла рассчитывать на пожилого больного отца, который к тому времени уже пережил свой первый инфаркт. Должна была сама найти решение, как прокормить дочь.

Через неделю я послушно последовала за папой в платную поликлинику. Оказалось, что он записал меня на прием к психологу-психиатру. Я пришла в ступор: мой отец считает меня сумасшедшей? Но все же решила идти до конца – что это меняло?

«Специалистом» оказалась пышная блондинка лет сорока пяти – пятидесяти, с белыми, обесцвеченными волосами, с круглыми голубыми глазами и пухлым ртом, покрытым ярко-красной помадой. Внешне она совершенно не соответствовала моим представлениям о психиатрах.

Но, как и подобает, начала подробно расспрашивать меня. Я так же подробно рассказала все, что со мной происходило. Она внимательно выслушала до конца, а затем резко, пронзительно сказала, чеканя слова, глядя мне прямо в глаза:

– Вы знаете, что с вами? Вы сходите с ума! А вам нужно ребенка поднимать! Так, вам на выбор: сейчас же срочно ложиться в больницу или же принимать антидепрессанты на дому! Третьего решения быть не может!

Я опешила – не ожидала подобного приема. Мне всегда казалось, что психиатры разговаривают с больными тихо, мягко, ласково – как и положено с больными.

А тут такая резкость, почти агрессия! Но, похоже, именно это в итоге и помогло мне. Ее слова стали для меня электрическим разрядом – как будто по мне прошел ток. Как будто я очнулась от летаргического сна.

Женщина оказалась хорошим психологом – сумела найти ту самую «болевую точку», на которую следовало нажать.

– Я поняла, спасибо! – и, схватив рецепт, выскочила из кабинета.

Папа, ждущий в коридоре, встревоженно смотрел на меня. На его расспросы я ответила, что у меня «все хорошо».

Мне действительно удивительным образом стало хорошо!

Я вдруг снова очень ясно осознала, что у меня есть моя крошечная дочь, что она мое Чудо, Подарок Неба, Дар Судьбы! Что теперь самое главное – ОНА. И я должна растить ее в любви, внимании и заботе, забыв о себе, о своих личных проблемах.

Рецепт я выбросила – не стала принимать никаких лекарств – не почувствовала в этом необходимости. Все нормализовалось само собой. Я снова начала засыпать без страха. Видения исчезли и больше никогда не появлялись. Позднее какой-то терапевт объяснил, что у меня был «послеродовой блюз», отягощенный моими «специфическими обстоятельствами». Но главное – все встало на свои места так же внезапно, как и произошло.

Итак, моей насущной проблемой стало найти способ обеспечивать дочку всем необходимым. Все стоило дорого и многого даже не было в продаже. Отыскать-купить простую, но приличную коляску, кроватку, детскую одежду и тому подобное в то время было сложно. Приходилось постоянно обходить комиссионные магазины, регулярно просматривать частные объявления.

Когда дочурке исполнилось два месяца, я вышла на работу. Нужно было зарабатывать на жизнь. Ребенка оставила на попечение бабушки с дедушкой, которые в ней души не чаяли. К тому времени молоко у меня уже давно пропало, что неудивительно. Пришлось перевести Алинку на молочные смеси. Она ела их очень неохотно, морщила личико, но другого выхода не было.

Максим не сдержал своего слова. Таким образом, у меня больше не было обязательства скрывать от моего близкого окружения, кто отец моей дочки. Коротко сказала правду.

Мои родители были глубоко шокированы. Им было трудно поверить, что человек такого культурного уровня мог игнорировать и меня, и своего ребенка. Спросили, что я собираюсь делать. Я ответила: «Растить дочь одна».

Папа снова поддержал меня, подтвердил, что сделает для внучки все, что сможет. Снова порывался искать работу. Но я твердо решила, что должна выходить из этого положения сама. С того дня об Алинкином отце мы дома больше не говорили, как будто его не существовало.

А некоторые из моих подруг уговаривали меня подать в суд – на признание отцовства и алименты, предлагали быть свидетелями.

– Тут некоторые одну-две ночки проведут, а потом рожают и подают в суд! А вы общались длительное время, и он тебя предал! Имеешь право!

Да, я знала, что юридически могла это сделать. Сама знала женщин, которых они приводили мне в пример, которые добились алиментов для своих детей.

Конечно, чего только не существует в мире. Одни мужчины помогают материально своим бывшим женам (это случай и моего двоюродного брата), а другие не считают нужным дать средства даже на питание, на выживание своему собственному ребенку. И хотя меня трудно удивить, но в данном случае я была удивлена, более того, ошеломлена. Ведь в свое время Максим оказался в такой же ситуации, как и теперь его дочь. И я хорошо помню, как он с гордостью рассказывал мне, что его папа, несмотря на наличие законной семьи – жены и сына, постоянно помогал ему и его маме. Ежемесячно давал им деньги «на жизнь», купил две квартиры и дачу, дарил сыну дорогие подарки.

– Думаю, тогда у меня единственного в Москве была такая детская машина! Отец мне ее купил, чтобы я ездил в ней на даче!

Позднее даже подарил мне фотографию себя, ребенком, в этой машине. А тут такое отношение к маленькой дочке, нуждающейся в его помощи…

Да, я знала, что могла бы добиться признания ребенка через суд, были свидетели.

Но я психологически не могла пойти на это. Не могла представить себе, как стану ходить по судам после таких теплых радужных отношений, которые существовали между нами. Что-то доказывать, вызывать свидетелями соседей по моей коммуналке, подруг, его друзей и знакомых… Нет, это было ниже моих представлений об этике отношений и выше моих сил.

И еще. Я очень винила себя за то, что доверилась Максиму. За то, что вовремя не разглядела его. Влюбилась как школьница и доверила свою судьбу человеку, которого, как оказалось, не знала до конца. Винила именно себя, не его.

Я даже не знала, увижу ли его когда-нибудь вообще, да и видеть уже не хотелось. Было такое ощушение, как будто из моей души выпал кусок.

Как-то ко мне из Ленинграда приехала моя милая школьная подруга, Ира Вавилова. Она долго восхищалась Алинкой, играла с ней, целовала. Будучи медицинским работником, искусно сделала ребенку массаж. Я смотрела на обеих и внутренне радовалась тому, что у меня есть такие хорошие друзья, люди, которые любят мою малышку. А затем, после отъезда Иры, долго сидела возле кровати, рассматривая крошечный спящий комочек – такой одинокий и трогательный на большой поверхности кровати. Переживала за дочку, «ломала» себе голову: как найти правильное решение, создать ей нормальные условия для жизни?

Единственный, кто поддерживал меня со стороны семьи Максима, был его брат Евгений, Геня, Женя.

Женя регулярно звонил мне, спрашивал о моем самочувствии и неизменно каждый раз приглашал к себе в гости. Я лаконично сообщила ему, что родила дочь. Геня воодушевленно поздравил меня и, как обычно, пригласил на обед или на ужин.

Я уже давно не виделась с ним, поэтому решила ненадолго оставить Алинку с моими родителями ради «визита вежливости». Теперь он был мне не только другом, но посредством дочки стал и родственником.

В очередной выходной день я поехала к нему вместе с одной из своих приятельниц, которую когда-то представила ему. Общительный человек, он любил знакомиться с новыми людьми.

Квартира Жени являлась в определенном смысле «светским салоном», куда он приглашал своих друзей. У него уже в те нищие времена был видеомагнитофон – крайняя редкость, доступная разве что дипломатам и работникам Внешторга, то есть «выездным». Поездки на Запад тогда были доступны только артистам, да и то немногим. В основном Большому и Мариинскому театрам оперы и балета, а также ансамблю Игоря Моисеева. Они составляли часть русского престижа, который было не стыдно продемонстрировать за границей. Все они предварительно проверялись «на вшивость», то есть достаточно ли морально устойчивы, чтобы не остаться на «загнивающем Западе» навсегда и не опозорить родину. В ту далекую советскую эпоху границы в Европу для обычного, среднего человека были еще прочно закрыты.

Будучи талантливым художником-«станковистом» с редким образным дарованием и сыном гениального композитора Исаака Дунаевского, Женя входил в московскую элиту. Он являлся членом Союза художников и очень дружил с их президентом, Таиром Салаховым. К нему часто сьезжались друзья и знакомые – актеры, теннисисты, врачи, писатели, художники, артисты. Некоторые «выездные» друзья привозили ему из-за «кордона» записанные видео-кассеты с нашумевшими на Западе фильмами.

Мы нередко собирались у него для их просмотров, Женя всегда приглашал меня. Почти как в Доме кино, только уютнее – в доверительной, почти семейной атмосфере.

Там я увидела много фильмов в оригинале. У Жени была масса интересных фильмов. Помню, меня когда-то поразили, по многим параметрам, американские фильмы «Omen» («Предзнаменование») и «Hair» (Волосы). Иногда английскую, вернее, американскую речь нам переводила актриса Анастасия Вертинская, прожившая несколько лет в Соединенных Штатах.

А Женя, верный своим привычкам радушного хозяина, каждый раз приготовлял нам душистый чай. Именно благодаря ему с тех пор моим любимым чаем стал «Earl Grey».

Когда в тот памятный день мы с приятельницей приехали к нему домой, гостеприимный хозяин встретил нас огромным тортом, обильно украшенным кремовыми розами, – «прощай, талия!» Долго разговаривали, попивая чай в его маленькой кухоньке с красивой мебелью из резного дерева ручной работы. Женя интересно рассказывал о своем творчестве того периода, показывал эскизы последних работ. Затем мы перешли в спальню, где был установлен видеомагнитофон. Там обычно и проходили просмотры, так как эта комната была самой большой в его квартире.

Над двуспальной кроватью висел портрет Исаака Осиповича Дунаевского в его зрелые годы. Меня это не удивило – Женя очень любил своих папу и маму. Как-то в разговоре признался мне, что после ухода из жизни отца он много лет подряд ухаживал за парализованной мамой, до самой ее смерти. Далеко не каждый из нас способен на это. Женя обладал щедрой и преданной душой.

Я остановила взгляд на портрете Исаака Осиповича. Внезапно он поразил меня. С портрета на меня смотрела… Алинка! При рождении ее головка была почти без волос, и сходство с дедушкой было разительным. Мою знакомую тоже поразило это сходство, как она позже сказала мне.

Мягко улыбаясь, Женя повернулся ко мне.

– Масюсь, ну, рассказывай, наконец! Как твоя девочка, как назвала ее? Кто папа?

Я тоже невольно заулыбалась, подумав о дочке. Колебалась, обдумывая ответ.

А моя приятельница выпалила со смехом:

– Жень, поздравляю тебя с племянницей!

Геня повернулся ко мне с широкой спокойной улыбкой.

– Да? Поздравляю! А Максим знает?

Казалось, эта новость совсем не удивила его. Так же, как и Зою Ивановну. Как будто они оба подозревали нечто подобное.

Женя поинтересовался: «Максим помогает дочке?»

Я ответила правду: «Нет, не видит и не помогает».

Старший брат очень расстроился. Было видно, что он искренне обескуражен и даже возмущен.

– Как же так?! Ведь Максим сам был в таком же положении, что и ваша малышка! Но мы же с мамой приняли его! И папа не оставил его и Зою Ивановну без помощи, полностью обеспечил. Был бы жив отец, он никогда бы не допустил, чтобы он так обошелся с тобой и с ребенком!

С того дня он регулярно звонил мне, интересовался племянницей. А когда я изредка приезжала к нему в гости, он передавал ей в подарок какие-то сладости, компоты, фрукты. Все это было дефицитом, и такие знаки внимания мне были необычайно приятны и дороги. Он был единственным человеком из той семьи, кто вел себя по-родственному по отношению к Алинке.

Мне нужно было устраивать свой быт и как-то справляться с трудностями – денег постоянно не хватало. Кроме того, поскольку ребенок отказывался есть питание, которое выдавали в детской кухне, то кормление стало мукой.

Я принялась повсюду искать финское детское питание, которое иногда поступало в продажу. Ходила по всем продуктовым магазинам подряд, договаривалась с продавщицами. Обещала денежное вознаграждение, если позвонят мне, когда его привезут в магазин. Они обещали и действительно иногда звонили. Но когда я приходила к магазину, там уже была огромная толпа. Иногда приходилось стоять в очереди по полтора-два часа. Но радостной компенсацией был тот момент, когда, наконец, покупала ассортимент разноцветных баночек и представляла себе, как вкусно будет моей дочурке.

Время шло. Алинка быстро росла и становилась очень веселым и задорным ребенком, хохотушкой и певуньей. Она могла бесконечно издавать различные звуки, соединяя их всевозможными интонациями, как будто пела вариации. А как только встала на ножки, то «затанцевала».

Алиночка, Алинуся, Алиненок, Аленький Цветочек, как мы ее называли в семье, стала источником нашей непрестанной радости, волшебным лучом света в «темном царстве» нашего нелегкого быта. Она стала смыслом моей жизни.

Мне было очень радостно сознавать, что моя доченька росла добрым, отзывчивым и воспитанным ребенком. Уже в два годика, когда мы с ней где-нибудь на прогулке встречали маленьких плачущих детей, она вырывала свою ручку из моей и бросалась утешать их – что-то лепетала, обнимала, целовала. Детки сразу успокаивались, приводя в изумление и умиление своих мам.

То же самое происходило, когда нам на пути попадался кричащий в коляске младенец. Тогда Алинка мчалась к ней и принималась активно качать ее вместе с мамой.

Еще будучи совсем крохой, встречая соседей по лестнице, она всегда говорила им «здравствуйте!», приятно удивляя их. Но самым забавным было то, как она здоровалась с незнакомыми людьми в автобусе или в метро, неизменно приводя их в хорошее настроение, вызывая улыбку и комплименты.

Она оставалась такой и позднее, став школьницей и затем студенткой, принося помощь и поддержку не только своим одноклассникам и однокурсникам, но и случайным людям, которые встречались и встречаются на ее пути. Наверное, поэтому сегодня у нее есть немало друзей и так много хороших знакомых.

Моей маленькой зарплаты на жизнь не хватало. Чтобы подзаработать хоть какие-то деньги, я придумала свой «бизнес». Покупала в комиссионке дешевую, но симпатичную подержанную кофточку или платье, отутюживала все как новое, пришивала где-то сбоку или сзади бантик или расшивала цветными нитками, бисером или жемчужинками, разорвав старые бусы. Снова относила в комиссионку и оценивала несколько дороже, чем купила. Мне везло – каждый раз вещь быстро «уходила», а я «зарабатывала» 5—10 рублей. А тогда для меня это были очень ощутимые деньги, учитывая мою зарплату в 62 рубля и 50 копеек. Так и «выкарабкивалась».

Когда Алинке исполнилось шесть месяцев, мне удалось к этому моменту сэкономить немного денег и пригласить на дом профессионального фотографа. Так у дочки появились первые забавные снимки. Тогда в России не так много людей имели свои фотоаппараты – они стоили дорого.

Поскольку мне пришлось выйти на работу, то с ребенком постоянно оставались мои родители. Папа определил себе обязанность – выходить гулять с внучкой каждый день в парке возле дома. Но когда я не работала, то прогуливалась с Алинкой сама.

В один из таких радужных дней я познакомилась и сразу подружилась с соседкой с первого этажа, которая впоследствии стала мне очень близким человеком.

Галя Белова была очень интересной и энергичной женщиной, директором промтоварного магазина, замужем за офицером, двое детей. Ее младшая дочка, Викуся, была всего на шесть месяцев старше моей Алинки.

Мы часто встречались у Гали или у меня, а также вместе ходили на прогулку с нашими крошками в колясках, разговаривая «за жизнь».

Галя оказалась очень добрым и отзывчивым человеком. Я всегда вспоминаю о ней с большой благодарностью. Узнав, что у Алинки нет отца, она постоянно стремилась поддержать меня морально – по-соседски и по-человечески.

Когда моя дочка подросла, встала на ножки и начала пытаться вылезать из кроватки, возник вопрос о том, где найти детский манеж. В то время это был огромный дефицит, как и многое другое, – в продаже они бывали крайне редко.

А ребенка нужно было оставлять в безопасности, хотя бы чтобы выйти ненадолго на кухню.

Я рассказала о своей заботе Гале. Она тут же обзвонила пол-Москвы своих знакомых и у кого-то отыскала, одолжила для Алинки деревянный манежик.

Мы были спасены! Моя малышка очень любила играть в нем и часто засыпала там прямо на своих игрушках, в объятиях с любимым плюшевым гномом, подаренным дядей Юрой.

Тем временем пришла очень хорошая новость: дом, где находилась моя комната в коммуналке, был признан аварийным. Его назначили на снос. Началось выселение жильцов и всем выдавали жилплощадь в новых районах, причем отдельные квартиры. Я воспряла духом – начиналась новая, лучшая жизнь! Теперь я могла привести дочурку в наше собственное жилье. Новая квартира открывала мне новые возможности. Но, главное, это было бы только наше с Алинкой жилье!

Я принялась вплотную заниматься квартирным вопросом, и удача снова улыбнулась мне – удалось договориться с администрацией об однокомнатной квартире именно на «Бабушкинской»! Это была огромная радость для меня и для моих родителей. Тем более что всех жильцов «ссылали» в очень отдаленные районы, на самые окраины Москвы. А я могла отныне жить отдельно от родителей, но рядом с ними. Оставлять им ребенка и забирать его в любое время.

Стала готовиться к переезду с большим энтузиазмом.

Новая квартира оказалась очень хорошей – в благоустроенном доме «улучшенной планировки», с двумя лифтами, с большой кухней и с балконом. И с видом на Останкинскую телебашню. Забегая вперед скажу, что впоследствии, выставив квартиру на обмен, уже после моего переезда во Францию, я машинально называла ее посетителям Эйфелевой. Получалось очень забавно – люди воспринимали это как шутку, смеялись, и разговор сразу приобретал непосредственный и дружелюбный характер.

Алинке исполнился годик, затем полтора. Она уже вовсю топала ножками и начала разговаривать. С течением времени, с каждым днем она необыкновенно радовала меня и бабушку с дедушкой своими очаровательными, очень забавными фразами – как и все детки, начинающие говорить. Иногда она мне просто открывала иное видение вещей, под новым и неожиданным углом зрения.

Дети непосредственны, чисты и гениальны. Не зря народная мудрость гласит: «Устами младенца глаголет истина».

Однажды нам позвонил Женя.

– Масюсь, как ты, как Алиночка? Я тут вот что подумал… хочу спросить у тебя разрешения все-таки поговорить с Максимом о его дочке. Кстати, он развелся с Натальей.

Предложение показалось мне вполне естественным, и я согласилась.

Через пару дней в квартире родителей снова раздался телефонный звонок. На этот раз звонил Максим, телефон дал ему Женя. Как и всегда, весело и непринужденно поздоровался, а затем мягко, вкрадчиво спросил:

– Нинуль, я хочу увидеть дочку. Можно?

На следующий день он в условленное время подъехал к нашему дому. Я увидела его в окно, и мы с Алинкой спустились во двор.

Максим сидел в своей новой машине, последней марке «Жигулей», задумчивый и серьезный. Заметив нас, улыбаясь вышел навстречу. Взял дочку на руки, прижимал к себе, целовал. В его глазах заблестели слезы. Алинка притихла, внимательно непрерывно смотрела ему в глаза и только постоянно тоненько повторяла: «мама… мама…» Может быть, это потому, что до этого дня она никогда не произносила слова «папа»?

Это был очень трепетный, трогательный момент. Я сама чуть не расплакалась, глядя на них.

– Нинулечка, прости меня, прости… я очень виноват… Дай мне возможность все исправить! – повернулся ко мне Максим. Его глаза были печальными и влажными.

«Искренне?.. Дай-то бог!» – подумала я.

Он действительно был очень похож на человека, который искренне раскаивался. Очень скоро и Алинка почувствовала «родную кровь» – прижалась к папе, не двигалась, а только хлопала глазками, глядя на него.

В машине Максим посадил дочку к себе на колени, постоянно целовал и гладил ее головку. Положил ее ручки на руль. Я села рядом, и так он немного покатал нас вокруг соседних домов.

– Алиночка, видишь, это ты управляешь машиной! – Максим быстро освоился в обращении с ребенком. И Алинка так же быстро привязалась к папе.

С этого дня Максим стал раз в неделю-две приезжать к нам – привозить дочке фрукты, игрушки и даже оставлял деньги – то, что считал нужным. Я никогда ничего не просила и была рада его любому вниманию к дочке.

Он пообещал признать дочь документально, объяснив мне, что «это никогда не поздно». А несмотря на мое приглашение зайти в квартиру к родителям, Максим не захотел, видимо, чувствуя себя перед ними неловко. Обычно он просто катал нас с Алинкой по городу на машине или мы заезжали выпить чаю в мою новую квартирку.

Я простила его и стала ему другом. Для меня самым главным было то, чтобы он общался с дочкой. Прошлое мы не вспоминали и отношений не выясняли.

О возможном совместном будущем с ним я не думала – еще слишком свежо было в памяти все, что произошло. Да и сам он ничего мне не предлагал.

Я смотрела на Максима и на Алинку и очень радовалась, наблюдая за их нежностями. Думала: «Может быть, теперь Максим все понял, осознал и действительно все исправит?» Ведь «все течет, все изменяется», как справедливо сказал древний философ Гераклит.

Несмотря на прежнее глубокое разочарование, во мне теплилась эта надежда. Всегда хочется верить в лучшее.

Так прошло три или четыре месяца.

И тут вдруг Максим перестал приезжать к дочери и помогать ей материально. Как-то позвонил, сказал, что устал жить у мамы. Поэтому решил переехать «на время» к какой-то знакомой женщине. «По-дружески», как он объяснил мне. Оставил номер телефона.

– Звони, если что! – предложил Максим и снова «растворился в воздухе».

Вестей от него больше не было. Я подождала месяца два и затем позвонила по указанному номеру. Максим снял трубку сам.

– Макс, у тебя все в порядке? Алинка постоянно спрашивает о тебе, ждет… Пожалуйста, не забывай ее!

Он пообещал приехать, но больше не приехал и не позвонил. Только теперь мне было гораздо труднее это пережить – дочка по десять раз на дню спрашивала: «Где папа? Когда придет?» Я терялась, не зная, что ей ответить, как объяснить эту ситуацию маленькому ребенку.

Хоть я и очень переживала из-за того, что Максим перестал общаться с дочкой, но звонить ему, «доставать» не считала для себя возможным. Как, да и зачем принуждать человека, если он не хочет видеть собственного ребенка?

С двухлетним днем рождения папа Алинку не поздравил – по-видимому не вспомнил.

А сразу после своего праздника дочка заболела – острый пиелонефрит. К вечеру температуру зашкалило за сорок. Мои родители и я сама были в сильной панике. Мама постоянно плакала, предвещая мне, по своей привычке, осложнения, что еще больше увеличивало мой стресс. Конечно, мне очень хотелось посоветоваться с Максимом, но, подумав, я не решилась беспокоить его и его подругу в позднее время. Вызвали «Скорую».

По решению прибывшего врача Алинку отвезли в ближайшую больницу.

Мы ехали в «Скорой», я держала дочкины кукольные ручки в своих и молилась о том, чтобы ей повезло, чтобы она попала в «хорошие руки». Меня сверлила тревожная мысль: «Окажется ли больница хорошей?» Уверенности в этом не было.

В то время московские больницы, даже детские, оставляли желать лучшего. Про периферию лучше и не говорить. Грязь, запущенность, антисанитария, небрежное отношение к пациентам. Крошечные зарплаты медперсонала часто определяли их отношение к пациентам. Про клятву Гиппократа вспоминал, к сожалению, далеко не каждый врач. Медсестер и санитарок не хватало. Но существовали, конечно, и ответственные врачи и медперсонал – люди, преданные своему делу, которые не считались со временем и усталостью, которым хотелось поклониться в ноги.

Был уже поздний вечер. Персонала в больнице почти не оказалось. Алинку приняли в приемном покое, разлучив нас. Мне не разрешили остаться с дочкой на ночь. С тяжелым сердцем пришлось передать ее нянечке и уехать домой.

Наутро я приехала в больницу спозаранок, и то, что я увидела, привело меня в ужас.

Алинку положили в палату вместе с детьми с инфекционными заболеваниями. Рядом в кроватках лежали детки от трех до шести лет с кожной сыпью и язвами.

Вскоре пришла медсестра и начала делать детям уколы, быстро крутя, переворачивая их. К моей дочке она подошла в последнюю очередь. Видя, что она не помыла руки, я попросила ее сделать это.

Медсестра пришла в ярость от подобной «наглости». Закричала: «У меня нет времени мыть руки после каждого ребенка!» Но я упорно стояла на своем, и, в конце концов, она их наскоро помыла, сделала укол и ушла с возмущенно-оскорбленной миной на покрасневшем лице.

Я очень расстроилась. Прекрасно понимала, что если на этот раз мне удалось добиться от нее соблюдения гигиены, то в следующий она может прийти, когда меня на будет, и тогда уж точно руки мыть не станет. Но выхода из этой удручающей и опасной для ребенка ситуации я не видела.

Вечером, вернувшись совершенно удрученной домой, я решила все-таки позвонить Максиму. После долгих колебаний, так как «кожей» чувствовала, что мой звонок не вызовет у него восторга. Но пока у меня оставалась надежда, что, может быть, он захочет помочь дочке, я не могла пренебрегать ею.

– Максим, извини за беспокойство, тут срочный вопрос! Алинка в инфекционной больнице, очень ослабла, температура высокая. А больница грязная, условия антисанитарные. Боюсь, что я привезла ее с одной болезнью, а увезу с пятью!

Ты мог бы что-то предпринять? Может, устроить ее в другую больницу? Или договориться с каким-нибудь врачом, чтобы он приходил к нам на дом? Ты мне когда-то говорил, что у твоего сына Мити был такой педиатр – хороший и мобильный – приезжал на дом.

– Нет, у меня не сохранилось его телефона… Целуй за меня Алинку. Позвоню завтра.

Повесил трубку. Разговор получился очень коротким. Папе явно было не до дочки.

На следующее утро, по дороге в больницу, я с тяжелым сердцем забежала к участковому педиатру и наспех объяснила ситуацию. Женщина-педиатр подтвердила, что ей хорошо знакома такая антисанитарная практика в этой больнице. И что я права – ребенка нужно было срочно забирать.

– У нас работает медсестра, которая иногда ходит по домам, по договоренности с пациентами. Если хотите, я попрошу, чтобы она каждый день приходила к вам делать малышке уколы. Плату обсудите сами.

Я очень обрадовалась, сказала, что, конечно, хочу – как можно не хотеть? Это казалось единственным выходом. Стала прикидывать, сколько медсестра может запросить – вопрос был немаловажным при моем скромном финансовом положении, но я уже знала, что, конечно, соглашусь – за любую цену.

Следующим этапом нужно было срочно вывезти Алинку из больницы.

Приехав туда, я сразу решительно вошла в кабинет главврача. Сообщила ему, что забираю дочку. Пришлось поругаться – он не принимал никаких доводов и категорически отказывался отпустить ребенка, ссылаясь на «медицинскую этику». Но я заранее настроила себя, что не отступлю ни при каких обстоятельствах, даже если мне придется выкрасть оттуда дочь.

В конце концов настояла на том, что заберу ребенка под расписку. На том и порешили. Я быстро поймала такси и с облегчением привезла Алинку домой.

С медсестрой мы обо всем прекрасно договорились. Она пришла к нам в первый же день, оказалась очень внимательной и обязательной. У меня отлегло от сердца. К счастью, Алинка скоро пошла на поправку.

Как-то мне позвонил Женя – как обычно узнать наши новости. Спросил, помогает ли Максим дочери. Вздохнул.

– Масюсь… я знаю, с кем он теперь живет. Это одна из приятельниц Зои Ивановны, ее зовут Надя. Я тоже знаком с ней. Кстати, на днях она звонила мне – похвастаться, что Макс купил ей в «Березке» норковую шубу. Расстраивалась только, что она недостаточно длинная, говорит, ей нужно было бы выбрать другую. М-даа…

Тут я поняла, что нам с Алинкой нечего ждать, у папы другие приоритеты.

У меня все же теплилась маленькая надежда на то, что Максим позвонит справиться о здоровье дочки, мне казалось это элементарным. Но, увы, этого так и не произошло. Я должна была признаться себе в том, что моя надежда оказалась пустой. Это окончательно убедило меня в том, что он не сдержит и своих недавних обещаний – признать дочку официально и помогать ей материально. Но навязывать ему что-либо я не хотела – не могла перешагнуть через свой внутренний барьер. По-прежнему считала, что это было вопросом его чести. Он должен был сделать это сам, помужски.

Чем больше проходило времени, тем больше мне казалось, что он уже никогда не позвонит нам. Разочарование было сильным. Еще одно… Но нельзя было раскисать – я не могла позволить себе такую роскошь.

И потом ведь я – русская женщина и «женщина своей эпохи». Должна справиться, обязана найти решение и силы. В голове всплывала классика, Некрасов: «…Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет…» Я горько улыбалась себе и своим мыслям.

Я отчетливо понимала свою ответственность перед ребенком. Ради него я не имела права сдаваться – он мой жизненный мотор. Твердо решила сопротивляться, бороться с трудностями – во что бы то ни стало и до конца.

Полностью сосредоточилась на дочке – ее нужно было кормить, одевать, лечить, воспитывать. Я продолжала работать и параллельно продавать свою одежду и украшения в комиссионках. Постоянно что-то покупала-перепродавала и, таким образом, выкраивала какие-то деньги на то, чтобы Алинка была сыта и прилично одета. Как тогда умудрялась делать это, не понимаю до сих пор. Но все же умудрялась – друзья и знакомые удивлялись, делали комплименты мне и моей малышке, всегда одетой как куколка. Спасибо всем этим людям, которые морально поддерживали меня!

Жизнь продолжалась, и было необходимо идти вперед вместе с ней. Так мы и шли с дочкой по жизни, медленно продвигаясь, шаг за шагом – она своими, маленькими, и я тоже «маленькими», подстраиваясь под нее. Я стремилась видеть «свет в конце тоннеля» и настойчиво шла к нему – это был единственный выход.

А через некоторое время произошло событие, которое круто перевернуло всю нашу жизнь. Я познакомилась с французом русского происхождения, Мишелем. Только вначале он представился мне… Михаилом.

В тот вечер я возвращалась после дневной смены в гостинице домой. В руках несла огромный бумажный пакет с яблоками для Алинки, которые только что купила в ларьке перед метро. Я забыла взять из дома полиэтиленовый пакет, которые мы все обычно носили с собой для покупок.

Перед самым входом тонкий пакет лопнул, и яблоки покатились в разные стороны. Люди, быстро заходящие в метро, поддавали их ногами как футбольные мячи. Я принялась собирать яблоки в свою сумку и тут заметила, что рядом со мной их подбирает незнакомый молодой мужчина. Вручив мне собранное, он любезно и ненавязчиво предложил проводить меня.

В метро мы спустились вместе. Мужчина представился Михаилом, и в нем было что-то такое, что заинтересовало меня. Он вел себя очень вежливо и даже с какой-то непривычной для меня галантностью. Человек с «изюминкой». А также чувствовались воспитание и культура.

Но что-то меня немного смущало и настораживало, что-то ускользало от моего понимания. Он прекрасно говорил по-русски, но временами у него проскакивал небольшой акцент. Я почувствовала, что он не был москвичом, и спросила, откуда он. Сказал, что из Прибалтики. Его ответ не вызвал сомнений – акцент был похож.

Как Михаил позднее объяснил мне, он побоялся признаться мне сразу, что постоянно проживает во Франции. Чтобы «не спугнуть» меня, как он выразился, будучи хорошо осведомленным о том, что в то время в России связи с иностранцами не только не поощрялись, но и сурово пресекались.

Регулярно приезжая в Москву с группами бизнесменов, он каждый раз останавливался в гостинице «Космос» – именно там, где работала я. В тот самый вечер он собирался ехать куда-то на метро. Узнал меня перед входом, так как заприметил ранее в гостинице. Я же никогда до этого его не видела. Но все это выяснилось много позже.

Отказав ему в провожании до моего дома, я все же оставила свой номер телефона.

В целом Михаил произвел на меня приятное впечатление. И заинтриговал. От него исходило что-то необычное, нестандартное, какая-то таинственность, что ли.

Уже через пару часов он позвонил мне, спросил, как я добралась домой. Признался, что «необыкновенно счастлив» нашей встрече. И хоть я считала, что он сильно преувеличивает, что это только слова, все равно мне это было приятно. Поэтому приняла предложение встретиться с ним на следующий день – у меня был выходной.

Мы встретились в центре, погуляли по Москве. Общение было легким и интересным, Михаил был очень эрудирован. Любил оперу и балет, прекрасно знал литературу, художников – русских и зарубежных. Много читал о передвижниках, о технике создания русских икон, об Андрее Рублеве. Рассказывал мне также о французских импрессионистах, которыми он увлекался. У нас оказалось много общих интересов.

Затем мы встретились еще раз и еще. Обычно мы гуляли по городу, сидели где-нибудь в кафе, а затем он провожал меня на такси домой, на Бабушкинскую. Но никогда не делал намеков на то, чтобы зайти ко мне или пригласить к себе. Я думала, что он проживал на ВДНХ, поблизости от «Космоса», но подробностями не интересовалась.

У меня было постоянное чувство, что он что-то хочет сказать мне, но не решается. От него исходил, говоря языком романтики, «легкий аромат тайны».

Я предчувствовала, что скоро выяснится, что за всем этим стоит. И действительно, вскоре Михаил «раскололся».

Он обставил все очень красиво. Пригласил меня поужинать в ресторан «Прага». Я была удивлена и даже засомневалась – соглашаться или нет. Он не производил на меня впечатления человека «со средствами». Одет очень просто – джинсы, свитер. А я знала, что рестораны такого типа, как «Прага», были очень дорогими. Подумав, я решила под каким-то предлогом отказаться. Но Михаил очень настаивал, уверял меня, что хорошо знает и любит этот ресторан, что ему было бы «крайне приятно» поужинать там со мной. Я согласилась.

Зал «Праги», в котором нас посадил метрдотель, дышал изысканностью и деньгами. За столиком Михаил предложил мне выбрать то, что я захочу. Цены были «заоблачными», в особенности с «высоты» моей зарплаты. Поэтому я предложила, чтобы он заказал для меня то, что будет есть сам. «Доверяю вашему вкусу!» – улыбнулась я.

Михаил оказался «знатоком». Подозвав официанта, не глядя в меню, он заказал черную икру, семгу, салат «Оливье», котлеты по-киевски, жюльены с грибами, бутылку сухого шампанского. Оказалось, что вкусы у нас полностью совпадали, по крайней мере, чисто теоретически.

Сухого шампанского в ресторане не оказалось, а только полусухое. В России тогда сухое шампанское было «не в моде». Михаил сказал, что предпочитает сухое, слегка огорчился. Но ненадолго – его всегда хорошее настроение снова вернулось к нему. Мы подняли бокалы, чокнулись и незаметно перешли на «ты». Смерив меня проникновенным взглядом, Михаил торжественно произнес:

– Нина, сегодня у меня исключительный вечер! С одной стороны, потому, что ты здесь со мной. И еще потому, что я должен сказать тебе что-то важное.

На самом деле я живу не в Прибалтике, а во Франции. По паспорту Мишель, но мама называет меня Михаилом, Мишей. Она русская – из белых эмигрантов, а мой отец – француз, смешанный с итальянцем. Меня с рождения учили русскому языку, поэтому я считаю себя русским не меньше, чем французом. И, может, даже больше – по духу. Я просто обожаю Россию! А теперь я обожаю ее еще сильнее – с тех пор, как встретил тебя! Хочу, чтобы ты знала – у меня самые серьезные намерения. Поэтому я не открылся сразу, хотел быть уверен в себе, в своих чувствах к тебе. Но теперь знаю точно – я хочу, чтобы ты стала моей женой!

Я обомлела. Пребывала в полной ошеломленности от услышанного, не зная, что ему ответить. Молча продолжала слушать его рассказ.

Мишель пояснил мне, что совсем недавно он стал представителем, эквивалентом коммерческого директора в одной туристической фирме. В связи с чем теперь будет регулярно приезжать в Россию с частными клиентами. Он получил очень хорошее образование, владеет шестью языками, в том числе русским. Вырос в интеллигентной семье.

Я была поражена. Хотя уже давно чувствовала, что он что-то недоговаривал мне, но все же не могла представить себе нечто подобное.

Сразу мелькнула мысль о том, какие у меня могут быть проблемы на работе, если вскроется это знакомство, вплоть до позорного увольненения. Такие случаи уже бывали.

В Интуристе, до вступления в должность, все работники без исключения подписывали документ, в котором говорилось, что мы обязуемся поддерживать с иностранцами исключительно профессиональные отношения. Личные контакты были категорически запрещены.

В случае нарушений предусматривались жесткие, чтобы не сказать жестокие, санкции. Увольнения с серьезными последствиями, невозможность в дальнейшем устроиться на хорошую работу. Интурист в дальнейшем был закрыт навсегда. Мы знали, что все интуристовские гостиницы курировались сотрудниками КГБ. Повсюду в гостинице – в помещениях, коридорах, ресторанах и номерах были встроены миниатюрные камеры наблюдения.

Проработав несколько лет с иностранцами, я прекрасно знала об этом. Естественно, мне не хотелось потерять свою работу, а имея ребенка на содержании, я просто не могла себе этого позволить.

Кроме того, я работала в приятной атмосфере и с удовольствием практиковала свои иностранные языки. Правда, зарплата была более чем скромной, но «деньги не самое главное в жизни» – всегда говорила я себе. Они должны быть средством, но не целью. Счастья они не приносят, а только комфорт (хотя, конечно, комфорт это тоже совсем неплохо). И потом, невозможно иметь в жизни все – мы всегда стоим перед необходимостью выбора. Говорила все это себе для успокоения, так как в то время у меня все равно не было возможности найти большую зарплату.

Русские женщины во все времена пользовались большим «спросом» у иностранцев. Говорят, что русские жены – самые лучшие. Мне не придет в голову оспаривать это! Конечно же, это так. Женственные, обаятельные, умные, добрые, мягкие, с юмором. И с характером. А характер просто необходим – он формирует личность. Русская женщина, она именно такая – в ней есть все – она гармонична. Так как можно ее не любить?

По работе ко мне регулярно обращались иностранные гости – бизнесмены и туристы. Часто было видно, что они лишь искали предлог для знакомства. Молодые и постарше. Незначительный вопрос, как повод для начала разговора, обычно заканчивался приглашением пойти вечером в ресторан. Но я всегда отказывалась, помня интуристовские правила. Даже когда мужчина нравился мне.

Некоторые из них часто и регулярно приезжали в Москву – по делам бизнеса. Они уже стали завсегдатаями. Знали меня и приветствовали, как старую знакомую.

А несколько раз я даже получала предложения о замужестве. Меня это очень смешило – как можно жениться на женщине после нескольких разговоров по полчаса или часу, да еще в служебной обстановке? Не повстречавшись, абсолютно не зная ее? Тем не менее, совершенно парадоксально, но это действительно случалось.

Однажды я стала свидетельницей крупного внутреннего скандала. Какую-то горничную уличили в связи с иностранцем. После нескончаемых разбирательств и нервотрепки ее «с треском» выгнали с работы.

Поэтому, услышав признание Мишеля, я не обрадовалась, а, скорее, расстроилась. Он мне нравился – высокий, красивый, обаятельный и блестяще образованный брюнет с зелеными глазами. Но я панически боялась новых неприятностей, новых осложнений в своей жизни. Не видела возможности дальнейшего общения с ним без потери работы. А для меня это было совершенно неприемлемо – я несла ответственность за благополучие своего ребенка – моя зарплата была нам жизненно необходима.

Я предельно откровенно объяснила все Мишелю. А он ответил мне, что «на любую проблему есть свое решение».

– Ты не имеешь права общаться с иностранцами на работе? Ты и не будешь! А после работы твоя личная жизнь никого не касается! – рассмеявшись и поцеловав мне руку, сказал он.

Я находилась в некоторой растерянности. Колебалась. Но, возможно, он прав? Я ведь не общаюсь с ним на работе. С одной стороны я все же опасалась проблем, а с другой… была почти влюблена. Почти – потому что во мне еще срабатывал некий «тормоз» – «обжегшись на молоке, дуешь на воду».

Но все же Миша так прекрасно говорил по-русски и так любил Россию, что уже стал для меня «своим». Я не воспринимала его как иностранца, и мне было бы трудно оттолкнуть его.

Атмосфера в этом уютном ресторане была праздничной и романтической.

По русской традиции Мишель регулярно поднимал бокал с шампанским и произносил за меня и за нас красивые тосты. Мне не хотелось портить ему вечер категоричным отказом. Поэтому попыталась объяснить все как можно мягче:

– Миша, мне очень приятно, что я вызвала у тебя подобные чувства. Но мы не сможем долго встречаться в силу моих рабочих условий – нам запрещены личные контакты с иностранными гражданами. А я не могу думать о чем-то серьезном, не зная человека достаточно.

Вспышкой возникла мысль о Максиме, о том, как быстро ему поверила, доверила свою жизнь и жизнь нашего ребенка. И вот теперь результат «налицо»…

Но Мишель принялся уговаривать меня, обещать, что будет часто устраивать свои поездки в Москву, чтобы я хорошо узнала его. Объяснил, что у его матери есть большие связи с некоторыми русскими дипломатами, работающими в посольстве России и во Франции, которые «смогут помочь в случае осложнений».

– Нина, я люблю тебя! Позволь мне доказать тебе, что это не простые слова. А для этого нужно, чтобы у меня была возможность видеть тебя как можно чаще. Еще я очень хочу познакомиться с твоими родителями и с твоей дочкой, – сказал мне в конце вечера.

Затем Мишель отвез меня на такси домой и с этой же машиной уехал к себе, в гостиницу.

Я задумалась. Чувствовала, что он был искренен со мной, но… я уже ошибалась в своей жизни. Как знать, тот ли он человек? И в то же время понимала, что если прекращу наши встречи, то никогда этого не узнаю.

Максим не появлялся и не звонил, больше не интересовался дочкой. У меня не было от него никакой помощи – ни моральной, ни материальной. Алинка же не забывала папу, скучала по нему, продолжала задавать мне вопросы. Часто восклицала: «Папа!» – показывая на игрушку, которую он когда-то подарил ей.

Все это было очень нелегко.

Мне в голову все чаще стала приходить мысль, что, возможно, моя встреча с Мишелем – это знак «свыше». Что мне пришла пора устраивать свою личную и семейную жизнь.

На следующее утро Мишель позвонил мне и попросил встретиться снова. Мы вечером погуляли по Садовому кольцу, а затем зашли в кафе на Тверской. Вернувшись к нашему разговору накануне, я объяснила, что согласна регулярно встречаться, но в итоге не вижу для себя возможности переезда во Францию. Я не смогу расстаться с родителями. Не смогу жить в чужой стране. У меня свой круг общения в России, свои привычки. И я не говорю по-французски – как последний довод. Но вот если…

– Миша, ты говоришь, что обожаешь Россию? Вот если бы ты смог пожить в Москве, хотя бы на время, тогда все было бы проще! Поработать здесь, скажем, журналистом в издательстве или в газете? Твое образование позволит это, и по-русски ты говоришь прекрасно!

Мишель мгновенно радостно отреагировал:

– Конечно, Ниночка, я сделаю это с огромным удовольствием! Очень люблю Москву и без проблем поработаю здесь несколько лет. А дальше будет видно.

Я не ожидала, что он так легко согласится. Меня это приятно удивило и успокоило. Это было решение, разумный компромис.

Мы решили, что теперь Мишель будет приезжать как можно чаще. Будем дальше узнавать друг друга. А он попутно будет присматривать себе работу.

На следующий день он улетел, но с того дня принялся каждый день звонить мне из Парижа, разговаривая часто по часу-полтора. Я беспокоилась за его телефонные счета, но Мишель заверил меня, что «это не важно, главное для меня – говорить с тобой как можно больше».

В свой второй приезд Мишель сделал мне официальное предложение. Я ответила, что это было слишком рано. Но он так не считал.

– Иногда можно поговорить с человеком десять минут и понять, что он – твоя судьба. А иногда можно прожить всю жизнь бок о бок и так и не узнать его по-настоящему.

В этом я была с ним согласна.

Мишель стал приезжать в Москву каждый месяц – на неделю, изредка на две, сопровождая клиентов-бизнесменов.

Останавливался по-прежнему в «Космосе». Иногда приходил на мой рабочий пост с многозначительной улыбкой – «только поздороваться». Но мне это совсем не нравилось. Я не хотела, чтобы он «светился» сам и подвергал риску меня. В нашей гостинице повсюду были «глаза» и «уши».

Мишель попросил представить его моим родителям. Я и сама уже об этом подумывала – мне было интересно их мнение, а главное – реакция на него Алинки. Мое маленькое солнышко в тот период находилась у бабушки с дедушкой. Они были счастливы возиться с любимой внучкой и одновременно давали мне возможность выходить по вечерам с Мишелем.

Я назначила дату. В тот вечер, когда мы вошли в квартиру родителей на Магаданской и я начала представлять им Мишеля, вдруг случилось нечто совершенно неожиданное. Алинка пронзительно закричала: «Папа пришел!» Бросилась к Мишелю и повисла на нем.

Немая сцена. Мы все были потрясены, а Мишель больше всех. Он был очень растроган. Подхватил Алинку на руки, принялся целовать, восхищаться ею.

– Какое чудо твоя малышка! Я всегда мечтал иметь такую дочку!

Я быстро поняла, почему моя девочка перепутала его со своим отцом. Тот же тип мужчины, некоторое внешнее сходство – высокий брюнет, усы, очки (парадоксально – как выснилось позднее – тот же знак зодиака). Маленький ребенок, так давно не видевший отца, подумал, что это он и есть.

Этот маленький эпизод обозначил радикальный поворот в наших отношениях. Я начала по-настоящему рассматривать Мишеля как возможную кандидатуру в мужья. Мечтала о том, чтобы у моей дочки был отец. Пусть даже чужой, раз родной не хочет ею заниматься, но внимательный, любящий, заботливый.

Мишель снова сделал мне официальное предложение, но теперь уже перед родителями. Они ответили коротко:

– Решение остается за Ниной. Будет счастлива она, будем счастливы и мы.

Я пообещала подумать. Миша продолжал регулярно приезжать в Москву. Ему удавалось устраивать частые поездки с клиентами. Мы общались с ним и с Алинкой все свободное время. Он с удовольствием возился с моей девочкой – фотографировал ее своим миниатюрным японским фотоаппаратом, играл и дурачился с ней, как маленький. Каждый раз привозил ей из Парижа игрушки.

Я видела его всегда только с лучшей стороны. Он замечательно, очень по-доброму относился ко всей нашей семье. Все было прекрасно. Я все больше и больше приходила к заключению, что он не случайно появился в моей жизни, что это знак судьбы.

Максим по-прежнему не звонил нам. Только его брат регулярно интересовался нашими новостями, племянницей. Женя стал для нас настоящим, преданным другом и родственником.

Примерно через год после нашего знакомства с Мишелем я дала свое согласие на замужество. Но при одном условии – после нашей свадьбы он должен был прожить в России минимум три года.

Для меня это был трудный выбор, так как речь шла не только о моей жизни, но и о жизни дочери. Я понимала, как важно не ошибиться. Так как от этого зависел дальнейший ход событий. Поэтому решила подстраховаться и хотя бы некоторое время пожить с мужем в Москве.

Мишель молча, без комментариев, согласился на мое условие. К тому же ему очень нравилось находиться в России и в Москве.

Сразу после принятия решения о замужестве я уволилась из гостиницы. А на следующий день мы подали заявление в Грибоедовский Дворец бракосочений номер один, где регистрировали иностранцев.

Миша очень хотел, чтобы нас расписали тотчас же, так как у него возникли сложности на работе. Он боялся, что не сможет вовремя вернуться на свадьбу.

Но администратор дворца сказала, что это невозможно – все ближайшие дни и даже месяцы уже были заняты. Тогда Мишель достал коробку с французскими духами, которые держал для подобных случаев, и вручил ей. Администратор сразу «подобрела», заулыбалась и тут же нашла нам дату регистрации через десять дней – 6 августа 1986 года.

Чтобы отпраздновать первую официальную веху на пути к нашему бракосочетанию, Мишель заказал ужин в ресторане «Националь» и там подарил мне «помолвочное» кольцо в форме розы.

А наутро улетел в Париж покупать мне свадебный наряд. Почему-то был против традиционного длинного платья «принцессы», в котором видят себя все или почти все девушки. Ему хотелось, чтобы я была одета в строгий, но элегантный белый костюм из льна. Приталенный пиждак и юбка до колен «карандаш». А также белые кружевные перчатки и такие же кружевные колготки. Типично по-французски. Это была его настоятельная просьба, и я согласилась, чтобы сделать ему приятное.

Еще одним его пожеланием было то, чтобы церемония прошла в самом узком кругу – только с моими родителями и со свидетелями. Мне очень хотелось, чтобы в этот день с нами был Женя. Звонила ему несколько раз, но не дозвонилась. Потом догадалась, что он отдыхал на даче у своего друга, Таира Салахова, куда часто ездил.

Поскольку дата регистрации была уже такой близкой, у нас возникла другая проблема – как быть со свидетелями? Времени, чтобы найти и договориться с ними, оставалось очень мало.

Я сразу подумала о моих друзьях – Нине и Коле Тарасовых. Нина когда-то работала в гостинице вместе со мной, мы хорошо дружили, а ее муж был талантливым журналистом. Я была очень признательна и привязана к этим милым людям, которые после рождения Алинки поддерживали меня морально. Поэтому я с удовольствием представляла их себе нашими свидетелями – хотелось разделить с ними это радостное событие.

Трудность заключалась в том, что у меня не было никакой возможности срочно связаться с ними. В тот летний период отпусков они находились у себя на даче, а мобильных телефонов, как я уже говорила, тогда не было и в помине. Адреса дачи я тоже не знала, поэтому надеялась, что Нина вскоре позвонит мне сама, так как я оставила для нее сообщение ее отчиму, находящемуся в Москве.

Но, к сожалению, ничего не получилось – то ли он не передал мою просьбу, то ли она ему долго не звонила, будучи занятой своей маленькой дочкой. Такая же история была и с двумя другими подругами – летом все находились на дачах и без средств связи.

В самый последний момент я решила пригласить в свидетели английскую супружескую пару – моих соседей по новой квартире, Ричарда и Кэрин.

Я регулярно общалась с этими симпатичными англичанами на детской площадке вместе с Алинкой. Эти молодые люди приехали работать по контракту в английском представительстве в Москве.

Кэрин иногда приглашала меня с дочкой в гости, угощала нас «Trifle» – вкусным английским десертом. Алинка играла с их детьми. Со мной они говорили только по-английски, так как еще только начинали учить русский язык.

Наконец настал день моего бракосочетания.

За нами приехали две черные «Чайки». Одна за мной и Алинкой, другая – за Мишелем, моими родителями и свидетелями. Все организовал Мишель, это была его идея – ему очень нравилась именно эта машина. Но цветами, лентами и куклами, как это было модно, я отказалась украшать ее. Мне хотелось, чтобы все было как можно проще и естественней, со «строгим классом», если можно так выразиться.

Регистрация прошла традиционно, под звуки марша Мендельсона и с длинной торжественной речью заведующей дворцом, слишком длинной на мой вкус.

Нас было семеро – мои родители, свидетели и я с дочкой и Мишелем. Мишель так волновался, что его пальцы дрожали, и он с трудом надел мне обручальное кольцо, внутри которого он заранее выгравировал Michel.

Мы поцеловались. Администратор и наша маленькая компания принялись поздравлять нас.

Нарядная, как куколка, Алинка без конца кружилась и смеялась, и даже попыталась под свадебный марш станцевать танец «соло», что вызвало дружный смех всех присутствующих. Она была очень радостной и уверенной в том, что Мишель и есть ее папа, который, наконец, вернулся к ней.

Церемония закончилась. Свершилось. Я превратилась в Нину Спада.

Сразу после регистрации мы, по московской традиции, съездили к Могиле Неизвестного Солдата, чтобы положить цветы. Мишель очень хотел, чтобы все было по-русски – символично, красиво и сентиментально. Он с огромным уважением относился к русским воинам, отдавшим свои жизни за наши.

Я полностью разделяла эти чувства, до глубины души благодарная нашим самоотверженным и мужественным русским героям Второй мировой войны. Вечная светлая память. И моя глубокая благодарность за наше мирное время всем выжившим ветеранам, среди которых находятся и мои папа и мама.

После прогулки по городу мы веселой компанией отправились на ужин в «Националь», где Мишель заказал изысканно убранный стол. На этот раз он заранее позаботился о том, чтобы нам подали заказное сухое импортное шампанское. Именно чисто сухое, он не признавал другого. Объяснил, что во Франции только оно считается настоящим. Так же, как и икра – икрой там считается только черная.

За ужином мы, наконец, расслабились после этого волнительного насыщенного дня. Напряжение спало, мы от души чокались, шутили и смеялись. Мишель строил планы на будущее. Постоянно поднимал бокал за меня, за Алинку, за наше будущее счастье. Он был «на вершине блаженства», по его собственным словам. Он много выпил в тот вечер, но пьяным не был. Я удивлялась тому, что пил он водку по-русски, то есть залпом и много, но не пьянел. Живо и с ясной головой обсуждал с англичанами возможность его устройства на работу в издательстве в Москве. Я наблюдала за ним и с удовольствием отмечала его блестящий ум, умение держаться, большую культуру.

Вечер прошел на одном дыхании.

После ресторана все разьехались на такси, которые любезно вызвал метрдотель за хорошие чаевые. А мы с Мишелем еще покатались на нашей «Чайке» по прекрасной ночной Москве, полюбовались подсветкой церквей и памятников.

Брачная ночь обернулась крепким успокоительным сном – мы были совершенно вымотаны за день, будучи на ногах с раннего утра, и алкоголь только усугубил нашу усталость.

А в наше «брачное утро» произошел сюрприз – совершенно неожиданный, но далеко не приятный. Хотя, казалось бы, ничто не предвещало этого.

В семь часов нас разбудил телефонный звонок. Я подскочила на кровати, испугавшись, что что-то не так с Алинкой, которая оставалась у родителей.

Схватила трубку. Но в ней раздался совсем незнакомый, резкий и визгливый женский голос:

– Гражданка Спада Нина Евгеньевна?!

– Да… – нерешительно ответила я, еще не привыкшая к своей новой фамилии.

– Мишель Спада находится у вас?!

– Да… а в чем дело?.. – недоумевала я.

– Немедленно вдвоем приезжайте в ОВИР! Обратитесь в 5-й кабинет!

Женщина бросила трубку.

Мы с Мишелем были ошеломлены. Как и кто узнал мой домашний телефон, который я нигде не сообщала? Почему нас разбудили в такое раннее время? И зачем нам ехать в ОВИР – отдел оформления виз?

Все эти вопросы оставались без ответа. Я ничего не понимала. Первым догадался Мишель.

– Это явно идет из ваших органов госбезопасности. Контроль. Они не знают, где я, поэтому и разыскивают повсюду. Догадались, что я у тебя.

Я предложила мужу не «гадать на кофейной гуще», а срочно ехать, выяснить все на месте. Даже не выпив кофе, мы впопыхах оделись и выскочили на улицу. Поймали такси и быстро добрались до здания ОВИРа.

В кабинете номер пять нас встретила полная женщина в милицейской форме, сидевшей на ней большими валиками, с красным опухшим лицом. Услышав мою фамилию, женщина принялась громко кричать, не обращая никакого внимания на моего мужа:

– Гражданка Спада, вы нарушаете закон! Вы знаете, что вы преступница?!

На мой вопрос, в чем я преступница, она закричала еще сильнее:

– Вы укрываете у себя ночью иностранного гражданина, не сообщив о его пребывании в соответствующие инстанции! Это очень серьезное правовое нарушение!

– Вы меня извините, но Мишель Спада мой законный муж! Вот наше свидетельство о браке. Я не понимаю, почему мой муж не может ночевать в моей квартире?

На это женщина продолжала кричать, что я не имела права принимать это решение сама, что нужно было сделать запрос на «официальное разрешение».

– Вы позорите облик советской гражданки и нарушили закон! Вы заплатите штраф! – продолжала выкрикивать она.

Я не верила своим ушам. Маразм крепчал…

Работница милиции явно считала, что Мишель не понимает по-русски и не стеснялась в выражениях. Она изумленно осеклась, когда, пытаясь уладить конфликт, он обратился к ней на чистом русском языке.

– Мадам, простите, возможно, я что-то сделал не так, но это было неумышленно. Это была исключительно моя инициатива – ночевать у жены, она тут ни при чем. Надеюсь, что мы быстро уладим это маленькое недоразумение…

Несколько придя в себя от неожиданности, «мадам» изрекла:

– Это не ваша вина, вы – иностранный гражданин. Это вина гражданки Спада! Она ответит перед законом! А пока она должна заплатить штраф, 50 рублей!

Это были по тем временам приличные деньги, учитывая то, что большая часть населения зарабатывала от 60 до 120 рублей в месяц.

Мишель мгновенно вытащил из кармана деньги, квитанцию не попросил.

Убирая их в ящик, женщина с ненавистью взглянула на меня. Затем обратилась к Мишелю:

– Не уходите! С вами сейчас будут разговаривать наши сотрудники!

Нажала на кнопку, прилепленную к ее рабочему столу, и в кабинет тотчас вошли двое мужчин в штатском. Вежливо поздоровались.

Женщина встала и дала мне знак выйти вместе с ней. Больше не сказав мне ни слова, ушла в глубь коридора, а я осталась ждать мужа перед дверью.

Через полчаса он вышел из кабинета, и мы сразу покинули помещение.

– В общем все в порядке, я все уладил, – облегченно сказал Мишель, – это были люди из КГБ, они этого даже не скрывали. Отличные ребята! Разговаривали очень вежливо, расспрашивали обо мне, о моих родителях, о нашей женитьбе. Я думаю, что они проверяют людей на «белый брак», то есть на фиктивный – для выезда за границу. А может, еще это связано с русскими корнями моей матери. Но не важно – все нормально, просто это их работа!

Далее Мишель объяснил мне, что именно произошло. Из аэропорта в гостиницу дали сигнал о его приезде. Тогда существовал такой порядок. А из гостиницы, где он обычно регистрировался по приезду в Москву, дали тревогу в соответствующие органы, что он не пришел ночевать. Тогда его начали разыскивать.

– Все будет хорошо, дорогая, не волнуйся, я им все объяснил. Оказывается, тебе нужно было заранее написать заявление о том, что теперь я буду ночевать у тебя, приезжая в Москву, так как наш брак зарегистрирован. Самое главное, что они поняли, что я не шпион и не скрываюсь от них.

Мы успокоились. Вечером поужинали в одном из ресторанов. Бокал шампанского начисто избавил нас от неприятного осадка, который оставался после ОВИРа. Мы танцевали «слоу» и смеялись, вспоминая в деталях это происшествие и особенно экспансивную блюстительницу закона. Все это были «мелочи жизни», на которые мы твердо решили смотреть с юмором.

До отъезда в наше свадебное путешествие мы собирались закончить небольшие дела и приятно провести время – сходить в Большой театр и съездить в Троице-Сергиеву лавру, под Москвой. Многообещающие, радостные планы. Мы с азартом обсуждали все детали.

Но оставался еще один вопрос, к которому Мишель постоянно возвращался.

Он снова принялся уговаривать меня позволить ему удочерить Алину. В течение года не раз поднимал этот вопрос, но я всячески избегала обсуждать его.

Я беспокоилась за дочку, боялась дать на нее права чужому для нее человеку. Много думала об этом, сомневалась.

Кроме того, я в глубине души все еще надеялась, что снова появится родной отец Алинки, и тогда я смогла бы что-то прояснить для себя – захочет он все-таки признать дочку или нет. Но с каждым днем эта надежда постепенно угасала. Прошло уже около двух лет после того, как дочка видела папу в последний раз, он больше совсем не интересовался ею.

Мишель терпеливо ждал. А накануне свадьбы он всерьез «насел» на меня.

– Любовь моя, тебя это ни к чему не обязывает, а для ребенка так будет лучше!

После удочерения Алина автоматически становится французской гражданкой, со всеми вытекающими из этого правами. Ты понимаешь, что в этом случае у нее будет двойное гражданство, а это то, о чем можно только мечтать! Подари такую возможность своей дочери!

Я слушала и молчала.

Как будто угадывая мои мысли, Мишель использовал свой последний козырь:

– Нина, неужели ты не видишь, что родной отец к ней совершенно безразличен? У него нет элементарной тяги к своей родной крови, к своему продолжению! Так что же это изменит по сути? Если он захочет, то сможет в будущем общаться с дочкой и так. Я никогда не воспрепятствую этому.

Выслушав его аргументы, я решила посоветоваться с родителями. Они согласились с тем, что Мишель прав, ведь от родного отца уже скоро два года как нет ни единой весточки. Кроме того, Максим не сдержал своего обешания, не признал дочь. Я поняла, что это был прежде всего вопрос алиментов.

Еще раз тщательно взвесив все, я приняла решение.

Мы отправились в районный загс вместе со свидетельством о рождении Алинки. В нем в графе «отец» стоял жирный прочерк. К моему удивлению, все произошло очень быстро. Снова «сработала» коробка с французскими духами, которую Мишель вручил работнице загса. Новое свидетельство нам выдали на следующий день.

Так появилась на свет новая гражданка Франции, Алина Спада.

Вслед за этим волнительным для всех нас событием Мишель обошел ряд издательств, узнать о возможной работе. Вернувшись, рассказал, что все не так просто, как ему казалось. «Какую-нибудь» работу он, вероятно, сможет получить, но, говоря о зарплате, это будут «копейки».

– Нина, ma chérie, я готов это сделать ради тебя, раз обещал! Но дело в том, что, находясь в Москве, я потеряю хорошую работу во Франции и одновременно потеряю время! Все это было бы интересно, если бы издательство здесь платило больше, чем я зарабатываю во Франции. Но это не тот случай! Я очень прошу тебя – возьми визу и приезжай с Алиной ко мне хотя бы на несколько месяцев. Посмотришь что и как, увидишь условия моей жизни. Мы все обсудим на месте. Кроме того, мне хотелось бы устроить банкет по поводу нашего бракосочетания там, вместе с моими родными. Я сделаю так, как ты захочешь, но брать сейчас работу в Москве за мизерную плату это, по меньшей мере, глупо. Давай примем окончательное решение после того, как ты побываешь во Франции, хорошо?

Я понимала, что его слова не лишены логики. То же самое сказал мне и мой папа: «Нина, ты должна поехать, осмотреться. Не лишай сразу Мишеля его места. А Алиночку оставь нам!»

Обдумав все, я согласилась на поездку. Но только с дочкой – я не могла представить себе расставание с ней даже на неделю.

Мишель очень обрадовался.

– Завтра пойдем вместе подавать документы на твою визу! А Алинке она даже не нужна – теперь она француженка! И это большой плюс даже для тебя. Я уже позвонил здесь знакомым дипломатам, и они успокоили меня: ты получишь визу очень быстро!

Утром, придя к открытию в ОВИР, мы подали документы и сразу уехали за город – в Троице-Сергиеву лавру. Мишель заказал нам в Интуристе машину с шофером.

Лавра поразила меня красотой и духовностью своей атмосферы, архитектурными сооружениями и поведением монахов и еще больше – Мишеля, который был ярым приверженцем русской культуры и религии.

А на следующий день мы уезжали в свадебное путешествие по Золотому кольцу, через Владимир в Суздаль, где Мишель запланировал провести неделю в «русской избушке». Это был гостиничный комплекс от Интуриста, построенный на территории Покровского собора. Только для иностранцев, так как оплата шла иключительно в валюте.

По дороге заезжали в разные города и деревушки, встречающиеся на пути, с любопытством познавали местные достопримечательности и деревенский быт, наблюдая за людьми. Быт казался невеселым.

Суздаль поразил меня своей живописностью, а также красотой Покровского собора и маленьких деревянных церквей. Гостиница состояла из двухкомнатных деревянных избушек, установленных на территории, прилегавшей к Покровскому монастырю. Совсем таких же, как на картинках в книгах русских сказок, которые я читала в детстве.

Ресторан находился в самом соборе. Мы сидели за длинным деревянным столом под высокими закругленными сводами собора, а блюда нам по очереди носили двое «молодцев», одетых в русские национальные костюмы. Мне было странно – у них были совершенно непроницаемые строгие лица, лишенные и тени улыбки. Казалось, что они осуждали нас за то, что мы расточительно занимаем такой большой зал только вдвоем.

Мишель очень удивлялся их неприветливым лицам и манерам – было видно, что работа им в тягость и о существовании «коммерческой» улыбки они явно ничего не знали. Но муж не придавал этому значения – ему все было ново, интересно и приятно. Он говорил мне, что получал огромное удовольствие от этой поездки, так как на Руси заложены его корни.

Мы ели расстегаи и пельмени, запивая их квасом и медовиком. Мишель пил еще и водку. Задорно смеялся и восклицал:

– Вот так я чувствую себя настоящим русаком!

В крохотном деревенском магазинчике Мишель купил мне в подарок огромный русский платок в красных розах на черном фоне и попросил, чтобы я постоянно надевала его на себя, пока не закончится наше свадебное путешествие. Он был действительно человеком, влюбленным в Россию и во все русское. Явно давали себя знать его русские корни.

Мы с удовольствием, с хохотом и «с ветерком» катались на русской тройке.

Но тогда местные жители еще не привыкли к приезжим. Они останавливались вдоль дороги и провожали нас удивленными взглядами. С некоторыми мы останавливались поговорить по просьбе Мишеля. Он испытывал желание пообщаться с простыми русскими людьми, объясняя им, что мы – «тоже русские», что «приехали познакомиться с красивыми местами и церквями». Но все же люди смотрели на нас с недоверием.

На обратном пути, возвращаясь в Москву, мы заехали во Владимир. Осмотрели величественный Успенский собор, загадали желания и сделали массу фотографий.

Домой вернулись с массой впечатлений и эмоций.

«Медового месяца» у нас не получилось – по времени. Но зато «медовые» десять дней очень удались. Они действительно были «сладкими» – насыщенные смехом, радостью новых открытий и массой позитивных эмоций.

У меня осталось необыкновенное и незабываемое впечатление от этой поездки. Все-таки нет ничего красивее и самобытнее русской земли, русской глубинки с ее историческими памятниками, пропитанными многовековой культурой.

По возвращении в Москву у Мишеля оставался лишь один день до отлета в Париж. Отпуск закончился. Мы провели его в семье – с Алинкой, по которой я страшно соскучилась, и с родителями. А на следующий день я проводила супруга в аэропорт.

Муж звонил мне из Парижа каждый день, как всегда, подолгу оставаясь на телефоне. Он почему-то очень волновался, снова порывался подключить знакомых дипломатов в русском консульстве в Париже. Я его успокаивала – не стоило беспокоить людей раньше времени.

Через два месяца меня вызвали в ОВИР. Виза пришла даже раньше, чем мы ожидали! Очень быстро по тем временам.

И подтвердилось то, что говорил Мишель, – Алина выезжала «автоматом», как «француженка», на ее выезд не нужно было никакого разрешения.

Муж был вне себя от радости. Быстро прислал нам билеты на поезд, на 22 декабря 1986 года. А 24-го мы должны были прибыть в Париж, точно к Рождеству.

Нам с дочкой нужно было собираться в дорогу.

На меня нахлынули эмоции – только теперь я по-настоящему осознала, что скоро будет отъезд и расставание с родителями и с друзьями. Пусть даже на несколько месяцев, но все равно очень волнительно – впервые отъезд так далеко, в Европу, к тому же с ребенком. А разлучиться с Алинкой тоже для меня было немыслимо.

Хоть я и видела, с какой любовью и заботой Мишель относится к нам с дочкой, все же мне было очень нелегко преодолеть свой психологический барьер. Так как отъезд во Францию для меня был действительно барьером, который нужно было взять. Как бы парадоксально это ни звучало.

Все мои друзья радовались за меня, поздравляли и в особенности Женя Дунаевский, который вернулся в Москву. Он считал, что я приняла единственно правильное решение с замужеством и поездкой.

А подруги весело журили меня:

– Прекрати расстраиваться, не бери в голову! Можно подумать, что тебя ссылают в Сибирь! Езжай и все!

Трудно сказать, что именно меня смущало. Было ли тяжело оставлять на неопределенное время родителей, с которыми я никогда надолго не расставалась? Боялась ли за дочку, которую везла с собой в неизвестную мне страну? Или все вместе? А, может быть, это была моя интуиция, которая снова в чем-то предостерегала меня?

Так или иначе, решение было принято, жребий брошен. Я старалась побольше времени проводить с родителями, надолго запастись положительными эмоциями. Обещала, что вернусь при первой возможности, а до этого буду часто звонить. Уговаривала больше саму себя, чем их, не поддаваться «блюзу».

Накануне отъезда я позвонила Жене.

– Генечка, ну вот… завтра мы с Алинкой уезжаем! Огромное спасибо тебе за все! Обязательно свяжусь с тобой попозже. Я хотела бы узнать твое мнение: стоит мне позвонить Максиму, попрощаться, или нет? Хотя я и не знаю, если он по-прежнему живет у той женщины…

– Зачем?! Он ведь уже давно не интересуется дочкой! Уезжайте спокойно, я сам скажу ему при случае, когда где-нибудь пересечемся, – твердо ответил Женя.

Я подумала, что он, безусловно, прав. Его мысли полностью совпадали с моими.

С души упал последний камень.

22 декабря 1986 года мы с Алинкой и с родителями на такси отправились на Белорусский вокзал в центре Москвы. По дороге я всматривалась в здания и памятники, стараясь запомнить их.

Последние напутственные слова родителей и мои им перед длинным составом. Долго обнимались-целовались перед зеленой дверцей спального вагона. Цвета надежды.

До последнего момента мы все старались держаться оптимистично. Но все же прощание оказалось трудным. Когда мы теперь увидимся?

Как я ни старалась держаться, но в последний момент все же расплакалась, уже в вагоне, смотря на родителей сквозь оконное стекло. Следом за мной разревелась Алинка. Затем мама на перроне. И даже у папы на глазах выступили слезы.

Но тут поезд тронулся, сократив наше мучительное прощание.

Все мы дружно, как по команде, заулыбались и отчаянно замахали руками, как будто стараясь «сфотографировать» в памяти только позитив, только наши улыбки.

Поезд равномерно, успокоительно застучал колесами. В уютном купе мы с дочуркой были одни. Алинка уставилась в окно, но очень скоро начала клевать носиком. Девочка устала – для нее наш отъезд, сборы и прощание с родными стало большой эмоциональной нагрузкой. Уложив дочку на нижнюю полку, я присела рядом, прислушиваясь к ее легкому дыханию.

За окном быстро мелькали дома, крыши и деревья, покрытые снегом, пешеходы. Такие привычные, хорошо знакомые кадры. Тук-ток, тук-ток, тук-ток…

Наблюдая за постоянно меняющимися картинками за стеклом, я постепенно погрузилась в свои мысли. Так же, картинками, невольно начали всплывать в памяти прошлые события и люди. Мои детство и юность, старинные друзья и родители, которых мне уже стало остро не хватать. Все хорошее, связанное с ними. Все это теперь оставалось в моей родной России, от которой мы с Алинкой отдалялись все дальше и дальше – с каждым отстуком колес.

Вдруг сильно защемило сердце.

Мы всегда знаем, что именно оставляем, но никогда не знаем, что именно найдем.

Что ждет нас с дочкой впереди?…

Как молоды мы были

Мне повезло родиться в одном из красивейших городов России – Санкт-Петербурге. Только тогда еще город назывался Ленинградом, хотя название, конечно, абсолютно ничего не меняло в русско-итальянской красоте этого необыкновенного и рафинированного города, известного также во всем мире под названием «Северная Пальмира». Потому что многие здания Северной столицы были в свое время построены по проектам итальянских архитекторов.

Другой особенностью Санкт-Петербурга было то, что он славился своими так называемыми белыми ночами. Ночью было видно, как днем, или, скорее, как в сумерки, и происходило это только в определенный период года. А еще в два часа ночи в городе на Неве разводились мосты, чтобы дать возможность пройти высоким судам. И я с восторгом наблюдала за этим, когда иногда мы с родителями сидели в машине перед таким мостом, поздно возвращаясь из гостей.

Я выросла в «благополучной», по принятым понятиям, семье.

Мой папа был ученым, исследователем, написавшим свыше пятидесяти трудов по аэродинамике и испытанию двигателей самолетов и ракет. Имел ученые степени и звания, несколько государственных наград. Преподавал в Высшей военно-воздушной академии имени Можайского в Ленинграде. Кроме того, он участвовал в запуске ракет с космонавтами или без них в Байконуре, являясь научным консультантом.

Папа прошел через всю Вторую мировую войну. Был летчиком-истребителем, горел раненым в самолете, катапультировался и, к счастью, выжил. Имел огромное количество орденов и медалей, которые я бережно храню.

Помимо своей научной деятельности, папа был очень творческим человеком и часто баловал нас своими собственными творениями. Он очень хорошо сочинял стихи. Перед праздниками вырезал из картона и разрисовывал открытки. Печатал на них, на пишущей машинке, сочиненные им пожелания в стихах – каждому члену семьи, а также гостям, которые регулярно собирались у нас. При этом он обязательно учитывал интересы и стремления каждого, заранее непринужденно выясняя их в разговоре. Затем садился за пианино и играл нам неаполитанские песни, по очереди с мамой. Все это было необыкновенно приятно и забавно, и празднества проходили всегда очень весело.

Кроме того, он был глубоко образован и интеллигентен. Я почему-то всегда вижу его в одной «связке» с Александром Вертинским, конечно, не столько по роду деятельности, сколько по духу, который (для меня) исходит от обоих.

В свободное время папа часто писал стихи и делал переводы детективных романов (в частности, Агаты Кристи) с иностранных оригиналов, с трех языков, которыми он владел. При каждой возможности путешествовал, особенно на нашем автомобиле «Волга» (в эпоху моего детства) – стремился открывать новые места и новых людей. И еще были танцы – танго и вальсы с мамой, которая их просто обожала.

Это были папины маленькие хобби. Но его самым большим хобби стала филателия. Кстати, начала собирать почтовые марки именно я, в 8 лет, но вскоре забросила. Для меня, моей непоседливой натуры, это было слишком монотонное занятие. А вот папа страстно и методично продолжил мое «дело», причем уже на серьезном, коллекционном уровне.

Еще папа был очень щедрым и великодушным человеком. Он всегда всем помогал, даже самым далеким родственникам, выплачивая им ежемесячную пенсию. Также помогал и бедно живущим соседям. И я помню, как при мне он давал деньги бедно одетым женщинам с детьми на покупку теплой одежды и обуви их детям, на которых наталкивался на улице или в магазине.

Надо сказать, что мама никогда не препятствовала этому – наоборот, она поддерживала папу в благотворительных акциях. Конечно, у него была «комфортабельная» зарплата, позволяющая ему делать это. Но все мы прекрасно знаем, что наличие денег, и даже очень больших денег, не является гарантией щедрости. Папа не был обязан помогать всем, с кем его сводила жизнь. Он делал это совершенно бескорыстно, по своему естественному душевному порыву.

Наша квартира всегда была открыта для всех – родственников, друзей, соседей. На стол выкладывалось все, что было в холодильнике и в «закромах».

Некоторые люди злоупотребляли этим – просили родителей приютить «ненадолго» не только их самих, но и их родственников или знакомых. А те приезжали к нам «на неделю», а затем в течение двух-трех месяцев жили на полном иждивении папы, пользуясь гостеприимством моих родителей, которые при своей интеллигентности терпели это с улыбкой. Но больше всего меня поражало то, что позднее ни один из них никогда не пригласил моих родителей к себе!

И все же это не было важно – я внутренне очень гордилась великодушием моих родителей и впоследствии стремилась быть похожей на них. Только стала более разборчивой, учитывая их не всегда приятный опыт.

Мои мама и папа были женаты всего один раз и прожили вместе 53 года – до самой смерти папы. Они достойно выдержали обет «любить друг друга, пока смерть не разлучит нас». У меня подобные пары всегда вызывают изумление и восхищение, как эталон брака (хотя нет – терпеть не могу это слово, несущее двойной смысл), как эталон нормального семейного союза.

У мамы было театральное образование, но она все «отодвинула», когда вышла замуж. Больше не работала с тех пор, как родился мой брат Юрий, а затем и я, восемь лет спустя. По просьбе папы оставалась дома с детьми. Позднее, когда я подросла, она снова начала сниматься на Ленфильме, но лишь в эпизодах, так как «ее время» ушло, да и к тому же нужно было следить за своей не очень послушной дочкой, которая всячески стремилась к самостоятельности. Тем не менее, даже эти небольшие съемки доставляли ей большое удовольствие и, будучи натурой очень общительной, мама там всегда находила себе новых друзей. Сколько я помню свою маму, она всегда была красивой, артистичной и кокетливой женщиной. Даже теперь, когда ей минуло уже 95 лет, на лице еще видны «следы былой красоты».

Но основным маминым занятием было воспитание ее детей, главным из которого, как ей казалось, привить нам с братом хорошие манеры и дать образование. Поэтому мы с детства занимались уроками фортепиано и учили английский язык. Мне все это очень нравилось, и я даже сама пыталась сочинять музыку.

Мама активно «дирижировала» нашим с братом воспитанием. «Скажи тете здравствуйте… скажи пожалуйста… спасибо», – согласно ситуации, – что нас очень сильно «напрягало». Но что поделаешь, быть ребенком – нелегкая участь. Нужно очень многое терпеть от взрослых (шутка… или нет?)! Лично меня, по мере того как я взрослела, это стало сильно раздражать, и я «отбивалась» как могла. Но все же, по словам знакомых, мама «добилась успехов на этом поприще» и очень гордилась тем, что мы с братом росли «культурными» детьми.

Если брату, будучи мальчиком, приходилось все же легче, то меня мама непрерывно держала «под колпаком». Я находилась под ее строгим контролем абсолютно во всем. Мама постоянно боялась за мое здоровье и за мою жизнь. Постоянно запугивала меня возможными опасностями, которые подстерегали меня, по ее словам. У меня было ощущение, что я должна была постоянно прятаться. Я буквально задыхалась от непрерывной опеки, пыталась сопротивляться, но впустую. А мама объясняла свою настойчивость тем, что сразу после рождения, в десятидневном возрасте, я чуть не умерла. В роддоме оказалась какая-то инфекция, и никто не мог докопаться, было ли это случайно или это была диверсия. Но, так или иначе, дети умирали один за другим от общего заражения крови. Врачи метались, пытаясь спасти новорожденных, но большей частью оказывались бессильными. Мама со слезами на глазах рассказывала мне, что многие младенцы умерли на ее глазах.

Что спасло меня? По ее словам, тогда в России началось тестирование антибиотиков. Врачи принялись активно колоть меня. Мама сказала, что от уколов на мне не оставалось «живого места». Я стала «подопытным кроликом» науки, но в результате выжила. Врачи объяснили маме, что я «и сама активно боролась» за жизнь. К несчастью, антибиотики не помогли выжить всем больным деткам, возможно, лечение началось слишком поздно. Всегда безумно жаль невинных жертв и тем более «ангелочков», ушедших в небытие, едва успев появиться на свет.

Мама также рассказывала мне, что все детство я была очень слабым и болезненным ребенком – видно, организм все же оставался хилым. Регулярно падала, ломала себе ключицы, руки, ноги и постоянно, хронически простужалась. Воспаление легких я даже научилась диагностировать у себя сама.

Вспоминаю себя в детстве чаще всего именно в постели, с конфетой или с мандаринкой в руках. Это было невыносимо скучно и нудно. Даже тот факт, что я не ходила в школу, не доставлял мне никакого удовольствия, в отличие от других детей, которые стремились хоть один лишний денек отдохнуть от нее. Мама навязывала мне строгий постельный режим, а если я пыталась схитрить и тихонько пробраться к телевизору, то сразу же загоняла меня обратно в постель.

Но, как говорится, «нет худа без добра». У каждой медали есть оборотная сторона. Чтобы как-то отвлечься, занять себя в постели, я принялась читать. Впоследствии чтение стало моей большой страстью. Читала запоем, «пожирала» все, что попадалось мне под руку. А библиотека у папы была очень внушительная и разнообразная. Таким образом, я прочитала все имеющиеся у нас детские книжки и позднее, повзрослев, принялась за русскую классику – Чехова, Лермонтова, Пушкина, а позже, в подростковом возрасте, и за Достоевского с Толстым. В ту эпоху моим любимым писателем был Лермонтов, а его роман «Герой нашего времени» я знала почти наизусть. Он надолго стал моей настольной книгой.

Когда я не болела, мама обычно брала меня с собой в магазины за покупками. Продукты меня не интересовали, за исключением хороших шоколадных конфет (признаюсь – это моя маленькая слабость по сей день!). Но помню, что в магазинах меня очень впечатляли и заставляли размышлять многочисленные плакаты на стенах типа «Ничто не стоит так дешево и не ценится так дорого как вежливость!», «Ученье – свет, неученье – тьма!», «Книга – лучший подарок!», «Уважайте труд уборщиц!» и т. п. Иногда мне кажется, что именно такие «морально-устойчивые» плакаты, развешанные повсюду в советское время, сыграли немаловажную роль в моем воспитании и даже в формировании философского мировоззрения. Пишу это с юмором, но все же «в каждой шутке есть доля правды», нет так ли?

Иногда мама устраивала мне маленькие праздники. Возила на Невский проспект – полакомиться пирожными в кафе «Север», которое было знаменито своими деликатесами. Вспоминая, я снова чувствую этот необыкновенный, дразнящий ноздри, сильный запах ванили, постоянно стоящий в кафе. Запах, наполненный ароматом сливочного душистого крема с различными ароматическими добавками. У меня начинали «течь слюнки» уже перед входом в кафе и слегка кружилась голова в предчувствии большого удовольствия. Я чувствую этот запах даже сейчас. Мама разрешала мне заказать столько пирожных, сколько я хотела, но съесть за раз только два, а остальные унести домой. И тогда я выбирала два самых больших песочных – корзиночку и полумесяц, густо украшенных цветами из крема. Поглощала их в состоянии полного блаженства, запивая горячим шоколадом, который также славился в «Севере». Это был момент эйфории. Беззаботная пора детства – как мало мне нужно было для счастья!

Мне очень нравилось сопровождать маму в парикмахерскую, где ее постоянный искусный мастер «лепил» на ее голове замысловатые прически, которые мне каждый раз напоминали большие сдобные булки или халы, как их тогда называли. Также ходить с ней в модное ателье пошива одежды под кодовым названием «смерть мужьям», где она изредка заказывала себе платье.

А еще я очень любила кисло-сладкий разливной квас, который продавался в огромных пузатых бочках на колесах практически на каждой улице. Всегда толстые тетеньки с недовольными надутыми лицами, важно восседавшие на табуретах, наливали его в тяжелые стеклянные кружки, и я мысленно задавала себе вопрос, что если они стали такими оттого, что пили много кваса?

Поблизости от бочек с квасом стояли такие же точно, но только с разливным пивом. И даже кружки были такими же. За пивом, как и за квасом, тянулись большие очереди, и многие люди были с бидонами, чтобы унести его с собой.

И тут же, поблизости от пивной бочки, почему-то обычно стояли кучкой трое мужчин, дегустирующих пиво. Угрюмые и сосредоточенные, как будто они решали какие-то важные проблемы. Я невольно слышала их резкую речь, но не понимала – они разговаривали на каком-то странном языке. «Наверно, иностранцы… а одеты совсем как русские!» – думала я. Потом замечала, что их речь изредка перемежалась русскими словами. Тогда я сделала вывод, что это были иностранцы, изучающие русский язык. Из того, что я поняла в их разговорах, было только, что водка стоила 3 рубля 62 копейки и что пить ее лучше всего втроем. Это немного расширило мой бытовой кругозор, так как до этого, что касается области цен, я знала лишь, что моя любимая «докторская» колбаса стоила 2 рубля 20 копеек за килограмм, а мое любимое пирожное со сливочным кремом 22 копейки. Меня разбирало любопытство – на каком именно языке говорили иностранцы, и я спросила об этом маму. Но она почему-то строго шикнула на меня и приказала не слушать и никогда не повторять их слова. Я долгое время пыталась понять: почему моя мама, которая очень хотела сдать… то есть отдать меня в английскую школу, так отрицательно отнеслась к моей любознательности? Ответ я нашла сама, но только когда уже повзрослела.

По маминым рассказам, я с самого раннего возраста устраивала домашние концерты. Наверно, как и все маленькие девочки. Пела и танцевала, декламировала стихи. Усаживала родителей, брата и бабушку, которая часто к нам приезжала из Евпатории, на поставленные мною в ряд стулья и объявляла начало концерта. Многократно переодевалась за дверью, меняя одежду (естественно, мамину), распускала свои длинные волосы. Обычно они были заплетены в две косички и согнуты вдвое, закрепленные на висках, как «ушки спаниеля». Рассыпав волосы веером по плечам, я выходила на крошечную импровизированную сцену, чтобы объявить себя, за ведущую. Затем уходила снова и, быстро накинув на себя мамину шаль или платье, возвращалась уже как «певица» или «танцовщица» под бурные аплодисменты моей маленькой непритязательной публики.

Я очень веселилась, устраивая эти маленькие мизансцены, напрочь забывая про свои болезни. Родители тоже были очень довольны, видя меня такой задорной и жизнерадостной.

Когда мне исполнилось 6 лет, я влюбилась. Да, кроме шуток, именно так! Ему было 16 лет, но имени его я не знала. И это не было важно – он был для меня «Таинственным Принцем».

Мой принц ежедневно гонял с друзьями мяч на спортивной площадке нашего двора, куда мне ненадолго разрешала спуститься погулять мама. Каждый день я останавливалась возле дерева недалеко от площадки и пристально наблюдала за ним. Он казался мне воплощением красоты – высокий тонкий брюнет с задумчивым взглядом – вполне романтичный персонаж. Наверно, именно поэтому с тех пор из мужчин я предпочитаю именно брюнетов.

Однажды, когда «Прекрасный Принц» остановился на минуту перевести дух, его взгляд случайно упал на меня. Но тогда мне показалось, что это было не случайно – он должен был увидеть меня, это было предначертано, это был знак!

У меня дико заколотилось сердце, запылало лицо. В тот момент я поняла, что люблю его, навечно! Я пыталась прочитать его взгляд, но мой принц уже перевел его на мяч, – игра продолжалась.

В последующие дни я часто спускалась во двор, чтобы увидеть его. Временами он появлялся там с ребятами, но больше мы ни разу не встретились глазами – он меня уже не замечал, увы. А потом и вовсе исчез.

Так закончилась моя первая любовь. Я немного пострадала и… успокоилась.

В свободное от уроков время я продолжала читать и заниматься своей единственной куклой. Папа никогда не баловал меня игрушками, считая это неправильным, ненужным. Хотя он очень любил меня и довольно часто занимался мной по вечерам, но даже на мой день рождения или на Новый год обычно дарил мне не игрушки, а что-то «нужное» и «полезное», по его мнению, – сапожки, пальто или книги культовых писателей-классиков, а также энциклопедии. «Это принесет тебе культуру и знания!» – часто говорил мне.

Наверно, поэтому моим самым любимым днем в году был не мой день рождения, а Новый год. Он навсегда ассоциируется для меня не с подарками, а с запахом хвои и свежеочищенных мандаринов, с безудержным весельем и с некой таинственной магией, которую я всегда ждала от новорожденного года.

В 7 лет родители отдали меня в «английскую» школу, то есть школу с преподаванием ряда предметов на английском языке. Там был вступительный конкурс. Но я уже с четырех лет знала стишки на английском языке, которым меня научил папа, к тому же пела и танцевала, поэтому без труда выполнила все конкурсные задания.

В первом классе, очень скоро, у меня появилась подруга, Ира Вавилова. Она была милой и обаятельной девочкой, впоследствии превратившейся в хорошенькую девушку. Мы очень дружили все десять школьных лет, а затем и после школы, вплоть до того, как разъехались по разным странам.

Была у меня еще одна подруга, Лена, которую я очень любила, как сестру, и с которой «священно» делила все лакомства, которые мне порционно выдавала мама. А что значит поделиться любимым лакомством, в те времена знал каждый ребенок. Ленины родители были нашими соседями, и она училась в той же школе, что и я, только в параллельном классе. Мы часто вместе гуляли во дворе, играли дома и даже ночевали друг у друга.

Но однажды произошел ужасный (и слово еще недостаточно веское!) случай, который крайне потряс, «перевернул» меня и рассорил с ней навеки. Лена до такой степени разочаровала меня, что я просто находилась на грани жгучей ненависти к ней. Наша дружба была порвана в одно мгновенье, как росчерком пера.

Мне было тогда 10 лет. Однажды зимой, гуляя с Леной после школы во дворе нашего дома, я увидела невдалеке бездомную рыжую собаку. Она сидела на снегу и наблюдала за нами с несчастным, как мне показалось, видом. Меня сразу привлекли красивые умные глаза, и стало очень жаль ее.

– Смотри, какая хорошая собачка! Бедная, наверно, замерзает! – сказала я Лене. – Давай пойдем погладим!

Но Лена не захотела – собака не вызвала у нее никакого интереса.

Тогда я подошла к собаке и принялась гладить по голове, разговаривая с ней, как с человеком. Ее шерстка была мягкой, приятной и ярко-рыжего цвета.

– Ты Рыжик, настоящий Рыжик! Ты хороший мальчик! – рассмеялась я, убедившись в том, что собачка была «мальчиком».

Лена удивленно и со скукой наблюдала за мной и затем все-таки тоже подошла погладить песика. А когда мы стали расходиться по домам, Рыжик пошел следом за мной. Остановившись у подъезда, я не знала, что мне делать дальше. Погода стояла холодная и промозглая – как это обычно бывало в Ленинграде. Мне было жаль собачку, но я не могла взять ее домой, зная, что мама никогда не согласится. В отличие от меня она не очень любила животных, считая их «разносчиками инфекций».

Тут мне в голову пришла идея.

– Рыжик, посиди здесь, подожди меня, я сейчас принесу тебе поесть!

Пес приподнял уши, смотрел на меня понимающими, «человечьими» глазами. Спокойно сел возле двери, а я бросилась бегом по лестнице на четвертый этаж, где находилась наша квартира.

Мама разговаривала по телефону с приятельницей. Значит, у меня есть время. Я быстро вытащила из холодильника и нарезала куски докторской колбасы и какого-то сыра. Затем так же быстро спустилась вниз.

Рыжик сидел на том же месте и терпеливо ждал меня. Он все понял! Я была в полном восторге. Песик набросился на еду и мгновенно проглотил ее. Я подумала, что того, что вынесла, было мало, нужно было еще.

Погладив собачку и предупредив, чтобы она ждала меня, я снова помчалась домой, перепрыгивая через ступеньки – лифта у нас не было. У меня было очень радостно на душе. Родители всегда отказывались подарить мне щенка или котенка, как я их ни умоляла. А тут я нашла себе песика сама! Или это он нашел меня, но это не важно. Главное – мы нашли друг друга. Это была невероятная удача! Я почувствовала себя счастливой.

Влетев в квартиру и положив в карманы оставшиеся куски колбасы, сыра и пару молочных сосисок, я направилась обратно к двери, сгорая от нетерпения снова покормить Рыжика. Но мама уже закончила разговаривать по телефону.

– Где ты была? Я волновалась! – прикрикнула она на меня.

Я не выдержала и принялась с энтузиазмом рассказывать про бедного Рыжика, которого нужно было срочно накормить. Но мама не захотела ничего слушать.

– Иди мыть руки и садись за стол! – строго приказала мне.

Я ужасно расстроилась, представляя себе, как песик в нетерпении ждет меня, мерзнет перед подъездом. Вспоминала его умные, все понимающие глаза. Села за стол, но кусок не шел мне в горло, я без конца думала о голодном Рыжике. К глазам подступали слезы.

Вечером с работы вернулся папа, и я пробовала снова завести речь о Рыжике, но мама прервала меня и заставила идти спать.

Я чувствовала себя мучительно, как в капкане, не имея возможности помочь моему новому другу. Вертелась с боку на бок в кровати, не в состоянии успокоиться. И тут мне пришла в голову шальная мысль.

Когда родители улеглись спать, я потихоньку встала, оделась и бесшумно пробралась в прихожую. Взяла ключи от входной двери и выскользнула на лестницу.

Когда я спустилась вниз и открыла дверь, мое сердце замерло от страха – на дворе была полная темень! Не было видно абсолютно ничего, поблизости – ни одного фонаря. Перед глазами одна чернота – как в чернильнице. Кроме того, было очень холодно, и я начала дрожать.

Постепенно мои глаза немного привыкли к темноте, и я даже начала различать предметы. Принялась тихонько звать песика, но его нигде не было.

«Ну, конечно, он не дождался меня и убежал! Бедненький! Наверно, лежит где-то на пустыре за домами, замерзает голодный!» – совсем расстроилась я. К глазам подступили слезы. Но я не могла уйти просто так.

– Рыжик! Рыжик, где ты? Я принесла тебе покушать! – тут я уже сильно закричала, не задумываясь над тем, кто может меня услышать.

И вдруг послышался шорох и чье-то шумное дыхание. Это был мой любимый Рыжик! Песик вилял хвостом, как пропеллером, без конца лизал мне руки, выражая бурную радость.

Моя радость была такой же бурной. Я обхватила его шею и прижимала к себе его голову, целуя в макушку. Покормив и погладив моего ласкового друга множество раз, я решила, что пора возвращаться домой. Но я боялась, что песик замерзнет, поэтому, впустила его в подъезд и наказала лежать. Рыжик послушно лег возле батареи у входной двери, не отводя от меня глаз. Не двинулся, даже когда я поднималась по лестнице. Лишь провожал меня своими черными блестящими благодарными глазами.

Мне удалось войти в квартиру так же тихо, как и вышла. Моя «спецоперация» прошла удачно, родители ничего не заметили. Я торжествовала – был найден способ кормить и общаться с так сильно полюбившимся мне песиком. Чувствовала себя в какой-то мере его спасительницей и понимала, что на меня все это накладывало новую ответственность – ведь я его приручила. Теперь, после того, как Рыжик привязался ко мне, он будет ждать меня и рассчитывать на мою помощь.

Когда наутро мама повела меня в школу, я с огорчением отметила, что моего друга в подъезде уже не было. Видимо, кто-то из соседей выгнал его во двор, уходя утром не работу. «Ну ничего, – подумала я, – вернусь из школы и найду его!»

Мы с мамой продолжали свой путь, и вдруг, уже на улице, я увидела рядом с собой Рыжика, который незаметно пристроился рядом и тоже чинно и мирно шел провожать меня в школу! Я пришла в неописуемый восторг – он нашел меня! Песик постоянно поднимал голову, преданно глядя мне в глаза своими удивительно выразительными глазами и широко раскрыв пасть, как будто улыбаясь. Я была вне себя от радости.

– Мама, это же мой Рыжик, он нашел меня! Он необыкновенный! – закричала я.

Мама неприветливо покосилась на него и строго запретила мне прикасаться к нему руками. Но все же не прогнала его. Это подало мне некоторую надежду. Может быть, она постепенно привыкнет и примет его?

После школы я вприпрыжку прибежала домой. Рыжик ждал меня во дворе и, радостно повизгивая, кинулся мне навстречу. Лена уже тоже была во дворе. У нее в тот день был на один урок меньше. Она с недовольным видом наблюдала за тем, как, присев на корточки, я со смехом обнимала и целовала Рыжика, а он весело подпрыгивал и облизывал мне лицо и руки.

– Противная, глупая собака! Я зову ее, зову-зову, а она не идет! – проворчала, надувшись, Лена.

Я не стала ничего рассказывать ей про мои тайные ночные походы во двор. Интуиция подсказывала мне, что она не должна этого знать, даже будучи моей лучшей подругой. Впервые я что-то скрыла от нее. Почему – я не смогла бы себе этого объяснить, но я так чувствовала. Это был только наш с Рыжиком секрет, негласный пакт дружбы и преданности, который мы заключили глазами.

Ночью я повторила ту же операцию, что и накануне. Но уже больше не боялась ночи и холода – была уверена, что Рыжик ждет меня и защитит в случае чего. Теперь он мгновенно появлялся, как только я выходила из подъезда.

Так продолжалось несколько ночей. Но тут мама стала замечать, что из холодильника ежедневно исчезает еда. Хоть я и старалась каждый раз брать что-то разное, чтобы это не бросалось в глаза, но у мамы был «наметанный глаз». Она не верила в то, что у меня внезапно проснулся «страшный» аппетит. Я была тщедушным ребенком, постоянно отказывающимся от еды. Люто ненавидела борщи и курицу, которыми мама постоянно пичкала меня, и вообще ела очень мало.

Мама «прижала меня к стенке», и мне пришлось сознаться, для кого я беру еду. Рассказала честно – было необходимо уговорить ее давать Рыжику что-то поесть каждый день. Скрыла лишь то, что спускалась к нему по ночам, иначе мама пришла бы в ужас и было бы много крика. И, без сомнения, она бы привязывала меня перед сном к кровати.

Я очень надеялась, что мама все поймет и сжалится над песиком. Убеждала ее, как важно, чтобы Рыжик не умер с голода. Зимой ему нужно было много сил, чтобы бороться еще и с холодом. К счастью, мои первоначальные опасения не оправдались – мама согласилась подкармливать его! Хоть и под ее контролем.

С того времени Рыжик каждое утро провожал меня с мамой в школу. И вместе с ней возвращался во двор. Мама давала мне для него оставшуюся от ужина еду, мясные и куриные кости. А он ел абсолютно все, даже простой хлеб, благодарно виляя хвостом. Я была счастлива.

Мы с Рыжиком стали неразлучны. Теперь он всегда мгновенно отзывался, как только я звала его. Но мне хотелось сделать для Рыжика что-то большее. Он стал для меня родным, ну, просто, как брат. Подумав, я решила серьезно поговорить с папой, когда он вернется с работы. Вечером, после моих долгих уговоров, он, наконец, согласился, чтобы я привела песика в квартиру.

Приведя своего любимца домой, торжественно представила папе. Папе он понравился! Я пришла в восторг, хотя и раньше в этом ни на минуту не сомневалась.

– Умные глаза, хороший пес. Дворняги часто очень умные собаки, – сказал папа и погладил его.

Рыжик сидел напротив нас, благодарно переводя взгляд то на него, то на меня, поднимая ушки в такт нашим словам, приоткрыв рот, как будто улыбаясь. Даже моя мама сдалась – он был таким удивительным, таким трогательным существом с совсем «человечьими» глазами.

Я безумно радовалась тому, что Рыжик так успешно вошел в семью. Приготовила ему миску с едой, а в другую налила воды. Втайне лелеяла мысль, что Рыжик окончательно покорит моих родителей, и они оставят его жить вместе с нами, навсегда.

Но оказалось, что радоваться было рано. Вскоре возникла огромная проблема.

Прошел примерно час безмятежного покоя, и затем на лестничной площадке послышался шум. Видимо, пришли соседи.

Рыжик мгновенно бросился к входной двери и залился таким сильным лаем, что остановить его было невозможно! Это продолжалось несколько минут, пока шум на лестнице не прекратился. Потом это повторилось еще раз, когда кто-то снова появился на лестнице. Я старалась успокоить Рыжика как могла, но ничего не получалось.

Преданный пес наверняка считал, что исполняет свой долг, защищая жилье людей, которые приняли его. Отрабатывал пищу. Но мои родители его не поняли. Я видела, что они были очень недовольны, напряженно переговаривались между собой.

Но затем все затихло – наступила ночь. Я по привычке поцеловала Рыжика в макушку, приласкала и легла спать. Утром первым делом бросилась к нему. Он послушно лежал на подстилке и подскочил, увидев меня. Я с восхищением рассматривала его красивую мордочку, гладила черную влажную пуговку носа, чесала за ушками и играла с его лапками и кончиком хвоста. А он с любовью и преданностью смотрел на меня, виляя хвостиком и «умывая» мне руки.

Но тут на лестнице послышался шум – видимо, вышел кто-то из соседей, отправляясь на работу, сильно хлопнул дверью. Рыжик подскочил, как пружина, и бросился к входной двери. Снова начал сильно, надрывно лаять.

Папа подозвал меня.

– Нина, я пытался уговорить маму, но это невозможно. Ты видишь сама, что происходит. Это дворовый бродячий пес, и он никогда не привыкнет к квартире. Будет истошно лаять при каждом шорохе. Жить так невозможно – ни для нас, ни для соседей. Они будут жаловаться. Но и нам тоже это не нужно.

В итоге папа приказал мне отвести Рыжика обратно во двор.

– Лучше бери ему каждый день корм, когда идешь в школу. А жить он должен во дворе!

Как я ни переживала, ни уговаривала родителей дать Рыжику шанс, время привыкнуть к новому месту, они категорически отказались. Пришлось смириться, другого выхода у меня не было.

Я спустилась с песиком во двор, стараясь не разрыдаться. Успокаивала себя мыслью, что каждый день буду видеть его, кормить, ласкать.

– Вот видишь, Рыжик, как все получилось… а я ведь просила тебя хорошо себя вести…

Мой четверолапый дружок смотрел на меня виноватыми печальными глазами, смиренно поджав хвост. Мне казалось, что у него тоже вот-вот потекут слезы.

В школу мы продолжали ходить втроем – Рыжик, мама и я.

Казалось бы, все более или менее уладилось, шло хорошо. Но… однажды наступил тот самый, страшный день!

В то утро у входа в школу я столкнулась с Леной. Она продолжала дуться на меня, даже не поздоровалась, даже с моей мамой. Хмуро обвела нас взглядом и скрылась в дверях. Но я не стала обращать на это внимания. Поцеловала маму, погладила Рыжика по теплой шелковой головке.

– Я скоро приду! Жди меня и слушай мою маму! – засмеялась и вошла в дверь школы.

Песик, как всегда, преданно смотрел мне вслед и отчаянно вилял хвостом, как будто уверяя меня, что ему не терпится увидеть меня снова. И я тоже с нетерпением думала о том, как буду ласкать его, когда вернусь.

Как только занятия закончились, я бегом отправилась домой, зашла во двор и стала звать своего любимого друга. Но, к моему большому удивлению, он не отзывался – впервые!

Это было просто невероятно, ведь Рыжик всегда поджидал меня возле дома или тотчас появлялся при первых звуках моего голоса. Я запаниковала. Принялась бегать по всему двору, искала его за домами, за гаражами, в подвалах – все бесполезно. Кричала, плакала, уже предчувствуя неладное.

Так и не найдя его в течение часа, я в отчаянии кинулась домой. Дверь открыла мама и испугалась моего вида.

– Что случилось?!

– Мама, ты не знаешь, что с Рыжиком?! Его больше нигде нет!

Мама стала успокаивать меня:

– Да никуда не денется твой Рыжик! Мы с ним вернулись вместе, проводив тебя. Наверно, бегает по двору за какой-нибудь кошкой! Не волнуйся, нагуляется и прибежит!

За кошкой? Ну, нет – он слишком добрый пес для того, чтобы бегать за кошками!

Я уже давно заметила, что он не обращал на них никакого внимания. Нет, тут что-то другое! Схватив кусок колбасы, я снова бегом спустилась во двор.

– Рыжик! Ры-ы-ыжик! – громко кричала, бегая по двору, в десятый, в двадцатый раз заглядывая во все дыры, во все места, где он смог бы находиться.

Но уже понимала, что с ним что-то случилось. Что-то страшное – просто так он не смог бы не отозваться! У меня все холодело внутри от мысли, что я могу больше не увидеть своего Рыжика.

Двор был почти пустой. Не было видно ни Лены, ни других детей.

Вдруг появилась какая-то незнакомая девочка, постарше меня. Она медленно приблизилась ко мне, серьезно, внимательно смотрела мне в глаза.

– Рыжик… он твой… был?

– Да! Мой! Ты его видела?! Где он?!

Девочка продолжала смотреть на меня строгим и одновременно печальным взглядом.

– А его больше нет… Приезжал фургон, за собаками. Дядьки спросили у нас, если мы видели здесь бездомных собак. Я сказала «нет», а Ленка сказала «да» и повела их за гаражи к месту, где прятался Рыжик. Они поймали его и увезли…

Я больше ничего не слышала и не видела из-за застилающего мое лицо потока слез. Находилась, как в вакууме. Как вернулась домой, как поднималась по лестнице, я не помню. Помню только, что дома беспрерывно плакала, не слыша, не понимая маминых слов. Не могла остановиться плакать. Перепуганная мама бегала вокруг меня, пытаясь понять, что случилось, но у меня не было ни сил, ни слов, чтобы ей что-то объяснить. Я была не в состоянии говорить. Лишь временами выкрикивала «Рыжик!» и снова захлебывалась слезами.

Потом мама чем-то отпаивала меня, снова пыталась успокоить. Я ничего не соображала – внутри была только острая боль, а вокруг пустота.

Вечером пришел папа. Он тоже всячески пытался уговаривать меня. Наверно, сразу понял, что случилось, он не задавал мне никаких вопросов. Но я не реагировала на слова и уговоры родителей – весь мир разрушился для меня в одно мгновение. В голове все было, как в густом тумане. Только перед глазами постоянно стояли преданные глаза Рыжика. Его такие добрые, влажные, блестящие – такие «человечьи» глаза!

Родители вызвали врача, и он дал мне освобождение от школы на неделю или две.

Несколько дней я не могла есть, не могла спать – до головокружения, до тошноты. Ушла в себя, как в летаргический сон. Временами снова взрывалась потоком слез. Мне больше ничего не хотелось, абсолютно ничего. Я была не в состоянии идти ни в школу, ни во двор и больше не могла видеть Лену. Она стала для меня материальным воплощением зла и ужаса…

В тот страшный день я потеряла сразу двоих друзей. Лена умерла для меня одновременно с Рыжиком.

Я не стала разбираться с ней – не было ни слов, ни сил, и это уже ничего не могло изменить. Все последующие дни, месяцы и годы я просто напрочь игнорировала ее. Даже сталкиваясь с ней нос к носу в школе, я смотрела «сквозь» нее. Как будто я теряла зрение – ее лицо каждый раз становилось для меня размытым, как в тумане. Как будто она стала призраком. Пустым местом.

И даже когда мы стали взрослыми и уже заканчивали последний класс, я по-прежнему продолжала избегать ее. Не могла посмотреть ей в глаза. Мне казалось, что она прочитает в них все, что я о ней думаю. Мои ненавистные мысли. Мои друзья часто говорили, что у меня «все написано на лице». Я категорически избегала того, чтобы Лена попыталась заговорить со мной – для меня она больше не существовала.

Когда я вспоминаю Рыжика, моего нежного, чистого и преданного друга, у меня всегда на глаза набегают горькие слезы. Как и сейчас.

Прошло так много лет, а я все так же вижу его перед собой, вижу его все понимающие влажные глаза, смотрящие в мои. Как будто все это произошло только вчера.

Невинное существо, которое всем несло только доброту и любовь, было хладнокровно уничтожено бездушными, бесчеловечными людьми. За которых мне безумно стыдно – до тошноты, поднимающейся в горле каждый раз, когда я думаю об этом.

Я снова прошу у Рыжика прощения за людскую жестокость и за то, что не уберегла его. Очень хочу верить в то, что в своем собачьем раю он слышит меня.

«Мой любимый Рыжик, ты не зря существовал на этом свете, если разбудил во мне такие нежные и глубокие чувства, оставил о себе такую светлую память… на столько лет! На что способен даже не каждый человек. Спасибо тебе!»

И это все…

Время лечит. Лечит – да, но память не отбивает.

Существуют события, факты, которые невозможно забыть. И тогда мы несем их в себе всю свою жизнь.

После трагедии с Рыжиком – да, да, для меня произошла именно трагедия, я как-то сразу очень повзрослела. Тогда я впервые столкнулась с завистью, со злом и жестокостью. Они очень больно ударили по мне, но в то же время открыли мне глаза на окружающий мир. До этого он существовал в моем представлении лишь только в призме добра, любви, дружбы и нежности.

Я начала глубоко задумываться над тем, что такое смерть. И над тем, что такое предательство. Что из двух страшнее?

Стала иначе смотреть на многие вещи, на мелкие ссоры и «разборки». На своих одноклассников. Многое стало казаться «мышиной возней», не заслуживающей внимания.

Снова принялась читать, очень много читать. Чтение уводило меня в совершенно другой, воображаемый и лучший мир, далекий от грустных мыслей и жестокой реальности. Читая, я могла проживать новые жизни, мечтать, «летать».

Вечером, когда родители загоняли меня в постель, я тайком брала папин фонарик, забиралась под одеяло с книжкой и читала так половину ночи.

В моем классе меня считали замкнутой. Так как я редко участвовала в походах или в каких-то других школьных выездных мероприятиях. Но причина была не во мне, а в моей маме. Она постоянно думала, что со мной может что-то случиться – что я снова себе что-нибудь сломаю, ввиду моего хилого здоровья. И, как бы мне ни хотелось чувствовать себя с моими одноклассниками на одной волне, у меня не было выбора – приходилось смиряться и оставаться дома.

Помимо чтения, у меня еще одна страсть – музыка. Иногда, когда родители выходили в гости, я ставила на старый проигрыватель виниловые диски с органными фугами Баха и Бетховена, гасила свет и в полной темноте погружалась в мир мощной органной музыки. Я просто обожала ее – она вызывала у меня совсем новые, волнующие и почти физически ощутимые эмоции.

Еще я любила бардов. Часто слушала Булата Окуджаву, получая удовольствие от его позитивных стихов и округлой музыки.

Но моей настоящей страстью стали песни Владимира Высоцкого. Кто-то, наверно, не поверит, ведь я тогда была еще ребенком. Дело в том, что мой внезапный интерес к совсем незнакомому певцу, которого я никогда не видела ни в журналах, ни на экране телевизора, возник из любви к нему моего отца и брата. Брат как-то принес в дом несколько больших магнитофонных бобин, и с тех пор песни Высоцкого буквально поселились у нас – звучали каждый день, каждый вечер. И я влюбилась в его хриплый голос, в неподдельную искренность исполнения, в ту невероятную энергию, которая исходила от его исполнения. Я вслушивалась в его тексты, искала смысл и поражалась оригинальности и цепкости его слов. Моими любимыми песнями стали «Парус», «Кони привередливые», «Охота на волков», «Скалолазка». Они ими остаются и до сих пор. Позднее неожиданная смерть Владимира Высоцкого очень потрясла меня и стала практически личной драмой – я оплакивала любимого барда несколько дней, как будто потеряв близкого родственника.

Шло время, и я выросла, превратившись в высокого и худого подростка с длинными ногами, длинными волосами и большим ртом. Из-за этого в школе, где обычно принято «приклеивать ярлыки», я получила два прозвища – «лягушка» и «цапля». Но меня это не обижало, даже просто совсем не трогало. Я чувствовала себя взрослее моих одноклассников, как будто поняла что-то важное, чего еще не поняли они.

Не обижалась еще и потому, что считала себя некрасивой.

«Они правы, так чего же обижаться на правду?» – думала я, разглядывая себя в зеркало. Даже школьные фотографии, которые мы в обязательном порядке делали каждый год, я рвала на кусочки и выбрасывала, так как совсем не нравилась себе на них.

Что-то начало меняться, когда мне исполнилось 14 лет.

Однажды мой дядя пригласил меня с собой на прогулку. По дороге он встретил какого-то своего знакомого, представил меня. Мужчина оглядел меня с ног до головы, а затем сказал: «Какая очаровательная Дюймовочка! Не мог представить, что у тебя есть такая племянница!»

Я восприняла это как банальный комплимент «из вежливости». Но позднее дядя уверял меня, что это правда:

– Ты действительно стала красивой, даже очень. Но я не хотел тебе этого говорить, так как главным для тебя должна быть учеба, а не зеркало!

Я не очень поверила ему, отнеслась скептически, но все последующие события постепенно подтверждали его слова. Молодые люди начали обращать на меня внимание, многие пытались подойти познакомиться даже на улице, спонтанно делали комплименты.

А когда в 16 лет я поехала на каникулы к бабушке в Евпаторию, где она тогда проживала, то уже не знала, как отделаться от парней, которые под любым предлогом пытались завязать отношения. Там я познакомилась и немного повстречалась с одним очень красивым мальчиком – двадцатилетним студентом Колей, который также приехал на море в свои летние каникулы. С ним я познала, что такое «первый поцелуй». Он был очень внимательным и нежным со мной. После окончания лета мы начали переписываться. Мне нравилось, что такой взрослый, красивый и спортивный парень регулярно признавался мне в любви. Он даже приезжал к нам домой в Ленинград на зимние каникулы, чтобы снова увидеться со мной. Но тогда я поняла, что не влюблена в него и что его приезд явился для меня ненужным грузом. Как ни грустно, но я больше не знала, о чем с ним говорить, и вела себя безразлично и негостеприимно, из-за чего мне потом было очень стыдно. После его отъезда написала ему короткое письмо, извинилась.

Я была еще очень молодой и не готовой к длительным, серьезным отношениям, но поняла это не сразу.

Постепенно я перестала чувствовать себя «гадким утенком», которым считала себя предыдущие годы. Раскрылась самой себе, познала себя, свой внутренний мир. Поверила в свои силы, почувствовала себя уверенно, но самоуверенной не стала. К счастью, так как эту черту характера в людях я всегда презирала.

Мои одноклассницы уже активно встречались с мальчиками. Но меня они почему-то не притягивали ни в 16, ни в 17 лет. Мне было не интересно встречаться с парнем просто так, «для опыта», мне было необходимо влюбиться.

Когда я училась уже в десятом классе, в кинотеатрах появился французский фильм, который произвел настоящий фурор – «Анжелика – маркиза ангелов». Все мои знакомые девчонки, в том числе одноклассницы, дружно поскакали на просмотр, а потом разговорам не было конца – абсолютно все подпали под шарм этого действительно очень красивого фильма и исполнительницы главной роли, Мишель Мерсье.

Не удержалась и я. Как и все, я была совершенно очарована необычной любовной историей Анжелики и Жофрея. А позднее была ошеломлена, когда люди вокруг начали сравнивать меня с Анжеликой, говоря, что мы с ней очень похожи. Некоторые даже начали так звать меня. Я же не могла смотреть на себя объективно, поэтому своего мнения о сходстве так и не составила. Но, естественно, такое сравнение мне было очень приятно и придавало мне новую уверенность в своих женских силах.

В десятом классе я, наконец, решилась и покрасила свои пепельные волосы в золотисто-медовый цвет. Возможно, цвет волос сыграл не последнюю роль, приближая меня к чувственной Анжелике.

Я была очень романтичной натурой. Думала, что, встреть я мужчину подобного Жофрею – со шрамами и не обязательно красивого, но настоящего, с ярко выраженным мужским началом, я последовала бы за ним совсем как Анжелика. Но мой Жофрей был еще в пути.

Поэтому по вечерам, после школы, я продолжала отдаваться своему любимому занятию – чтению. Меня стали очень привлекать книги по философии и психологии уже не только русских, но также и французских авторов. Мишель Монтень, Жан-Жак Лабрюйер, Дидро и другие. А «Опыты» Монтеня в 16 лет стали моей настольной книгой, заменив знаменитый роман Лермонтова.

Еще мне тогда нравилась серия книг по психологии Владимира Леви. Именно он дал мне желание проникнуть в психологию и в эзотерику. Помимо этого, я зачитывалась переводами книг Дейла Карнеги. Меня очень забавляло следовать его советам и ставить психологические опыты – проверять их в повседневной жизни, в отношениях с людьми.

Поскольку никаких особых развлечений в моей жизни не было, то, помимо чтения, я увлеклась написанием дневника. Описывала события, которые происходили в моей юной жизни, мои впечатления и эмоции. В дальнейшем мне это пригодилось для того, чтобы анализировать и правильно излагать свои мысли.

Кроме того, я вдруг отчетливо осознала, что то, как меня воспитали родители, мне совершенно не подходит. Это была не я, не моя естественная натура. Чувствовала себя так, как будто меня искусственно «сформатировали». Вложили в меня информационную программу, которая шла против моего внутреннего естества, как случайно затесавшееся инородное тело.

У меня появился свой взгляд на мир, на его законы, явления и события – ближние или дальние. Так я решила, что должна сама себя «перевоспитать». Приобрести и развивать в себе качества, которые казались мне правильными. Быть самой собой, отстаивать право на собственное мнение, иметь моральную стойкость и независимость. Книги по философии очень помогли мне в этом, в особенности труды Мишеля Монтеня, которые заставили меня переоценить многие понятия, посмотреть на жизнь под новым углом зрения. Значительно позднее я с удовольствием узнала, что во французской системе образования Мишель Монтень является одним из «краеугольных камней» обязательной программы лицея.

Наконец, школа закончилась. Я ждала этого с большим нетерпением. Успешно сдала выпускные экзамены. Радостно выдохнула и начала готовиться к поступлению в университет, на филологический факультет. Это было сложной задачей, так как конкурс был сложным – существовала система серьезных вступительных экзаменов. Претендентов было очень много, а число мест ограниченно.

Хотя я интенсивно занималась дома и повторила всю школьную программу, но в первый год все же не поступила. Недобрала двух баллов. Я очень расстроилась.

Чтобы пройти по конкурсу, нужно было сдать все экзамены на «пять» – получить высшую оценку.

Я прекрасно знала, что практически все родители, у которых были связи, старались устроить своих детей в институты по блату, не проходя вступительных экзаменов. Когда я решилась спросить у папы, не мог ли бы он мне помочь поступить в университет, он ответил так:

– Никого искать я не буду! Если ты действительно серьезно настроена поступить в вуз и хорошо подготовилась, то добьешься этого сама. А если нет, то и блат не поможет – тогда ты там не удержишься, тебя выгонят после первой сессии.

Я была немного разочарована, но ожидала его отказ – мой папа был очень принципиальным человеком. Решив не расстраиваться, я поступила на временную работу секретарем в проектный институт. Параллельно продолжала готовиться к поступлению в университет на следующий год. По выходным занималась в библиотеке, читая дополнительную литературу.

Я убеждена, что в жизни все для чего-то нужно. Наверно, то, что я не прошла конкурс и оказалось в этом проектном институте, тоже было где-то «написано», в одной из «глав» моей судьбы. Так как в нем я познакомилась и очень подружилась с молодой женщиной, которая была на десять лет старше меня, Ольгой Давидсон, которая позднее сыграла одну существенную роль в моей жизни, в результате чего я впоследствии оказалась в Москве. Наша искренняя дружба продлилась много лет, вплоть до ее отъезда на постоянное место жительства в Израиль.

Проработав год в проектном институте, я успешно сдала вступительные экзамены и поступила в университет. Сама, без чьей-либо помощи и внутренне очень гордилась этим. Но самым парадоксальным стало то, что мало кто поверил, что я была принята без блата! Мне передавали одноклассники, что даже бывшие учительницы, с которыми они оставались в контакте, были уверены, что мне помогли папины связи. Но меня не обижали такие сомнения в моих способностях. Я смеялась, рассказывая об этом друзьям – так это было забавно и даже лестно.

Я с головой погрузилась в учебу. Мне очень нравились гуманитарные предметы и языки, которые я изучала. Оценки на экзаменах стали отличными, не то что были в школе, в последних классах. Не правда ли, говорят: «Ты достигаешь наилучших результатов тогда, когда ты делаешь именно то, что любишь»?

Также у меня появились и новые друзья. Я подружилась с двумя девочками-однокурсницами, Катей и Бэллой, а также с некоторыми девочками из других групп. С одной из них, Мариной Матьязовой, очень милой и интеллигентной, живущей теперь в Швеции, мы переписываемся по сей день.

После школы я очень изменилась – стала крайне общительной. Как будто наверстывала упущенное – все то, чего была лишена в детстве и в подростковом возрасте. Я тянулась к людям и во всех искала и видела только хорошее. Не то чтобы была наивной, но мне всегда казалось, что, несмотря на недостатки, имеющиеся у каждого из нас, хорошие качества всегда возьмут верх.

Видимо, я все же заблуждалась, так как впоследствии мне неоднократно отвечали на добро злом. Но я по-прежнему не обижалась и никогда никому не мстила. Просто уходила в сторону – навсегда.

Стали ли эти люди счастливее от того зла, которое они причинили мне?

Не подумали о том, что однажды все возвращается бумерангом?

Я получала удовольствие от учебы, от общения с подругами, от чтения, от прогулок по Летнему саду, который всегда ласково встречал меня и ненавязчиво внушал мечты и планы. Я была просто влюблена в свой прекрасный город и во все, что было в нем. И, парадоксально, не влюблена ни в одного мужчину, хотя кандидатур было вполне достаточно. Хотя мне уже исполнилось 19 лет.

Последние годы сильная половина человечества стала очень часто оказывать мне знаки внимания, предлагая «встречаться», как тогда говорили. В то время существовало очень мало мест для знакомств – не было дискотек или Интернета, и обычно, в надежде завязать знакомство, молодые люди подходили прямо на улице. Как правило, произносились штампованные фразы, проверенные комплименты о «прекрасных глазах» и т. п. Кто-то более изобретательный говорил: «Я вас уже где-то видел, вы, случайно, не бывали в …?» Обычно в таких случаях я отвечала, смеясь: «Случайно нет!» Это было комично, и, хотя не было неприятно, ни один не вызывал моего интереса. Поэтому я просто отшучивалась.

Как-то раз за мной полчаса следовал «по пятам» приятный молодой мужчина, назвавшийся профессиональным художником. Он вызвал мое любопытство, произнеся фразу, которую я еще никогда не слышала ранее: «Я смотрю на вас и думаю: как ваш папа должен был любить вашу маму, чтобы создать такую красоту? Вы настоящее произведение искусства!» Меня очень рассмешила его высокопарная фраза, но все же я отметила про себя, что в ней был «поиск», отрыв от «штампа». Чувствовался «творческий» подход юноши. Полчаса мы с ним болтали в садике о том о сем, шутили, а на прощанье парень предложил мне нарисовать мой портрет. Я ответила: «Спасибо, подумаю, позвоню вам».

Это был мой действующий прием. Чтобы отвязаться от навязчивых ухажеров, я предлагала взять их телефон, обещая позвонить. А свой не давала и никогда не звонила – мне не очень нравились уличные знакомства.

Но жизнь и судьба навязывают свои правила. Именно на улице зародилась моя первая настоящая любовь.

Однажды Катя, моя подруга из группы, пригласила меня после лекций к себе домой.

Ее мама приготовила нам королевский ужин – черная икра, севрюга и другие деликатесы. Папа был директором крупного универмага, со всеми благами, которые из этого вытекали. В особенности в ту советскую эпоху. Катя приходила на занятия с золотыми кольцами с бриллиантами на каждой руке. Тогда это была большая редкость, тем более для молодой девушки. Преподавателям это не нравилось. Но Катя смеялась и не обращала на них внимания. Она знала, что ее никогда не выгонят.

Кате завидовали многие девчонки. Я не относилась к их числу, и, наверно, поэтому мы подружились. Каждому свое. Считала это в порядке вещей. Не будучи по своей натуре материалисткой, я никогда не испытывала чувства зависти и не понимала завистливых людей. Ведь они живут в ущерб себе – зависть приносит зло только им самим, грызет изнутри. И ведь в жизни все равно никогда не было, нет и не будет равенства. Всегда есть люди в лучшей или в худшей ситуации, чем мы. Нужно уметь довольствоваться тем, что есть, и радоваться этому. Может, в этом и состоит формула счастья?

Ужин затянулся. Мы настолько заговорились между собой, что под конец Катина мама предложила мне остаться у них ночевать. Я позвонила домой, предупредила родителей и осталась.

Наутро, наскоро позавтракав, мы с Катей отправились на занятия. До метро нужно было проехать несколько остановок на автобусе, а его все не было. Мы заволновались – поняли, что «с треском» опаздываем. А в последние дни к тому же участились контроли со стороны ректората.

– Здесь недалеко есть стоянка такси, так будет быстрее! – предложила Катя.

Подходя к стоянке, я издалека увидела на ней высокого молодого человека. Он был красив, статен и модно одет. Такое сочетание – большая редкость в те времена. Стройный брюнет с большими карими выразительными глазами. Катя тоже сразу заметила его.

– Смотри, какой мужик! – шепнула она.

«Мужик», безусловно, знал, какое впечатление производил на женщин. Он встретил нас чарующей улыбкой. Поздоровался и предупредил, что уже 10 минут ждет машину.

– Надеюсь, что скоро подойдет. А вам куда, девочки? Может, подвезу вас, если нам по дороге? Кстати, меня зовут Владимир, Владимир Голубев.

Мы объяснили, что едем в университет на лекции, дали адрес. К нашему изумлению, он ответил, что он едет туда же.

– Вы тоже там учитесь?! Мы вас никогда не видели! – воскликнула Катя.

– Нет, я еду к ректору выполнить поручение родителей одной девушки, которая там учится. Они попросили меня помочь ей.

По дороге мы весело болтали. Владимир постоянно шутил, излучая массу тепла и обаяния. По приезде на место попросил у нас обеих телефоны. На этот раз я не отказала.

– Увидимся позже, девочки. До скорого!

Мы пошли на лекцию под впечатлением от этой встречи. Мне было любопытно – увижу ли я его когда-нибудь снова?

Через пару дней Владимир позвонил мне домой, поинтересовался, как мои дела, учеба. Выразил надежду, что мы скоро увидимся. Мимоходом сообщил, что вечером едет в гости на ужин к Кате – ее мама пригласила его. Меня это не удивило. Ну что же, «совет да любовь».

А на следующий день – приятный сюрприз. Телефонный звонок, это снова был Владимир. Он приглашал на ужин в ресторан при гостинице «Европейская», на Невском проспекте. Сказал, что на день рождения его старшей сестры, которая вечером праздновала его там.

Я с удовольствием согласилась. Но у меня была загвоздка – не знала, что мне надеть для такого случая. Единственное нарядное платье в моем гардеробе было летним, с короткими рукавами, а на улице стояла зима. Поломав себе голову, я поняла, что особого выбора у меня нет – нужно было либо надевать свитер-«лапшу» с джинсами, либо это платье «в талию» из фиолетового сатина с мелкими цветами, которое мне очень шло.

В поединке со свитером победило платье – я подумала, что должна выбрать то, в чем буду чувствовать себя лучше. Бог с ним, что платье летнее и с глубоким декольте – в ресторане наверняка будет жарко. Кроме того, обязательно начнутся танцы и легкое платье придется кстати. Один бемоль – нужно будет надеть зимние сапоги, которые не идут с ним, но ничего более подходящего у меня все равно не было. Я успокаивала себя тем, что они были довольно элегантными, на высоком каблуке. Все вместе может сойти за «новый стиль», ведь мода так капризна…

Я воодушевилась. Какое всегда наступает облегчение, как только принимаешь правильное решение!

Быстро приняла душ, натянула на себя платье, подкрасилась, распустила волосы. Взглянула на себя в зеркало критическим взглядом. Снисходительно подумала: «Сойдет!» Надела черные сапоги «на шпильке», накинула пальто, меховую шапку и отправилась на троллейбусе в «Европу».

Владимир уже ждал меня в холле. Быстро окинул меня оценивающим «мужским» взглядом. Меня это рассмешило. Как все-таки все мужчины похожи!

Мы поднялись на второй этаж, где его сестра уже сидела за столом в окружении друзей. Она была копией своего брата, только в женском варианте. Необыкновенно красивая женщина – с роскошными темными волосами по плечи, огромными черными глазами, чарующей улыбкой.

Володя представил нас друг другу. Сестру звали Мария. Она встретила меня очень просто и радушно, воскликнула, округлив глаза:

– Ой, Вовка, где же ты отыскал такую красавицу?!

Было видно, что брату очень понравилась ее реплика. Он смотрел на меня с восхищением, с явным удовольствием. Рассмеялся:

– Места знать надо!

Мы познакомились с сестрой поближе. Она была очень милой и доброжелательной. Я сразу подпала под ее шарм, точно так же, как и под Володин.

Они приехали с Украины, из Черновиц, как рассказала мне Маша, но уже давно живут в Ленинграде. Она дала мне свой телефон и адрес, сказала, что одобряет выбор брата и надеется видеть меня часто.

Начались танцы. Володя заказал оркестру «Хава нагилу». Маша задорно пустилась в пляс, а за ней и мы. В танце он не спускал с меня глаз, ловил мои руки. Мы веселись и дурачились, как дети.

Внезапно я почувствовала себя счастливой. Абсолютно счастливой. Как будто я ждала этого момента всю свою предыдущую жизнь, и вот он наступил! Спроси меня почему, я не смогла бы объяснить. Просто мне было очень хорошо рядом с ним, легко, радостно и свободно. Я чувствовала себя в своей «стихии», забывая обо всем на свете.

Контакт и с другими членами его семьи возник мгновенно, как будто я знала их вечность. Как будто они были моей семьей. Самое удивительное, что это ощущение «семьи» у меня осталось к этим людям по сегодняшний день, несмотря на прошедшие годы и на огромное расстояние, которое всех нас теперь разделяет.

С того вечера мы начали видеться с Володей каждый день. Я открывала его новые и новые достоинства, которые восхищали или трогали меня. Добрый, отзывчивый и всегда веселый характер, и это несмотря на неприятности, которые возникали у него то здесь, то там. Неизменное чувство юмора и оптимизм, которые меня всегда так притягивали к людям.

Владимир сказал мне, что ему 19 лет и что он работает в «Союзпушнине». Столько же лет было и мне! Он выглядел намного старше, но для меня это не имело никакого значения, так же, как и его социальное положение. Главным были только чувства, которые он у меня вызывал. Они возникли почти сразу.

Володя рассказал мне также, что у него есть огромный дог, Изя, редкого палевого цвета шерсти, которого он обожает и которым очень гордится. Но что пес никого не принимает, кроме своего хозяина. Может и сильно укусить – он такой.

Через несколько дней он все же пригласил меня к себе в гости – показать собаку.

Дог действительно оказался огромным. Необычной бежево-сероватой окраски, очень красивым. У меня сразу возникли ассоциации с «Собакой Баскервилей», так как вид у него был довольно устрашающий, несмотря на всю его красоту и величие. Но я всегда очень любила животных. Любых, всех без исключения и в особенности собак. Никогда не боялась погладить их по спине, проходя мимо них на улице, не исключая даже питбулей. Наверно, они чувствовали эту любовь и поэтому отвечали тем же, на инстинктивном уровне. Я всегда разговаривала с ними, как с людьми, убежденная в том, что они понимали меня.

Изя, или Икс, как еще называл его хозяин, встретил меня очень настороженно. Напрягся, уставился в меня строгим изучающим взглядом своих больших черных глаз. Володя резко приказал ему сидеть, не двигаться. Он боялся, чтобы пес не бросился на меня. Но пока Вова находился на кухне, готовя собаке еду, а нам напитки, я, слушая свою интуицию, начала медленно приближаться к Иксу. Он внимательно и напряженно следил за мной, но не двигался. Постепенно я подошла совсем близко и осторожно присела рядом. Начала спокойно и доброжелательно разговаривать с ним – как когда-то с Рыжиком. Я давно поняла, что собаки очень чувствительны к интонации. Наверно, со стороны это выглядело глупо, но я стала рассказывать ему, совсем как человеку, кто я такая, почему пришла в его дом, что я рада его видеть и познакомиться. И еще что он очень красивый и умный пес, и я надеюсь подружиться с ним. Изя слушал меня очень внимательно, постоянно меняя выражение темных, как сливы, глаз. Как человек. Поднимал и опускал уши, как будто немного удивляясь. Я была совершенно убеждена – он понимал меня!

Когда Володя снова вошел в комнату и увидел нас рядом друг с другом, то поразился:

– Ничего себе! К Иксу никто не осмеливался подойти за два метра, он всегда пытается укусить… а тебя он принял… Вижу, что у него такой же вкус, как и у его папы! – от души смеялся он.

Ходит мнение, что когда по-настоящему любишь человека, то принимаешь его со всем, что его окружает: с его родственниками, друзьями, собакой или кошкой, крысой или змеей. Так как все, принадлежащее ему, кажется благом.

Не знаю, если это так, но, действительно, мне подходило абсолютно все, что было связано с Володей.

Я влюбилась. Влюбилась со всем пылом, искренностью и безрассудством первой любви. Мой избранник казался мне совершенством. Во всех отношениях. И наша любовь тоже казалась мне совершенством, абсолютной гармонией. Я проживала каждую встречу, каждую минуту и каждое его прикосновение ко мне в большой радости, в ощущении счастья. Как в словах песни, которая часто звучала в ту эпоху – из фильма «Романс о влюбленных», которая нравилась Володе: «…только ты и я, только ты и я, только мы с тобой…» Окружающий мир не существовал, когда мы были вместе. Наша любовь была маленьким райским островком, на котором мы поселились вдвоем, только вдвоем. И, самое главное, мой любимый полностью разделял мои чувства.

– Малыш, я счастлив! – говорил мне Вовка.

И я абсолютно верила ему, что это именно так. Безоговорочно, так как ощущала то же самое. Мы были единым целым, которое жило, радовалось, огорчалось, удивлялось, восхищалось. Любило и было любимым.

Часто ездили в гости к его сестре Маше, которая всегда принимала меня как родную. Так я познакомилась с ее дочкой Жанной, такой же красивой, как и мама, и с мужем Маши, Михаилом.

Когда мы с Володей шли по улице, на нас часто пристально смотрели и даже оглядывались прохожие. Он действительно не мог оставаться незамеченным – был красив в совершенно непривычной в то время, какой-то западной, что ли, манере. Одет и причесан по-европейски. Нам часто говорили, что мы красивая пара. Конечно, это не было существенным. Но это был тот маленький плюс, который разжигал еще больше искру нашей любви.

Вскоре Володя повез меня в гости к маме, которая жила в то время в Петергофе, под Ленинградом. А папы у него уже не было давно. Мама оказалась красивой, ухоженной женщиной, как и ее взрослые дети, хотя внешне они не были похожи на нее. Вначале показалась мне строгой и критично настроенной к сыну.

Я почувствовала себя неловко и даже начала подумывать о том, как бы мне исчезнуть. Но Вовка без конца шутил с присущим ему искрометным юмором, и уже через полчаса мама растаяла, глядя на любимое чадо. «Болтун!» – сказала ему с нежностью. Угостила нас необыкновенно вкусными куриными котлетками. Объяснила мне, что это Вовкино любимое блюдо. «Придется мне научиться готовить их…» – взяла я себе на заметку.

За столом мы познакомились поближе. Раиса Михайловна расспрашивала меня о моих занятиях в университете, а затем принялась рассказывать мне забавные эпизоды из детства любимого сына.

– Володя родился первого мая. Когда он был маленьким, то каждый раз, смотря первомайскую демонстрацию по телевизору, думал, что это торжество в честь его дня рождения! Это было очень забавно!

Действительно, забавно. Мы дружно смеялись. Искренний смех раскрепощает и сближает, создает ощущение взаимопонимания. Вечер прошел замечательно.

Ночевать мы остались у мамы, она предложила нам это сама.

– Ты первая девушка, которую мама приняла в доме и оставила у себя ночевать, – многозначительно сообщил мне Вовка, – до тебя она всех выставляла!

Мама деликатно отправилась спать за ширму, оставив нас вдвоем.

На следующий день мы позавтракали мамиными вкуснющими слойками с творогом и снова ее миниатюрными куриными котлетками и уехали на квартиру Володи.

Каждый день он встречал меня после занятий, и мы куда-нибудь ехали – к друзьям, в ресторан, к сестре. Откуда у него были немалые, по тем временам, деньги, я не знала, да и не хотела знать. Денежный вопрос интересовал меня меньше всего. Но то, что у него были «приличные» деньги, являлось фактом.

Мы часто вместе прогуливали Изю. Он поражал абсолютно всех своим величием. Это был уникальный пес. Прохожие подходили к нам, задавали вопросы, восхищались им. Икс никого не оставлял равнодушным. Володе это было очень приятно, так как это был его «ребенок». Но бедный пес уже начал стареть, болеть, передвигаться с трудом. У него что-то случилось с лапами, как объяснил мне Вовка. Я все больше привязывалась к этой необыкновенно умной и благородной собаке, а она ко мне.

Однажды, когда мы дурачились с Вовкой на диване у него в квартире перед лежащим напротив Иксом, мой любимый шутливо замахнулся на меня. Мы оба рассмеялись, но тут же были поражены реакцией Икса. С трудом поднявшись на больных лапах, дрожа и пристально глядя на хозяина, он начал угрожающе рычать.

– Он защищает тебя! Он подумал, что я собираюсь тебя ударить. Молодец, Икс! Славный пес! – Володя с гордостью смотрел на своего «сына».

– Он не пес – он человек, он джентльмен! – восхитилась я.

Икс поразил и очень растрогал меня. Несмотря на Володины запреты, я снова приблизилась к нему, села на пол рядом с ним и принялась осторожно и ласково гладить его по голове. Теперь я знала точно, что он не тронет меня – он заступился за меня, значит, принял меня.

Икс сразу успокоился и внимательно смотрел мне в глаза, как будто немного удивляясь – как я не побоялась? Но позволял прикасаться к себе, теперь он и сам потянулся, немного придвинулся ко мне.

А у меня вдруг возникло сильное желание крепко прижать его голову к себе, поцеловать ее, как я когда-то это делала с Рыжиком. Так как он тоже был необыкновенной собакой, как и Рыжик – личностью собачьего рода. Образец благородства на животном уровне, на которое не всегда способны даже люди.

Дни быстро летели. В университете приближалось время летней сессии, и поэтому мне нужно было начать усиленно заниматься. А я безрассудно продолжала пропускать лекции, чтобы остаться подольше с Вовкой. Потом мне приходилось обзванивать своих сокурсниц и, найдя, наконец, «добрую душу», нужно было ехать к ней, занимать и переписывать конспекты. А делиться соглашались далеко не все.

Хоть я и была очень влюблена, но все же не теряла головы – понимала, что должна успешно сдать экзамены и перейти на следующий курс. Всеми силами старалась совмещать «приятное с полезным»…

Моя сокурсница Катя резко отдалилась от меня. Она, естественно, узнала, что я встречаюсь с Володей. Вопросов мне не задавала, но Вовка сказал, что она звонила ему, выясняла отношения. Я понимала ее, как женщина женщину, и тоже молчала.

Как-то вечером, находясь у Володи дома, наблюдая, как он готовит нам ужин, я рассматривала его, вглядывалась в лицо. И вдруг в моем сознании раздался какой-то щелчок, яркая вспышка. Внезапно возникло ощущение, что я уже когда-то раньше знала его, когда-то уже знакомилась. Вначале не могла понять – если так, то где, как, когда?

В другой жизни, что ли? Реинкарнация?

Я мучительно напрягала память, и внезапно все прояснилось, всплыло, как по мановению волшебной палочки. Выплыл эпизод, который произошел со мной несколько лет назад. А точнее три года назад, когда мне было 16.

Однажды, прогуливаясь днем по городу с моей подругой Ирой Вавиловой, мы зашли в Гостиный Двор. В то время учились в девятом классе и денег на покупки у нас не было совсем. Мы пришли туда просто поглазеть на товары, помечтать.

В какой-то момент, на открытой галерее второго этажа, мы прошли мимо группы из трех парней, которые что-то оживленно обсуждали. Я отметила про себя, что один из них был очень красивым и резко выделялся на фоне двух других. Высокий брюнет с черными бархатными глазами, с пушистой черной шевелюрой, с бородой и усами. Одетый «с иголочки».

В тот момент, когда мы проходили мимо них, я услышала:

– Ребят, смотрите, какие у девушки красивые глаза!

Мое любопытство вызвало желание посмотреть на девушку с красивыми глазами. Машинально обернувшись, я увидела, что парень смотрит, улыбаясь, на меня.

Тут он приблизился к нам, заговорил, спросил, чем мы занимаемся. В ту эпоху я была очень робкой и необщительной. Его комплимент не только не обрадовал, но, скорее, смутил меня. Разговор повела моя бойкая подруга. В конце он попросил мой телефон. «Дай, дай!» – шепнула мне Ира. Она всегда была доброй и верной подругой, старающейся помочь мне. Я дала парню свой номер.

Он позвонил мне в тот же вечер. Снова говорил комплименты, а затем объяснил, что очень хотел бы увидеться снова, но что назавтра уезжает из Питера на две недели. Приедет – перезвонит мне. На том и попрощались.

Но больше он не позвонил. Может, забыл, может, потерял мой телефон, записанный на его пачке сигарет «Marlboro».

Это была странная встреча и не менее странный звонок. Я поймала себя на мысли, что даже не узнала имени молодого человека – он забыл сообщить мне его, а я забыла спросить!

И вскоре этот мимолетный эпизод начисто стерся в моей памяти, вытесненный новыми событиями и встречами.

Теперь же, сидя на диване напротив Володи, я вдруг с изумлением осознала, что он и есть тот самый парень, с которым я познакомилась в Гостином Дворе! Только внешне он очень изменился, и это объясняло то, что я не узнала его на стоянке такси. Он очень возмужал и потерял свою пышную «растительность» – бороду и усы. Был гладко выбрит, и его черные слегка вьющиеся волосы были красиво коротко подстрижены. Но на нем оставался все тот же отпечаток элегантности, легкий налет утонченности, которые и разбудили во мне те давние воспоминания.

Получалось так, что мы с ним знакомились дважды!

Жизнь снова свела нас – Господин Случай!

Для меня это был знак Судьбы.

– Малыш, ты все для меня – моя возлюбленная, моя жена, мой ребенок, мой друг, – нежно говорил мне Вовка, вторя моим мыслям.

Мы находились на одной «волне», и я испытывала те же чувства по отношению к нему. Думаю, что если бы в тот момент вдруг встал вопрос необходимости отдать жизнь за другого, то ни один из нас ни на секунду бы не засомневался.

Однажды, раздвигая огромный диван, Володя попросил меня придержать его с другой стороны. Я ухватилась за тяжелый край, но не удержала, и он рухнул ему на пальцы. Вовка взвыл от боли. Кое-как ему удалось освободиться. Пальцы сильно покраснели и распухли.

Я почувствовала себя чудовищем. Не раздумывая, схватила стоявший на кухне чугунный утюг и с силой ударила им себя по пальцам левой руки.

Володя вскрикнул, заплакал, бросился ко мне:

– Ну что ты наделала?! Зачем?! – и побежал вытаскивать из морозилки лед.

Зачем – я не знала. Просто мне казалось естественным разделить с ним его боль точно так же, как я делила его радости. Возможно, это было глупо, по-детски, но, наверно, в этом и заключается первая юношеская любовь – в максимализме – «око за око, глаз за глаз».

После знакомства с Вовкиной мамой я решила, что настало время представить его моим родителям. Пригласила на ужин, а после него попросила папу, чтобы он остался у нас ночевать, в отдельной комнате. Родителям это не очень понравилось, но они все же «со скрипом» согласились ввиду позднего времени.

Наутро папа был удивлен, что Вовка спит и не торопится идти на работу.

Я знала, что он не работает, по крайней мере, не работал в тот период. Но вопросов не задавала, это было его личное дело. Я полностью доверяла ему, считая, что если это так, то, значит, так нужно. Несмотря на наш одинаковый возраст Володя был по духу значительно взрослее и опытнее меня.

Поняв, что родители недовольны, я больше не приглашала его к нам с ночевкой. Мне очень хотелось избежать осложнений в их отношениях.

Однажды Вовка сказал мне:

– Нинуля, у меня могут быть неприятности… Хочу, чтобы ты это знала, но никому ничего не рассказывала. Я связан с валютой.

Валюта? Для меня это был «темный лес». Я была абсолютно несведущей в этом вопросе. Но все же когда-то слышала, что употребление валюты советским гражданам было категорически запрещено. Что ее покупка или продажа рассматривались как тяжелое криминальное преступление и наказывались иной раз таким же сроком, как за убийство человека, если не больше. Одним словом, услышав Вовкино признание, я очень забеспокоилась.

– Не волнуйся, малыш, я очень осторожен! Да и что страшного – время от времени купить-перепродать валюту? Подумаешь, какое преступление! Я никого не убиваю. Просто нужно на что-то нормально жить. А хочешь жить – умей вертеться!

Нормально жить, да, конечно, этого хочется всем. Все же я стала уговаривать его, чтобы он отошел от этого опасного занятия, нашел «настоящую» работу. Володя пообещал, сказав, что ищет и что скоро «завяжет» со своим «бизнесом».

– Не беспокойся, малыш, все будет хорошо! У меня надежные друзья, никто не продаст! И я ищу постоянную работу – в мехах, уже когда-то работал в «Союзпушнине», – уверял он меня.

Но, как выяснилось позднее, он жестоко ошибался. Его предали, «продали» именно его «хорошие друзья».

Месяц май. Светит яркое солнце, в Питере уже совсем тепло. Распустились почки на деревьях. Весело щебечут птицы. Воздух дышит весной. Мы с Вовкой счастливы и беззаботны – все кажется нам возможным и доступным. Весело строим планы на будущее.

В тот день он рано утром позвонил мне домой.

– Малыш, встретимся после твоих лекций, а? У меня тут небольшое дело… меня вызывают в милицию, в паспортный стол. Что-то насчет прописки. Я ведь прописан у мамы в Петергофе, а квартиру снимаю здесь. Ты съездишь туда со мной за компанию – до отделения? Это ненадолго.

Я ответила, что, конечно, съезжу, о чем речь – мы ведь все делали вместе.

Выйдя на улицу после лекций, я сразу увидела Володю, который ждал перед входом, и мы поехали по адресу.

Немного не доходя до указанного здания, он попросил меня присесть вместе с ним на скамейке в садике. Я видела, что у него неспокойно на душе. Он вдруг занервничал. Замолчал, вздыхал и оттягивал время. Я немного удивилась – вопрос прописки – что тут такого особенного? Наконец Вовка заговорил.

– Сейчас пойду туда… Все должно быть хорошо… но, знаешь, всякое бывает… Надеюсь, что это действительно вопрос прописки. Если же это другое… если кто-то настучал… Малыш, если вдруг меня не выпустят, то вот мои часы, записная книжка, ключи от квартиры и деньги – около тысячи рублей – держи все у себя. В общем, подожди меня минут 15–20, а затем уходи, не светись здесь! Даже если меня задержат, я найду способ связаться с тобой и с Машкой. Оставайтесь тогда вместе, поддерживайте друг друга…

Я очень расстроилась.

– Неужели тебя могут посадить? Из-за валюты?

– Все возможно. И за сотню долларов можно получить большой срок. Но не волнуйся раньше времени, будем надеяться, что все обойдется.

Володя нежно прижал меня к себе, несколько раз поцеловал и твердой походкой пошел к дому, не оглядываясь. Еще миг, и он растворился за темной массивной дверью.

Я с нетерпением и волнением ждала его возвращения, молилась. Смотрела на циферблат своих часов, и мое сердце отстукивало в такт секундной стрелке. Время шло очень медленно, но оно шло.

Прошли 15… 20… и затем 30 минут, но Вовка не вышел. Прошло 40 минут – по-прежнему, ничего. Прошел час. Сердце тревожно заныло. Но я упорно пыталась убедить себя в том, что в паспортном столе большая очередь, что просто Вовке приходится ждать. Что обычная бюрократичная волокита. То да се – пока разберутся, пока оформят прописку, а время идет. Гнала сомнения прочь, уговаривала себя, стараясь в это поверить, хотя внутри что-то говорило мне, что на деле все совсем не так. Прошло два часа. Места сомнениям уже больше не оставалось. Я наконец с ужасом осознала, что случилось именно то, чего он опасался. Но все же упрямо отказывалась смириться с этим, продолжала ждать – несмотря ни на что и вопреки всему. Глупо, но факт. Не могла сдвинуться с места, зная, что Вовка находится где-то здесь, совсем рядом, в нескольких метрах от меня. Нелепо продолжала верить в чудо, в то, что его все же отпустят. Хотя бы под расписку. Одновременно понимала, что ждать бессмысленно. И все же ждала. Но чуда не произошло – Володя не вышел.

Наконец, когда прошли три часа, я сдалась. Взглянула в последний раз на зловещее здание милиции, которое навеки стало моим заклятым врагом. Заставила себя встать и идти к метро. Все стало окончательно ясно. Оставалось только известить Машу.

Я ехала, как сомнамбула, на Литейный проспект, где она жила со своей семьей.

Все были в сборе. Говорить было трудно – горло перехватило, дыхания и слов не хватало. Коротко объяснив, что случилось, я вынула Володины вещи и деньги, вручила все Маше. С минуту все присутствующие были парализованы моим известием. Первой опомнилась Вовкина сестра.

– Нина, спасибо, что привезла деньги, это очень приличная сумма! Завтра буду искать хорошего адвоката… Вот и доигрался братец! – она едва сдерживала слезы. В конце концов, в попытках утешить друг друга, мы расплакались обе.

Наутро информация подтвердилась – Володю задержали, он в КПЗ. И скоро его переведут в «Кресты» – тюрьму на окраине Ленинграда, возле трамвайного депо. Страшный район – мрачный и пустынный.

Мы с Машей по-прежнему находились в шоке. Она не знала, как рассказать обо всем этом их маме, как правильно подготовить ее. Попросила меня никому ничего не рассказывать, в том числе Кате. Я, естественно, дала слово. И, вообще, не смогла бы говорить о Вовке, что-то кому-то рассказывать – это было слишком тяжело.

Маша быстро нашла адвоката. Тот объяснил, что Володе грозит до 12 лет заключения. Это была страшная цифра, которая не укладывалась в голове ни у меня, ни у сестры.

– Не может быть, адвокат явно преувеличивает! Я серьезно поговорю с ним. И постараюсь влюбить его в себя, чтобы лучше работал! – оптимистично полушутя-полусерьезно сказала Маша. Ей и в самом деле ничего не стоило кого-то влюбить в себя, при ее красоте и обаянии.

Обсудив проблему, мы обе сошлись на мнении, что такой срок нереален. Что адвокат просто хочет раздуть объем и сложность работы, чтобы запросить побольше денег.

Наступили очень тяжелые дни. Вокруг меня образовался вакуум, из которого я никак не могла выкарабкаться. Мне не хватало Вовки каждую минуту, каждую секунду.

Я больше не была в состоянии ходить по местам, в которых мы бывали вместе, – там мне все говорило о нем, все было связано с ним. Это была постоянная мука.

Я очень переживала также и за судьбу Икса. Маша сказала, что его взял к себе какой-то знакомый Володи, собаковод. Я представляла себе, как мучился этот благородный и преданный пес оттого, что хозяин не вернулся, а его взял к себе чужой человек…

Тем временем у меня началась сессия. Как ни было тоскливо на душе и не хотелось делать абсолютно ничего, я заставила себя уйти с головой в учебники и конспекты. И все-таки сдала ее, хоть и хуже, чем обычно. Это был вызов самой себе – что бы ни произошло, я обязана была получить образование. Не зря же уже для этого сделала столько усилий. И к тому же я не могла нанести своим родителям такой удар как бросить учебу.

Им я тоже не рассказала о том, что случилось с Вовкой, боялась их реакции, упреков. Но папа узнал об этом сам – в какой-то газете появилась морализаторская статья с указанием имени и фамилии. К моему большому удивлению, папа не осуждал Володю. Наоборот, жалел и тоже очень расстроился.

– М-да, не повезло парню, что у нас такие законы! Он никого не ограбил и не убил. А то, что баловался долларами, торговал, так за границей это называется «заниматься бизнесом». Только у нас за это сажают!

Двум самым близким подругам – Ире и Ольге я коротко рассказала правду – не могла лгать им в ответ на их вопросы. Они успокаивали, поддерживали меня как могли. А Ольга усиленно уверяла меня, что «так лучше». Из-за этого мы чуть было не поссорились – я очень обиделась за Вовку. Не понимала, как она могла сказать «так лучше», зная, как я любила его. Ольга объяснила, что она просто очень сильно беспокоилась за меня.

– Ниночка, не обижайся! Просто я всегда чувствовала, что твой роман закончится чем-то драматичным. Владимир не создан для нормальной жизни.

Конечно, я знала ее искреннее отношение к себе. Но мне было обидно, что она судила, делала выводы, «выносила приговор», совсем не зная Володю. Я с пылом пыталась убедить ее в обратном, но она лишь только улыбалась в ответ.

Время тянулось медленно и мучительно. В августе родители уговорили меня поехать отдохнуть на две недели к бабушке на море, в Крым, где она тогда проживала. Они видели, что я находилась в крайне подавленном состоянии. Да и Маша посоветовала мне сделать то же самое.

Я послушно согласилась – и сама чувствовала, что мне было необходимо сменить обстановку. Но эта поездка не принесла мне предполагаемого отдыха.

Во-первых, меня очень раздражали многочисленные попытки молодых людей познакомиться со мной на пляже или на улице. Мне казалось кощунственным, что кто-то может посягать на меня в то время, как мой любимый человек находится так далеко и в беспомощном состоянии. Конечно, они не могли этого знать, но сам факт казался мне оскорблением Володе.

Во-вторых, со мной произошел случай, из-за которого я чуть не лишилась жизни.

Моя любимая бабушка уже много лет жила в солнечной и зеленой Евпатории.

У нее была небольшая уютная двухкомнатная квартирка в центре города, совсем рядом с приморской набережной, благоухающей розами. Мне был знаком там каждый уголок, и море для меня тоже было совсем «родным». Я люблю плавать, но Черное море, такое приятное, с лазурной ласковой водой, как оказалось, полно неожиданностей.

Это был прекрасный солнечный день. Понежившись немного на песке, я решила искупаться. По своей привычке поплыла к буйку. Приплыв, прицепилась к нему и легла на спину отдохнуть, подставив лицо солнцу.

Так я лежала, с закрытыми глазами, минут десять. Думала все о том же, что постоянно сверлило мне мозг – как помочь Володе. Очнулась от того, что почувствовала легкое прикосновение к своему телу. Быстро открыла глаза.

Вначале я ничего не поняла, а затем пришла в ужас – вокруг меня образовалось скопище огромных фиолетовых медуз – настоящее стадо! Их было так много, что они покрывали собой все водное пространство, и не было даже видно границы между ними и водой.

В первый момент я так испугалась, что ушла с головой под воду. Сердце бешено колотилось. Когда вынырнула и снова прицепилась к буйку, то немного пришла в себя. Принялась уговаривать себя не поддаваться панике. Но что именно делать, как плыть, если не осталось никакого свободного пространства? Как назло, поблизости не было ни души – вода была еще довольно прохладной и купающихся в тот день было мало.

Медузы были большими, с длинными склизкими щупальцами. Из той опасной породы, которая сильно жалит. Мне казалось, я уже почувствовала жжение в тех местах, где они успели прикоснуться ко мне. Морские «чудовища» облепили меня со всех сторон, и я изо всех сил старалась бороться со страхом и с омерзением. Как доплыть до берега, если они глухой стеной окружили меня? Звать на помощь было бесполезно – я находилась слишком далеко от берега.

Мне казалось, что единственным выходом было раскидать медуз в стороны, расчистив себе водный проход. Но как это сделать, когда они вплотную прилегают одна к другой и ко мне, к тому же жалят?

Стресс и усталость забирали последние силы. Вспышкой возникла мысль, что мне не выбраться, что это, возможно, конец… причем такой нелепый…

Я невольно подумала о том, каким горем это было бы для моих родителей, для Вовки, для моих друзей. Меня снова охватил страх, но лишь на секунду. Следом за ним я встрепенулась – поняла, что если не начну немедленно действовать, то точно утону. Нужно было сопротивляться, искать решение – я не собиралась сдаваться.

Мне вспомнилась сказка, которую моя бабушка прочитала мне когда-то в детстве. Две мышки упали в горшок со сметаной и начали тонуть. Одна из них настолько испугалась, что в панике опустила лапки и ушла на дно. А вторая отчаянно продолжала биться лапками – бороться за свою жизнь. Через какое-то время она взбила кусочек масла, на который вскочила и выбралась наружу.

Как у той мышки, у меня тоже сработал инстинкт самосохранения. Только тогда я узнала, что это значит.

По ее примеру решила бороться за свое спасение, воевать с медузами. Сжав зубы, преодолевая омерзение, принялась сама атаковать их. По очереди, правой и левой рукой попеременно, приподнимала каждую из них со стороны щупалец и изо всех сил отбрасывала в сторону. Медузы оказались очень тяжелыми и склизкими, мои пальцы утопали в них. Теперь я понимаю, что только очень сильное желание выжить дало мне необходимые силы.

Таким образом, отчаянно разгребая медуз, я начала понемногу продвигаться вперед. Вначале мне казалось, что я остаюсь на месте, и это добавляло мне стресса. Но все же берег медленно приближался. Я потеряла чувство времени – все было, как во сне. Сколько все это продолжалось, не могу сказать. Помню только, что уже совсем недалеко от берега ко мне бросился какой-то мужчина, вытащил из воды. Потом приехала «Скорая», которую кто-то вызвал, и я оказалась в больнице. Помню, как умоляла нянечку пойти домой к бабушке, успокоить ее, объяснить, что я не утонула. Домашнего телефона у нее в те времена не было.

Мое тело было сильно обожжено. Но благодаря лекарствам и мазям я быстро пришла в себя, и кожа восстановилась. Молодость помогает.

И, наверно, это снова мой Ангел-спаситель помог мне – дал силы и разум, чтобы выкарабкаться, избежать худшего. Верю в это и безмерно благодарна ему.

Вернувшись в Ленинград, я первым делом бросилась к Маше – узнать новости о Володе. Несчастье очень сблизило нас – мы буквально стали сестрами.

– Ниночка, у нас ты у себя дома! Приезжай, когда захочешь, ты мне как сестра! – неоднократно повторяла Маша. Она подробно рассказала мне, что адвокат взялся за дело, что он уже побывал у Володи в «Крестах».

– Вовка, конечно, невероятный – он со всеми умеет найти общий язык! Уже два раза звонил нам домой, хотя в тюрьме это запрещено! Сумел договориться с каким-то надзирателем, ясно, что не за бесплатно. Как хорошо, что появилась такая возможность! Он постоянно говорил о тебе, переживает за тебя, за твое состояние. Передает много поцелуев. Просил меня заботиться о тебе.

В тот же вечер после одиннадцати в моей квартире раздался телефонный звонок. Трубку в доме обычно снимала я. Когда услышала родной голос, сердце затрепетало от радости и волнения. Я была абсолютно уверена, что Вовка позвонит мне, постоянно ждала.

Володя просил у меня прощения за то, что все так получилось, за то, что оставил меня одну. За все, что не успел сделать. Слова любви и надежды на встречу. Море нежности.

– Малыш, я буду бороться ради нас с тобой! Сделаю все, что в моих силах! Я уже делаю что могу. Видишь, звоню тебе, хотя здесь это почти невозможно. Буду иногда звонить и дальше. Кстати, у меня появилась еще одна возможность.

С восьми до десяти вечера, два раза в неделю, я работаю в мастерской на четвертом этаже здания тюрьмы. Окно выходит на трамвайные линии перед входом в здание. Я буду писать тебе письма, свертывать их и всовывать в специальную трубочку, а затем сильно выдувать так, чтобы письмо приземлилось на улице. Приедешь подобрать? Так у тебя будут постоянные вести от меня!

Мы договорились о том, что в определенные дни я буду вечером приходить на указанное место. Как только он увидит меня в окно, то выбросит записку.

Так в моей жизни начался новый и необычный этап. Я жила мыслями только о Вовке и о его письмах. После занятий, в восемь вечера, была на трамвайных путях перед «Крестами». Напротив единственного освещенного окна на четвертом этаже.

Система сработала безотказно. Тень в окне, затем свист. В полумраке я почти не видела, но слышала, как каждый раз что-то приземлялось на рельсы, отскакивало от них. Тогда я бежала поднимать узко скрученную записку. Иногда Володе удавалось выбросить две-три – одну за другой. Но я всегда оставалась ждать примерно два часа, наблюдая за окном, так как не знала, сколько записок он сможет выдуть.

Вначале все было достаточно просто. Но с октября дни укоротились, вечер опускался рано, видимость резко снизилась. В восемь вечера было уже совсем темно. Стало все труднее в темноте различать записки на рельсах. Тусклые фонари не давали много света. Из-за плохой видимости я как-то даже чуть не попала под подъезжающий трамвай, разыскивая упавшую записку. Завизжал гудок, я едва успела отскочить.

Наступила зима, и с приходом холода и снега все стало еще сложнее.

Пространство перед тюрьмой было завалено сугробами, которые почти не расчищались. Но я приезжала точно по установленному нами графику, не пропуская ни одного дня. Знала, что это было необходимо Володе – для него это была большая поддержка. И это тоже было необходимо мне.

Однажды произошел очень странный случай, который напугал меня и перебил ритм нашей связи.

В тот вечер я, как обычно, стояла перед окном, ожидая, когда Вовка «высвистит» записку. На улице было темно, сыро и сумрачно. Трамвайные пути перед зданием тюрьмы были так плохо освещены, что приходилось постоянно напрягать глаза.

Вовка выбросил одну записку, я подобрала ее. Не знала, будут ли другие, поэтому решила на всякий случай подождать до десяти вечера, а затем уходить.

Но примерно в половине десятого дверь тюремного здания открылась и оттуда вышли двое мужчин в черных пальто.

Сработала интуиция – я почувствовала опасность. Мужчины не могли не видеть меня – я была единственной в том пустынном месте. Мгновенно развернувшись, пошла по маленькой улочке, в противоположную от тюрьмы сторону. Как будто я случайно оказалась в этом месте – просто проходила мимо. Но зря понадеялась на их наивность – наивной оказалась именно я. Уже через минуту с растущей тревогой осознала, что мужчины идут прямо за мной и расстояние постепенно сокращается. Это не могло быть простым совпадением – стало очевидно, что они вот-вот нагонят меня, задержат и, скорее всего, отведут в отделение милиции.

Я очень испугалась. Представила себе, что будет с моими родителями, когда они узнают о моих «прогулках» перед тюрьмой. Да и из университета наверняка отчислят. Несколько лет учебы впустую!

Недолго думая я бросилась бежать. И сразу же убедилась, что мои опасения были не напрасны – мужчины бежали за мной! Они действительно преследовали меня!

Я чувствовала, как сильно колотилось мое сердце, пытаясь выпрыгнуть из груди. Возникло острое мучительное ощущение, что меня вот-вот схватят. Но вот тут мне и пригодились мои длинные ноги. Я перевела дух, собралась с силами и резко рванулась вперед. Мужчинам не удавалось догнать меня, как они ни старались.

А у меня как будто открылось второе дыхание, как у спринтера. Но куда я бежала, совершенно не представляла себе – совсем не знала этого района.

Расстояние между нами увеличилось. Вскоре я начала «выдыхаться» – воздуха больше не хватало, усталость цепко овладевала мной. В конце длинной улицы увидев двор-колодец, которыми так богат Ленинград, я влетела в него, надеясь, что мои преследователи не заметят этого. Спряталась в одном из четырех подъездов. Он был сырым и неприятно пахнущим. Поднялась на самый верхний этаж, решив переждать, наблюдая из лестничного окна за двором. Двор был пуст и лишь только покрыт свежим снегом, с моими следами посередине.

– Они вычислят меня по следам! – с досадой подумала я. Снова заколотилось сердце – я почувствовала себя в ловушке.

Но время шло, а во дворе никто не появлялся. Я стала приходить в себя и даже порадовалась – видимо, моим преследователям надоело гоняться за мной – не такой уж я важный преступник! Наверно, ушли домой, время-то уже позднее. По истечении двадцати минут я решила спуститься.

Осторожно вышла из подъезда, медленно прошла по двору, дошла до подворотни. Никого! Я воспряла духом, расслабилась. И тут, выходя из подворотни, впритык наткнулась на своих преследователей!

Они стояли на улице, совсем рядом, курили. Увидев меня, двинулись навстречу.

Но, видно, они не были достаточно сконцентрированы, поскольку курили, поэтому потеряли секунду-две. Это была их ошибка. Я воспользовалась их легким замешательством и бросилась изо всех сил бежать в обратном направлении, к станции метро.

Один из мужчин закричал: «Стойте!»

Но я бежала не оглядываясь.

Мне повезло – им не удалось догнать меня. Я была моложе их и в другой весовой категории – гораздо легче. Они быстро отстали. Добежав до метро, я нырнула в толпу и затерялась.

В тот же вечер, за полночь, позвонил Вовка.

– Малыш, я все видел! Менты пошли за тобой! Я очень волновался! У тебя все в порядке? Тебя засекли, теперь они будут следить за местом! Нужно переждать, больше не приходи, пока я не буду уверен, что это безопасно для тебя. По мере возможности буду сам тебе звонить по вечерам.

Я, конечно, расстроилась, но согласилась, что это правильное решение. Мои походы становились опасными не только для меня, но и для Володи. Он рисковал получением наказания за нарушение порядка, даже добавлением срока. Маша пришла к такому же мнению, когда я все рассказала ей.

А моя подруга Ольга по-дружески пожурила меня:

– Ниночка, вот видишь, я же тебе говорила, что не нужно туда ходить! Хорошо еще, тебе повезло, что удалось убежать. С ужасом представляю себе, чем это могло закончиться! Ты не подумала о родителях, об учебе, о своей репутации?

Ольга была категорически против того, чтобы я поддерживала с Вовкой отношения. Снова уговаривала меня «поставить точку». Но для меня это было неприемлемо, я продолжала любить его и, естественно, не могла оставить его в беде без поддержки.

Конечно, для меня не было новостью то, о чем она говорила, – я знала, чем рискую.

Но о своей репутации я тогда думала меньше всего – мое дело было «правым», и я не могла поступить иначе.

После этого неприятного происшествия прошел месяц. Вскоре у Володи должен был состояться суд.

Я больше не ездила на «явку» в «Кресты», а лишь несколько раз официально привезла ему передачи. Сигареты, сладости, сушки, колбасу. Как-то даже купила у швейцара в «Астории» «из-под полы» пачку «Мальборо». Тогда в России американских сигарет в продаже не было, и швейцары за «бешеные» деньги перепродавали полученные в подарок от иностранцев сигареты. Но я так и не узнала, переданы ли они были Вовке или их зажали контролеры.

Я тяжело переживала нашу разлуку – мне очень не хватало моего возлюбленного. Однажды вечером, когда я находилась дома, у меня возникло отчетливое ощущение, что Володя зовет меня. Я буквально слышала в ушах его голос. Поскольку такое было впервые, не могла понять, что это означало. Поначалу подумала, что от стресса и переживаний у меня появились слуховые галлюцинации. А затем возникла мысль: «А что если это телепатия? Если он просит меня приехать к нему»?

Недолго думая я решила проверить. Быстро оделась и поехала к «Крестам», несмотря на Вовкин запрет. Тщательно выбрала свой пункт наблюдения, встав подальше от той самой зловещей двери, откуда когда-то вышли мужчины в штатском. Теперь у меня уже имелся опыт конспирации. Приготовилась к тому, чтобы сразу броситься бежать, если что… Но на этот раз прямиком к метро – дорогу уже изучила.

Я принялась пристально наблюдать за так хорошо знакомым мне окном. Долго в нем был виден лишь свет. Я мысленно обратилась к Володе, принялась звать его, заклинать:

– Вовка! Выгляни! Я здесь! Услышь меня! Я здесь! Выгляни, прошу тебя!

Без конца повторяла эти слова, как молитву, вложив в них всю свою энергию и эмоции, свое страстное желание, чтобы он услышал мои мысли.

И, о чудо, через пять минут в окне появилась прильнувшая к нему тень человека. А еще через несколько минут в воздухе послышался привычный свист летящей записки.

Я мгновенно бросилась за ней на рельсы, чувствуя, наверно, то, что чувствует охотник, бросаясь за заветной дичью. Схватила записку и, опасаясь слежки, стала быстро уходить. Но заметила, что никто не вышел из здания тюрьмы, никто не шел за мной вслед. Операция удалась!

На соседней улице, остановившись под тусклым светом фонаря и отдышавшись, я дрожащими пальцами раскрутила трубочку:

«Малыш, это настоящее чудо! Я сегодня так сильно думал о тебе! На сердце было очень тяжело. Мы договорились, что ты больше не будешь приходить, поэтому я ничего не ждал. Но случайно зашел в ателье, случайно выглянул в окно и увидел тебя! Это просто невероятно! Спасибо тебе! Только больше не приходи, это слишком опасно. Береги себя, я не переживу, если с тобой что-то случится. Я очень люблю тебя, больше жизни!»

Действительно невероятно! Я не ошиблась, это была телепатия! Я читала и счастливо улыбалась. На душе стало так хорошо и легко! Ради этого стоило рисковать! Вовка не «случайно» зашел в мастерскую и выглянул в окно в неурочный час. Я была убеждена, что он почувствовал, услышал мои мысли так же, как и я его.

Маша, к которой я заехала после этого, сказала мне:

– Вовка прав, тебе больше не нужно туда ездить! Тем более что на днях состоится суд. Адвокат сообщил, что после суда его переведут на зону, и родственники получат право на свидание, на два часа. Я попрошу адвоката, чтобы он договорился с судьей подписать разрешение и на тебя.

Через десять дней состоялся суд. Я пришла туда вместе с Машей.

Мама Володи была в тяжелом моральном состоянии, она решила остаться дома. Других родственников не было. Мы с сестрой молча застыли в ожидании.

Наконец в зале появился Вовка в окружении двух милиционеров – совсем такой, как обычно, – милый, близкий и родной. Без тени грусти, паники или страха. Но теперь такой недоступный – под конвоем. Он сразу увидел нас с Машей, радостно кивнул нам. Спокойно и ласково улыбаясь, во время всего заседания он не спускал с меня, с нас, глаз.

Судья начал опрашивать свидетелей. Маша была близкой родственницей Володи, ее слова не имели никакого веса. Но, как оказалось, и мои тоже, хотя по просьбе адвоката меня вызвали как свидетельницу. Я постаралась подчеркнуть все хорошие стороны Володи, говорила о его душевной щедрости, о том, как он помогал людям, старикам. Но мне показалось, что мои слова не произвели никакого впечатления на судью.

Затем выступали другие свидетели. Но я не слушала их – неотрывно смотрела на Вовку – мы переговаривались глазами. Я пыталась донести до него биотоками все, что думала и чувствовала, ведь у нас это уже получалось. Он отвечал мне глазами, наполненными нежностью.

Речь прокурора, затем адвоката. Вовка отказался от слова.

Перерыв. Судья ушла для вынесения приговора.

Вернулась, объявила 6 лет! У меня перехватило дыхание, зашлось сердце – срок показался мне целой вечностью!

Милиционеры стали мгновенно выводить Володю из зала. Он был по-прежнему очень спокоен и улыбался, как будто ничего особенного не произошло.

– Я люблю вас! – крикнул нам, выходя, в проеме двери. А у нас с Машей в глазах стояли слезы.

Вечер я провела вместе с сестрой, в семье. Мы все дружно «ломали головы», как лучше помочь Вовке. Но вариантов не было. Единственным решением была кассационная жалоба. Последняя надежда. Адвокат должен был заняться этим в течение десяти дней.

Я прижималась к Маше, утыкалась ей носом в шею.

– Что с тобой? – посмеивалась она.

– Я вдыхаю твой запах… ты пахнешь Вовкой…

Действительно, от их кожи исходил один и тот же нежный запах, я давно почувствовала это. Мне всегда становилось хорошо, когда я так прижималась к Маше.

Вскоре Володю перевели на зону под Ленинградом. Сестра стала собираться к нему на свидание. А я написала и передала с ней судье свое заявление с просьбой о свидании, с нетерпением ждала разрешения. Не допускала в сознание и тени сомнения в том, что оно будет.

Но через неделю Маше позвонил адвокат и объяснил, что моя просьба отклонена, так как я не являюсь близкой родственницей, и вообще никакой.

Я была в шоке, но сдаваться не собиралась. Видимо, уже морально закалилась, бродя месяцами перед зданием тюрьмы. Решила записаться на прием к судье, убедить ее в личном разговоре.

Судья оказалась сухопарой женщиной лет пятидесяти, с острым, как лезвие бритвы, холодным взглядом. Она спокойно выслушала меня, а затем отрезала:

– Вы не жена, поэтому прав не имеете. Законом разрешаются только близкие родственники – жена, мать, отец, сестра, брат, дети.

Я стала умолять ее, говоря, что я – «гражданская жена», что «мы должны были расписаться, но не успели». Но судья оставалась холодной, как лед. Сухо и твердо предложила мне выйти, сказав, что ей «нужно работать».

Выйдя из кабинета, я села напротив кабинета судьи и стала ждать. Ждать неизвестно чего. Отказ был очевиден, но я не могла уйти просто так.

Через какое-то время судья вышла, видимо, на обед. Удивленно взглянула на меня и, не сказав ни слова, ушла. Я продолжала сидеть.

Через час-полтора она вернулась. Снова пристально смерила меня взглядом и молча вошла в кабинет.

Через какое-то время ко мне подошел какой-то мужчина, работник суда.

– Девушка, чего вы ждете?

– Разрешения на свидание с моим гражданским мужем, – ответила я, и слезы брызнули фонтаном. Больше я уже не могла остановиться.

Мужчина удивленно изучал меня несколько секунд, затем вошел в кабинет судьи. Через пять минут вышел.

– Это невозможно, судья не даст разрешения. Езжайте лучше домой…

Я не ответила, у меня беззвучно лились слезы. Мимо ходили люди, рассматривали меня, но мне было все равно – я была в тот момент далеко.

Судья дважды выходила из дверей. Меряя меня холодным безучастным взглядом, она проходила мимо без слов.

Сколько часов я так просидела, не помню. Помню только, что рабочий день кончался, суд должен был закрываться.

Внезапно дверь приоткрылась. На пороге стояла судья и пристально смотрела на меня. Мне показалось, что что-то смягчилось в ее глазах.

– Зайдите ко мне!

Я встала перед ее столом. Она что-то писала на листке.

– Как ваша фамилия? Вот разрешение. Я пишу, что вы являетесь его женой, фактически. Не забудьте на свидание паспорт.

Я не верила своим глазам, свершилось еще одно Чудо!

Судья признала меня Володиной женой! И хотя я понимала, что это лишь формальность, лишь маленький подарок, который судья, растопленная моими горячими слезами, решила сделать мне, для меня он был огромным! Эта неказистая бумажка открывала мне дверь к Вовке!

Поблагодарив судью, вне себя от радости, я поехала к Маше. Мы символично отпраздновали это маленькое-большое событие и с энтузиазмом обсудили детали нашей будущей поездки.

На деле она оказалось длинной и изнурительной, с пересадками и ожиданиями на морозе. Стояла холодная суровая зима. Но когда мы, наконец, увидели Вовку в сером угрюмом тюремном здании – наголо бритого, с непривычно большой головой, но такого родного, веселого, с его привычными шуточками, усталость как рукой сняло. Нашей общей радости не было конца.

Два часа в холодной казенной комнате прошли очень быстро. Мы были настолько счастливы от встречи, что были не способны разговаривать нормально – обрывками перескакивая с одного на другое. А затем уже никак не могли остановиться, наговориться.

Прощание было трудным. Втроем не смогли удержаться от слез.

По приезде домой у нас с Вовкой началась переписка уже «нормальными» письмами, по почте. Я получала их от него почти каждый день – неповторимо нежные письма. А также поздравительные открытки, рисунки, забавные истории и анекдоты, вырезанные из журналов «Крокодил» и «Огонек». Он почему-то начал шутливо называть меня «Пани». А к моему дню рождения прислал мне почтой большой портрет, нарисованный с моей фотографии, которую я ему до этого посылала. Он и сегодня по-прежнему висит в моей спальне.

Володя писал также и моим родителям. Поздравлял с праздниками и просил прощения за то, что принес всем нам «неприятности». Папа очень доброжелательно отвечал ему, всячески поддерживал, желал терпения и сил, чтобы правильно «начать новую жизнь». Но до «новой» жизни было еще далеко, слишком далеко.

Мне позвонила Маша, попросила приехать: «Нужно поговорить».

– Нина, я подробно рассказала адвокату о ваших с Вовкой отношениях.

Он потрясен. Сказал, что такая любовь теперь бывает крайне редко. Объяснил мне, что ты могла бы видеться с ним раз или два раза в год, оставаться у него с ночевкой на два дня, если распишешься с ним в колонии. В этом случае ты приезжала бы официально, как законная жена. Вопрос в том, согласна ты или нет. Подумай, так как условия там, сама понимаешь, не очень…

Я ответила, что подумаю. Весь вечер представляла себе новую встречу с Вовкой. Два дня – это 48 часов, 2880 минут. Вдвоем, наедине, «…только ты и я…»

Ни о чем другом я не задумывалась – важно лишь это одно.

Что и как будет конкретно, я себе не представляла, не могла представить. Но главным было то, что я смогла бы снова увидеть того, кого считала своей «половинкой».

На следующий день я позвонила Маше, сказала ей, что согласна. Спросила, что мне нужно для этого сделать.

– Адвокат объяснит. Запиши телефон, позвони ему сама.

Не теряя времени, я позвонила адвокату, подтвердила ему свое согласие. Он внимательно выслушал меня и ответил, что обязан рассказать мне обо всех «неудобствах». Что «сказкой» это бракосочетание не будет – лишь регистрация в обшарпанном казенном помещении, без какой-либо свадьбы. А брачная ночь пройдет в грязной комнатушке.

Я слушала и понимала, осознавала. Но настолько тосковала по Володе, что была согласна даже на это. А у адвоката, казалось, оставались сомнения.

– Хорошо обдумайте все. Даю вам неделю. Нужно ли вам это только ради того, чтобы изредка видеться – два дня в году? Хорошо подумайте. Но если вы все-таки решитесь, то перезвоните мне. Я все же позволю себе дать вам совет: поговорите с родителями, заручитесь хотя бы их поддержкой.

Для меня это был слишком тяжелый вопрос. Я прекрасно знала, что родители никогда не одобрят моего шага. Стояла на распутье: сделать это тайком, лишь только для того, чтобы хоть иногда видеться с Вовкой, или все же поставить родителей в известность? Замужество – это ведь серьезное событие.

Во мне шла борьба – сказать или не сказать? Ведь все равно родители когда-нибудь узнают, и будет страшный скандал. Может, лучше их подготовить?

С другой стороны, я подозревала, что дома и так разразится огромный скандал, во всяком случае, со стороны мамы, а уйти мне будет некуда. Ведь я была студенткой, и хотя получала стипендию, ее не хватило бы на снятие комнаты.

До этого момента я никому не рассказывала о своих намерениях. Но после разговора с адвокатом все же решила сказать правду своим близким подругам.

Ира пришла в ужас. «Подумай очень хорошо, прежде чем это сделать!» – просила меня.

А Ольга отнеслась к моему проекту спокойно и даже с юмором: «Ты настоящая жена декабриста! Ну-ну…» Она видела, что я все больше склоняюсь к тому, чтобы осуществить свои намерения, и не отговаривала меня.

А через два дня, когда я вернулась домой после лекций, то в прихожей наткнулась на маму – всю в слезах, в жутком состоянии. Я очень испугалась – первой мыслью было, что умерла бабушка. У меня пошел мороз по коже.

– Что?.. Что случилось?!

Неожиданно мама с рыданиями упала передо мной на колени.

– Умоляю тебя, не выходи за него замуж на зоне! Не убивай меня! Я умру, если ты это сделаешь!

Так вот в чем было дело! Меня «сдали»!

Я пыталась поднять маму, всячески уговаривала ее, тянула за руки. Это было бесполезно, у меня не хватало сил. А она лежала передо мной, распластавшись на полу, в слезах, и отказываясь подняться.

Я пришла в такой ужас, что уже не могла даже говорить, начала плакать вместе с ней.

Поднялась она лишь после того, как выжала из меня обещание, что я не поеду в колонию выходить замуж за Вовку.

Все провалилось! На сердце снова навалился тяжелый камень, но я не могла поступить иначе. Никогда бы себе не простила, если бы из-за меня с мамой что-то случилось. А у нее уже были проблемы со здоровьем, повышенное давление.

Но кто из двух моих подруг выдал меня? Ответ пришел на следующий день.

Вечером мне позвонила Ольга.

– Нина, прости меня, но я не могла допустить, чтобы ты сделала такой безрассудный шаг! Я предупредила твою маму, так как знаю, что она единственная, кто может остановить тебя.

Я понимала, что сердиться на нее, выяснять отношения уже не имело смысла.

Настолько измучилась, запуталась в своих мыслях, что уже не понимала, что должна была делать, что именно было бы правильным. Но раз уж так все получилась, то мне, очевидно, следовало подождать.

Володя часто давал мне понять, что его будущее непредсказуемо. Он не мог что-либо обещать мне: «У нас тут такое происходит каждый день, что неизвестно, что будет завтра». Мы переписывались каждый день, и это стало для меня единственной отдушиной.

Время шло, я оставалась одна. Иногда виделась с подругами, а в основном по-прежнему много читала, по большей части новых молодых писателей, печатавшихся в еженедельных журналах.

Мужчины не интересовали меня, я не отвечала на их попытки ухаживания.

И не могла представить себе, что ко мне мог бы прикоснуться кто-то другой, кроме Вовки. Было трудно, морально – постоянное ощущение одиночества.

На душе постоянная тяжесть. Меня угнетала жгучая тоска. Но я продолжала ждать Вовку.

В 20 лет сложно жить лишь одной учебой или чтением. А дома атмосфера стала напряженной после того, как родители узнали о моих намерениях выйти замуж. Было видно, что их беспокойство не прошло даже после моего обещания, данного маме. Видимо, они опасались, что я могу нарушить его.

Я старалась поменьше бывать дома и как-то разнообразить свои дни. С подругами не получалось видеться часто – у них была своя личная жизнь. Лишь часто приезжала к Маше, даже в ее отсутствие. Занималась ее дочкой Жанной, водила ее в кино, покупала мороженое. Девочка была замечательная – веселая и ласковая. Как-то она попросила меня:

– Нин, а можно я буду называть тебя мамой? Когда мы куда-то идем вместе?

– Ну, конечно, можно! Мне будет очень приятно! – умилилась я.

Это стало нашей игрой. В общественных местах Жанна громко и театрально называла меня мамой. Мы обменивались лукавыми взглядами единомышленников. Ей тогда было 9—10 лет, а мне исполнилось двадцать. Люди с любопытством и недоумением поглядывали на нас, и нас это очень забавляло.

Я очень полюбила эту нежную девочку, люблю ее до сих пор.

Прошел год с тех пор, как Володю посадили. Затем полтора.

Как-то от него пришло очень грустное письмо. Он писал о том, что на зоне была драка, в которой он участвовал, и в связи с этим ему прибавили срок.

Обстановка еще более усложнилась, до полной неопределенности. Вовка говорил, как сильно любит меня, и именно поэтому просит подумать о себе, устраивать свою жизнь. Знакомиться с мужчинами, общаться, если кто-то понравится. Так как теперь неизвестно, когда он выйдет…

Для меня это был новый большой удар. Володе снова прибавили срок, в то время как уже начальный казался вечностью! После того, как я начала жить надеждой, что Вовку выпустят раньше за «примерное поведение». Теперь я уже не представляла себе, как выдержу такую долгую разлуку.

Очень устала морально, психологически. Но не хотелось опускать руки. Старалась всячески поддерживать Володю, дать ему силы сопротивляться, не отчаиваться. Хотя сама я уже не очень верила в happy end – все становилось более и более сложным, слишком туманным.

Время шло, а просвета и надежды на освобождение не было. Все неоднозначно и неопределенно. Моя жизнь перешла в какое-то другое измерение. Я как будто смотрела на себя со стороны. Больше не чувствовала с Вовкой такой связи, как раньше, – ни внешней, ни внутренней. Его письма стали приходить все реже и реже, он отдалялся от меня, как будто переселился на другую планету.

У меня появилось устойчивое ощущение, что ему уже не до меня. Что у него там своя новая жизнь.

Однажды после лекций я поехала в магазин на Невский проспект. Был редкий для Питера солнечный день, поэтому я решила прогуляться, с удовольствием подставляя лицо солнышку.

Какая-то бабулька обратилась ко мне, спросила как куда-то пройти. Я ответила и продолжила путь.

Внезапно рядом раздался мужской голос:

– Девушка, простите, пожалуйста… можно задать вам вопрос?..

Обернувшись, я увидела молодого, широко улыбающегося мужчину.

– Попробуйте.

– Я даже не знаю, как объяснить… уже давно иду за вами, не знал, как подойти… А тут увидел, что вы так, по-доброму, улыбнулись старушке, вот и решился… Я москвич, а в Питере нахожусь в командировке и совсем не знаю города. Вы не могли бы мне немного показать его? Ленинградцы славятся своим гостеприимством… Я был бы вам очень признателен…

Немного поколебавшись, я согласилась. Почему бы не сделать доброе дело? Мне самой было бы приятно, чтобы кто-то показал мне город, окажись я в Москве. Хорошо повсюду иметь друзей.

Молодой человек представился Георгием, или Гошей. Он был начинающим научным работником, только что закончившим институт. Работающим и пишущим диссертацию. Культурный, деликатный. Мы погуляли два часа по центру города. Я показывала ему церкви и соборы, рассказывала истории Петра Великого и строительства Санкт-Петербурга на трехстах и одном островах.

Под вечер Гоша пригласил меня в кафе.

Я отнеслась к нему чисто «по-человечески», как к обычному собеседнику, пусть и приятному. Он должен был оставаться в Ленинграде две недели. Попросил меня встретиться снова, предложил новую культурную программу.

С ним было интересно разговаривать, я согласилась. После занятий мы снова встретились на том же самом месте. Прошлись по историческим местам, окунулись в истоки Санкт-Петербурга. Мужчину я в Гоше не видела, совсем. Между нами стоял Вовка.

Так прошли две недели. Каждый день, после моих занятий, мы гуляли по городу, а затем пили в «Севере» горячий кофе. Гоша расспрашивал меня о моих увлечениях, о семье, даже о моем детстве. Ему все было интересно. Мы обсуждали все на свете – от театров до политики. Теперь я смотрела на него как на нового хорошего знакомого.

Накануне отъезда Гоша пригласил меня на ужин в ресторан. Явился с букетом красных роз. Меня это сразу удивило и насторожило.

А за ужином он просто огорошил меня, торжественно обратившись ко мне:

– Нина, я узнал и полюбил вас. Выходите за меня замуж!

Замуж?! Он с ума сошел? Мы едва знакомы, у нас чисто дружеское общение, и мы даже еще на «вы»! Откуда такие мысли? Я с недоумением смотрела на него.

Вежливо поблагодарила, вежливо отказала.

Гоша воспринял это спокойно. Ответил, что предполагал отказ, но что он будет «бороться и добиваться» моего согласия.

Признался, что, встретив меня, сразу вспомнил фильм «Ирония судьбы» Эльдара Рязанова, который тогда недавно вышел на экраны. Якобы я ему очень напомнила главную героиню. Забавно, конечно, но для меня, как говорится, это «не повод для знакомства», а тем более для замужества.

– Этот фильм и главная героиня поразили меня… У вас с ней очень много общего. Питерские девушки такие нежные и романтичные… – восхищенно произнес он.

Меня это рассмешило, но я не стала объяснять ему, что «питерскую девушку» в фильме сыграла польская актриса Барбара Брыльска.

– Я понимаю, что мы мало знакомы, – продолжал Гоша, – но бывают же случаи, когда ты сразу понимаешь, что это твой человек. Вы – мой человек, я уверен в этом, уверен в себе, уверен в том, что смогу принести вам счастье. Только дайте мне такую возможность!

Тогда я в двух словах объяснила ему, почему это невозможно. Что у меня уже есть любимый человек.

– Даже если мы больше никогда не увидимся с ним, я все равно не способна думать о ком-то другом. И общаться с мужчинами могу только по-дружески.

– Хорошо! Будем друзьями, а там будет видно. Я буду часто приезжать.

Он действительно начал регулярно приезжать в Ленинград.

Я чувствовала себя неуютно. Даже если я не делала ничего плохого и Володе не изменяла, хотя сам он подталкивал меня к знакомству с кем-то, все же у меня было по-прежнему тяжело на душе. Я никогда не выносила двусмысленности, а тут у меня появилось еще и неприятное чувство раздвоенности. Вероятно, это шло оттого, что Гоша не довольствовался только дружбой, а претендовал на меня, на мои чувства.

Подумав, я решила написать Вовке откровенное письмо – так было честнее. Изложить факты: познакомилась с москвичом, мы в дружеских отношениях, но он сделал мне предложение. Сказать правду. Узнать его мнение.

На этот раз ответ пришел очень быстро. Володя писал, что он «радуется» за меня. Советовал, чтобы я делала то, что считаю нужным. Что он никогда не упрекнет и не осудит меня, какое бы решение я ни приняла. Снова подтвердил, что срок ему прибавили, и он даже не представляет себе, когда сможет выйти. И что еще до этого может произойти.

Я была в смятении. Его письмо оставило во мне глубокое чувство горечи и безнадежности. С одной стороны, оно говорило о том, что Володя думает обо мне, а не о себе, искренне желает мне счастья. Великодушно – по-человечески и по-мужски.

Но, с другой стороны… он не боролся за меня.

Стало быть, его дела настолько плохи, что совершенно непредсказуемо, сколько лет он будет находиться в заключении. И вернется ли вообще когда-нибудь в Ленинград. А может быть… его чувства прошли? Кто сказал, что «любовь – как огонь – без пищи гаснет»? Ведь «ничто не вечно под луной».

Я продолжала общаться с Гошей. Это доставляло мне некоторое удовольствие, отвлекало от мрачных мыслей. Но я не была влюблена в него «ни на грамм» и честно сказала ему об этом. Гоша не огорчился моей откровенности. Сказал, что, на его взгляд, для брака это не главное:

– Нина, самое главное – это чтобы нам было интересно вместе и мы находили общий язык! Остальное приложится со временем – чувства часто приходят, когда их не ждешь.

Уговаривал меня «поменять жизнь», переехать к нему в Москву, где он жил отдельно от родителей в своей двухкомнатной квартире. А моя учеба не могла стать помехой.

– Всегда можно оформить перевод в аналогичное высшее учебное заведение, в особенности когда это связано с замужеством. Я сделаю все для того, чтобы вам было со мной хорошо. Давайте попробуем, а? – уговаривал он меня.

Постепенно у нас сложились хорошие, доверительные отношения. Казалось, мы понимали друг друга. Он не давил на меня и этим нравился мне. Как человек. Нравился умом, но не сердцем. Но в какой-то момент я перестала «копаться» в себе.

Может, он и прав? Может, для семейной жизни именно это и нужно – спокойные доверительные отношения, взаимопонимание? А любовь… как часто она приносит страдания? И как долго она длится? По Фрейду, два года…

Вот и Вовка уже стал писать мне очень редко. Создавалось впечатление, что он внутренне отошел от меня. Больше не борется за меня… за нас. Я зашла в тупик.

Гоша, казалось, решил взять меня мягкой «осадой». Он не ослабевал своих усилий и уговоров, но делал это достаточно деликатно.

Так или иначе, долго так продолжаться не могло. Нужно было принимать какое-то решение. Делать выбор. А это было самым трудным, ведь в зависимости от нашего выбора вся дальнейшая жизнь затем идет в том или ином направлении.

Меня раздирали сомнения.

Оставаться в Ленинграде, где каждый день приносил мне страдания, где каждый перекресток, каждый квадратный метр напоминал мне о любимом? Которого я, возможно, больше никогда не увижу? Это было ежедневной медленной пыткой.

Или же нужно было «перешагнуть» через себя, через свои чувства и эмоции? Полностью изменить свою жизнь, заставить себя если не забыть (это было невозможно), то хотя бы переключиться на новую сферу деятельности – в новой обстановке и с новыми людьми? С человеком, который любит меня, борется за меня и который, пусть не любим, но все же приятен мне. И может, это другая форма любви, любви-дружбы?

Я колебалась, пыталась понять себя, свои чувства и желания. Отчетливо понимала лишь одно – я очень устала страдать и бесконечно ждать, ждать, ждать – теперь уже неизвестно чего. Володя, в определенном смысле, лишил меня надежды.

Однажды мы с Гошей долго и допоздна гуляли по городу. Мне была пора возвращаться домой – родители, как всегда, установили мне «лимит». Гоша настоял на том, чтобы проводить меня до самых дверей – беспокоился за меня. Внезапно дверь открыла мама – я даже не успела нажать на звонок. Она уже, по своей неизменной привычке, волновалась, поджидая меня. Услышала мой голос на лестнице. Я представила Гошу, и она поблагодарила его за то, что проводил меня. Предложила зайти «на пять минут».

Затем все произошло мгновенно, я не могла опомниться. Гоша представился папе и торжественно попросил у родителей моей руки. Они немного опешили, но ответили, что решение принадлежит мне.

И тут, неожиданно для себя самой, я ответила «да». Вероятно, созрела для того, чтобы полностью изменить свою жизнь.

Гоша был в восторге. А я вдруг почувствовала облегчение. По крайней мере исчезли неопределенность и тяжелые сомнения, которые долго мучили меня.

Я приняла решение, и, таким образом, все сдвинулось с «мертвой точки».

Все честно написала Володе и начала готовиться к переезду.

Он не ответил, и больше у меня от него не было вестей. Я гнала от себя грустные мысли, чтобы не бередить душу. Решение было принято, и я больше не подпускала в душу эмоции – просто запретила себе это.

Незадолго до отъезда из Ленинграда я встретилась и объяснилась с Машей.

Это было нелегко – во мне снова горячей волной поднималась глубокая грусть – я была очень привязана к своей «сестричке» и к «моей дочке» Жанке.

Оказалось, что Маша уже была в курсе всего, брат рассказал ей в письме.

Спокойно выслушала меня и… одобрила. Сказала, что я права.

А я смотрела ей в глаза и видела перед собой Вовку. Это было прощание не только с Машей, но и с ним, одновременно. Заколотилось и болезненно сжалось сердце. Но отступать уже было некуда.

Мы очень тепло распрощались, расцеловались, стараясь не плакать. Договорились, что «не потеряемся», будем поддерживать отношения и обязательно встретимся снова! Иначе и не могло быть – мы очень многое пережили вместе, поэтому «срослись» душами.

Прошло много лет… В настоящее время мама с дочкой уже давно и успешно проживают в Нью-Йорке. Семья разрослась, пустила «корни и ветви».

Время от времени мы с Машей и перезваниваемся, и делимся новостями, обмениваемся советами, радуемся или печалимся друг за друга.

Володя стал очень крупным и известным бизнесменом. Он строит торговые комплексы в Москве и Петербурге.

Я часто думаю о том, что в то время у него уже были все деловые задатки и коммерческий талант. И если бы не было тех нелепых законов о валюте, то его жизнь сложилась бы иначе. И, вероятно, моя тоже. Наша жизнь…

Моя первая любовь остается одной из самых красивых и светлых страниц моей жизни. Чистой и самоотверженной. И, самое главное, – с Володей, его сестрой и племянницей мы на всю жизнь остались друзьями, близкими людьми. Больше, чем близкими людьми, – родственными душами, родственниками. Они – моя вторая семья, навсегда.

Жизнь разбросала всех нас в разные уголки мира. Но расстояние ничто перед той внутренней связью, перед биотоками, которые мы излучаем, преодолевая расстояние. Как когда-то в тот зимний мрачный вечер, когда я услышала Володин голос, а он почувствовал мое присутствие перед зловещей тюремной стеной. Даже если теперь мы далеко друг от друга, мы все равно остались рядом. И, вероятно, поэтому наша история любви живет в моей памяти так ярко по сей день.

Несколько лет назад мы встретились с Володей снова. Он приезжал на два дня в Париж. Остановился в отеле «Ритц», который стоит на легендарной Вандомской площади.

Володя изменился внешне, потерял свою некогда пышную шевелюру. Но я почувствовала, что внутренне он остался все тем же Вовкой, с одному ему присущим обаянием, с щедрой душой и с огромным сердцем. Таким, каким я его знала много лет назад.

Он сдержал свое слово, когда писал мне, что никогда не упрекнет и не осудит меня, какое бы решение я ни приняла. Мы поняли и простили друг друга.

В тот день в «Ритце», перед ужином в ресторане, Володя попросил меня на минуту закрыть глаза. Прикоснулся к моей шее. Я закрыла глаза, а когда открыла их снова перед огромным старинным зеркалом в золоченой раме, то увидела, что у меня на груди сверкает цепочка с большим крученым кулоном, усеянным бриллиантами, от Chopard.

И совершенно не важна стоимость этого изумительного украшения – оно для меня бесценно. Его ценность заключается в человеке, который мне его подарил.

И каждый раз, когда я надеваю его, мне кажется, что тот самый человек чувствует это и слышит мои мысли, как когда-то…

Москва моя златоглавая

Москва поразила меня своим размахом, веселым беззастенчивым шумом и непосредственностью по сравнению с меланхоличным, величественным и одновременно застенчивым Ленинградом.

Я ездила по центру, гуляла по улице Горького (теперь Тверской). Там меня особенно привлекали магазины подарков – я могла по часу рассматривать лаковые шкатулки ручной работы из Палеха, Федоскина, Мстеры и других талантливых деревень – уникальные шкатулки, которые я коллекционирую по сей день. А также разглядывала расписную посуду из Гжели, мысленно напевая «конфетки-бараночки, словно лебеди саночки…», которые мне они каждый раз навевали.

Медитируя, лакомилась шоколадным мороженым на скамеечке перед перед памятником А. С. Пушкину, который мне почему-то казался воплощением печали.

Гуляя по столице, я любовалась золотыми куполами церквей, которые всегда притягивали меня своим таинственным духом связи с Всевышним. Казалось, эти златоглавые церкви и соборы несли свет, умиротворение и частичку солнца даже в самые пасмурные дни.

Погуляв по Красной площади, я с удовольствием побывала в Кремле, посетила Оружейную палату – это был мой давний культурный «проект».

Только в Мавзолей я не решилась зайти, несмотря на советы Гоши, какой-то внутренний барьер препятствовал этому. То ли оставшийся осадок от школьных уроков истории, рассказывающих о «великом вожде революции», то ли инстинктивная неприязнь к противоестественному сохранению, для всеобщего обозрения, умершего человека. Зато с большим удовольствием походила по залам Пушкинского музея и Третьяковской галереи – музеи всегда притягивали меня своими неожиданными сокровищами, как будто я находилась в пещере Али-Бабы.

И, конечно, Большой театр! Он, как Мариинский в Ленинграде, всегда был в моем сознании «святой обителью». Будучи большой любительницей классического балета, а также ряда опер, я мечтала, что теперь попаду в Большой театр в первый (но не в последний!) раз.

Москва сразу понравилась мне – она была живой и искрометной, обещая мне новые приятные открытия и встречи. Она тотчас затянула меня, и, главное, я почувствовала себя в ней живущей, наконец, полной и самостоятельной жизнью.

Но моя семейная жизнь, увы, быстро разлетелась в клочья. Муж, при некоторых его достоинствах, на деле оказался слабым и безвольным человеком, полностью подчиненным своей маме. А она, очень властная женщина, оказывается, мечтала, что он женится на девушке по ее выбору. Поэтому все, что делала я, она критиковала. По ее словам, я все делала плохо – готовила, убирала, стирала, и т. п. Гоша робко пытался уговорить маму не вмешиваться – впустую. Через год она «под конвоем» отвела нас в ЗАГС – на развод. Гоша посопротивлялся, но в конце концов смирился. А я облегченно выдохнула – для меня это было освобождение.

К тому времени я получила университетский диплом и по распределению попала на машиностроительный завод в отдел иностранных переводов. Вскоре меня заметил главный инженер завода, фактически заместитель директора. Он отнесся ко мне мне с большой симпатией и вскоре предложил работу с иностранными представителями, которые приезжали по сотрудничеству – под его руководством. Я согласилась, работа мне казалась интересной.

Теперь было необходимо срочно найти жилье, любое.

Мне было хорошо известно, что по закону я имела право на жилплощадь мужа. Но даже не допускала мысли о разделе его двухкомнатной кооперативной квартиры. Считала недопустимым его ущемлять, понимая, что для него это было бы огромным ударом, не говоря уже о его маме. Муж оказал мне доверие, прописав меня в квартиру, и я не хотела воспользоваться этим как будто для сведения счетов. Мы оба ошиблись. Квартира никогда мне не принадлежала, я за нее не платила и поэтому считала, что бывший муж не должен был лишаться своего имущества только потому, что наша семейная жизнь не сложилась.

Самым реальным решением моего жилищного вопроса, мне казалось, вернуться домой в Ленинград, даже если я больше не представляла себе совместной жизни с родителями. Пришлось бы снимать комнату в коммуналке – на отдельную квартиру у меня не хватило бы средств. Но не это меня пугало. Проблема состояла в том, что для того, чтобы вернуться домой, мне нужно было получить разрешение предприятия, на котором я работала. А руководство завода имело право не отпустить меня без трехгодичной отработки.

Я решила испробовать все возможное и невозможное.

У меня сложились очень хорошие отношения с дирекцией. И директор и главный инженер прекрасно ко мне относились, и я была вхожа в их кабинеты без предварительной записи, что вызывало зависть многих сотрудников. А все объяснялось очень просто.

На заводе существовал специальный фонд приема иностранных гостей.

Когда приезжал какой-либо специалист из фирмы-сотрудницы для обмена опытом или наладки иностранных машин, купленных заводом, то, по традициям русского и заводского гостеприимства, его торжественно встречали на черной директорской «Волге», везли в гостиницу, а затем из гостиницы ужинать в хороший ресторан системы Интурист.

Поскольку у меня было филологическое образование, я владела английским и немецким языками, то, узнав об этом, главный инженер предложил мне взять на себя функции по приему иностранцев. Естественно, я не могла не согласиться. Таким образом, когда главный инженер с директором или еще с кем-то отправлялся с иностранными представителями на ужин в ресторан, он всегда просил меня присоединиться к ним – быть их «переводчиком и украшением вечера», как он шутливо говорил.

Ужины всегда проходили в ресторанах высшего класса. С многочисленными тостами, с водкой, черной и красной икрой и шампанским. Я водку никогда не пила, не переносила, но вместе с ними поднимала бокал шампанского. Вечера проходили весело и с присущей русскому духу душевностью, которой всегда восхищались иностранцы.

И, конечно, с танцами. Я очень любила танцевать, и такие выходы были для меня не столько работой, сколько удовольствием. К тому же на работе меня это ставило в привилегированное положение. В конце вечера я вместе с одним из директорских водителей отвозила иностранца в гостиницу, а затем водитель доставлял меня домой.

Я была молодой девчонкой, и мне все это было очень приятно и лестно. А на зависть коллег и сплетни за моей спиной я не обращала никакого внимания.

Через одну подругу удалось выйти на старушку, которая сдавала комнату. Район был неважный, в Новогиреево. Но выбирать не приходилось. Мы быстро договорились, я собрала вещи и переехала от Гоши на такси.

Старушка, Мариванна, оказалась милой и гостеприимной. Она проживала в соседней комнате. Но постепенно на меня стала давить моя жизнь в ее комнатушке. Она была замечательной женщиной, но вот ее сын… Однажды он пришел в мою комнату, которая не закрывалась, пока я была на работе, и украл все мои музыкальные диски, видимо, на продажу, так как пил «не просыхая». И вдобавок попытался приставать ко мне…

Придя на следующий день на работу, я первым делом позвонила главному инженеру, через секретаря, и попросила принять меня. Он пригласил меня в кабинет в конце рабочего дня.

Когда я рассказала ему о своем разводе и желании вернуться в Ленинград, мужчина расстроился.

– Ну, как же так, Нина? Ты так легко вошла в наш коллектив и так хорошо занимаешься иностранным сектором, а хочешь уезжать? Неужели нет другого выхода? Надеюсь, твой развод произошел не из-за того, что ты иногда выходила с нами по вечерам в ресторан? Может, муж приревновал?

– Нет, ну что вы, Юрий Иванович, вечера в ресторанах были редкими, муж знал о них и относился к этому спокойно. Просто несовместимость характеров. «Несовместимость характеров» была очень удобная или, как говорили в то время, «дежурная» фраза, – чтобы не входить в подробности.

Я лишь коротко объяснила шефу, что жить в Москве мне фактически негде, что временно снимаю комнатушку, так как квартиру мужа делить не хочу. Спросила, не мог бы он отпустить меня без отработки. Такие случаи иногда бывали, при чрезвычайных обстоятельствах.

– Наш брак был ошибкой – разница менталитетов. Я хотела бы вернуться домой.

Главный задумался.

– Отпустить тебя… Я думаю, можно было бы это устроить, если ты твердо намерена вернуться… А вот если мне удастся пробить тебе жилье? Конечно, не квартиру, а комнату в коммуналке. Ты останешься?

– А разве это возможно?

Я была удивлена. Конечно, знала, что завод располагал своей жилплощадью, но я еще слишком недолго проработала там для того, чтобы надеяться что-то получить.

Юрий Иванович снял трубку:

– Катюша, передай мне, пожалуйста Михал Петровича… Миша, здравствуй… тут такое дело… у нас есть молодой специалист, очень ценный для завода работник. По стечению семейных обстоятельств ему больше негде жить. Ты мог бы выбить комнату в одном из наших домов?.. Ну, поговори с ними, скажи, что это моя личная просьба. Ну, все, жду… спасибо, бывай!

Повесив трубку, он ободряюще улыбнулся мне.

– Ну вот, Нина, я сделал, что мог. Надеюсь, сработает. А если нет, то сам поеду в исполком разговаривать серьезно. Не волнуйся, прорвемся!

– Юрий Иванович… а вы уверены, что не будет проблем, когда об этом узнают наши сотрудники? Обо мне и так непонятно что говорят, а тут получение комнаты…

Главный прищурил глаза, рассмеялся.

– Пусть говорят! Не обращай внимания, какая тебе разница? Главное, что у тебя будет свое жилье, пусть маленькое, но свое.

Я поблагодарила и вышла. Задумалась – не была настроена так оптимистично, как он. С одной стороны, нет никакой уверенности, что мне что-то дадут, все проходит через комиссию. А если вдруг, по невероятной удаче, все-таки дадут, то тогда меня «заклюют» завистники и недоброжелатели. Этого будет не избежать.

На заводе все на виду, и я у всех на виду.

Мне уже не раз сообщала одна «добрая душа», что некоторые женщины сознательно распускали слухи, что я якобы являлась любовницей главного. Он был очень импозантным мужчиной 47 лет, высоким шатеном со спортивной фигурой, и каждая вторая мечтала, чтобы он обратил на нее внимание. О том, что я иногда выходила с ним и с иностранцами в рестораны, знали все. То ли директорский шофер не сдержал языка, посплетничал, то ли кто-то из главных специалистов, которые тоже ездили вместе с нами. Мужчины иногда болтливее женщин. Я знала, что мне завидовали, а иной раз женщины даже открыто проявляли свою неприязнь.

Кроме того, я чувствовала, что действительно нравлюсь главному инженеру. Возможно, это заметила и его секретарь, Катя – миловидная женщина его лет. Может быть, это она пустила этот слух. Хоть она и относилась ко мне доброжелательно, по крайней мере, внешне.

Главный часто делал мне комплименты и смотрел на меня восхищенным, таким чисто «мужским» взглядом. Однажды перед вечером в ресторане он заехал за мной вместе с шофером, и когда я вышла в длинном вечернем платье (пришлось надеть бледно-голубое свадебное, за неимением другого – оно мне очень пригодилось!), он рассыпался в восторженных комплиментах. Посадил на заднее сиденье рядом с собой. Поцеловал мне руку, а затем медленно приблизил свое лицо к моему.

Я мягко, но решительно отодвинулась. Меня это очень смутило, так как я совершенно не была настроена флиртовать с ним, не говоря уже о чем-то большем. Мне все это не было нужно, тем более «истории» на работе.

Главный понял. Но, будучи умным мужчиной, не встал в позу и не обиделся.

В дальнейшем вел себя как ни в чем не бывало. И, нужно отдать ему должное, больше никогда не делал ни двусмысленных жестов, ни намеков.

Но, удивительное дело, чем более целомудренно и скромно я держалась, тем больше разговоров и сплетен было за моей спиной. Это казалось мне совершенно парадоксальным.

У меня было ощущение, что всем хотелось, чтобы я обязательно оказалась его любовницей, всем хотелось уличить меня в этом! В нашей трудовой обители существовал банальный стереотип. Вначале мне было смешно, затем стало неприятно, начало раздражать. Но, как говорится, «у каждой медали есть обратная сторона».

В конечном итоге все это только повышало мои «акции». Сотрудники разделились на два лагеря: тех, кто завидовали и побаивались меня, думая, что я обладаю властью, если любовница. И другие, которые по той же причине хотели со мной дружить, заискивали передо мной. На всякий случай – может, пригожусь.

Так часто бывает в жизни – позднее я не раз убеждалась в этом.

Я хорошо представляла себе, какое «жужжание» начнется, если я и в самом деле получу комнату. Но начало было уже положено. Оставалось лишь относиться ко всему этому спокойно и, еще лучше, с юмором. Что я и решила делать.

На следующий день, когда я делала переводы с английского в бюро переводов, Юрий Иванович вызвал меня к телефону.

– Ниночка, с комнатой некоторые осложнения. Но я все же выбью ее для тебя, обещаю! Завтра поеду в исполком разговаривать лично.

Я поблагодарила и снова призадумалась. Почему он так старается для меня? Какой я «ценный» работник? Любая другая переводчица с радостью займется такой приятной и престижной работой. Неужели он все же на что-то рассчитывает? На благодарность «натурой», после того как я получу комнату?…

Но напрягаться, «ломать голову» не хотелось. «Будет день и будет пища», решила я.

Мариванна ждала меня со свежезаваренным чаем с вишневым вареньем. Замечательная женщина – она относилась ко мне как мама.

На следующий день, на работе, меня вызвал к себе главный инженер.

– Нина, я был в исполкоме. Комната тебе будет! Только нужно будет подождать пару месяцев.

– Огромное спасибо, Юрий Иванович!

– Не за что, скажешь спасибо, когда получишь. Да, вот еще, – он задумался, – я подумал, что хорошо бы тебе вступить в партию. Это было бы кстати. Знаешь, это хорошее дело, да и по работе сразу «в гору» пойдешь, «вырастешь». Рекомендацию я тебе дам. Найдем еще двоих. Вон хоть директор подпишет без проблем, и еще кто-нибудь из главных специалистов, – я поговорю с ними.

Я внутренне сжалась. Мне уже и так было не очень удобно получать комнату, a он предлагает еще и в партию вступить, с его и директорской рекомендациями!

Обычно люди ждали годами, писали заявления, указывая свои заслуги. Все знали, что состоять в партии было обязательным условием для профессионального роста. Меня, «молодого специалиста», наши работники просто разорвут на части! Условно, конечно, но работать будет очень тяжело.

Но я не могла не оценить отношение главного ко мне – он желал мне самого лучшего и старался помочь, как будто я была членом его семьи.

– Большое спасибо за такое лестное предложение! Мне очень приятно. Но мне кажется, что… эту честь я пока еще не заслужила, «не доросла». Мне нужно еще проникнуться… подумать…

– Ну-ну, подумай… скажешь мне, как надумаешь, – рассеянно ответил он.

Юрий Иванович явно не понимал, почему я не уцепилась за такую исключительную возможность «вырасти».

Время шло. В какой-то погожий день Юрий Иванович снова вызвал меня в свой кабинет.

– Нина, у меня для тебя отличная новость! Тебе выделили комнату в доме рядом с заводом! Район, конечно, сама знаешь… неприглядный, но для тебя это выход, если ты не хочешь разменивать жилплощадь мужа. В квартире живут еще две семьи, надеюсь, они окажутся приличными людьми. Можешь хоть завтра идти получать смотровой ордер!

На следующий день я получила ордер и отправилась осматривать новое жилье. Мне еще не верилось, что у меня будет что-то свое.

То, что я увидела, было очень далеко от того, что я себе представляла, от тех условий, в которых я жила с родителями в Ленинграде или даже с Гошей.

Обшарпанный дом, который не ремонтировался со времен «Иерусалима». Потертая, облезлая коммуналка на втором этаже. Замусоленная двадцатиметровая комната с единственным окном, выходящим на шоссе и железнодорожные пути.

Но все же я сразу почувствовала себя вполне счастливой – она была моей!

Стала раздумывать, как ее почистить, как переклеить обои, какую мебель я смогла бы купить на свою небольшую зарплату. Мне не хотелось о чем-то просить родителей – они и так теперь жили скромно.

Я решила в первую очередь купить кровать, это было самое необходимое.

Ну, а дальше – постепенно…

Соседями по квартире оказались пятидесятилетние муж с женой, Вера и Василий, работающие в одном из цехов завода, и две семидесятилетние сестры-старушки, старые девы.

Встретили меня не очень приветливо. Но я надеялась на то, что со временем все встанет на свои места, сложатся нормальные отношения. Это ведь естественное желание, когда люди сосуществуют «бок о бок».

Я лишь отметила про себя (это было очевидно), что муж Веры сильно «закладывал за воротник». Его лицо было красным и опухшим. Позже выснилось, что вместе с женой он «употреблял» каждый день.

Накануне моего переезда на новую квартиру я приготовила «прощальный» ужин с разными вкусностями для нас с Мариванной. К счастью, ее сынок где-то «серьезно» загулял, его не было дома несколько дней. Это было мне очень на руку. Старушка от души радовалась за меня, тому, что я получила жилье. Благословляла меня. Мы очень тепло попрощались, расцеловались. Я пообещала звонить ей.

Еще одним вопросом, остающимся у меня на повестке дня, был вопрос о том, что выбрать в подарок главному за его помощь. Он так много сделал для меня.

Я считала своим долгом отблагодарить его. Конечно, по мере моих возможностей. В магазинах не было ничего интересного, а подарок мужчине сделать еще труднее, чем женщине.

После долгих раздумий я вернулась к беспроигрышному варианту – к бутылке французского коньяка.

Не теряя времени, поехала в «Бристоль» и купила в баре изящную бутылку коньяка за бешеные (тогда) деньги – 35 рублей! После этого у меня почти не оставалось денег до конца месяца (зарплата была 85 рублей в месяц минус квартплата), но я с энтузиазмом решила, по своей устоявшейся привычке, что «не страшно» – поголодаю, похудею, фигура только лучше будет.

Бутылка была очень красивой из темно-коричневого матового стекла с черно-золотой этикеткой и с дутыми буквами на ней «MARTEL COGNAC». «Произведение искусства», тогда еще не доступное русскому производству.

Во всяком случае, бутылка была очень впечатляющей, и я верила в ее силу не оставить главного равнодушным к «кусочку Франции».

Упаковав ее как можно эффектнее в нарядный пакет, я попросила секретаря передать Юрию Ивановичу, что прошу принять меня. Не захотела воспользоваться своим правом приходить к нему экспромтом, решила «не дразнить гусей».

Придя в кабинет и вручив главному пакет, я с волнением наблюдала за его реакцией.

Он удивленно вскинул глаза, изобразил на лице восхищение, а затем укоризненно посмотрел на меня.

– Нина, ну зачем ты потратила такие деньги?! Тебе ведь не по карману!

Я заверила его, что все хорошо, все в порядке, и «по карману», и что мне это очень приятно. Еще раз поблагодарила и удалилась, уже со спокойной душой. Для меня было важно больше не чувствовать себя в чем-то обязанной ему.

Все было бы прекрасно, но, как и можно было предположить, соседка по квартире, Вера, раструбила по всему заводу, что «молодая девица», которая теперь живет с ней в одной квартире, получила комнату вне очереди. В то время как ее лучшая подружка из цеха ждет ее уже год или два и все безрезультатно!

Я не рассказывала соседям ничего «лишнего», но скрыть тот факт, что работаю на предприятии недавно, было невозможно. Я не могла и не хотела лгать.

К тому же, сопровождая иностранных представителей в цеха, я переводила их диалоги с рабочими. Была у всех на виду, и практически все знали меня.

В результате начались пересуды, сплетни. За моей спиной шептались. Ходили настойчивые слухи, что я «любовница то ли директора, то ли главного инженера».

Как я уже говорила, одни начали заискивать передо мной, думая, что я «большой человек», а другие смотрели косо и даже с ненавистью. Слухи не утихали, и даже находились люди, которые открыто высказывали мне свое недовольство или провоцировали меня. Но я твердо решила не отвечать на провокации, оставалась совершенно спокойной. Внутренне смеялась. Они думают, что я имею власть? Тем лучше! Пусть думают!

Однажды соседка Вера обратилась ко мне, заговорщицки подмигнув:

– Нин, скажи честно, ты и вправду любовница замдиректора, как у нас бабы говорят?! Они меня все время спрашивают: «Ну, ты видела, чтоб он к ней приходил, а?» А я им говорю: «Нет, врать не буду, никогда не видела!» А они не верят!

Она рассмеялась низким тяжелым смехом. Я посмеялась вместе с ней, но все это начинало мне не нравиться. Много раз замечала, что люди ведут себя со мной осторожно, недоверчиво. Это было неприятно, поскольку мне нужно было ежедневно отработать в этом коллективе восемь часов. А как работать в напряженной и недоброжелательной атмосфере?

Время шло, но обстановка на заводе оставалась той же. Если вначале я ходила на работу с удовольствием, теперь это стало повинностью.

Неожиданно мне представилась возможность устроиться администратором и переводчицей в гостиницу «Космос» системы Интурист. Это было совершенно исключительное предложение через одного знакомого. Загвоздка была в том, что я была молодым специалистом и должна была отработать три года, как уже говорила. Нужно было искать какое-то решение.

Позвонив секретарю Юрия Ивановича, я попросила ее выяснить, в какой момент могла бы зайти к нему. Момент представился быстро.

– Как дела, Нинуля? – живо и с приветливой улыбкой спросил он, как только я вошла в кабинет. – Ну, как, тетки оставили тебя в покое?

– Нет, Юрий Иванович, общая обстановка все та же, тяжелая… Честно говоря, мне очень неприятно работать в такой атмосфере…

Юрий Иванович вдруг сам затронул волнующую меня тему. Настоящий сюрприз!

– Я думал, что все уже угомонились. Но не важно. Если тебе совсем будет невмоготу и у тебя появятся другие предложения, то решай как тебе лучше.

– Да?! Правда?! Знаете, как раз на днях мне предложили место администратора в Интуристе! Это очень интересная работа. Там я каждый день была бы в контакте с иностранцами, практиковала бы свои языки. Это необходимо делать ежедневно, как пианисту, иначе теряешь навыки. А здесь, вы ведь знаете сами, что иностранные специалисты приезжают раз в три месяца. Остальное время я делаю письменные переводы, без разговорной практики.

– Понимаю. Мне будет очень жаль, если ты уйдешь, но если это для твоего блага, то я согласен. Если, конечно, ты уверена, что в другом месте тебе будет лучше.

– Юрий Иванович, мне тоже жаль расставаться с вами, но я буду звонить вам, поздравлять с праздниками! А с точки зрения моего образования конечной целью была именно работа в Интуристе, по профилю. Юрий Иванович, огромное спасибо вам за понимание, я этого никогда не забуду! Спасибо за все!

Я была готова броситься ему на шею, но сдержалась. Секретарь могла войти в любой момент. Мне было бы уже все равно, но о нем бы точно ходили грязные сплетни.

Главный молча кивнул мне, дал свое добро. Мы оба были немного грустными, но, думаю, каждый понимал, что такое решение было самым лучшим – оно напрашивалось само собой.

Я начала готовиться к встрече с директором «Космоса» для собеседования.

Перед самой встречей решила сначала осмотреть эту новую гостиницу, находящуюся возле станции метро ВДНХ. Перед ней взмывал в небо памятник Юрию Гагарину, первому человеку в космосе. Летящая ввысь ракета.

В полной гармонии с этими линиями перед памятником была растянута гостиница, блестящая затемненными стеклами окон двадцати шести этажей.

Внутри ее я обнаружила несколько просторных красивых холлов в западном стиле, таких непривычных для того времени в России. Гостиница являлась, несомненно, ярко выраженным элементом «загнивающего Запада», о котором часто говорили в новостях по телевидению. Почти чудом занесенная в наш незатейливый быт.

Директор оказался круглым человечком небольшого роста. Встретил меня искусственно радушно, с «коммерческой» широкой улыбкой. Выплеснул пару лестных комплиментов, а затем вызвал начальницу отдела кадров.

– Девушку администратором! Ресепшн.

Коротко и ясно. Краткость сестра таланта. Без лишних разговоров – спасибо ему за оперативность!

Я последовала за начальницей в ее кабинет и подписала заявление, а также документ о приеме на работу со множеством пунктов, начинающихся со слова «запрещается». Запрещалось очень многое. Я подумала, что было бы гораздо короче, если бы дирекция написала, что разрешается.

Наконец, дело было сделано, и через час я летела домой как на крыльях – на днях я начну работать в этом прекрасном, похожем на обитель инопланетян отеле!

В последний день работы я зашла попрощаться с Юрием Ивановичем. Он все же нежно обнял меня на прощание. На мгновение. Я не возражала.

Еще он дал мне мудрые напутствия. Я с удовлетворением отметила про себя, что он больше не смотрел на меня «мужским» взглядом, а, скорее, «отеческим».

– Ну, что же, Нинуля, в добрый путь! Иди вперед с гордо поднятой головой, никого не бойся! Делай свою работу с удовольствием, и все будет хорошо. Но никому не давай себя в обиду! И позванивай иногда, мне будет интересно узнать, как ты устроилась. Удачи!

Я сердечно поблагодарила, но расстроилась почти до слез. Вот всегда так – к чему-то рвешься, не можешь дождаться, а когда это приходит и нужно расставаться с людьми, то становится тяжело на сердце. Здесь мне было совсем не плохо – такой замечательный, бескорыстный начальник и, как оказалось, еще и друг. А что ждет меня дальше на новом месте?

Но, возникнув, эта мысль мгновенно испарилась. Моя душа неудержимо рвалась к переменам, к движению вперед. Было очень интересно начинать работу на новом месте, с ежедневным использованием иностранных языков. Иначе зачем я училась, делала столько усилий, получала диплом?

В первый день работы я пришла в гостиницу раньше указанного времени. Обошла всю открытую часть, восхитилась ее современным дизайном. Французам нельзя отказать во вкусе.

Начальник Reception представил меня сотрудникам, старший объяснил мне работу. Сложного в технической части оформления приезда и отъезда ничего не было. Администраторы были призваны также решать проблемы, возникшие у иностранных гостей. Главное – мгновенный контакт, улыбка, установление доверия и оперативность. Все остальное быстро решаемо.

Ко мне медленно приблизилась красивая девушка с большими голубыми глазами и с черными вьющимися волосами.

– Привет! Добро пожаловать к нам!

Приветливо улыбаясь и с любопытством рассматривая меня, она стала расспрашивать, откуда я и что делала раньше.

Мы разговорились, обменялись телефонами и быстро подружились. Ее звали Ларисой. Она приехала в Москву из Кишинева и так же через знакомых устроилась на работу в эту гостиницу.

Внешне мы с Ларисой были совсем разными, противоположностями. Когда мы куда-то выходили вместе, нам часто делали комплименты, уточняя, что мы дополняли друг друга. Мы действительно были «частицами» с разными зарядами и разным прошлым.

Мы начали интенсивно общаться не только на работе, но и в выходные дни. Ходили в кино или театры, на выставки, иногда в кафе. Но чаще всего Лариса приезжала ко мне, так как в то время она временно проживала у какой-то дальней родственницы, а моя комната была настолько уютной и гостеприимной, что, совершенно естественно, мы проводили много времени именно в ней. Впрочем, не только Лариса, но и все мои знакомые, которых к тому времени накопилось немало, с удовольствием приходили ко мне на ужин или просто на чай-кофе, иногда на бокал шампанского.

Я втянулась в работу и была очень довольна – мне все нравилось. Только зарплата была такой же маленькой, как и раньше. Она считалась стандартной. Но я всегда любила немного пофилософствовать, говорила себе: «Чтобы почувствовать себя счастливой, нужно уметь ценить то, что имеешь. Невозможно иметь в жизни одни только преимущества».

Работа в таком красивом интерьере была сама по себе очень приятна. И, вообще, я считала, что мне очень повезло – во многих отношениях. Сознание этого создавало мне постоянно хорошее настроение.

После расставания с Гошей я решила взять на какое-то время паузу. Хотелось все переосмыслить.

Скучать не приходилось, постоянно поступали предложения от молодых людей то там, то здесь, попытки ухаживаний. Но мне никто не нравился, а встречаться с кем-то «от скуки» не хотелось.

Однако через пару месяцев я познакомилась с интересным и харизматичным молодым человеком, Сергеем. Брюнет с голубыми, по-детски чистыми глазами и мягкими манерами, он работал метрдотелем в одном из ресторанов также системы Интурист. Сумел красиво «приблизиться» ко мне.

Мы начали встречаться. Мне очень захотелось влюбиться в него, снова испытать это прекрасное чувство, придающее «крылья». Но никак не получалось, хотя умом я понимала и ценила его достоинства.

Чего-то мне в нем не хватало, до чего-то он «недотягивал», несмотря на все старания и знаки внимания. Но, возможно, он просто попал в неудачный момент – я тогда еще полностью не пришла в себя после развода. А скорее всего, во мне продолжали жить чувства к Володе.

Когда я откровенно объяснилась с Сергеем, он повел себя по-мужски и «с классом». На наш прощальный ужин пригласил меня в ресторан, в котором работал сам. Его подопечные официанты обслуживали нас «по высшему разряду». Сергей хотел, по его словам, чтобы именно это я вспоминала, вспоминая о нем – букет красных роз на столе, прекрасный вечер, красивая музыка, наш красивый танец, наполненный чувствами – хотя бы его чувствами.

У мужчины или есть понятия – вкус к жизни и уважение к женщине – или его нет. Заложено или не заложено.

Сергей подарил мне замечательный вечер, который я действительно не забыла. И не забыла его самого. Немного сожалею лишь об одном – о том, что тогда так и не смогла влюбиться в него. Сожалею потому, что в нем было заложено настоящее мужское начало – ответственность, порядочность, щедрость. Но, как говорится, не судьба.

Вспоминая его и тот памятный вечер, я каждый раз вспоминаю стихи талантливого болгарского поэта (если не ошибаюсь), Божидара Бажилова, которые я услышала много лет назад. Звучат они так:

Я хочу закрыть глаза, чтоб слышать музыку,

Хочу думать, что я с тобой,

Хочу танцевать с тобой

Медленный тот, тот печальный мучительный танец.

Чтоб тело мое тебе ритм передало,

Чтоб ритм передало мне тело твое,

Чтоб желать прикоснуться к тебе, но не мочь,

Потому что танец такой, ритм такой,

Потому что все это лишь сон,

Лишь желание, рожденное музыкой,

Которая слышится, когда закрываешь глаза.

Тот вечер, да, он удался именно таким, как этого хотел Сергей. Атмосфера была пропитана платоничностью и чувственностью одновременно.

А отвезя меня домой после ресторана, прощаясь перед моим подъездом, он с грустной улыбкой вложил мне в руки маленький русско-французский разговорник.

– Возьми это на память…

– Зачем, Сережа? – удивилась я. – Ты же знаешь, что у меня в активе другие языки – английский и немецкий!

– Возьми, пожалуйста! Мне почему-то кажется, что когда-нибудь он тебе понадобится!

Я недоуменно улыбнулась, положила разговорник в сумочку, а затем дома куда-то засунула его. Но несколько лет спустя, собираясь уезжать во Францию, я вспомнила об этом эпизоде. Разыскала разговорник. Поразилась – подарок Сергея оказался пророческим.

Но не буду забегать вперед.

Мне очень нравилось ощущение свободы. После расставания с Сергеем, приняв решение оставаться какое-то время одной, я еще больше сблизилась с Ларисой. Теперь мы обе были свободны, и у нас появилось много общих интересов. Вместе интересно и разнообразно проводили время.

Постепенно мой круг общения расширялся. Я этому очень радовалась, поскольку всегда любила встречать новых людей, познавать их. Антуан де Сент-Экзюпери сказал когда-то, что «самая большая в жизни роскошь это роскошь человеческого общения». Не могу не согласиться.

Мне всегда хотелось видеть в людях только хорошее, искать в них это и находить. Даже когда люди порой подводили меня, я часто закрывала на это глаза, многое прощая им. Не только потому, что наша христианская вера учит прощать. Но еще и потому, что, прощая, мы приносим облегчение прежде всего самим себе. Иначе трудно жить с грузом на душе, с неприязнью или с ненавистью. Поэтому я не испытывала ненависти даже к тем, кто причинил мне зло. Разочарование – да, ненависть – нет.

Я верю в то, что добро притягивает добро и что в итоге оно всегда одержит верх над злом. Верю также в Высший Суд. Кто-то, возможно, скажет, что я наивна. Но разве можно жить без веры в конечную победу добра? В победу справедливости? Можно ли жить без надежды, что это сбудется?

В моей жизни начался новый виток.

И вскоре произошло событие, из-за которого я снова чуть не рассталась с жизнью.

На работе у нас с Ларисой, у каждой, накопилось несколько дней отгулов. Поскольку мы стали почти неразлучны, то стали думать, как провести их вместе. Лара неоднократно высказывала желание съездить в гости к моим родителям в Ленинград, в мой прекрасный загадочно-заманчивый город, в котором она еще не побывала. И еще у нее была мечта – поужинать в легендарном ресторане гостиницы «Астория».

Легкие на подъем, мы быстро собрались. Я предупредила родителей, и они очень обрадовались моему сообщению о будущем приезде. Оставаясь очень привязанной к моим родным, я старалась ездить в Ленинград хотя бы раз в месяц – на выходные. Ларисина просьба явилась новым поводом к этому.

Шел октябрь. В том году снег в Ленинграде выпал рано, и погода стояла очень холодная.

Мы приехали в полдень. Я представила всем свою подругу. Родители, по своему обыкновению, приняли гостью с большим радушием. Мама накрыла стол. Я была очень рада снова «поболтать» со своей восьмидесятилетней бабулей, которую очень любила. Последнее время она проживала у моих родителей. Несмотря на преклонный возраст, у нее была светлая голова и хорошая память.

После обеда мы с Ларисой стали думать, чем заняться. Решили пойти в Русский музей.

– А после музея пойдем ужинать в «Асторию»! – снова загорелась она.

Я очень сильно сомневалась. Мне всегда казалось не очень приличным, когда девушки вечером вдвоем приходили в ресторан. Такие были времена. Мне не хотелось, чтобы нас приняли за девиц легкого поведения.

Сказала об этом Ларе. Но она возразила:

– Ну нет, Ника, пойдем! Какое нам дело до того, что будут думать другие? Поужинаем и вернемся домой!

Она называла меня Никой, как и некоторые другие мои друзья.

«Наверно, я действительно усложняю… к чему эти предрассудки? – подумала я. – Место престижное, почему бы не посидеть разок в приятной обстановке, раз уж мы выбрались в мой любимый город?»

Обдумав все, я попросила у родителей ключ от входной двери, чтобы вернуться, никого не беспокоя. Но мама сказала, что у них остался только один ключ, другой был потерян.

– Девочки, только возвращайтесь не позже десяти! Мы с папой не будем спать, откроем вам.

На том и порешили. Не теряя времени, мы с Ларисой отправились наслаждаться моим городом. Ленинград, или Санкт-Петербург, не зря называют «Северной Пальмирой» – многие здания, построенные по дизайнам итальянских архитекторов, до сих пор отличаются необыкновенной красотой и изысканностью, которую не найдешь даже в столице, в Москве.

Для меня приезды в родной город всегда сопровождались волнующими эмоциями. Я не просто родилась там и знала каждый уголок, но там произошли важные для меня события. Там я встретила свою первую любовь. Так и в этот раз, гуляя по городу, я снова погрузилась в воспоминания.

После того как мы с Ларой прошлись по историческим местам и очень замерзли, отправились напрямую в ресторан. Свернули с Невского проспекта к Исаакиевскому собору, находящемуся на Исаакиевской площади. Там величественно возвышалась «Астория». Я знала, что гостиница была построена в начале XX века по проекту известного петербургского архитектора Лидваля, а название получила в память о фешенебельных нью-йоркских отелях, которыми владели двоюродные братья Асторы.

Подходя к ней, я почувствовала, как кольнуло сердце, – я вспомнила, как когда-то я ужинала здесь с Володей.

Хорошо вымуштрованный важный швейцар распахнул перед нами массивную дверь. А не менее представительный метрдотель торжественно подвел нас к столику в центре зала.

Мы сели и облегченно расслабились, улыбаясь друг другу. После нескольких часов на ногах это было настоящее блаженство. Тихим фоном играла красивая музыка, еще более подчеркивая элегантность интерьера.

Изучив карту, мы решили заказать парочку салатиков, котлетки по-киевски, два бокала белого вина. Отметить нашу поездку.

Настроение было замечательным, мы наслаждались дегустацией пищи и атмосферой, царящей в ресторане. Обсуждали свои личные дела, не обращая внимания на присутствующих.

Я все же периодически поглядывала на часы. Была уже половина десятого, и я знала, что мама снова будет волноваться и выговаривать мне, если я вернусь поздно. Хотя, конечно, я была не одна, можно было немного задержаться. Уходить из уютного зала не хотелось.

Но через некоторое время я все же напомнила Ларисе, что пора «трогать». Мы только собрались рассчитаться, как неожиданно к нам подошел официант и поставил на стол бутылку шампанского, вазу с фруктами и коробку шоколадного ассорти.

– Это ошибка! Мы ничего этого не заказывали!

Но официант, таинственно улыбаясь, кивнул головой на отдаленный столик.

– Это подарок. Оттуда…

Я быстро возразила:

– Мы никаких подарков не берем. Отнесите, пожалуйста, обратно!

Но мужчина пропустил мои слова мимо ушей и быстро удалился.

Я взглянула в сторону, которую указал официант. Там за столиком сидел незнакомый молодой мужчина кавказского типа. Лет тридцати пяти или чуть больше. Видя, что его заметили, он заулыбался и закивал головой, как старый знакомый.

Пока мы совещались, как лучше поступить – вызвать официанта и настоять, чтобы он все забрал, или самим отнести на стол к незнакомцу, тот встал и, приторно улыбаясь, медленно подошел к нашему столику.

– Добрий вечер, дорогие дэвушки! Магу сэсть рядом? – Мужчина говорил с сильным акцентом.

Мы даже не успели что-либо ответить, как он уже уселся сам и на ломаном русском языке начал монолог о «красавицах, которые никого не могут оставить равнодушным».

Я стала думать о том, как бы нам побыстрее расплатиться с официантом и уйти. Искала его глазами, но его «как будто корова языком слизнула». Метрдотеля тоже не было видно. Лариса тем временем спокойно беседовала с мужчиной, который назвался Тимуром. Он настойчиво хотел узнать, «как палучилось, что такие красывые дэвушки в рэсторане одни?», и она искренне ответила ему, что мы приехали из Москвы на несколько дней повидаться с моими родителями, не видя в этом ничего особенного.

Я чуть не подпрыгнула на стуле – по-моему, это было именно то, чего ни в коем случае не нужно было рассказывать незнакомому человеку! Под столом нащупала Ларисину ногу и надавила на нее. Лара поняла, замолчала, но было уже поздно – «слово не воробей, вылетит не поймаешь».

Мужчина обрадовался и принялся активно предлагать сопровождать нас повсюду, «паказать красывый город». Я вежливо поблагодарила и сказала, что нам ничего не нужно, что нас сопровождают друзья, «которые, кстати, должны вот-вот за нами заехать».

Но незнакомец явно не поверил мне. Смерив меня внимательным взглядом, он с многозначительной улыбкой сообщил, что тоже собирается уходить.

– Мне толко нужна вийти на две минутэ, дать званок. Я бистро! Падаждите мена, пожалста, в раздивалке.

Он быстро поднялся и направился из зала в дальний угол фойе, где находились телефоны-автоматы. Мобильных телефонов тогда еще не существовало. Скорее, к счастью для нас.

Наконец снова появился официант. Я подозвала его.

– Мы очень торопимся, получите, пожалуйста, деньги!

Расплатились за полминуты.

– А теперь бегом одеваться! – шепнула я Ларисе, быстро встав из-за стола.

Мне очень не понравилась сложившаяся ситуация в целом и, в частности, тот факт, что мужчина пошел кому-то звонить. В принципе в этом не было ничего особенного. Но… я не могла себе этого объяснить – что-то подсказывало мне, что это было неспроста, что это как-то связано с нами.

Мужчины перед гардеробом не было. Это немного успокоило.

Наскоро надев пальто, оглядываясь по сторонам, мы вышли из гостиницы.

Оказавшись на улице, стали быстро уходить с Исаакиевской площади. Чуть ли не бегом свернули за дом. Надеялись, что назойливый Тимур потеряет наш след.

А в том, что он попытается разыскать нас, я ни на секунду не сомневалась.

За углом находилась стоянка такси. Но, как назло, ни одной машины не было и людей на стоянке тоже. Тем не менее мы обрадовались. Надеялись, что скоро подойдет хоть одна, что уедем домой.

– Слава богу, нашли стоянку! Мы первые на очереди!

Мои часы показывали половину двенадцатого! Родители, должно быть, уже начали волноваться. Но время пролетело так незаметно…

Мы с нетерпением ждали машину, топчась на месте, оглядываясь по сторонам.

Стояла тихая ночь. Мороз спал, медленно падал снег. Улицы стали совсем пустынными, прохожих почти не было. Я начала нервничать – ожидание показалось бесконечным.

Вдруг за спиной послышался радостный возглас, как выстрел в тишине:

– Дэвушки, вот ви гдэ! А я вас всуду искал!

У меня сильно заколотилось сердце – это был Тимур! Нашел-таки…

Он рассматривал нас, как будто видел впервые, по-прежнему улыбаясь. Но теперь его улыбка была ироничной. Мужчина, несомненно, понял, что мы скрывались от него. Но вел себя так, как будто это было просто недоразумение – «разминулись», продолжал с «иностранным» акцентом:

– Зря ждети, дарагие дэвушки! Красывым дэвушкам не дэло стоять ночью на улэцы! Такси в эта время уже не будит! Я часта ужинаю в «Астории», все знаю. Я пазванил другу, штоби приехал за мной. Павизем вас дамой, – сказал, многозначительно улыбаясь.

«Только этого еще не хватало! – с досадой подумала я. – Такси не будет, а приедет его приятель! Уже от этого сомнительного типа неизвестно как отвязаться!»

Обменявшись с Ларисой взглядами, мы поблагодарили мужчину, но сообщили, что все-таки будем ждать такси, что за нас «не нужно беспокоиться».

Но время шло, а ни одно такси так и не подошло. Похоже, мужчина был прав. Внезапно послышался шум шин по хрустящему снегу – подъехала черная «Волга». Из машины вышел крепкий смуглый мужчина лет сорока – сорока пяти, тоже кавказского типа.

– А вот и мой дарагой друг! – вокликнул Тимур. – Садитес в машину, дарагие дэвушки!

Мы поблагодарили и вежливо отказались в надежде, что они уедут. Но они не уезжали. Тимур сказал, что они не могут оставить двух молодых «дэвушек» ночью одних в чужом городе. Как я ни уговаривала их уехать, говоря, что прекрасно знаю город, что нам не нужна помощь, они не двигались с места.

Во мне все больше и больше поднималось волнение: «Как избавиться от них? И что делать, с другой стороны, если они уедут, а такси и в самом деле не будет? И улицы тоже стали совсем пустынными!»

Машин больше не было видно, да и не было гарантии, что, поймав частника, мы не нарвемся на других типов, может быть, опаснее этих?

Я смотрела по сторонам, в надежде увидеть такси или милицейскую машину, но безуспешно.

Время шло. Я взглянула на часы и похолодела. Без пяти двенадцать!

Родители уже, должно быть, в панике. Что делать?

Лариса повернулась ко мне, с тревогой смотрела в глаза:

– Нина, давай поедем, а? Не будем же всю ночь ждать здесь? Такси больше не будет!

Я знала это, но все же боялась садиться в машину. Это было рискованно – мужчины совершенно не внушали мне доверия.

Но время шло, и нужно было что-то решать. Я снова подумала о родителях и о бабушке, о том, что нельзя заставлять их так долго волноваться. Но как иначе выбраться отсюда, если не на машине? Пешком не дойти, слишком далеко, да и скоро начнут разводить мосты. Я решилась.

– Хорошо, едем!

Мы с Ларисой быстро забрались на заднее сиденье, а Тимур рядом с водителем. У него был довольный, удовлетворенный вид, а у его приятеля было совершенно непроницаемое лицо, не выражающее каких-либо эмоций.

Я назвала адрес родителей:

– Петроградская сторона. Ждановская набережная, а дальше я покажу!

Машина тронулась. Мужчины вели между собой приглушенный разговор. Из-за шума мотора не было слышно, о чем они говорили. Но если до этого я была внутренне напряжена, то теперь успокоилась, убедившись, что машина послушно идет по указанному мной маршруту. Может, зря я так беспокоилась, и люди на самом деле нормальные? Видимо, перестраховалась.

Переглянувшись с Ларисой, мы понимающе улыбнулись друг другу. Скоро будем дома. Родители жили в центре, на Малой Невке.

Но несколько минут спустя Тимур с приятелем вдруг заволновались. Стали что-то обсуждать – чуть громче. Я прислушивалась, но не понимала их язык. Тут Тимур обернулся и с заметной тревогой «кинул» нам:

– Слепие виехали на ахоту!

Повернул голову влево. Не поняв, что он имел в виду, я также повернула голову влево, в сторону Ларисы, сидящей рядом, и обомлела…

На одном с нами уровне ехала машина с четырьмя мужчинами. Они все, кроме водителя, смотрели в нашу сторону, впились взглядами в нас. Когда я увидела эти лица, если вообще можно было назвать это лицами, я пришла в ужас – это были искаженные откровенной злобой бандитские физиономии – с печатью чего-то звериного на них.

Я заметила также, что на лице водителя была темная повязка, прикрывающая один глаз. «Слепые» – сказал Тимур. Внезапно в моей памяти всплыло смутное воспоминание о статье в газете, говорящей о преступной банде, орудующей в Ленинграде. Их подозревали в серии убийств женщин особо жестоким способом. По словам журналиста, они насиловали жертв и затем зверски убивали. Журналист сокрушался – банда на тот момент считалась «неуловимой», за недостатком улик.

Машина с бандитами настойчиво продолжала ехать на одном уровне с нами. Ошибиться было невозможно – нас «вели».

Когда я осознала это, я удивилась себе, тому, что не почувствовала страха. Появилось очень странное состояние нереальности происходящего, как будто все это происходило не с нами. Теперь я понимаю, что это, по-видимому, был очень большой страх, – настолько большой, что психика отказывалась верить в него, осознать его.

Без слов сильно сжала руку Ларисы, сделав знак глазами. Она повернулась влево, а затем ко мне, с выражением ужаса на лице. Она тоже все поняла.

Через две минуты я убедилась, что моя первоначальная догадка была правильна. «Слепые» действительно «вели» нас, однозначно, взяли нас «на прицел». Их машина то ехала наравне с нами, то выходила вперед, то немного отставала, пропуская нас вперед. Как будто они играли с нами в «кошки-мышки».

Но так или иначе, было ясно, что машина бандитов крутилась возле нашей, как акула вокруг своей добычи перед атакой.

Зависло тягостное молчание. Чувствовалось, что наши спутники тоже забеспокоились. Они напряглись, резко замолкли. У меня возникло ощущение, что они не хотели «делить» нас со «слепыми».

Мы находились уже недалеко от дома моих родителей. Чтобы подъехать к нему, нужно было проехать по Ждановской набережной и в середине ее свернуть направо на маленькую улицу, где стоял дом родителей.

Моя голова была на удивление ясной. В ней как будто секундной стрелкой стучало: «Что делать? Что делать? Что?»

И вот, наконец, мы выехали на набережную. Она была очень длинной.

Внезапно машина «слепых» вырвалась вперед. Вероятно, бандиты решили, что мы направляемся в конец набережной. Повинуясь какому-то инстинкту, я сказала себе: «Это наш шанс, нужно его использовать!»

Обе машины шли на большой скорости. Управляя сама автомобилем, я быстро прикинула, как скоро мы поравняемся с нашей улицей. Необходимо было делать ставку на неожиданность – это был наш единственный шанс.

«Слепые» оторвались на приличное расстояние. За десять метров до поворота я резко скомандовала:

– Теперь направо!

Друг Тимура оказался опытным водителем с хорошей реакцией. Он резко затормозил и въехал на нашу улицу.

– Вперед! Еще немного! Еще! Остановить здесь! – продолжала командовать я.

Машина резко затормозила перед нашим домом. На улице ни души. Черная ночь и несколько тусклых фонарей, которые почти не давали света. Не сговариваясь, мы с Ларисой за секунду выскочили из машины и быстрым шагом направились к дому. Наши спутники кинулись за нами.

– Падаждите, дэвушки! Ми толко начали знакомства!

Я понимала, что бежать нельзя, будет еще хуже – два здоровых мужика легко справятся с нами. Но нужно было действовать очень быстро – «слепые» уже наверняка обнаружили свою оплошность и разворачиваются, ищут нас. Могут появиться снова с минуты на минуту!

Я попыталась пойти на хитрость.

– Ребята, сейчас уже поздно! Давайте завтра вечером спокойно встретимся в «Астории» в восемь часов, хорошо? До завтра!

Но что-то их не устраивало, они колебались. Но почему, было непонятно.

Ведь они все же довезли нас до дома, не «завезли» куда-то. Все было в порядке. Так почему не соглашались на встречу «завтра вечером»?

Мы стояли перед торцом дома, а подъезд родителей находился с другой стороны здания.

– А ви гдэ живети? Ми вас праводим.

Я указала пальцем на ближайший от нас подъезд – в торце дома.

– Мы пришли, это здесь! Спасибо, ребята, до завтра!

Лариса молча улыбалась мне. Она поняла, что я указала на неправильный подъезд. Я стояла спиной к дороге, а она лицом. Тимур рядом с нами. Его друг на минуту отошел к машине, чтобы захлопнуть оставшиеся распахнутыми дверцы.

И тут вдруг Лариса как-то странно взглянула на меня, рассмеялась нервным смехом и стала пятиться. Затем резко развернулась и бросилась бежать за угол дома, по направлению к нашему подъезду.

В тот же миг я услышала за спиной шум подъезжающей машины и визг тормозов. Обернулась. Это были «слепые»!

А дальше начался кошмар. Как будто передо мной разворачивались кадры из фильма ужасов.

Увидев машину «слепых», я инстинктивно сделала шаг вперед, чтобы броситься следом за Ларисой, но Тимур мгновенно вцепился в меня. Попыталась отбиться, но он крепко держал меня.

Боковым зрением я скорее почувствовала, чем видела, – его друг бросился к нам, на помощь ему. Одновременно машина бандитов стала сворачивать с улицы во двор к дому, перед которым мы находились.

До сих пор не могу понять, каким образом мне удалось вывернуться из рук Тимура. Очевидно, именно ужас и отчаяние помогли мне. Изо всех сил бросилась бежать к своему подъезду. Подбежала, рванула ручку двери. И, о новый ужас!

Она не открывалась! Должно быть, Лариса, вбежав, так сильно хлопнула дверью, что ее заело. Дверь не поддавалась, как я ее ни дергала!

Родители жили в старинном престижном доме с потолками четырех метров высотой, с красивой лепкой. И такой же престижно-огромной была дубовая дверь в подъезд. Когда дверь заедала, ее было очень трудно открыть. Бывали случаи, когда, дергая за ручку, человек оставался с ней в руках, а дверь так и не поддавалась.

Меня затрясло, как в лихорадке. Оглянувшись, я увидела в темноте, в десяти метрах от себя, бегущих Тимура с другом, а за ними быстро подъезжающую машину бандитов. Машина ослепила меня яркими фарами. Я зажмурилась и почти ничего не видела. Только бешено колотилось сердце. Нечеловеческим усилием снова рванула на себя ручку двери, и… она открылась!

Как я «взлетела» наверх, не помню – находилась в ином измерении. У меня было ощущение, что я летела как птица.

Опомнилась в тот момент, когда увидела на третьем этаже тяжело дышащую Ларису, карабкающуюся на четвертый этаж, где жили мои родители.

Внизу уже слышались голоса и нецензурная брань. Бандиты поднимались по лестнице. Но мне показалось, что они не торопились. Возможно, Тимур поверил в то, что наш подъезд был тем, который мы ему указали, а в этот мы заскочили от страха, и, значит, они найдут нас где-нибудь наверху, так или иначе возьмут нас.

И, возможно, шла разборка – дележка с бандитами, кому мы достанемся – им, «снявшим нас», или тем, кто сильнее. В этом случае, конечно, перевес был на стороне «слепых». Но, может быть, им просто физически было трудно взбираться по высокой крутой лестнице. А лифта в доме не было.

Задыхаясь, мы с Ларисой одновременно подскочили к нашей квартире. Я принялась судорожно жать на звонок. Без конца! Но никто не отвечал!

Я звонила снова и снова. В голове крутилась одна-единственная мысль: неужели после того, как нам удалось оторваться от бандитов, они все-таки схватят нас «тепленькими» перед нашей квартирой? И тогда конец!

Я продолжала звонить и звонить. И вдруг за дверью услышала бабушкин нежный голосок:

– Ниночка, это ты?

– Да, да, да, я! Открой! – полушепотом выдавила из себя я.

Дверь распахнулась. Лариса вихрем влетела в прихожую, я за ней.

Но радоваться было рано. Это было еще не все. Теперь главным было сделать так, чтобы бандиты не поняли, в какую именно дверь мы вошли. Ведь они могли поджечь ее, взломать, подорвать, устроить засаду – сделать все что угодно в злобе от того, что нам удалось ускользнуть от них.

Когда я входила в дверь, то слышала их голоса уже этажом ниже. Бандиты поднимались по лестнице, отчаянно ругаясь.

Затаив дыхание, я притянула на себя дверь и начала медленно, очень медленно поворачивать ключ в замке, чтобы удалось бесшумно запереть ее. В ту эпоху в старых дверях были замки с большими ключами, издающими скрежет.

По-прежнему бешено колотилось сердце, было ощущение, что оно вырвется из груди, как отчаянная птица. Я боялась сделать какое-то лишнее движение, малейший шорох, который выдал бы меня.

В тот момент, когда я осторожно проворачивала второй оборот ключа, услышала прямо за нашей дверью на площадке отборную брань бандитов и их тяжелое сиплое сопение – совсем рядом со мной!

Теперь нас разделяла только тонкая дверь квартиры. Мне казалось, что стоит им потянуть за ручку и она распахнется. Перехватив дыхание, я застыла, прильнув к ней, как парализованная, не в состоянии пошевельнуться.

На нашей площадке находились четыре квартиры с дверями, обитыми ватной прокладкой и дерматином. За каждой входной дверью находилось маленькое пространство и за ним вторая дверь – для дополнительной шумовой изоляции. Обычно люди закрывали обе, и у меня не было надежды на то, что в случае обострения ситуации соседи услышат шум и вызовут милицию. К тому же уже стояла глубокая ночь, все спали.

Наш этаж был последним жилым этажом, а с него лестница вела на пятый этаж, где находился чердак. Не видя нас, бандиты продолжали подниматься наверх, думая, что мы укрылись именно там.

Я стояла за дверью, как каменная статуя, держась рукой за ключ, боясь его отпустить, боясь, что он издаст металлический звук. К тому же не было уверенности в том, что все бандиты поднялись на чердак, – возможно, кто-то оставался ждать на нашей площадке и мог услышать мое движение или скрежет ключа.

Когда они убедились в том, что наверху нас тоже нет и идти больше некуда – оказались в тупике, – то пришли в ярость. С грязными ругательствами спустились с чердака и снова остановились перед дверью, за которой я стояла. Обсуждали, где бы мы могли быть, куда могли спрятаться.

Теперь, вспоминая этот момент, мне кажется, что именно тогда мне стало наиболее жутко. Снова бешено забилось сердце, мне казалось, что это было слышно бандитам. Я потеряла чувство времени и пространства, меня как будто парализовало.

А подсознание говорило мне, что, несмотря на то, что мы с Ларисой находились дома, мы были в ловушке. Раньше у нас была возможность куда-то бежать, а теперь мы были закрыты в изолированном пространстве. И если бы бандиты поняли, в какую именно дверь мы вошли, они могли бы совершить любой зверский поступок. Тогда могли пострадать не только мы, но и вся моя семья.

Невозможно сказать, сколько времени я простояла так, неподвижно – мне оно показалось вечностью. Было ощущение, что у меня шевелились волосы на голове. Кстати, именно после этого случая у меня появились первые седые волосы.

Наконец, я услышала, как бандиты начали спускаться по лестнице, продолжая изрыгать ругательства. Возможно, не найдя нас, они решили больше не тратить времени, а идти на новую охоту. Но даже когда их голоса совсем затихли, я все же еще какое-то время не могла сдвинуться с места. Мне казалось, что как только я пошевелюсь, то сразу кто-то невидимый за дверью начнет ломать ее.

Позднее эта сцена многократно возвращалась ко мне в кошмарах – я видела себя стоящей за дверью, изо всех сил тянущей ее на себя. Но дверь начинала медленно и неотвратимо открываться в темноту. В этот момент я всегда просыпалась в ужасе и испарине, а затем благодарила небо – радовалась тому, что это был лишь страшный сон.

Когда я немного пришла в себя и пришла к выводу, что бандиты все-таки ушли, то бесшумно сдвинулась с места и на цыпочках вошла на кухню, Лариса сидела там за столом, тоже застывшая, молча глядя на меня широко раскрытыми глазами.

Я сразу выключила свет, подумав, что бандиты могут стоять перед домом и вычислять квартиру, в которой горит свет в такое позднее время. Мы переговаривались шепотом, долго не могли опомниться от потрясения. Даже не верилось, что все закончилось.

Но, несмотря на весь ужас происшедшего, наш вечер закончился ноткой юмора.

Примерно через час, когда мы снова включили свет, Лариса всплеснула руками, тихо рассмеялась и раскрыла свою сумку. Вытащила оттуда… бутылку шампанского! Оказывается, она взяла ее со стола, уходя из ресторана. А я ничего не заметила!

– Ну и что?! Не пропадать же добру? Ведь за нее было уплачено! – серьезно сказала она.

Тут мы обе расхохотались, при этом пытаясь сдерживать друг друга, прикладывая пальцы к губам. Напряжение постепенно спадало. Открыли шампанское, чокнулись, поздравляя друг друга со счастливым завершением этого фантасмагорически-жуткого вечера «а-ля Хичкок».

Как потом оказалось, в тот вечер мои родители легли спать рано и ничего не заметили. А бабуля ждала-ждала «на вахте» очень долго. Но затем, поскольку мы сильно задержались, она тоже стала засыпать. Сквозь сон услышала звонки, с трудом поднялась с постели и пошла открывать. Фактически она спасла нам жизнь! И, может быть, это был тоже Ангел-хранитель, который вовремя разбудил ее? Как когда-то в море, он снова спас меня? В любом случае, спасибо им обоим! И светлая память моей любимой бабуленьке, которая два года спустя покинула нас.

На следующее утро мы с Ларой встали поздно. Ночь была тяжелой и беспокойной, мы толком и не спали, ворочаясь с боку на бок. После завтрака, посовещавшись, решили из дома не выходить. После того, что произошло, нам вообще ничего не хотелось. Нет худа без добра – я порадовалась, что вот так побольше пообщаюсь со своими родными.

В разговорах прошел день, а после ужина мы простились с мамой и бабушкой, и папа повез нас на своей машине на Московский вокзал.

Все закончилось благополучно, но эта «приятная» поездка к моим родителям до малейших мелочей врезалась в мою память фильмом ужасов на всю жизнь.

А вернувшись в Москву, мы с Ларой очень быстро пришли в себя. Потом эту историю не раз обсуждали уже со смехом. Круговорот жизни снова захватил нас.

Работа и отдых, смена «декораций». Мы постоянно куда-то выходили, с кем-то знакомились, общались. Работали и развлекались.

Лариса часто рассказывала мне о прошлых событиях в ее жизни, о своих знакомых. В частности, поведала мне о знакомстве с французским бизнесменом Артуром и с композитором Максимом Дунаевским, с которыми она оказалась в какой-то компании.

– Ника, у меня остался телефон Макса! Хочешь, я познакомлю тебя с ним? Позвоню ему, встретимся, весело проведем вечер, а?

Я не хотела. Знаменитости не только не интересовали, но, скорее, отталкивали меня. Я была убеждена, что в большинстве своем это люди избалованные, высокомерные, «нарциссы»-себялюбцы, которые считают себя выше других.

Но, видно и вправду «от судьбы не уйдешь».

Однажды в выходной день мы с Ларисой ловили такси на улице Горького, возле Елисеевского гастронома.

Такси не попадалось. Но через какое-то время перед нами остановилась машина «Жигули», за рулем которой сидел секретарь композитора Максима Дунаевского, Аркадий Старцев…

Париж сто́ит обедни

Раздался резкий гудок и рывком вырвал меня из потока мыслей.

Наш поезд уже миновал Польшу и приближался к Германии. Затем должна быть Бельгия, и за ней – конечная цель – Париж. Париж… тот самый, который воспевался в веках, который «стóит обедни». Невидимая странно-прохладная и непонятная волна вдруг окатила мое сердце.

Алинка продолжала мирно посапывать на нижней полке. Уютное купе принадлежало только нам двоим.

Поезд почему-то всегда вызывает у меня ощущение свободы, входа в новое измерение, начала нового жизненного этапа. С детства люблю путешествовать именно в нем, люблю, откинувшись на мягкую подушку, рассеянно наблюдать за постоянно меняющейся картиной за окном, думая о своем. Хочется оторваться от привычной атмосферы, задуматься о своей жизни, попытаться все переосмыслить. Одним словом, совместить приятное с полезным.

По мере того, как поезд въезжал в «зону» капиталистических стран, пейзаж начинал меняться в лучшую сторону. Радовали глаз чистые красивые домики с ухоженными садиками, современные постройки, чистые гостеприимные вокзалы.

Проехав Бельгию, поезд приближался к Парижу. Покормив и переодев Алинку, я смотрела в окно, размышляя о том, что у нас началась новая жизнь. Какой она будет? Эти мысли будоражили меня, приводили в волнение и азарт. По привычке я настраивала себя только на лучшее.

Наконец по радио объявили, что поезд прибывает в Париж, на Северный вокзал.

Показался перрон. И почти сразу же я увидела Мишеля. Он стоял с огромным букетом красных роз и сосредоточенно переводил глаза с одного вагона на другой.

Наши взгляды встретились. Мишель радостно помахал мне букетом и вбежал в вагон. Поцелуи, восклицания. Муж без конца смеялся, говорил, что ему не верится, что мы с дочкой, наконец, во Франции. Мне тоже в это еще не верилось до конца. Но было приятно видеть, как он обнимал и целовал Алинку. Чувствовалось, что он был «безумно» рад нашему приезду. Тем более что праздник был двойным – мы приехали 24 декабря 1986 года, – в самый канун католического Рождества.

Машина мужа была припаркована прямо перед вокзалом.

Северный вокзал (Gare du Nord) – один из семи вокзалов Парижа. Я уже читала о том, что его фасад выполнен в форме триумфальной арки и украшен скульптурами, символизирующими города, в которые ходили поезда компании. Восемь больших статуй относятся к международному сообщению, двенадцать меньших, расположенных на фасаде ниже, – к внутреннему.

Выйдя из вокзала, мы оказались на большой площади с красивой старинной архитектурой. Зная, что я интересуюсь архитектурой, Мишель объяснил мне, что она относится к османскому периоду, что очень часто встречается в центре Парижа.

На площади меня охватило странное чувство – что я здесь уже когда-то была. Хотя я точно знала, что никогда ее не видела ни в книгах, ни по телевизору. Говорят, иногда такое бывает. Или же я здесь уже побывала, в другой жизни?

Мишель предложил, для начала, сделать «тур» по городу, показать нам Париж. Город предстал передо мной восхитительным – красивейшие здания и памятники, красочные витрины магазинов и ресторанов, уютные террасы под навесами, на тротуарах кадки с красивыми цветами. Смешно, но меня почему-то поразили больше всего именно кадки и клумбы с цветами и другими растениями, которые постоянно попадались на глаза – все остальное я уже заранее предполагала. Растения «нарциссически» гордо и независимо составляли часть улицы.

– Миша, а что, цветы постоянно остаются в кадках на улице? Не прикрываются чем-то на ночь?

– Да, конечно. У нас здесь нет дефицита и цветы в целом недорогие. Никому в голову не придет обрывать их в кадке или на клумбе. Они посажены для общего уюта, для эстетики, – рассмеялся Мишель.

Я подумала, что будь такое тогда в Москве, то за одну ночь цветов бы уже не осталось – ребята вмиг бы растащили их для своих подружек или на продажу.

Была приятно удивлена его ответу и с удовольствием впитывала в себя виды Парижа, нанизывала в своем сознании – вот она, наша новая жизнь!

Как быстро я смогу привыкнуть к новой стране с ее неведомыми мне правилами и традициями? C совершенно другим социально-экономическим строем. За два дня, проведенных в поезде, я резко перешагнула из социализма в капитализм.

Это страна, безусловно, очень привлекательная, но при этом такая чужая для меня. А родная осталась далеко. «Как странно складывается моя жизнь, – подумалось мне, – сначала я вышла замуж и переехала в Москву, а теперь, после нового замужества, в Париж. Как долго мы с дочкой останемся здесь? Год, два, навсегда? Выдержу ли я ностальгию? Вернется ли Мишель со мной в Москву?»

В голове невольно возникал водопад вопросов, порой тревожных. Но думать о негативе не хотелось. Стала настраивать себя на радужные мысли. Все хорошо и все будет хорошо. Наша маленькая семья воссоединилась, и впереди у нас только радости. Я искренне верила в это.

Покатавшись по городу и насладившись яркими впечатлениями от Эйфелевой башни и других парижских шедевров, мы отправились за город, в поместье Мишеля. B машине оживленно обменивались новостями. Мишель включил радио. Звучала песня «Voyage, voyage» – новый хит Desireless, который сразу захватил меня, взволновал, затронул какие-то струнки. Именно в этот момент я осознала, что нахожусь во Франции – почему-то даже Эйфелева башня не тронула меня до такой степени. Волшебная сила искусства? Впоследствии я много раз слушала эту песню, которая явилась для меня символом моей жизни во Франции, этого нового жизненного «путешествия». Она неустанно заставляет меня мечтать, увлекает за собой в неизведанные дали – по сей день!

Ехать было довольно далеко – Мишель вез нас в свой загородный дом, находящийся в сорока километрах от Парижа. Два дома, расположенные на восьми гектарах леса, принадлежали его маме. В одном из них в то время проживал он, а в другом жила она, в пятидесяти метрах от сына.

Когда мы приехали в поместье, было уже совсем темно, «хоть выколи глаз».

И меня сразу поразило то, что территория имения не была освещена. Алинка, до этого весело щебечущая в машине, вдруг затихла – испугалась. «Неужели у них перегорели пробки?..» – подумала я. Муж заметно занервничал.

– Merde! Я же просил мать зажечь повсюду свет – в домах и в саду! Она забыла… Но ничего, не волнуйся, дорогая, сейчас все исправлю…

Миша открыл ручным пультом большие электрические ворота и въехал в сад. Стояла полная темнота. Глухая и пугающая. Попросив нас оставаться в машине, муж побежал в дом матери.

Вскоре весь сад осветился иллюминацией. Это оказалось очень красивое и ухоженное имение, с массой елей различной высоты и других деревьев, часто необычных, невиданных доселе. Но больше всего меня поразила зеленая трава на газонах – в конце декабря! Во Франции оказался очень мягкий климат.

Свекровь не вышла встретить нас, познакомиться. Я удивилась, но не стала «зацикливаться» на этом. Будучи из бывших «принцесс», она, вероятно, еще стояла перед зеркалом, готовясь в Рождеству, наряжаясь, надевая жемчуга.

Зато нас очень радушно встретили три великолепные немецкие овчарки – Копейка, Водка и Кунак. К неописуемому восторгу Алинки, они не отходили от нее и старательно вылизывали ее маленькие ручки, пахнущие печеньем и конфетами.

Садовый домик, который моя свекровь одалживала Мишелю, оказался очень уютным. Очень маленьким, но обставленным со вкусом и с массой предметов русских народных промыслов. На полках много русских книг и альбомов по искусству, посуды и декоративных изделий из Гжели и Хохломы. Матрешки разных размеров и стилей, палехские шкатулки, расписанные пасхальные яйца на цоколях. Было видно, что в этом доме любили Россию.

После того как я приняла душ и переоделась, мы втроем пошли в дом к его маме. По русской традиции, я привезла подарки для свекрови и для всей семьи, не забыв тетю и ее мужа.

Мама Мишеля была разведена, и поэтому Рождество Миша собирался отметить совместно c ней – в узком кругу. Она оказалась очень красивой, даже для своего возраста, женщиной. По имени Ирина, или Ирэн, как ее здесь называли. Меня совсем не удивило, что она происходила из аристократической семьи, приближенной к последнему царю, Николаю Второму. Речь и манеры у нее были тоже «царские», правильные и даже изысканные, но чересчур манерные, на мой взгляд. Я почувствовала себя с ней не очень уютно.

Но Ирэн стала моей свекровью, и мне нужно было уважать ее и постараться найти общий язык. Держаться и беседовать с ней на ее уровне. Вручив ей подарки и сказав, что «счастлива с ней познакомиться», я скромно заняла предложенное мне за столом место. Свекровь на подарки отреагировала очень сдержанно, едва взглянув на них, едва поблагодарив. Я так и не поняла, понравились ли ей расписные лаковые шкатулочки и изделия из хохломы или нет.

Но что меня поразило – так это то, что на праздничном столе почти нечего было есть, то есть почти ничего по нашим русским понятиям. Не по-русски и, как я потом узнала, даже не по-французски. На закуску были листья зеленого салата «летю», на горячее блюдо крошечная курица в гриле с фасолью, на десерт йогурты с печеньем. Конечно, я тогда еще не знала французских обычаев и традиций, но все же внутренне очень удивилась, хоть и не подала виду. Даже в России, при существующем в то время дефиците, люди старались припасти для праздников что-нибудь вкусненькое. А что тогда говорить о Франции, да еще на Рождество?

Я видела, что Мишель был разочарован приемом матери, но он молчал. Нервничал и с трудом сдерживался, когда она делала ему какие-то замечания.

А делала она это довольно часто. Я ничего не понимала по-французски, но по ее интонациям все было ясно и так. Со мной же она разговаривала холодно и свысока. Говорила по-русски, так как прекрасно сохранила свой родной язык и, спасибо ей, выучила ему сына.

На Алинку свекровь не обращала абсолютно никакого внимания, казалось, не замечала ее. Это тоже было несколько странно. Обычно даже посторонние люди ласково обращались к моей дочке, делали ей комплименты, какая она «хорошенькая и хорошо воспитанная». Маленькая Алинка и вправду была очень милой и трогательной девчушкой, которая легко шла на контакт.

Конечно, восхищаться моим ребенком свекровь не была обязана. Я и не ждала этого от нее. Но, будучи «аристократично» воспитанной, игнорировать его тоже не должна была. Хотя бы ради сына и для светских приличий.

Вообще было совершенно очевидно, что свекровь постоянно пребывала в плохом настроении. Но о причинах я даже не догадывалась.

Ужин завершился быстро и, думаю, к общему удовольствию. Мы даже не дождались полуночи, по французской традиции. Общий разговор не получался. Свекровь сослалась на усталость и желание лечь спать пораньше.

Вернувшись в домик Мишеля, мы с ним чокнулись бокалами шампанского, пожелав счастья себе и всем тем, кого любим. Затем тоже сразу легли. Мы с Алинкой были очень утомлены после дороги. К тому же у меня накопилось немало впечатлений, которые нужно было «переварить».

Когда мы проснулись утром, Мишеля в доме не было, он уже куда-то ушел. А на Алиночкиной кровати, в ее ногах, лежала собака по имени Водка. Это была очень ласковая и умная собака с добрыми черными глазами. Она постоянно ходила за маленькой Алинкой, как мама за ребенком.

Я распахнула входную дверь, вышла в залитый солнцем сад и ахнула от восхищения его красотой. Экзотические причудливые деревья, аккуратно разбитые дорожки. Многочисленные клумбы с цветами, резные скамеечки. Чуть дальше, в глубине территории, похожей уже больше на лес, находился загон с красивым светло-бежевым жеребцом, который резвился, прыгал там, как ребенок.

Муж находился у мамы. Оттуда слышались голоса. Разговор шел явно на повышенных тонах, поэтому я решила не идти к ним. Осталась играть с Алинкой и c собаками в ожидании Мишеля.

Наконец он вернулся. Был чернее тучи. Поцеловав нас, ничего не объясняя, предложил поехать позавтракать в кафе в центре городка. Я удивилась – было бы гораздо приятнее это сделать в благоухающем цветами саду. Но позже поняла, почему он хотел отлучиться из имения матери. Когда мы уже сидели в кафе, он после некоторых колебаний рассказал мне следующее.

Свекровь была категорически против женитьбы сына и всячески отговаривала его. Но он все же не послушался, сделал по-своему. При этом решил скрыть от меня все неприятные детали, чтобы «не вспугнуть». Боялся, что если я узнаю об этом, то откажусь ехать во Францию. И вот теперь свекровь не могла простить ему того, что он «предпочел жену матери», как она считала. А когда узнала, что он к тому же удочерил Алинку, то ее гневу не было предела. Мише все же как-то удалось уговорить ее принять нас у себя по приезде. Судя по всему, свекровь согласилась просто из любопытства, чтобы посмотреть на меня. Но решила не обременять себя хорошими манерами. Теперь я понимала, почему праздничный ужин был таким скромным, натянутым и немногословным.

Совершенно парадоксально, но больше всего мою свекровь выводило из себя то, что я была русской, к тому же родилась в Ленинграде. Правда, как признался мне муж, она называла меня даже не «русской», а «советской» или «большевичкой»! Так как русскими в ее представлении были только жители дореволюционной России – как она, ее семья и ей подобные.

Ирэн находилась точно в Алинкином возрасте, когда вся ее семья покинула Санкт-Петербург с первой волной русской эмиграции и осела в Париже. Здесь она получила блестящее образование и стала певицей в парижской «Opéra Comique». Вскоре она познакомилась с отцом Мишеля. Через несколько лет они поженились, и у них родился Мишель.

А после двадцати лет совместной жизни родители развелись – они больше не выносили друг друга. Так часто бывает, но Мишель рассказывал мне все это с большой грустью и горечью в голосе. Он тяжело пережил распад семьи.

Эти люди уже покинули наш мир, пусть им будет хорошо там, где они есть.

Бежали дни и недели. Постепенно мне многое стало ясно. То, что свекровь нас с Алинкой не примет. Что не будет и второй свадьбы, которую Мишель мечтал отпраздновать во Франции со своей семьей. Но это не было главным. Главный вопрос, который занимал меня: как можно создать хорошие отношения со свекровью, которая относилась ко мне предвзято только потому, что я из «советской России»?

Конечно, мама Миши жила в отдельном от нас домике, но он был расположен совсем рядом. Каждое утро, выходя из нашей обители, мы шли по дорожке мимо ее дома. Каждый раз я приветливо здоровалась с ней, а она отвечала сквозь зубы.

Наш первый совместный ужин стал и последним – больше мы ни разу не сидели вместе за одним столом.

Мишель очень сердился на мать – он отказывался понять ее позицию. Объяснил мне, что после развода с мужем у нее стал очень тяжелый характер.

Ко мне и к Алинке Мишель относился с большим вниманием и нежностью. Первое время он очень баловал нас. Забрасывал Алинку игрушками, а меня дорогими подарками, как будто пытаясь компенсировать неприятную обстановку, в которую мы попали.

Просил у меня прощения за то, что ничего не может изменить в сложившейся ситуации. Он много раз пытался убедить маму «сменить гнев на милость» и установить хорошие отношения. Но все было бесполезно.

– С ней невозможно договориться! Вот поэтому отец и развелся с ней! – в сердцах восклицал Мишель.

В связи с нашим приездом он оформил на работе отпуск и с утра до вечера возил нас в Париж и по окрестностям, показывая нам Францию и ее достопримечательности. Я убедилась в том, что это действительно очень красивая страна – с массой интереснейших исторических памятников искусства и архитектуры. Со старинными замками, разбросанными повсюду, и с маленькими уютными благоустроенными деревушками.

Помимо культурных экскурсий, Мишель возил нас осматривать большие коммерческие центры, эквивалента которым тогда еще не существовало в России. Приехав в «Ашан», я была потрясена изобилием продуктов. Столы и прилавки ломились от всевозможных видов свежайших аппетитных сортов мяса, рыбы, колбас, сыров и деликатесов чисто французского происхождения – фуа-гра, устрицы, лягушачьи окорочка, улитки в чесночном масле и многих других. Изобилие вин и шампанских, коктейлей и соков. Я рассматривала все это широко открытыми глазами. Миша наблюдал за мной и смеялся:

– Нравится, Нинулечка? Выбирай, бери, что хочешь!

Но я отказалась. Мне почему-то там стало плохо – морально и физически – затошнило. В памяти всплыли московские «голодные» прилавки продовольственных магазинов, наполненных в основном консервами с килькой и банками майонеза. Во мне остро возникла враждебность ко всему этому французскому изобилию. Обида за мою страну и за ее людей, которые были лишены всего этого. «Как в жизни много несправедливости!» – в голове крутились печальные мысли.

Несколько дней спустя отец Мишеля, Генри, пригласил нас сначала на обед в ресторан, а затем на «digestif» к себе домой. Так во Франции называют крепкие алкогольные напитки, которые французы, по желанию, пьют после обеда или ужина для удовольствия и также для ускорения пищеварения.

С «Papa» мы разговаривали по-английски, так как я тогда знала лишь несколько слов по-французски. Только начала учить язык – Миша купил мне самоучитель.

Отец мужа мне понравился – это был интересный, культурный человек широких взглядов. Большой эрудит. Беседовать с ним было очень приятно. Расстались мы тепло. Генри сказал мне, что был рад со мной познакомиться и скоро снова пригласит нас на ужин.

Но, выйдя на улицу, Мишель оставался задумчивым и немного грустным.

Я удивилась.

– Миша, что-то не так?..

Мишель вздохнул, колебался, прежде чем ответил мне:

– Отец сказал мне перед нашим уходом: «Твоя жена слишком хороша для тебя, скоро она тебя бросит…». Не знаю зачем под конец он решил испортить мне настроение!

Я не знала, что ему ответить. Ничего не поняла, когда они обменялись двумя фразами по-французски. И в самом деле, зачем отец сказал такое сыну? На основании чего? Непонятно. Какая-то странная семья…

– Миш, а может, просто у него такой юмор? – я рассмеялась, пытаясь смягчить обстановку.

– Не думаю… я хорошо знаю его, – хмуро ответил Мишель.

Через несколько дней нас к себе на ужин пригласила тетя Миши, Марин.

Она жила с мужем-декоратором в фешенебельном районе Парижа, в Сен-Клу.

Приняла нас очень радушно и… влюбилась в Алинку. Своих детей у нее не было, и она с явным удовольствием тискала и целовала малышку. Марин была такой же красавицей, как и ее сестра, они были очень похожи.

Миша рассказал тете о проблемах с матерью, и та пообещала поговорить с ней, постараться все уладить.

Но время шло, а отношения никак не улучшались. Со своей стороны, я делала все возможное для того, чтобы изменить мнение свекрови обо мне, но ничего не получалось. Теперь она часто даже не отвечала на мой «бонжур», когда мы с Мишей проходили мимо нее, делая вид, что не слышит меня.

Кроме того, вскоре произошел случай, который убедил меня в том, что дружбы у нас со свекровью не получится.

Алинка заболела – очень сильно простудилась. Надрывный кашель, жар, температура за сорок. Жаропонижающие компрессы, которые я ей делала, не помогали.

Очень испугавшись за ребенка, я попросила Мишеля срочно вызвать врача. Он пошел к матери в дом, так как в нашем доме менялась проводка и телефон был отключен. Очень долго не возвращался. Я была в нетерпении, мерила шагами дом, начала всерьез беспокоиться. Наконец муж появился в дверях.

– Нина, быстро одевай Алинку, едем на прием в клинику! Я поругался с матерью, она отказала мне в телефонном звонке! Сказала, что вызвать врача сюда на дом будет стоить дорого, мы находимся в зоне резиденций, частного сектора. Что не будет способствовать «транжирству» – она так считает! Я не хочу связываться с матерью, раз она отказала. Будет только хуже…

Нельзя было терять время на пустые разговоры. Я бросилась одевать дочку, и мы срочно повезли ее в клинику. Врач установил диагноз – острый пиелонефрит. Как когда-то в Москве. Я расстроилась – заболевание становилось хроническим. Но в больницу ребенка на забрали. К счастью, она довольно быстро поправилась дома, с помощью антибиотиков.

Отныне Мишель часто находился в мрачном настроении – обида на мать грызла его изнутри. В конце концов мы оба окончательно поняли, что нужно было принимать какое-то решение – жизнь по соседству со свекровью становилась невыносимой. Мишель ругался с матерью каждый раз, когда заходил к ней. Меня она по-прежнему отказывалась принимать, да и мне претило навязывать себя.

Я очень соскучилась по родителям, мечтала съездить домой. Решила поговорить об этом с мужем.

– Миша, мне кажется, что было бы проще, если бы мы с Алинкой вернулись на время в Москву. Мы для твоей мамы, как красная тряпка для быка. Ты же понимаешь, что женщина в ее возрасте просто так не изменит своей позиции. Я для нее – «большевичка», инородный элемент… Не нужно ее принуждать, что-то навязывать. Или она примет нас сама, или нужно разъезжаться. Но я не хочу, чтобы из-за нас у тебя с ней испортились отношения. Тогда будет еще хуже. Окажусь виноватой я, и она мне этого никогда не простит…

Но Мишель категорически отверг мое предложение.

– Нет, нет, я не хочу, чтобы ты уезжала! Мы ведь только недавно поженились! Я найду решение!

Через несколько дней Миша сообщил мне, что подыскал для нас меблированную квартиру в Париже, на Place de la Nation (площади Нации).

– Вот так, пусть она подумает! Из-за нее мне теперь нужно выбрасывать деньги на съем квартиры, в то время как у нас есть свободный дом!

Мы быстро собрались. У нас с Алинкой вещей было немного. Перед отъездом я хотела попрощаться со свекровью, но Мишель сказал, что «лучше не раздражать ее». Так мы и уехали – «по-английски».

В Париже у нас началась новая, активная и богатая встречами и впечатлениями жизнь. Мы посетили практически все известные исторические объекты, начав с Эйфелевой башни и закончив Монмартром, который я полюбила на всю жизнь. Побывали во многих музеях: Орсе, Лувре, Майоль, Родена, Гран Пале и во многих других. Я была в восторге от Дворца Гарнье – французского здания Оперы – там мы посмотрели немало балетов. В том числе гастроли русских театров в Париже – Большого и Мариинского.

Также побывали на концертах ансамбля Игоря Моисеева, который регулярно приезжал во французскую столицу и в Канны.

Обычно мы сидели в первом ряду, и я была очень удивлена, наблюдая за Алинкой, – маленькая девочка сидела неподвижно в течение часа, в каждом отделении, прикованная глазами к сцене. А затем дома она показывала нам различные «па», пытаясь воспроизвести то, что увидела. Тогда я подумала о том, что было бы хорошо начать учить ее танцам.

Я всегда очень любила балет и была большой поклонницей наших прославленных балерин – Екатерины Максимовой, Майи Плисецкой, Натальи Бессмертновой, Нины Ананиашвили. Они были лучшими, талантливейшими балеринами моей юности. Вообще, русский балет для меня самый лучший балет в мире. И, конечно, не только для меня.

Также у нас были частые «походы» на обеды и ужины к друзьям и знакомым Миши. У него их было немало. Я была очень приятно удивлена – все люди были интересными, интеллигентными и очень радушными. Затем мы приглашали друзей к себе, на «ответный визит», как это принято. Я готовила русские блюда и с удовольствием рассказывала о России, открывала им секреты русской кулинарии и русской культуры.

Однажды вечером, после того, как я уложила Алинку спать, Миша сказал, что ему нужно сказать мне что-то важное.

– Дорогая, я тебе раньше ничего не говорил, так как подобные вещи не афишируются. Но теперь, когда ты стала моей женой, будет нормально, чтобы ты это знала. Дело том, что я вхожу в состав одной из лож французских масонов. Мы – «каменщики» – строим новый мир, ищем путь к совершенству. Мы – братья. У нас есть секретные знаки, по которым распознаем друг друга в любой обстановке, даже будучи незнакомыми людьми. И у нас существует традиция поддерживать друг друга, помогать, дружить. Люди, у которых мы были в гостях, тоже все масоны. Они хотели познакомиться с тобой, поэтому пригласили нас в гости. Раз в неделю у нас бывают масонские собрания в ложе. Не обижайся, в эти вечера я по традиции буду ужинать с «братьями» в ресторане.

Я выслушала это откровение с большим интересом и уверила мужа, что его временное отсутствие меня не обидит. Конечно, я уже слышала о масонских ложах, но признание Миши все же удивило меня, поскольку раньше на эту тему не было даже намека. Видимо, это была секретная организация, и муж был обязан соблюдать конспирацию. Я понимала его увлечение и отнеслась к новости совершенно спокойно.

Все люди, с которыми мы встречались, были очень милыми.

Но я особенно подружилась с одной парой – Франсуазой и Жан-Мишелем Ро. Они жили недалеко от нас в своем роскошном особняке с огромным, прекрасно ухоженным садом. У них было трое взрослых сыновей.

Франсуаза часто заезжала за мной на машине, пока Миша был на работе, возила к себе обедать, на какую-нибудь парижскую выставку или просто выпить кофе или прохладительный напиток на террасе модного бистро. Мы с ней нашли много общих тем для разговоров, много общих интересов.

Кроме того, Франсуаза «обожала» Алинку, как она мне говорила, считала ее «необыкновенным ребенком», а меня называла «младшей сестренкой».

Они с мужем казались мне необыкновенно милыми людьми, редкими по своему радушию. Жан-Мишель, как и мой муж, занимался масонской деятельностью. Этот факт еще больше сблизил нас с Франсуазой.

Помимо них, Мишель познакомил меня со своими русскими друзьями из первой волны эмиграции – с княгинями Натальей Шереметьевой и Натальей Оболенской, а также с детьми последней. По словам мужа, княгиням было за восемьдесят. Одна из них была совсем беззубой. Но меня сразу поразили у обеих молодые смеющиеся глаза, а также энергетика этих дам. В их квартирах висели портреты Николая Второго, но обстановка была скромной. Я читала, что первым русским эмигрантам-аристократам очень трудно жилось в Париже, большинство жило в нужде. Но мне понравилось то, что у княгинь был вид счастливых людей, полностью довольных своей жизнью.

Мне было весело ужинать в их компании, наблюдать за поведением и манерами этих «старинных» русских аристократок. Особенно забавно было видеть, как старушки умели воспламеняться энтузиазмом и как «отчаянно» они пили водку. Лично я ее никогда не пила даже в России – совершенно не переносила ее. «Наверно, я не настоящая русская», – смеясь говорила я.

Вскоре Мишель договорился об устройстве Алинки в детский садик.

Ей нравилось играть с другими детьми, и я радовалась, что она «играючи» учит французский язык. Воспитательницы очень хорошо отзывались о ней, она быстро стала их любимицей.

Мишель неоднократно пытался заговаривать с ней по-французски, но она каждый раз молчала. Прошел месяц, и однажды вечером за ужином Алинка вдруг обратилась к Мишелю на чистейшем французском языке! Мы были поражены – за месяц она выучила язык и разговаривала совершенно свободно и без малейшего акцента. В три с половиной годика!

До этого мы уже было начали беспокоиться, думая, что у нее тяжелый языковый барьер, который мешает ей заговорить. Оказывается, детский ум способен на то, что мы даже не подозреваем.

А я усиленно учила французский язык по самоучителю и так же смотрела телевизор, старалась вникнуть в смысл повседневной разговорной речи, в его мелодику. Нужно сказать, что иметь русскоговорящего мужа во Франции – сомнительный подарок. Мишель постоянно обращался ко мне по-русски, чтобы не утруждать себя переводами. А это сильно замедляло мой процесс изучения языка.

Все же три месяца спустя я заговорила. Безусловно, вначале с ошибками и с сильным акцентом. Но меня понимали, я уже могла объясняться с людьми и не потеряться в большом городе.

А спустя год я уже прилично овладела французским и даже многими языковыми нюансами. Единственное, что по-прежнему оставалось, это небольшой акцент. Как пояснил врач, мои голосовые связки были уже сформированы, поэтому я уже не могла полностью избавиться от него. Французы обычно говорят мне, что мой «легкий акцент придает большой шарм». Вежливые люди.

Казалось, я привыкала к новому дому, к новой стране, познавая ее культуру, язык и образ жизни. Но все же ностальгия не отпускала меня – в мыслях я регулярно, вспышками, видела себя то в своей старой квартире, то на Чистых прудах, то на Тверской. Родителям я звонила на десять-двадцать минут один раз в неделю, но все же у меня было постоянное чувство оторванности от них.

Однажды я проснулась со страшными болями в животе. Они были настолько сильными, что мне казалось, что я умираю. Я каталась по постели, держась за живот, и стонала. Мишель пришел в страшную панику, пичкал меня болеутоляющими. Но они не помогали, и боли становились все сильнее. Тогда он отнес меня на руках в машину и повез в клинику. Она оказалась чистой и красивой, с приветливо улыбающимся медперсоналом. Там мне провели полное обследование – анализы, рентген и УЗИ, чтобы установить причину моего состояния. И в результате… ничего не нашли.

В конце дня к нам подошел заведующий отделением, обратился к Мишелю.

– Нет оснований беспокоиться, ваша супруга здорова. Но как я понял, она совсем недавно живет во Франции. Думаю, что у нее развилась так называемая ностальгия, которая и вызвала глубокий стресс и такие сильные боли. Мой совет – ей нужно съездить домой.

Мишель немного смутился, растерялся.

– Да, конечно… я совершенно не против… она сможет поехать когда захочет…

Его слова подействовали на меня магически. Я мгновенно воспряла духом. Конечно, поеду в Москву, когда захочу, ведь не в тюрьме же! Мишель не будет удерживать меня! У меня стало очень легко и радостно на душе. И от сознания того, что теперь могу уехать в любой момент, я не стала торопиться. Захотелось остаться еще какое-то время вместе с мужем. Показать ему, что я понимаю и поддерживаю его, что мы поженились не просто так. Ведь я знала, что мой отъезд вызовет у него сильную грусть.

Говорят: «В здоровом теле здоровый дух». У меня же оказалось наоборот – как только мой «дух» успокоился, тело последовало за ним. Боли начисто исчезли!

Я снова с энтузиазмом учила французский язык, общалась с людьми и готовила Мишелю его любимые пельмени и голубцы в сметане.

В каждые выходные Миша уезжал на день в поместье к матери. Мы с Алинкой хозяйничали по дому. Моя ненаглядная крошка стремилась быть самостоятельной – проявляла инициативу, помогая мне на кухне. Порывалась все делать сама, даже мыла мне посуду, которую я потом перемывала. Я обычно разрешала ей все или почти все, когда это были полезные занятия. Мне кажется важным прививать детям желание помогать родителям и людям вообще. Это всегда пригодится им в жизни.

Каждый раз муж возвращался от матери задумчивым и подавленным. Я его ни о чем не расспрашивала, предполагая ответ, понимая, что обстановка не изменилась к лучшему.

Через какое-то время Мишель вдруг сказал мне:

– Нина… я очень устал ездить без конца туда и обратно, уговаривать мать. Если хочешь, поезжай проведать своих родителей, а я в это время поживу за городом, поговорю с ней серьезно.

Его предложение очень обрадовало меня – все складывалось само собой. Мишель избавил меня от необходимости принятия решения. Раз он предлагал мне это сам, значит, созрел, и это будет для него безболезненным.

Я очень соскучилась по родителям и волновалась за их здоровье. Да и Алинка часто просила увидеться с бабушкой и дедушкой. Так что все складывалось к лучшему.

Так, в декабре 1987 года мы с дочкой вернулись на несколько месяцев в Москву. Крыши домов были запорошены пушистым снегом, которого мне так не хватало во Франции. Я просто наслаждалась, глядя на него. Но даже если бы не было снега, эта поездка все равно стала бы для нас с дочкой огромной радостью.

Мы снова обрели своих родных, друзей, свою привычную атмосферу, без которой скучали целый год.

Новогодние праздники весело провели вместе с родителями – с высокой, нарядно украшенной елкой, вокруг которой Алинка с восторгом без конца пела и танцевала. Она тоже была в восторге от возвращения домой. Тем более что дедушка начал водить ее каждый день на детскую площадку с аттракционами.

Он относился к ней с огромной нежностью, шутливо называя себя ее «партнером по играм». А я накупила массу билетов в различные театры на детские, в том числе на музыкальные спектакли, зная, что моя доченька обожает представления.

В первые же дни позвонила Жене Дунаевскому. Он очень обрадовался. Расспрашивал наши новости – об Алинке, о том, как нам жилось во Франции, о моих впечатлениях о Париже. И еще о «Мыслителе» и о «Гражданах Кале» Родена, которых я видела в его музее. Этот скульптор очень интересовал его.

Настойчиво приглашал меня с Алинкой в гости.

– Конечно, Генечка, обязательно заедем, чуть попозже…

– Только позвони заранее, чтобы я мог купить хороший торт к чаю! Да, вот еще, Масюсь… Я как-то на вечере столкнулся с Максимом, рассказал ему про вас. Он был очень удивлен, что ты не позвонила ему попрощаться перед вашим отъездом во Францию. Может, позвонишь сейчас?

Я задумалась. Наверно нужно все-таки объясниться, хотя бы теперь.

Женя дал мне телефон брата.

Максим совсем не удивился моему звонку, как будто ждал его. Разговаривал так непринужденно, как будто мы виделись только вчера. Это было так «à la Maxim»! Я невольно заулыбалась.

– Нинуля, ты в Москве? Давай увидимся! Пойдем сегодня вечером поужинать в Дом композиторов? Я заеду за тобой в семь! Дай адрес!

– Хорошо…

Я назвала наш новый адрес. К тому времени уже обменяла свою и родительскую квартиры на одну небольшую, но зато на кольцевой станции метро. Это всегда была моя мечта.

Ровно в семь вечера машина Максима стояла перед моими окнами. Такая пунктуальность приятно удивила меня – раньше он всегда опаздывал.

Отметила это с удовольствием – всегда приятно, когда люди меняются к лучшему. Это сразу создало мне хорошее настроение.

Мы встретились очень доброжелательно и непринужденно, как старинные друзья.

В раздевалке Дома композиторов, сняв с меня шубу, Максим окинул меня с ног до головы долгим оценивающим взглядом.

– Прекрасно выглядишь!

Я улыбнулась, узнала Максима. В этом он не изменился. Всегда с удовольствием делал мне комплименты, когда ему нравилось, как я была одета. Эстет. Кто сказал, что «мужчины любят глазами»? К счастью, не все и не только за красоту, иначе всем нам было бы гораздо труднее быть «любимыми».

Мы сели за предложенный нам столик и завязался разговор, фактически «ни о чем» – обычная светская болтовня. Через некоторое время эта поверхностность начала напрягать меня, и я сама подняла «трудную тему».

– Максим… Женя сказал мне, ты был удивлен, что я не позвонила тебе, не попрощалась перед нашим отъездом в Париж. Но ведь ты же сам знаешь, что в течение двух лет ты больше не встречался с Алиной и даже не звонил нам. А она все время спрашивала о тебе… Нам было очень трудно, и я была поставлена перед необходимостью искать какое-то решение. В итоге подумала, что такое решение будет лучше для всех. Думаю, и для тебя тоже?

Он не ответил, задумчиво смотрел в стол, в свою тарелку. Я ожидала, что он как-то отреагирует, покажет свое отношение к этому событию, спросит о дочери. Но, к моему удивлению, вскоре он лишь улыбнулся и перевел разговор на другую тему. Задавал вопросы о моей жизни во Франции, о музыкальных видеоклипах, которые были очень в моде на Западе и даже уже начали появляться в России. Также много рассказывал о своем творчестве – над чем работает, с кем общается. Конечно, Максим очень талантливый композитор, и мне было интересно выслушать его профессиональные новости. Но я все время ждала.

Возможно, это было наивно, но я постоянно ждала, когда он, наконец, поинтересуется дочерью, задаст мне самый элементарный вопрос: «А как там Алинка?» Но не дождалась – за весь вечер этого так и не произошло.

Мне все же удалось скрыть свое разочарование и испортившееся настроение.

Но я внутренне пожалела, что встретилась с ним. Конечно, ничего такого страшного не произошло – не спросил так не спросил. Но… все же это меня болезненно царапнуло. Как там говорится: «Родная кровь не вода…»? Ведь даже если мы с дочкой жили теперь в другом городе, в другой стране и Алинка была удочерена, все же она оставалась его дочерью. Неужели ему было совсем неинтересно узнать новости о ней, ну, хотя бы просто из вежливости? Из светскости, которая звучала весь тот вечер?

Ужин закончился, и по моей просьбе Максим повез меня домой. По дороге мы снова говорили ни о чем – веселая непринужденная болтовня. Я приняла ее для себя как чисто дипломатичную меру.

Подъехав к моему дому, Максим, в присущей ему мягкой, немного вкрадчивой манере, обратился ко мне:

– Нинуля, завтра днем интересный просмотр в Доме кино. Пойдем? А потом где-нибудь поужинаем. Я заеду за тобой, а?

В другом контексте я, вполне возможно, согласилась бы, «по-дружески». Но не в этом. Несмотря на в целом приятно проведенное время, во мне оставался наприятный осадок от того, что он не поинтересовался дочерью. Это давило на меня, как я ни старалась абстрагироваться от этой мысли. Как бы ни изменились обстоятельства, но Алинка ведь оставалась его ребенком, его плотью и кровью.

На секунду задумавшись, я произнесла с улыбкой, полушутя-полусерьезно:

– Спасибо, Макс! Но, знаешь… я теперь замужем и любовника не ищу!

Он ничего не ответил. Лишь только резко сжал губы, глядя прямо перед собой в ветровое стекло. Я тоже молча вышла из машины. Как только захлопнула за собой дверцу, машина рванула с места.

Мне стало немного грустно – мы проговорили весь вечер, но такое впечатление, что все не о том, что упустили что-то существенное…

Больше мы с Максимом не виделись, и в дальнейшем я больше ничего не знала о его жизни. Да и не стремилась узнать. «Поезд ушел».

А наши общие друзья, Даня Магазаник с женой Машей, к которым я заезжала в гости, тактично не касались «нашей» темы. Тем более что незадолго до этого у меня представился случай познакомить их с Мишелем. Ему удалось прилететь на несколько дней в Москву, и мы устроили замечательное застолье в их гостеприимной квартире на Кутузовском проспекте.

В тот свой приезд муж подробно рассказал мне интересные парижские новости. А вот новости о свекрови по-прежнему оставались неутешительными – Мишель так и не смог договориться с ней. Но все же он не терял надежды.

Пробыв у нас около недели, он улетел обратно, оставив нас с Алинкой еще на некоторое время в «родном гнезде».

Муж звонил мне каждый вечер, и мы подолгу разговаривали по телефону. Ему было очень приятно, что я никуда не выхожу по вечерам, а жду его звонка.

– Дорогая, не волнуйся, ты не будешь скучать по возвращении! Я был тут как-то в одной русской компании и познакомился с женщиной. Она из Москвы, но постоянно живет в Париже. Была замужем за французом, а теперь разведена. Пианистка, работает в барах. Ты ведь тоже из Москвы и играешь на пианино – у вас будут общие интересы! Познакомитесь, когда ты приедешь обратно. А киска-Алиночка снова пойдет в садик, я уже записал ее! Кроме того, снял для нас новую большую квартиру! На первом этаже, с садиком, украшенным кустами больших красных роз! Алиночка сможет там спокойно играть…

Я порадовалась вместе с ним, и мы запланировали дату нашего с дочкой возвращения в Париж. Будущее рисовалось приятным и полным обещаний. Главное – муж полюбил мою Алинку. А со свекровью когда-нибудь договоримся, она же женщина и наверняка желает счастья своему сыну. И я для этого делаю все, что могу. Почему бы нам не поладить?

Теперь мне было гораздо легче расставаться с родителями – знала, что в любой момент муж снова отпустит меня проведать их.

Я ежедневно радовалась тому, что нахожусь «в родных пенатах» и старалась максимально растянуть время до отъезда, получая большое удовольствие от прогулок по Москве и от общения с приятными мне людьми.

Но однажды случилось происшествие, от которого у меня до сих пор идет по мороз коже, когда я вспоминаю о нем.

Алинка снова заболела – снова острый пиелонефрит. Квартира родителей теперь находилась на «Добрынинской», недалеко от детской Морозовской больницы. Она хорошо котировалась, не сравнить с той, в которую дочка когда-то попала, когда была совсем крошкой. Конечно, я очень расстроилась, что моя девочка снова заболела, но надеялась на ее скорое выздоровление. Врачи обещали, что ребенок выйдет через две недели. Я каждый день ездила к дочке, возила фрукты, сладости, игрушки. Она тяжело переносила мое отсутствие, но не плакала, а только каждый раз смотрела на меня большими грустными глазами с молчаливым вопросом – когда я ее заберу оттуда?

Наконец, подошел день выписки. С утра я отправилась в «Детский мир», купила Алинке огромную «шагающую» куклу и две настольные игры. Очень хотелось порадовать ее после нелегкого периода болезни. С коробками поехала в больницу. Дочурка была уже одета, ждала меня и с радостным писком бросилась навстречу. Я взяла ее за ручку, а перевязанные вместе коробки в свою другую руку, и мы вышли на улицу.

Стояло жаркое лето. Великолепный солнечный день. Солнце светило так ярко, что часто было трудно видеть очертания предметов и домов, даже солнечные очки почти не помогали. Алиночка вдруг остановилась, вскинула на меня головку и жалобно произнесла:

– Мама, у меня ножки не хотят идти…

Я забеспокоилась. Видно, ребенок очень ослаб в больнице и еще не полностью поправился. Принялась искать такси. Но свободных машин не было, а дочка казалась совсем усталой, просилась домой. Я настойчиво смотрела по сторонам, ищя такси, но все было безуспешно. Машины шли потоком, и даже частники не останавливались.

Прошло минут двадцать, если не больше, а для ребенка, особенно после болезни, это много. Я подбадривала дочку как могла, отвлекая ее разговорами об игрушках. Но вот, наконец, примерно в ста метрах от нас я увидела такси, из которого выходили пассажиры. Это был шанс. Но нужно было действовать очень быстро, иначе машину мог перехватить кто-то другой, как это неоднократно бывало.

Я попробовала бежать к машине вместе с дочкой, но она остановилась и не хотела идти дальше.

– Мамочка, ножки болят!

Тогда я решила, что мне остается только одно – оставить Алинку на минутку на тротуаре и бежать к машине. Положила рядом с ней коробки и строго наказала:

– Алинуся, я иду вон за той машинкой, а ты стой здесь и не двигайся, жди меня!

Кинулась к такси, добежала, едва переводя дыхание. Но… шофер отказал мне – для него поездка была неинтересна – слишком маленькое расстояние. Я развернулась и бегом бросилась обратно к дочке.

И… о ужас! Коробки лежали на месте, а Алинка исчезла!

Меня затрясло. Я начала судорожно крутиться на месте, смотря во всех направлениях, пытаясь отыскать, выхватить глазами в толпе ее светлое платьице, кричала, звала ее – безуспешно! Прохожие удивленно останавливались, видя мое ненормальное состояние, спрашивали, в чем дело, начинали искать ребенка вместе со мной. Но все впустую!

Мне казалось, что я начинаю сходить с ума, меня трясло все больше и больше как в лихорадке. Сердце разрывалось. Как такое могло произойти за одну минуту моего отсутствия, я не понимала. В своем сознании я отказывалась думать, что мою дочь похитили, это было слишком страшно. От одной только искры от такой мысли холодело сердце. Но факт оставался фактом – ребенок исчез!

Вдруг я увидела перед собой женщину средних лет, ее тревожный взгляд, направленный мне прямо в глаза. Не произнося ни слова, она указала мне пальцем на другую сторону улицы. Я обернулась и обомлела – вдалеке, наискосок уходила высокая худая женщина, с пучком волос на затылке, ведя за руку девочку. Я видела их со спины, но сразу узнала: это была моя Алинка!

Как я «перелетела» через улицу перед машинами, совершенно не помню! Время остановилось. Помню лишь, как, задыхаясь от охватившего меня стресса, подлетела к дочке, повернула личиком к себе, вырвала ее ручку из руки женщины. Впилась в нее глазами, пытаясь понять, все ли с ней в порядке. Затем повернулась к женщине, чтобы увидеть ее лицо. Но… женщины уже не стало – она мгновенно растворилась в толпе! Это произошло за несколько секунд.

Меня по-прежнему трясло, как в ознобе, больно схватывало сердце. Слезы лились ручьем, теперь уже от счастья, что Алинка нашлась. Я никак не могла успокоиться, осматривала дочку, прижимала к себе, щупала ручки, ножки, до конца не веря своим глазам, что это была она.

Невероятное ощущение нереальности происходящего! А ведь все это длилось, наверно, не больше трех минут, с тех пор как я побежала за такси. Но мне казалось, что прошла целая вечность! Немного придя в себя, я принялась расспрашивать ребенка:

– Кто эта тетя? Что она тебе сказала? Куда вела тебя?!

Но Алинка не отвечала. Она молча смотрела на меня своими круглыми, широко раскрытыми глазками и не произносила ни слова. Возможно, потому, что ее сильно испугали, возможно, из-за моих слез. Взяв дочку на руки, я перешла улицу обратно. Удивительное дело – наши коробки так и остались лежать на месте – никто не тронул их. Хотя, возможно, какая-нибудь добрая душа сторожила их, наблюдая за нашей «эпопеей».

Я ухватила коробки за веревки, не выпуская Алинку из рук, и снова двинулась в путь. Боялась поставить дочку на тротуар даже на секунду – мне казалось, что кто-то может снова подойти, схватить ее, унести. У меня буквально «тряслись поджилки». Так я медленно дошла до дома, временами останавливаясь, чтобы передохнуть, опустить коробки, но не ребенка, который уснул на моем плече. Правильно говорят: «своя ноша не тяжела». Тем более, такая бесценная.

Дома я все подробно рассказала родителям, и мы все еще несколько дней не могли успокоиться, обсуждая происшедшее. Я боялась даже на секунду представить себе, что могло бы случиться, если бы та добрая женщина не указала мне направление, куда увели мою дочь. Или если бы она ничего не заметила. Если бы никто ничего не заметил! Я холодела, покрывалась испариной и гнала от себя страшные мысли. Радовалась тому, что мне невероятно повезло, что всем нам повезло, что на моем пути встретилась, как в сказке со счастливым концом, «добрая фея», которая победила «злую колдунью».

Я очень жалела лишь о том, что не смогла отблагодарить эту добрую даму, сделать ей хороший подарок. Она ушла, видимо, убедившись в том, что я нашла ребенка, а я находилась в таком смятении, что не сразу заметила это. Сейчас, много лет спустя, в который раз я вспоминаю о ней с бесконечной благодарностью. Она спасла мою дочь, она спасла меня. Дай Бог ей и ее семье, всем, кто ей дорог, отличного здоровья и всяческого благополучия!

Постепенно наша жизнь вошла в привычную колею. У Алинки я так ничего и не узнала – она не смогла объяснить, что произошло. Поэтому перестала расспрашивать ее, чтобы поскорее забыть это происшествие как страшный сон.

Мишель очень расстроился, когда я рассказала ему обо всем по телефону.

– Это настоящий кошмар, представляю, что ты пережила! Но теперь уже все позади, главное, что Алиночка нашлась! Ты больше не должна думать об этом, думай о нашем будущем. Возвращайтесь скорее, я очень по вам соскучился.

В связи с болезнью дочери мне пришлось на месяц отложить отъезд, поменять билеты. Мишель не возражал, чтобы я задержалась в Москве, но просил, чтобы я впредь была «очень осторожной».

А вскоре у меня произошла необычная и совсем незапланированная встреча.

Как-то днем в квартире раздался телефонный звонок. Я сняла трубку. Раздался мужской голос. Тон спокойный и деловой, и очень твердый.

– Нина Евгеньевна? Здравствуйте. С вами говорят из управления внутренних дел. Мне хотелось бы побеседовать с вами. Приезжайте, пожалуйста, завтра в 14 часов по этому адресу. Рядом с дверью звонок. Я открою вам.

Я немного оторопела, но, естественно, обещала приехать. Задумалась – что бы это означало?

На следующий день я стояла перед небольшим старым зданием в самом центре Москвы. Номер дома соответствовал, но на нем никакой вывески. Возле массивной двери находился звонок.

Мысли закрутились в голове. Зачем я им понадобилась? Мне почему-то вдруг вспомнились рассказы о сталинской эпохе, когда люди исчезали за дверью учреждения и больше их никто не видел. Одновременно вспомнилась статья в газете, в которой рассказывалось о французе Поле Вердье, женатом на русской женщине и подозреваемом в шпионаже. Этот процесс вызвал много шума, но я не знала, чем он закончился.

«В конце концов мне нечего бояться, я же не шпионка…» – выдохнув, твердо нажала кнопку звонка.

Ждать пришлось недолго – через несколько секунд тяжелая дверь распахнулась.

На пороге стоял высокий светловолосый мужчина средних лет в темно-сером костюме. Окинул меня цепким взглядом.

– Добрый день, Нина Евгеньевна! Проходите.

Мужчина провел меня по длинному коридору в небольшую комнату. Приветливым жестом указал мне на кресло.

– Располагайтесь, пожалуйста! Мы сможем познакомиться и приятно пообщаться, – улыбнулся он.

Я молча слушала, слегка улыбаясь, не понимая, чего от меня ждали. Но тут мужчина объяснил:

– Вы с некоторых пор живете во Франции. Судьба русских людей за границей небезразлична нам. Расскажите, пожалуйста, о вашей жизни там. Есть ли у вас какие-то проблемы или затруднения? Может, нужна помощь?

Тут я все поняла. Это был контроль, и в те времена это было нормой. Русских во Франции можно было пересчитать по пальцам. Видимо, мужчина хотел узнать меня «в лицо». Мне было абсолютно нечего скрывать, и я искренне рассказала свою семейную эпопею с Мишелем. Не скрывая того, как его мама отнеслась к нам с Алинкой. Мужчина внимательно слушал, изредка понимающе кивая головой.

– Неудивительно, что ваш муж влюбился в вас – вы красивая женщина. Но, действительно, жаль, что свекровь не приняла вас с дочкой. Она дочь вашего мужа?

– Нет, ее папа русский… Но я не хотела бы называть его имя…

– Не называйте. Мы его знаем.

Я удивленно, без слов, уставилась на моего собеседника. Он сдержанно улыбнулся.

– Ну, что же, все хорошо. Я провожу вас.

Мы пошли обратно по длинному коридору к выходу. Он показался мне длиннее, чем вначале. Я была ошеломлена, мысли путались. Наконец входная дверь распахнулась, и мои глаза ослепил яркий солнечный свет.

– Всего доброго! – с вежливой улыбкой произнес мужчина и мгновенно захлопнул за мной дверь.

Больше мы никогда не встречались. Я не стала рассказывать мужу об этом эпизоде, хотя мужчина «из управления внутренних дел» не просил меня об этом. Очевидно, такое собеседование являлось обычной формальностью, как и во Франции, судя по тому, что рассказывал Мишель. Меня тронуло предложение мужчины о помощи. Но чем бы он смог мне помочь?

Время проходило быстро и разнообразно. Днем я обычно помогала маме по хозяйству – ходила за продуктами в магазины и на рынок, готовила. Мы часто принимали гостей, и я тоже выходила в гости – одна или с дочкой. А также в театры. Алинка обожала детские спектакли, особенно музыкальные. Разговоров о них и ее напеваний-перепевок затем хватало на несколько дней.

Иногда я возила дочь в центр – показать ей Красную площадь и Кремль, – «сердце» Москвы и другие достопримечательности. Но уже больше ни на секунду не выпускала ее из поля зрения.

Спускаясь в метро, я каждый раз неизменно видела старушек с тусклыми выцветшими глазами, выражающими лишь отчаяние, просящих о помощи. Мимо них невозможно было пройти, не остановившись. Очень грустное зрелище. Каждый раз у меня екало сердце. Каждый раз я давала им какие-то деньги, сколько могла. Вообще, у меня был долг перед старушками, во всяком случае, перед одной из них. Мне стыдно писать об этом, но коль скоро я говорю здесь обо всем, то должна рассказать и об этом.

Однажды я совершила очень некрасивый поступок.

Это произошло в 1985 году, вскоре после того, как я переехала из «бермудского треугольника» в свою новую квартиру на «Бабушкинской».

В тот день Алинка находилась у моих родителей. Я не видела ее три дня из-за работы и переезда.

Накануне в гостинице у меня была ночная смена. Приехав утром домой в полулунатическом состоянии и поспав два часа, я встала с мыслью, что мне нужно ехать к дочке, которая меня заждалась.

Наскоро приняв душ, я быстро вышла из дома и направилась к автобусной остановке. По дороге я подумала о том, что хорошо было бы купить что-то для родителей, для нас всех, на ужин. Зашла в магазин и увидела, что только что привезли свежее мясо и уже выстроилась очередь.

Я ненавижу стоять в очередях (конечно, я не оригинальна!), но все же свежее мясо попадалось тогда совсем нечасто. Поэтому решила постоять, чтобы порадовать родителей.

Передо мной стояла женщина небольшого роста, но я не видела ее лица. Я была занята своими мыслями и ни на кого не обращала внимания.

Время шло очень медленно, очередь едва двигалась, я изнемогала. Но все же после некоторых колебаний решила остаться до победного конца. Я постепенно приближалась к цели. Будучи высокой ростом, я уже издалека наметила себе ярко-красный заманчивый кусок мяса, надеясь, что его не заберут раньше.

Мясник обратился к стоящей передо мной женщине:

– Вам что?

– Покажите вон тот кусочек…

Я рассеянно отметила про себя, что женщина показывала на кусок вымени. Мясник схватил его, завесил и назвал цену. Женщина заколебалась.

– А вот этот можно?..

Мясник мрачно завесил другой кусок. Женщина отрицательно покачала головой. Казалось, время остановилось. Я начала нервничать, представляла себе, что еще придется долго ждать автобуса.

– А этот… сколько потянет?

Мясник скривился, c недовольным видом завесил кусок вымени и назвал цену. Женщина молчала, о чем-то раздумывая. Мясник угрюмо смотрел на нее. Пауза затянулась. Я не выдержала:

– А нельзя ли немного побыстрее? Сколько можно думать?

Женщина быстро обернулась, виновато посмотрела на меня. Я увидела перед собой старушку с морщинистым лицом, с выцветшими беспомощными глазами.

– Извините… – тихо произнесла она и пошла от прилавка к выходу.

Я машинально указала мяснику на «мой» кусок мяса, заплатила и тоже двинулась к двери. И тут вдруг меня осенило: старушка так долго выбирала потому, что у нее просто не хватало денег! Поэтому она выбирала даже не мясо, а вымя – оно дешевле. А я ей все перебила – она отстояла очередь и ушла ни с чем!

Мое лицо начало гореть, как в печи, жгучий стыд охватил меня.

Пулей выскочив из магазина, я бросилась разыскивать старушку. Хотела извиниться и отдать ей свой кусок мяса. Но она исчезла. Я в отчаянии бегала между домами, забегала во дворы и скверики, надеясь, что она где-то присела на лавочку. Но бесполезно – ее нигде не было видно.

Я почувствовала себя чудовищем – оставила старую женщину без еды! Очевидно, она была одинока, ей некому было помочь. Представляла себе, что ей, вероятно, было совсем нечего есть, и отчаянно ругала себя. За то, что ляпнула эту дурацкую фразу и спугнула ее, за то, что торопилась, за то, что была в полусонном рассеянном состоянии. За свою отвратительную оплошность.

Снова принималась бегать между домами, разыскивая старушку. Но снова безуспешно.

Наконец, я полностью выдохлась. Поняла, что уже не найду ее – прошло много времени. Потоптавшись еще какое-то время перед магазином, как будто пытаясь повернуть ситуацию вспять, переиграть ее заново, я медленно направилась к автобусной остановке. Меня душил стыд, давила огромная досада на себя, к глазам подступали слезы. Как и сейчас, когда я пишу эти строки.

После этого случая каждый раз, когда я выходила из дома и шла по направлению к остановке, я повсюду искала глазами эту пожилую женщину. Каждый раз заскакивала в магазин, окидывая его взглядом, надеясь, что вдруг снова увижу ее в очереди – маленькую, хрупкую, с беспомощными детскими глазами. Смогу искупить свою вину и почувствую себя лучше. Но, увы, я больше так и не встретила ее.

Эта история явилась для меня тяжелым жизненным уроком. Я была наказана на всю жизнь – никогда не забывала своего проступка и каждый раз, когда думала о нем, снова начинала «гореть» от стыда.

С тех пор и по сегодняшний день я помогаю бедно одетым и одиноким старушкам, которые встречаются на моем пути – в России и во Франции, – как могу. Подхожу к ним, заговариваю, предлагаю поднести домой тяжелую сумку, делюсь деньгами или продуктами. Некоторым позже звоню или захожу домой (как это бывало во Франции), спрашиваю, чем помочь. И каждый раз после этого мне становится хорошо на душе, оттого что сделала что-то нужное.

Но ту самую старушку из далекого прошлого я не забываю никогда – вспоминаю ее каждый раз, когда вижу другую, – такую же беспомощную. С грустью думаю о том, что не сумела понять и помочь ей. В мыслях прошу у нее прощения, даже сейчас, много лет спустя.

Наше с Алинкой пребывание в Москве приближалось к концу. Мы несколько раз приезжали к Жене в гости на чай с тортом – по устоявшейся традиции. Он поинтересовался, звонила ли я Максиму и встречался ли он с дочкой. Я, естественно, ответила правду.

Женя очень тепло, по-родственному принимал нас, очень ласково и внимательно отнесся к племяннице. Вообще, всегда очень душевно относился и ко мне и к Алинке, которая тоже с доверием тянулась к нему.

Как-то днем он пригласил меня поиграть с ним в теннис. В Москве уже наступила весна, необычайно ранняя и теплая. У меня не было ничего из спортивной одежды, но Женя уговорил меня – нашел решение. Одолжил мне теннисную ракетку, один из своих трикотажных костюмов, нашел мне даже кроссовки.

Так я несколько раз съездила с ним на корты. Тогда я была еще только начинающей теннисисткой, но мне очень нравился этот вид спорта, и я с большим энтузиазмом осваивала необходимые приемы.

В одно из таких занятий он познакомил меня с женщиной, на вид лет 45–48. Женя представил нас друг другу, объяснив мне, что Арина (или Ирина, точно не помню) тоже приехала из Парижа, но, в отличие от меня, проживает там постоянно уже много лет.

Во время перерыва Арина присела рядом со мной. Пристально и как-то даже недоверчиво глядя мне в глаза, как будто в чем-то подозревая, начала задавать вопросы, холодно и сдержанно.

– Это правда – вы приехали из самого Парижа?

– Правда, – улыбнулась я, – но я живу там совсем недавно…

– А где вы там живете?

– На площади Нации, à la Nation.

– Да? И как давно?

– Примерно год.

– А чем муж занимается? Где работает? В какой должности?

Это начинало напоминать допрос. По логике, ее очередной вопрос должен был быть о зарплате моего мужа. Но я все же продолжала терпеливо и доброжелательно отвечать ей. Друзья Жени – мои друзья.

– Раньше он был коммерческим директором в крупной туристической фирме, а недавно поменял работу. Теперь работает в Центре науки и индустрии, à La Villette. Занимается организацией конгрессов.

– Да? У меня тоже есть один знакомый, который работает там. А как его зовут?

Как только я ответила, Арина подскочила на месте.

– Так я знаю Мишеля! – воскликнула она. – Мы недавно вместе гуляли в одной компании в Париже! Он рассказывал мне про тебя. Просил, чтобы я общалась с тобой, когда ты вернешься!

– Я уже скоро еду к нему – через две недели.

– А я возвращаюсь через три дня. Тогда встретимся в Париже!

Арина совершенно изменилась в поведении – теперь разглядывала меня с интересом и с любопытством. Она произвела на меня странное, двоякое впечатление – я не «чувствовала» ее. Не почувствовала в ней простоты и искренности, которые мне всегда импонировали в людях, давая желание продолжать общение. Мне что-то мешало. Подружимся ли мы? Как ответила бы мне одна моя подруга: «Бабушка надвое сказала».

Мне всегда казалось, что дружба, как и любовь, чаще всего возникает на уровне биополей – быстро начинаешь чувствовать, притягивает тебя человек или нет.

Но, может быть, просто общаться время от времени, обед или ужин в русской компании… почему бы и нет?

Да, мир тесен. Вечером по телефону рассказала об этой встрече мужу. Он очень обрадовался.

– Это просто великолепно, все складывается само собой! Именно о ней я тебе и говорил! Жаль только, что она так быстро уезжает из Москвы, а то бы вы познакомились поближе на месте, подружились… Ну ничего, сделаем это здесь, когда ты вернешься.

Оставшееся время пролетело быстро, и подошел день отъезда.

Я уже попрощалась со всеми друзьями и накануне снова заехала с Алинкой к Жене. Дядя подарил ей свой рисунок, а Алинка тут же нарисовала ему свой. Будучи опытным художником, Женя подошел к ее работе серьезно и профессионально.

– Масюсь, посмотри, какое чувство перспективы, какое решение темы! И как оригинально девочка на рисунке обхватывает одной рукой всю полянку с цветами. У Алины несомненный талант! Отдай ее в художественную школу!

Я пообещала подумать, но понимала, что было еще рано строить планы на будущее. Пусть она определится. Ребенок сам должен чувствовать, куда его влечет. Только тогда он добьется успехов. Бесполезно заставлять – если это не его сфера, ничего путного не получится. У меня давно была мечта отдать Алинку в балетную школу. Если, конечно, она захочет. Я и сама в детстве мечтала стать профессиональной танцовщицей, но, к сожалению, здоровье не позволило.

На следующий день нас с дочкой провожали на вокзал мои родители и одна из моих подруг. На этот раз больше никто не плакал. Наоборот, мы смеялись и строили планы на будущую встречу, которая казалась «не за горами». Расцеловавшись со всеми, мы с Алинкой, как обычно, прильнули к вагонному окну, посылая последние любящие взгляды и воздушные поцелуи.

Поезд тронулся. Наши руки дружно «вспорхнули», прощаясь. Перрон медленно скрывался из виду, унося фигурки наших близких.

В Бресте, как обычно, состоялся таможенный контроль. Но на этот раз поезд задержали гораздо дольше, чем обычно. Оказалось, что женщина в соседнем купе везла в Париж старинные вазы. Разрешения на вывоз у нее не было, и поэтому таможенники выводили ее несколько раз в управление на вокзале – для оформления соответствующих документов, так как вазы задержали до ее возвращения в Москву. Из-за этого непредвиденного эпизода поезд тронулся в путь с опозданием почти на два часа. Пассажиры были очень недовольны, ворчали – путь и так был долгим и утомительным, а тут еще такая большая задержка.

Наконец на следующий день поезд медленно и устало подходил к Северному вокзалу Парижа. Мы с Алинкой в нетерпении уставились в окно, разыскивая глазами Мишеля. Вскоре я увидела его на перроне, стоящего с большим букетом моих любимых оранжевых роз. Рядом с ним находилась какая-то женщина.

У Мишеля был напряженный и обескураженный вид. Вначале я ничего не поняла, но, приглядевшись, узнала Арину, – ту самую, с которой встретилась в Москве на корте. «Неужели Мишель пригласил ее с собой встречать нас?» – удивленно подумала я.

Но все быстро прояснилось. Женщина из соседнего купе, та самая, с вазами, сошла на перрон и обнялась с Ариной. Оказывается, она ехала к ней! Какое совпадение – мир действительно тесен – где только люди не пересекаются!

Мишель вошел в купе, и я сразу почувствовала неладное. На нем не было лица. Ожесточенный взгляд, бледен как полотно, он был явно не в себе. Даже не чувствовалось радости, с которой он всегда встречал нас. Я была в недоумении.

– Что с тобой, дорогой?.. Не болен ли ты? Не случилось ли что-то с мамой?

Мишель нахмурился, не ответил. Наскоро поцеловав нас, он взял наши чемоданы и молча зашагал к машине. Мы с Алинкой последовали за ним «трусцой». Я продолжала недоумевать.

Мне было ясно лишь одно – что-то произошло. Но что именно? И почему рядом с ним на перроне стояла Арина, но даже не подошла поздороваться со мной?

Я терялась в догадках.

На мой вопрос муж ответил не сразу. И то, что он, наконец, рассказал мне, привело меня в глубокий шок.

Оказалось, что, приехав на вокзал встречать нас, он столкнулся, что называется, «нос к носу» с Ариной, которая встречала подругу, приезжающую тем же поездом. В ожидании они разговорились, и Арина сообщила Мишелю, что познакомилась со мной на корте. При этом сказала, что я якобы «была хорошо одета, не для тенниса», была «сильно накрашена» и кокетничала с присутствующим там тренером.

Но это было еще не все, это было бы еще «полбеды». Далее она сказала Мишелю, что очень «любит и ценит» его, поэтому чувствует себя обязанной предупредить его, «открыть ему глаза». Что якобы я ездила в Москву не к родителям, а к… Максиму Дунаевскому! Что «пол-Москвы» знает о том, что у нас с ним «была большая любовь». Что я «вышла замуж, чтобы наказать Максима». Но что «старая любовь не ржавеет», и я якобы вернулась к нему, возобновила отношения.

Я слушала Мишеля, который рассказывал мне все это трагическим голосом и с каменным лицом, и молчала. У меня просто не было слов. Все это было настолько нелепо и настолько низко, во всяком случае, в моем понимании, что мне даже не хотелось оправдываться. Я только пыталась понять, кому и зачем это было нужно. Какой в этом был интерес Арины?

Мишель закончил свой рассказ и замолчал. Пристально, изучающе смотрел на меня, ожидая моей реакции. Я тоже молчала.

– Ну, что ты мне на это скажешь?! – наконец не выдержал он.

– Ничего. Что я могу сказать? Только одно – что это неправда. Не понимаю лишь только, для чего это нужно Арине. Но постараюсь выяснить это, обещаю тебе…

Мишель вдруг сильно занервничал, вспылил, повысил голос. В нем заговорила ревность. Француз с русско-итальянскими корнями – гремучая смесь.

– Нет дыма без огня! Если она мне это сказала, то, значит, в этом есть хотя бы доля правды! Ты моя жена – что я должен думать о тебе после этого?! Что я должен чувствовать?!

Он начал выходить из себя.

– Дым без огня бывает… когда это кому-то нужно! А что касается того, что ты должен думать обо мне, то ты должен решать сам: или ты веришь мне, и мы заканчиваем этот бессмысленный разговор и радуемся нашей встрече, или ты веришь Арине, и тогда завтра мы подаем заявление на развод!

Мишель смутился, притих. Минуту подумав, ответил уже более миролюбиво:

– Я верю тебе… Но ты ведь должна понять, что я потрясен! Как я могу реагировать, услышав такое? Это ведь серьезные вещи! Тогда почему она это сделала? Ты можешь объяснить мне?

– Мишель, я уже сказала тебе – узнаю и тогда объясню!

Обдумав все, я решила не делать поспешных выводов. А назавтра обязательно позвонить Жене, выяснить в чем дело. Ведь даже если все это полная чушь, то все же от кого-то Арина узнала, что у меня был роман с Максимом. Кто бы мог ей это сказать, кроме него? Мне было необходимо срочно размотать этот темный запутанный клубок.

Мы с мужем снова замолчали и молчали уже до самого дома.

Новая квартира мне понравилась. Просторная, светлая и уютная. Красивый садик, небольшой, но тоже уютный, с большими кустами красных роз, которые распускались круглый год, даже зимой. Только мебели у нас было пока маловато. Я попросила мужа обустроить детскую комнату. Мишель уже вполне успокоился и пообещал, что все сделает.

На следующее утро, как только Мишель ушел на работу, я позвонила Жене, все рассказала. Он был потрясен и очень возмущен. Ответил мне, что, «естественно, ничего подобного не говорил и не мог говорить».

– Нина, тут и понимать нечего! Это обычная мелкая бабская зависть. Ты намного моложе и красивее ее, вот она и бесится. Она часто приезжает в Москву, знакомых много, вот где-то что-то услышала про тебя и Макса и все перевернула… Да не обращай ты на нее внимания! Объясни мужу, вот и все!

Много знакомых… может, знакома и с Максимом, раз знает Женю? Я недоумевала: неужели это он что-то такое сказал Арине? После того как я отказалась поехать с ним на просмотр в Дом кино?

Или женщина сама все придумала, чтобы поссорить меня с Мишелем? Развести меня с ним? Тогда почему, зачем ей это нужно?

Но что бы там ни было, Арина не должна была говорить подобное моему мужу, даже если бы все это было правдой, даже если бы кто-то сказал ей такое. Напрашивался единственный вывод, что она сделала это из желания навредить.

Вечером я рассказала Мишелю о моем разговоре с Женей. Он на минуту нахмурился, задумался, а затем резко встал с кресла и направился в прихожую к телефону. Ничего не объясняя мне, снял трубку и набрал номер. Как оказалось, Аринин. Включил громкоговоритель, чтобы я слышала их разговор.

– Алло? Здравствуй, Арина…

– Ах, Миша, это ты! Привет! Очень рада слышать тебя! Как ты? – послышался оживленный кокетливый голос.

– Послушай меня, я звоню тебе по делу! Скажу коротко: если ты будешь продолжать собирать сплетни и наговаривать на мою жену, то обещаю тебе, что все это плохо кончится!

– Что такое?! Ты угрожаешь мне?! – взвизгнул голос.

– Я тебя предупреждаю, – спокойно, но твердо ответил Мишель и повесил трубку, не дожидаясь ответа.

Повернулся ко мне с усталым лицом.

– Ну вот, я все уладил… Теперь забудем об этом, – тяжело выдохнул он. У него был совершенно несчастный вид. Мне стало очень жаль его. Возникло желание приласкать как обиженного ребенка. Наверно, правду говорят, что русская женщина любит, когда жалеет.

Поцеловав Мишеля, я отправилась на кухню. Готовила пищу и думала: «Какой парадокс! Именно после того как я в Москве отказала Максиму, меня обвиняют в измене мужу с ним!» Все это показалось мне даже комичным, я знала, что мне не в чем было оправдываться.

Приготовив на скорую руку ужин, я позвала Алинку и Мишеля за стол. Атмосфера постепенно разрядилась. Выпив бокал хорошего красного вина «millésimé», муж повеселел. Подшучивал над Алинкой, спрашивал, когда она, наконец, научится «готовить как мама».

Некоторые люди говорят, что готовить нужно «с любовью». Я полностью согласна с этим. И даже не так важно к кому – к мужчине, детям, друзьям или к самой еде. Главное – делать это с удовольствием. Это как раз мой случай. Я наблюдала, как мои «дети» уплетали «за обе щеки» мой «воздушный» омлет с сыром и грибами и радовалась, что все успокоилось. Инцидент, казалось, был полностью исчерпан. Но это только «казалось».

На следующий вечер Мишель вернулся с работы «заведенным». Я сразу почувствовала это, как и запах алкоголя, который резкой волной пришел от него ко мне. Муж всегда пил вино за столом, часто с аперитивом перед едой, но никогда раньше не приходил с работы выпившим.

Я шутливо обнюхала его, внимательно посмотрела в глаза.

– Встретил по дороге приятеля, выпили в бистро, – коротко объяснил муж.

Во время ужина Мишель был несколько задумчивым, ел вяло и рассеянно, с отсутствующим видом. Хотя, по его собственным словам, просто «обожал» мою русскую кухню и «смаковал» все, что я ему готовила. В конце ужина, после четырех бокалов красного вина, он неожиданно вернулся к истории с Ариной.

– Я знаю, почему она все это устроила! Она делала мне «авансы» – пока тебя не было в Париже! Попросила мой телефон в конце вечера в одной компании и потом часто звонила мне. Приглашала к себе в гости, говоря, что ей «одиноко». Хотя знала, что я женат! Я не видел причин отказать ей в телефоне, сказал, что ты в Москве, но скоро приедешь. Подумал, что вы подружитесь, будете общаться. Но не ожидал, что она станет названивать мне. Она жаловалась, что муж после развода несправедливо отнял у нее дочь, обвинив в том, что она ему изменяла. Я тогда поверил ей, сочувствовал, давал советы, как лучше действовать в суде. А теперь думаю, что дочь отняли не просто так… Думаю, что, скорее всего, Ирина захотела развести нас, так как ее собственный брак распался. Скорее всего, из зависти… должно быть, она почувствовала, как сильно я тебя люблю…

– Как-то странно, Миша, она ведь такая взрослая женщина, зачем ей… но, конечно, все возможно…

Я посоветовала мужу больше не думать об этой нелепой истории. Для меня вопрос был уже закрыт. Но этот инцидент глубоко засел ему в душу. Позднее, почти каждый раз, когда у нас возникала ссора, он вспоминал эту историю. Снова сомневался, строил гипотезы, снова ревновал. Все это было мучительно, портило настроение нам обоим и «ломало» наши вечера.

В общем-то я понимала Мишеля. Думаю, что тоже засомневалась бы на его месте. Неоднократно слышала о подобных случаях, когда недоброжелатели разбивали браки, оговорив жену или мужа. Так как «червь сомнения» в супружеской верности – очень навязчивая вещь.

Но все же я ни в чем не чувствовала себя виноватой и поэтому даже не реагировала на вспышки ревности Мишеля. Все это казалось мне пустым и не заслуживающим внимания.

Время шло. Я продолжала самостоятельно учить французский язык и начала подумывать об устройстве на работу. Меня не привлекало оставаться домохозяйкой. Хотелось быть среди людей, заниматься чем-то интересным и полезным. Записавшись в бюро по трудоустройству, я принялась активно искать работу.

А Алинка продолжала ходить в садик. Там у нее появился первый поклонник.

Однажды она мне показала его издали, когда я забирала ее из садика. Мальчик был прехорошенький – худенький брюнетик латинского типа с голубыми умными глазками.

– Николя говорит, что я красивая, – как-то задумчиво произнесла Алина, разглядывая себя в зеркало.

– Ну, конечно, красивая, – рассмеялась я, поцеловав ее, – кто бы сомневался!

Через несколько дней у нас в квартире раздался телефонный звонок.

Незнакомая женщина объяснила, что взяла наш номер телефона у директрисы садика.

– Извините за беспокойство, но мой сын Николя с утра до вечера говорит только о вашей дочке! Просит меня пригласить ее к нам. У него много игрушек, он хочет показать их Алине. Мы могли бы с мужем в воскресенье заехать к вам на машине, взять вашу девочку? Привезем ее обратно, когда прикажете!

В воскресенье Алинка надела свое самое красивое платье – синее, расклешенное книзу, с большим бантом на спине. В нем она была похожа на экзотичную бабочку. Готовилась, как на бал. Долго стояла перед зеркалом, старательно расчесывая свои кудри. Строила себе глазки. Настоящая маленькая женщина.

Я наблюдала за ней, внутренне смеясь: «Вот что значит акселерация! Моя дочка в пять лет влюбилась в первый раз – на год опередила меня!»

Я передала с Алинкой для мамы Николя букет цветов. Из гостей дочка вернулась очень оживленная и довольная. Рассказала, что у Николя много интересных игрушек и что мама угощала их «всем вкусным». Я подумала, что теперь была наша очередь пригласить к себе мальчика.

Во Франции ценится «куртуазность» – вежливость предполагает пригласить человека, в свою очередь, к себе или в ресторан, – после того, как он пригласил тебя. Потому я позвонила маме Николя, и мы договорились, что Мишель заедет за ним в следующее воскресенье.

Накануне прихода мальчика дочка была необыкновенно взбудоражена.

С деловым видом бегала по квартире и давала мне указания. Я смеялась, наблюдая, как впервые она так тщательно и красиво убирала свою комнату.

А затем выдала мне «перл»:

– Мамочка, ты не забыла, что завтра придет Николя? Ты купила сладости? Поставь мне в комнату вот эту вазочку! А что я завтра надену? Я хочу вот это красное платье, оно элегантное! И ты тоже надень красивое платье и красивые трусики!

Я внутренне ахнула, но пошла выполнять ее поручения. Чего не сделаешь для любимой дочки? Но вот только ее просьба о трусиках меня несколько озадачила!

Николя приехал, как маленький джентльмен, – с коробкой шоколадных конфет для Алинки и с букетом цветов для меня. Дочка, как хозяйка дома, поместила цветы в вазу, открыла коробку конфет и хорошо поставленным, как будто вдруг повзрослевшим голосом стала объяснять своему другу, какие игры у нее есть и чем они будут заниматься.

Николя смотрел на нее как завороженный, широко открытыми глазами.

«Да, любви все возрасты покорны», – с умилением подумала я и пошла на кухню готовить им горячий шоколад с круассанами.

Так они ездили в гости друг к другу еще несколько раз, а затем все «заглохло».

Алинка мне о нем больше ничего не рассказывала. На мои вопросы ответила, что Николя ходит в садик, но что ей «с ним больше играть неинтересно». М-да, любовь дело хрупкое.

Мы с дочкой начали привыкать к жизни во Франции и с удовольствием общались с людьми, встречающимися то здесь, то там, обрастая знакомыми и друзьями. Я уже достаточно хорошо говорила по-французски, а Алинка уже давно разговаривала, как истая француженка.

Мишель регулярно уходил на собрания масонской ложи, а остальные вечера неизменно проводил с нами. Мы периодически выходили в театры, которые муж любил не меньше, чем я, но чаще в рестораны, которые он любил больше, чем я. Мне они быстро «приедались».

Время от времени Великий Мэтр ложи организовывал для всех масонов с семьями выезды за город на пикники. Они всегда проходили на высоком уровне, в различных старинных замках, которые снимались на масонские взносы. Обычно нанимали также персонал из ресторанов, который обслуживал нас за столиками. Еда также заказывалась в ресторанах или у кулинаров (traiteurs), которые сами приезжали подавать свои яства.

Такие выезды всегда проходили очень весело. Это была также возможность познакомиться и пообщаться с другими семьями, завести новых друзей.

У нас сохранились фотографии, сделанные в таких замках и, в частности, даже фотографии Алинки с Великим Мэтром, который очень по-доброму отнесся к ней.

Как-то на один из таких пикников в старинном замке ложа пригласила человека, которых некогда в России называли «массовиками-затейниками». Во Франции их называют «аниматорами» или «animateurs» – то есть люди, которые «оживляют» праздник, его атмосферу. Посмешив публику анекдотами в течение часа и спев парочку шуточных песен, аниматор обратился в зал с микрофоном и спросил, есть ли желающие исполнить песню. Видимо, он устал и решил передохнуть. Все только смеялись, желающих не нашлось. И вдруг моя пятилетняя Алинка говорит нам с Мишелем: «Я могу спеть». Пока я с изумлением смотрела на нее, Мишель мгновенно сориентировался. Сразу ухватился за ее предложение и крикнул мужчине, что у него есть «певица».

Я продолжала ошеломленно наблюдать за дочкой. А Алинка без малейшего смущения отправилась на сцену, куда ей помог вскарабкаться аниматор. Затем с серьезным видом, как взрослая, обсуждала с ним несколько секунд. Аниматор внимательно слушал, склонившись над ней. Затем кивнул пианисту и объявил: «Песенка про жаворонка. Исполняет Алина!»

Зазвучали первые аккорды, и Алинка запела. Совершенно чисто, грустно и с большим чувством, как будто отрепетировала много раз, она пела нам про «добрую птичку», которой кто-то грозился вырвать перышки.

Под конец песни у нее в глазах блеснули слезки. Когда она закончила, зал взорвался аплодисментами.

Я была очень растрогана и чуть не расплакалась сама. Ждала, что дочка сейчас же спустится к нам. Но ничего подобного! Она и не собиралась уходить со сцены. Похоже, ей там понравилось. Тихо посовещавшись с ней, аниматор торжественно объявил: «Алина желает спеть еще одну песню!»

Все дружно захлопали. С еще большим воодушевлением, выразительно и абсолютно чисто в музыкальном плане Алинка исполнила нам другую известную французскую песенку – «Под Авиньонским мостом». Публика начала ей подпевать, и выступление закончилось продолжительными овациями. Дочке даже принесли цветы, как настоящей артистке. Она спокойно взяла их, как будто получала букеты каждый день, и не спеша сошла со сцены. У меня было ощущение, что она сомневалась – не спеть ли еще что-то? Наблюдать все это было очень забавно, и мы с Мишелем смеялись от души.

Этот день навсегда врезался мне в память. Теперь думаю, что как я ни мечтала, что моя дочурка станет балериной, как ни делала для этого все, что могла, но ее страсть и призвание к пению проявились уже тогда, в тот памятный день.

Муж остался очень доволен и горд Алинкиным выступлением. Все поздравляли его, говоря, что у него «очень талантливая и красивая дочка». Ему было так приятно, что на следующий день он купил ей в подарок новую игрушку.

Казалось, у нас все было для счастья. По крайней мере для нормальной, стабильной и гармоничной жизни.

Я становилась самостоятельной. Уже свободно общалась с людьми и заводила друзей. Проникалась французской культурой во всем ее многообразии, но никогда не забывала о русской, о своих корнях. Ведь именно они, наши корни – начало каждого из нас. Я получала удовольствие от того, что всегда горячо отстаивала русские культурные, моральные и даже идеологические ценности перед французами. Мне кажется, что никогда так сильно не пробуждается патриотизм, как тогда, когда ты находишься вдали от родины. При знакомстве в разговоре с людьми я непременно уточняла, что я русская и что очень горжусь этим. И это была правда.

Через некоторое время мне позвонили из бюро по трудоустройству и предложили работу. Причем не просто работу, а очень привлекательную работу – пост администратора в «Reception», в пятизвездочной гостинице люкс – «Plazza Athénée». На самой престижной улице Парижа и с самыми дорогими бутиками – на Avenue Montaigne.

Переполненная энтузиазмом, я отправилась на собеседование. Палас поразил меня своей изысканной роскошью во французском классическом стиле мебели времен Луи XV и XVI. И частично эпохи ар-деко.

Один из заместителей директора очень любезно принял меня. Собеседование прошло на «высоком дипломатическом уровне», как и положено в подобных престижных местах. Мне пригодилось мое высшее образование и знание языков. Объяснили статус, состав моих обязанностей, рабочий график, зарплату.

Я была в восторге, так как мне всегда нравилась гостиничная полудомашняя атмосфера. А тут еще такая красота! Но все же не могла сразу дать ответ. Дело в том, что, как и в гостинице в Москве, график здесь тоже был «скользящим». Два раза в неделю нужно было оставаться работать до одиннадцати тридцати вечера и один раз в неделю ночная смена. Мне было необходимо заручиться согласием Мишеля.

Я постаралась как можно более деликатно объяснить это элегантному улыбчивому заместителю директора. Он отнесся с пониманием и сказал, что будет два дня ждать мой ответ. Так и договорились.

Вечером, когда Мишель вернулся домой, я с радостью рассказала ему о встрече, о том, что меня берут на такую престижную работу, в то время как в Париже я лишь только дебютантка. Объяснила нюансы графика. Конечно, я подозревала, что это не очень понравится мужу, но надеялась, что он оценит такое престижное предложение. Так или иначе рассчитывала договориться. Поэтому совсем не ожидала такой яростной реакции, которая последовала. Я даже не успела договорить, как Мишель пришел в ярость.

– Что?! Оставаться работать до ночи? Ночные смены? Ни в ком случае! Я знаю, что это такое «Plazza Athénée» и люкс, знаю, какие соблазнители там работают! Нет, категорически нет! В таком случае я предпочитаю, чтобы ты не работала вообще!

Как я ни пыталась его уговорить – Мишель уперся и даже угрожал разводом.

Мне стало ясно, что он не уступит. Конечно, это не могло стать причиной для развода, но все же я не хотела идти против его воли, создавать конфликтную ситуацию. У нас и без этого хватало «тараканов».

Пришлось позвонить в отель и отказаться. Мужчина выразил свое «искреннее сожаление». А я свое, не менее искреннее. Но делать было нечего. Решила искать другое место. Что-то «попроще» и с обычным, офисным расписанием. Мне очень хотелось почувствовать себя самостоятельной и способной делать что-то полезное для общества (да не будет это звучать высокопарно!), а не сидеть дома.

Мишель решил, что мне необходимо получить французское гражданство.

Это было важно для моей профессиональной деятельности, для того, чтобы найти приличное место. Он подготовил мне все необходимые документы. А в русском консульстве мне пояснили, что я могу при этом сохранить русское гражданство (двойное тогда было еще разрешено), и это стало для меня решающим.

Жизнь шла своим чередом – со своими радостями и трудностями. Вскоре у нас с Алинкой произошло очень приятное и долгожданное событие – к нам из Москвы приехали бабушка с дедушкой. Это был их первый приезд во Францию. У моего папы, в связи с его очень ответственной и засекреченной работой, был запрет на выезд за границу в течение 30 лет. И вот этот запрет только что закончился!

Для моих родителей поездка во Францию стала огромным событием – они и не думали когда-нибудь попасть сюда. Мы c мужем постарались сделать их пребывание как можно приятнее – повсюду возили их, открывая им красивые парижские достопримечательности, окрестности, а также маленькие уютные ресторанчики.

Мне особенно хотелось показать папе мой любимый Монмартр – совершенно исключительное в Париже место – городок в городе. «Островок» с уникальной, одной ему присущей интимной атмосферой. Для меня он, несомненно, «сердце» Парижа и также его «душа». И наверно, неспроста двадцать лет спустя моя дочь выберет именно Монмартр для создания первого музыкального видеоклипа своей рок-группы Markize.

Как я и ожидала, папа был в полном восторге. Он долго осматривал и восхищался этим волшебным историческим и культурным памятником, а затем продолжительное время общался с русскими художниками, рисующими прохожих на маленькой уютной площадке, заботливо окруженной старинными ресторанчиками. А один из художников с ходу набросал Алинкин и мой портреты.

Попутно мы посетили и музей Сальвадора Дали, находящийся рядом. А также слушали мессу в соборе Святого Сердца – Sacré-Coeur, о котором ходит давняя легенда, что он сделан из белого камня, который никогда не пачкается. Поэтому камень считается святым, и собор, естественно, тоже. Действительно, это единственное строение Парижа, которое никогда не подвергалось чистке, и при этом оно остается светлым во всех смыслах этого слова.

Также мы посетили и знаменитое историческое кабаре «Lapin agile» («Проворный кролик»). Со стаканчиком душистого сидра послушали французские ретропесни Эдит Пиаф и Ива Монтана в исполнении современных шансонье.

А «на десерт» мы попали на изысканный прекрасный концерт классической музыки в маленькой изысканной часовне там же. Пили чай на террасе хорошо известного ресторана «Chez Catherine» и там же поужинали, оценив насыщенные ароматные соусы традиционной французской кухни.

После того как над панорамой Парижа завис красно-оранжевый закат, у нас состоялась магическая прогулка на машине по сумеречному, незаметно перерастающему в ночной городу. И мы не могли не остановиться перед мифическим собором Парижской Богоматери, Notre Dame. Символически наступили ногой на кружок «нулевого километра», с которого начинается отсчет Парижа. Затем продолжили прогулку по ночному сияющему городу, щедро освещенному разноцветными огнями.

В машине Алинка, по своей привычке, промурлыкала нам несколько детских песенок и «со спокойной совестью» уснула, а мы, взрослые, еще до поздней ночи продолжали наслаждаться красивыми подсветками архитектурных памятников вдоль набережной Сены.

В последующие дни мы посетили величественный Louvre и знаменитый музей d’Orsay, в котором собрана огромная коллекция моих любимых импрессионистов. И, конечно же, по традиции взобрались на Эйфелеву башню, полюбовались невероятной, перехватывающей дыхание панорамой.

Не могли обойти и музей восковых фигур Grévin, который каждый раз поражает реалистичностью статуй знаменитых личностей, выставленных там. Он является «кузеном» английского музея Мадам Tissot.

Все эти туристические места и памятники мне были уже хорошо знакомы, но для моих родителей открывался совершенно новый и поразительный мир.

Одним словом, наша культурная программа получилась достаточно насыщенной. Мне очень хотелось доставить родителям максимальное удовольствие. Компенсировать десятилетия их однообразной жизни «взаперти».

Они оставались у нас три месяца – на срок действия визы. Мой муж был с ними гостеприимным и приветливым, хоть французы и не очень любят принимать родителей, а тем более жить с ними вместе продолжительный срок. И если для нас с Алинкой это было в радость, то, что касается Мишеля, по прошествии двух месяцев он начал сильно «напрягаться». Мне это было вполне понятно, и я была ему очень благодарна, что он приложил немало усилий к тому, чтобы доставить удовольствие моим родителям. Знала, что он делал это ради меня.

Но всему приходит конец. На исходе трех месяцев Алинкины бабушка с дедушкой вернулись в Москву – очень довольные и совсем не грустные – мы знали, что теперь все было открыто для новых встреч.

После их отъезда Мишель повеселел и сконцентрировался на нас троих. После работы приходил домой радостным, в хорошем настроении. Целовал нас с Алинкой, говорил ласковые слова, шутил.

Но все же я чувствовала, что его постоянно что-то гложет. Настроение было изменчивым – он легко переходил от смеха к грусти и к раздражительности. Ситуация с его мамой так и не наладилась. Более того, мне казалось, что у них еще больше испортились отношения. Вероятно, оттого, что она не пожелала познакомиться с моими родителями, пока они были у нас, как Миша ее ни уговаривал. Он был очень зол на мать, и мы оба начали инстинктивно избегать разговоров о ней.

Но самым тревожным было то, что с течением времени муж все чаще и чаще стал приходить с работы выпившим, а затем еще и «добавлял» за ужином. Я узнала, что перед тем, как зайти в дом, он каждый вечер заходил в бистро возле дома – «пропустить стаканчик». А возможно, два или три. Я могла лишь только догадываться.

Все это мне, конечно, не нравилось – прекрасно знала из опыта своей жизни в России, что пристрастие к алкоголю, аддикция, – это тяжелая болезнь, от которой крайне трудно избавиться. Порой даже невозможно – нужна сильная воля, которой обладает далеко не каждый. Я несколько раз попыталась серьезно поговорить с Мишелем, предостеречь. Но муж смеялся, говоря, что он «просто настоящий земной житель», любящий удовольствия, которые предлагает жизнь.

– Chérie, ты когда-нибудь видела меня пьяным? Чтобы я валялся под столом, как иные ваши парни в Москве? Аха-ха… Так что не волнуйся, я умею пить, у нас во Франции это составляет часть нашей культуры!

Мне хотелось верить, что это так, но все же я волновалась, так как тяга к алкоголю становилась у Мишеля слишком очевидной. Он уже не мог пообедать или поужинать, не выпив аперитива, а затем, за едой, бутылку красного вина.

Я знала, что он очень переживал из-за того, что наша жизнь складывалась не так, как ему хотелось. Его мама оставалась на своих жестких позициях, и он очень обижался, временами даже не хотел ехать проведать ее. Мне приходилось его уговаривать и даже настаивать на поездках. Это был его сыновний долг, и мне не хотелось, чтобы свекровь считала, что я «отвожу» от нее сына. Обычно все или почти все свекрови так рассуждают, это классика. Но все это было непросто, так как выпив, муж становился вспыльчивым и агрессивным, договориться о чем-то становилось невозможным. Кроме того, совершенно парадоксально, но он даже начал ревновать меня к моему ребенку, к Алинке! А также, с угрожающими нотками ревности в голосе, вспоминал пресловутый инцидент с Ариной.

– Нина, почему ты отправляешь меня к маме?! Может быть, у тебя есть какие-то планы? Чем ты занимаешься в мое отсутствие? Может быть, звонишь отцу Алины?! Ты ее так любишь, что, наверно, по-прежнему любишь и ее отца! Это именно то, что мне сказала Арина! А я и сам вижу, что ты любишь Алину больше, чем меня!

– Миша… Господи… но она же маленький ребенок! Как ты можешь сравнивать себя с ней? У меня совсем разные чувства к дочке и к тебе…

– В том-то и дело, что разные! Ее ты любишь больше!

Я замолкала в ошеломлении, в поиске убедительных аргументов. Приходилось уговаривать его, как ребенка. Как известно, мужчины часто ведут себя, как дети. Нужно все объяснять, ублажать, «гладить по шерсти». С пьяным это еще сложнее. Но, будучи по своей природе оптимисткой, я очень надеялась, что со временем муж успокоится.

Однако жизнь решила иначе. События начали стремительно разворачиваться, и не самым лучшим образом.

Мишель продолжал уже не выпивать, а основательно пить. Постоянно находился в каком-то странном лихорадочном состоянии, постоянно в запальчивом настроении. Он по-прежнему ежедневно признавался мне в любви, как и в начале нашей семейной жизни, но у меня возникло ощущение, что теперь он делал это автоматически, по французской культурной привычке, что ли. Или как будто давая мне понять, что раз он меня любит, то меня это ко многому обязывает.

Но его нервное, холерическое состояние делало даже самые нежные слова любви неубедительными, умаляло их ценность.

С мужем однозначно происходило что-то ненормальное, но я не могла понять: из-за чего именно? Из-за поведения матери? Из-за того, что ему наговорила обо мне Арина?

Но все это казалось мне не основанием для того, чтобы так сильно расстраиваться и топить свою печаль в алкоголе – мы ведь оставались вместе. А он ежедневно выпивал приличное количество различных спиртных напитков. Все это становилось настоящим камнем преткновения и тяжелым грузом в нашей и так непростой жизни. Я чувствовала, что, несмотря на все мои усилия создать мир и покой в семье, обстоятельства не поддавались контролю, постоянно ускользая от меня.

Очень тревожным стало еще одно явление. Трезвым Мишель был совершенно очаровательным человеком, постоянно стремящимся сделать мне и Алинке что-то приятное – под настроение покупал ей хорошие игрушки, а мне с десяток флаконов духов, красивые платья и украшения. Но стоило ему выпить лишь один бокал вина, он больше не мог остановиться, пока не опустошит бутылку. При этом ошеломляющим образом начинал меняться на глазах. Становился раздражительным, агрессивным, задиристым провокатором и хулиганом.

Так, в порыве сильного раздражения Мишель выхватывал из дрессинга какое-нибудь мое платье и разрезал его ножом в клочья. Или вытаскивал какую-нибудь Алинину куклу Барби и отрывал ей голову. Дочка заходилась в рыданиях. Я бросалась ее успокаивать, прижимала к груди, целовала, а это бесило Мишеля еще больше – он видел в этом проявление моей любви к дочери, а не к нему, то есть новый повод для ревности. «Прекрати целовать ее, ты ее избалуешь, испортишь!» – ревел он.

На следующий день, протрезвев и осознав, что натворил, он чувствовал себя виноватым. «Умирающим» голосом просил прощения у нас обеих и шел в бутики покупать новое платье и новую Барби. Подобные сцены стали повторяться все чаще и чаще. У Мишеля явно начиналось раздвоение личности.

Все это стало настоящей проблемой, которая каждый раз приводила меня в смятение, в особенности из-за ребенка. Я начала бояться за дочку, за ее психологическое состояние.

Однажды своим беспокойством поделилась с Франсуазой.

– Франси, я не понимаю, почему он так изменился! Мишель больше совсем не тот человек, с которым я когда-то познакомилась в Москве… С ним происходит что-то ненормальное. Как будто теперь у него возникло два лица – ангела и демона…

– Нина, я не хотела тебе говорить об этом раньше – была уверена, что Мишель образумился после своей женитьбы… Дело в том, что он всегда был таким, как ты сейчас описываешь его! До встречи с тобой он много пил, и одно время мы с Жан-Мишелем даже перестали приглашать его в гости! Так как за столом он сам постоянно наполнял себе бокалы, а выпив, становился агрессивным и провоцировал скандалы. Как-то рассказал нам, что его дед по матери, русский аристократ, тоже много пил и балагурил, был зачинщиком ссор. Кажется, и умер от этого. Когда Мишель встретил тебя, он очень сильно влюбился и вдруг преобразился, как нам показалось, умиротворился. Даже «братьям» в ложе с восторгом рассказывал о тебе и об Алине. Мы тогда все очень радовались за него, думая, что человек переродился. Но теперь я вижу, что «все возвращается на круги своя». Он добился своего – ты его жена и ему больше не нужно делать усилий. Уверен, что ты никуда от него не денешься, так как находишься в чужой стране. Вообще, я думаю, что он серьезно болен и что эта болезнь теперь прогрессирует.

Я очень расстроилась, решила еще раз основательно поговорить с Мишелем. Но разговор ничего не дал – он, как обычно, свел все к тому, что я «травмирована русским алкоголизмом» и вижу его повсюду.

Через несколько дней я сильно простудилась. Заходилась в нескончаемом кашле, очень похожем на бронхиальный. Мишель повез меня к терапевту. Врач оказался крайне разговорчивым. В 1989 году русских в Париже почти не было, и он принялся с любопытством расспрашивать меня о моих впечатлениях о Франции по сравнению с жизнью в России, о моих вкусах, о моей семейной жизни и т. п.

Я немного поколебалась – сказать главное или нет? Затем все же ответила с улыбкой, что мне все нравится во Франции и в моей семейной жизни, но что я обеспокоена тем, что мой муж употребляет слишком много алкоголя и к тому же смешивает его. Что я волнуюсь за его здоровье. Спросила мнение врача и совет.

Я была уверена в том, что он поддержит меня. Но, к моему удивлению, он молчал, находясь в некотором замешательстве.

Мишель громко непринужденно рассмеялся.

– Доктор, вы, вероятно, слышали об обстановке в России? Моя жена настолько привыкла к тому, что там каждый второй спивается, что теперь очень сильно беспокоится за меня! Она еще не поняла, что у нас, во Франции, существует культура пития!

Врач тоже рассмеялся и начал с любопытством рассматривать меня как музейный экспонат, как заморскую диковинку, привезенную с задворок цивилизации, откуда-то из «дремучей деревни» по имени Россия.

Затем произнес назидательно:

– Мадам, позвольте мне дать вам совет! Пейте за столом вино вместе с мужем, разделяйте его удовольствие! Не будьте ему матерью, будьте женой – он сам знает, что ему делать!

И, заговорщицки переглянувшись, оба громко рассмеялись.

Я была разочарована. Моя надежда на то, что врач все поймет и порекомендует Мишелю быть умеренным, не оправдалась. Хотя даже в парижском метро висели плакаты: «Consommez l’alcool avec modération!» Как врач мог не придерживаться здорового образа жизни и не советовать его пациенту?

После того как мы вышли от врача на улицу, муж снова принялся смеяться.

– Нинулечка, больше никогда не говори такого никому! Иначе ты сама поставишь себя в смешное положение! Ты видела реакцию врача? Tu étais ridicule! Это смехотворно! Здесь люди не понимают такого поведения!

Я молчала. Поразмыслив, решила не спорить с ним, а искать настоящего специалиста. Пойти посоветоваться с ним самой. Но найти его было непросто – в справочниках не нашла врачей-наркологов. Франсуаза тоже толком не знала, куда можно было обратиться.

Через несколько дней я позвонила мужу на работу.

Приветливая секретарша ответила, что он еще не вернулся с обеда – ушел с клиентами VIP. Я удивилась – была уже почти половина четвертого.

– Извините, мадам, а он давно ушел на обед?

– В 12 часов. Вы его супруга? Ему что-то передать?

Поблагодарив, я повесила трубку, задумалась. Посмотрела на часы, подумав, что ошиблась часом. Но нет, не ошиблась. Почему же он еще не вернулся – в такое время? Я знала, что деловые обеды в Париже длятся не более двух часов. А тут получается уже больше трех. Странно…

Минут через пятнадцать-двадцать раздался звонок. Это был Мишель. Очень оживлен и явно «навеселе». Разговаривал со мной несколько манерно, театрально, как обычно говорят люди, когда знают, что их слушают посторонние.

– Дорогая, ты звонила мне? У тебя все хорошо? У меня был важный разговор с клиентами. До вечера. Целую…

Я не придала всему этому значения. Но неприятные события начали неудержимо сыпаться одно за другим.

Некоторое время спустя муж вернулся с работы раньше обычного. Снова выпившим и в разъяренном состоянии. С возмущением сообщил мне, что его уволили с работы. «По недоразумению», как он объяснил. Но, расспросив его, я поняла, что все было закономерно. Оказывается, за последние полгода он каждый раз ходил с клиентами обедать в хорошие рестораны, в которых оставался по 3–4 часа, заказывая дорогие блюда и напитки.

Фирме, которая все оплачивала, эти обеды «выливались в копеечку», а результата не следовало – достаточного количества заказов от клиентов Мишель не приносил. Таким образом, убытков получалось больше, чем прибыли.

Пока я готовила ужин, размышляя о случившемся, о том, что нам это несло, муж сидел за обеденным столом перед телевизором, опустошая плоскую бутылочку виски, которую принес с собой. Следом за ней открыл еще и бутылку «Bordeaux». Я очень расстроилась – работы у него больше нет, а пьет еще больше, чем раньше! Но все еще надеялась, что это был исключительный случай – желание «залить грусть-обиду» за увольнение, а после он возьмет себя в руки.

Попыталась убедить его в этом, «вдохновить» на немедленные поиски нового места. Но в конце разговора я неосторожно обмолвилась, что любая фирма увольняет работника, будь он директором или простым служащим, если он не приносит ей ожидаемой прибыли. Что такой исход был вполне предсказуем.

Лучше бы я этого не говорила! Мишель пришел в бешенство. Недолго думая он схватил с обеденного стола большой острый нож для нарезки запеченного мясного филе и запустил его в меня!

Я находилась напротив мужа на расстоянии трех метров. У меня сработал рефлекс – резко отклонилась в сторону, и нож ударился о стену рядом с моей головой, отбив кусочек кафеля. Я с ужасом осознала, что если бы не успела увернуться, то он наверняка попал бы мне в глаз. Но Мишель этого даже не заметил – он уже отвернулся к телевизору и, спокойно отдуваясь, наливал себе очередной бокал красного вина.

Выйдя из оцепенения, я стала глазами искать Алинку, надеясь, что она не видела этой сцены. К счастью, нет, и я быстро ее увела в детскую. Перенесла туда и тарелку, но малышка была напугана, отказывалась от еды.

Все принимало опасный оборот. Я была глубоко потрясена выходкой Мишеля. Складывалось впечатление, что он даже не осознавал того, что делал. А это было еще опаснее. Но я пока не представляла себе, что могла бы сделать в этой обстановке. Ругаться с пьяным было бесполезно, могло стать только хуже. Поэтому решила больше не разговаривать с мужем, а на следующий день посоветоваться с Франсуазой. И еще срочно искать работу, чтобы помогать ему. Так как теперь мы больше не могли поддерживать прежний уровень жизни – Мишель переходил на пособие по безработице.

Кроме того, я начала задавать себе насущные вопросы. Нож – плохое предзнаменование, а что может быть дальше?

Мишель становился непредсказуемым. Я ломала себе голову – что предпринять, чтобы оградить нас с ребенком от возможного риска? Но никакого конкретного выхода не видела. Разве что разъехаться с мужем, пока он не согласится лечиться. Но вот только куда? Переехать было некуда.

На следующее утро Мишель проспался и совершенно ничего не смог вспомнить о предыдущем вечере. Очень удивился и искренне огорчился, когда я рассказала ему о брошенном ноже. Слезно просил прощения, предложил проехать по магазинам, купить подарки мне и Алинке. Я отказалась. Подарками он ничего не исправил бы, да и не хотелось, чтобы он таким образом «откупался» от меня, считая после, что теперь прощен и что инцидент исчерпан. Это было бы слишком просто.

К тому же нам нужно было начинать учиться «хорошо» считать деньги, так как их стало немного. Я сказала Мишелю о своем намерении устроиться на работу. Вначале он меня отговаривал, говоря, что скоро сам найдет другой пост. Просил не волноваться, а продолжать учить французский язык, которым я еще недостаточно хорошо владела. Обещал больше «не пить много» и не смешивать виски с вином, по причине чего, по его словам, он накануне «потерял голову».

Муж действительно начал делать кое-какие усилия, сдерживаться в количестве спиртного и снова стал милым и заботливым, как и раньше. Но, к сожалению, это продолжалось недолго.

За обедом и ужином он ограничивался только вином, но каждый раз полностью опустошал бутылку. Я попробовала пить больше вина за ужином вместе с ним, наивно предполагая, что так ему достанется меньше. Но это не оказалось выходом из положения. Не тут-то было – Мишелю постоянно «не хватало». Тогда он открывал новую бутылку и опустошал ее до дна.

Действительно, я никогда не видела мужа пьяным до такой степени, чтобы у него заплетался язык или он валился под стол. Но степень его опьянения всегда определялась степенью агрессивности, которая от него исходила. Это было невероятное, ошеломляющее зрелище: из милого, доброго аристократа он вдруг в мгновение ока превращался в злобного агрессивного субъекта с вылезающими из орбит глазами и с садистскими замашками. Настоящий оборотень!

Обычно это происходило в конце ужина, после того, как он осушил бутылку. Внезапная метаморфоза, которая каждый раз приводила меня в ужас, так как я боялась, чтобы он не причинил зла ребенку. Я срочно уводила дочку в ее комнату, укладывала спать, чтобы она не видела в этом состоянии того, кого считала своим папой.

Но, конечно, полностью оградить ее от всего мне не удавалось, и это приводило меня в отчаяние. Я все больше приходила к выводу, что нам нужно как можно скорее разъезжаться. А как, куда, на какие деньги, совсем не представляла себе.

Поэтому, чтобы выиграть время для поиска решения, продолжала уговаривать мужа и следить за тем, чтобы он не пил слишком много, прятала бутылки с вином.

Вскоре я стала замечать странные явления. Мишель выходил из дома купить газету или сигареты, а по возвращении надолго закрывался в своем кабинете, предупредив меня, что он «работает» – просматривает предложения по найму. Интернета тогда еще не было, и обычно люди отвечали письменно на объявления в газетах.

Я не мешала ему, занималась своими делами. Но когда он, наконец, выходил из кабинета, то я невольно отмечала, что он находился в другом состоянии, чем до того, как зашел туда, – «заведенным», раздражительным, ищущим зацепки для ссоры.

Какое-то время я недоумевала, пока, наконец, прибирая его кабинет, не наткнулась на кучу пустых плоских бутылок из-под виски и коньяка, спрятанных за диваном. Тогда поняла, в чем дело.

Обнаружив пустые бутылки, я поругалась с мужем. Он, как обычно, пообещал мне прекратить пить. Несколько дней подряд я проверяла его кабинет – больше бутылок там не было. Но все же у меня было навязчивое ощущение, что он продолжает пить тайком, пряча их в другом месте. Так как вспышки агрессивности продолжались, как и запах алкоголя, который постоянно исходил от него. Как и продолжались его упреки в том, что я люблю дочь больше, чем его, и что это связано с отцом Алины.

Однажды он заявил, свирепо сверля меня глазами:

– Я уверен, что Арина рассказала мне правду – ты изменила мне с отцом Алины! Ты ездила тогда в Москву именно к нему! И теперь знаю, как лучше отомстить тебе, чтобы было больнее всего! Я сделаю это посредством твоего ребенка!

Он встал из-за стола и неровными шагами, качаясь, направился в комнату спящей Алинки. Я в ужасе бросилась вперед, перекрывая ему дорогу, надеясь его остановить, не представляя себе, что он мог бы натворить. В таком состоянии ни угрозы, ни ласковые слова на него не действовали.

В ту ночь, мне показалось, он был на грани чего-то страшного, чего мы едва избежали. К счастью, миновало. Вцепившись в Мишеля, я кое-как смогла задержать его, переключив внимание на другой сюжет, который также волновал моего мужа – на его отца. Я сделала вид, что немедленно иду звонить ему. Отец был единственным человеком, которого муж побаивался. Мишель как-то сразу обмяк и, шатаясь, вернулся в гостиную. Быстро успокоился и сидел, уткнувшись в телевизор с мрачным видом оскорбленной добродетели.

У меня появилось настойчивое, навязчивое чувство грозящей нам с дочкой опасности, отделаться от которого мне уже не удавалось.

Я принялась усиленно искать работу, чувствуя, что это становилось просто жизненно необходимым.

Вскоре Мишелю повезло – ему предложили новое место, и он снова начал работать. Я перевела дыхание: «Дай-то бог!» Появилась надежда, что муж войдет в колею, перестанет пить или хотя бы ограничит свою «культуру пития». Но моя радость была непродолжительной – увы, через месяц-полтора его снова уволили. Он не прошел испытательный срок.

– Это фирма идиотов, с которыми невозможно работать! Я многое им принес, но они не оценили! – в сердцах воскликнул Мишель, вернувшись домой и сообщив мне эту неприятную новость. Но я уже прекрасно знала, что это было лишь оправдание, поэтому сочувствия муж у меня уже не вызвал. Конечно, я ему не поверила – людей, которых приносят фирме «многое», не увольняют. Причина, несомненно, заключалась только в нем. Скорее всего, он опять начал практиковать «коммерческие обеды» с потенциальными клиентами, часами просиживая в ресторанах.

Вскоре я узнала от соседки, что недалеко от нашего дома, на пешеходной коммерческой улице владелец магазина оптики ищет ассистентку и фотографа – в одном лице.

Не теряя времени, отправилась к нему на встречу, одевшись «по-деловому» и сделав красивую прическу. Собеседование прошло на удивление гладко, и по окончании его мужчина предложил мне начать работать «хоть завтра». Но сразу предупредил, что зарплата будет очень маленькой, так как я иностранка, а русский язык ему «как бы ни к чему».

Я согласилась, не раздумывая. Понимала, что в моем положении не могла позволить себе привередничать. Нужно было брать любую работу за любую зарплату. Мне было необходимо «зацепиться», начать профессиональную деятельность, хоть какую.

Во Францию ежегодно прибывали примерно 200 тысяч иммигрантов из арабских и африканских стран – бывших французских колоний. Французское правительство считало себя в долгу перед ними, в ответе за «грехи» своих предков, поэтому не только принимало всех, но и обеспечивало хорошими пособиями и бесплатным жильем.

Эти люди владели французским языком, и те, кто хотели работать (таких тоже было немало), имели очевидное преимущество по сравнению со мной. Поэтому я знала, что такая конкуренция обязывала меня принять то, что само шло ко мне. «Лучше синица в руке, чем журавль в небе…» – говорила себе. А дальше – что Бог даст.

На следующий день, придя в магазин, я начала с энтузиазмом выполнять порученные мне обязанности, стараясь проявить себя как можно лучше. Мне было необходимо удержаться на своем месте. Понимала, что через месяц-другой меня могут выставить за дверь, как и Мишеля, если я не буду «соответствовать».

В мои функции входила, помимо приема клиентов, съемка фотографий на документы. Я быстро овладела этой техникой и даже получала от этого немалое удовольствие. Мне всегда нравилось фотографировать. Тщательно выбирать оригинальный ракурс, делать акцент на том, что мне казалось главным. Конечно, фотографии на документы это нечто другое, чем снимки, скажем, пейзажей.

Но все же я подошла к этой работе «творчески», ища и находя наилучший ракурс и подсветку, чтобы клиенты оставались довольны.

Вскоре появились результаты. Кто-то из клиентов сказал моему шефу, что я делаю самые лучшие фотографии во всей округе. За два-три месяца число клиентов удвоилось. Но владелец побаивался, чтобы я не попросила прибавку к зарплате, поэтому постоянно говорил мне, что «нужно совершенствоваться», что «всегда можно сделать еще лучше».

Больше всего на свете я боялась потерять работу – понимала, что от этого обстановка дома может только ухудшиться, поэтому без конца делала усилия – «еще лучше».

Свою маленькую зарплату я вкладывала в «общий котел», чтобы мы не терпели лишений в питании. Ребенку нужно было давать самое лучшее. Но вскоре поняла, что мой доход давал мужу возможность продолжать тратить деньги на алкоголь, как и раньше.

Пока я работала, Мишель оставался дома – «искал работу» – по объявлениям в газетах, как он мне говорил. Но газет я не видела, ни того, чтобы он писал какие-либо письма-приложения к своему резюме. Даже его резюме я не видела – муж не хотел, чтобы я касалась вопроса поисков его работы.

В пять вечера Мишель обычно ходил забирать Алинку из школы – она уже пошла в подготовительный класс. А я возвращалась домой около девяти вечера, и тогда мы ужинали все вместе. Но каждый раз, приходя домой, с досадой констатировала, что Мишель уже «накачан». От него пахло алкоголем, он снова был раздражен.

В такие моменты Алинка пряталась у себя в комнате или под столом в гостиной. Она стала бояться отчима, которого считала родным отцом. Дочка часто говорила мне, что ей плохо без меня, просила, чтобы именно я забирала ее из школы. Но когда я расспрашивала ее, чтобы выяснить, если Мишель грубо с ней обращался, она отрицала и замолкала. Мне казалось, что она просто капризничает, и уговаривала ее слушаться Мишеля. Я все-таки не могла себе представить по-настоящему, что он был способен обидеть маленького ребенка. К тому же при мне он обращался с Алинкой добродушно-шутливо. Тогда я еще не знала, что Мишель просто запугал ее, угрозами запретив рассказывать мне правду.

Но сколько веревочке ни виться… Однажды после ужина, когда муж, как обычно, уткнулся носом в телевизор, я приготовила дочке ее ежедневную вечернюю ванну. С большим количеством пены, в которой она любила играть и плескаться. Мы весело перекидывали пригоршни пены друг на друга, смеялись, и затем я начала вытирать малышку полотенцем. И тут я вдруг обнаружила несколько синяков на ее ручках и ножках. Иногда и раньше замечала один-два и спрашивала откуда они. Дочка говорила мне, что ударилась в школе. Я не придавала этому значения – какой ребенок не падает в школе или на спортивной площадке?

Но на этот раз синяков стало больше и к тому же на бедре была крупная кровавая ссадина. Почувствовав неладное, я стала настойчиво расспрашивать ребенка. Алинка долго отмалчивалась, а затем расплакалась:

– Папа сказал, что я нехорошая… Папа сказал, что исправляет меня… – всхлипывая, призналась она.

Я смотрела на ее маленькое невинное личико, на ее заплаканные круглые доверчивые глазки, и тут меня охватила ярость, которую я никогда в своей жизни не испытывала. Сердце, казалось, выскочит из груди.

Алинка принялась натягивать на себя спортивный костюмчик, а я подскочила, как пружина, и бросилась в гостиную, в которой Мишель по-прежнему сидел, уставившись в телевизор, с неизменным бокалом в руке. Подлетев к нему, я схватила его за шиворот, закричала, не узнавая своего изменившегося голоса:

– Если ты еще хоть раз прикоснешься к моей дочери, я убью тебя!

Бокал перевернулся, вино разлилось. Мишель удивленно вскинул на меня глаза, будто не веря своим глазам и ушам. Затем медленно поставил бокал на стол, с досадой оглядел лужицу вина и начал уговаривать меня «успокоиться», пытаясь убедить, что Алинка «врет». Но, конечно, я не поверила ему – ссадина и синяки были доказательством. Кроме того, я знала, что дочка не так воспитана, чтобы лгать. Она всегда говорила мне только правду, даже когда это было совсем не в ее интересах. Была приучена к честности с самого раннего возраста. Да и вообще, дети в маленьком возрасте еще не умеют лгать.

Я находилась в отчаянии, снова принялась ломать голову – какой выход? Мне было жизненно необходимо работать. И я никак не могла уходить из бутика раньше, чтобы самой приходить за ребенком в школу. Срочно требовалось найти какое-то решение – стала очевидной невозможность оставлять дочь наедине с Мишелем.

Обдумав все, я решилась. Пошла к неработающей соседке, Денизе, сын которой ходил в тот же класс, что и Алинка. Не объясняя причин, попросила ее забирать мою дочку из школы вместе с ее сыном и держать у себя до моего прихода с работы. Естественно, за деньги. Она сразу согласилась и прямо спросила меня, вызвана ли моя просьба поведением Мишеля. Объяснила, что часто слышала, как у нас в квартире плакала Алинка и как кричал на нее мой муж. Он всегда оставлял дверь в садик открытой, поскольку часто курил в кресле под розовым кустом у самой двери. Соседка, живущая над нами, знала все, что происходило в квартире. Осторожно рассказала мне, что как-то видела через открытую дверь, что мой муж грубо обращался с Алинкой в мое отсутствие. Но очень просила меня ничего не говорить ему – боялась, чувствовала его «опасным».

Когда я сообщила Мишелю, что наняла няню, он принял трагичный вид оскорбленной невинности, но возражать не стал. Так как я твердо сказала ему, что в противном случае просто подам на развод. Эта мысль стала все чаще приходить мне в голову. У Мишеля совершенно однозначно развивался алкоголизм, а лечиться он отказывался, несмотря на мои уговоры. Как и все подобные люди, он уверял меня, что это вовсе не алкоголизм, а «снятие стресса». Или что он «просто умеет радоваться жизни, как Гаргантюа и Пантагрюэль» – его любимые герои романа Франсуа Рабле.

Таким образом, с няней я могла продолжать работать спокойнее, зная, что после школы Алинка находится у нее и муж не может тронуть ее. Но умом все же понимала, что это всего лишь оттяжка, что нормальной жизни, скорее всего, у нас больше уже не будет.

А вскоре произошло еще одно тяжелое, очень тяжелое событие, которое явилось началом конца. Оно глубоко потрясло всех нас и вызвало необратимые последствия.

В тот день у меня был выходной. Алинка снова приболела – сильно простудилась и много кашляла. Я разволновалась, подозревая бронхит. Стала просить Мишеля, чтобы он отвез нас на машине к врачу. А он, как обычно, сидел с бокалом вина перед телевизором и смотрел какой-то приключенческий фильм. «Очень интересный», по его словам, поэтому отказался везти нас. Посоветовал мне отвести дочку пешком на прием в больницу, которая находилась на соседней улице.

Я понимала, что спорить с ним – это лишь только терять время. Поэтому быстро одела ребенка и повела к врачу.

На месте нас приняли быстро. Женщина-педиатр долго и внимательно выслушивала и осматривала дочку. Я сидела поодаль и отвечала на вопросы, которые она задавала мне время от времени. И вдруг она обратилась непосредственно к Алине:

– Скажи, моя хорошая, откуда у тебя синяки здесь и там? Это мама тебя наказывает?

Я обомлела. Алинка немного помолчала, а потом ответила:

– Нет, не мама, а папа. Он меня исправляет, когда я непослушная. Он так сказал.

«Исправляет» было любимым словом Мишеля, когда он говорил об Алинке. «Ее надо исправлять, иначе она вырастет избалованной», – часто назидательно произносил он мне.

Врач бросила на меня молниеносный взгляд, но ничего не сказала, о чем-то размышляя. Но ее лицо стало напряженным. Установилось тяжелое молчание.

Я почувствовала, что оно не сулит ничего хорошего. Пришла в полное замешательство – если Алина так ответила, то, значит, Мишель все же продолжал грубо обращаться с ней. Возможно, когда я выходила на пять минут в булочную рядом с домом. Так как последнее время он отказывался выполнять мои просьбы. У меня в памяти всплыли случаи, когда, возвращаясь, я видела дочку, сидящую под столом. Но не придавала этому значения, думая, что она просто так играет – как все дети. Теперь же отчетливо осознала, что она пряталась от Мишеля.

Наконец, врач прервала молчание, бесстрастным голосом попросила меня подождать и вышла из кабинета. Через несколько минут она вернулась с мужчиной средних лет, представила его как заведующего отделением. Сухо поздоровавшись со мной, он принялся деловито осматривать Алину вместе с женщиной, расспрашивать ее. Я внутренне ахнула. Выяснилось, что Мишель, помимо прочего, дергал ребенка за волосы и стегал ее скакалкой. У нее была такая, резиновая, но потом она куда-то исчезла – видимо, Мишель решил скрыть «улику». А Алинка никогда ничего не рассказывала, теперь мне стало окончательно ясно – боялась Мишеля.

Заведующий нахмурился, повернулся ко мне.

– Мадам, вы в курсе, что ваш муж истязает дочь?

Я находилась в оцепенении. Запинаясь, попыталась объяснить, что уже «очень категорично» разговаривала с мужем, и он пообещал мне больше не прикасаться к дочке. Но я чувствовала, что мои слова звучали как детский лепет, что им не верят, и дело приобретает серьезный оборот.

Мужчина сурово посмотрел на меня поверх узких очков в тонкой металлической оправе.

– Вы понимаете, что это подсудное дело?! Вашему мужу грозит несколько лет тюрьмы! Осмотр показывает, что это не просто шлепки. Если следствие выяснит, что вы не истязали дочь вместе с мужем, то вы не попадете в тюрьму. Но очень вероятно встанет вопрос о лишении вас родительских прав, поскольку вы не приняли мер, чтобы оградить ребенка от грубого обращения отца. Тогда девочку поместят в детский дом. Одним словом, сейчас я пока оставляю ее в больнице и передаю дело в прокуратуру. На днях ваш муж будет вызван повесткой к следователю по детским делам. Возможно, следователь сочтет нужным вызвать с ним и вас.

Меня начало бросать то в жар, то в холод. Я пришла в такой шок, что с трудом раскрывала рот. Свело мускулы лица. С ужасом слушала его слова, видела маленькую грустную Алинку, сидящую на больничной койке с голенькой худенькой грудкой, с проступающими через кожу ребрышками, смотрящую на меня круглыми испуганными глазками. Я чувствовала себя полным чудовищем, преступницей – недосмотрела, не уберегла… Дальше я была не в состоянии разговаривать, что-то объяснять. Меня как будто парализовало.

Заведующий подошел к телефону, набрал номер. Тут же вошла нянечка, взяла Алинку за ручку и увела, даже не дав мне попрощаться с ней. Врач, видя мою ошеломленность, холодно объяснила, что я имею право приходить в больницу навещать дочку в приемные часы.

Выйдя на улицу, я, как робот, медленно отправилась домой. Ноги были ватными. Я не могла опомниться – все произошло так быстро и казалось нереальным – как в тяжелом сне. Французских законов я тогда совершенно не знала. Не знала того, что дети находятся под пристальным вниманием всех органов защиты прав ребенка. Что любое подозрение окружающих о грубости к нему со стороны родителей, вообще, взрослых, должно сразу же сообщаться в полицию или в прокуротуру.

Не помню, как дошла до дома. Войдя в прихожую, я горько разрыдалась. Презирала Мишеля, презирала себя.

Муж по-прежнему сидел перед телевизором. На столе стояли три пустые бутылки из-под вина, и по его «осоловелым» глазам я поняла, что он уже «готов».

– Что такое? Что случилось? – раздраженно спросил он, не отрываясь от экрана.

Сквозь душащие меня слезы я обрывочно рассказала то, что произошло.

– Они поняли, что ты бил Алину! На ее теле остались следы! Это чудовищно! Как ты мог, как ты посмел?! Ты же обещал мне не трогать ребенка! Мне даже не дали на прощанье поцеловать ее! Они вели себя так, как будто она их собственность! Она была так напугана! Ты просто монстр! Теперь тебя вызовут к следователю!

Я залилась слезами и уже не могла остановиться.

И тут на моих глазах Мишель начал «звереть». До него, наконец, дошел смысл моих слов. Сначала он оторопело уставился на меня, а затем его глаза начали вылезать из орбит, наливаясь бешенством.

– Ты все это устроила специально! Ты хочешь засадить меня! Избавиться! Мать предупреждала меня! Но ничего у тебя не выйдет! Если я должен идти в тюрьму, то тогда уж пойду не зря – до этого я убью тебя! – взревел он.

В порыве бешенства Мишель бросился на меня. Вцепился мне в горло, резко сдавил руки. Я стала задыхаться. Мелькнула мысль, что это все…

А в больнице оставалась Алинка. Собрав все свои силы, я рывком оттолкнула его, ударив одновременно коленом так сильно, как смогла. Мишель охнул и разжал руки.

Я бросилась по длинному коридору в спальню. Влетела и закрыла дверь на защелку. Правда, она была слабой, не как настоящий запор, но все же помогала выиграть какое-то время.

Мишель медленно подбирался к двери, опьянение явно ослабило его. Он был высоким и мускулистым. При его 1 метре 87 сантиметрах он мог одним движением скрутить меня в «бараний рог». Мне просто повезло, что он на мгновение выпустил меня из рук.

Дверь затряслась. Я чувствовала, что он вот-вот сломает щеколду. Мишель ругался и кричал, что выломает дверь и убьет меня. Я бросилась к ставням, начала открывать их. Мы жили на первом этаже, у меня оставалась надежда выскочить через окно.

В тот момент, когда я распахивала ставни, Мишель взломал дверь и тяжело ввалился в спальню. В это время мимо окна проходил какой-то мужчина. Услышав крики и увидев меня, карабкающуюся на подоконник, он испуганно шарахнулся в сторону.

Мишель тоже увидел за окном мужчину и на время умолк, приостановился.

Я воспользовалась этим и соскочила с подоконника наружу. У меня снова возникло острое ощущение, как когда-то в Ленинграде, что я смотрю фильм, что все это происходит не со мной.

За моей спиной Мишель резким рывком с грохотом закрыл ставни. В тот страшный ноябрьский вечер я оказалась на пустынной улице одна. В темноте, без денег и без документов, в одиннадцать часов вечера. Пронизывающий до костей холод. Но именно холод вернул меня к реальности, к осознанию того, что все это не сон и не фильм.

Я точно знала, что домой не вернусь. Поняла, что Мишель действительно способен на все. У него было очевидное состояние невменяемости, аффекта. Он был уверен, что я специально «подставила» его, хотя все произошло независимо от меня. Если бы он отвез нас с Алиной к частному педиатру, то тот тоже задал бы ему какие-то вопросы, но Мишель вывернулся бы, как обычно. Сказав, например, что Алинка дерется с детьми в школе и синяки оттуда. А она не посмела бы возражать.

Но, несмотря на то, что эта ситуация приводила меня в ужас, я подумала, что в конечном итоге это к лучшему. Хорошо, что Алинку оставили в больнице – там она будет в безопасности. И нужно было обязательно положить всему этому конец. Только я совершенно не представляла, как быть дальше, что делать. Куда ночью идти без денег, документов, одежды? Я даже не знала, где находилось отделение полиции.

Чтобы немного согреться и подумать, я начала бегать рысцой вокруг дома. На мне были лишь джинсы и тонкая кофточка. Убеждала себя, что мне не холодно, ну совершенно не холодно – рассчитывала на силу самовнушения. Но, казалось, от бега я не только не согревалась, но от сильного ветра мне становилось еще холоднее. Я по-прежнему находилась в некотором оцепенении, не понимая до конца неожиданного поворота этой ситуации. Но главным было то, что в нее был втянут мой ребенок. От этих мыслей у меня больно защемило сердце. Хотелось плакать, кричать, куда-то бежать без оглядки. Но куда бежать? Где переночевать? Я даже не могла попасть на лестничную площадку – у меня не было при себе «паса», чтобы открыть входную дверь в дом.

Вдруг я услышала шум шин подъезжающей машины. Инстинктивно пошла ей навстречу. Машина затормозила, и я с облегчением отметила, что это был полицейский патруль.

Четверо мужчин вышли из машины. Пристально рассматривали меня с головы до ног.

– Это вы? – спросил один из них.

– Да, это я, – ответила совершенно машинально.

– Садитесь!

Как будто они знали, что беда именно у меня, а я знала, что они ехали именно ко мне! Позже выяснилось, что кто-то позвонил в полицию и сказал, что «происходит опасная семейная драма». Вызвал патруль. Скорее всего, это был тот самый мужчина, проходивший мимо окна. Спасибо ему. Его звонок, возможно, спас меня от замерзания на улице.

Мне открыли дверцу машины. Я дрожала как осиновый лист. Кто-то протянул мне куртку.

Полицейские расспросили меня о том, что произошло. Объяснила, что мой муж много выпил и «потерял голову». В подробности не вдавалась. Все же не хотелось ему вредить, рассказывать про случившееся в больнице.

– Ваш муж остался дома? Сейчас мы вместе пойдем к вам. Вы возьмете теплые вещи, документы и деньги. Отвезем вас сначала в комиссариат, а затем в гостиницу. Вам нужно будет где-то переночевать. В помещении полиции это невозможно.

Странно, подумала я, мой муж хулиганит, а из дома уйти должна я, а не он. В России было бы совсем наоборот – его бы забрали и продержали ночь в отделении, я могла бы спокойно провести ночь дома. Какие странные законы во Франции…

Но выбора мне не предлагали. Я послушно последовала к двери нашей квартиры «под конвоем» трех полицейских. Один из них позвонил в дверь.

– Кто там? – раздался осторожный голос Мишеля.

– Полиция. Откройте!

– Одну минуту… Мне нужно одеться.

За дверью послышались возня, топот. Мишель явно бегал, приводил квартиру в порядок.

Наконец, он открыл дверь. На пороге стоял вполне трезвый, улыбающийся, симпатичный мужчина в шелковом халате и с аккуратно зачесанными назад волосами. Когда он успел протрезветь?

Я не верила своим глазам – Мишель вновь преобразился! Как актер, который перевоплощается, входя в роль. Несомненный талант… Не зря он часто, смеясь, называл себя «комедиантом». В юности он часто участвовал в театральных постановках. Да, «ломать комедию» было одной из его блестящих способностей. Бархатным, хорошо поставленным голосом, с деланым удивлением, он обратился к полицейским:

– А в чем, собственно, дело, господа?

– Нам сообщили, что вы грубо обращаетесь с женой. Разрешите пройти!

Мишель посторонился. Полицейские принялись осматривать квартиру, вошли в салон, то есть, по-русски, в гостиную.

Я продолжала изумляться. Стол был чистым, пустые бутылки и тарелки исчезли. Полный порядок. Он что, сделал это после моего бегства, протрезвев и опасаясь осложнений? Такое впечатление, что он догадывался, что вечер закончится встречей с полицией.

Наблюдая за произведенным эффектом, Мишель удовлетворенно усмехнулся и немного приблизился к полицейским. Я заметила, что он жевал жевательную резинку, видимо, для того, чтобы устранить запах алкоголя.

– Господа, я должен кое-что объяснить вам. Моя жена – русская… со всеми вытекающими из этого последствиями. Ностальгия, нервы, семейные сцены… В общем, ничего серьезного – просто разница в культурах. Мне очень жаль, что вас побеспокоили зря.

Но полицейские не были наивны. Не ответив ему, один из них обратился ко мне:

– Мадам, берите все самое необходимое, что вам понадобится завтра. Собирайтесь, ждем вас.

Они остановились в прихожей у выхода.

Я быстро побросала в большую дорожную сумку Алинины и свои вещи. Взяла свою ручную сумку с документами и с оставшимися деньгами. Денег было мало – я только заплатила соседке за дочку вперед.

Из квартиры вышла, не попрощавшись с Мишелем. Полицейские следовали за мной, окружив меня со всех сторон, возможно, опасаясь, что Мишель может броситься на меня. Но я хорошо знала его характер – он никогда не скандалил при посторонних. И тем более при полиции.

Меня отвезли в отделение. Записали мои показания, «main courante», такой порядок. Было уже далеко за полночь. Оставалось еще найти недорогую гостиницу, а утром мне нужно было идти на работу.

Один из инспекторов спросил меня, смог бы кто-то из друзей принять меня на ночь. И тут я вспомнила, как Франсуаза когда-то говорила мне, чтобы я ей звонила «в любое время дня и ночи, если Мишель начнет хулиганить». Она была уверена, что такое может произойти.

После небольших колебаний я решилась позвонить подруге. Франсуаза не работала, поэтому я подумала, что она сможет назавтра выспаться. Трубку сняла она сама. Попросив прощения за такой поздний звонок, я в двух словах объяснила ситуацию.

– Буду через 15 минут, – коротко, по-деловому ответила Франсуаза и отключилась. И действительно, вскоре она приехала на машине, предъявила инспектору документы и затем увезла меня в свой особняк.

Дома подруга принялась подробно расспрашивать обо всем. Я просто валилась с ног от физической и моральной усталости, от пережитого шока заплетался язык. Попыталась объяснить, как могла. У меня оставалось лишь несколько часов перед тем, как идти на работу. Франсуаза смерила меня внимательным взглядом.

– Нина, ты не можешь завтра, вернее уже сегодня, идти работать. Ты знаешь, что у тебя правый глаз залит кровью?

Я кинулась к зеркалу. Действительно, в правом глазу было большое кровяное пятно. Видимо, лопнули сосуды, когда Мишель сжал мне горло, так как моего лица он не касался.

– В общем, так, – продолжала подруга, – сейчас мы ложимся спать! На работу ты не идешь. Утром все обсудим с Жан-Мишелем. Подумаем, как быть с Алиной. Нужно обязательно посоветоваться с юристом.

Я очень испугалась, что меня уволят, если я не явлюсь на работу. А для нас с дочкой это было недопустимо, просто немыслимо!

– Франсуаза, я должна идти, иначе меня уволят! Ты понимаешь, что тогда это будет полная катастрофа! У меня же Алинка! Как, на что нам тогда жить?!

– Ничего, я беру это на себя. Когда проспимся, я поеду к твоему шефу. Мы его давние хорошие клиенты – вся семья заказывает у него очки. Он не станет портить отношения, рисковать потерять клиентов. Объясню ему, что у тебя чрезвычайные обстоятельства. А на работу ты выйдешь послезавтра, когда успокоишься.

Наверно, Франсуаза была права. Я подчинилась – находилась в таком состоянии, что необходимо было время, чтобы прийти в себя и все обдумать.

Легла спать и, несмотря на сверлящие голову тяжелые мысли об Алинке, вскоре отключилась.

Наутро, когда я спустилась в салон, Франсуаза и Жан-Мишель уже завтракали – кофе со свежими круасанами, апельсиновый сок. Сосредоточенно обсуждали что-то. Скорее всего, мои дела. Увидев меня, Жан-Мишель встал, расцеловал. Он всегда относился ко мне очень душевно, и я почувствовала, что он очень расстроен случившимся. Франсуаза приготовила мне кофе с молоком, усадила рядом с собой. Она тоже выглядела расстроенной и озадаченной.

Раньше мне всегда было приятно приходить к ним в гости, «утопать» в комфортных креслах из тонкой белой кожи. Все было необыкновенно красиво в этом изысканном светском доме, который располагал к покою и безмятежности. У Франсуазы был очень хороший вкус, и ее интерьер в пастельных тонах напоминал интерьер старинных французских замков, как, например, Malmaison или Vaux le Vicomte. И еще очень радовала глаз масса растений, большей частью экзотических. А также красивый изящный антиквариат – вазы, лампы, подсвечники, шкатулки.

Но в тот день даже их прекрасный дом показался мне каким-то зловещим. Как Жан-Мишель ни пытался меня утешать, подходил к делу с юмором, я по-прежнему находилась в состоянии шока. Даже еще больше, чем накануне. Я думала об Алинке, с трудом давя слезы, приходила в отчаяние. Что она сейчас чувствует? Что думает обо всем этом? О маме, которая не сумела оградить ее от злого отчима? Я представляла ее себе в больнице испуганной, брошенной, плачущей и сама заходилась слезами.

Что будет дальше? Куда идти? Где жить? На что? И не отберут ли у меня дочь как говорил заведующий отделением?!

Жан-Мишель пообещал поехать со мной к Алинке в больницу. Он решил из-за моих дел не идти на работу, он мог себе это позволить, занимая руководящий пост. Франсуаза сказала мне, что на час отлучится из дома к моему работодателю, «чтобы все уладить». Посоветовала обсудить с ее мужем мои дальнейшие действия, выслушать его советы.

После того, как она уехала, Жан-Мишель сказал категорично:

– Мы тут посоветовались с Франсуазой и решили, что тебе нужно срочно подавать на развод. Возвращаться домой ты больше не можешь! Пока Алина в больнице, мы будем подыскивать тебе маленькую квартирку, где ты сможешь поселиться. Ты тоже ищи сама, где можешь. У тебя есть какие-нибудь деньги?

– Да, кое-что… около тысячи трехсот франков (эквивалент 200 евро).

– Дай их мне на хранение, чтобы не истратить. Они пригодятся, когда ты снимешь квартиру. Ведь она будет пустая, все придется понемногу покупать заново. А пока поживешь у нас, ужинать после работы будешь с нами.

Жан-Мишель велел мне собираться.

– Как только вернется Франсуаза, мы поедем к знакомой адвокатессе – члену женской масонской ложи.

Оказалось, что он уже с раннего утра успел обсудить с ней мой вопрос, и она согласилась заняться разводом бесплатно.

– Она «сестра», как говорят в ложе, – объяснил он, – у нас они очень схожие, женская и мужская, одного направления. Каждый из нас по мере необходимости и возможности помогает друг другу.

Вернулась Франсуаза. Сказала, что «все в порядке» – мой шеф оказался «понимающим». Что я могу не беспокоиться. Подтвердила их с мужем решение везти меня к адвокату.

Я молчала. Да, конечно, мне нужно разводиться, я и сама прекрасно понимала это и была искренне благодарна друзьям за то, что они приютили меня, но все же у меня невольно мелькнула мысль: почему они не спросили мое мнение, а сами решили все за меня? Но чувствовала, что не могу возразить, говорить об отсрочке, желании сначала все хорошо обдумать – они этого не поймут и, скорее всего, обидятся. Ведь они искренне хотят помочь, зная, что я нахожусь фактически в чужой для меня стране.

Мы сели в просторную машину Жан-Мишеля и отправились в один из самых престижных кварталов Парижа.

Адвокатесса, бойкая брюнетка с цепкими черными глазами, любезно приняла нас. Почему-то посадив меня поодаль, она что-то приглушенно заговорщицки обсуждала с моими друзьями вокруг антикварного, изящно отделанного бронзой стола. Естественно, мое бракоразводное дело.

После этого они втроем объяснили мне, что она берется за мой развод и сейчас же составит соответствующий иск. Что по закону я могу сегодня в последний раз вернуться с полицейскими домой, на основании того, что начинаю развод, и забрать все свои ценные вещи. Кроме того, по словам адвокатессы, тот факт, что я развожусь, пойдет Мишелю на пользу. Поскольку мы с Алиной больше не будем проживать с ним, то больше не будет риска грубого обращения с ребенком. Таким образом, вызов к следователю, скорее всего, будет аннулирован, и если я сама не подам на него в суд, Мишель избежит тюрьмы.

Я согласилась. Подумала о том, что это будет самое правильное решение, которое обезопасит Алину. А мужу я не желала зла – понимала, что он болен. Подписала заявление, составленное адвокатессой.

Но возвращаться в свою квартиру, видеть Мишеля после того, что произошло, я была не в силах, даже в присутствии полицейских. Свои две шубы и кольца решила не забирать. Поскольку я ухожу, то, наверно, будет правильнее оставить ему его подарки. Тем более что он больше не работает, скоро ему будет не на что жить. Видя, как муж спивается, я подозревала, что он больше не сможет найти работу. А у меня все-таки была, хоть и малюсенькая, но регулярная зарплата. Если Мишель продаст мои кольца с бриллиантами и две шубы, то у него будут какие-то деньги на питание. Несмотря ни на что, мне было его жаль.

В разговоре адвокатесса подняла вопрос об алиментах ребенку. По закону я могла подать на алименты, и тогда мой муж оказался бы в еще более тяжелом положении. Подумав, я ответила, что не буду делать этого. Объяснила ей, что Мишель – не родной отец моей дочери, что он удочерил ее потому, что думал, что мы всегда будем вместе. И еще потому, что этого не сделал ее настоящий отец.

А поскольку я не подала на алименты даже на родного отца, то как я могу это сделать по отношению к Мишелю? Я не принимала для себя такого варианта – он казался мне непорядочным.

Но, приняв такое решение, я даже не могла предположить, на какие лишения и муки обрекла себя. Я абсолютно не представляла, сколько будет стоить снять квартиру, стоимость коммунальных услуг, как я должна буду распределять свои деньги при моих более чем скромных доходах.

Иностранцам вообще нелегко найти приличную зарплату. Последние десятилетия с ростом спроса на русскоязычных работников, особенно в сфере обслуживания богатых русских клиентов, плата повысилась. А в те далекие времена русские котировались даже ниже, чем выходцы из французских колоний – арабы и африканцы.

В то время СССР еще не распался, Берлинская стена еще не рухнула, границы еще были прочно закрыты. Социализм держался из последних сил, но все еще держался. Поэтому русских туристов во Франции не было, а значит, и русские переводчики никому не были нужны.

После визита к адвокату у меня оставалось еще одно дело – последняя формальность, как она объяснила. По французским законам, я была обязана официально оставить в полиции заявление о том, что ушла из совместного с мужем дома, что начала развод. В противном случае мне вменили бы это в вину. Поэтому я с друзьями снова отправилась, поеживаясь, в комиссариат – в тот самый, куда меня привезли накануне.

День прошел молниеносно в калейдоскопе встреч, разговоров и разъездов.

Закончив все, мы, наконец, отправились к Алинке в больницу.

Сестричка проводила нас в палату, сказала, что у нее обнаружили бронхит и ее активно лечат. Моя доченька лежала в кровати с детской книжкой в руках, данной доброй нянечкой. Увидев меня, она осталась неподвижной и молчаливой, лишь только вскинула на меня большие глаза, в которых стоял вопрос. Расцеловав ее, я едва сдержалась, чтобы не расплакаться. Но нельзя было усугублять ее состояние после всего того, что произошло. Успокоив дочку как могла, я рассказала ей, что теперь живу у Франсуазы и Жан-Мишеля и что скоро мы с ней снова будем жить вместе. Я никак не могла оторваться от дочки, но время было позднее, и нянечка предупредила меня о том, что ребенок должен спать. Пообещав доченьке приехать назавтра, я вышла из палаты пряча слезы. Друзья пытались отвлечь меня, шутили, но я никак не могла успокоиться.

Дома мы снова в деталях обсуждали сложившуюся ситуацию. Я отдала все оставшиеся у меня деньги на хранение Жан-Мишелю.

После ужина Франсуаза поднялась ко мне в комнату.

– Нина, мне нужно сказать тебе что-то очень важное! Ты моя близкая подруга, ты мне как сестра, поэтому я рада помочь тебе. Но и ты помоги мне! Дело в том, что пока ты находишься у нас дома, мне угрожает опасность. Если об этом узнает Мишель, то мне не поздоровится. Он знает один мой секрет, который может использовать против меня, узнав, что я приняла тебя у себя. Ему не понравится, что мы не на его стороне. Я хорошо знаю его, может, даже лучше, чем ты, он мстительный и сможет запросто развести меня с Жан-Мишелем. А у меня трое сыновей, которые учатся в частных школах, им нужна финансовая помощь. Это была бы катастрофа для всех нас!

Я с удивлением слушала ее. Это было что-то новое. В наших прошлых многочисленных разговорах она никогда даже не намекала мне на что-либо подобное.

– Понимаешь, Нина… как бы тебе объяснить… Пока ты была в Москве, у меня состоялся разговор с твоим мужем, у вас дома. Он пригласил меня поговорить – очень волновался, согласишься ли ты вернуться во Францию после твоего отъезда в Москву. Просил меня написать тебе письмо, сказать, что мы все с нетерпением ждем тебя. В процессе беседы Мишель предложил мне выпить. Я выпила вместе с ним стаканчик коньяка, расслабилась. И под настроение рассказала ему много лишнего про себя и про нашу с Жан-Мишелем жизнь. В тот момент твой муж понял меня, по-человечески, и очень поддержал морально. Возможно, потому, что я обещала написать тебе. Но теперь он сможет повернуть все, что знает, против меня, как орудие мести…

– Я что-то не понимаю, Франсуаза… о чем ты?..

Подруга, запинаясь, начала объяснять мне то, что когда-то произошло в ее семье. Она встретила Жан-Мишеля двадцать лет назад, когда работала консьержкой. Мать-одиночка, молодая женщина с двумя детьми. Маленькая зарплата, большая нужда. И вот случайное знакомство с состоятельным человеком из элитного общества. С деньгами и связями, с красивым просторным домом и садом. Вскоре он сделал ей предложение. Это был брак по расчету, она и не скрывала. Любви не было ни с одной, ни с другой стороны. Жан-Мишель искал спокойную, неконфликтную женщину, которую нашел в хорошенькой, кукольной Франсуазе. А она нашла комфорт, покой и обеспеченность для себя и для своих детей. Через год Франсуаза родила третьего сына. Первые годы, как это обычно бывает, в семье было все хорошо. Но однажды ее старшие мальчики, которым тогда было, соответственно, десять и двенадцать лет, признались ей, что Жан-Мишель «попытался» изнасиловать их! Одного за другим, когда их матери не было дома. Причем неоднократно.

Подруга нервно и в завуалированной форме рассказывала мне это. Она несколько раз запнулась на слове «попытался». Я поняла, что свои попытки он, скорее всего, довел до конца, но ей было стыдно прямо сказать мне об этом. Стыдно потому, что после этого она все же осталась жить с мужем дальше. Чувствовалось, что ей очень не хотелось мне все это рассказывать. Но у нее не было другого выхода – ей было необходимо найти мое понимание и содействие.

– Знаешь, Нина, я тогда устроила Жан-Мишелю страшный скандал, угрожала подать на него в суд. Он попросил прощения и поклялся, что больше никогда не повторит этого. В общем, я пожертвовала собой ради детей – не ушла от него. Так как у него есть деньги и он пообещал мне, что все сделает для моих старших детей – оплатит хорошие частные школы и так далее. Сейчас они уже взрослые – 22 и 24, но оба учатся. Очень важно, чтобы муж продолжал все оплачивать, поддерживать их материально. Но, Нина… ты понимаешь, все это должно остаться строго между нами!

Именно эту историю Франсуаза когда-то рассказала моему мужу. Как и то, что у нее уже давно был любовник. Так как, по ее словам, Жан-Мишель – импотент или почти. Мишель пообещал ей, что разговор останется между ними. Он сдержал слово. Но теперь Франсуаза была уверена, что если он узнает, что они с мужем приютили меня, то придет в ярость, устроит скандал и все расскажет ее мужу, чтобы отомстить. Спровоцировать ее развод параллельно нашему.

У меня голова шла кругом. Случились такие большие личные неприятности, а тут все еще больше усложнялось из-за обстоятельств Франсуазы. Сложилась серьезная интрига, и, главное, я знала, что она была права – если Мишель узнает, где я, то обязательно отомстит.

Тут мне вспомнилось, что как-то давно в разговоре Мишель сказал мне, что Жан-Мишель – педофил. Но тогда я не поверила ему, в особенности потому, что он сказал это после их ссоры с Жан-Мишелем. А Франсуаза с мужем производили впечатление дружной и любящей пары. Мишель не понимал, как ради денег Франсуаза могла оставаться с тем, кто изнасиловал ее детей. По его убеждению, она пожертвовала собой не ради детей, как она мне сказала, а именно детьми ради своего комфорта и достатка. «Она плохая мать, но меня это не касается», – сказал он. Теперь, слушая Франсуазу, я понимала, что Мишель сказал правду, и понимала, почему ей так трудно рассказывать мне эту историю.

– Конечно, Франсуаза, не беспокойся… У меня просто в голове не укладывается, что Жан-Мишель смог… попытаться… сделать подобное. Мне очень жаль и мальчиков и тебя, и этот разговор, естественно, останется между нами. Обещаю тебе, что никогда и ни при каких обстоятельствах не скажу Мишелю, что живу или жила у вас. Но если ты сомневаешься и волнуешься, то я могу уйти прямо сейчас. Завтра я получаю зарплату и думаю найти недорогую гостиницу до того, как смогу снять квартиру.

– Если честно, Нина, то я и сама уже думала об этом. Так было бы лучше. Хотела принять тебя на одну-две ночи, но чтобы после ты перешла в гостиницу. Вся проблема в том, что Жан-Мишель категорически против этого. Он сказал, что как порядочный человек и как франкмасон считает необходимым помочь тебе и оставить пожить у нас, пока ты не сможешь что-то снять. Что Мишеля он не боится, даже если тот узнает, что ты у нас. Но он ни на секунду не догадывается о том, что я все рассказала Мишелю – ни про его действия с моими детьми, ни про моего любовника. А если вдруг узнает, то для меня все будет кончено – он сразу подаст на развод, и мы с детьми лишимся всего. Он сейчас очень удивлен – не понимает, почему, будучи твоей подругой, я сказала ему, что предпочла бы, чтобы ты жила в другом месте. Короче, мне нужно от тебя только одно: если Мишель позвонит тебе на работу или явится туда, то ни в коем случае не проговорись ему, что ты живешь у нас! И тщательно проверяй, чтобы он не выследил тебя! Он очень хитрый – может сделать вид, что ушел, а затем пойдет за тобой следом и обнаружит, что ты здесь! Тогда это катастрофа!

Франсуаза была очень возбуждена, покраснела, голос дрожал. Было видно, что она действительно очень испугана. Я снова торжественно пообещала ей хранить тайну. Что бы ни произошло.

Затем она ушла к себе в спальню. Я тоже легла спать, но провела очень тяжелую ночь, крутясь на кровати с боку на бок, не в состоянии расслабиться, думая о дочке, переживая за нее. А теперь ко всему прибавилась еще одна проблема – как ненароком не подвести Франсуазу?

Утром, когда я пришла на работу, сразу почувствовала, что мой шеф и члены его семьи встретили меня с едва прикрытым напряжением. Это был их семейный бизнес, они работали сообща. Но никаких вопросов мне не задавали, Франсуаза объяснила им все необходимое.

Я прекрасно понимала, почему они постоянно искоса поглядывали на меня – мой глаз почему-то заплыл кровью еще больше, чем накануне, и это не могло не раздражать их. Ведь при работе с клиентами очень важен внешний вид. Но я ничего не могла поделать с этим – не было никакого способа закамуфлировать этот дефект. Оставалось лишь уповать на то, что кровоизлияние быстро рассосется.

Я старалась работать как можно лучше, усердно поворачиваясь к клиентам «здоровой» стороной лица, не открывая широко глаза. Мне показалось, что день прошел нормально и мой внешний вид не шокировал никого из посетителей. Бывают же кровоизлияния в глазах от перемены давления и еще чего-то, например, когда сильно трешь глаз или тушь попадет. Но перед закрытием бутика шеф вызвал меня к себе в кабинет.

– Нина, я тут еще раз просмотрел ваше резюме. У вас высшее образование, высокий уровень знаний, владение четырьмя языками, хороший диплом. Вы заслуживаете самого лучшего. Мне кажется, что вы могли бы найти гораздо более интересную и высокооплачиваемую работу, чем у нас. Я тем самым хочу сказать, что если вы желаете найти себе что-то более подходящее по вашему уровню образования, то мы не обидимся и не станем задерживать вас.

Я спокойно выслушала и вежливо поблагодарила, без комментариев.

Но для меня это было маленькое потрясение, новый шок. Предложение «на выход» чисто по-французски! Вежливое и лицемерное. «Мы не обидимся…»

Было совершенно очевидно, что им не нравился работник «с проблемами», как говорят во Франции, и они решили от меня избавиться. Только пока не знают, как это сделать, чтобы не пострадала их репутация. Ведь работаю я хорошо, клиенты делают мне комплименты, все довольны. А семья Франсуазы – их клиенты.

Я очень расстроилась, но, нужно признаться, понимала их. Зачем им чужая головная боль? Но и себя я тоже понимала. Мало того, что моя семейная жизнь рушилась, как карточный домик, а тут еще угроза потери работы. Опасалась также того, что меня могли в любой момент «подставить» – сказать, например, что в бутике что-то пропало или что я не справляюсь с обязанностями. При желании все возможно. А если я потеряю еще и работу, тогда это… Я боялась даже задумываться об этом.

Вечером, выйдя из бутика после его закрытия, я столкнулась нос к носу с Мишелем. Он стоял поблизости, поджидая меня. От неожиданности я оторопела.

– Привет! Я уже давно здесь. Нина, нам нужно серьезно поговорить!

Мишель мрачно пристально рассматривал меня. Он был трезв.

– Где ты ночевала две ночи?! И где ты была вчера днем, почему не работала?! Я приезжал, искал тебя. Ты понимаешь, что то, что произошло, это смерть для меня?! Что теперь меня посадят в тюрьму! Кто тебя подучил? Твоя подружка Франсуаза? Ты ведь не знаешь французских законов, и ты не злая, я уверен, что сама бы ты не пошла на это, не стала бы жаловаться на меня врачам! Так это Франсуаза научила тебя?! Что-то странно, почему она игнорирует меня последнее время, после моей ссоры с Жан-Мишелем! Раньше она была со мной очень общительной! Ты остановилась у нее, у них?

– Нет, Мишель! И уверяю тебя, с Алиной в больнице все произошло совсем непроизвольно и неожиданно. Я абсолютно ничего не говорила, не жаловалась на тебя. Врач осматривал Алину и сам догадался, стал допытываться у ребенка, а дети в таком возрасте не умеют врать. Причина беды только в тебе самом! Как ты смог так обращаться с маленьким ребенком?! В тебе есть какая-то человечность?! Если бы ты не пил, то не дошел бы до такого состояния! Я много раз уговаривала тебя прекратить, но ты не слушал! В общем, ладно… не бойся, все уладится, ты не пойдешь в тюрьму. Вчера я была у адвоката, начинаю развод. Адвокат сказала, что тебя это избавит от вызова к судье и от всех тяжелых последствий, обещала, что все уладит. Так что можешь успокоиться!

Мишель опешил, изумленно уставился на меня.

– Как у адвоката?! Почему развод?! Когда ты успела?! Кто за всем этим стоит, кто тебе помогает?! Скажи мне правду! Франсуаза? Эта шлюха?!

Я очень испугалась за подругу.

– Нет, Мишель, она тут совершенно ни при чем! Она мне даже не звонит на работу последнее время, наверно, чем-то очень занята. Если уж ты так хочешь знать, то мне помогла моя коллега по работе. Она одинокая женщина, поэтому пригласила меня к себе, я сказала ей, что развожусь с тобой. Все в бутике заметили мой кровоподтек в глазу! Все всё поняли – люди не дураки!

Мишель смущенно замолк. Затем заговорил с прежним пылом.

– Я знаю, что виноват! Прости меня, пожалуйста, это больше не повторится! Не понимаю, что на меня тогда нашло… я и сам себя не узнавал. Но вчера весь день думал об этом и очень раскаиваюсь… Ты должна простить меня – у меня накопилось столько неприятностей! Вернись домой, прекрати иск! Я люблю тебя, как и раньше, даже больше! А судья по детским делам не узнает, что вы вернулись, раз ты сообщила в полиции, что больше не живешь со мной. Вот так все само собой и успокоится.

У меня снова начались спазмы в сердце, как это часто бывало, когда я сильно нервничала. Еще чего не хватало – вернуться к нему с Алинкой после такого!

У меня все по-прежнему стояло перед глазами – весь кошмар происшедшего.

Мы стояли, разговаривая рядом с бутиком, я не хотела, чтобы Мишель видел, в каком направлении я уйду. Дом Франсуазы находился через две улицы.

За день я очень устала – простояла восемь часов на ногах. Очень хотелось скорее дойти до дома, присесть, а Мишель все не отпускал меня.

– Нинусечка, поедем сейчас к нам домой! Я купил на ужин все, что ты любишь! Поедем, спокойно поговорим!

– Нет, Мишель, я приняла решение. Алину ты не любишь и пить не бросишь. Я больше не могу идти на такой риск. Устраивай свою жизнь без нас. Я тебя прощаю и желаю тебе счастья, но теперь оставь меня в покое.

Мишель взял меня за руку. Из его глаз покатились слезы.

– Мне не будет счастья без вас! Я очень люблю тебя и Алину! Знаю, что сильно виноват, прости меня, не бросай! Я все исправлю!

Я занервничала еще больше. Франсуаза ждала меня на ужин, просила не задерживаться. А Мишель задерживал меня, и я не знала, как выйти из этой ситуации. Боялась, что если просто развернусь и уйду, то он действительно начнет шпионить за мной, пойдет по пятам. Решила не рисковать и не раздражать его, а постараться уговорить.

– Мне нужно подумать… Пока я тебе ничего не могу обещать. У меня голова идет кругом от всего этого. Иди домой, если что-то надумаю, то позвоню. Больше не приходи сюда, я все равно не могу сказать тебе ничего другого, чем то, что уже сказала. Уходи!

Но Мишель не собирался уходить.

– Раз так, то я провожу тебя. Где живет твоя коллега?

– Провожать меня не надо! К тому же это не в твоем направлении.

Я назвала ему первую пришедшую на ум станцию метро. Но знала, что эта станция совсем неудобна Мишелю, чтобы возвращаться домой. К тому же он где-то поблизости оставил свою машину, а в нее я отказалась садиться. Надеялась, что так он передумает и оставит меня в покое. Я чувствовала, что нужно было разговаривать с ним спокойно и миролюбиво, как с больным, а он был болен. Не раздражать, не провоцировать. Нельзя было обострять, отныне на мне лежала тяжесть ответственности не только за дочь, но и за семейную жизнь Франсуазы.

Но Мишель продолжал настаивать.

– Нина, я все-таки провожу тебя! Мне приятно хоть еще немного побыть с тобой.

Мы двинулись к метро. Я была растеряна – не знала, что предпринять. Дом подруги был недалеко, и было нелепо идти в обратном направлении к метро и затем еще проехать несколько остановок для того, чтобы потом вернуться обратно. К тому же я очень устала. И еще мне нужно было позвонить Алинке в больницу, к которой я уже не успевала. До которой я не смогу дозвониться, если поздно вернусь домой.

Но деваться было некуда – я не имела права рисковать благополучием подруги. Нужно было играть в эту вынужденную игру и заставить Мишеля поверить в то, что я живу у коллеги.

Подойдя к входу в метро, я понадеялась, что там Мишель попрощается и уйдет. Но он купил билеты и прошел через турникет вместе со мной. Мы спустились к поездам. Он снова что-то говорил про свои чувства, про его проблемы с матерью, про свои жизненные трудности, про несправедливость, которая царит в мире.

Я молчала и почти не слушала. Мне нечего было сказать ему. Мишель в одночасье стал мне чужим.

Сели в первый подошедший поезд. Я не знала, куда и зачем еду, но ехала подальше от дома Франсуазы. Никогда в жизни, даже под пыткой, не созналась бы Мишелю, кто меня приютил. Для меня дружба всегда была свята. Так же, как и любовь, если, конечно, это настоящая любовь.

Доехав до станции, на которую сослалась Мишелю, я поднялась. Мы сошли на перрон. Куда идти дальше, я не представляла – совершенно не знала этого района. Решила идти наобум к первому подходящему зданию, открыть входную дверь. Исчезнуть за ней. Дальше он не пойдет.

Но внезапно, в последний момент Мишель передумал выходить из метро.

– Ну, хорошо, Нинулечка, я очень рад, что увидел тебя! Все это глупости, нелепое недоразумение, поверь мне! Мы должны быть вместе и должны наладить нашу жизнь – все в наших силах! Подумай обо всем, вспомни наши лучшие времена! Жду твоего звонка!

Я не ответила. Мишель отправился в обратную сторону перрона, по-видимому, вспомнив об оставленной машине. Но как только его поезд отошел, я села на следующий, идуший обратно. Выйдя из метро, пошла к дому подруги. Но постоянно продолжала оглядываться, хотя точно знала, что Мишель уже уехал к себе. Сдавали нервы.

Подойдя, наконец, к дому друзей, я позвонила в дверь. Открыл Жан-Мишель. Хоть он и улыбался мне, но по его лицу я поняла, что что-то не так.

Франсуаза и ее сыновья с их девушками сидели за большим столом, заканчивали ужин. На столе стояли десерт и кофе.

У Франсуазы было очень напряженное, вытянутое лицо. Она холодно и театрально обратилась ко мне:

– Что случилось, Нина? Мы ждали тебя на ужин еще полтора часа назад!

Мне пришлось подробно рассказать, что приходил Мишель и как я увела его из нашего района, чтобы он не догадался, где я нахожусь.

Франсуаза слушала с мрачным видом, как будто не веря моим словам.

– То, что он пришел к бутику, что хочет тебя видеть, это только его проблема! А ты не обязана разговаривать с ним! Надеюсь, что ты не забыла, что разводишься?! По закону ты больше вообще не должна общаться с ним! Теперь всем занимается адвокат. Не понимаю твоей мягкотелости – как ты можешь разговаривать с ним после всего того, что произошло!

– Франсуаза, я не хотела усугублять конфликт… Мы были на улице, и я делала все для того, чтобы избавиться от него как можно быстрее. Увела его подальше, чтобы он не догадался, что я живу у тебя. Пришлось даже проехать на метро!

– Раз ты продолжаешь с ним разговоры, ты делаешь этим еще хуже – он будет доискиваться, где ты живешь, и выследит тебя! Ты приведешь его к нам, сама того не заметив! – голос Франсуазы перешел в дрожащий фальцет.

– Франсуаза, – вмешался Жан-Мишель, – мне в конечном итоге все равно, если Мишель узнает, что Нина у нас. Я сознательно отвечаю за свои действия и мне нечего прятаться. У нас правое дело – мы поддерживаем женщину и ее ребенка. Как масон я должен помочь другу в беде, то есть Нине в данном случае, мы Нинины друзья. Плевать мне на Мишеля, что он будет думать об этом, мы еще поговорим с ним в ложе!

– Ты с ума сошел! – взвилась Франсуаза. – Я не хочу никакого скандала, тем более с Мишелем! Он очень мстительный и может сделать любую подлость, если узнает, что мы скрываем Нину у себя! Может наговорить что угодно и кому угодно, оболгать нас с тобой перед людьми в ложе или даже хуже! Он на все способен!

– Не волнуйся, дорогая, никто ему не поверит! Я предупрежу братьев, а больше ему будет некому рассказывать свои сказки, – усмехнулся Жан-Мишель.

Лицо Франсуазы пошло красными пятнами. Я прекрасно понимала почему, и мне стало ее очень жаль. Повернувшись к Жан-Мишелю, попыталась повернуть ситуацию в нужное русло.

– Большое спасибо тебе за поддержку, Жан-Ми! Но Франсуаза права, лучше, чтобы Мишель не знал, где я. Иначе это повернется против нас с Алиной. Пожалуйста, ничего не говори ему, когда увидишь в ложе. Я все же знаю его лучше вас, знаю его повадки – он может быть очень агрессивным. Не хочу, чтобы кто-то пострадал – ни вы, ни мы.

Жан-Мишель задумался, замолчал.

Франсуаза немного успокоилась. Пока она разогревала мне спагетти, я позвонила в больницу. Когда я услышала тоненький голосок Алинки, то снова почувствовала себя чудовищем – ребенок целый день ждет моего звонка, а я потратила столько времени на разговоры с Мишелем! Послав ей множество поцелуев, я пообещала прийти на следующий день. Решила, что прямо скажу Мишелю, если он явится снова, что еду в больницу, что мне некогда разговаривать с ним. Надеялась, что он не осмелится ехать туда за мной после того, как его «запеленговали».

На следующий вечер, когда я вышла с работы, Мишеля перед бутиком не было. Вздохнула с облегчением, надеясь, что он образумился. Но позднее я узнала, что он просто опоздал к закрытию бутика – застрял в пробках.

Мой автобус медленно полз по улицам. Я изнывала от нетерпения увидеть дочку. Наконец я доехала до больницы и бегом по лестнице добралась до нужного этажа. Навстречу вышла симпатичная приветливая нянечка и проводила меня.

Алинка выглядела уже лучше, улыбалась, и глазки блестели. Слава богу, она шла на поправку. Мы долго целовались-обнимались, как будто не виделись сто лет. Я ненасытно вдыхала родной, неповторимо-нежный запах моей маленькой доченьки. Объяснив ей, что я не смогу приезжать каждый день, поскольку заканчиваю поздно, пообещала звонить каждый вечер. И обязательно приехать в воскресенье, так как в субботу я также работала. На прощание, поцеловав Алинку, я оставила ее на нянечку, которая к ней привязалась, казалось, всей душой.

– Какая очаровательная умненькая девочка! – сказала мне она. – Не волнуйтесь, я дежурю здесь через день, буду заботиться о вашей красавице!

От души поблагодарив ее, подумала, что нужно будет выкроить деньги и купить ей коробочку шоколадных конфет.

На следующий вечер, когда я вышла из бутика, увидела Мишеля. Он снова обрел уверенность в себе. Стоял, многозначительно улыбаясь. Был трезвым – прикладывал усилия. Левой рукой вынул из-за спины букет чайных роз.

– Твои любимые! Они так же прекрасны, как и ты! Давай пойдем куда-нибудь поужинать? Позвони своей коллеге, скажи, что у тебя разговор с мужем, что вернешься поздно.

– Мишель, ты не понял, что мы разводимся? Не о чем нам больше разговаривать!

Я представила себе, как будет сердиться Франсуаза, если я снова опоздаю на ужин.

Мишель принялся спорить и уговаривать меня. Снова просьбы о понимании, о прощении, объяснения в любви.

Я колебалась, не зная, что мне делать, – не хотелось ругаться с ним, обострять и так уже тяжелую ситуацию. Я всегда верила в то, что конфликты можно решить мирным путем. Но, как позднее убедилась, не со всеми. Одного моего желания было мало.

Идти напрямую к Франсуазе было невозможно. Снова двинулась к метро, Мишель за мной. Я стояла на своем, настаивала на разводе, повторила, что обратного хода нет. Муж заявил мне, что не даст мне его.

На той же станции, что и в тот раз, я вышла, а Мишель поехал дальше.

Когда я вернулась домой, все уже вышли из-за стола. В воздухе висел чуть ли не физически ощутимый стресс. Франсуаза прошла мимо меня с каменным лицом, не поздоровавшись, бросила ледяным голосом:

– Мы не стали ждать тебя на ужин! Видимо, ты предпочитаешь нашему обществу разговоры с бывшим мужем! Все съедено, мне нечего тебе предложить. Нужно было приходить вовремя! Если хочешь, можешь взять из холодильника йогурт.

И она поднялась в свою комнату. Смущенно покашливая, Жан-Мишель предложил сварить мне немного спагетти. Я поблагодарила, отказалась и тоже поднялась в «свою» комнату. Хотя и была очень голодна, но все же решила ничего не есть, раз подруге было «нечего предложить». Франсуаза была несправедлива ко мне. Я понимала ее, но и она должна была понимать, что я уезжаю с ним на метро не ради своего удовольствия, а ради нее, ради ее безопасности. Другого выхода у меня не было, по крайней мере, я его не видела.

На следующий вечер повторилось то же самое, и в субботний вечер тоже. Мишель ждал перед магазином, шел следом за мной. А когда я пыталась настаивать на том, чтобы он оставил меня в покое, он начинал плакать и просить прощения. Говорил, что не переживет расставания, что покончит с собой. Прохожие разглядывали нас, кто-то оглядывался. Все это становилось просто невыносимым.

А вдобавок Франсуаза каждый раз жестко отчитывала меня.

– Не понимаю, как ты не можешь отделаться от него?! Нечего вообще объясняться с ним! Как только он приближается к тебе, кричи погромче, зови на помощь! Зови полицию! Кто-нибудь услышит – позвонит, вызовет! Тогда Мишель испугается и уйдет, ему теперь лучше не связываться с полицией!

– Франсуаза, но как же я могу кричать и звать на помощь, если он не делает ничего плохого? Какие люди вызовут полицию? Он же не бьет меня, он просто разговаривает! Я предпочитаю расстаться с ним по-хорошему, без эксцессов – думаю, что так лучше для всех. Не люблю скандалы – «худой мир лучше доброй ссоры». К тому же он говорит мне о самоубийстве. А я уговариваю его успокоиться и принять нашу ситуацию как данность.

– О самоубийстве?! Аха-ха! Туда ему и дорога! Да вот только те, кто говорят, никогда этого не делают! Он просто болтает языком, пытаясь выдавить из тебя жалость, а ты, наивная девочка, веришь ему! Это обычная манипуляция!

Но интуиция подсказывала мне, что Мишель был способен на самоубийство, и я попыталась объяснить ей это. В его словах было очень много отчаяния, как у человека, загнанного «в пятый угол». Кроме того, я знала, что он был совсем одинок – по его словам, даже родная семья не поддерживала его. Но Франсуаза продолжала язвить и предупредила меня, чтобы я скорее подыскала себе квартиру – «долго держать» меня у себя она не будет.

Я и сама уже давно думала об этом и активно просматривала газеты. Но как назло ничего подходящего не попадалось – все было слишком дорого, совсем не по моим средствам. Ночью не могла уснуть, теряясь в мыслях об Алинке и о том, как найти выход из создавшегося тупика. Нужно было срочно снять хоть какое-то жилье.

Подошло воскресенье. Жан-Мишель с Франсуазой любезно сообщили мне, что к Алинке в больницу поедут вместе со мной. Сразу после обеда мы на машине тронулись в путь.

Войдя в больничную палату, я увидела кровать дочки пустой и очень забеспокоилась. Это было ненормально, меня ни о чем не предупредили. А ведь у администрации был мой рабочий телефон. Я терялась в догадках – что случилось? Ее перевели в другую палату? В другую больницу?

Не было ее и в детской игровой комнате. Я похолодела.

В панике бросилась искать кого-либо из рабочего персонала. Это было непросто, так как в воскресенье в больнице дежурили лишь нянечки. Но и их найти оказалось нелегко. Наконец, мы натолкнулись на одну из них, но она была незнакома мне. Та, которая полюбила Алинку, к сожалению, не дежурила в этот день.

– Здравствуйте! Я мама Алины, а это друзья семьи… Где моя дочь? Ее куда-то перевели?

Девушка удивленно вскинула на меня глаза.

– Как? Вы разве не в курсе? Утром приезжал папа и забрал ее.

Я обомлела.

– Как забрал?! По какому праву?! У нас начат развод!

Нянечка недоуменно пожала плечами.

– Развод или нет, меня это не касается. Пришел отец, предъявил удостоверение личности, взял девочку под расписку. Сказал, что так было предусмотрено с мамой. Я не могу не отдать ребенка отцу. Были бы будни, то спросила бы у заведующего отделением. Но сегодня воскресенье, никого из начальства нет. У меня не было оснований задерживать ребенка, тем более что девочка практически выздоровела. Дала отцу для нее оставшиеся антибиотики. Он сказал, что уезжает в поездку, берет ее с собой.

Я слушала ее, находясь в полном оцепенении. Жан-Мишель резко скомандовал:

– Едем в комиссариат!

В отделении полиции старший инспектор внимательно выслушал нас и отрицательно покачал головой.

– К сожалению, помочь ничем не могу! По закону отец и мать обладают равными правами. Если бы ребенка забрала мама, то отец не смог бы ничего сделать. В данном случае тоже. Единственное, что вам теперь остается, это подать в суд. Конечно, времени до решения суда пройдет много, год или даже больше. Советую нанять хорошего адвоката и запастись терпением. Или попробуйте договориться с отцом мирным путем.

Мы вышли из отделения ни с чем. Все были подавлены. В машине я залилась слезами от переполнявших меня гнева и отчаяния, не в силах остановиться.

– Он куда-то увез Алину! Как он посмел?! Что он может с ней сделать? А если снова будет издеваться над ней?

Жан-Мишель строго остановил меня.

– Успокойся, Нина, вытри слезы! Ничего плохого он ей не сделает, особенно теперь, когда он под прицелом у прокуратуры. И когда начат развод. Если сделает что-то плохое ребенку, то тогда уж точно окажется в тюрьме. А это совсем не в его интересах! Сейчас мы проедем перед вашим домом. Выйди, посмотри: если Мишель дома с Алиной, то зайди и постарайся вывести ее к нам под любым предлогом. Мы будем ждать рядом в машине.

Подъехали к моему старому жилищу. Окна квартиры были плотно закрыты ставнями, в щелях не было света.

– Дело ясное! Мишель увез Алину в свой загородный дом, к матери, – заключил Жан-Мишель. Слегка выругавшись, он резко развернул машину по направлению к своему особняку.

Ужин прошел в тяжелой атмосфере. Мне с большим трудом получалось удерживаться от слез, я просто давилась ими. Сердце разрывалось от мысли, что мой ребенок находится в руках человека с садистскими замашками. Что я была бессильна что-либо изменить.

Франсуаза, как обычно, раздражалась, говоря о Мишеле. Я чувствовала, что мои слезы совершенно не трогали ее. Только один Жан-Мишель успокаивал меня. Он вообще всегда казался мне мягким и добрым человеком, и даже трудно было поверить в то, что его жена рассказала мне. Хотя, конечно, это наверняка было правдой, ведь ей нет смысла лгать, а внешность часто бывает обманчивой.

– Нина, я прекрасно понимаю твое состояние, – говорил Жан-Мишель, – но не будем впадать в уныние! Алину мы обязательно как-нибудь отобьем, обещаю тебе! Я подумаю, как лучше, посоветуюсь с близкими друзьями в ложе. В крайнем случае свяжемся с «коммандос». Это оперативники-профессионалы, которые смогут выследить и атаковать Мишеля в масках, когда он будет прогуливаться с девочкой. Отнимут ее и привезут сюда. Стоить это будет недешево, но я уверен, что все братья охотно скинутся, чтобы помочь ребенку в тяжелом положении, никто в таком вопросе не останется равнодушным.

Мне такая идея показалась довольно сомнительной, но я не стала спорить.

– Наверно, ты прав, Жан-Ми, но ты представляешь себе, какой может случиться шок, страх для Алины, когда незнакомые люди в масках яростно атакуют того, кого она считает своим отцом? Которые хватают ее и везут куда-то? Я очень боюсь за дочь, боюсь, чтобы это не оказалось новым потрясением для нее…

Жан-Мишель задумался. Вздохнул.

– Да, ситуация, конечно, непростая… Но какое-то решение все же должно быть… Ладно, завтра посмотрим! Уже очень поздно, иди, Нина, ложись спать.

Я снова провела бессонную ночь, лихорадочно ворочаясь с боку на бок. А утром, с трудом вытянув себя из постели, приняв прохладный душ и выпив безвкусный кофе, полусонная отправилась на работу.

Рабочий день показался мне очень долгим. Я постоянно думала о дочке, волновалась, переживала за нее и теперь уже очень надеялась и мечтала о том, что вечером Мишель будет ждать меня после работы. Но примерно в три часа дня шеф окликнул меня.

– Нина, вас кто-то просит к телефону!

Это был Мишель. Торжествующим голосом, отчетливо скандируя слова, он произнес:

– Нина, ты уже знаешь, что Алина больше не в больнице? Я забрал ее с собой за город, к маме. Не волнуйся, с ней все в порядке – она находится на воздухе и у нее есть игрушки. Выздоровела, все время играет с собаками. В общем, все хорошо! Вот, можешь убедиться сама, передаю ее тебе!

Уже издалека послышался его назидательный голос:

– Алина, это мама, скажи ей, что у тебя все хорошо!

В трубке раздался тоненький дрожащий голосок Алинки – как всегда, когда она боялась, что Мишель отругает ее. Я чувствовала, что она едва удерживалась от слез, которые слышались в ее голосе.

– Мамочка, когда ты придешь? Когда ты придешь?..

У меня снова разрывалось сердце от моего полного бессилия.

– Алинусенька, Алиненочек, я обязательно скоро тебя заберу! Обязательно! Не волнуйся, доченька, мы скоро увидимся! Только не плачь! Скоро увидимся! Целую и очень люблю тебя!

Меня перебил голос Мишеля – холодный и жесткий.

– Ну ладно, хватит пустых разговоров! Ребенок останется со мной – у меня такие же права, как и у тебя! Раз ты решила разводиться, то я вместе с адвокатом докажу, что синяки ей поставил не я, а дети в школе. Что я хороший отец! А ты будешь лишена права воспитывать ребенка, так как у тебя нет ничего – ни квартиры, ни достаточных средств! Твоей зарплаты не хватит даже на тебя одну! И ты иностранка. А у меня сейчас новое хорошее предложение по работе, с высокой зарплатой. Алине однозначно будет лучше со мной!

Я была в отчаянье. Не могла до конца осознать, что он был способен на такое. И все же что-то мне говорило, что был вполне способен осуществить то, о чем говорил. Что так все и сделает. Я знала, что у его родителей были близкие друзья адвокаты. Он, наверно, уже проконсультировался с ними. Я решила не обострять с ним, Мишель мог отыграться на ребенке – дочка была полностью в его руках.

– Мишель, приезжай, пожалуйста, обратно с Алиной, поговорим! Нужно все обсудить, – как можно мягче попросила его.

– Больше нечего обсуждать! Когда я просил тебя вернуться, ты не захотела! Вот и результат! Ты предпочитаешь жить с коллегой по работе, чем с мужем! Она, случаем, не лесбиянка? В общем, теперь условия диктую я! А я решил, что Алина будет со мной! Я ее люблю. Вот так!

И, не дожидаясь моего ответа, повесил трубку. У меня сжалось горло, я изо всех сил сдерживалась, чтобы не разрыдаться прямо перед шефом. Но на меня и так вся его семья поглядывала искоса, мне нужно было держаться изо всех сил. Я знала, что они желают уволить меня, но пока не знают, под каким предлогом. Поэтому работала с полной отдачей, не давая повода к тому, чтобы меня уволили по профессиональной непригодности.

Вернувшись на свое место, я снова принялась за работу, но как робот, машинально выполняя свои функции. В голове была полная опустошенность, стучало в висках. Опять все казалось нереальным, как будто не со мной…

Как он может удерживать у себя мою дочь? По какому моральному праву? И ведь она ему не нужна! Но увы, юридическое право он имел и воспользовался им…

Как только бутик закрылся, я бегом пустилась к дому своих друзей. Жан-Мишель уже ждал меня.

– Нина, обстановка такая: я разговаривал с адвокатессой по твоему делу. По ее словам, ты пока ничего не сможешь предпринять, с юридической точки зрения. Мишель имеет право держать у себя Алину. Тем более, я узнал, что он подключил к делу своего адвоката, подстраховался. Тот, наверно, и посоветовал ему все это, чтобы доказать, что обвинения против него были безосновательными. Не волнуйся, теперь он будет очень добрым и ласковым с девочкой, и, думаю, даже пить не будет. У него сейчас, так сказать, испытательный период. А ребенок – свидетель, как и соседи, и друзья-приятели тоже. Так что запасись терпением. Сейчас идут школьные каникулы, а через неделю снова начнется школа. Во Франции посещение школы обязательно. Мишель будет обязан привезти Алину обратно. Будем наблюдать за ходом событий и продумаем, как тебе забрать ребенка.

Началось долгое и мучительное ожидание – днем и ночью.

Мишель мне больше не звонил, и я не знала, что там происходило с Алинкой.

Сама я звонить туда не могла – не знала телефона его матери. Да и стала ли бы она со мной разговаривать? В ее представлении я была исчадием большевистского ада.

Временами резко сдавали нервы, и я порывалась ехать на электричке в поместье Мишеля. Друзья не пускали меня, убеждали, что это может быть только хуже. Тогда я брала себя в руки, упорно настраивала себя на лучшее. Внушала себе, убеждала, что скоро все уладится. Скоро! Вот-вот, иначе быть не может! Существует ведь высший закон справедливости, высшая сила, которая не допустит, чтобы победило зло!

Я считала дни до начала занятий в школе: шесть, пять, четыре, три…

Когда нервы окончательно не выдерживали, я срывалась, заливалась слезами. Но и слезы не помогали мне успокоиться. Москва слезам не верит и Париж тоже…

Наконец, тягостное ожидание подошло к концу, каникулы закончились. Мишель был обязан вернуть ребенка в школу. В первый день занятий, вечером после работы, я позвонила Мишелю на квартиру – проверить, если он вернулся домой. Он сразу снял трубку. Франсуаза с мужем слушали разговор по громкоговорителю, сидя рядом со мной. Я старалась говорить спокойно, непосредственно и даже весело.

– Мишель, добрый вечер! Как вы там? Как твоя мама, здорова? Я хочу поговорить с Алинкой. Передай ей трубку, пожалуйста!

Но голос Мишеля в трубке был холодным и отстраненным.

– Я не могу ей передать, она осталась в поместье. Снова заболела, простудилась. Мама занимается ею, так что ты можешь не переживать. А у меня новая работа. И, вообще, Нина, пока не звони мне! Мой адвокат строго запретил мне общаться с тобой. Поскольку ты сама начала развод и отказалась вернуться ко мне, обстоятельства изменились. Мне необходимо доказать, что я хороший отец, что это было недоразумение, после того как ты меня так подвела! Иначе на моей репутации останется грязное пятно – дело на меня все же было заведено. У судьи в архиве останется заключение больницы. Неизвестно, чем все это закончится, возможно, меня еще будут таскать по инстанциям!

Я слушала и понимала, что он лжет. Слишком хорошо знала его и сразу почувствовала это по его неуверенным интонациям. Алина должна быть где-то рядом с ним. А если так, то мне нужно ее забрать. Любым путем. Хоть выкрасть ее у него! Проблема состояла в том, что ключа от квартиры у меня больше не было. К тому же я не знала, оставляет ли Мишель Алинку дома одну. Постаралась придать своему голосу беззаботность.

– Ну хорошо, Миша, если ты так хочешь, пусть будет так! Тогда прошу тебя хотя бы регулярно звонить мне, рассказывать, как себя чувствует Алинка. Ты же понимаешь, что я волнуюсь.

Мишель ответил короткое «да» и сразу повесил трубку.

Меня трясло, снова начались спазмы. Мои друзья, слушавшие разговор, хмурились и сосредоточенно молчали. Я поделилась своими соображениями о том, что Алинка скорее всего находится с ним, и предложила разработать план «выкрадывания» своей дочери. Хотя что значит «выкрадывания»? Хотя «выкрасть» неправильное слово, мне было нужно забрать обратно своего ребенка. Но в том контексте все звучало именно так.

Жан-Мишель с минуту молчал, а затем скомандовал:

– Так. Сейчас едем к нему! Постарайся как угодно проникнуть в квартиру. Я тоже думаю, что Алина там. Просто его «накачал» адвокат. Запретил общаться с тобой, так как в этой ситуации для него это лучше всего. Буду ждать тебя в машине час или даже два, недалеко от входа в ваш дом. Постарайся как-нибудь усыпить его бдительность, например, предложи выпить вместе. И при первой возможности хватай дочь и беги к машине. Надеюсь, что Мишель напьется и не сможет угнаться за вами. Если же Алины действительно там нет, тогда не вступай с ним в переговоры, а немедленно возвращайся к машине!

Не теряя времени, мы тотчас двинулись в путь. Франсуаза решила остаться дома. С нами поехал ее младший сын, их общий с Жан-Мишелем.

Через пятнадцать минут мы были перед моим прежним домом. Уже стемнело, и окна были закрыты ставнями. Через них слегка просачивался свет. Но увидеть что-то внутри было невозможно.

Я глубоко выдохнула, стараясь успокоить сильное сердцебиение, и решительно позвонила в дверь. Сознательно не нажала на кнопку при входе в холл, чтобы зажечь свет, – Мишель не должен был увидеть меня в глазок.

– Кто там? – раздался резкий вопрос.

– Соседка.

Я изменила голос. Ждала, затаив дыхание, пытаясь понять, разгадал он меня или нет.

Тут дверь распахнулась. Мишель ошеломленно уставился на меня.

– Что ты здесь делаешь?! Я же сказал тебе, что мы пока не должны общаться!

Он быстро попытался захлопнуть дверь. Но было поздно.

Я предполагала такую реакцию с его стороны и мгновенно просунула ногу в дверной проем. Мишель больше не мог закрыть дверь. Конечно, он мог бы сломать мне ногу, сильно хлопнув железной дверью, но все же не пошел на это. Тогда я сильно толкнула дверь, и он отступил. Я влетела в прихожую.

В глубине коридора стояла напуганная Алинка. Она прижимала ручки к груди, безмолвно наблюдая за происходящим. По всей видимости, получила от Мишеля указания молчать.

Я бросилась к дочке. Смотрела и не узнавала ее! Перед мной стояла маленькая сморщенная старушка! Смотрела на меня очень серьезными, строгими, очень взрослыми глазами и тяжело молчала. Никаких эмоций! Никакого, даже малейшего жеста, движения. Крошечная мраморная статуя!

Снова сильно защемило сердце. Что Мишель сделал с ней?! Я принялась горячо целовать дочь, тискать, тормошить.

– Алинусенька, что с тобой, родная?! Доченька, ты что, не узнаешь меня?!

Алинка так же серьезно односложно ответила «узнаю» и продолжала смотреть на меня неподвижным взглядом. Я разрыдалась. Повернулась к Мишелю, который наблюдал за нами.

– Что ты сделал с ребенком?! Почему Алина такая… странная?!

Мишель казался смущенным.

– Она просто отвыкла, не ждала тебя… У мамы она много плакала и постоянно спрашивала нас о тебе, звала тебя во сне. Может, думала, что ты ее оставила. Хотя я объяснил ей, что нет, что это временно, но она все равно плакала. Поэтому я увез ее оттуда. Ну ничего, сейчас она придет в себя. Но зачем ты приехала сегодня, я же предупредил тебя!

– Но ты ведь столько раз просил меня вернуться! Вот я и вернулась!

– Нина, я же только что попросил тебя пока не видеться и не звонить мне! Я тебе объяснил эти вынужденные меры!

Мишель был растерян, смотрел на меня с недоверием. Он явно не ожидал моего прихода и не смог подстраховаться. Мы с друзьями правильно рассчитали нашу «блицатаку». Главное в поединке с врагом – неожиданность. Как странно, как страшно – считать врагом человека, который совсем недавно был для меня одним из самых близких…

Я не стала отвечать ему – все это уже не имело никакого значения. Главное – Алинка, то, что я добралась до нее. Прижимала к себе дочку, шептала ей:

– Я здесь, моя ласточка! Я тебя очень люблю, и мы больше никогда не расстанемся! Обещаю тебе – никогда!

Тем временем Мишель снял телефонную трубку.

– Жоз… тут такое дело… моя жена вернулась… Не кричи, пожалуйста, я ее не приглашал, она сама пришла! Догадалась, что Алина здесь, и ворвалась… Нет, я не видел ее в глазок… Ты с ума сошел, как я ее выгоню?! Ты хочешь, чтобы я дрался с женщиной? Я просто ставлю тебя в известность, как ты просил. Ладно, будет видно… Позвоню завтра.

Мишель повесил трубку и задумчиво уставился на меня. Я почувствовала, что он все же рад моему приходу, вернее, вторжению.

– Ну ладно, пойдем ужинать! У меня есть авокадо, антрекоты, зеленый салат с итальянским сыром и орехами… как ты любишь… Поговорим за столом. А Алина уже съела свой суп. Алина, давай теперь бегом в комнату!

Алинка испуганно взглянула на Мишеля и побежала в детскую. Я сразу отметила, как она боится его. Внутри меня все протестовало против его «воинской» команды. Муштрует ее, как солдата! Но я знала, что ситуация была очень хрупкая – никак нельзя было спорить, ссориться с ним. На улице нас ждал в машине Жан-Мишель. Мне нужно было срочно найти выход, как покинуть с ребенком квартиру.

Но выйти нам пока не удавалось – мой муж не спускал с меня глаз, как будто угадывая мои намерения. Нужно было выждать, запастись терпением.

На столе стояла бутылка красного вина. Мишель принялся жарить антрекоты и одновременно перемешивал в салатнице мелко нарезанный зеленый салат с моцареллой и с грецкими орехами. Я наблюдала за ним, рассеянно слушая его.

А он уже расслабился, выпив бокал вина, разговаривал со мной как ни в чем не бывало. В голосе появилась мягкость. Рассказал, что Жоз – его адвокат, сильно отругал его за то, что он впустил меня в квартиру.

– Он не хочет, чтобы мы с тобой помирились. Уверен, что ты подстроила эту историю с больницей. Как я его ни убеждал, что хорошо знаю тебя, что это не в твоей натуре, он не верит. Или не хочет верить. Дело в том, что он очень дружит с моей матерью, а она, ты сама знаешь… не на твоей стороне. Но за последнее время я понял, что все это не главное. Главное – то, что я по-прежнему люблю тебя и хочу, чтобы мы снова были вместе. Но в настоящий момент сложилась сложная и опасная для меня обстановка. Сейчас мне нужно защищаться…

Я слушала, одновременно думая о том, как улучить момент и сбежать с дочкой. Но Мишель не отходил от меня ни на шаг, казалось, что-то подозревал. Он следовал за мной «хвостом», как только я направлялась в комнату Алинки. Внимательно слушал то, что я ей говорила. Поэтому предупредить дочь о том, что мы должны будем «по-тихому» уйти, у меня не было возможности – Мишель понимал и по-русски и по-французски.

Я лишь только без конца целовала дочку, истосковавшись по ней. Пыталась растормошить ее. Но Алинка по-прежнему оставалась «замороженной»: смотрела на меня широко открытыми недетскими глазами и молчала. Как я ни сгорала от желания расспросить ее о том, как с ней обращались Мишель и его мама в мое отсутствие, все же сдержалась – было ясно, что она ничего мне не скажет при нем.

В конце концов я поняла, что при Мишеле нам из дома не уйти. Время бежало. Приближалась ночь. После ужина, на котором мне кусок не шел в горло, я поняла, что придется заночевать на месте. Прошло уже около трех часов. Мои друзья наверняка уже уехали.

Я заметила, что муж за едой пил очень умеренно, не теряя контроля над собой. Он постоянно наблюдал за мной, не спускал с меня глаз при малейшем передвижении в квартире. Видимо, что-то чувствовал, сомневался в том, что я вернулась надолго.

В конце вечера Мишель объявил, что на следующий день Алинка должна идти в школу, ей пора спать. Но не разрешил мне заняться дочкой, сам пошел укладывать ее. Я не стала спорить, опасаясь его реакции. Поэтому только последовала за ним.

Временами вдруг мелькала лихорадочная мысль о том, что вдруг не получится сбежать? Как осуществить свой замысел? Как не допустить ошибки и не испортить все? Заходилось сердце – то бешено стучало, то, казалось, совсем переставало биться. Но затем я заставляла себя успокоиться – обязательно найдется какое-то решение!

Наконец, Мишель предложил мне ложиться спать рядом с ним. Я подчинилась. Легла на нашу большую кровать со стороны стены, куда он мне указал. Затем закрыл дверь на ключ, а ключ положил себе под подушку. Я оказалась в ловушке. Взять ключ, не разбудив Мишеля, было невозможно.

Вскоре он захрапел. Сказывалось выпитое спиртное. Я же не могла заснуть, думала об Алинке в соседней комнате, о том, как ужасно, что я не могу встать и пойти, пристроиться рядом с ней. Охранять ее сон, шептать ласковые слова, гладить ее шелковые локоны, говорить, как сильно я люблю ее. Я ворочалась в полусне, не в состоянии расслабиться.

Утром отвратительный скрежет будильника вернул меня к действительности. Мишель поднялся на постели и уставился на меня тяжелым взглядом.

– Доброе утро… Кормить и одевать Алину буду сам!

Тон был безапелляционным. Мишель снова занял позицию незаслуженно обиженного. Я не стала возражать. Нужно было выиграть время.

После поспешного легкого завтрака – кофе с печеньем – Мишель расписал мне дальнейшую программу и свои условия. Я могу ехать на работу, а он поведет Алинку в школу. Вечером, после работы, я могу приехать на ужин. Он не возражает, он хочет наладить совместную жизнь. Даже если его адвокат и мама против этого. Но все будет под его контролем, и я не должна оставаться с дочерью наедине.

Спокойно выслушав его, я сказала, что очень хочу проводить дочь в школу вместе с ним. Так как очень соскучилась по ней за время разлуки. Что могу немного опоздать на работу – это не страшно. Мишель мгновение колебался, но согласился.

Мы вышли из дома и двинулись к школе. Я держала Алину за одну руку, Мишель за другую. Оказалось, я правильно сделала, что настояла на сопровождении Алинки – Мишель перевел ее в другую школу во время каникул. Видимо, чтобы запутать следы. Я бы никогда не догадалась, в какую именно. Перед входом я поцеловала свою девочку и сказала ей, чтобы она больше не плакала, что «теперь мы всегда будем вместе». Но Алинка вцепилась своими ручками в мою руку, впилась своими глазками в мои глаза:

– Мама… ты придешь за мной?.. Ты придешь?

Она несколько раз повторяла это, как будто не веря мне.

– Конечно, приду, Алиночка! Обязательно! Обещаю тебе! Очень скоро!

Мишель стоял рядом, настороженно наблюдая за нами, затем тоже на прощание поцеловал Алинку.

Дочка скрылась в дверях школы. Мы с Мишелем двинулись в обратном направлении. Я думала, что теперь он пойдет домой. Но он объявил мне, что предпочитает проводить меня до остановки, посадить на автобус.

– Зачем? – спросила я.

– Мне так спокойнее, – с улыбкой ответил он. Было ясно, что он мне не верил до конца. У него тоже была хорошая интуиция. Но теперь я знала, что второй раз он меня уже не проведет. Невозможно, не допущу этого. Я вывернусь «наизнанку», но свою дочь ему не отдам!

Теперь уже точно знала, как мне действовать. План мгновенно созрел в голове.

Подошел автобус. Я кинула Мишелю «до вечера» и вошла, посмотрела в окно. Он уже шел обратно – по направлению к дому. Проехав одну остановку, я сошла и тут же пересела на подошедший встречный автобус. Оказавшись снова на остановке возле нашего дома, я осторожно огляделась. Мишель мог не вернуться в квартиру, а засесть в соседнем бистро за рюмкой и увидеть меня в окно. Поэтому, свернув в сторону и выбрав окольный путь, я быстро пошла, почти бежала к школе.

Влетев в вестибюль, спросила у консьержки, где находится кабинет директора. Взбежала по лестнице. Директриса, приятная женщина средних лет, сидела за столом, что-то писала.

– Добрый день. Вы ко мне? Вы записывались на прием? – удивленно вскинула на меня глаза.

– Здравствуйте! Да, к вам, но без записи – у меня чрезвычайно срочное дело! Я пришла за своей дочерью! Развожусь с мужем, поэтому должна взять ее, увезти в другое место. Подальше от мужа – это в ее интересах!

Я очень волновалась. Быстро достала удостоверение личности, протянула женщине. У нее удивленно расширились глаза, брови взвились дугой.

– Подождите, подождите… Я очень сожалею… Но почему такая спешка? Вы хотите, чтобы я сняла девочку прямо с урока? Неужели нельзя подождать хотя бы до перемены?

– Извините, но нельзя! Я уже очень опаздываю на работу, поэтому срочно должна забрать ребенка. Время не ждет!

– Хорошо… Присядьте, пожалуйста, в холле.

Директриса вывела меня из кабинета и исчезла.

Я осталась стоять. Сидеть не могла – меня снова била дрожь. Ожидание было невыносимым. Все время было ощущение, что вот-вот в дверях появится Мишель и сорвет мою операцию. Устроит скандал, не выпустит Алинку. И неизвестно, что еще он мог предпринять. А в гневе он страшен и непредсказуем. Теперь я хорошо это знала.

Ожидание показалось мне вечностью, а на самом деле директор отсутствовала не более пяти минут. Наконец, она вышла с Алинкой, уже одетой в свою малиновую курточку, с ранцем на спине. Дочка робко подошла ко мне, недоумевая, не понимая, почему я сорвала ее с урока. Директриса строго смотрела на меня.

– Мадам, я отдаю вам дочь, но вы должны написать мне расписку. Так как в школьные часы она находится под моей ответственностью. Вот лист, напишите, пожалуйста, что вы забираете Алину по вашей собственной инициативе, и укажите причину. Дата и подпись.

– Ну конечно, сейчас я все сделаю…

Наскоро набросав текст, поблагодарив женщину, я взяла дочку за руку и осторожно вышла на улицу. Мишеля нигде не было видно. Я перевела дух. Мы благополучно дошли до остановки, сели на быстро подошедший автобус и за пятнадцать минут добрались до дома Франсуазы.

Она сразу открыла дверь, как будто ждала нас именно в это время. Улыбнулась Алинке, но улыбка была натянутой, радости в ее глазах не было. Я прекрасно понимала, что теперь она еще больше волновалась. Раньше я была одна, а теперь здесь еще и Алинка. Это усложняло ситуацию. Мне нужно было срочно найти квартиру и съехать от подруги.

Жан-Мишель был на работе. Франсуаза рассказала мне, что накануне он вместе с сыном прождал нас возле дома Мишеля два часа и уехал только после того, как понял, что нам с дочкой не удалось выйти. Дала мне установку на ближайшее будущее.

– Ребенок не имеет права пропускать школу, во Франции это закон. Поэтому ты сейчас едешь на работу, а я с твоими документами поеду в соседнюю школу и договорюсь с директором о принятии Алины. Конечно, ей сейчас будет очень трудно адаптироваться на новом месте. Последние события и смена мест жительства, естественно, выбили ее из колеи, но ничего не поделаешь. Надеюсь, что ты скоро найдешь вам квартиру. Не забывай, что для меня ваше присутствие здесь огромный риск.

– Конечно, Франсуаза, я помню, все понимаю! И готова уйти куда угодно, чтобы не стеснять тебя! Завтра позвоню в парижский женский приют, в общежитие, постараюсь уговорить администрацию, чтобы нам там дали угол. Будь уверена, что все сделаю для того, чтобы ты не пострадала! И огромное спасибо тебе за все!

– Нет, этого не надо делать. Жан-Мишель будет против. Мы твои друзья и франкмасоны тоже. Он не отпустит тебя в приют, и если ты будешь настаивать, это только вызовет его подозрения. Лучше интенсивно ищи квартиру, и я тоже буду, со своей стороны. И, главное, помни – никаких разговоров с Мишелем, если он снова придет к бутику. Зови на помощь полицию, людей, кого хочешь, кричи как можно громче – избавляйся от него любым путем! Знай: если ты ненароком приведешь его сюда, то разрушишь мою семью! Мишель очень хитрый и предприимчивый – он может выследить тебя так, что ты ничего не заметишь!

Последнее время Франсуаза всегда разговаривала со мной сухо и холодно. Я видела, как изменилось ее отношение с тех пор, как она приняла меня у себя. Но хорошо понимала ее страх, – дружба дружбой, но «своя рубаха ближе к телу». Решила, что сниму первую подвернувшуюся квартиру, хоть в самом скверном районе.

Я должна была уйти от нее в кратчайшие сроки. Мои инсценировки с поездками на метро «к коллеге» очень сильно вымотали меня – морально и физически. После длинного рабочего дня, не приседая ни на минуту, я к вечеру просто валилась с ног, а при всем этом еще дополнительный стресс и поездки в никуда.

– Франсуаза, даю тебе честное слово, что я приложу все усилия, чтобы скорее освободить тебя! Насчет Мишеля не беспокойся – невозможно, чтобы он выследил меня. Я каждый раз «заметаю следы», возвращаюсь кругами и дворами. Постоянно оглядываюсь, проверяю, нет ли «хвоста». Принимаю все меры предосторожности. Я прекрасно знаю Мишеля и не допущу, чтобы ты пострадала. Верь мне, пожалуйста!

Больше времени для разговоров не оставалось. Франсуаза посадила Алинку перед телевизором, а я побежала на работу.

При виде меня шеф скривил недовольную мину.

– Нина, надеюсь, что вы не будете так опаздывать каждый день?! Мне нужен дисциплинированный работник! Если я должен делать за вас вашу работу, то зачем вообще вы мне нужны?!

– Простите, пожалуйста, мсье! Больше этого не повторится! Это были неотложные формальности, связанные с моим разводом. Вычтите, пожалуйста, деньги за это время из моей зарплаты. Но больше не буду опаздывать!

Я с усердием принялась за работу. Мысли скакали. Не могла представить себе, что будет дальше. Слишком много забот и проблем, как справиться со всем этим? Найду ли квартиру, смогу ли обезопасить Алинку и уберечь ее от новых потрясений? Да и развод «на носу». Что еще предпримет Мишель и не потеряю ли работу во всей этой заварухе? Как жить и на что?

Ведь снять квартиру во Франции стоит очень дорого, а зарплата у меня такая маленькая…

В восемь часов вечера бутик закрылся. Я вышла на улицу и нос к носу столкнулась с Мишелем. На этот раз у него был спокойный, но очень грустный вид.

– Ну что же, Нина, поздравляю… Ты выиграла, ты сильна… Если честно, я совсем не против – понимаю, что Алине лучше с мамой. Действовал так под давлением адвоката и моей семьи. Хочу, чтобы ты знала – то, что произошло, ничего не меняет в моем отношении к тебе и к Алине. Ты навсегда моя любимая жена, а Алина – моя любимая дочка. И прости меня за то, что произошло. Это был перекос, я и сам не знаю, как мог так вести себя! Очень надеюсь, что ты простишь и дашь мне еще один шанс сохранить нашу семью! Прошу тебя – последний шанс! У меня нет жизни без вас! Я это окончательно понял.

Меня снова охватил сильный стресс. Меньше всего мне хотелось видеть Мишеля и слышать что-либо подобное.

– Мишель, я сейчас ничего не могу тебе ответить! Все должно успокоиться, а для этого нужно время. Ты представляешь, какое все это страшное потрясение для Алины – все, что произошло?! Твои дикие сцены, кража ее из больницы, смена квартир, школ? Она же ребенок, очень чувствительный ребенок, – я вижу, как она страдает от всего этого! Она так резко повзрослела! Даже личико стало сосредоточенным, как у взрослого человека, отягощенного проблемами! Ты отдаешь себе отчет?! Ты, кто говорит, что любит ее?!

Я вышла из себя, почти кричала. Снова сдавали нервы – мне хотелось плакать, кричать, бежать – сама не знаю куда.

Лицо Мишеля содрогнулось в конвульсиях. В глазах заблестели слезы.

– Да… знаю… я чудовище… Но я люблю вас… прости меня, прости…

Я почувствовала, что настал тот момент, когда мне было легче всего закончить разговор.

– Хорошо, раз ты это понимаешь, Мишель. Тогда больше не приходи сюда. Дай мне время опомниться от всего, подумать. Мы поговорим позднее, обещаю тебе. А пока ты обещай мне, что перестанешь пить, что проявишь силу воли! Ты способен, я убеждена в этом! Захоти этого очень сильно, и у тебя все получится! Только по-настоящему захоти избавиться от заразы, которая ежедневно губит тебя и которая уже разрушила нашу семейную жизнь!

Мишель стоял напротив меня растерянный и, казалось, беспомощный, как ребенок, и беззвучно плакал, уже не скрываясь. Мимо нас шли люди, удивленно оглядывая нас. Мне нужно было немедленно уходить. Доченька ждала меня, а я весь день изнывала от желания увидеть ее, прижать к себе, поцеловать в носик, по своей многолетней привычке. К тому же я твердо пообещала Франсуазе идти домой сразу же после работы.

– Хорошо, я сделаю, как ты говоришь, – наконец произнес Мишель, – но ты тоже подумай и возвращайся! Я жду вас с Алиночкой, очень люблю вас! Позвони мне, как только надумаешь, но только поскорее, хорошо?

Я ничего не ответила. Повернулась, стала уходить. Мишель тоже развернулся и направился к своей машине, припаркованной рядом.

Убедившись в том, что его машина отъехала, я быстро пошла к дому друзей. По-прежнему окольными путями, возможно, глупо – излишний рефлекс, но все же во мне оставался маленький процент сомнения – а если Мишель мог выследить меня даже на машине? Сделать круг и вернуться?

Но все было спокойно, он уехал «по-хорошему».

Входную дверь мне открыла Алинка. Увидела меня в наружную камеру и первой подбежала к двери. Бросившись мне в объятия, она, как котенок, зарылась личиком на моей груди. Мы не могли оторваться друг от друга.

Жан-Мишель уже был дома. Он тепло расцеловал меня. Вид у него был веселый, торжествующий.

– Моя маленькая Нина (так звучит в переводе с французского эквивалент «Ниночки»), как хорошо, что ты пришла прямо к ужину! Мы все ждали тебя, и Алина больше всех! А у меня есть для тебя отличные новости! Но расскажу их после ужина. А пока у нас на повестке дня отличный аперитив, а следом вкусный ужин с превосходным «Château de Bel Air» 1967 и приятные темы за столом! Нам нужно обязательно отметить возвращение Алины! Ты молодец – Франсуаза рассказала мне, как ты провела операцию киднеппинга!

За ужином Жан-Мишель много шутил, громко смеялся своим же шуткам и всячески обхаживал нас с Алинкой – подкладывал нам пищу, а мне неустанно подливал терпкое красное вино сначала к мясу, а затем к сыру, по французской традиции. Я очень ценила его поддержку, желание смягчить обстановку.

У меня совершенно не было аппетита, но я ела, заставляя себя, чтобы не обижать хозяев. Больше всего меня занимала мысль о том, что же это могли быть за новости? Нашел для меня квартиру? Более высокооплачиваемую работу? Я не могла дождаться, пока, наконец, все расправятся со сладким и выйдут из-за стола.

Наконец, Жан-Мишель закончил свой десерт, который он дегустировал не спеша, смакуя его, выпил стопку арманьяка и затем пригласил нас с Франсуазой в свой кабинет. Франсуаза, конечно, была уже в курсе новостей, но молчала. Она была все такой же напряженной и холодной со мной. Куда подевалась прежняя Франсуаза, которая относилась ко мне и Алинке с теплом и нежностью, которая говорила, что я ей как младшая любимая сестра, а Алинка как дочка? Как резко могут меняться люди в зависимости от обстоятельств…

– Нина, я разговаривал с руководством нашей масонской ложи, в которой, как ты знаешь, состоим мы с Мишелем. Рассказал о том, что случилось. Все глубоко возмущены и обескуражены поведением Мишеля, все очень сочувствуют тебе и дочке. Мы и раньше замечали, что он слишком много пьет, даже в гостях за общим столом, где каждый нормальный человек ждет, пока ему нальют. А он всегда сам брал бутылку и подливал, опустошив бокал, – как у себя дома. Но никто не мог предположить, что он докатится до того, чтобы поднять руку на ребенка и на жену. Одним словом, мы начали сбор денег для тебя с Алиной, для вашей новой жизни. Чтобы ты смогла купить мебель, электротехнику, то есть все необходимое, как только найдешь и переедешь на новую квартиру. Сейчас уже собрали немного более тридцати тысяч франков [Прим. автора: около пяти тысяч евро]. Но это только начало. Скоро будет гораздо больше, не волнуйся.

– Спасибо… большое спасибо, Жан-Мишель, но только… как я смогу отдать эти деньги?

– Отдавать ничего не надо – это безвозмездная помощь. Подарок тебе от ложи. От тебя будет нужна лишь одна маленькая формальность. О том, что произошло с тобой и Алиной, ты пока рассказала только нам с Франсуазой. Чтобы получить эти деньги, тебе просто нужно будет рассказать все подробно руководству ложи. Я приглашу их сюда на ужин. У Мишеля есть там немало друзей, которые не верят, что он способен на такое. А после того как ты расскажешь все детали представителям руководства, это примет официальный характер. Мы решили наказать его за все, что он причинил вам! Через неделю у нас очередное собрание, и мы сделаем так, чтобы он обязательно присутствовал на нем. А на месте устроим ему судилище и с позором исключим из ложи! Это станет ему хорошим уроком и пятном на всю жизнь! Его больше уже не примут на работу на хорошее место, наши братья есть повсюду!

Жан-Мишель распалялся все больше и больше. Казалось, он с удовольствием предвкушал процедуру позорного изгнания Мишеля. Я внимательно слушала его и внутренне содрогалась. Да, пусть мой муж виноват, очень виноват, но он и так уже в тупике – без работы, в разводном процессе, проблемы с семьей – опускается на дно. Он уже расплачивается за то, что натворил. А они, «братья», вместо того, чтобы как-то помочь ему, уговорить на лечение от алкоголизма или найти еще какое-то другое решение, собираются добить его!

Я находилась в полном замешательстве. Не хотелось разочаровывать моих друзей, которые делали это для меня и для моей дочери. Но все же принять подобное предложение я никак не могла.

– Жан-Ми, большое спасибо тебе и всем вам за желание помочь нам! Но я не могу пойти на такое! То, что произошло, я рассказала вам как моим очень близким друзьям. Но не могу и не буду пересказывать это представителям ложи. Тем более с целью судилища и позорного исключения Мишеля! Это будет еще хуже! Может, ты смог бы попробовать убедить его пойти лечиться и затем помочь ему найти работу?

Жан-Мишель нахмурился. Он явно ждал от меня другого ответа.

– Хуже для кого?! Нет, Нина, я ни в чем убеждать его не буду и помогать тоже! Мы с ним поссорились еще до вашего расставания, накануне этого. Он оскорбил меня в ложе, после собрания, когда мы все вместе пошли ужинать в ресторан. Я ему этого не прощу! А ты уже забыла, как он обращался с твоей дочкой и с тобой?! Знай одно: если ты не расскажешь все представителям ложи, то никаких денег не получишь! Это обязательное условие. Подумай о своем ребенке! Названная сумма в конечном итоге может увеличиться… в три-четыре раза. А это уже приличные деньги, и для тебя они жизненно необходимы, иначе вы с Алиной не выживете! Существуют прецеденты и немало!

У меня перехватило дыхание, начали гореть щеки. Меня покупают! Шантаж ребенком, игра на моих чувствах к ней, на чувстве долга матери! Совершенно очевидно, что Жан-Мишель хочет отомстить Мишелю за свою обиду. Использует меня как орудие мести, как инструмент! Конечно, он и мне хочет помочь, «в одном флаконе». Но это не бескорыстная дружеская помощь. Чтобы получить эти деньги, я должна утопить Мишеля. А ему и так сейчас очень плохо. Я вспомнила его несчастные глаза, слезы, срывающийся голос.

– Нет, Жан-Мишель, я ничего не забыла! Не обижайся, но я на это не пойду! И денег не надо… Я очень благодарна тебе и Франсуазе за вашу помощь и участие, никогда этого не забуду! Но не могу свидетельствовать против Мишеля, это будет подло! Он все полностью осознал, попросил у меня прощения. Он и так сильно страдает, даже говорил мне о самоубийстве. Я не могу и не хочу рисковать еще больше ухудшить его положение. Ваше судилище может убить его…

Жан-Мишель не дал мне закончить фразу. Внезапно он пришел в ярость. Побагровел, начал кричать. На лбу вздулась вена. Франсуаза наблюдала за ним с тревогой в глазах, но упорно молчала.

– Нина, как ты не понимаешь, на что ты обрекаешь себя и своего ребенка, отказываясь от денег?! На голод или на тротуар! Как ты можешь жалеть подонка?! Да плевать нам, что с ним будет! Ничего не будет – нажрется спиртного, а затем проспится и успокоится! А тебе нужно как-то выживать в чужой стране, поднимать маленького ребенка! Ты что, больше ничего не соображаешь, что ли?! Ты же мать, ты должна думать прежде всего о том, чем кормить свою дочь! Иначе ее отберут у тебя! Ты отказываешься от денег, без которых вам не выжить! Я наслышан о чрезмерной гордости русских, но не ожидал такого от тебя! Merde!

Он выругался, пристально меряя меня негодующим, осуждающим взглядом. Мелькнула тревожная мысль, что он может выгнать меня, нас – за «непослушание».

– Тут дело не в гордости… Мне действительно очень нужны деньги. Но морально, этически не могу пойти на то, чтобы получить их, утопив Мишеля. Не смогу после этого жить нормально… Я очень хорошо знаю его, знаю, что для него это будет последней каплей, его гибелью. Он больше не поднимется… Я чувствую, что он способен на самоубийство и, будучи верующей, не могу взять на душу такой грех.

Жан-Мишель вдруг резко остыл, так же, как до этого резко взорвался. Как-то обмяк.

– Ну, как хочешь… Завтра я позвоню Главному Мэтру ложи, скажу, что ты отказываешься от встречи с его представителями и от денег. Если передумаешь, скажи мне. Только не тяни, время идет очень быстро! Мэтр тоже может передумать.

После этих слов они с Франсуазой, оба с каменными лицами, поднялись к себе в спальню. Подруга за все время нашего диалога с ее мужем не проронила ни слова. Она лишь угрюмо поглядывала на меня во время разговора. Видимо, тоже осуждала за отказ.

Но разве она не понимала, что своим отказом я, скорее, оказывала ей услугу? Ведь раз Мишель поссорился с Жан-Мишелем накануне нашего разрыва, то в случае судилища он бы обязательно подумал, что я вышла на Главного Мэтра именно через Жан-Мишеля и Франсуазу. А как же иначе? Ведь я общалась только с ними. Мишель хорошо знал о моих таких «сестринских» отношениях с Франсуазой, поэтому и подозревал, что я скрываюсь именно у нее, у них.

После его «исключения с позором» из ложи он обязательно отомстил бы им. Написал бы письмо бывшему другу о том, что рассказала ему Франсуаза, постарался бы развести их. Я была уверена, что Мишель был способен на это – он уже когда-то обронил мне в разговоре, что у него есть «оружие» против Жан-Мишеля. Моя интуиция настойчиво говорила мне, что эта затея с судилищем – опасная игра, из который никто не вышел бы без потерь, это очевидно.

К сожалению, объясниться на эту тему с Франсуазой мне так и не удалось. Она держалась отстраненно и в последующие дни даже не приезжала домой на ужин.

Я догадывалась, что по вечерам она встречалась со своим любовником, Эриком.

У меня на душе лежала большая тяжесть, несмотря на огромную радость и облегчение от того, что мне удалось забрать дочь. Меня ждала куча проблем, требующих скорейшего разрешения. Голова шла кругом от всего.

Я постоянно в мыслях искала выход, временами просто запутывалась в них и очень устала морально. Аппетит пропал, я очень сильно похудела. Все закрутилось так быстро – водоворот неприятностей, возникающих одна за другой, наворачивающихся как снежный ком. Как нелепо все получилось – раньше Франсуаза так часто приглашала меня к себе, объяснялась мне в «любви и дружбе», а теперь вот такие неурядицы. «Ничто не вечно под луной». Прошло так мало времени, а она уже так далеко отошла от меня.

У меня была еще одна подруга, полячка Анна – замечательная женщина, с которой я познакомилась в поезде Москва – Париж. Она подсела по дороге, на остановке в Варшаве, и мы мгновенно подружились. Анна жила с мужем под Парижем, с противоположной от меня стороны. Я знала, что у них была большая квартира, но знала также, что не смогла бы заикнуться о том, чтобы попросить ее временно поселить нас у себя. Как я могла бы наваливать на малознакомого человека свои проблемы? И что толку звонить ей, жаловаться на проблемы, портить человеку настроение?

У нее своя жизнь, свои заботы.

Была еще одна знакомая – Морисетт, с которой я познакомилась совершенно случайно. Она тоже относилась ко мне с большой симпатией. Это была красивая женщина, лет за пятьдесят, культурная и открытая к общению. Она работала в мэрии, в секторе помощи одиноким пожилым людям.

У нее я когда-то спросила совета о том, как помочь Мишелю прекратить пить. Женщина ответила, что «только он сам может помочь себе». Она знала о моем разрыве с Мишелем и что я живу у Франсуазы, и одобряла это. Предложила свои услуги позвонить «в случае чего» моим друзьям, объяснить им то, чего я не могла бы сделать сама. Но я считала такое посредничество лишним – всегда сама открыто говорила то, что считала нужным.

Но к Морисетт я тоже не могла обратиться с просьбой принять нас с Алинкой. Во всем виновата я сама – не разглядела Мишеля, как до него не разглядела еще одного человека. Неужели я такая недальновидная? Наивная? Вроде нет. Скорее, слишком доверчивая. Слишком сильно во мне живет желание видеть в людях только хорошее. Думать только о добрых чувствах и о взаимопонимании, забывая о возможной опасности, о возможном разочаровании. Отказываясь слушать свою интуицию, которая часто предостерегала меня и никогда не обманывала. Оттого, наверно, разочарование, когда оно наступало, было особенно тяжелым.

Вот и снова я забыла об опасности, которая грозила мне, нам. Очень хотелось, чтобы восстановился мир, чтобы всем стало хорошо – Франсуазе с Жан-Мишелем, Мишелю и, главное, Алинке. Но как этого достичь, я не знала. Будущее в то время представало передо мной черной глухой стеной без окон и дверей.

Мишель сдержал свое обещание и больше не приезжал. Но я все же каждый вечер подстраховывалась – шла домой обходным путем, крутясь из одного дворика в другой. Я была обязана применять эту меру предосторожности ради покоя подруги и своего покоя тоже.

После моего отказа супруги держались со мной спокойно и ровно, но достаточно холодно, чтобы я почувствовала перемену их отношения ко мне. Вопросы носили чисто формальный характер. «Нина, у тебя есть новости о съеме квартиры?», «как Алина?», «как дела на работе?» и тому подобное. О Мишеле и о разводе разговоров больше не было совсем. Видимо, я очень сильно обидела их «в лучших чувствах», отказавшись от делового предложения. Я немного удивлялась их молчанию, но сама этой скользкой темы тоже не поднимала. По вечерам моим главным занятием были поиски квартиры.

Неделя прошла спокойно и буднично. Утром я отводила Алинку в новую школу, оставляла ее у входа. Но после того, как Мишель выкрал ее из больницы, она каждый раз боялась расставаться со мной, даже ненадолго. Продолжала по десять раз повторять одно и то же как заклинание: «Мама, ты придешь?.. Ты придешь?»

Я обещала, что обязательно вечером приду за ней, много раз целовала ее, приговаривая ласковые слова. Только тогда она заходила за двери школы.

И так происходило каждое утро. А вечером после работы я шла забирать ее к няне – арабке, которой платила по договоренности. Она брала Алинку из школы и держала у себя до моего прихода.

Подошел конец недели. Я отработала субботний день и с облегчением вышла из бутика и направилась к няне, предвкушая удовольствие, что вот-вот увижу дочку. Мне предстояли два выходных дня, и я радовалась возможности полностью провести их с ней. По дороге домой мы с Алинкой принялись придумывать себе возможные прогулки.

Франсуазы снова не было дома. Мы поужинали вместе с Жан-Мишелем, а также с Филиппом и с его невестой, Лоранс. Лоранс мне очень нравилась – милая, простая и добрая девушка. А вот ее будущий муж, сын Франсуазы, не очень. В нем было что-то скользкое, фальшивое, затаенное. Хотя он всегда улыбался мне и подходил «чмокнуться» при встрече, но у меня было постоянное чувство, что это не искренне, что он против нашего с Алинкой присутствия в их доме. Тем более что до моего прихода он жил именно в той комнате, которую его попросили временно уступить мне. Я чувствовала, что ему это не нравилось.

В субботу Франсуаза вернулась поздно, мы так и не увиделись. Встретились только на следующий день, в воскресенье за завтраком. Она сидела за круглым изящным столиком в салоне, потягивая кофе. Жан-Мишель и Филипп куда-то вышли. Двое других сыновей были в тот день у своих подружек. Алинка же попросила остаться в комнате наверху – смотреть мультики. Я принесла ей наверх горячее какао с овсяным печеньем.

Моя подруга по-прежнему продолжала разговаривать со мной «казенным» языком, как будто выполняя какую-то формальность. Мне показалось, что ее вопросы о том, как я провела ночь, куда собираюсь пойти погулять с Алинкой и тому подобные, на самом деле ее совсем не интересовали – таким безразличным и бесцветным был ее голос. Но я послушно играла в эту игру условностей – исправно отвечала ей и спрашивала, в свою очередь, как ночь провела она и могу ли я ей чем-то помочь по хозяйству.

Больше к вопросу о возможном судилище Мишеля и о деньгах не возвращались ни она, ни Жан-Мишель. Тема была окончательно закрыта. Но я чувствовала по всему, что очень разочаровала своих друзей. Франсуаза теперь каждый день задавала мне вопрос, не нашла ли я себе съемную квартиру. Я понимала, что нужно срочно уходить – прошел месяц с тех пор, как я пришла к ним. Но куда? Этот вопрос мучил меня не меньше, чем Франсуазу, – я не переносила чувствовать себя обузой.

Поиски квартиры по объявлениям занимали у меня все вечера после работы. Я не могла отдохнуть, расслабиться, посмотреть телевизор или читать книгу – без конца приходилось просматривать сотни газетных объявлений о квартирах. Обзванивать те, которые мне казались подходящими. Но договориться ни с кем из владельцев не получалось – мне катастрофически не хватало денег.

Я постоянно жила на нервах и изо всех сил старалась держать себя в руках, чтобы не раскисать. Не прийти в отчаяние, не сломаться – тогда это был бы конец. Продолжала усиленно искать, надеясь, что вот-вот мне улыбнется удача, подвернется пусть хоть самая маленькая или плохонькая квартирка. Главное – уйти, иметь свою крышу над головой. А дальше уже думать, как решать другие проблемы.

В тот воскресный день я особенно почувствовала отчужденность и нервозность Франсуазы. Пока мы сидели-разговаривали, вернулся Филипп. В тот момент подруга светским тоном рассказывала мне о том, какую разновидность новых экзотических растений она закажет из Латинской Америки, какие антикварные лампы собирается купить на аукционе по каталогу. Я вежливо слушала, кивая головой, одобряя ее изысканный вкус.

И вот тут произошло нечто совершенно неожиданное и невероятное. Филипп приблизился к нам своей мягкой «кошачьей» походкой и так же мягко, «по-кошачьи», обратился к матери, прервав ее речь:

– Мам, сейчас, когда я возвращался домой, увидел в конце нашей улицы мужчину, очень похожего на Мишеля. Видимо, Нина все же рассказала ему, что живет у нас, и теперь он поджидает, когда она выйдет. Или же он выследил ее – одно из двух!

Франсуаза на мгновенье оцепенела. Затем резко покраснела, впилась в меня гневным взглядом. Я находилась в полном недоумении – то, что сказал Филипп, казалось мне просто невозможным!

– Нет, Франсуаза, этого не может быть! Мишель не знает, где я, это абсолютно точно! Уверяю тебя, Филипп ошибся! Вероятно, это кто-то похожий на Мишеля, но точно не он!

Но Франсуаза отказывалась верить мне. Она верила сыну.

– Ты не можешь знать наверняка! Возможно, ему все же удалось выследить тебя! И вот результат! Доигралась своими благотворительными разговорами с ним! Теперь он разобьет мою семью, развод неминуем! Из-за тебя Жан-Мишель больше не станет помогать нам, и мои сыновья не смогут закончить учебу! А мне придется идти работать!

Я была потрясена. Несмотря на мою уверенность в том, что такое было невозможно, что это был не Мишель (да и вообще… «а был ли мальчик?»), чувствовала себя бессильной доказать это подруге. Страх ослеплял ее, и она отказывалась принимать мои доводы.

Филипп стоял поодаль, наблюдая за нами обеими, и улыбался странной, кривой улыбкой. У меня вдруг мелькнула шальная мысль, что он все это подстроил специально, преднамеренно. Обвинить меня, настроить против меня мать, чтобы она выгнала меня. Чтобы заполучить обратно свою комнату. Но… неужели он мог так хладнокровно сделать это, прекрасно зная, что нам с Алинкой некуда идти?

– Франсуаза, поверь мне, такое невозможно, я абсолютно уверена в этом! Представь, если бы это был Мишель, то он уже позвонил бы тебе по телефону – «выяснить отношения»! Или прямо пришел бы к вам, позвонил в дверь – не побоялся бы! Ты же его знаешь! На улице был не он! Я убедила его в том, что живу у коллеги по работе и что ты даже не знаешь о нашем с ним разрыве! Поверь мне, пожалуйста!

Но Франсуаза не слушала меня. Пришла в ярость. Надрывно закричала, брызгая слюной.

– Но зачем ты вообще с ним разговаривала?! Я ведь тебе запретила это! Нужно было гнать его в шею и звать на помощь полицию! Его бы забрали, составили бы акт, чтобы больше неповадно было! Никакой жалости к этому мерзкому типу! Или ты его все еще любишь и жалеешь?! Может, ты уже передумала разводиться?! Может, ты уже готова переспать с ним?!

Тут уже сильно возмутилась я. Франсуаза сильно перегибала палку.

– Ну как ты можешь такое говорить?! Ничего я не передумала! И не сделала ничего плохого, ни в чем тебя не подвела! Мишель не знает, где я, клянусь тебе! Кстати, он уже неделю как больше не приходит к бутику – он дал мне слово и держит его. И почему я не имею права разговаривать с ним? Это ничего не меняет, я все равно разведусь. Но мы же еще не разведены, официально он пока мой муж. У тебя ведь были гораздо более серьезные проблемы с Жан-Мишелем, но ты не развелась. А меня ругаешь только за то, что я несколько раз обсуждала с мужем дела, связанные с разводом!

Говоря это, я ни на миг не смогла бы предположить, что произношу «роковую» фразу, которая мгновенно перевернет ход нашего разговора и даже в чем-то изменит мою жизнь.

Будь я в спокойном состоянии, то, наверно, остереглась бы проводить сравнения и параллели с поведением своей подруги, которая являлась не только хозяйкой дома, но и положения. Но ее обвинения в мой адрес были настолько несправедливы, что я отреагировала совершенно непроизвольно.

После моих слов лицо Франсуазы сначала побледнело, как полотно, а затем стало наливаться красными пятнами. Она изумленно уставилась на меня широко раскрытыми глазами, как будто увидела что-то ужасающее, а затем даже не проговорила, а прошипела громким шепотом:

– Завтра утром ты уходишь отсюда! Куда угодно… А сейчас ты пойдешь наверх собирать свои вещи!

Филипп все так же продолжал стоять в стороне, наблюдая и улыбаясь своей кривой, «нездоровой» улыбкой. Когда я повернулась, чтобы подняться в комнату, он остановил меня.

– Нина, я уверен, что так будет лучше для всех! И жилье себе ты так найдешь гораздо быстрее. Я тебе советую завтра утром не идти на работу, а пойти с Алиной к девяти часам в мэрию, к ее открытию. Сесть на пол при входе и ждать прихода мэра. А когда он появится, то броситься ему в ноги и плакать, умолять дать вам место в женском общежитии. От него зависит очень многое. Пусть Алина тоже плачет. Я уверен, что он поможет вам!

Его слова звучали насмешливо-иронично. Я выслушала его до конца и без слов поднялась по лестнице. Меня колотило. В горле поднималась тошнота, как всегда, когда я испытывала гадливое чувство.

Теперь у меня больше не оставалось сомнений в том, что это была его личная идея, хорошо продуманная инсценировка.

Но вот только что теперь мне делать? Куда мы завтра пойдем и где проведем следующую ночь?

Алинка сидела в комнате с книжкой в руках. Но не читала ее – смотрела на меня испуганными глазками-пуговками. Она услышала крики Франсуазы, ничего не понимала. Как я ни сдерживалась, но слезы все же хлынули из глаз. Прижала дочку к себе и сказала ей, чтобы она не волновалась, – «просто мы завтра уезжаем от Франсуазы». «Куда мы пойдем?» – спросила Алинка. Я не ответила ей – я не знала куда.

Вещей у нас было так мало, что на сборы ушла минута или две. Побросав их в дорожную сумку и просидев час в комнате, ломая голову, я подумала, что у меня оставалась последняя надежда – Морисетт. Может быть, она что-то посоветует мне.

Когда я спустилась в салон, там уже никого не было. Я взяла запасной ключ, накинула на себя пальто и вышла позвонить из телефона-автомата.

Морисетт выслушала меня и сильно возмутилась.

– Это просто недопустимо! Какое скотство! Твоя Франсуаза никакая тебе не подруга! Я давно это поняла! Как она может выгонять тебя в самый разгар зимы на улицу, да еще с ребенком! Это ведь она сама изначально настояла, чтобы ты осталась у них, а теперь выгоняет, трясясь за свою шкуру! Бездушная и расчетливая эгоистка! Нормальные женщины работают или делают в жизни что-то полезное. А эта вцепилась в состоятельного мужа, тратит его деньги и обделывает свои делишки! И сынок ее, Филипп, такой же хитрый и расчетливый! Нет никаких сомнений – он все придумал, а может, и они оба – все это похоже на спектакль! Не хочется мне трепать себе нервы, иначе позвонила бы ей и высказала все, что о ней думаю! Я работаю в мэрии и обладаю полномочиями, могу подпортить ей существование!

Морисетт вышла из себя. Я от нее такого никогда не слышала и не видела. Но мне не стало легче от ее слов, скорее наоборот. Чтобы успокоить ее, ответила, что не обижаюсь на Франсуазу, хорошо понимаю ее страх. И это ее право не работать, если муж согласен. У меня только один вопрос – не знает ли Морисетт кого-то, кто смог бы приютить нас у себя? Конечно, за деньги. На несколько недель, пока я не найду квартиру?

Но женщина ответила, что таких знакомых у нее нет. Что взяла бы нас к себе, но у нее с мужем нет ни одного лишнего спального места.

– Нина, у меня появилась одна идея… Дай мне телефон твоего мужа! Иди домой, я позвоню тебе, к Франсуазе. А с ней больше ничего не обсуждай, не разговаривай вообще! – наказала она.

– Хорошо, Морисетт, но для чего ты хочешь звонить Мишелю? Только заклинаю тебя – ни в коем случае не проговорись, что я у Франсуазы! Я дала ей слово чести. Пожалуйста, не подведи меня! Иначе случится трагедия!

– Нина, я потом все тебе объясню. Ничего не скажу ему, не беспокойся! Хотя твоя Франсуаза этого и заслуживает! Ну ладно, попробую найти решение. Жди моего звонка!

Я вернулась в дом. Не представляла себе, что именно задумала Морисетт. Она изначально была против того, чтобы я вернулась к Мишелю, так о чем еще она может говорить с ним? Я терялась в догадках.

Алинка делала свои уроки. Поцеловав ее, я снова спустилась в салон и села рядом с телефоном. Прошло около часа, и тут раздался звонок. Это была Морисетт.

– Нина, слушай меня внимательно! Я очень долго говорила с Мишелем. Представилась ему ассистентом дирекции из социальной службы мэрии по семейным вопросам. Сказала, что в курсе ваших проблем и что мне поручено поддерживать тебя и дочку, обеспечивать вашу безопасность. Объяснила ему, что якобы твоя коллега больше не может держать тебя с Алиной у себя, поэтому прошу его временно принять вас. Пока ты не найдешь квартиру. Но что все это будет под строгим контролем мэрии – он не имеет права пить лишнее или позволить себе какую-либо грубость по отношению к тебе или ребенку. В противном случае против него будет возбуждено уголовное дело. Мишель поверил мне и, я думаю, он не забыл, что в прокуратуре остается на него досье. Уверял меня, что с радостью примет вас, что он искренне раскаивается, что любит вас. Обещал, что все будет хорошо. А я предупредила, что буду регулярно контролировать – звонить или приезжать к вам. Одним словом, мы душевно поговорили и обо всем договорились. Нина, это единственное решение в твоей ситуации, во всяком случае, на сегодняшний день! Мы условились, что он приедет за вами завтра вечером после работы. Временно поживи с ним и параллельно ищи квартиру. Держи меня в курсе. Удачи!

Я горячо поблагодарила Морисетт. Меня очень тронуло ее такое искреннее участие. Но одновременно в груди зашевелилось очень тревожное чувство. Какой опасный парадокс – после того, как я с таким трудом вырвалась из рук Мишеля, теперь добровольно возвращалась в его «логово». Да еще с ребенком!

Но все же всячески утешала себя мыслью о том, Мишель дал обещание Морисетт – официальному лицу. Появилась надежда, что он сдержит слово.

И к тому же подруга права – в данной ситуации у меня выбора нет, нужно идти на компромисс и на риск. Но на «разумный» риск – постараться стопроцентно обезопасить ребенка.

Обдумав все, решила позвонить нашей соседке-няне. У нее оставалась часть моих денег, уплаченных авансом – я постеснялась забрать их у нее, когда Алинку задержали в больнице. Возможно, она зачтет их, если снова займется моей дочкой.

Так прошел день. К вечеру Жан-Мишель пришел за нами в комнату, позвал на ужин. Он не был курсе того, что произошло. Франсуаза снова отсутствовала. Филипп с Лоранс трапезничали за столом вместе с нами. Филипп постоянно приторно улыбался, и я заметила, что он украдкой наблюдал за мной. А я держалась так, как будто ничего не произошло. Жан-Мишель обращался со мной и с Алиной ровно и доброжелательно. Мне очень не хотелось уходить из дома не попрощавшись с ним, не поблагодарив. Но в то же время понимала, что если скажу ему, что ухожу, то он будет расспрашивать меня о причинах. А мне хотелось любым путем избежать нового конфликта с Франсуазой, не «подставлять» ее.

Поразмыслив, я решила уйти «по-английски», а позднее написать ему открытку с благодарностью за прием. Пусть Франсуаза разбирается с ним сама, сама придумывает причину моего ухода. Для нее так будет лучше, а для меня уже не важно.

Наутро я проснулась раньше обычного. Завтракать не стала, чтобы не столкнуться внизу с Франсуазой. Взяла сумку с Алинкиной и моей одеждой. На вешалке оставалась лишь красивая черная синтетическая шубка «Gucci», которую Франсуаза подарила мне в самом начале, когда предложила остаться пожить у нее. По ее словам, шубка ей была не нужна – «надоела». А я замерзала в полный разгар зимы в своем тонком демисезонном пальто, в котором ушла из дома.

Немного подумав, я оставила шубку висеть на вешалке.

Взяв свои вещи, мы с дочкой тихонько спустились в холл – он был пустынным. Затем бесшумно открыла и закрыла за нами входную дверь. Все. Закончился еще один этап. Больше мы сюда уже не вернемся.

По дороге в школу, рассчитав время, мы зашли в первое попавшееся бистро. Заказала Алинке на завтрак круассан и горячий шоколад, а себе кофе. Так мы позавтракали и продолжили путь. Я объяснила дочке, что мы на время возвращаемся к Мишелю, что все будет хорошо. Но что она должна будет мне все-все рассказывать – сразу и до мелочей, если он будет «неприятным» с ней. Алинка пообещала и первым делом спросила, как поживают ее игрушки. «Ждут тебя!» – рассмеялась я, поцеловав дочку. Да, ребенок остается ребенком при любых обстоятельствах.

Оставив дочь в школе, я отправилась на работу.

У меня оставался целый день для того, чтобы морально подготовиться к встрече с Мишелем и к возобновлению нашей совместной жизни, которой я себе уже не представляла. Какой поворот судьбы!

Я понимала, что теперь покоя у меня больше не будет – никогда. Что Алинку уже не смогу оставить с ним наедине, не пойду на риск. Но очень хотелось верить в то, что Мишель действительно все осознал за это время и что он перестал пить.

Я решила держать руку «на пульсе» и продолжать искать квартиру. А там «будет день и будет пища».

Днем в бутике раздался телефонный звонок. Владелец оптики подозвал меня. Звонила Лоранс. Немного заикаясь, явно чувствуя себя неловко, она объяснила мне, что выполняет поручение Франсуазы.

– Нина, извини, что отрываю тебя от работы! Франсуаза просила передать, что, поскольку ты не приняла предложение людей из масонской ложи, то они с Жан-Мишелем больше не будут помогать тебе с разводом. Если ты не передумала разводиться, то тебе нужно искать какого-то другого адвоката.

– Конечно, я понимаю, спасибо, Лоранс! Передай, что я им обоим очень благодарна за помощь. За то, что приютили меня, нас с Алиной, у себя на целый месяц. Сожалею о том, что не оправдала их ожиданий, не приняла их предложения, но ведь меня никто не спросил, что мне подходит, а что нет. Все же нельзя управлять человеком, как заводной игрушкой, даже считая, что это для его блага. Я взрослый человек, у меня есть своя точка зрения и свои принципы. Скажи, Лоранс, тебе бы это понравилось?

Лоранс замялась.

– Нина, мне очень жаль, что ты попала в такую ситуацию… Я знаю, что Франсуаза зашла очень далеко в своих … действиях с тобой. Она не должна была так давить на тебя… Тем более что сама она не ангел и в прошлом наделала много ошибок. Но, понимаешь… я не могу выступать на твоей стороне, так как скоро выхожу замуж за ее сына. Знай только, что я к тебе отношусь с большой симпатией! Если что-либо понадобится, то звони мне! Если вам с Алиной негде переночевать, то я могу позвонить своей тете, которая живет в тридцати километрах от Парижа, – попросить принять вас на неделю.

Лоранс растрогала меня своим предложением. Но, конечно, она была зависима от Франсуазы, являлась «без пяти минут» ее родственницей. Я знала, что дружбы у нас не получится – не смогла бы обратиться к ней со своими проблемами. У меня лишь вертелась на кончике языка одна мысль. У Франсуазы оставались мои деньги, которые я оставила ей «на хранение». Но я так и не решилась попросить их обратно через Лоранс – мои друзья содержали меня, а затем и Алинку у себя в течение месяца, кормили…

– Лоранс, спасибо тебе, милая! Но тридцать километров это очень далеко. Не беспокойся, все нормально, я все понимаю. От души желаю тебе счастья!

В восемь вечера, когда я вышла из бутика, Мишель стоял неподалеку, элегантно одетый, с большим букетом красных роз. Я поежилась, увидев цветы, они показались мне совсем некстати. Мы на машине заехали к няне-арабке, я забрала Алинку и расплатилась.

Когда мы приехали домой, там уже был накрыт «праздничный» стол. Мишель не забыл сухое шампанское и яства, которые я любила. Очевидно, хотел «красиво» начать новую жизнь. Но что мне понравилось больше всего, это то, что он был абсолютно трезвым. «Может же, когда хочет!» – подумалось мне.

А Алинку ждало разочарование. Когда она прибежала в свою комнату и начала искать свои игрушки, то их не оказалось. Мишель смутился.

– Нинусенька, когда ты ушла из дому, я был в таком бешенстве, что в сердцах собрал все твои и Алинины вещи и отнес на помойку. Думал, что вы уже не вернетесь… не хотел, чтобы вещи постоянно напоминали мне о вас…

Я постаралась, как могла, успокоить Алинку, которая расплакалась, горюя по своим куклам. Мишель принялся уговаривать ее.

– Не плачь, Алиночка, ничего, завтра пойдем в магазин, купим тебе куколку Барби в красивом платье!

На большее теперь денег не было – ни у него, ни у меня.

Так у нас снова началась совместная жизнь. Семейная жизнь «с оглядкой».

Мишель, нужно сказать справедливости ради, очень старался. Он почти не пил, лишь только немного вина за ужином. Был с нами ласковым и предупредительным. Но все же что-то говорило мне, что чудес на свете не бывает. Трудно было поверить в то, что он так быстро полностью вылечился – слишком глубоко это в нем сидело. Хоть и сказал мне, что лечился.

Мне когда-то рассказали, что он был копией деда по матери, красавца аристократа, который впоследствии спился. Неужели Мишель повторялся в нем? Ядовитое наследие русского деда-аристократа?

Как нелепо!

Я делала все для того, чтобы не раздражать мужа и просила Алинку быть послушной. Снова договорилась с соседкой, чтобы она держала ее у себя после школы до моего прихода, и та охотно согласилась.

С Франсуазой и Жан-Мишелем связи полностью оборвались.

К счастью, Мишель так и не догадался, что мы с Алинкой находились у них. Я радовалась тому, что осталась чиста перед подругой, теперь уже бывшей.

Год спустя общие знакомые сказали мне, что они продали свой роскошный дом и переехали жить в Нормандию. Но, как оказалось, вскоре Жан-Мишель все же развелся с Франсуазой. И Мишель тут был совсем ни при чем.

Сработал классический вариант – муж приехал из командировки раньше времени и застал жену в постели с любовником. Им к тому же оказался один из лучших друзей мужа.

Откровенно говоря, я расстроилась – эти люди помогли мне в тяжелую минуту, а теперь сами оказались в ней. Я представляла себе, какая это была драма для обоих. Франсуаза в одночасье потеряла все, за что так держалась, а Жан-Мишель одновременно потерял и любимую жену и друга. Хотя, судя по всему, это был «и не друг, и не враг, а так».

Но все эти события быстро ушли в прошлое – меня ежедневно поджидали мои собственные.

У нас с Алинкой начинался новый жизненный этап. Я размышляла о том, как извлечь опыт из старых ошибок, как не совершить новых, как оградить дочь и себя саму от возможных неприятностей.

Муж рассказал, что его отношения с матерью еще больше ухудшились. Так как он признался в том, что мы решили снова жить вместе. Это признание вызвало бурю негодования с ее стороны и со стороны сестры. Лишь только отец не вмешивался в личную жизнь сына.

Мне было очень обидно за Мишеля – красивый, блестяще образованный и обаятельный молодой мужчина из буржуазно-аристократической семьи – у него все было для счастья и благополучия! Но их почему-то не было. И, удивительно, даже самые близкие родственники не стремились помочь ему в его беде. Казалось, они все больше и больше подталкивали его к краю пропасти.

Однажды вечером, когда я вернулась с работы, муж протянул мне письмо.

– Нина, помнишь, что мы подали твои документы на получение французского гражданства? Так вот, тебя вызывают на собеседование в комиссариат. Я уверен, что комиссариат это прикрытие. На самом деле там будут люди из ДСТ, это как ваше КГБ. Они изучают твое досье, выясняют, если ты не шпионка. Я уже звонил им, и мне ответили, что ты должна приехать на встречу одна. Но волноваться нечего, так происходит всегда. Русских во Франции почти нет и все они находятся под контролем. Единственное, что может помешать получению гражданства, это то, что мы начинали развод и ты уходила из дома. Тебе лучше об этом вообще не упоминать. Скажи, что у нас все хорошо. Иначе они не дадут разрешения, будут подозревать, что у нас так называемый «белый», то есть фиктивный брак.

Я не волновалась. Что будет, то и будет.

В указанный день поехала в комиссариат. Мне не пришлось отпрашиваться на работе – это был понедельник, мой выходной день.

Меня проводили в комнату, где сидел мужчина лет сорока пяти, интересный брюнет латинского типа. Он представился старшим инспектором полиции и вежливо предложил мне кресло. Совершенно неожиданно начал рассказывать о своей поездке в Россию, свои впечатления о русской культуре, о литературе, которую он читал и которую считает «очень интересной и богатой».

Я подумала, что это «техника» для того, чтобы раскрепостить меня, расположить к себе. Решила оставаться настороже.

Затем инспектор попросил меня рассказать о себе – откуда я родом, чем занималась в жизни до приезда во Францию, где училась, почему поменяла место жительства и нравится ли мне во Франции. Как бы невзначай задал мне вопрос о моем замужестве. Удовлетворена ли я своей семейной жизнью.

Я держалась спокойно и непринужденно, рассказала все, что считала нужным. Мужчина внимательно слушал меня, пристально глядя мне прямо в глаза.

После его вопроса о моей семейной жизни я задумалась. Мишель настоятельно советовал мне сказать, что у нас все хорошо. Но что-то подсказывало мне, что я должна сказать правду. Как будто мой внутренний голос предостерегал меня: если это действительно проверка из ДСТ, то они смогут без труда все проверить и установить, что я солгала. А тогда это не только отказ во французском гражданстве, но и пятно в моей биографии, которое останется в моем досье на всю жизнь.

Улыбнувшись, я продолжила:

– Мне кажется, что семейная жизнь редко бывает совсем безоблачной. Это и мой случай. Мой муж обладает многими достоинствами, которые дали мне желание выйти за него замуж. Но у него, к сожалению, оказался один недостаток, который повлиял на наши отношения. Дело в том, что после свадьбы, уже будучи во Франции, я узнала, что муж… увлекается алкоголем… в довольно больших дозах. Это неоднократно вызывало наши ссоры – до такой степени, что мы подали на развод. Я даже уходила из дома, но затем вернулась. Мы с мужем все серьезно обсудили и решили постараться сохранить семью. Оба верим в то, что он сможет победить свой недуг. В настоящий момент у нас все благополучно, муж делает много усилий, и я надеюсь, что все так и будет продолжаться.

Инспектор с улыбкой слушал меня, слегка покачивая головой. Его лицо посветлело.

– Мадам, это очень хорошо, что вы рассказали мне правду, это делает вам честь! Не все способны на это. Скажу вам откровенно – я уже знал все то, о чем вы мне рассказали. Для меня было лишь важно проверить, расскажете ли вы мне об истинном положении вещей, так как мы даем французское гражданство только достойным людям. Вижу, что вы одна из них, и я этому искренне рад. Я веду ваше дело и изначально собирался дать отрицательную оценку вашему досье. Так как мне поступила информация, что ваш брак непрочный, что идет развод. Но теперь дам положительную. У вас будет французское гражданство. Нам нужны культурные и честные люди. Скажу вам еще кое-что, между нами. Алкоголизм – очень тяжелое заболевание. Если вы поймете, что ваш муж не изменился, если вам слишком трудно жить с ним, то разводитесь. Это не повлияет на ваше будущее, на ваши французские права.

У меня прошел мороз по коже. Я слушала его и благодарила свою интуицию за то, что она не подвела меня. Ведь чуть не потеряла так много – была на грани! Хорошо, что не послушала Мишеля.

Ну, конечно же, инспектор не мог не знать! И инспектор ли он полиции на самом деле? Тот факт, что он все знал, было доказательством того, что он был из секции госбезопасности, ДСТ. Но тем лучше. Все прошло хорошо и это было главным.

Мужчина поднялся, за ним и я. Прищурившись, он очень по-доброму улыбнулся мне.

– Я провожу вас до выхода. Кстати, если у вас есть немного времени, мне будет приятно пригласить вас в бистро на чашечку кофе. Интересно было бы поговорить о русской культуре.

– Мсье, мне это было бы очень приятно, но я должна ехать за дочерью в школу. Извините.

– Ничего, я понимаю. Всего доброго! Хорошего продолжения и помните то, что я вам сказал!

Я улыбнулась в ответ. Тепло распрощавшись у выхода, пожав мне руку, он ушел.

Мишель ждал меня дома, очень волновался. Услышав, как я поворачиваю ключ в замке, он выскочил мне навстречу.

– Ну что?! Как все прошло?!

Я рассказала ему подробно все, за исключением, конечно, заключительных напутствий инспектора.

– Миша, я сказала ему правду, и так оказалось лучше. Чувствовалось, что он уже все знал. Сказал, что тот факт, что мы подали на развод, не повлияет на получение моего гражданства.

Мишель облегченно выдохнул. Затем подмигнул мне.

– Мне идти за шампанским? Нужно отметить такое событие!

– Погоди! Я пока еще ничего не получила…

Мне совсем не хотелось, чтобы у мужа был новый повод выпить. Этот вопрос стал у нас «больным».

Инспектор или тот, за кого мужчина себя выдавал, сдержал слово. Ровно через две недели мне пришло уведомление о том, что мне дано французское гражданство, что я могу начинать оформление официального удостоверения личности.

Вскоре я получила французские документы, и мы дома устроили маленький праздник. Я по традиции приготовила русские блюда. Алинка изо всех сил помогала мне, выхватывая из рук тарелки и приборы и расставляя их на столе. Она еще совсем маленькой любила, когда стол был красиво убран, и активно применяла в нашем повседневном быту свое чувство эстетики. И, конечно, без шампанского на этот раз было не обойтись.

Мы дружно чокнулись. Даже Алинке накапали в высокий узкий бокал «flute» несколько капель – чисто символически.

– Bravo! Теперь мы все втроем – русские французы! На здоровье! – смеялся Мишель.

Он хорошо держался, пил мало. Я невольно порадовалась. А вдруг и вправду он способен вылечиться сам, проявив силу воли?

Единственной проблемой в тот период оставалась та, что он никак не находил работу. Ходил на собеседования, но ему почему-то каждый раз отказывали. Впрочем, я довольно быстро догадалась почему. Во Франции очень развита система телефонных и письменных рекомендаций. Часто после собеседования кандидата «ставили на ожидание», обещая дать ответ через неделю-две. А тем временем связывались с дирекцией его прежнего места работы, наводили о нем справки.

Я понимала, что хорошую характеристику Мишелю не могли дать, и поэтому ему отказывали в должности.

Это становилось тревожным. Особенно потому, что до этого у него было достаточно крупное пособие по безработице, которое позволяло нам жить, плюс моя, пусть маленькая, зарплата. Но пособие уже начало резко снижаться и грозило дойти до такого минимума, который уже не позволил бы жить нормально. А ведь нужно было платить за квартиру, машину, няню и многое другое.

С тех пор, как мы снова сошлись, Мишель практически почти не общался со своей мамой. Как объяснил мне, она устраивала ему истерики каждый раз, когда он звонил справиться о ее здоровье.

Морисетт держала свое слово и регулярно звонила мне – расспрашивала об обстановке в доме. Она очень радовалась тому, что все было спокойно, и советовала мне дать Мишелю время исправить свои ошибки. Я тоже, в силу своего характера, надеялась на лучшее. Поддерживала его как могла, старалась внушить, что при его блестящем образовании и способностях он в конце концов найдет приличное место. Убеждала, что ему только нужно верить в себя и проявить силу воли.

Так подошло лето. Как-то Мишелю позвонил один старый друг и предложил нам приехать к нему в гости – в модный центр отдыха под Лиможем – «Club Med», где он занимал пост директора. Такие центры расположены во многих красивых местах Франции и также за границей.

Это огромные комплексы, где все предусмотрено для развлечений и отдыха. А также для поддержания спортивной формы и для знакомств. Так как люди рассаживаются там в ресторанах где хотят и с кем хотят. Одним словом, очень приятная и непосредственная обстановка, идеальная для отдыха. И для завязывания отношений.

Комплекс – как маленький городок со своими спортивными залами и с театральными сценами, с ресторанами, с прекрасной разнообразной кухней, с комфортабельными номерами.

Поскольку у меня как раз подходило время отпуска, Мишель, естественно, с радостью согласился. Вскоре мы приехали на место и прекрасно провели время в этом «райском уголке». Я завела немало новых знакомых, а также поиграла почти на всех теннисных кортах. Открывала для себя интересные снаряды в спортзалах, поплавала в бассейнах. Все было замечательно.

Единственным «бемолем» был тот, что Мишель не разделял моих увлечений. Большую часть дня он пропадал в баре вместе со своими новыми друзьями. Там это было «модно», как он мне говорил. Кроме того, он встретил кого-то из старых знакомых, которые считали, что «лучшее культурное мероприятие» это бар или ресторан. А мои слова веса больше не имели, не доходили до него.

Я грустнела от мысли, что Мишель может снова втянуться в алкоголь. Просила его много не пить, приходить поиграть ко мне на корты и поплавать в бассейне. Но он обещал мне, что держит все «под контролем» и что во время отпуска можно и даже нужно позволять себе излишества.

– Не волнуйся, Нинусечка, все будет хорошо! – каждый раз говорил он.

Я замолкала – не хотела «жужжать» как пчела.

Время прошло очень быстро. Отпуск почему-то всегда проходит слишком быстро.

Мы вернулись в Париж, и снова началась рутина. Теперь мы крайне редко выходили в театр, на концерты или в рестораны. Мишель по вечерам сидел перед телевизором, а я погружалась в свое любимое занятие – чтение, на русском, французском или английском. Мне нравилось читать в оригинале шедевры Агаты Кристи или Скотта Фицджеральда, а также лучшее у французских авторов. И, вообще, мне нужно было регулярно тренировать языки, чтобы не забывать их. Я чувствовала, что они всегда будут являться одним из важных элементов моей профессиональной деятельности.

Хоть Мишель и выпивал в Париже меньше, чем во время отпуска, но все же я заметила, что теперь он уже не мог прожить и дня без вина. На ужин выпивал традиционную бутылку красного или белого вина. Я немного участвовала за столом. Но все же мое участие было минимальным – Мишель осушал свой бокал гораздо быстрее, чем я, и сразу наполнял его снова.

Ему по-прежнему не удавалось найти работу, и из-за этого он становился все более и более раздражительным. Безусловно, понимал, что назревает финансовая катастрофа. Но, тем не менее, не хотел признаться себе в том, что сложившаяся ситуация – последствия его ошибок, которые ему нужно было осознать, чтобы избежать их в будущем. Муж упорно повторял мне, что, будучи хорошим специалистом в своей области, он запрашивал соответствующую зарплату, а фирмы не хотели платить много. Он упорно хотел видеть причину своих неудач только в этом.

– Дорогая, они все теперь стараются сэкономить на хороших специалистах! Если я соглашусь на маленькую зарплату, то мне повысят очень не скоро и ненамного. И нет гарантий, что повысят вообще! Лучше потерпеть и сразу найти хорошую! Все так поступают. Не волнуйся, что-нибудь подвернется!

Пособие по безработице уменьшалось с каждым месяцем. Я вкладывала всю свою зарплату в общую казну, за исключением того, что платила няне-соседке. Но денег неудержимо становилось все меньше и меньше. И хотя к Алине Мишель относился спокойно, не одергивал ее и грубостей себе не позволял, все же я не считала возможным отменить няню, чтобы вызволить свободные деньги на другие расходы. Не могла идти на этот риск в отношении ребенка.

Подходил конец года. Я раздумывала над тем, что подарить Алинке и Мишелю на Рождество. Но работы он еще не нашел, и наши средства оставались более чем скромными. Рождества «с русским размахом» не предполагалось – Дед Мороз не собирался баловать нас в ту зиму.

Наш большой холодильник все чаще и чаще оказывался пустым, наполненным лишь ярким светом. Мишель говорил, что у него больше нет денег.

Я покупала продукты и все самое необходимое сама. Считала совершенно нормальным помочь мужу, но чувствовала, что наша жизнь снова принимает критический оборот. Так как у Мишеля не было денег на продукты, но были на вино. Он по-прежнему обедал или ужинал с обязательной бутылкой вина на столе – не мог отказать себе в этом. Мне казалось, что если мы даже начнем голодать, у него все же где-то «в заначке» окажутся припрятанными несколько бутылок спиртного.

Своими опасениями я поделилась с Морисетт – у меня появилось настойчивое ощущение, что муж мог снова сорваться в любой момент. Она согласилась со мной, что прогнозы были не радостными.

– Нина, я тут видела в объявлениях дешевую двушку, в скромном районе. Думаю, что ты сможешь ее оплачивать. Обдумай все и если надумаешь, то звони, я отвезу тебя посмотреть. Не думаю, чтобы хозяин быстро сдал ее.

На Рождество я приготовила типично «русский стол» и красиво украсила его. Незаменимый салат «оливье», винегрет, тертая свекла под майонезом, пирожки с капустой и яйцами. На горячее фаршированный перец. Хотелось доставить удовольствие дочке и мужу.

Мы приятно поужинали и начали ждать «появления Деда Мороза». Во Франции он приходит в полночь. Пока Алинка возилась в своей комнате, я положила под елку маленькие подарки, а затем приоткрыла входную дверь и громко хлопнула ею.

– Алинуся, только что прибегал Дед Мороз! Смотри, что он тебе оставил!

Алинка недолго расстраивалась из-за того, что пропустила его «пассаж». Разворачивала подарки и хохотала.

– Какой хороший Дед Мороз! Он угадал все, что я хотела!

Вечер начался весело и беспечно, а закончился… жутким, отвратительным скандалом.

Под конец вечера Мишель снова напился сверх меры и начал припоминать все «страшные» обиды, которые я ему нанесла – «уезжала в Москву к бывшему возлюбленному», оставляя его одного. Хотела его «засадить в тюрьму», предпочтя ему свою дочь. Ушла из дома, начала развод. У него снова стали проявляться жесты и мимика, которые приводили меня в ужас – страшное выражение глаз, вылезающих из орбит, перекошенное гримасами лицо.

Праздник был испорчен.

Я схватила Алинку за руку и увела в ее комнату, уложила в постель. Положив рядом с ней подарки и поцеловав, вышла, закрыв дверь.

Мишель продолжал скандалить. Выбросил в окно новые сапоги, которые только что подарил мне, а затем отправился вниз подобрать их.

Попытки успокоить его оказались безуспешными. Муж продолжал наливать себе бокал за бокалом и без конца предъявлять мне «претензии», агрессивно выплескивая каждую фразу, как будто вынося мне суровый приговор. Я поняла, что самое лучшее для нашей с Алинкой безопасности – мое полное молчание. «Заткнув уши», я ушла на кухню мыть посуду.

Наконец, Мишель выдохся и отправился в свой кабинет – улегся спать. А я еще долго не могла уснуть. Существует французская поговорка: «Chasse le naturel et il reviendra au galop» («Изгони естество, и оно вернется галопом»). А русская звучит еще образнее: «Горбатого могила исправит». Тогда я еще раз убедилась, насколько права эта народная мудрость. Стало ясно – все начиналось сначала. Мишель снова входил в запой и в раж.

Стала очевидной необходимость принятия радикального решения. Я не могла оставлять дочь в такой обстановке. У нас уже был приобретен печальный опыт, который грозил повториться с новой силой и неизвестно чем закончиться.

Я уже больше не сомневалась в том, что мне нужно как можно скорее снять квартиру, о которой говорила Морисетт. Если, конечно, хватит денег. Должно хватить. А если нет… Я не хотела думать об этом – становилось страшно.

На следующее утро Мишель проснулся поздно, совершенно опухшим и с трудом вспоминал то, что произошло накануне. По своей привычке просил прощения и даже принялся делать уборку – я специально накануне оставила в гостиной все как было. Затем вышел из дома и вскоре вернулся с большим букетом красных роз. Но это больше не могло смягчить меня.

Пока он отсутствовал, я прошла в его кабинет и приподняла матрац. Под ним лежала батарея плоских бутылок из-под виски и коньяка. Мне стало окончательно понятно, почему денег становилось все меньше и меньше.

Набрала номер Морисетт. Поздравила с Рождеством и в двух словах объяснила нашу обстановку.

– Мори, извини, пожалуйста, что беспокою тебя в такой день своими проблемами! Я хотела бы знать, когда можно связаться с владельцем квартиры, о которой ты говорила? Я хочу снять ее!

– Хорошо, Нина, завтра утром я позвоню им и договорюсь о смотре. Встретимся вечером, сразу после работы. Я позвоню тебе в бутик. Держись!

После обеда, во время которого Мишель даже не притронулся к вину, чувствуя свою вину за вчерашнее, я решила поговорить с ним по-хорошему. Подготовить его.

– Миша, ты сам видишь, мы снова попробовали жить вместе и снова ничего не получается. Ты понимаешь, что нормальные люди не проводят праздники в скандалах, что это уже патология? Ты говорил, что лечился, обещал не пить, но обещания не сдержал. Или ты не лечился или не долечился, но продолжаться так больше не может. Нам нужно расстаться. По крайней мере на то время, пока ты будешь серьезно лечиться. Одним словом, я хочу снять квартиру.

Мишель взвился, подскочил на стуле.

– Какую квартиру? Ты шутишь? На какие деньги? Твоей зарплаты не хватит! И я не согласен! Ты забыла, что мы пока еще женаты?!

– А ты забыл, что клялся мне, что больше не будешь напиваться и скандалить? Я тебя предупреждала, что снова уйду, если это повторится! Так что не будем ссориться впустую – я приняла решение. Можем остаться в контакте, если ты хочешь. Как цивилизованные люди. Можешь звонить мне, если захочешь поговорить.

Мишель глубоко задумался. У меня возникло ощущение, что он не поверил мне. Вероятно, решил, что я просто пугаю его. Сменил тему, и больше мы к этому разговору не возвращались. Весь остаток дня он был внимательным и заботливым по отношению к Алинке и ко мне. Только меня это уже не трогало.

На следующий вечер, после работы, мы встретились с Морисетт и поехали на квартиру. Нам открыл хозяин, провел по ней. Она оказалась очень маленькой и запущенной. Я сразу поняла, почему она до сих пор не была сдана. Но по той же причине квартира была дешевой, и после оплаты у меня должна была оставаться небольшая сумма на питание. Это был положительный, решающий аргумент. Я сказала «да». Выписала чек на первую квартплату и получила ключи.

Как только обстановка определилась, мне сразу стало легче морально. «Машина» была запущена в ход. Теперь оставалось только осуществить переезд. А дальше… а дальше буду искать дополнительную работу. На первое время денег должно хватить… если очень скромно питаться. Но главное – отныне у нас с дочкой будет свое жилье, своя крыша над головой. Мы больше ни от кого не будем зависеть!

Домой я вернулась с большим опозданием. Тем более что мне нужно было еще забрать у соседки Алинку.

Мишель открыл дверь с испуганным видом. Напряженно разглядывал меня.

– Нинулечка, я уже не знал что и думать! Боялся, что с вами что-то случилось! Почему не позвонила?

– Извини, задержалась, не успела тебя предупредить.

Мишель успокоился и дальше пребывал в благодушном настроении. Заранее приготовил для нас хороший ужин, красиво накрыл стол – как это обычно делала я. Пытался искупить свою вину. Но это уже ничего не меняло, я перешла точку «невозврата». Я пыталась сосредоточиться и найти правильные прощальные слова, которые скажу ему напоследок, чтобы расстаться по-хорошему, но они с трудом приходили ко мне. Кроме того, в моей голове постоянно крутилась мысль – как переехать на новую квартиру, чтобы он мне не помешал? И чтобы не узнал нашего адреса?

Казалось, Мишель понял мое желание помолчать и вопросов больше не задавал. Но часто задумывался, останавливаясь на мне глазами, и хмурился. Выходил в сад курить одну сигарету за другой.

Пошел отсчет времени. Я уже внесла первую квартплату, через месяц нужно вносить другую. А переехать смогу только в свой выходной день, который в этом году совпадал с первым января. Значит, я должна переехать именно первого января. Во что бы то ни стало.

До Нового года оставалось несколько дней. Мишель не пил, вел себя прилично.

Но я уже не верила ему, чувствовала, что долго он не сможет держаться. Считала дни до первого января, раздумывая, в какой момент лучше сказать Мишелю о том, что уже сняла квартиру. Не могла понять, принял ли он мои доводы, смирился ли. Но заводить разговор об этом раньше времени я не решалась.

После долгих раздумий на 31 декабря по традиции я все же решила накрыть стол. Символически, так как радости в душе не было – праздновать было нечего и не хотелось. Попросила Мишеля на ужин ограничиться только одной бутылкой шампанского– «чокнуться за Новый год». Вначале он согласился, но потом сказал, что «на встречу Нового года так не полагается». Принес из кабинета две припрятанные бутылки дорогого красного вина.

Я расстроилась, но спорить с ним не стала, тем более при Алинке. До нашего переезда оставались считаные часы.

Мы ужинали перед телевизором, как всегда настаивал Мишель. Я никогда этого не любила, всегда считала, что ужин – привилегированный момент, когда семья общается за трапезой, обсуждает текущие события. А телевизор всегда помеха этому.

Но в тот вечер меня все устраивало. Шел новогодний праздничный концерт.

Он пришелся очень кстати – мне совершенно не хотелось разговаривать с мужем.

Время приближалось к полуночи, и Мишель открыл шампанское. Алинка осталась с нами за столом встретить Новый год. Я купила для нее бутылочку детского «шампанского» Champomy. По телевизору шла поздравительная речь президента. Последняя минута, последний удар курантов, и вот он наступил, новый 1991 год!

Мы втроем чокнулись и пожелали друг другу здоровья и счастья. Мишель снова уткнулся в телевизор с бокалом в руке. А я взяла Алинку за ручку и отвела в ванную комнату, – чистить зубки. Ей было пора ложиться спать. Сама же села за стол ждать, пока она закончит.

И в этот самый момент Мишель вдруг оторвался от телевизора, где продолжалось праздничное шоу, и обратился ко мне. Торжественно и проникновенно произнес, глядя мне в глаза:

– Нинусенька, знаешь, для меня этот Новый год очень важен и символичен! Я хочу, чтобы все наши ссоры и неприятности остались позади! Сейчас, в первые минуты Нового года, хочу сказать тебе, как сильно я тебя люблю! И Алиночку тоже. Вы моя семья, вы мой жизненный мотор, мое будущее. Я буду бороться ради вас!

Мишель редко называл меня Нинусенькой – только когда был в избытке чувств.

Я смутилась – это было так некстати! Но понимала, что отступать больше было некуда – нельзя было подать ему надежду и затем обмануть его. Через несколько часов нам с Алинкой нужно будет уже переезжать на новую квартиру. Необходимо подготовить его и обязательно уговорить.

– Миша, мы… наши отношения зашли в полный тупик. Ты должен понять – я уже все объяснила тебе на днях. Нам нужно какое-то время пожить раздельно. Подумать и окончательно разобраться во всем. Я больше так не могу. А дальше видно будет…

– Мне нечего думать, уже давно все обдумал! Я люблю вас и хочу быть вместе с вами! Только что сказал тебе, буду бороться! Уверен, что скоро найду работу и все будет хорошо!

Я запнулась, не зная как объявить ему, что уже сняла квартиру. Но жребий был брошен, отступать уже не могла.

– Миша, я тебе сказала в тот раз, что сниму квартиру. Я думала, что мы поняли друг друга и договорились. Поэтому… только что сняла ее…

– Что?! Что значит – сняла? Ты серьезно?! – Мишель дернулся на стуле, впился в меня зловещим взглядом, глазами снова начинающими вылезать из орбит. Мне всегда становилось страшно от его глаз, когда он был в гневе.

– Конечно, серьезно! К чему бы такие шутки? Я ведь тебя предупредила, что сделаю это.

Мишель рывком налил себе полный бокал вина и залпом, как водку, выпил его. Затем снова впился в меня «убийственным» взглядом.

– Ты что, издеваешься надо мной?! Я постоянно стараюсь быть вам с Алиной приятным, внимательным, заботливым, а ты сняла квартиру?!

Я молчала, чтобы не раздражать его еще больше. Но бесполезно – Мишель уже пришел в ярость, начал кричать.

– Как ты могла?! На какие деньги?! Где ты ее сняла?!!! Когда собираешься уезжать?!!! Ты знаешь, что тебя ждет, если ты поселишься с ребенком одна? Ты, вообще, в курсе, где здесь кончают свою жизнь одинокие женщины с детьми и с мизерной зарплатой? На панели! Ты иностранка! К тому же сутенеры подсадят тебя на иглу и на алкоголь! Ты станешь сексуальной рабыней! Но, конечно, ты красивая, будешь котироваться, а-ха-ха-ха! А твоего ребенка отберут социальные органы! Когда ты это поймешь, то на коленях приползешь ко мне обратно! Но я не знаю, приму ли тебя снова! Смотри, чтобы не было поздно!

От стресса у меня началась сильная головная боль, застучало в висках. Голова просто раскалывалась. Хотелось прилечь, но было необходимо закончить разговор. И обязательно мирным путем.

– Не беспокойся, Мишель, обратно не приползу. Что бы ни произошло. Но мы с тобой будем созваниваться, останемся в хороших отношениях. Если, конечно, ты этого захочешь…

Наверно, мои слова были наивны, это была утопия. Мишель взревел, разразился потоком ругательств.

Вдруг я услышала Алинкин плач. Дочка стояла в дверях салона, смотрела на нас испуганными глазами. В перепалке с Мишелем я не подумала, что она услышит нас. Мысленно отругав себя, я подбежала к ней, увела в детскую.

– Почему папа так кричит?

– Ничего, киска моя, не страшно, просто мы поссорились. Это пройдет! Спи сладко, ласточка!

Я уложила ее в постель и вышла, плотно закрыв за собой дверь.

Мишель сидел за столом с угрюмым видом и наливал себе новый бокал вина.

У него уже были «стеклянные», осоловевшие глаза. Я попыталась смягчить его.

– Миша, давай не будем ссориться, а? Сегодня праздник! Мой переезд – временная мера. Во всяком случае, если в нашей жизни произойдут перемены к лучшему, то мы с тобой всегда сможем снова сойтись, если захотим! Все зависит только от нас и главным образом от тебя. Отдать квартиру никогда не поздно, ты ведь сам знаешь. Время покажет!

Но Мишель не успокаивался.

– Какой праздник?! Ты что, шутишь?! Ты мне испортила праздник! Я хотел сделать все как лучше, очень старался, а ты меня бросаешь! Где ты сняла квартиру? Знай, что ты отсюда не выйдешь! Я запру тебя на ключ! И заберу твои документы – без них ты никто!

Мишель бросился к моей сумке, открыл ее. Я попыталась вырвать ее, но он ударил меня по руке – был уже совершенно пьян. Снова перекошенное злостью лицо и вылезающие из орбит, страшные глаза.

Я стиснула зубы от боли и тут услышала пронзительный крик Алинки:

– Папа! Не трогай мою маму! Не трогай!!!

Маленькая кукольная Алинка бросилась к Мишелю, вцепилась в его брюки, изо всех силенок пытаясь оттащить его от меня. Мишель рывком откинул ее, и Алинка отлетела в сторону как мячик. Одновременно он выпустил меня.

Я в ужасе бросилась к лежащей на полу Алинке. Она смотрела на Мишеля широко раскрытыми непонимающими глазами. Кудряшки рассыпались по заплаканному личику. У меня сильно защемило сердце. Моя малышка защищала меня!

А он, мой муж… Не находилось эпитетов, я дрожала от негодования.

Схватив дочку на руки, я понесла ее в комнату. Положила в кроватку, принялась ощупывать, спрашивать где болит. Она сказала, что нигде. Я взяла ее на руки, прижала к себе и стала укачивать – как когда-то в младенчестве. Вскоре она уснула.

В салоне послышался сильный грохот – Мишель что-то швырял на пол, ломал мебель. Было впечатление, что он крушит дом. Если бы он пришел к нам в комнату и снова прикоснулся к ребенку, мне казалось, в тот момент я была способна убить его. Хорошо, что до этого не дошло.

Проверив, что Алинка крепко спит, я вернулась в гостиную. В ней был полный развал. Сломанные стулья, разбитые белые каминные часы, которые я так любила, которые когда-то купила сама в антикварном магазине.

Мишель сидел за столом, подперев руками голову, уставившись в одну точку. Когда он поднял на меня глаза, взгляд был мутным и бесконечно усталым.

– Я закрыл дверь и спрятал ключ… Ты отсюда не выйдешь… живой…

– Миша, тебе нужно отдохнуть… Поспи немного, а? – ласково сказала я.

Муж немного пошевелился. Он был совсем обмякшим. Казалось, с трудом фиксировал меня глазами.

– Дааа… я хочу спать… ложусь…

Медленно, с трудом, поднялся и, покачиваясь, поплелся в свой кабинет.

Я услышала, как он тяжело рухнул на диван-кровать.

У меня стучало в голове, к горлу подкатывала тошнота, как всегда в моменты сильного волнения. Я села, облокотившись на стол, положила голову на руки. Ничего не соображала, в голове был туман.

Через некоторое время пришла в себя. Сна не было ни в одном глазу.

В кабинете слышался тяжелый храп Мишеля. Тем лучше – пока он храпит, он спит.

Немного успокоившись, я принялась думать, как выйти из этого положения.

Первым делом проведала Алинку. Она по-прежнему спала, временами слегка постанывая во сне. Во мне снова проснулось нехорошее чувство к Мишелю.

Но решила не поддаваться ему. Скоро все будет кончено. Навсегда! Мы в последний раз находимся в этой квартире.

Проверила входную дверь. Мишель и в самом деле закрыл ее на ключ и где-то спрятал его. Может быть, у него в кармане? Но как тогда вытащить его не разбудив? А если нет, то в поиске нужно было бы перерыть всю квартиру.

Затем я бросилась к своей сумке. Ключ от съемной квартиры остался в карманчике на «молнии», Мишель не заметил его. Это была удача!

Я постаралась собраться с мыслями и хладнокровно оценить ситуацию. Главное, не паниковать. Паника – враг в экстремальных ситуациях.

Мишель полностью дошел до «необратимой точки», как говорят французы. «Point de non retour». Последнее время я стала замечать за собой, что стала думать по-французски. А раньше всегда думала по-русски и затем в голове переводила фразы. Значит, я уже достаточно овладела языком, это хорошо. Но не понимала, почему такие посторонние мысли приходили мне в голову в такой неподходящий момент.

Заставила себя сконцентрироваться и стала в деталях продумывать ход дальнейших действий.

Главное – было необходимо осторожно перенести Алинку на большую кровать в нашей спальне, так как там дверь закрывалась на ключ. Это казалось мне мерой безопасности – хрупкой, но все же лучше, чем никакой.

Я бесшумно пробежала в нашу комнату и проверила – дверь закрывалась без проблем. Мишель с тех пор починил защелку и вставил замок с ключом. Я не знала зачем, но это был мне неожиданный подарок.

Затем я наскоро собрала и засунула в спортивную сумку – нашу с Алинкой непременную спутницу за последние месяцы – самую необходимую одежду, всунула две дочкины игрушки – куклу и маленькую настольную игру. Из дома ничего не взяла – нельзя было нагружать себя. Сумку поставила возле кровати в спальне. В рюкзачок Алинки положила пачку печенья и бутылочку воды. Затем сложила на краю кровати одежду, которую она наденет на выход.

Теперь оставалось самое важное. Я осторожно протянула свои руки под Алиночкину спинку и шаг за шагом медленно перенесла ее на большую кровать в нашей с Мишелем спальне. Ребенок крепко спал.

И, наконец, я бесшумно пробралась в кабинет Мишеля. Он по-прежнему сильно храпел, лежа на спине и откинув голову назад.

Я смотрела на него и удивлялась себе – во мне зашевелилось чувство… жалости к нему. Совершенно нелепо, некстати, несмотря на все, что произошло. Наверно, потому, что он бросал «псу под хвост» свою жизнь, потому, что не ценил свою молодость. Потому, что истреблял себя. Потому, что не способен жить нормально.

Добраться до его карманов, поискать ключ от входной двери мне не удалось – Мишель крепко завернулся в одеяло. Значит, нашим выходом станет окно.

Выходя из кабинета, я оставила дверь приоткрытой. Так будет слышно, когда он проснется.

Рассчитала все по минутам.

Алинку не стану будить до последней минуты. Ей нужно обязательно выспаться и набраться сил, ей и так выпало нелегкое испытание. Детский мозг должен отдохнуть.

Дверь в нашу комнату я закрою на ключ и лягу на кровать рядом с ребенком.

Буду лежать одетой, только без пальто. Надену его в последний момент.

Я услышу, когда проснется Мишель – заядлый курильщик, он каждый раз подкашливает при пробуждении. У него всегда так бывает, особенно после выпивки и большого количества выкуренных сигарет.

Как только услышу его, то тотчас разбужу Алиночку и быстро одену ее.

Дверь в комнате будет заперта на ключ, а ставни заранее приоткрыты, чтобы выиграть время. Мне нужно будет лишь перевесить дочку через подоконник наружу (спасибо низкому первому этажу!), а затем перекинуть сумку и рюкзачок. В последнюю очередь выпрыгнуть самой. На все это должно уйти две-три минуты, этого вполне достаточно.

У Мишеля обычно тяжелый подъем после пьянки. Скорее всего, он не сразу сообразит в чем дело. И не будет торопиться, зная, что сам запер входную дверь на ключ и ключ находится у него. Пока он раскачается, поймет все и сломает дверь в комнату, мы уже успеем убежать. Он не подумает, что с ребенком я смогу убежать через окно. А я смогу. Мы сможем!

Еще раз проверив, все ли было на месте, я зашла в спальню, осторожно закрыла дверь на ключ и легла рядом с дочкой. Прислушиваясь к ее дыханию, принялась ждать.

Свою ручную сумку на длинном ремешке я сразу повесила на себя, чтобы не забыть ее в спешке. Засунула в рот жевательную резинку для успокоения и для того, чтобы не заснуть. Мне ни в коем случае нельзя было спать, нельзя было пропустить подъем Мишеля, иначе все может провалиться и нам уже будет не уйти. А что тогда произойдет, что устроит Мишель, одному Богу известно.

Я больше не имела права допустить промах.

Чтобы не расслабиться и не уснуть, стала напевать про себя любимые песни, время от времени поглядывая на часы. Но напряжение росло, отстукивало в висках. От бессонной ночи очень болела голова. Мне почему-то вспомнился фильм о войне, когда русские голодные и изможденные солдаты сидели в промозглом окопе, ожидая фашистского налета. Откуда такие мысли?

Увидев, наконец, свет сквозь щели в ставнях, я поняла, что снаружи рассвело.

В квартире было очень тихо. Мишель перестал храпеть. Я насторожилась.

Напряженно ждала, когда он закашляет. Это будет мне знак.

Все должно быть хорошо, внушала себе. Все будет хорошо, все получится.

Иначе просто не может быть!

Вдруг Алинка зашевелилась, стала просыпаться. Потянулась на кровати.

Я посмотрела на часы: десять часов двадцать минут.

Приложив палец к губам и поцеловав теплый дочкин носик, я прошептала:

– Тшшш… киска, не разговаривай громко. Только шепотом…

– Почему?

– Так надо. Это будет наш секрет. Сейчас нужно быстро одеться! Только очень тихо!

Алинка послушно протянула мне ручки, затем ножки. Я бесшумно одевала ее, постоянно прислушиваясь, а она молчала, поняв, что это важно.

Мое напряжение постепенно проходило – все шло по плану, и Мишель, судя по всему, еще не проснулся.

Мы уже стояли перед окном, я потихоньку открывала ставни. Комнату залил яркий свет.

Перевесив дочку через подоконник и медленно спустив на землю, я перекинула сумку и рюкзачок. Затем свое пальто. И, наконец, быстро перелезла сама. Если бы кто-нибудь видел нас в этот момент, то подумал бы, что мы – воришки-цыганки, обокравшие квартиру. Но парк перед домом был пустынным.

Решив все же не оставлять окно открытым, я начала притягивать к себе обе половинки. В этот самый момент мне послышался тяжелый кашель. Снова резко сжалось и заколотилось сердце. Хотя, может быть, это была игра моего воображения, слуховая галлюцинация? Ведь именно этого я боялась и постоянно ждала.

Но времени раздумывать не было – накинув пальто и подхватив сумку, я крепко взяла Алинку за ручку, и мы двинулись в путь – скорей подальше от этого дома.

Первое января. Новый год! И кругом ни души! Наверно, люди еще отдыхали в теплой постели после ночного празднования. Вероятно, спали или мечтали о том, что этот год принесет им хорошего. Я тоже загадала желание – мечтала о том, что в новом году у нас с дочкой все станет, наконец, хорошо.

На улице было очень свежо – холодное зимнее утро. Мое тонкое пальто не спасало от ледяного ветра, который своевольно «гулял» под ним.

Но одновременно над нами светило солнце, пусть такое холодное, но оно сразу подняло мне настроение. Как будто оно явилось нам благословением в нашей новой жизни.

Я уже больше не торопилась, шла нормальным шагом. Алинка семенила рядом. У меня вдруг сразу стало легко и радостно на душе. Мы выбрались из ловушки! Теперь Мишель уже ничего не смог бы сделать!

В порыве нахлынувшей радости я наклонилась к дочке, нежно поцеловала ее.

– С Новым годом, киска моя!

– С Новым годом, моя мамочка! – весело прощебетала Алинка.

Ей, наверно, казалось, что мы отправляемся в далекое путешествие, полное интересных приключений. И это было недалеко от истины.

Так мы подошли к стоянке такси. На ней уже находилась одна машина.

– Видишь, Алиненок, эта машинка ждет нас с тобой!

Алинка доверчиво смотрела на шофера, а он ласково улыбался ей в ответ. Распахнул перед нами дверцу.

– Bonne année, Madame et Mademoiselle!

– Bonne année, Monsieur!

Удобно расположившись на заднем сиденье, я прижала дочку к себе, чувствуя ее тепло, которое постепенно начало отогревать меня. С тихой радостью думала о том, что теперь у нас начиналась радикально новая жизнь.

Я тогда сказала Мишелю, что «обратно не приползу». Теперь вдруг очень ясно осознала, что именно так оно и будет. Больше никогда не вернусь к нему – ни при каких обстоятельствах! Что бы в нашей дальнейшей жизни ни произошло.

Bel Air, или Хождение по мукам

Таксист привез нас по адресу.

Я расплатилась и осмотрелась вокруг. До этого приезжала сюда лишь один раз, вечером, в темноте. Теперь место казалось совсем незнакомым. Угрюмым и тревожным, несмотря на солнце. Казалось, оно еще больше обличало все его негативные стороны. Старый обшарпанный дом. Перед домом маленькая детская площадка со сломанными качелями. Крошечная песочница, наполненная фантиками от конфет и прочим мусором.

Рядом другие такие же обшарпанные дома. Водонапорная башня и огромный пустырь. Все выглядело мрачно, неприветливо.

Район назывался Bel Air, то есть «красивый вид». «Какой парадокс!» – подумала я.

Наше новое жилье находилось на первом этаже. Коричневая деревянная дверь с облезлой краской выглядела очень негостеприимной. Но задумываться об эстетике или комфорте не приходилось. Мы вошли, и я внимательно огляделась.

Квартира была совершенно пустынной. Даже на кухне не было какого-либо электрооборудования или техники, простой газовой или другой плиты, как это обычно было в съемных квартирах – я знала это по рассказам. В них обычно был необходимый минимум.

Закопченный потолок, местами грязные обои. Ввинченная в потолок одинокая лампочка. Общее ощущение холода и заброшенности. Видно, хозяину было не до ремонта, поэтому и сдавал ее за маленькую плату. М-да… квартирка по деньгам…

Мне было очень странно и непривычно. Пронизал холод, и я не поняла, было ли мне на самом деле холодно или похолодела от увиденного. Но решила не отчаиваться – это все же лучше, чем ничего. Теперь у нас есть кров. Конечно, нам будет трудно, это точно, но нет безвыходных ситуаций. На любую проблему есть свое решение.

– Доченька, теперь мы будем жить здесь. Привыкай!

Алинка села на пол разбирать свой рюкзачок. Я дала ей пачку печенья и бутылочку с водой и наказала оставаться ждать меня, пока выйду звонить по телефону-автомату.

У меня была договоренность с Морисетт, что как только мы приедем на новую квартиру, то я сразу позвоню ей. Моя добрая подруга сказала, что у ее соседки в подвале есть вещи, которыми она больше не пользуется.

– Она отдаст все мне, чтобы не выбрасывать, а я привезу тебе. Вот так у тебя будет что-то необходимое на первое время, а потом ты сама купишь новое, – успокаивала меня Морисетт.

Недалеко от дома я увидела телефонную кабину, обрадовалась. Не нужно будет ходить далеко. Достала телефонную карточку и набрала номер Морисетт. Он был занят. Я принялась перенабирать.

Вдруг дверь кабины резко распахнулась. Передо мной стоял африканец огромных размеров и с высокомерным видом смотрел на меня сверху вниз.

– Давай, выходи! Хватит болтать! – грубо скомандовал он. Я опешила.

– О чем вы? Я еще не разговаривала, я только набрала номер!

Мужчина неожиданно рассвирепел:

– Все, хватит, я сказал! Выходи! Мне нужно звонить!

– Мне тоже! Оставьте меня в покое!

Возмутившись, я захлопнула дверцу. Но крупногабаритный африканец снова резко распахнул ее и зло уставился на меня в упор налитыми кровью бычьими глазами. Затем больно ухватил меня за предплечье и сильным рывком вытащил меня из кабины, как пробку из бутылки. А сам ввалился в нее. Больше не обращая на меня никакого внимания, он начал набирать номер.

Я обомлела. Такого хамства во Франции никогда не видела! Люди на улицах вели себя вежливо. А этот – хулиган! Я была вне себя от возмущения. Но решила с ним не связываться – неизвестно, чего было ждать от подобного типа. Возможно, он расист – ненавидит белых женщин. Наверно, и мужчин тоже, но женщину ведь легче обидеть. Я уже неоднократно слышала о таком – расизме против белых. Друзья Мишеля с юмором называли таких, как этот субъект, «новой французской аристократией».

Я оглянулась в надежде увидеть полицейского, но никого не заметила. А обычно полицейские машины регулярно курсировали по улицам. Но явно не в этом заброшенном месте.

Я перешла на другую сторону улицы, решила переждать, когда он уйдет. «Ну и райончик здесь! Неплохое начало!» – подумала с иронией.

После того как кабина, наконец, освободилась, я снова набрала номер Морисетт.

На этот раз она ответила мне. Посоветовала идти в квартиру и ждать – она должна была зайти к соседке за вещами и затем приехать ко мне.

Я вернулась домой. Алинка сидела на полу со своей единственной куклой и заботливо кормила ее печеньем, что-то ласково приговаривая.

Через два часа приехала Морисетт на служебной машине от мэрии – маленьком грузовичке. В нем находилось два матраца. Вдвоем нам удалось вытащить их из кузова и втащить в квартиру.

– Нина, к сожалению, мне не удалось привезти тебе все, что предполагала. Соседка ошиблась, она забыла, что многое уже выбросила. Я привезла только матрацы и еще кастрюлю, две тарелки, два стакана и нож, ложку и две вилки. Но ты не волнуйся! Я буду продолжать спрашивать у всех знакомых, если у них есть что-то ненужное. А завтра на работе спрошу и у коллег. «С миру по нитке» наберем тебе что-то из мебели, газовую плиту, холодильник!

Сесть было негде. Морисетт походила пять минут вокруг нас с дочкой, грустно покачала головой, вздохнула и уехала. Я присела на матрац рядом с Алинкой, задумалась, как жить дальше. Решила не слишком расстраиваться. Конечно, у нас не было ничего своего. Без кухонной плиты и холодильника жить трудно. Но все же хорошо, что у нас было два матраца, чтобы не спать на полу, и, главное, крыша над головой – наша крыша. И мы больше не зависели ни от Мишеля, ни от Франсуазы – ни от кого! Это была цена свободы.

Не хотелось унывать. Не может же быть хуже того, что мы уже пережили!

Я взяла Алинку за руку и повела на прогулку – показать ей окружение. Нужно было найти продуктовый магазин, чтобы купить что-то на ужин. И еще стоял другой срочный вопрос – необходимо было найти для дочки новую няню. Но на этот счет я не слишком волновалась. Уже знала, что во Франции многие жены арабов подрабатывают тем, что приводят из школы детей и держат их у себя до прихода родителей. Решила поговорить с соседями – «язык до Киева доведет». То же касалось и поисков районной школы.

Найдя небольшой продуктовый магазинчик и купив багет, упаковку тонко нарезанного сыра и бутылку минеральной воды, мы вернулись домой. «Домой» – теперь это слово зазвучало для меня радостно. Даже если наша квартира была пустой и неуютной, это была наша цитадель.

Вернувшись, я позвонила в дверь напротив нашей. Открыла молодая африканка.

– Добрый день! Я ваша новая соседка, Нина. Хотела бы познакомиться!

Африканка дружелюбно поздоровалась. Следом за ней на площадку высыпало пятеро детей. Соседка объяснила мне, что она и ее муж уроженцы Мали и зовут ее Фатима. Пригласила войти в квартиру.

Я вошла и очень удивилась. В большой квартире стояла красивая мебель, техника, телевизор в каждой комнате, даже в детских. Большая, прекрасно оборудованная кухня со встроенным блоком электротехники и приспособлений, со стиральной и посудомоечной машинами и с двумя огромными холодильниками.

– Как красиво! У вас хороший вкус – так все удачно выбрано! Вы, наверно, уже очень давно живете во Франции?

Фатима рассмеялась.

– Да нет, что вы! Мы приехали с детьми всего шесть месяцев назад. Но мы из бывшей французской колонии, поэтому государство нам сразу выдало эту квартиру и полностью обставило мебелью и оборудованием. Французы хорошие люди, и правительство здесь заботится о выходцах из бывших колоний. Мы очень счастливы. И тебе они помогут, не волнуйся, у тебя ведь ребенок!

«Было бы здорово, если только такое возможно!» – подумала я.

Попутно соседка посоветовала мне обратиться к ассистентке по социальным вопросам в мэрии и к одной арабке в соседнем доме, с которой я могла бы договориться насчет привода Алинки из школы. Я сердечно поблагодарила Фатиму и тотчас отправилась к няне.

Женщине на вид было лет 60. Типичная арабка в национальном одеянии – платок, платье-балахон. Она сразу же согласилась и назначила цену. Плата оказалась гораздо выше, чем я предполагала. Но торговаться было невозможно, она стояла на своем, твердила, что это ее «тариф».

Выбора у меня не было, и я согласилась.

Вернувшись домой и поужинав тем, что мы купили, я уложила Алинку спать на тот матрац, который показался мне чище. Простыней и одеял у нас пока не было, поэтому пришлось накрыть ее своим пальто и соорудить подушку из ее одежды.

Утомленная Алинка быстро уснула. А я села на свой матрац и стала подсчитывать наш бюджет. По всему выходило, что после того, как я заплачу за квартиру, коммунальные услуги и няню, у меня останется примерно двести – двести пятьдесят франков [эквивалент 30–35 евро]. На двоих и на весь месяц! На питание, одежду, зубную пасту, гель для душа…

Меня бросило в жар. После нескольких пересчетов поняла, что ошибки не было. Больше не выходило, как ни крути. В это было трудно поверить, но факт.

Я с ужасом подумала, что мы будем обречены умирать с голода, разве что получим социальную помощь.

Все же утро вечера мудренее, сказала я себе и легла спать на свой матрац, накрывшись курткой и поставив рядом с собой маленький будильник, который я предусмотрительно купила на рынке «за три копейки», еще проживая у Франсуазы.

На следующее утро после теплого душа без мыла и полотенца (пришлось вытираться каким-то свитером) у меня началась новая рабочая неделя.

Не теряя времени, решила в обеденный перерыв пойти на прием к ассистентке по социальным вопросам, как мне посоветовала Морисетт. Объяснить ситуацию, попросить помощи. Теплилась надежда, что нам с Алинкой тоже поможет государство. Фатима уверяла меня в этом. Конечно, может не так щедро, как Фатиме и ее семье, но хоть немного. А это уже немало в нашей ситуации – это поможет выживать.

Ассистентка вежливо приняла и выслушала меня, задала несколько вопросов. Затем покачала головой.

– Мне очень жаль, но вы ни на что не имеете права. Ни на какую помощь от государства. Хотя бы по той причине, что вы не подали в суд на алименты на вашего бывшего мужа. И вы не являетесь выходцем из бывшей колонии или просителем политического убежища.

Я была поражена. Пыталась объяснить трудное положение Мишеля, то, что он без работы, что серьезно болен. Что он не биологический отец моего ребенка и, наконец, что он даже может быть опасен для него! Но все было бесполезно.

– Это не играет роли! Раз удочерил, значит принял как своего. Поэтому он имеет право и, даже больше, обязан участвовать в его жизни! По закону, если вы нуждаетесь в деньгах, то должны подать в суд на алименты. Хотя бы на ребенка, если не для вас. Раз не подали, то в глазах закона вам деньги не нужны. Поэтому государство вам их не даст. Очень сожалею!

Я вышла из здания донельзя подавленной и глубоко озадаченной. Никак не ожидала такого поворота. Мои надежды рухнули. Что делать дальше?

До этого я даже не могла представить себе, что мне так категорически откажут. При том, что мне было практически не на что жить с маленьким ребенком на руках! Но факт оставался фактом – я ни на что не имела права. И обратиться больше было некуда.

Просить помощь у родителей я не могла – им нечем было помочь нам. Шел 1990 год, в России начался тяжелый период – продукты выдавали по карточкам. Я даже избегала рассказывать им про наши беды, чтобы не волновать зря. Да и почему бы я ущемляла их? Обычно это я помогала им, считая своим долгом.

Но теперь вот отказ французского государства. Как мне быть? Какой выход? На душе было тяжело. Появился страх за дочь. На что я буду ее кормить? Как выжить вдвоем в такой ситуации?

Забрав Алинку от няни, я зашла в арабскую лавку и купила там пакетик вареных макарон. Денег оставалось очень мало, нужно было предельно экономить. Разогреть их было не на чем. Мы поели их холодными, и я уложила дочку спать.

Макароны с трудом лезли мне в горло – я запихивала их в себя только для того, чтобы иметь какие-то силы. Так как аппетита не было вообще – казалось, у меня внутри все было атрофировано.

Присела на краешек матраца возле Алинки и долго смотрела на нее, прислушиваясь к ее легкому дыханию. На сердце скребли кошки, я чувствовала себя очень виноватой перед ребенком. Тревога все больше захватывала меня ледяными щипцами.

Какую жизнь я уготовила своей девочке? Какое будущее смогу ей дать? Что нас ждет?

Изо всех сил гнала от себя мрачные мысли, ежась то ли от холода, то ли от страха.

Убедившись в том, что дочка крепко спит, я набросила куртку и вышла на улицу позвонить из автомата Морисетт.

Узнав о том, что социальный работник отказал мне в помощи, она очень возмутилась и расстроилась.

– Я никак не могла предположить, что тебе не помогут, у тебя ведь маленький ребенок и такие мизерные средства! Не понимаю, что у нас в стране происходит – ежегодно принимают африканцев и арабов сотнями тысяч, которые никогда здесь не работали и не хотят работать! Содержат их как принцев и принцесс! Многие из них даже не говорят по-французски и не хотят принимать французскую культуру и образ жизни – живут, как у себя в джунглях! Но всем им дают квартиры и хорошие пособия. Некоторые из этих паразитов даже привозят сюда по четыре жены и тридцать детей, и наше государство содержит всех – они на всех получают социальные дотации! А тебе, трудящейся женщине с ребенком, не хотят оказать хоть маленькую финансовую помощь! Какой позор! Куда идет мир?!

Я молчала – от ее слов мне становилось только еще хуже, к глазам подступали слезы. Что толку возмущаться, плакать? Это пустое содрогание воздуха. Слезами тут не поможешь, нужно было искать какое-то решение.

Морисетт пообещала срочно обзвонить всех своих знакомых и найти мне газовую плиту и хотя бы маленький холодильник. Посоветовала мне также позвонить моей другой подруге Анне, спросить также у нее, нет ли чего-то лишнего у нее или у ее знакомых.

На следующий день, в обеденный перерыв я так и сделала. Анна так же, как и Морисетт, была возмущена отказом государственного сектора помочь мне, очень расстроилась за меня. Произнесла почти идентичную речь, что и Морисетт – о социальной несправедливости.

– Нина, была бы ты черной из африканской колонии, тебя бы государство полностью взяло на содержание с ребенком! Но, к несчастью, ты русская, – полушутя-полусерьезно, улыбаясь, сказала она. У Анны всегда было острое чувство юмора.

– К счастью… – грустно ответила я. Если бы да кабы… что говорить?…

– Но как же ты проживешь с дочкой на такие ничтожные деньги? Это же просто катастрофа! Может быть, тебе лучше вернуться домой, в Москву? Конечно, я сегодня же обзвоню всех знакомых, поспрашиваю, у кого что есть в подвалах. Но подумай – может, в Москве все же будет лучше?

Я и сама уже подумывала о том, что логичнее всего было бы вернуться домой. Даже если в России тоже была тяжелая обстановка. Хуже не должно быть – родные стены помогают. Но для этого мне нужно было ехать в консульство и обсуждать там условия возвращения, так как я находилась на постоянном месте жительства. Решила, что в первый же свой выходной съезжу туда.

Вечером, забрав Алинку у няни и поев вместе с ней холодные макароны, от которых меня уже начинало подташнивать, я уложила ее спать и глубоко задумалась. На душе лежал тяжелый камень. Я не могла не отдавать себе отчета, что дочка исхудала, постоянно недоедая. Но она никогда ничего не просила – ни кушать, ни что-то еще – чувствовала, что я ничего не могла ей дать. Дети гораздо тоньше и умнее, чем мы порой можем предполагать, независимо от возраста. Я была очень благодарна моей девочке за это – она избавляла меня от лишнего стресса.

Необходимо было срочно найти какое-то решение. Возвращаться в Россию или находить какие-то подработки здесь.

Конечно, Алинка будет рада снова оказаться рядом с бабушкой и дедушкой, но на какие деньги жить и там, если я не найду работу? В России сейчас страшный кризис, жизнь по карточкам, как мне по телефону сказали родители. Они и так очень беспокоятся за нас, не зная моего положения, а что тогда будет там, на месте?

Кроме того, дочка уже несколько раз меняла место жительства и школу.

Снова все менять? Как это скажется на ней, на ее психике?

Я смотрела на нее, мирно спящую передо мной на потрепанном матраце, и снова чувствовала себя преступницей. Как я могла оказаться в такой ситуации? Как могла втянуть в нее ребенка? Слез больше не было, а лишь огромная, распирающая грудную клетку тяжесть на душе. И это было хуже всего.

На следующее утро я встала до подъема Алинки и дошла до булочной. Там обычно наклеивали на угол дома объявления о поиске домработниц и нянь по уходу за детьми и стариками.

Записала несколько телефонов и в обед обзвонила всех с карточкой из автомата. Я уже давно перестала есть на завтрак и в обед – привыкла. Но если в первое время постоянно хотелось есть и болел желудок, то потом перестал, видимо, он сжался. Больше ничего не болело, но я стала быстро «таять».

В одном мне очень повезло. Когда я пришла на прием к директрисе школы о записи туда Алинки и рассказала о своей ситуации, то она очень посочувствовала нам. Сказала, что по ее указу дочку в школьной столовой будут кормить обедом бесплатно. Я не знала, как благодарить ее, чуть не расплакалась от радости. Была готова целовать ей руки. У меня уже даже не было надежды, что официальные учреждения хоть в чем-то пойдут мне навстречу. Оказалось, что это являлось правом директора школы – давать особо нуждающимся детям бесплатные обеды.

Перед концом рабочего дня мне в бутик позвонила Анна.

– Нина, мы с мужем просто в ужасе от ситуации, в которой ты оказалась с ребенком! Я договорилась с ним – он займет тебе деньги. Наличными у него есть пять тысяч франков, остальное лежит на срочном вкладе, поэтому он не может снять больше. Муж сказал: отдашь деньги, когда сможешь!

Я была потрясена. Но, подумав, категорически отказалась.

– Огромное спасибо, Анна, тебе и мужу! Но я не могу их взять, так как даже не представляю себе, когда смогу отдать такую большую сумму. И смогу ли вообще. Поэтому предпочитаю искать работу. Кроме того, вы не виноваты в том, что я очутилась в таком положении. Вы не должны страдать из-за меня.

Подруга пробовала уговаривать меня, но я не согласилась. Я тогда еще мало знала этих людей и не могла позволить себе влезать в долги по отношению к ним.

Шеф уже косо поглядывал в мою сторону. Пришлось попрощаться и положить трубку.

Через несколько дней моя замечательная подруга позвонила снова – сообщила, что нашла для нас у своих знакомых несколько простыней, занавески, два складных стула, кое-что из посуды и тумбочку. И что ее муж купил для нас на рынке старый, но еще крепкий обеденный стол.

Я была просто счастлива, когда услышала это – теперь у нас появилось что-то необходимое! С этим уже можно было как-то жить! Дыхание перехватывало от радости, как будто на меня вдруг свалилось огромное сокровище. Я не находила слов благодарности, в горле застрял ком, лишь только повторяла: «Мерси… мерси, Анна…» У меня вдруг появилось эйфорическое ощущение, что мы с дочкой начали потихоньку подниматься со дна. Я воспряла духом.

В выходной день Анна приехала вместе со своим мужем на двух машинах – привезли нам то, о чем говорила. И еще небольшой детский шкафчик для одежды, две кастрюли и старый телефонный аппарат в хорошем состоянии. Я с интересом рассматривала их и улыбалась своим мыслям: «Кастрюли, это прекрасно, но что в них готовить и на что их ставить? Ни продуктов, ни плиты ведь не было. Но когда-нибудь будут?»

Андре, муж Анны, привез с собой инструменты и первым делом повесил на окна занавески. Произошло чудесное превращение – как по магии! Квартира сразу приобрела жилой вид, уже не напоминала сарай, как раньше.

Это был настоящий праздник! Алинка носилась по квартире «колбасой» и прыгала «мячиком», пряталась за занавеси, спускающиеся до пола нейлоновым воздушным водопадом. Смеялась, хохотала – впервые за долгое время!

Я тоже от души смеялась, глядя на нее. Казалось, что-то начинает налаживаться в нашей жизни. Я была растрогана до глубины души, до слез отзывчивостью Анны и ее мужа, – людей, которых знала еще очень мало. Без конца благодарила их за помощь.

Вскоре снова возникли новые неожиданные проблемы.

Когда я находилась дома, то обычно отпускала дочку поиграть перед окнами в садике, в песочнице или покататься с горки. Никак не могла предположить, что она может быть подвергнута агрессии со стороны соседских детей.

Но однажды Алинка прибежала домой в слезах.

– Мама, мама! Там маленькие африканцы ударили меня несколько раз и еще бросали мне в глаза песок!

– Как?! За что?! – меня затрясло.

– Один спросил меня, на каком языке мы с тобой разговаривали. Они как-то слышали нас. Я сказала: «На русском». Тогда он сказал другим: «Она не наша, нужно ее бить»!

Я вылетела во двор. Там бегали по садику и истошно орали несколько детей-африканцев, черных, как уголь. Я решительно направилась к ним. Алинка за мной.

– Кто именно тебя ударил? – спросила я у дочери.

– Вот этот, – Алина указала на долговязого мальчишку лет двенадцати с большими отвислыми красными губами, наблюдающего за нами с наглым видом.

Увидев, что я двинулась к нему, он бросился бежать. Я кинулась за ним. Всегда быстро бегала и вскоре начала догонять мальчишку. Но тут он подбежал к крайнему дому, влетел в него и побежал по лестнице. Послышался шум захлопнувшейся двери на втором этаже.

Не раздумывая, я поднялась на этаж и позвонила в дверь, за которой слышались оживленные голоса, громкая африканская речь. Тем временем за мной прибежала и Алинка.

Дверь резко распахнулась, и в проеме появилась огромная темнокожая матрона в национальном африканском одеянии, с тюрбаном на голове. Из квартиры пошел тяжелый запах чего-то тухлого. Я только открыла рот, чтобы объясниться с ней, как она принялась что-то кричать на своем языке.

И в тот же момент сзади нее стали появляться один за другим африканцы и африканки – два, четыре, пять, семь, десять… Все они начали наступать на меня на лестничной площадке, громко крича и жестикулируя. Я в шоке попятилась, схватила Алинку за руку, и мы стали быстро спускаться по лестнице. Разноцветная толпа, в итоге человек пятнадцать, оживилась еще больше и с воинственными возгласами повалила вниз по лестнице вслед за нами.

Обстановка становилась опасной – судя по зловещим крикам африканцев, они явно были настроены наброситься на нас. Я поняла, что нам нужно было как можно скорее возвращаться домой – мне казалось, они были готовы разорвать нас на части.

Мы с дочкой быстро шли к своему дому. Орава африканцев с криками и воплями шла за нами. Но они не бежали, а выдерживали расстояние. Возможно потому, что мы не бежали.

Дойдя до нашего подъезда, я лихорадочно открыла дверь квартиры, впустила Алинку. Толпа остановилась, галдя, перед нашими окнами. Дети-африканцы объясняли родителям, где именно мы живем, тыча пальцами на наши два окна.

Вскоре крики усилились, и вдруг раздались удары камней и песка о стекло.

Камни были маленькие, из детского садика, но ведь африканцы могли найти и большие и тогда разбить стекла!

Тут я очень испугалась, особенно за дочь, которая сильно расплакалась, прижалась ко мне. Нужно было быстро сообразить, что делать? У меня даже не было возможности позвонить в полицию – еще не была подключена телефонная линия. Тогда я решила выйти к африканцам, попробовать миролюбиво поговорить с ними. Но Алинка, рыдая, вцепилась в меня.

– Мамочка, только не выходи к ним! Они тебя побьют! Их много!

В ожидании мы присели на пол рядом с окном. Это было более безопасно, чем стоять в комнате и рисковать получить камнем в голову. Я раздумывала, что бы могла предпринять. Но через минуту-две раздался крик – новый пронзительный крик. По-французски. Я догадалась, что теперь кричала соседка со второго этажа, живущая над нами.

– Эй! Что тут происходит?! Немедленно прекратите хулиганство! Уходите отсюда! Я уже вызвала полицейских, они сейчас приедут! Вас заберут и отправят обратно в Африку!

Ее слова подействовали. Это, наверно, было единственным, чего они боялись. Крики африканцев стали утихать. А еще через минуту толпа повернула обратно и, жестикулируя и глухо бормоча что-то на своем языке, пошла восвояси.

Все это время мы с Алинкой просидели, обнявшись, на полу. Дочка молчала, лишь смотрела на меня широко раскрытыми испуганными глазами. Только когда шум толпы стих, она стала приходить в себя. С этого дня больше не выходила играть в садик одна.

В тот день я поняла, насколько важно было иметь телефон.

В свой следующий выходной день я вызвала с телефонной станции техника – установить его в нашей квартире. Это избавляло меня от необходимости выходить на улицу к автомату. А район был очень небезопасным, и не только из-за того, что этот дикий инцидент мог повториться, но и вообще. Вечером, когда зимой так рано опускалась ночь, я всегда побаивалась идти к телефонной будке через пустырь – чувствовала себя неспокойно.

Установка была бесплатной, но была абонентская плата и платные телефонные звонки. Но они стоили бы для меня слишком дорого, поэтому я решила, что сама никому звонить не буду. Разве что в самом крайнем случае – вызвать полицию или «Скорую», не дай бог, конечно! Но зато теперь мои друзья могли звонить мне домой, и для меня это было бесценно.

Однако самый первый звонок в нашей квартире раздался не от моих друзей, а от… Мишеля. Я опешила.

– Здравствуйте, мои киски! Вот я и нашел вас!

Он показался мне трезвым. Поздоровался ласково, дружелюбно.

– Мишель?!. Откуда ты узнал наш номер телефона?

– Ахаха! Нинусенька, ты забыла, что я француз?! Я у себя дома, и мне все доступно! Обратился в справочное бюро и выяснил ваш номер! Как вы поживаете? Может, тебе нужны деньги или помощь? Я очень соскучился, мне вас очень не хватает!

– Нет, спасибо, все в порядке… Мишель, пожалуйста, не звони мне пока. Мне нужно прийти в себя.

– Я звоню, чтобы помочь вам, уверен, что тебе трудно! Не понимаю, как ты справляешься сама, почему не звонишь? Я согласен, чтобы ты какое-то время пожила отдельно. Но подумай обо всем – еще не поздно все поправить! Я люблю тебя и Алину тоже! Мнение моей семьи не имеет значения, в моем сознании ты по-прежнему моя жена!

– Спасибо, но все в порядке, мне ничего не нужно. И сейчас я занята, совсем некогда разговаривать. До свидания…

Не дожидаясь ответа, я повесила трубку. Очень расстроилась – теперь Мишель знает наш телефон, значит, узнает и адрес, если еще не узнал. Мне, конечно, нужно было бы поставить наш номер на «красный лист». Но это был отдельный месячный абонемент, а денег на это не было, не хватало даже на минимум для питания.

И все же я порадовалась – телефон казался мне одной из мер безопасности. Теперь уже знала, что предпринять, если бы нас снова атаковал тот агрессивный африканский клан или кто-то еще. Приобрела полезный опыт, так сказать.

Но это в порядке позитивного подхода к вопросу. Так как, безусловно, я предпочла бы обойтись без такого опыта.

Но на этом наши с Алинкой злосчастья не кончились. После африканцев за нас принялись цыгане.

Дело в том, что дверь нашей квартиры находилась на первом этаже, под прямым углом с дверью в подвал. Туда повадились ходить, прятаться, двое мальчишек-цыган, живших на последнем этаже. И каждый раз, когда они открывали дверь подвала, то со всей силы хлопали ею о нашу входную дверь. Наша квартира тряслась от грохота, мы с дочкой подскакивали от испуга. А они за дверью заливались смехом, судя по всему, делали это специально.

Однажды вечером я не выдержала. Была очень усталой после работы, а мальчишки без конца бегали и хлопали дверью. На площадке слышался их хохот.

В какой-то момент я быстро открыла входную дверь и схватила одного из них за руку, сжала ее.

– Вы, наконец, прекратите устраивать шум и мешать людям отдыхать?! Что это за развлечение?! Немедленно прекратите, иначе я пойду к вашим родителям!

Мальчишка, смеясь, вырвался из моей руки, и оба побежали наверх. Я надеялась, на этом все успокоится. Но через десять минут кто-то позвонил в дверь. У нас не было глазка, и я открыла, не ожидая ничего плохого.

Напротив меня стоял цыган среднего роста и средних лет. Он мрачно, в упор смотрел на меня. Затем заговорил угрожающим тоном.

– Ты русская? Знаю я вас! Вы, русские, – скандалисты, вы опасны! Но знай, что мы, цыгане, еще опаснее! Обидчиков не прощаем! Ты тронула моего сына! Теперь тебе и твоей дочери не поздоровится! Хочешь войну – будет война!

Зловеще смерив меня острым взглядом с ног до головы, он сплюнул на пол перед моей дверью и развязной походкой отправился восвояси.

Новый шок. Я очень сильно испугалась за Алинку. Строго наказала ей никому не открывать дверь и ни с кем не разговаривать после школы до того, как ее забирала няня.

А на следующий вечер случилось новое происшествие. Мы с дочкой вернулись домой, и я разворачивала на столе пакет с вареными макаронами, чтобы поужинать. В этот момент раздался звонок в дверь, и Алинка бросилась к ней.

Я крикнула ей: «Не открывай!», но было поздно. Она уже открыла. В проеме двери стоял Мишель! Он был пьян. Я обомлела – он и в самом деле нашел наш адрес!

Пожирая меня мрачным взглядом, он молча отодвинул меня на проходе и вошел в комнату. Внимательно обвел ее глазами. Затем так же молча подошел к окнам и резким движением сорвал с них занавески, так красиво и аккуратно повешенные мужем Анны. Мишель в ярости начал рвать их в клочья. Затем нашел и разбил наши две тарелки, наступил на кастрюльку, сплющив ее, и снова, не произнеся ни слова, вышел, хлопнув со всей силой дверью.

Я смотрела на все это, как парализованная – не в состоянии двинуться или что-то сказать. У меня больше не было сил возмущаться, кричать или рыдать. Кое-как успокоив дрожащую Алинку, я положила перед ней пакет с макаронами, просила покушать. И вдруг снова раздался звонок в дверь – непрерывный звонок! Это было какое-то сумасшествие! Было похоже на то, что Мишель стоял за дверью, не отпуская звонок, ожидая, что мы снова откроем ему!

Я запретила Алинке подходить к двери и однозначно решила не открывать.

Полицию вызывать не стала – не хотелось, чтобы Мишеля забрали – потом это было бы только хуже. Но звонок звучал не переставая – резкий пронзительный «нон-стоп», он с жутким дребезгом отдавался в ушах, в голове, как электрическая дрель.

Так прошло пять или десять минут, а звонок по-прежнему непрерывно визжал. Алинка спряталась в дальней комнате, а я ходила из угла в угол и сильно нервничала. У меня начала раскалываться голова – этот звон был настоящей пыткой. Я была на пределе.

В какой-то миг, не выдержав, подбежала к двери и резко распахнула ее, готовая ко всему. На площадке никого не было! А в кнопку звонка была вставлена спичка!

На следующий вечер Мишель снова позвонил нам по телефону. Мягко и дружелюбно – как ни в чем не бывало.

– Дорогая, прости меня, я вчера сделал глупость! Не смог совладать с собой… Просто был вне себя, когда увидел, что ты начала устраиваться самостоятельно… никак не ожидал. Ты победила, ты настоящая русская! Я был не прав, прости… Ты же можешь понять это, ты всегда понимала меня… Теперь я сам переживаю из-за этого, мне очень стыдно!

Я простила – не умею долго сердиться. И потом «худой мир лучше доброй ссоры». Ответила Мишелю, что прощаю его, но прошу больше никогда не приезжать к нам. Разрешила все же звонить, «время от времени», если ему нужно поговорить, посоветоваться.

Он успокоился, повеселел.

– Спасибо, Нинулечка! И забудем об этой глупости… Расскажи, как вам с Алинкой живется на новом месте? Все хорошо, никто не обижает?

Я немного поколебалась, но потом рассказала ему о том, что произошло сначала с африканцами, а затем с цыганами. Мишель забеспокоился.

– С африканцами все закончено. Я уверен, что они больше не вернутся – побоятся, чтобы их не отправили обратно в нищую Африку. У них здесь хорошая кормушка. А вот цыгане – это очень опасно! Ты еще не знаешь реальной жизни во Франции. Они настоящая мафия! Если цыган угрожал тебе, он обязательно сдержит угрозу! Хорошо, что ты мне все рассказала. Я должен уладить это сам!

Мишель расспросил меня, где именно живет цыганская семья, и сказал, что приедет разбираться с ними. Я колебалась, мне не хотелось новых инцидентов. Но он убедил меня в том, что это крайне необходимо.

– Если они не узнают, что у тебя есть защита, то могут сделать что угодно! Тебе нельзя рисковать! Они слишком опасны!

Предупредил меня ни в коем случае не вступать с ними ни в какие разговоры, если ненароком столкнусь с ними на лестнице.

На следующий вечер, когда я только вернулась от няни с Алинкой, Мишель уже ждал нас в машине перед домом. Оставив ребенка в квартире, мы вдвоем поднялись на последний этаж, где жила цыганская семья. По его просьбе я спустилась по лестнице немного ниже, на пол-этажа.

– Не оставайся рядом со мной! Возможно, мне придется драться. Цыгане часто озлобленные и всегда держат при себе нож. У меня тоже в кармане нож, на случай защиты…

Я оценивающе наблюдала за Мишелем – крепкий мускулистый молодой мужчина 1 метр 87 сантиметров ростом, в черной кожаной куртке «авиатор» и с «хулиганской» кепкой на голове. Небритый и вполне устрашающий вид. Впечатляет! Когда-то он серьезно занимался французским боксом. В нем чувствовались «красивые остатки», как говорят французы, прежней спортивной формы.

Мишель сосредоточился, напрягся и позвонил в дверь. Ее долго не открывали. Сзади шла какая-то возня, слышался громкий шепот, кто-то явно смотрел в глазок. Наконец дверь раскрылась. На пороге стоял цыган, пряча одну руку за спину. Очевидно, в ней был нож. Из-за его головы выглядывала жена, высокая женщина довольно мужеподобного вида. Такая же неприятная и озлобленная.

Оба разглядывали Мишеля с нескрываемым беспокойством.

– В чем дело? – грозно спросил цыган. Но его голос дрогнул. Было видно, что он не уверен в себе, это была только бравада. За его спиной послышался шепот жены: «Не иди, он раздавит тебя!» Цыган и в самом деле был на две головы ниже моего мужа – маленький и обрюзгший. Такие обычно нападают со спины.

Мишель улыбнулся одной из своих самых чарующих улыбок, которых он так много имел в запасе. У меня широко раскрылись глаза – не ожидала.

– Да вот, решил зайти познакомиться! Жена мне рассказывала о вас. Всегда полезно узнать соседей поближе. Тем более, что я постоянно слежу за жизнью и безопасностью жены и дочери.

Цыган вытаращил глаза.

– Если жена, то почему вы живете раздельно?..

– Потому что нам пока так удобно. А что такое? Вас интересуют подробности? Рассказать? – Мишель иронизировал.

– Нет, нет… я так просто… какое мне дело до других? Каждый живет как хочет…

Цыган немного растерялся.

– Вот-вот, правильно! – продолжал Мишель. – А всем вместе лучше жить в мире! Надеюсь, что так все и будет. Что у моей жены не будет повода на кого-нибудь пожаловаться мне. Так как тогда я этим людям не позавидую!

Все это Мишель произнес спокойно и с улыбкой, взвешивая каждое слово.

Цыган перевел дыхание, проглотил слюну. Изобразил на лице нечто наподобие улыбки – в тон Мишелю.

– А зачем ссориться, жаловаться?.. Ясное дело – лучше жить в мире…

Он находился в замешательстве.

– Ну-ну, тогда все в порядке. Я так и думал, что вы умные люди. До свидания, – Мишель продолжал улыбаться.

Цыган что-то буркнул в ответ и, протолкнув жену в квартиру, мгновенно скрылся за своей дверью.

Миша сдержал свое слово. К нам не напрашивался. Когда мы спустились на первый этаж и я стала прощаться, он задержал меня на минуту. Взял за руку, что-то вложил в нее. Я удивленно взглянула на него, затем на свою ладонь. На ней лежало то самое кольцо с бриллиантами, которое он подарил мне, когда сделал предложение, – мое помолвочное кольцо.

– Нина… вот… я в сердцах продал все твои украшения, когда ты ушла… кроме этого… Не смог… я в него вложил столько любви к тебе… так долго выбирал…

Его голос дрожал.

– Спасибо, Миша…

Этот неожиданный жест растрогал меня. Я понимала, что, будучи без работы и денег, Мишель действительно мог продать его и выручить неплохие деньги. Но, больше чем финансово, он символически и сентиментально столько вложил в это кольцо, что даже крайняя нужда не смогла заставить продать его. И если он продолжал пить и не работать, то деньги ему были особенно нужны.

Мишель с минуту молчал, глядя на меня с грустью. Затем произнес, уже уходя:

– Нина, звони мне «в случае чего»! Но я уверен, что теперь все будет хорошо. Теперь цыгане не посмеют тронуть вас.

Он оказался прав. С того дня, когда мы с Алинкой где-нибудь сталкивались с цыганом или с его женой, они мгновенно делали вид, что не заметили нас. Отворачивались, всячески избегали. А их дети больше не приближались ни к нашей двери, ни к Алине. Наконец-то настал покой. И удивительное дело – благодаря Мишелю!

Но, по иронии судьбы, только утряслась история с цыганами, как на Алинку и на меня ополчилась живущая на верхнем этаже испанка, у которой постоянно проживала маленькая внучка. Бабушка любила выпить – выйти вечером с подружками в бистро – пропустить стаканчик. Поскольку брать с собой внучку она не могла, то придумала выход из положения – стала по вечерам приглашать Алину в гости, пока сама отлучалась. Она представляла нам все это так, как будто ее внучка, которая на три года младше Алины, очень хочет дружить с ней.

Я, естественно, отнеслась к приглашениям доброжелательно – дружба это замечательно. Но вскоре девочка проговорилась – ее бабушка смотрела на мою дочь как на бесплатную няню, которая бы занималась девочкой в ее отсутствие. Будучи старшей, присматривала бы за ней. Бабушка тем временем выходила на три часа в ресторан, в бистро или в гости.

А девочка к тому же оказалась трудной – очень капризная и избалованная. Не давала Алине играть со своими игрушками, грубо разговаривала и всячески понукала ее, принуждая делать то, что ей хочется. Когда дочь рассказала мне об этом, я перестала отпускать ее к ним, под предлогом, что она нужна мне дома.

Испанка сильно обозлилась и при всяком удобном случае начала задирать Алину и даже меня, когда мы сталкивались перед домом. А также настраивать соседей против нас, как выяснилось позднее.

«Это какой-то кошмар! Сумасшедшее место, сумасшедшие люди – нужно срочно отсюда уезжать!» – думала я. Но, конечно, переехать я никуда не могла.

В один из выходных к нам приехала Анна и привезла два потертых шерстяных одеяла, несколько тарелок и кастрюльку, а также катушку и иголку с белыми нитками. Вдвоем мы кое-как зашили занавески и снова повесили их на окна.

А Морисетт никак не удавалось найти ни кухонную плиту, ни холодильник. Хотя они были не очень нужны – готовить было нечего, так же как и класть в холодильник. Денег на продукты не было.

Найти дополнительную работу мне тоже не удавалось, это было практически невозможно. Каждый раз, когда я звонила по объявлениям об уборке квартир, мне говорили, что нужно приходить днем на неделе. А на неделе я работала в бутике. А во время уик-энда никто не хотел видеть у себя дома постороннего человека.

Дни шли за днями, и каждый день все одно и то же. Монотонность, беспросветная монотонность, которая изнуряла меня. В выходные дни тоже заняться было почти нечем по той же причине – не было денег ни на что. Я не могла даже мечтать купить дочке яблоко, не говоря уже о конфетах или мороженом.

Единственным развлечением был далекий парк. Мы ходили туда и часами гуляли по нему перед озером с утками. Но я не могла позволить себе купить багет, чтобы Алинка могла покормить уточек хлебом, как это делали другие дети.

У меня на счету был каждый сантим. Помимо квартплаты, няни и телефонного счета, мне было необходимо время от времени покупать заграничную телефонную карточку, чтобы иногда на несколько минут позвонить родителям. Карточка стоила недорого, но для меня это было дорого.

Родители очень волновались за нас, когда узнали, что я ушла от Мишеля. Я избегала рассказывать им подробности нашей жизни, говорила, что все хорошо и что денег хватает. Не хотела волновать их впустую – все равно они не смогли бы помочь нам.

В один из понедельников, в свой выходной, я наконец выбралась в Париж, в русское консульство. Приняли меня хорошо. В помещениях ни души – я была единственной посетительницей. В ту эпоху русских в Париже было крайне мало.

Ко мне вышел вице-консул и внимательно выслушал меня.

– Я хорошо понимаю вашу ситуацию, она действительно трудная. Сразу скажу вам, что если вы хотите вернуться в Россию, то мы, конечно, поможем вам. Но впереди длительная и непростая процедура. Прежде всего, вам нужно написать заявление. Оно будет рассматриваться полгода-год. Далее, поскольку вы находитесь во Франции на постоянном месте жительства, то встанет вопрос новой прописки. В России сейчас меняются законы и порядки. Москва перенаселена. Вам нужно быть готовой к тому, что вас не пропишут снова в Москве, что вам придется устраиваться в Подмосковье.

Я пришла в ужас.

– Как же так?! У меня ведь в Москве родители! Они будут согласны прописать нас с дочкой у себя. Тем более, что в квартире, в которой они живут, когда-то проживали и мы с дочерью. Какие могут быть для этого барьеры?

– Как я вам уже объяснил, в России многое изменилось и продолжает меняться, правила становятся более радикальными. Государственная установка идет на то, чтобы разгрузить Москву. В настоящий момент продукты питания выдают по карточкам. Как и что будет дальше – никто не знает. Так что никаких гарантий дать не могу. Подумайте хорошо. Если твердо решите вернуться, тогда приезжайте снова. Напишете заявление – будем рассматривать.

Я вышла из консульства морально раздавленной – как я могла подумать такое? Больше не смогу вернуться в свою квартиру? В свой родной город? И как возвращаться, если в Москве такая трудная обстановка? Садиться родителям на голову, в то время как они сами бедствуют? Кто нам поможет? Никто.

И как в очередной раз срывать Алинку из школы, отрывать от подружек, снова менять не только квартиру и город, но и страну? Конечно, там родина и бабушка с дедушкой, друзья. Но ведь, по словам официального лица, есть большая вероятность того, что даже в свою квартиру нас обратно не пропишут! Так как нам жить, снова что-то искать – работу и квартиру, снимать, к чему-то снова привыкать, мыкаться неизвестно где? Да, все это так, но и здесь мы «неизвестно где»…

Я ехала домой в крайне подавленном состоянии. Информация, полученная в консульстве, явилась для меня пресловутой «последней каплей», переполнившей чашу. В голове и в душе вакуум. Ничего не хотелось – полная апатия, просто опускались руки.

По дороге к дому, у входа на рынок, мне встретился торговец мелкими электротоварами. Он продавал, помимо прочего, маленький кипятильник за какую-то смехотворно низкую цену. Поколебавшись, я купила его, уж очень он стоил дешево. Поскольку плиты у нас не было, невозможно было даже приготовить чай. Решила, что куплю пачку чая, а также пакет молока. Разогрею его в кипятильнике и, наконец-то, дам горячего молока Алинке. Ведь оно необходимо ребенку как источник кальция.

Затем, по-прежнему в тяжелых мыслях, я заехала за дочерью к няне. Машинально расплатилась с ней. Дома машинально кормила ребенка холодными спагетти. Алинка отказывалась есть их. Мне хотелось плакать – я не могла предложить ей другую пищу.

Все мои мысли возвращались к разговору в консульстве.

Затем стала нагревать в кипятильнике молоко. И вдруг он «заверещал», и погас световой индикатор, запахло паленым. Я сожгла совершенно новый кипятильник! Или он изначально был бракованным – я не поняла. Поняла лишь одно – что выбросила «на ветер» такие нужные нам деньги!

Снова глухая боль в грудной клетке, тошнота, как всегда в сильные моменты стресса. Я начала задыхаться. Больше не было сил выносить эту цепь злоключений. Казалось, все поворачивалось против меня…

Алинке нужно было ложиться спать. Сделав над собой усилие и немного почитав ей книжку, одолженную у школьной подружки, я уложила ее. Других развлечений у нее не было, о телевизоре нам даже не приходилось и мечтать.

Я смотрела на Алинкину кудрявую головку, лежащую на матраце, слушала ее дыхание и думала, насколько она маленькая и беспомощная. Снова почувствовала себя чудовищем.

Во всем моя вина. Зачем я вышла замуж за Мишеля, зачем приехала сюда? Как могла решиться на такой шаг, поверить человеку, которого знала лишь год? Хотя некоторые женятся и быстрее, но получается все хорошо. Жизнь – лотерея. Как правильно сделать выбор? Да, самое трудное в жизни – сделать правильный выбор! Так как мы всегда знаем, что теряем, но никогда не знаем наверняка, что именно найдем!

«Знать бы где упадешь, соломку бы подстелил», говорит русская поговорка.

Дома, в Москве, у нас были нормальные жизненные условия, не сравнить с теми, в которых мы находимся здесь. И парадокс – где? Во Франции, в западной цивилизованной стране! Вот только мои образование и культура тут никому не нужны. Даже мой работодатель, который платит мне «мизер», намекает на то, чтобы я искала себе другое место. Несмотря на то, что я полностью выкладываюсь на работе. Или французы так не любят русских?

А в Москве были родные, друзья, культурная и социальная жизнь, мой привычный и приятный круг общения. Но тогда мне очень захотелось нормальной семьи, хорошего, любящего, заботливого папы для моей девочки. В Москве, к сожалению, такого не нашлось. А Мишель показался мне именно таким. Но оказался больным человеком. Как можно было это знать заранее, как угадать?

Но для меня факт оставался фактом – я не смогла создать дочке нормальные условия для жизни. Допустила большие ошибки – ошиблась в людях, в выборе решений. Обрекла, пусть и не осознанно, свою дочь на муки, через которые она прошла в таком маленьком возрасте! И кто знает, что еще ее, нас ждет впереди? Мы находимся в полной нищете, и помощи искать негде.

Я не могу позволить себе даже занять деньги, ведь не смогу их отдать!

В груди постоянно жила огромная тяжесть, от которой я не могла избавиться. Чтобы не разрыдаться перед спящим ребенком, не разбудить, я встала и вышла на кухню. Стульев там не было, поэтому я просто прижалась спиной к стенке и медленно сползла по ней, сев на корточки. Глубоко задумалась.

В какой-то момент, машинально подняв голову вверх, я увидела в потолке огромный чугунный крюк. Почему-то раньше никогда его не замечала.

Я смотрела на него, как завороженная. Крюк загипнотизировал меня. Почему мне попалась квартира с таким крюком, что это значит? Я смотрела на него, не в силах оторвать взгляд, чувствуя, как по щекам начинают течь слезы. Беззвучно роняла их, не в состоянии даже пошевелиться. Неужели это намек? Знак?

Неужели все так плохо и нет выхода?! Меня пронизал ужас. НЕТ ВЫХОДА!

Нет, невозможно, он должен быть! Я резко встряхнулась, очнувшись от мрачных мыслей, оторвала взгляд от зловещего крюка.

Нужно продолжать бороться, искать решение несмотря ни на что! У Алинки нет никого, кроме меня, ей нужна мама.

Мы оказались в жутком положении. Виновата я одна – втянула ее в эту тяжелую ситуацию. Значит, я и должна ее вытянуть – только я и никто другой.

Нужно бороться. Иначе ее заберут социальные органы – отдадут в детский дом или в чужую семью.

Я должна найти в себе силы, я должна их дочери!

Мы выкарабкаемся! Но не любой ценой, как пророчил мне Мишель, а ценой работы и усилий.

Мне почему-то снова вспомнились чередой старые черно-белые документальные фильмы об Отечественной войне, о героизме русских солдат. Тяжелые кадры об изможденных голодных бойцах в окопах. А также щемящие сердце кадры чудовищного существования людей в концентрационных лагерях. Некоторые люди выживали в этих страшных условиях. Не все, конечно, но кто-то выжил, тот, кто был более сильным, упорным, кто верил в свет в конце тоннеля.

Значит, это все-таки было возможно.

И им ведь было гораздо тяжелее, чем мне сейчас! Так как я могу хныкать, плакать, жалеть себя?! Нет, не имею права. Мне стало стыдно.

На любую проблему есть решение. Нужно сопротивляться, действовать, искать решение. А чтобы его найти, мне необходимо все тщательно продумать, до мелочей, и сконцентрировать, направить на это все мое сознание и все мои силы – объединить их в единое целое. Тогда обязательно найдется какой-то выход!

Завтра я должна все обдумать спокойно, «на свежую голову». А пока – спать – на время забыть обо всем. Снова вспомнилось: «Будет день и будет пища». От этих мыслей мне стало легче.

На следующее утро, отведя Алинку в школу, я, как обычно, поехала на работу.

Но по дороге заглянула в киоск прессы. Продавец уже хорошо знал меня. Я часто заходила туда посмотреть объявления в газетах. Он понял мое бедственное положение и любезно давал мне смотреть их бесплатно. Всегда мило разговаривал, шутил со мной.

– Добрый день, мадам! Как поживаете? Еще не нашли работу вашей мечты? Знаете что? Я смогу вам давать бесплатно каждую неделю приложение к «Le Parisien». Там печатают предложения о работе. Покупатели обычно не хотят брать приложение. Буду оставлять его для вас!

Я сердечно поблагодарила его. Ну вот, уже начинаются хорошие события как следствие моего позитивного настроя! Положительная энергия, мысль способны притягивать положительные события, материализовываться. Это работает! Нужно глубоко верить в то, что делаешь, тогда получится!

В обеденный перерыв я забежала в мэрию. У меня возникла еще одна идея о дополнительной работе. Обратившись в коммерческий отдел торговой палаты, о которой когда-то слышала, я попросила работницу помочь мне найти список предприятий, работающих с Россией. С целью предложить им посредничество в форме переводов.

Работница дала мне список. Он был маленьким. Но две фирмы, работающие с Россией, находились недалеко от меня. Одна, владеющая заводом и бутиками по производству велосипедов. Другая – завод по производству специй для кулинарии. Обе они работали на экспорт, в частности на Россию. Я решила, не откладывая, написать им деловое письмо.

Эта задумка все больше созревала во мне, и, позвонив родителям, я попросила папу срочно отправить мне почтой мою портативную пишущую машинку с русским шрифтом.

Вечером, уложив Алинку спать, написала письма на фирмы, предлагая свои услуги, как переводчицы, для работы с их российскими партнерами. Конечно, надежда была маленькой – у них наверняка уже было хорошо налаженное сотрудничество. В Париже существовало несколько бюро переводов. Но все же надежда оставалась – по банальной поговорке, она умирает последней.

Я всегда шла до конца задуманного. Ведь если не попытаюсь, то потом буду жалеть, что не все испробовала. Поэтому снова решила попытать Случай.

Закончила около трех часов ночи, так как еще долго и неважно писала по-французски. Все выверяла словариком, который когда-то привезла с собой из Москвы – он был моим неразлучным спутником.

А Морисетт когда-то привезла мне пачку листов чистой бумаги, конверты, ручку, набор почтовых марок – позаимствовала на работе. Так как даже на это денег у меня не было. Она и Анна старались поддерживать меня морально, как могли, и продолжали искать для меня и Алинки какие-нибудь предметы обихода.

По сегодняшний день я вспоминаю это с огромной благодарностью и нежностью к своим подругам. Мы и сегодня очень близки.

В последующие ночи я по такому же принципу писала письма по объявлениям в газете – не забывала более чем прозрачный намек шефа о том, что мне было бы лучше уйти. Утром посылала их вместе со своим «резюме». Это были преимущественно объявления по поиску продавцов, так как в то время я еще не владела свободно французским языком, чтобы делать что-то другое.

Но главным для меня была не должность, а возможность найти лучшую зарплату. Предложить дочери лучшую жизнь, дать ей хотя бы то самое необходимое, чего у нас еще не было.

Каждый раз, отправляя очередное письмо, я загадывала желание. И свято верила в то, что результат будет. Рано или поздно, но обязательно будет.

Зима прошла, на улицах расцвела весна и приближалось лето. Почти постоянно светило солнце, и оно очень поднимало мне настроение, давало мне новые силы и поддержку.

На моем рабочем месте обстановка оставалась по-прежнему напряженной.

Было совершенно очевидно, что мой шеф и его высокобуржуазная мать были недовольны тем, что я приходила на работу усталой и в напряжении, хоть и всячески старалась это скрывать, широко улыбаясь клиентам. Кроме того, я очень сильно исхудала. Была похожа больше на скелет, чем на женщину, и у меня был очень бледный болезненный вид. У меня с раннего детства наблюдалась анемия, но теперь она особенно обострилась. Даже макияж, который у меня оставался еще с прежних времени и который я расходовала очень экономно, не помогал скрыть эту бледность – казалось, она пожирала его – через полчаса лицо снова бледнело.

По большому счету я понимала своих работодателей, их желание избавиться от такого работника, как я. И внутренне замирала от страха, что могу остаться с ребенком на улице, если они меня уволят. Это могло произойти в любой день – они не были обязаны церемониться со мной. Кто я для них? Никто. Они мне это ежедневно демонстрировали.

Лишь только жена моего шефа, итальянка Барбара, относилась ко мне с откровенной симпатией и с сочувствием. Я даже не понимала почему – уже привыкла к тому, что чужие проблемы никого не волнуют и еще менее работодателей. И поэтому была особенно растрогана ее отношением, искренне признательна ей за проявления человеческих чувств. За ее искренние улыбки, часто посылаемые мне, за теплое обращение. Думаю, что именно благодаря ей мой шеф и ее муж колебался, не решаясь уволить меня.

Но однажды он снова задал мне недвусмысленный вопрос, не ищу ли я себе «более высокооплачиваемую работу». Ведь мне «одной с ребенком, должно быть, трудно материально». Это был очередной намек на то, что он предпочитает, чтобы я ушла сама, добровольно. Чтобы не увольнять меня «по профессиональной непригодности» – это была обычная лазейка для работодателей. Но все же это могло произойти рано или поздно.

Нужно было что-то срочно предпринять, чтобы смягчить и выиграть время для поисков. Подумав, решила, что необходимо показать ему, что потенциально я могу быть ему по-настоящему полезной. Понимала, что незаменимым работником я не стану – незаменимых не бывает. Но вот если бы мне удалось проявить инициативу, стать более эффективной, то уже это повысило бы мои акции.

В бутике, помимо очков, фотопленок и отсека для фотосъемки, был еще и отдел с престижными фотоаппаратами. Этим отделом заведовала Барбара. Она прошла специальный инструктаж, где изучила все характеристики, и время от времени продавала аппараты требовательным клиентам. Это были нелегкие продажи, так как аппаратура была очень дорогой.

Но Барбара часто отсутствовала – у нее было трое детей, которыми она занималась вместе с няней, а также были и свои привычки. Она часто отлучалась для шопинга в бутики «люкс», в институты красоты, поиграть в теннис на парижских кортах и т. п. Шеф был не очень доволен этим и упрекал ее в этом даже при мне, но запретить жене «жить» он не мог – Барбара происходила из очень богатой семьи, и в семейный бизнес был вложен также ее капитал.

Одним словом, после долгих раздумий мне в голову пришла отчаянная идея – изучить документацию, которая прилагалась к каждой модели фотоаппарата, и попытаться продавать их самой. Заменить Барбару в ее отсутствие. Конечно, на работе у меня на это времени не было. Но вот если взять документацию домой…

Улучив момент, когда жена шефа находилась в бутике, я обратилась к ней.

– Барбара, вы не против, если я возьму на дом несколько технических проспектов к аппаратам? Я интересуюсь этим, очень люблю фотографировать. И, может быть, это мне пригодилось бы в работе с клиентами? Пожалуйста, не беспокойтесь, я все принесу обратно!

Барбара с живым любопытством взглянула на меня.

– Конечно, Нина, берите, если хотите. Только скажу честно, это достаточно сложно. Я несколько месяцев ходила на специальные курсы, где мне все доступно объясняли в течение дня.

– Спасибо, Барбара! Я все же попробую. В любом случае, возьму их ненадолго.

Перед закрытием бутика я выбрала документацию для двух моделей фотоаппаратов. Затем побежала за Алинкой к няне. Увидев меня, она бросилась мне на шею.

– Мамочка, я так по тебе скучала! Мне очень не нравится здесь! Они постоянно кричат и ругаются на своем языке! Я могла бы оставаться у другой няни?

Она сказала это по-русски, чтобы няня не поняла.

– Нет, доченька, другой няни нет. Постарайся не обращать внимания. Потерпи, Агуся, ты ведь теперь большая девочка…

Я так иногда ласково называла Алинку. Прозвище «Агуся» или «Гуся» появилось у нее, когда она была еще совсем крошкой. Тогда она только начала вставать в кроватке, пританцовывать и петь – «агукать».

По дороге снова купили пакетик вареных макарон – это была самая доступная и единственная пища, которую я могла позволить нам. Чтобы немного разнообразить ее, я добавляла в нее специи, которые принесла мне Морисетт.

Дочка сделала уроки, мы поужинали, и, «сполоснув» ребенка под теплым душем, я уложила ее спать. Теперь мне удивительно, но тогда меня больше всего, даже больше от пищи, расстраивало то, что у нас не было постельного нормального белья. Мне казалось, что мы спали «как цыгане». Хотя, в сущности, я не знала, как спят цыгане, но мне почему-то казалось, что в цыганском таборе они спят на голых матрацах или на рваных простынях. Глупый предрассудок.

Дочка быстро заснула, утомленная после насыщенного дня и длительного приготовления уроков. А я открыла техническую фотодокументацию.

Мой рабочий день прошел полностью на ногах и очень хотелось спать. Строчки и цифры непослушно прыгали перед глазами, не желая собираться в строчки. Веки непроизвольно опускались. Но спать было нельзя – раз уж я взяла проспекты, то должна была дать себе шанс изучить их. Тем более, что заикнулась об этом Барбаре. Отступать было поздно.

Чтобы не уснуть, я тщательно умылась ледяной водой. Напрягая изо всех сил глаза, села под лампочкой, свисающей с потолка, и стала пытаться постичь мудреные характеристики high-tech аппаратов. Вначале я вообще ничего не понимала – недостаточно хорошо знала французский язык. К тому же там были сплошь технические термины. Скучно, трудно и неинтересно.

Темный лес!

Затем я поняла, что так «далеко не уйду». Если не заинтересуюсь всем этим по-настоящему, то ничего и не пойму. Решила прибегнуть к старой уловке – к способу, который сама изобрела когда-то, когда нужно было сдавать выпускные экзамены в школе и затем в университете.

Я абсолютный гуманитарий. Никогда не была сильна в технических дисциплинах, но сдавать их все же было надо. Чтобы подготовиться, просмотреть заново учебник, я каждый раз подолгу внушала себе, что это «необыкновенно увлекательная область, которая мне очень нравится». Что она настолько интересна мне, что я была бы даже способна, в перспективе, сделать ее своей профессией.

Удивительным образом это мне помогало! Я действительно втягивалась в эту игру с самой собой, начинала понимать смысл написанного и даже временами увлекаться описанием или формулой. Каждый раз мне удавалось за несколько дней концентрации нагнать запущенный за год материал и успешно сдать экзамен.

Теперь передо мной стояла непростая задача изучить техинструкции.

Я снова прибегла к испытанному методу: ну как же это интересно и увлекательно – технические параметры фотоаппаратов! Какое удивительно красивое слово – «диафрагма»! И как любопытно сравнивать выдержки двух разных моделей!

Я настолько снова вошла в игру, что и в самом деле увлеклась. Сон прошел, я вникала в описание аппаратов и запоминала – запоминала, насколько могла, характеристики каждого, сравнивая их, представляя себя объясняющей их перед клиентом. Сделала для себя пометки на клочке бумаги – шпаргалку. Ведь лучше запоминаешь, когда пишешь.

В середине ночи я «отключилась». Но утром встала без усилий, на одном энтузиазме. Была довольна собой, что смогла дочитать до конца и понять все или почти все.

Проводив Алинку в школу, выслушав, как обычно, десять раз «мама, ты придешь за мной?», я успокоила дочурку и «полетела» на работу.

Придя в бутик, положила документацию на место и взялась за свои привычные обязанности. В мыслях призывала клиентов-фотолюбителей посетить нас. Мне не терпелось проверить свои новые познания – было интересно, удалось ли мне все запомнить. Как нам когда-то говорили в университете: «Знания – это то, что остается в памяти после того, как все забыто». Но «фотоклиенты», как назло, не шли.

Шеф время от времени угрюмо поглядывал на меня, наблюдая за тем, как я принимаю фотопленки для проявления. Я старалась работать быстро, точно, с гостеприимной улыбкой. Люди обычно оставались довольны и нередко делали мне комплименты. Я надеялась, что это смягчит настрой шефа. Но он по-прежнему оставался со мной холодным и авторитарным.

Так прошел рабочий день, но аппаратами никто не заинтересовался.

Совсем незадолго до закрытия в магазин вошел мужчина средних лет. Он обратился к шефу с просьбой посмотреть поближе модель, находящуюся на витрине. Это был как раз один из тех аппаратов, документацию которого я изучала, и внутренне я насторожилась, зная, что Барбары в тот день не было, а шеф аппаратами не занимался. Что он ответит?

Шеф извинился и сказал, что, к сожалению, «специалист по фотоаппаратам в настоящий момент отлучился». Попросил мужчину прийти завтра.

С замирающим сердцем я решила «броситься в воду».

– Мсье, я могла бы объяснить характеристики этого аппарата!

Шеф ошеломленно уставился на меня. Видимо, Барбара ничего не сказала ему о моей идее, она не верила в то, что я сумею изучить непростую область.

Клиент повернулся ко мне.

– Пожалуйста, мадам, покажите и объясните! Я ищу подарок родственнику на день рождения. Не уверен, что завтра смогу снова зайти.

Я достала с витрины аппарат и с уверенным, «профессиональным» видом принялась объяснять мужчине функции аппарата. Я была вдохновлена, ничего не упустила.

Клиент внимательно слушал, кивал головой в такт моим словам. Шеф все так же продолжал стоять в стороне, как парализованный, молча наблюдая за мной.

Наконец я закончила описание. Назвала цену. Она была высокой. Протянула аппарат клиенту: «Вот, посмотрите, пожалуйста, сами!» Он поднял его, задумчиво повертел секунд десять в руках и затем быстро сказал:

– Ну что же, отлично! Я беру его. Сделайте, пожалуйста, подарочную упаковку.

Я внутренне ликовала. Получилось! Не зря я не спала ночами. Принялась обертывать коробку с аппаратом в красивую шелковистую бумагу. Шеф, наконец, опомнился и кинулся к кассе принимать оплату. Я поблагодарила клиента, a он живо поблагодарил меня и ушел.

Шеф молчал, опустив голову, делая вид, что что-то изучает. Я понимала, что у него был внутренний барьер. После нескольких предложений о том, чтобы я искала работу в другом месте, ему было трудно перейти к одобрению – это было психологически естественно. Мне было интересно, перешагнет он через себя или нет. Но для меня это уже не было очень важно. Это была моя маленькая победа – я добилась того, что хотела.

Через несколько минут шеф приблизился ко мне. С искусственной, как говорят во Франции, «коммерческой» улыбкой на лице произнес:

– Время. Будем закрываться! Хорошая инициатива, Нина… Когда вы успели?

– Дома, вчера вечером. Одолжила у Барбары проспекты-инструкции.

Шеф с изумлением смотрел на меня.

– Ну-ну… хорошо…

Начало было положено. Я решила не останавливаться на этом. Взяла с собой новую документацию на две другие модели.

Снова после ужина, уложив Алинку спать, я просидела допоздна, изучая их. Но теперь мне уже было легче – многое повторялось. Те же термины, менялись лишь детали характеристик, нюансы. Во Франции говорят: «Важен лишь только первый шаг». Действительно, он самый трудный. Главное – начать, а это труднее всего.

Дальше дело пошло еще легче. Я становилась «специалистом», который разбирается не только в базовых данных, но знает и разницу в характеристиках. Видно, холодные макароны чудодейственно давали мне вдохновение и силы!

На следующий день, когда я пришла на работу, то сразу почувствовала перемены в атмосфере. Мать шефа встретила меня лучезарной улыбой – впервые за все время! Шеф тоже приветливо поздоровался, улыбался. Только Барбара оставалась самой собой. Она приветливо шепнула, проходя мимо:

– Нина, как вам это удалось? Поздравляю!

Но чудеса продолжались. День был жаркий, начиналось раннее лето. После того, как я вернулась с перерыва, ко мне вдруг подошла мама шефа с бутылочкой минеральной газированной воды «Perrier». Она улыбалась мне так, как будто я была ее лучшей подругой.

– Нина, вот, выпейте, это для вас! В такую жару нужно пить воду! Захотите еще – скажите мне.

Да, просто «чудеса в решете»! Главная владелица фирмы, которая раньше даже «бонжур» говорила мне сквозь зубы, считая меня почти мебелью, теперь саморучно подносила мне напиток!

Я поняла, что нахожусь на правильном пути. Нужно было продолжать.

А через несколько дней шеф подошел ко мне перед закрытием бутика. Внимательно глядя на меня, ласково произнес:

– Нина, вы уже давно работаете у нас. Мы решили поднять вам зарплату. Немного, конечно, много мы не можем, но тем не менее!

Он поднял мне зарплату на 160 франков – эквивалент 20–25 евро. Для меня это был огромный подарок, так как до этого на весь месяц у меня оставалось 30!

Я очень обрадовалась – теперь смогу иногда покупать Алинке яблоки!

Продолжала изучать документацию и сделала ряд новых продаж дорогостоящих аппаратов.

На работе все пошло «как по маслу». Теперь мне почти каждый день предлагали кофе, освежительные напитки, а иногда даже шоколадные конфеты. И что совсем удивительно – интересовались успехами в учебе моей дочери! Но я понимала, что на этом месте у меня нет никакого будущего. Даже если они снова когда-нибудь поднимут мне зарплату, я никогда не заработаю у них достаточно для того, чтобы жить нормально.

Мне было очевидно, что нужно искать более высокооплачиваемую работу.

И во что бы то ни стало найти ее.

Как-то, вернувшись вечером домой, я обнаружила на телефонном ответчике сообщение. Мужской голос четко отмерял слова: «Мадам Спада, вам звонят с завода по изготовлению специй. По поводу переводов. Позвоните, пожалуйста, по этому телефону…»

Далее шел номер. Мне захотелось прыгать до потолка. Вот, все начинает работать! Мои усилия были не зря, вот результат! Я подхватила Алинку на руки, закружила ее, целовала без конца.

– Алиненок, скоро тебе будет сюрприз!

Алинка заливалась хохотом, кружась со мной.

Я была готова на любую дополнительную работу и на любую плату, даже на самую мизерную. Главное – хоть что-то заработать сверх моей зарплаты.

Наутро позвонила по оставленному номеру, договорилась о встрече.

В назначенный день пришла на фирму. Меня очень любезно принял заместитель директора, объяснил работу. Нужно было перевести письмо для одного русского предприятия. Полстранички – только для того, чтобы предложить встречу для переговоров. Так как на тот момент сотрудничество не складывалось.

– С Россией много проблем в работе, трудная страна! – улыбаясь, сказал мне мужчина.

Плату предложили очень маленькую. Но это было нормально. Что заработаешь за перевод в несколько строчек? Я, естественно, согласилась.

Вечером я все перевела, отпечатала, красиво оформила. На следующий день отнесла перевод и получила свои «три копейки». Первым делом пошла в универсам и купила Алинке килограмм яблок, а также симпатичный пластмассовый «крабик» для ее локонов. Дочка прыгала от восторга, бросалась мне на шею с поцелуями.

– Мамочка, спасибо! Я так тебя люблю!

У меня стало горячо на душе. Я смотрела на нее и думала, что вот хотя бы только ради этого и стоит жить и делать всевозможные усилия.

И, наверно, радость не приходит одна, как и беда. На следующий день мне на работу позвонила Морисетт и торжественно объявила, что нашла у кого-то старую газовую плиту и маленький холодильник.

– Вот так ты сможешь готовить и хранить продукты!

Подруга искренне порадовалась за меня, когда я рассказала ей наши последние новости. Такая же замечательная женщина, как и Анна, – обе добрые и бескорыстные. Люди «с сердцем на ладони» – по французскому выражению.

А буквально через пару дней я обнаружила на ответчике сообщение с предложением о переводах от другой фирмы!

Когда я перезвонила, человек, оставивший мне мессаж, объяснил, что вместе со своим партнером является совладельцем нескольких магазинов велосипедов, а также завода по их производству в Америке. Попутно они сотрудничают с Россией по организации спортивных соревнований и поставляют туда велосипеды. Время от времени им необходимо посылать русским партнерам письма и инструкции.

Это была настоящая удача – здесь просматривалась регулярная работа, а значит, и регулярный доход, пусть даже маленький! Мы договорились о встрече в одном из магазинов фирмы. Я поехала туда спустя два дня, в очередной выходной день.

Мужчина представился Жильбером. Он был среднего роста, лысоватым блондином, упитанным, с довольным сытым лицом. С любопытством разглядывал меня с ног до головы, как будто я была музейным экспонатом. Расспрашивал, как я оказалась во Франции, где живу, чем занимаюсь. Поинтересовался, замужем ли я. Я призналась, что разведена – не видела в этом ничего особенного, но все же была немного удивлена – какое отношение это имеет к работе? Он, в свою очередь, зачем-то сообщил мне, что уже десять лет живет с женщиной «в свободном союзе» и что у них есть пятилетняя дочь.

Я поздравила его с этим и попросила перейти к делу, объяснить мне принцип их работы с русскими. Жильбер рассказал, что и как, и затем мы договорились о плате за страницу печатного листа. Он был хорошо осведомлен о тарифе и предложил мне точно такую же плату, что и предыдущий.

– Платить вам буду наличными. Вы ведь не против, не будете эти деньги декларировать? Поэтому я буду платить немного меньше обычного тарифа, как будто вы уже заплатили налоги.

Он весело рассмеялся, довольный своим недюжинным умом и коммерческой изворотливостью. Да уж, в чувстве бизнеса ему не откажешь – все просчитал, такой лишнего сантима не заплатит. Но это было не так важно. Главное, что появилась надежда на постоянную подработку.

Я взяла письмо и сказала, что приготовлю перевод на следующий день.

Так и сделала. Но Жильбер оказался очень занятым человеком. Только через неделю мне удалось передать ему перевод и получить деньги.

Он остался доволен моей работой и пообещал скоро дать новую.

Через две недели позвонил мне снова. Ссылаясь на большую загруженность днем, попросил разрешения заехать ко мне домой вечером, чтобы я устно перевела ему ответ из России. Я согласилась.

Когда он вошел в квартиру, то остановился как вкопанный.

– Нина, вы что… здесь постоянно живете… с дочкой?..

Я понимала, что моя обстановка сильно его шокировала, было бы удивительно, если бы это было не так. Но что есть, то есть. К тому же я не приглашала его в гости «на кофе» – он пришел по работе, сам напросился. Объяснила в двух словах, что, уйдя от мужа, на алименты не подавала, а личных средств немного, потому и ищу дополнительную работу. Жильбер был изумлен.

– Как же так?! Почему вы не подали на алименты ребенку? И по французским законам могли бы даже на себя их потребовать! Как можно жить в таких условиях? У вас же нет даже самого элементарного!

Казалось, он никак не мог опомниться и перейти к делу, чувствовал себя неловко.

Я повернула разговор в деловое русло.

– Не беспокойтесь, это нормально. Мой бывший муж не отец моего ребенка, нет оснований, чтобы он платил алименты. Но не важно. Давайте посмотрим ваше письмо.

Письмо было длинным, со многими деталями. Я порадовалась – значит, и плата будет большей. Переводила довольно долго, уточняя ему детали, а Алинка терпеливо ждала ужина. Но за устный перевод Жильбер денег не предложил.

А я не стала об этом «заикаться». Нет так нет. Но решила, что в будущем буду избегать это – я не могла позволить себе работать бесплатно.

Перед уходом Жильбер сказал, что продумает свой текст ответного письма и заедет на днях, завезет его. В дверях обернулся, улыбнулся, смерил меня пристальным одобрительным взглядом.

– А вы красивая и умная, Нина… Я бы такую жену не отпустил.

Я улыбнулась в ответ, но ничего не ответила. Его комплименты мне были не нужны. Мне хотелось, чтобы наши разговоры носили лишь деловой характер. Нужны были работа и деньги, как способ для выживания, а не «пароле, пароле…» – как в песне Далиды.

Через два дня Жильбер снова заехал к нам и привез письмо для перевода. Но на этот раз он приехал элегантно одетым, в красивом костюме, а не в джинсах, как раньше. Был надушен. Мне это не очень понравилось, я почувствовала, что это неспроста. Поздоровавшись с Алинкой, выбежавшей навстречу, он повернулся ко мне с широкой улыбкой.

– У вас очаровательная крошка!

После обмена информацией о переводе я сделала шаг к двери, чтобы проводить его. Но тут Жильбер удивил меня. Взял меня за руку, остановил.

– Нина, я специально сегодня приехал пораньше, чтобы пригласить вас поужинать! Машина стоит перед домом. Я знаю в Париже один очень уютный ресторан с прекрасной кухней. Вам понравится!

Я растерялась. Сомневалась, в какой форме лучше отказать ему. Жильбер был необходим мне для работы. Поблагодарила за приглашение и отклонила его, сославшись на первое, что пришло в голову – ребенок еще не накормлен, и к тому же я должна проверить школьные задания.

– Хорошо, – сказал Жильбер, – тогда в следующий раз?

Я не ответила. Мелькнула мысль: «А где же его жена или подруга, как он ее назвал?» Но промолчала – решила, что еще не настал момент «выяснять отношения».

Проводила его до двери.

– До скорой встречи, Нина. Буду счастлив увидеть вас снова! Хорошего вечера!

Он ушел, а я задумалась. Мне совершенно не нравился такой поворот событий. Мне было совсем не до мужчин – нужно было выходить из нищеты и поднимать дочь. Но не таким способом, не попадая на «содержание». Меньше всего мне хотелось снова попасть к кому-то в зависимость, как когда-то с Мишелем, рисковать психикой ребенка.

К тому же Жильбер был «занят», он жил с женщиной. И, наконец, он не был моим типом мужчины. А продавать себя я никогда не могла, ни при каких обстоятельствах. Для отношений необходимы чувства, хотя бы минимум.

Мне была нужна работа. Жизненно важна. Поэтому нужно было найти вескую причину, чтобы раз и навсегда пресечь его попытки ухаживаний.

Я решила держаться с ним серьезно, подчеркнуто по-деловому. Поменьше улыбаться, чтобы он не воспринял мою улыбку как «аванс на будущее».

Через несколько дней Жильбер заехал ко мне за переводом и снова «с места в карьер» пригласил меня ужинать. Я ответила, что жду звонка родителей из Москвы.

– Нина, надеюсь, что однажды вы все-таки окажетесь свободны! Организуйте, пожалуйста, свое время. Мне бы очень хотелось, чтобы мы подружились. Это в интересах нас обоих. Тем более, если мы будем долго сотрудничать. Вам ведь нужна эта работа?

Жильбер смотрел мне прямо в глаза и многозначительно улыбался.

Я сделала вид, что у меня что-то кипит на плите, и вежливо выставила его.

Да, такой своего не упустит, да еще и чужое прихватит.

Ситуация усложнилась. Он дал мне понять, что я завишу от него, что должна «дружить» с ним, если хочу получать регулярную работу. Я очень расстроилась. Неужели все сорвется? Боялась даже представить себе это – подработка мне была жизненно необходима – мы с Алинкой только начали понемногу выкарабкиваться из кошмара, в котором находились, нельзя было останавливаться. К тому же заводчик по специям больше не подавал признаков жизни. Было похоже на то, что с русскими он не договорился. Так что один рабочий канал уже отпал.

Конечно, я могла бы что-то придумать, например, сказать Жильберу, что поддерживаю отношения с мужем. Что пока развода не было (что было правдой) и что он регулярно приезжает к нам (что было неправдой). Но врать не хотелось, так же, как и оправдываться. Я не могла усложнять себе жизнь еще этим.

Кроме того, интуиция говорила мне, что Жильбер не из тех людей, кого такое объяснение могло бы остановить. Поэтому решила, что при случае объяснюсь с ним честно. Мы встретились по вопросу работы, и наши отношения останутся исключительно рабочими.

Прошла неделя. Я продолжала интенсивно искать работу по объявлениям, но ответов не получала. То ли мои письма были написаны не очень грамотно, то ли мой профиль не подходил.

Через некоторое время снова позвонил Жильбер.

– Добрый вечер, Нина, как дела? Я думал о вас. У меня есть новые материалы для перевода. Мы с коллегой сейчас организовываем соревнования с русскими спортсменами, являемся спонсорами. Нужно перевести им инструкции на трех страницах. Я завезу вам все завтра. Но на этот раз прошу вас не отказываться от ужина. Это становится странным и обидным. Почему мы не можем ненадолго пойти вместе куда-то перекусить и обсудить наши дела? Мы ведь живем в Париже, а не где-нибудь в Тегеране. Пожалуйста, покормите дочку заранее и будьте готовы к девяти часам вечера.

Я понимала, что если снова откажусь, то он и вправду может обидеться и поручить перевод какому-либо бюро переводов. Тогда все кончено, я потеряю подработку. Хорошо обдумав ситуацию, решила, что пойду с ним ужинать, а там буду действовать по обстановке.

Без десяти девять его большая, сверкающмя свежей краской BMW последней модели величественно стояла перед входом в наш обшарпанный дом, как будто надсмехаясь над ним.

Я уже покормила Алинку и, вручив ей ее книжку, попросила быть умницей и не волноваться – я отлучусь ненадолго. Обяснила ей, что уезжаю ужинать по делам работы, которая нам очень нужна, рассчитываю на ее понимание.

Моя маленькая девочка очень серьезно выслушала меня.

– Хорошо, мамочка, я сделаю все, как ты говоришь. Только приезжай поскорее!

Она очень изменилась после всех наших перипетий и начала рассуждать почти как взрослая. Более того, она часто успокаивала меня, когда видела меня грустной и расстроенной.

– Ничего, мамочка, не волнуйся, все будет хорошо, вот увидишь! Я тебя люблю!

Алина всегда была моим «лучом света в темном царстве», моей путеводной звездочкой. Я поражалась ее детской «взрослости» и мудрому спокойствию. Крепко прижимала к себе и благодарила за ее поддержку, за любовь, которые она мне давала.

– Я тоже очень тебя люблю, солнышко мое! Больше всего на свете! Спасибо тебе за то, что ты все понимаешь!

Оставив ее с книжкой под низко свисающей лампочкой, я пошла к машине. Жильбер галантно бросился распахнуть дверцу автомобиля. Садясь в него, я заметила, что несколько соседок «прилипли» к окнам. Видимо, приезд такой машины был для них чем-то из ряда вон выходящим, и они сгорали от любопытства узнать, за кем она приехала.

На заднем сиденье лежал букет красных роз.

Я сразу увидела его и поежилась. Подумала: «Нужно будет срочно расставить точки на «и». Теперь это стало неизбежным.

Жильбер привез меня в очень красивый ресторан с «будуарным» интерьером, который в Париже называют «старая Франция». В стиле эпохи XIX века с массой хрусталя, позолоченной мебели, изящных диванчиков, обитых красным бархатом, уютно расставленных в альковах. Альковы разделялись большими вазами с цветами, и на каждом столике также стояла миниатюрная вазочка с розой и свечка в хрустальном бокале. Теплый приглушенный свет, фоном тихая музыка. Класс, шик, интим.

Жильбер явно все хорошо продумал, стремился поразить меня, и это ему удалось. Так как я уже успела забыть, что такое хорошие рестораны и настоящий комфорт. Обстановка была необыкновенно приятной. Но я понимала, что именно на это он и делал ставку. Решила не расслабляться, «держать голову на плечах».

С мягкой, завораживающей улыбкой Жильбер пододвинул мне ресторанную карту.

– Нина, выбирайте все, что вам понравится. Очень советую блюда с грибами. Они здесь на высшем уровне. В закусках и в горячем виде. Чистый деликатес! И еще очень хорошая рыба, особенно «Noix St Jacques» или тушенная в вине утка.

Я поблагодарила и открыла карту.

– Спасибо, Жильбер. Вообще-то я не очень голодна. Пожалуй, закуску брать не буду. Горячего блюда вполне достаточно. По вашему совету возьму утку с грибами.

Мой расчет был прост. Я уже думала о том, чтобы как можно раньше вернуться домой. Если я не заказываю закуску, а сразу перейду к горячему блюду, то он тоже будет обязан взять только горячее. Так это принято у вежливых французов, когда они с дамой – равняться на нее. Таким образом, время пребывания в ресторане сократится. Кроме того, я также не собиралась заказывать десерт, а взять только маленькую чашечку кофе с каплей молока «Noisette». Вот так время должно было пройти быстро.

– Ну хорошо, Нина, как хотите. Тогда я тоже возьму только горячее блюдо. Начнем с бокала шампанского? Аперитив помогает аппетиту и общению!

Я чувствовала, что Жильбер был несколько разочарован, хоть и пытался скрыть это. Улыбался, пытался шутить, но чувствовалась некоторая натянутость.

– Конечно, Жильбер, с удовольствием…

Он подозвал официанта и сделал заказ.

Я держалась непосредственно и, улыбалась, задавала вопросы о его деятельности в России. Жильбер обстоятельно и с гордостью рассказал мне о том, как он организовал работу по созданию фирмы во Франции и покупке завода в Штатах, а также как нашел русских партнеров.

Принесли бутылку шампанского «Veuve Clicquot». В ту эпоху начала нашей жизни во Франции с Мишелем это было мое любимое шампанское. Я вспомнила, что мы когда-то с Жильбером коснулись в разговоре марок шампанского – он подумывал о его экспорте в Россию, и я сказала ему об этом. Было похоже, что он поставил себе цель покорить меня, предусмотрев каждую деталь. Мы подняли бокалы.

– За здоровье! – сказал Жильбер, обволакивающе улыбаясь.

Во Франции не принято произносить тостов. Единственный, который был распространен, это тост за здоровье, незаменимый во всех странах. А затем, пристально глядя мне прямо в глаза, Жильбер начал проникновенный монолог о том, как я поразила его, когда он увидел меня в первый раз. Как я притягиваю его «во всех отношениях», какая я «женственная и обаятельная», и многое-многое другое. По всему я почувствовала, что цель у него одна – уложить меня в постель.

Нам принесли утку с белыми грибами, которая источала божественный запах. Но я не вовремя подумала о том, что буду есть деликатес, а моя дочка довольствуется безвкусной кашей. Это немного перебило мне аппетит. Я ела автоматически, без удовольствия, с ощущением бесполезной траты времени. А Жильбер продолжал свою яркую речь, этакий «мастер художественного слова».

Я слушала его, улыбаясь и понимая, что теперь мне придется идти «ва-банк». Карты на стол. Или он осознает, не будет домогаться меня, успокоится, или мы можем серьезно поссориться. Одно я знала точно – что не пойду у него на поводу.

– Нина, одним словом, я влюблен, – сладострастно продолжал Жильбер, – вы так сильно притягиваете меня, вы – необыкновенная женщина! Предлагаю вам начать встречаться, узнать друг друга лучше. У вас трудная ситуация, и я буду поддерживать вас, как смогу.

Задумавшись на мгновенье, я ответила ему как можно мягче:

– Спасибо, Жильбер, мне очень приятно ваше внимание. Приятно, но в то же время я чувствую себя неуютно. Так как вижу наши отношения только деловыми и никакими другими. Мне не нужен любовник, у меня другие заботы, насущные – выжить вместе с дочкой. Я ищу работу. Кроме того, вы симпатичный человек, но у вас есть жена и ребенок. Я не могу встречаться с несвободным человеком.

Жильбер слегка покраснел, занервничал.

– Я не женат! Она просто моя подруга. Даже если бы был женат, развестись не проблема! И ребенок тут ни при чем. Я ведь не собираюсь бросать его. Что же касается моей сожительницы, то сегодня мы вместе, а завтра нет. Я ей ничего не должен, не обещал ей оставаться с ней навечно! Если у нас с вами все сложится, то я, естественно, расстанусь с ней. Нина, у меня большие возможности. Я вывезу вас из вашей дыры!

Его слова покоробили меня, вызвали отвращение. Он живет с женщиной, у них общий ребенок, а так небрежно говорит о ней, как о домработнице, которую может выставить в любой момент.

– Жильбер, для меня не важно, женаты вы официально или нет. Важно то, что вы не свободны. Так или иначе, вы живете одной семьей с женщиной и ребенком. Для меня такая ситуация неприемлема.

– Нина, я находился в двух пальцах от того, чтобы перейти на ты, проявил свое искреннее расположение к вам, а вы меня отшвыриваете!

«В двух пальцах» – одно из типичных французских выражений, равносильных слову «почти», «вот-вот».

– Ну что вы, Жильбер, совершенно не «отшвыриваю» вас, просто я хотела бы, чтобы мы оставались в деловых отношениях. И, если хотите, в дружеских. Но то, что вы мне предлагаете, я принять не могу. Это абсолютно не против вас и никак не умаляет ваших достоинств. Откровенно говоря, мне сейчас вообще не до мужчин. Будь они свободны или нет.

Жильбер насупился, помрачнел. Затем протянул мне три страницы французского текста, пояснив ледяным тоном:

– Вот, переведите, когда сможете. Это не очень срочно. Завтра я улетаю на несколько дней в Америку, нужно проконтролировать работу завода. Поэтому завезите мне перевод в бутик, отдайте секретарю. А когда я вернусь в Париж, то оставлю вам чек за работу в вашем почтовом ящике.

Все было ясно – он оскорблен в своих «лучших чувствах». Я попробовала смягчить ситуацию.

– Жильбер, пожалуйста, не обижайтесь! Была бы другая ситуация, возможно, все было бы по-другому. Не принимайте это на свой счет, вы очень приятный человек. Надеюсь, что мы станем друзьями.

Но мужчина оставался непробиваемым. Резко, деловым тоном задал вопрос:

– Вы будете заказывать десерт и кофе? Я ничего не буду.

– Я тоже не буду, спасибо…

Он расплатился с мрачным видом, и мы отправились к парковке. По дороге не проронил ни слова. На мои попытки завести разговор на легкие отвлеченные темы он отвечал холодно и односложно. Подъехали к дому. Я с улыбкой повернулась к нему.

– Спасибо за ужин, Жильбер! Хорошего окончания вечера. До скорого!

Сухо ответив «вам того же», он укатил.

Я вошла в квартиру с камнем на сердце. Остался очень неприятный осадок от этого вечера, от реакции Жильбера. Чем все это закончится? Неужели он перестанет давать мне работу? За ту, что оставил, заплатит – за три страницы. Нужно будет отложить эти деньги «на черный день». Так как гарантии, что потом снова даст работу, нет никакой. Я недоумевала: почему он так серьезно разобиделся? Никаких поводов я ему не давала, не обещала, что заведу с ним роман, так к чему эти нелепые вставанья в позу, этот оскорбленный вид? Неужели при своем высоком статусе он не может найти себе любовницу? Или он решил, что я – «легкая добыча»? Я – его каприз? Знает, что я в трудном положении, нуждаюсь в деньгах, поэтому решил воспользоваться этим? Не понимает, почему я отказываюсь? Так или иначе, я была очень разочарована. Изначально он произвел на меня впечатление серьезного, делового человека. А повел себя… несолидно, прямо скажем, примитивно. Этот ужин в красивом ресторане не принес мне никакого удовольствия.

Алинка уже спала глубоким сном. Я слегка прикоснулась к ее головке губами и легла рядом. Очень надеялась, что Жильбер все же останется верен слову, что мы сможем продолжить сотрудничество. Разволновавшись, стала молиться в темноте: пусть все будет хорошо! Ради Алинки…

На следующий вечер я принялась за перевод и закончила его в два приема. Получилось три с половиной печатных листа. Я подсчитала, сколько это получится в оплате. Скорей бы он вернулся и оставил чек. Вначале ведь обещал платить наличными. Похоже, после моего отказа решил усложнить мне жизнь. Неужели он действительно такой мелочный?

Два дня спустя я после работы заехала в бутик Жильбера, о котором он мне говорил. Продавщица подтвердила, что он уехал, сказала, что она в курсе насчет перевода. Я оставила отпечатанные листы, попросила передать Жильберу, чтобы он позвонил мне, как только вернется, и уехала.

Прошли три дня, пять, неделя, но Жильбер не звонил. Я проверяла почтовый ящик каждый день, но чека тоже не было. Позвонила в бутик. Продавщица ответила, что «директор вернулся» и что «перевод ему передан, но его нет в магазине». Я назвалась и снова попросила, чтобы он перезвонил мне. Потянулись дни, но Жильбер не звонил и чек не привез. Если раньше у меня были лишь сомнения, то теперь я окончательно поняла, что ни чека, ни звонка не будет. «Как низко – не заплатить за проделанную работу, лишить меня денег, которые нам с Алинкой были так необходимы! Наказал женщину, отказавшуюся стать его любовницей, и заодно ее ребенка, живущих в тяжелых условиях…» – думала я, и к горлу подступала тошнота.

Снова начались бесконечные поиски дополнительной работы. Я по-прежнему регулярно заходила за приложением к доброму торговцу газетами, а по ночам писала письма по объявлениям. Но ответов не было. Все это было изнурительно – физически и морально. Приходилось ложиться спать глубокой ночью, а наутро собирать ребенка, отводить в школу и затем бежать на работу. Я вымоталась. Потеряла свыше двадцати килограммов. И все же мне немного повезло – соседка сказала, что женщина в нашем подъезде ищет человека для генеральной уборки перед устройством юбилея. Я зашла к ней и договорилась. Два дня убирала, пылесосила, мыла квартиру и кое-что заработала. Но, к сожалению, ни ей, ни другим соседям больше ничего не требовалось.

Я ломала себе голову, как заработать побольше денег – Алинке были необходимы витамины: она росла, тянулась вверх. Была очень бледной – прозрачная, как у фарфоровой куколки, кожа. Я очень беспокоилась за ее здоровье.

Кроме того, подходил срок визита ассистентки по социальным вопросам. Такой контроль всегда осуществлялся социальными органами, когда дети находились в тяжелых условиях. Их часто отнимали у одиноких матерей и отдавали на государственное обеспечение. Я понимала, что условия нашей с Алинкой жизни никак не соответствовали нормам, и панически боялась, что у меня отнимут дочь. Был огромный риск, так как после той истории в больнице и расставания с Мишелем я получила официальное письмо, что буду находиться с дочерью под контролем. Своими сомнениями и опасениями снова поделилась с Морисетт – это была ее область. Подруга старалась успокоить меня, пообещала, что свяжется с этой ассистенткой и, будучи сама социальным работником, объяснит ситуацию, попытается договориться с ней. Поручится за меня, зная меня лично. Я знала, что полностью могу положиться на эту добрейшую женщину, которая сама была мамой, которая прекрасно понимала все мои переживания.

– Все будет хорошо! – успокаивала меня Морисетт.

И она действительно все сделала. В социальном секторе мне дали дополнительную отсрочку перед домашним контролем. У меня немного отлегло на сердце.

А затем вдруг снова блеснул лучик надежды – я получила ответ на одно из своих писем! Мне нужно было прийти в указанный день по указанному адресу на собеседование для работы в большом промтоварном магазине. Где именно и за какую плату сказано не было, но главным было то, что что-то начало сдвигаться с мертвой точки.

Кроме того, у меня оставалось еще одно важное дело. Нужно было довести до конца развод с Мишелем. Чувствовала, что если не сделаю этого, то все осложнится еще больше. Уже точно знала, что к нему не вернусь, и не могла долго находиться в этой неопределенной бессмысленной ситуации. Но денег на адвоката не было. Морисетт посоветовала мне записаться в мэрии на бесплатный прием к юристу, который принимал людей раз в неделю. Отвечал на вопросы, давал юридические советы. Я так и сделала, но ждать пришлось целый месяц.

Тем временем я с энтузиазмом отправилась на собеседование по работе. Там уже находились несколько молодых женщин, ожидающих своей очереди. Когда я, наконец, вошла в кабинет, работница отдела кадров объяснила, что универмагу «Тати» требуются продавцы с английским языком. Что зарплата небольшая, но «есть перспективы роста». Расспросив меня о моем предыдущем опыте работы, она сообщила, что я соответствую их нормам, и если согласна, то могу начинать работу через неделю. Я даже не раздумывала и сразу дала свое согласие. Зарплата была чуть больше той, которую я получала, но все же она была больше. А для меня любая сумма играла роль – я дала себе установку «расти». Теперь оставалось только уладить вопрос с шефом, чтобы он вовремя отпустил меня.

Я решила действовать через Барбару. Интуитивно чувствовала, что она была «шеей», которая поворачивала голову своего мужа в ту или иную сторону. Причем «доброй шеей», что главное. Улучив момент, когда мы остались в бутике одни, я обратилась к ней:

– Барбара, извините, вы могли бы уделить мне несколько минут?

– Конечно, Нина! Я чем-то могу помочь?

– Да, мне нужно ваше участие. Ваш супруг как-то сказал мне, что будет согласен, вернее, не будет возражать, если я уйду от вас. Я учла его слова и подыскала себе другое место. Большое спасибо вам за ваше доброе отношение ко мне! Теперь хотела бы лишь попросить вашего содействия, чтобы уйти ровно через неделю, так как должна начать на новом месте.

– Нина, но ведь последнее время все шло прекрасно, не так ли? Мы все очень довольны вашей работой, к тому же теперь вы продаете фотоаппараты. Вы стали квалифицированным работником. Может, останетесь? Я попробую поговорить с мужем, чтобы он немного поднял вам зарплату.

– Большое спасибо, Барбара, но я уже договорилась с другими людьми. Меня ждут, я не могу подвести их.

– Ну что же, если для вас так лучше, я сделаю то, что вы просите. Думаю, что муж будет согласен, раз сам предложил вам это. Желаю вам успехов на новом месте!

Конечно, никаких обязательств перед новым предприятием у меня не было. Но я уже приняла решение уйти и не хотела его менять. Кроме того, мне уже давно очень хотелось поменять обстановку. Забыть о том времени, когда Мишель ежедневно поджидал меня у бутика. Начать новый период в своей жизни. Одним словом, начать новую жизнь.

Тогда еще не знала, что такое магазины «Тати» – много торговых залов и сотни лотков, наполненных различными товарами, начиная от нижнего белья и кончая верхней одеждой, а также предметами туалета, которые посетители на ходу выдирали из кучи и затем так же бросали в эту кучу. Все скомкано, помято, часто порвано. Придя на новое место, я была неприятно поражена – толпа, полный хаос, беспорядок, галдеж. Неприятные хмурые продавцы, грубоватые беспардонные посетители. Одним словом, базар. Ничего общего со спокойной и буржуазной атмосферой бутика оптики. День и ночь. Я была разочарована – ради такого не стоило менять место работы.

Но возврата не было. Нужно было втягиваться в работу и привыкать. Я знала лишь одно – теперь, когда мне удалось поменять работу, не должна останавливаться на этом. Нужно продолжать писать письма по объявлениям. Искать новое, лучшее место. Теперь я верила в то, что обязательно найду что-то «приличное». Тем более, что уже достаточно хорошо овладела французским языком.

Мне поручили заниматься четырьмя лотками с махровыми халатами различных цветов и размеров. Лотки находились в таком же небрежном состоянии, как и все остальное в этом магазине. Продавщицы стояли возле порученных им лотков и, лениво подбирая брошенные клиентами на пол товары, небрежно закидывали их обратно в лотки. В их обязанности входило также находить посетителям нужный размер или цвет в резерве – в тумбочке, которая находилась под лотком. Большую часть рабочего времени они болтали между собой, лишь изредка подбирая с полу тряпки. Иногда народу было так много, что люди с трудом просачивались в проходах. Тогда платья, рубашки и прочие товары даже не подбирались с прохода – клиенты ходили прямо по ним! Уборка с пола начиналась только тогда, когда прибегала заведующая отделом и громким шепотом сообщала, что директриса магазина идет с обходом.

Я смотрела на это и удивлялась. Какой интерес клиенту покупать скомканную грязную тряпку? И какой интерес продавщице стоять целый день, ничего не делая, болтать и наблюдать, как посетители растаптывают на проходе брошенную на пол одежду? Какое неуважение к чужой работе, к товарам и даже к самой себе! Всегда ведь лучше делать что-то полезное. И ведь это тоже огромная скука – ничего не делать! От одного этого сильно устанешь! Как выдержать такой длинный день?

Я решила работать по-своему. Первым делом аккуратно сложила скомканные, набросанные в кучу на лотках халаты. Разложила их в полиэтиленовые пакеты, из которых они были вытащены, и заклеила липкой лентой. Затем тщательно расположила их в лотках один за другим по размерам и цветам – четыре лотка, четыре цвета. На одном из лотков оставила развернутый халат для образца. Сама оставалась рядом и каждый раз выдавала клиентам нужный размер в нужном цвете. Таким образом, людям не приходилось перерывать кучу товара в поисках своего размера и тратить на это массу времени.

Пакеты были чистыми и блестящими, и теперь халаты имели «товарный вид», притягивали взгляд. Они стали быстро расходиться. Заведующая отделом была очень довольна, подкидывала мне новый товар, а также посылала к чужим лоткам – помочь привести их в порядок. Остальные продавщицы добродушно подсмеивались надо мной, говоря: «Зачем ты так утомляешь себя? Все равно клиенты развернут и бросят на пол». Сказали мне, что принцип работы этого универмага был именно в том, чтобы люди «рылись». Но я заметила, что когда лотки были аккуратно убраны, люди считались с этим и уже не бросали вещь на пол или обратно в лоток, скомкав ее.

Так прошло полтора или два месяца. Работа была очень «физической», и я очень уставала. Приезжала вечером за Алинкой вымотанной и затем, после ужина, продолжала уже традиционно писать письма по новым объявлениям. Но, несмотря на усталость, я радовалась тому, что двигаюсь вперед. Это придавало мне сил.

Однажды днем прибежала заведующая. Шепнула нам всем, что «идет директриса с обходом вместе со своим заместителем». Велела девочкам все подобрать с пола и прекратить болтовню. Обходы были редкими, дирекция занималась чисто административными делами, предоставив руководство залами заведующим. Но когда бывали проверки, то все заведующие отделов приходили в панику – директриса была очень требовательной. Девочки-продавщицы бросились каждая к своему ряду лотков, поднимая с пола вещи. У меня все было уложено как обычно, мне ничего не нужно было убирать. Я увидела, как директриса быстро шла по проходам, поглядывая по сторонам, говоря что-то заместителю. Это была красивая и элегантная женщина с темными волосами, доходящими до плеч. Заведующая нашим отделом услужливо бежала за ней. Дойдя до моего ряда, директор остановилась и удивленно осмотрела его.

– Чей участок? Кто им занимается? – обратилась она к заведующей.

Та указала на меня почему-то с испуганным видом. Вспомнив, что мне сказали девочки, подумала, что, может быть, я нарушила их принцип работы и укладывания товара, за что сейчас получу выговор. Но директриса одарила меня очаровательной улыбкой.

– Как вас зовут?

– Нина, мадам.

– Зайдите ко мне в кабинет после работы. Я останусь сегодня допоздна.

Затем она развернулась к окружающим и резко, громко произнесла:

– Кто мне когда-то сказал, что невозможно держать столы в порядке?! Как видите, возможно! Учитесь работать, берите пример! Больше не хочу видеть скомканный товар!

Она ушла с обходом в другой зал, а в нашем установилось молчание. Все смотрели на меня. А я себя чувствовала провинившейся. Понимала, что нарушила спокойный ритм их жизни на работе, их уклад. Теперь из-за меня от всех остальных будут требовать организации и порядка. В том числе и от заведующей, которая «покрывала» продавщиц. Я чувствовала себя очень неловко, но все же знала, что не смогу не работать, стоять сложа руки. Продавщицы шепотом переговаривались за моей спиной.

– Девочки, извините, – сказала я, – не хотела, чтобы вам сделали замечание… Просто я привыкла так работать, так работала раньше…

В ответ мне были лишь сдержанные неуверенные улыбки. Но, в конце концов, какое это имело значение? Я пришла сюда работать и зарабатывать себе на жизнь, а не искать друзей. «На каждый чих не наздравствуешься». Если кому-то не нравится, то пусть не общаются со мной. Я это переживу.

Вечером, перед уходом, пошла в кабинет директрисы. Она очень радушно встретила меня, усадила, предложила напитки. Затем попросила меня рассказать, откуда я, где училась и давно ли живу во Франции. Обычные вопросы французов. Выслушав меня и задав еще несколько вопросов, она с милой улыбкой торжественно объявила мне:

– Нина, мне очень нравится ваш подход к работе! Впервые вижу здесь такое. Конечно, у нас по определению клиент должен иметь право «пощупать» товар. Но то, как вы работаете с ним, дает клиенту желание не только пощупать и купить, но и получить от этого удовольствие. Это, должно быть, благодаря вашей внутренней культуре, которую я чувствую. Наши продавщицы не хотят напрягаться. К сожалению, сознательных людей найти трудно, так как зарплата невысокая. Сегодня вы доказали, что можно прекрасно выполнять работу, которую, по словам заведующих, невозможно контролировать из-за большого числа посетителей. Хочу пожелать вам, чтобы вы продолжали так же! Немного позже я назначу вас заведующей отделом. А пока заходите ко мне в кабинет в любое время, если вам что-то понадобится. Меня зовут Арлет.

– Большое спасибо, Арлет! Очень тронута вашим вниманием.

Я вежливо поблагодарила и распрощалась. Мне, безусловно, было очень приятно ее отношение, как и то, что она оценила мою работу. Но я уже точно знала, что уйду с этого места при первой возможности. Мне многое претило в этом магазине, в особенности шум и беспорядок, огромное скопление народа. Всегда с трудом переносила толпу. Я чувствовала себя инородным элементом и знала, что долго не смогу оставаться там – уйду как только найду что-то другое.

У меня оставалось еще одно важное дело, которое постоянно возвращалось в мыслях. Неопределенность с разводом давила на меня. Я записалась в мэрию на прием к юристу, чтобы узнать, каким образом могла бы получить юридическую помощь. Морисетт сказала, что я имела на нее право ввиду своих более чем скромных доходов.

Юристом оказалась симпатичная молодая темноволосая женщина с короткой стрижкой вьющихся волос. Высокая, спортивного типа. Приняла меня очень приветливо и попросила подробно рассказать в чем дело. А когда я закончила повествование, она пришла в сильное негодование.

– Это просто чудовищная история, в которую вы попали с ребенком! Ваш муж недостоин вас – он привез вас из России для счастливой семейной жизни, но обрек на такие муки! И семья его заслуживает презрения – как они могли так обойтись с вами? Не помочь ничем, оставить в нужде в чужой для вас стране?!

Я все же встала на защиту Мишеля. Робко возразила, что мой муж – больной человек, который не отдавал себе отчета в своих действиях, не осознавал их. Но женщина не видела никаких смягчающих обстоятельств.

– Он знал, на что шел, когда уговорил вас поменять страну! А если он больной, алкоголик, то надо было лечиться! Никакой ответственности это с него не снимает, совсем наоборот!

Она объяснила мне, что является адвокатом. Что в мэрии в этот день оказалась случайно – знакомый юрист, обычно практикующий там, попросил ее оказать ему услугу, подменить его.

– Знаете, ваша история меня совершенно потрясла! Я глубоко возмущена тем, куда вас втянул муж, поэтому помогу вам – разведу вас сама! Не беспокойтесь, я сделаю все бесплатно. Потому что, если вы будете подавать в префектуру досье на бесплатную юридическую помощь, то нужно оформлять массу документов, минимум полгода ждать ответа и еще искать адвоката, который согласился бы работать за эту помощь. Так как сумма, выдаваемая государством, очень маленькая, на нее согласится далеко не каждый. На все это может уйти еще год. А вам больше нельзя терять время. Чем скорее вы выберетесь из этого болота, тем лучше для вас и для вашей дочери!

Я была очень взволнована и растрогана ее предложением, но одновременно мне было неловко. Так как я знала, что во Франции «никто не работает бесплатно». Впрочем, как и везде. Любая работа стоит денег, а тем более такая квалифицированная.

– А как я смогу отблагодарить вас за это, мадам?

– Не нужно меня благодарить, не волнуйтесь! Я делаю это от чистого сердца, просто мне очень хочется помочь вам. Вы дали мне это желание, вот и все!

Мило улыбаясь, адвокат предложила, чтобы я называла ее Кристин, дала мне свою визитную карточку и посоветовала как можно скорее завезти ей в юридическую консультацию копии всех моих документов. Так она срочно займется моим разводом.

Пока я думала, как сообщить об этом решении Мишелю, он позвонил сам. До этого он тоже время от времени звонил мне. Обычно расспрашивал о том, как мы живем, жаловался на мать, изводящую его упреками, и на других родственников, которые не понимали его. Говорил, что работает и уже не пьет. Но я чувствовала, что это не так – его голос подсказывал мне это. Мишель больше ни о чем меня не просил, только каждый раз говорил, что любит и скучает по нам. Я ничего не рассказывала ему о своих злоключениях – у меня по-прежнему в голове звучали его слова о том, что я не справлюсь с трудностями и окажусь «на панели». Или буду вынуждена вернуться к нему. Это была неприятная, тяжелая для меня тема. Поэтому я всегда переводила разговор на него, его дела, старалась поддержать морально. Но в гости не приглашала и ничего не обещала. Возврат к прошлому был невозможен. В тот раз, после разговора с Кристин, я осторожно завела речь о разводе, немного страшась его реакции.

– Мишель, ситуация складывается так, что… я разговаривала с юристом, и он посоветовал довести развод до конца. Так будет лучше и для тебя, и для меня. Твоя семья, наконец, успокоится и оставит тебя в покое. Да и не сможем мы больше жить вместе, нужно иметь мужество признать это.

Совершенно неожиданно Мишель отреагировал на мои слова очень спокойно, хоть и с большой грустью.

– Я ждал этого… Ну что же, если ты так решила, то больше не буду уговаривать тебя. И ведь мы всегда сможем пожениться заново и начать все «с чистого листа», правда ведь? Когда пройдет время… Наверно, ты права, сейчас так лучше…

После этого разговора я окончательно успокоилась и в выходной день завезла Кристин все необходимые документы. «Счетчик включился», мое дело было запущено в производство.

В работе время бежало быстро. Я по-прежнему писала по ночам письма по объявлениям о работе, хотя и не каждую ночь, как раньше, – не хватало сил. Как-то, вернувшись вечером домой, я нашла на телефонном ответчике сообщение: «Мадам Спада, вам звонят из института красоты «Carita». Будьте любезны, перезвоните по этому номеру, по поводу нашего объявления».

Я обомлела – этот институт был одним из самых престижных институтов красоты, известным во всем мире! Его клиентками были не только знаменитые французские актрисы, члены правительства или богатые бизнес-леди, но и иностранные знаменитости, голливудские звезды, которые приезжали в Париж. Я вспомнила, что посылала свою кандидатуру на должность «двуязычного оператора» или координатора телефонной связи – так это звучало. Но название предприятия в объявлении не было указано. Кто бы мог подумать, что за этим стоит такая престижная фирма?

Перезвонив и договорившись о встрече с директором отдела кадров, я стала готовиться. Компьютера у меня тогда не было. Чтобы найти побольше информации об институте, я отправилась в выходной день в библиотеку. Нужно было серьезно подготовиться и показать директору, что я «не случайный» человек, а разбираюсь в их сфере. «Перекопав» немало литературы, я пошла на собеседование, уверенная в себе и в том, что выберут именно меня. Что мне давало такую уверенность, я не знала, но чувствовала себя в полосе везения. Все должно было получиться.

Но на месте вдруг выяснилось, что директора, вернее, директрису отдела кадров куда-то срочно вызвали. Секретарь директора фирмы сначала предложила мне перенести встречу на другой день. Но, видя мое откровенное разочарование, смягчилась:

– Хорошо, присядьте здесь. Я спрошу у генерального директора, если какой-то его заместитель сможет принять вас вместо начальницы отдела кадров.

Через пять минут, выйдя из его кабинета, она доброжелательно улыбнулась:

– Проходите, пожалуйста! Господин президент (она назвала фамилию, указывающую на принадлежность к французской аристократии) согласен принять вас лично!

Я вошла в роскошный кабинет. За огромным столом из дерева ценных пород сидел импозантный мужчина в очках с черной модной оправой, на вид лет 47. Когда я приблизилась, он встал и гостеприимно пожал мне руку. Галантно пододвинул кресло. Вблизи он был еще интереснее – обаятельная улыбка, умные лучистые глаза.

– Bonjour, Madame, добро пожаловать в «Carita»! Чашечку кофе? Расскажите, пожалуйста, о себе. Откуда вы, уровень вашего образования, языки? И что вы знаете о нашем институте?

Я рассказала ему все, что считала важным. Немного о себе, совсем вкратце. Больше о его фирме, ставя ее «на пьедестал», показывая мои познания об ее многогранной престижной деятельности. Президент фирмы слушал меня очень внимательно, не перебивая и одобрительно улыбаясь, изредка покачивая головой. «Какой класс, – подумала я, – вот это настоящий аристократ!» По окончании моего рассказа он задал мне парочку незначительных вопросов и затем сказал:

– Ну что же, я очень рад! Думаю, что лучшей кандидатуры, чем вы, на эту должность нам не найти! Если вас устраивают условия работы, то я буду счастлив видеть вас в наших рядах.

– Меня все устраивает, господин президент. Я тоже буду счастлива войти в состав вашей прекрасной фирмы, – улыбаясь одной из своих самых счастливых улыбок, ответила я. И, действительно, я чувствовала себя в тот момент абсолютно счастливой.

– Замечательно! Тогда еще раз добро пожаловать в наш дом! Договоритесь, пожалуйста, с моим секретарем, когда вы сможете начать. Всего доброго, мадам, до скорой встречи!

Он внимательно смотрел на меня, с неподдельным интересом и даже с каким-то восхищением. Я отчетливо почувствовала это, но не понимала почему. Или это была его дань вежливости, аристократического воспитания? Или его приятно удивили мои обширные познания о его фирме? Говорят, «невозможно наскучить мужчине, говоря о нем самом». Другими словами, трудно не понравиться мужчине, восхищенно говоря о его фирме, в каком-то смысле о его «детище».

Выйдя из кабинета, я приблизилась к секретарю, которая представилась мне как Агнес. В тот момент она отвечала на телефонный звонок президента, который, судя по всему, сообщил ей о том, что принял меня на работу, и давал указания. Агнес ласково обратилась ко мне:

– Поздравляю вас! Вам нужно начать не позже, чем через неделю. Это очень важно. Вы будете работать ежедневно в паре с коллегой, Колет. Она введет вас в работу. Нужно будет отвечать по телефону по-французски и по-английски и переводить телефонные звонки с панели связи на разные участки института. Многие клиентки звонят своим привычным косметологам или парикмахерам-стилистам. Это очень просто, вы увидите! Есть также немного секретарской работы, тоже несложной. Так что ждем вас!

Это была большая удача – я попадала в высшую сферу люкса! Но передо мной стоял непростой вопрос – как быстро уйти с работы в «Tati»? Обычно при уходе нужно было отработать определенный срок, чтобы фирма могла подыскать замену. Меня могли заставить отработать полный месяц, как это было принято, иначе я не получила бы зарплату. Мне нужно было указать какую-то вескую причину. Что-то, что сработает наверняка. Я надеялась, что все сложится, особенно после того, как по-доброму отнеслась ко мне директриса, Арлет.

На следующий день, тщательно обдумав все и дождавшись своего обеденного перерыва, я решительно направилась в ее кабинет. Секретарь Арлет уже знала о ее расположении ко мне, поэтому, поздоровавшись, сразу провела в кабинет. Арлет вышла навстречу, протянула мне руки.

– Как дела, Нина? Что вас привело ко мне?

Я приняла расстроенный вид. Мне было неприятно идти на уловку, но это был единственный выход для того, чтобы она меня быстро отпустила.

– Арлет, у меня возникли проблемы, семейные неприятности. Я вынуждена прекратить работу. Должна срочно вернуться в Москву на неопределенное время, поэтому очень прошу вас отпустить меня без срока отработки.

Арлет с беспокойством смотрела на меня.

– Нина, надеюсь, что ничего страшного? Может быть, вам нужна какая-то помощь? Может, я смогу помочь?

– Нет, нет, Арлет, большое спасибо. Я очень признательна вам за все. Просто прошу, чтобы вы отпустили меня…

Я начала нервничать. Мне становилось очень стыдно перед Арлет, видя, как искренне она расстроена за меня, как стремится помочь. Она, видимо, поняла, что я не хочу рассказывать детали, и не стала настаивать.

– Конечно, Нина, отпущу, если вам это необходимо. Я отношусь к вам с большой симпатией. Очень жаль, что вы уходите, но пусть будет так. С послезавтрашнего дня можете не выходить на работу, я отдам распоряжения бухгалтерии. Завтра вам нужно отработать последний день. Вам все подготовят и пришлют на дом расчетный лист и чек.

Арлет подошла ко мне, притянула к себе, расцеловала в обе щеки. Я улыбалась ей в ответ, но мне хотелось плакать. Меня потрясли ее благородство, ее доброта, я не ожидала от нее настолько теплой реакции.

На следующий день, когда я пришла на работу, заведующая секцией и все продавщицы уже были в курсе моего ухода. Но никто не спрашивал о причинах. Ко мне подходили люди просто сказать, что им очень жаль, что я ухожу, что они желают мне счастья и удачи. Чувствовалось, что это было искренне – я была со всеми в хороших отношениях, помогала девочкам в работе. В конце рабочего дня, сразу после закрытия магазина, заведующая секцией попросила меня задержаться. Я заметила, что все остальные тоже остаются на месте и как-то загадочно улыбаются. Затем заведующая обратилась ко мне.

– Нина, мы знаем, что сегодня твой последний день работы с нами. Мы очень сожалеем о твоем уходе – все оценили тебя и как человека, и как работника. В знак нашей симпатии мы кое-что приготовили тебе на память!

Она протянула мне маленькую красивую коробочку, перевязанную синей ленточкой. Открыв ее, я ахнула. В ней лежала маленькая брошь из белого золота, в форме чайки, с крошечным рубиновым глазом.

Я была поражена, растрогана до глубины души, принялась горячо благодарить всех. Оказалось, что утром все девочки скинулись на мой подарок, и Арлет отправила кого-то в ювелирный магазин купить мне это украшение. Заведующая даже шепнула мне, что это Арлет внесла большую часть суммы, так как люди давали денег совсем понемногу. Расцеловав всех, я «чайкой» полетела в кабинет Арлет. Она как будто ожидала меня – быстро поднялась, вышла навстречу, смеясь, распахнув руки. Сжала в объятиях. Мы расцеловались, и вдруг у меня покатились слезы. Я была потрясена, растрогана до глубины души, не зная, как благодарить ее. Арлет тепло улыбалась, тоже вытирая влажные глаза.

– Иди, иди уже… счастья тебе! Держись!

Я ехала домой в метро в каком-то оглушенно-приподнятом состоянии. Перед глазами стояла сцена прощания с Арлет. Какая необыкновенная женщина! Какой человек! Я чувствовала себя виноватой перед ней за свою выдумку. Но все же это была безобидная выдумка, безвредная для нее и во благо нам с дочкой. Мне казалось, что Арлет могла обидеться, если бы я сказала правду – нашла другое место. Особенно после того, как она мне предложила, в скором времени, пост заведующей. Кто знает, может, и не отпустила бы меня? Я не могла идти на этот риск, не зная ее достаточно. Мне было необходимо идти вперед, улучшать свое положение. На мне лежала ответственность за ребенка, которого нужно было кормить, у которого не было никого, кроме меня, которому никто не поможет, кроме меня. Но еще не представляла себе будущей работы. Я сидела в метро, уткнувшись в темное окно вагона, и снова размышляла о том, что «мы всегда знаем, что теряем, но никогда не знаем, что найдем». Не подозревала, насколько быстро подтвердится эта поговорка.

Первый день моей работы в институте красоты «Carita» начался со знакомства с моей напарницей, Колет. Колет была молодой женщиной лет тридцати, небольшого роста, с черными волосами и глазами, с толстым слоем косметики на лице. Женщина сразу произвела на меня впечатление очень уверенной в себе особы. Испанского происхождения, пояснила мне она. С любопытством и даже с некоторой бесцеремонностью осмотрела меня и спросила, где я до этого работала. В этот момент к нам подошла Агнес и попросила Колет показать мне наше рабочее место, объяснить в деталях работу. Панель управления находилась в дирекции, в небольшом отсеке рядом с кабинетом генерального директора, который меня принял на работу, и кабинетом секретаря. Мы с Колет считались операторами. Наша задача была действительно несложная – при телефонном звонке вежливо отвечать абоненту мелодичным голосом, а затем переводить его в нужный сектор к определенному лицу. После этого соединение устанавливалось автоматически. И так весь день. Я быстро освоила нехитрую технику, и все пошло «как по маслу». «Детская игра», но довольно нудная, монотонная, нужно сказать. Впрочем, об этом я тогда не думала. Была очень рада, что попала в такой престижный дом. Да и зарплата была выше предыдущей, а это было для меня на тот момент самым главным.

В холле появился генеральный директор. Проходя мимо нас, он поздоровался с Колет, кивнул ей, а затем, увидев меня, подошел ближе, протянул мне руку, очень тепло поприветствовал меня.

– Bonjour, Nina! Как вы себя здесь чувствуете? Как вам первый день на новом месте?

– Merci, Monsieur, все замечательно!

Такое внимание было очень приятно. Но я невольно отметила, что Колет явно не понравилось это проявление симпатии ко мне со стороны директора.

– Откуда тебя знает генеральный? – деловито-озабоченно спросила она, как только он скрылся за дверями своего кабинета. – Ты здесь по его протекции или как?

– Нет, я по объявлению в газете. Просто директор сам принял меня в отсутствие начальницы отдела кадров и дал согласие на мою кандидатуру.

Колет пристально смотрела на меня и как будто не верила.

– Да?… Странно… это неправильно, не порядок… Наймом сотрудников должен заниматься не генеральный директор, а начальница отдела кадров. Только она обладает этой функцией!

Я промолчала, не понимая, зачем она мне все это говорит, куда клонит. Какая мне разница, кто меня нанял? И зачем все это обсуждать, когда я уже здесь, на месте?

Вскоре в холле появилась и сама начальница отдела кадров – женщина лет пятидесяти, с «щедрыми» формами и с отпечатком высокомерия на полном, напудренном лице. Колет живо поздоровалась с ней и сразу указала на меня, многозначительно улыбаясь.

– Вот это и есть та самая Нина, которую господин директор принял на работу, когда вас не было!

Начальница пристально посмотрела на меня, сдержанно поздоровалась и прошла в свой кабинет. Следом за ней в холл вошел высокий холеный мужчина средних лет. Войдя, он сразу направился к Колет и, пригнувшись, что-то тихо прошептал ей. Она так же тихо ответила ему и затем, как и в случае с начальницей отдела кадров, в полный голос сообщила, кто я такая и как здесь оказалась. Мужчина с любопытством взглянул на меня и, также поздоровавшись, представился директором салонов, мсье Фонтанелем. Фамилия, судя по всему, не была настоящей, так как позже я узнала, что все сотрудники, соприкасающиеся с клиентами VIP, носили псевдонимы. Мужчина начал со мной стандартный светский разговор «по-французски». Пришлось в энный раз кратко пересказывать свою биографию.

Этот человек мне сразу не понравился – его хитрые «бегающие» глаза, слащавая искусственная улыбка. Мне не терпелось, чтобы он поскорее ушел, так как он отрывал меня от работы. Кроме того, я заметила, что он постоянно обменивался с Колет нежными взглядами, сразу почувствовала, что за этим что-то кроется. Ведь по работе он не должен был быть связан с телефонным оператором. Все очень напоминало личное, даже интимное знакомство. Но меня все это не касалось, я лишь мельком отметила это про себя и продолжила свою работу. Было необходимо все хорошо изучить, чтобы зацепиться на новом месте, подтвердить свой контракт. Как всегда и везде в течение месяца у меня шел испытательной срок, и только по истечении его, если пройдет успешно, контракт вступал в полную силу. Испытательного срока побаивались все, так как в этот период фирма могла в любой момент прервать его, даже не указывая причин. Поэтому мне было крайне важно выполнять свою работу безукоризненно.

Все шло хорошо. Я полностью вошла в ритм и работала уже на автомате. В институт с утра до вечера звонили высокопоставленные клиентки, прося связать их с любимым косметологом или стилистом. Но личные связи между клиентами и персоналом салонов не приветствовались. В связи с этим и употреблялись псевдонимы, а также соответствующие правила внутреннего регламента. Работа нравилась мне, я чувствовала себя уверенно. Единственным, не очень приятным фактором был лишь тот, что у меня было постоянное легкое ощущение, что мое присутствие стесняет Колет. Но я гнала от себя эту мысль как нелепость. Мы работаем в паре, я замещаю ее в выходной день и каждый раз минут на двадцать «отпускаю» ее с места, когда она елейным голоском просит меня об этом. Так как ей «нужно срочно решить один вопрос с мсье Фонтанелем». Делаю за нее ее работу. Так почему я мешала бы ей?

Так прошло три недели. Весь персонал дирекции относился ко мне доброжелательно и в особенности генеральный директор. Каждое утро, приветливо улыбаясь, он здоровался со мной за руку, часто спрашивая, как мои дела. Но, помимо моей напарницы, это не нравилось и некоторым другим женщинам. Начальница отдела кадров тоже вела себя со мной странно – она, казалось, просто перестала меня замечать и часто не отвечала на мое повседневное «бонжур, мадам», как будто не слышала меня. Но мне не хотелось забивать себе голову неприятными мыслями. Главным была работа, и я работала, прикладывая все силы. С нетерпением ждала окончания испытательного срока, чтобы перейти на постоянный контракт и обрести стабильность и покой.

Казалось, все было хорошо, я полностью освоилась со своими функциями. А затем… все произошло очень быстро. Я даже не успела опомниться и понять, в чем дело. До окончания моего испытательного срока оставалась ровно неделя.

В ту субботу я работала одна – у Колет был выходной. У меня же выходным днем должен был стать понедельник. Как обычно, я отработала субботу «нон-стоп», без обеденного перерыва. Так было всегда, когда работала одна – по договоренности с фирмой. На этот случай у меня был заготовлен бутерброд и бутылочка воды. Вечером, закончив работу, я, как обычно, закрыла панель и ушла домой.

В воскресенье наш сервис не работал – звонки шли напрямую в салоны. А в понедельник, когда я еще спала, в девять утра раздался телефонный звонок. Я подскочила на постели, не привыкшая к ранним звонкам. Это была Колет. Она явно находилась во взвинченном состоянии, говорила фальцетом и на повышенных тонах.

– Нина, что ты сделала с панелью?! Она полностью разлажена – все звонки, которые я пересылаю в салоны, попадают в другие места! Когда я в пятницу уходила домой, все было хорошо, а в субботу ты работала одна! Так что это могла сделать только ты! Я не говорю, что ты сделала специально, наверно, ты просто ошиблась, нажала не на ту кнопку… Но результат ужасный – ты представляешь себе, сколько клиентов мы уже потеряли и продолжаем терять?! Сколько денег теряет фирма?! Это кошмар! Мсье Фонтанель пытается помочь мне, и мы оба констатировали, что ты что-то нарушила! Он ищет возможность починить панель, но неизвестно, когда это получится и получится ли вообще!

Минуту я находилась в оцепенении. Сон как рукой сняло. Как это могло произойти? В субботу я все проверила перед уходом, не было никаких проблем. Все отключила и погасила, как обычно. Что же это такое?!

– Колет, я не понимаю, что случилось… Я все проверила в субботу перед уходом, все функционировало, как обычно! Никаких «не тех» кнопок я не нажимала. Ты же сама знаешь, что я справляюсь с работой, ведь не первый день. Да и что бы я могла сделать? Наша панель – налаженная электронная система, я уверена, что ее нельзя разладить нажатием какой-то «не той» кнопки. Ты уверена, что ночью не было замыкания или еще чего-то?

– Уверена! Но что меня удивляет больше всего, так это то, что ты не хочешь признать свою вину! Ладно, мне больше некогда разговаривать, до завтра!

– А что, уже выяснилось, что это именно моя вина?..

Ответа не последовало. Колет просто бросила трубку.

Меня трясло. Выходной был испорчен, и я с ужасом думала, что же теперь будет? Естественно, все это будет считаться моей виной, и это за неделю до окончания испытательного срока! Теперь ясно, что они считают, что виновата именно я, так что контракт мне не продлят! Но где доказательства, что это я? И что там могло произойти? Почему, если разлажена панель, ее пытается починить директор салонов, а не опытный техник, которых более чем достаточно в нашем районе? Почему не вызвали такого?

Я терялась в догадках. Прокрутила в голове весь прошедший субботний день, но не могла найти хоть какую-либо зацепку, чтобы понять, что я сделала не так. Весь день работала, как обычно, все было в порядке. Как бы я могла разладить эту злосчастную панель? Меня охватил страх. Если мой контракт прервут, то что будет с нами, с Алинкой? Я даже не смогу вернуться к Арлет – сказала ей на прощанье, что надолго уезжаю в Москву. Но что же такое происходит? Просто кошмар, голова шла кругом…

Так я терзалась в мыслях весь день, а к пяти вечера решила позвонить на работу, в институт – узнать обстановку. Колет ответила по телефону привычным, игривым голосом.

– А… Нина, это ты? Да, все в порядке – мы уже все уладили, вместе с мсье Фонтанелем.

– Я очень рада! Что же произошло?

– Не знаю точно, но ты что-то разладила! Мсье Фонтанель починил все сам, не стал вызывать мастера, чтобы не терять время. И мы решили не предавать это огласке, чтобы не беспокоить генерального. Но мне некогда разговаривать с тобой, до завтра!

Она повесила трубку. Странно, что мсье Фонтанель занимался не своей работой – работой техника, вместо того, чтобы контролировать работу в пяти салонах института. В центре техник смог бы приехать через несколько минут.

Но у меня появилась надежда: раз панель налажена, то, может, еще все обойдется? Так или иначе, нужно было дождаться завтрашнего дня.

Весь мой выходной прошел в напряжении, в тревожных мыслях. Глядя на Алинку, прилежно пишущую за столом в своих школьных тетрадках, я не могла представить себе, что буду делать, если останусь без работы.

На следующий день я проснулась ни свет ни заря и приехала на работу на полчаса раньше времени. Обычно Колет начинала на час раньше меня и уходила тоже раньше на час. Она встретила меня веселой, сладкой улыбкой.

– Привет, Нина! Как провела выходной?

– Плохо! Ты же знаешь… Я очень расстроена из-за того, что случилось. Не могу понять, в чем дело…

– Да нечего тут понимать! Просто ты совершила ошибку, неверную комбинацию, нажала не на ту кнопку! Но не важно, все уже исправлено, больше не думай об этом…

Колет отвела глаза, быстро перевела разговор на другую тему. Все это казалось мне странным, такое ощущение, что она пыталась что-то скрыть от меня. День прошел быстро – масса телефонных звонков. Мы работали слаженно. Колет ушла за час до закрытия, снова «сладко» улыбнувшись мне на прощанье. Подходил и мой час окончания работы. Звонков уже почти не было. И тут вдруг в холле появился мсье Фонтанель.

Я очень удивилась. Он не имел непосредственного отношения к нам, будучи директором салонов. Обычно он приходил к Колет. Но сейчас он не мог не знать, что она уже ушла. Было непонятно, зачем он пришел. Тем временем Фонтанель подошел ко мне, улыбаясь слащавой улыбкой, – в этом они были очень похожи с Колет.

– Нина, я пришел поговорить с вами! Колет объяснила вам, что в субботу вы нарушили деятельность панели коммуникаций? В конце концов, нам с Колет удалось починить ее. Но до починки мы потеряли немало клиентов. Думаю, вы понимаете, что это представляет для фирмы крупную сумму?

– Извините, пожалуйста, но я не вижу, что могло произойти! Вчера весь день думала об этом, вспоминала каждый рабочий момент. Субботу я отработала нормально, никаких проблем не было, и панель была закрыта, как обычно. Не было ли замыкания?

– Нет, нет… Я все проверил сам и починил. Говорю именно о вас, поскольку Колет в субботу не работала, она нашла панель поврежденной в понедельник утром. По всей очевидности, вы сделали неловкое движение, нажали не на то, что нужно. Словом, вывели панель из строя. Не сомневаюсь, что не сознательно, но, тем не менее, это грубая профессиональная ошибка, которую мы, дирекция, не можем оставить без санкций… Таким образом, ваш контракт на этом заканчивается. Завтра на работу не выходите. Но мы все же решили не наказывать вас строго. До конца месяца остается неделя. Мы вам ее оплатим, несмотря на то, что вы будете отсутствовать. Я уже обо всем договорился с начальницей отдела кадров. Вот так у вас есть неделя, чтобы подыскать себе другое место.

Фонтанель продолжал смотреть на меня, улыбаясь. У него был такой довольный и снисходительный вид, как будто он сделал мне невероятный подарок. Как будто он наслаждался своим великодушием. У меня перехватило дыхание. Сердце, казалось, останавливалось. Вот оно, то, чего я так боялась, случилось! Но унижаться, умолять Фонтанеля я не могла – был внутренний барьер. Во всем этом было что-то странное, двусмысленное, но что именно, я еще не могла понять. То, что он говорил со мной как-то весело и даже игриво, не соответствуя ситуации, что ли. Что-то ускользало от меня. Я не верила ему.

– Мсье, как же я найду работу за одну неделю? Для меня это катастрофа… у меня маленький ребенок…

– Найдете, найдете, я даже не сомневаюсь! Хорошие операторы повсюду нужны!

Я изумленно смотрела на него и не понимала – он что, издевается надо мной? «Хорошие операторы»?! После того, как он меня увольняет по обвинению в профессиональной ошибке?!

– Какой же я хороший оператор?! Если вы считаете, что я сломала панель?

– Ну, это ничего не значит! У нас вы ошиблись, а в другом месте не ошибетесь, вы приобрели полезный опыт. Ну хорошо, не будем задерживаться! Думаю, что вы меня поняли и мы договорились. Значит, завтра вы больше не приходите, а за расчетом и чеком придете в бухгалтерию в последний день месяца. Все будет готово. Успехов!

Я молчала, не находя слов. Фонтанель продолжал сладко улыбаться. Мое молчание он, по-видимому, трактовал как согласие. Любезно проводил меня до дверей. «Любезно выставил», можно сказать. Я была в полном шоке и терялась в догадках. Какая-то невероятная загадка. Или… просто меня так грубо подставили? Но и эта мысль сразу же стала второстепенной – теперь мозг сверлил главный вопрос: как и чем кормить ребенка, платить за квартиру, за няню? Я узнала, что не получу пособие по безработице – с предыдущей работы ушла сама и по закону, тем самым теряла на нее право. А на этой даже испытательный срок не прошла…

Вечером дома я пребывала в жутком настроении, но пыталась изо всех сил не показывать это Алинке. Она все же почувствовала. Подошла, обвила своими теплыми мягкими ручками мою шею, поцеловала.

– Что ты такая… мамочка? Не волнуйся, все будет хорошо!

Моя девочка всегда поддерживала меня в трудные моменты. Всегда все чувствует – удивительный ребенок, солнечный. У меня сразу потеплело на душе. Нельзя расслабляться, впадать в отчаяние. Я должна бороться, прежде всего ради Алинки – она мой главный жизненный стимул. Я обязательно найду новую работу!

Наутро я встала раньше обычного. Отвела Алинку и школу и побежала к газетному стенду. Мой старый знакомый вручил приложение с объявлениями. Поблагодарив, я, не теряя ни минуты, побежала домой изучать его. У меня появился новый метод поиска. Иногда фирмы писали, что «срочно» ищут работника, и в этом случае печатали свой номер телефона. Здесь важно было быть одной из первых, чтобы договориться о собеседовании, опередить конкурентов. Я решила ориентироваться только на такие объявления с телефонами – писать письма и ждать ответа у меня уже не было времени. У меня оставалась лишь неделя – пять рабочих дней! Каждый день был на вес золота. Начался отсчет времени.

Объявление, которое привлекло меня, говорило о том, что фирма по производству литографий предлагает двухдневные курсы-стаж и по окончании немедленную работу. Обещались «интересные условия». Желающим нужно было назавтра явиться в девять утра по указанному адресу. Название фирмы звучало заманчиво, как будто приглашало помечтать – «Terre des Arts» («Земля искусств»). Сфера искусства всегда притягивала меня. Я подумала, что если фирма сразу вслед за обучением предлагает работу, то это должен был быть надежный вариант. Не станут же они два дня зря обучать человека? Решила рискнуть.

На следующее утро я была на месте раньше назначенного часа. Нас собралось человек пятнадцать – одни девушки. Наконец, появился владелец фирмы. Это он должен был проводить стаж. Интересный мужчина средних лет, явно с еврейскими корнями, он держался очень раскованно и уверенно в себе. В большом зале, увешанном литографиями, рассадил нас за столы, поставленные полукругом. Сам встал в центре. Представился – мсье Амель. Объяснил, что по национальности он еврей, родился во Франции. Несколько лет жил в Нью-Йорке, где учился в знаменитом институте Карнеги – изучал психологию и ораторское искусство. Затем вернулся во Францию и открыл пятнадцать лет назад эту фирму, «которая прекрасно развивается». Его язык был очень живым и красочным. Казалось, что мужчина решил всех покорить своим шармом и незаурядным чувством юмора. Карнеги! Это имя магически подействовало на меня.

Директор попросил представиться каждую из нас. Женщины были разного возраста и происхождения, но всех нас объединяло одно – мы все нуждались в срочной работе.

Мсье Амель очень внимательно и доброжелательно выслушал каждую, иногда задавая вопросы, с неизменной улыбкой. Нужно признать, что учился он в таком компетентном американском заведении не зря – обладая, несомненно, сильной природной энергетикой, соединенной с приобретенными знаниями, он очень притягивал к себе, внушал доверие. Очень четко и аргументированно излагал свои мысли, умело дозируя юмор. Не верить ему было невозможно.

– Дорогие дамы, прежде чем начать, я хотел бы вам продемонстрировать, как я разбираюсь в людях, как чувствую их и мгновенно определяю характер и потенциал – житейский или профессиональный. После стажа с каждой из вас у меня будет индивидуальное собеседование, а пока я покажу вам свое умение читать характер по глазам. Это то, чему я хотел бы научить вас, что вам очень пригодится в работе с клиентами!

Все застыли от неожиданности. А он спокойно повернулся к ближайшей от него девушке и, внимательно глядя ей в глаза, набросал несколько черт ее характера. Мужчина явно владел наукой физиономистики. Девушка ахнула: «Как вы поняли?!» Он не ответил, лишь рассмеялся. Перешел к следующей. Та же самая реакция – он снова попал в точку. И так же с последующими. Все были ошеломлены – как ему это удавалось? У меня даже мелькнула мысль: не подставные ли девушки? Но, с другой стороны, стоила ли овчинка выделки? Я с нетерпением ждала своей очереди – было очень интересно, что он скажет мне. Приняла непринужденный вид, улыбалась. Мсье Амель пятнадцать секунд пристально смотрел мне в глаза. Он напомнил мне одного из наших известных экстрасенсов. Затем начал медленно говорить.

– Нина, вы интересный человек, у вас очень многогранная натура. Вы производите впечатление очень мягкой и хрупкой женщины. Слабой и беззащитной, даже беспомощной. Но за этой внешностью стоит сильная натура, способная на многое, почти на невозможное. Вы добрая, нежная, чувственная и терпеливая. Способная пожертвовать собой ради любимого человека или ради идеи, которая дорога вашей душе. Но если вас кто-то сильно разочарует и вы примете решение порвать с этим человеком, то способны сделать это в одночасье, как бы трудно вам это ни далось…

Я слушала, смотрела на него, изумленно раскрыв глаза, и не смогла проронить ни слова в ответ. Пошел мороз по коже. Но он и не ждал моего ответа, уже перешел к следующей девушке. Кратко определив ее характер, добавил: «Вы очень сильно подвергаетесь влиянию людей, очень легко внушаемая. Я знаю, например, что если завтра скажу вам: «Вы нравитесь мне, я хочу провести с вами ночь!», вы не откажете мне». При этом он весело и «невинно» рассмеялся, а девушка покраснела. Мы все тоже дружно рассмеялись, а за нами и она, сделав «круглые глаза» и отрицательно покачав головой. Но я рассматривала ее и чувствовала кожей, что произойдет именно то, о чем говорил Амель, если он действительно решит «осчастливить» ее своим вниманием. В этом человеке была заложена такая внутренняя сила, перед которой было бы трудно устоять. Вероятно, поэтому он и произвел на меня впечатление экстрасенса, вероятно, был им.

Когда мсье Амель закончил свой сеанс, мы все какое-то время сидели молча, не двигаясь, «переваривая» каждая свое. А директор явно наслаждался произведенным эффектом, обводя нас уверенным взглядом, многозначительно улыбаясь. Теперь он производил впечатление гуру, в руках которого находились наши судьбы. Я задумалась: возможно, и вправду найду работу в его фирме?

Начался стаж. Директор обстоятельно объяснял нам рабочие моменты, технологию изготовления литографий, а затем и правила представления их клиентам и продажи. Советы по психологии торговли. При этом он не расставался со своим привычным чувством юмора, перемежая серьезные профессиональные моменты со смешными. Я поняла, что он делал это для того, чтобы увлечь нас. Чтобы не было монотонности в учебе. Он действительно оказался очень умным и тонким человеком. Я незаметно втянулась в его объяснения и увлеклась, мне понравилась эта область. В дальнейшем этот маленький стаж пригодился мне в работе – в жизни все для чего-то нужно. Я убедилась в том, что любой опыт, даже самый ничтожный, может нам когда-то пригодиться.

На второй день стаж закончился. Я внутренне с оптимизмом настроилась на то, чтобы срочно начинать искать клиентов, предлагать им литографии – поверила в эту область. Директор начал принимать нас в своем кабинете, одну за другой, для обсуждения условий работы и подписания контракта. Как объявил нам, согласен дать контракты всем, без исключения. Я даже удивилась – неужели его фирма настолько большая? Наконец, подошла моя очередь. Я вошла в кабинет. Амель обворожительно заулыбался, предложил мне сесть.

– Нина, расскажите мне, какие у вас впечатления от стажа? Вынесли для себя что-то полезное? Вы готовы начать со мной совместный путь в моем деле?

– Все очень понравилось, спасибо вам за такой увлекательный стаж! И теперь я вижу, что литография это очень интересная отрасль и даже искусство.

Я вспомнила название его фирмы «Terre des Atrs» и подумала, что моя реплика придется кстати. Амель действительно казался довольным, заулыбался еще больше.

– Отлично! Тогда я вам объясню, как мы работаем, наши условия контракта. У нас нет фиксированной зарплаты. Вы будете получать комиссионные с каждой продажи литографии. В итоге ваша месячная зарплата должна быть комфортабельной, среднестатистической. Мы дадим вам сектор потенциальной клиентуры.

Я была совершенно огорошена его словами. Такой контракт был неприемлем для меня.

– Спасибо, господин Амель, но я ожидала другого предложения… стабильную зарплату. Фиксированную и обязательную. Я не могу позволить себе работать только за счет комиссионных, мне нужна гарантия. У меня маленький ребенок, я не могу позволить себе так рисковать.

Директор немного всполошился. Наклонился ко мне, произнес мягким бархатным баритоном:

– Нина, неужели вы думаете, что я предложил бы вам эту работу, если бы не видел ваш потенциал? В вас богом заложена масса достоинств, которые помогут вам в коммерции и в искусстве. В вас есть тонкость, вкус, интеллект, интеллигентность, умение подать себя и подать произведение искусства. Я не стал бы терять время на уговоры, если бы сомневался в вас. Абсолютно убежден – у вас все получится!

– Мсье, спасибо вам за доверие, за веру в меня, но все же я не могу принять такой контракт. Я ищу другие рабочие условия. И если бы знала ваши заранее, то не пришла бы сюда – у меня крайне мало времени!

– Понимаю вас, но при всем моем желании удержать вас, дать вам то, что вы хотите, я не могу. Структура фирмы сложилась уже очень давно, со своим устоем, своей бухгалтерией. Я не могу ее менять. Все работают именно на таких условиях. Но вы же понимаете, что если бы моя фирма не была успешной, то она бы не просуществовала 15 лет! А если деньги зарабатываю я, то их зарабатывают и служащие. Вы когда-нибудь видели такое, чтобы кто-то работал бесплатно, делал усилия, но оставался без зарплаты? Нет. В случае затруднений я лично буду помогать вам! Если вы не продадите достаточно литографий за месяц, то я дам вам зарплату из моих личных средств. Не оставлю вас с ребенком без денег. Не волнуйтесь!

Щелчок, вспышка. Перед глазами всплыло лицо Жильбера. Нет, во второй раз я на такую удочку не попадусь. Но спорить с такой сильной личностью не хотелось. Вот-вот и он смог бы уговорить меня. Я решила быть дипломатом.

– Спасибо за ваше предложение и за доброе отношение, мсье Амель. Я подумаю!

– Хорошо, Нина, вот моя визитка! Завтра жду вашего звонка. Очень жду! Надеюсь, до встречи. Вы можете начать, когда захотите.

Он загадочно и многообещающе улыбнулся, пристально глядя мне в глаза, «очаровывая» меня. Наверняка думал, что сумел внушить мне доверие, а может и большее. Что я соглашусь. Тонкий психолог, он все сделал для этого. Но на этот раз он ошибся. Я не собиралась возвращаться.

Ехала в метро и снова ломала себе голову – как найти нормальную работу, стабильную зарплату? Уже было потеряно три дня, оставалось только два, ситуация становилась критической. Я с трудом отгоняла от себя мысль, что мы с Алинкой снова были на грани катастрофы.

Приехав домой в полном стрессе, я дрожащими руками развернула приложение к газете и принялась лихорадочно просматривать оставшиеся объявления. На глаза попалось одно, показавшееся мне подходящим: «Ищем консультанта для работы в бутике модной одежды итальянских дизайнеров». Быстро набрала номер в надежде, что они еще не нашли человека. Надежда была довольно слабой, ведь приложение я взяла несколько дней назад, а подобные места часто занимались в первый же день. Но, к моему удивлению и радости, на конце провода кто-то ответил, что место еще не занято, и попросил подождать. Через полминуты я услышала в трубке женский низкий голос:

– Здравствуйте, мадам! У вас есть опыт работы с марками одежды высокой гаммы или люкс?

– Да, конечно, поэтому и звоню вам! – самоуверенно ответила я. Это, конечно, было не так, но я подумала, что терять мне уже было нечего, кроме «своих цепей». Это было последняя надежда. «Пан или пропал». Решила попытаться выкарабкаться за счет «общего уровня культуры», как когда-то в России.

Мы договорились о встрече и собеседовании на следующий день. Я нашла в своих немногочисленных вещах светло-бежевый плащ, который мне показался наиболее элегантным для такого случая. Приехав по адресу заранее, я не сразу объявилась, а прошла по магазину, посмотрела марки, пощупала материю. Итальянские дизайнеры – Gucci, JF Ferre, Alberta Feretti, Claude Montana, Jean-Franco Gionochetti и другие, в той же линии. Это были остатки серий, коллекций, поэтому цены были ниже, чем в специализированных бутиках. Этим объяснялось и то, что народу в магазине было много. Одежда висела на перекладинах тесной стеной. Многие вещи небрежно торчали, вывернутые вешалками в разные стороны. Что-то даже валялось на полу. Конечно, бутик не имел ничего общего с «Tati». Ho, видимо, и здесь продавщицы не успевали наводить порядок или не очень стремились к этому. Некоторые столпились около трех примерочных кабин, непринужденно болтая между собой.

В назначенное время я обратилась в кабинет директора. Им оказалась приятная женщина лет шестидесяти, небольшого роста, полноватая, с большими черными глазами. Она тепло встретила меня.

– Добрый день! Можете называть меня Манон. Суть вопроса: нам нужен активный и эффективный человек. Мы уволили несколько сотрудниц, которые небрежно относились к своим обязанностям. Да и среди оставшихся будет необходимо провести чистку. Клиентов к нам приходит много, нас знают, но товарооборот почему-то падает. Поэтому нам нужен хороший специалист, разбирающийся в марках и в материях, любящий моду и торговлю, чтобы активизировать работу бутика. У меня уже есть кандидатуры, но я пока еще не определилась с ними. С какими марками вы работали?

Не задумываясь, я инстинктивно приняла вид уверенной в себе «деловой» женщины. «Специалиста», которого она ищет. Играла ва-банк – времени у меня не оставалось совсем. Этот бутик действительно был моей последней надеждой. Поэтому решила набраться смелости или, скорее, наглости, чтобы суметь «продать» себя директрисе. Наглость не моя черта характера, но другого выхода я не видела. Мне нужно было любой ценой заполучить эту должность. Иначе полная катастрофа.

Я предельно сосредоточилась и постаралась вспомнить все, что когда-то слышала урывками то здесь, то там о фирмах высокой моды. Ответила спокойным тоном, «со знанием дела».

– Да, мадам, я работала с аналогичными марками – с высокой гаммой и с гаммой люкс. С различными по уровню значимости на международном рынке, по стилю и по качеству. Я ознакомилась с вашими товарами перед тем, как войти. В бутике сделан хороший и разнообразный подбор марок и моделей. Я совсем не удивлена, что вас знают – хорошая молва быстро распространяется. А это уже полпути к успеху.

Директриса пристально, изучающе смотрела на меня.

– Скажите тогда, свежим взглядом специалиста, есть ли что-то, что вам бросилось в глаза? Может, какие-то модели слишком устарели и портят впечатление по сравнению с другими? Или еще что-то?

Я задумалась. Нужно было отвечать по существу, это был своего рода экзамен. Вспомнилось, как когда-то отвечала по билетам на экзаменах в университете, когда я «плавала», плохо зная вопрос. Тогда, напрягая память, выжимая из себя все, что помнила, я начинала уверенно отвечать на вопрос, с выражением и «со знанием дела». А когда выговаривала все, что знала, то делала паузу, как будто задумывалась, сосредотачивалась. Спокойно, без паники. К этому моменту у экзаменатора обычно создавалось впечатление, что я хорошо знаю материал, и он останавливал меня. Пауза всегда очень важна – об этом писал еще великий Станиславский, говоря, правда, о театре. Но жизнь тоже часто театр, и гораздо чаще, чем мы думаем. И теперь в бутике мне тоже было нужно выкарабкиваться, любыми средствами.

– Мне кажется, мадам, что здесь дело совсем не в устаревших моделях. Клиенты знают, куда они приходят, что это бутик конца серий и коллекций. И потом, все люди разные, вкусы у всех разные, и это хорошо. Я абсолютно убеждена, что «на каждый товар есть свой купец» – клиент, который приобретет его рано или поздно. Со временем все продается. Единственное, что, на мой взгляд, можно было бы улучшить, это не развешивать вещи так плотно. Так как их трудно рассматривать, вытягивать из ряда. У вас нет возможности оставлять часть коллекции в резерве и постепенно пополнять ряды, по мере убывания товара? Реорганизовать работу?

Это тоже был стратегический ход – задать конкретный вопрос, проявить осведомленность и профессиональный динамизм.

– Да, вы совершенно правы, это хорошая идея! Я и сама уже об этом думала. Просто владелец фирмы хочет, чтобы все было выставлено напоказ. Но, согласна, от этого хаоса вещи не видны и продаются хуже. Я рада, что у нас с вами совпали мнения. Не все продавцы это понимают, просто не хотят думать! А моя проблема – поднять товарооборот. Вы понимаете?

В этот момент мне было нужно проявить профессиональные знания, компетентность, аналитический подход. Поразить ее. Ясно почувствовала это.

– Конечно, я понимаю вас! Кстати, плохо развешанные вещи падают на пол, пачкаются, портятся, а значит, выбывают из продажи. Очень жаль, в особенности учитывая высокое качество ваших товаров. Отсюда идут убытки, снижается товарооборот. А для его поднятия важно не только качество товаров, но также качество обслуживания. А ваши продавщицы прошли стаж? Ведь существуют техника и психология продажи. И еще – вы уже делали серьезную рекламу?

Я была «в ударе» – сама от себя не ожидала такого «красноречия». Меня несла волна вдохновения. Правильно говорят, что в критические моменты у человека обостряются все чувства и память. Все, что я когда-то услышала мимолетом, теперь выползало из потайных уголков моего драгоценного серого вещества. И спасибо Амелю – кое-что я теперь заимствовала из стажа, который он мне дал. Все в жизни для чего-то нужно, и даже отрицательный опыт может пригодиться.

Манон сосредоточенно кивнула головой и засунула руку в стоящую рядом тумбочку. Вынула оттуда и протянула мне несколько карточек, на которых было написано название бутика и стоял какой-то не очень выразительный рисунок.

– Сказать, что серьезную – нет. Но все же кое-какую делали. Сейчас, конечно, не время обсуждать этот вопрос, вернемся к нему позже. Давайте поговорим о должности. На какую зарплату вы претендуете, исходя из вашего опыта? – она пристально смотрела мне прямо в глаза, ожидая ответа.

Такого я не ожидала – обычно работодатели сами называли цену. В моем положении я не имела права на ошибку. Запрошу много – не даст, мало – не поверит, что работала с большими марками, имею приличный опыт. Так можно потерять место, ведь я не единственная желающая. Я абсолютно не представляла себе, на что смогла бы рассчитывать. Решила подойти дипломатически, вспомнив мудрость царя Соломона.

– А что бы вы сами предложили мне, учитывая мой опыт работы и ваше впечатление о нашей встрече?

Директриса задумалась.

– У меня была в голове определенная цифра, которую мы обычно предлагаем начинающим у нас. Но, естественно, видя ваш профессионализм, я не могу предложить ее вам. Мне хочется дать вам мотивацию, чтобы работать с нами. Поэтому предлагаю вам зарплату, равносильную зарплате консультанта, который работает у нас уже пять лет. Если вам подходит, то начинаем работать вместе.

Я сделала большое усилие, чтобы не выдать охватившее меня волнение.

Ура, получилось! Как ни парадоксально, но мне удалось убедить многоопытного директора бутика в том, что я – «опытный» работник! Мне хотелось смеяться от души, на которой мгновенно стало так легко!

– Спасибо за ваше доверие, мадам! Я сделаю все для того, чтобы его оправдать. Когда мне можно начинать?

– Хоть завтра, если вам подходит. Я очень рада нашему знакомству, что мы будем работать вместе.

– Спасибо, взаимно! До завтра!

Домой я летела как на крыльях. Меня переполняла радость. Боже, спасибо! Получилось! Сработало! Правильно говорят: «Когда закрывается одна дверь, то открывается другая». Потеряла одну работу, но нашла другую. И к тому же более приятную и лучше оплачиваемую. Все, что ни делается, к лучшему!

Я ликовала, но при этом прекрасно понимала, что теперь на мне лежит большая ответственность. После тех авансов, которые я сделала директрисе, должна буду постоянно поддерживать тот уровень «профессионала», на который себя поставила. А это самое трудное. Подняться на высоту – одно, а вот удержаться на ней – другое, это как у спортсменов. Планка была высока. Я достаточно много на себя взяла, и теперь мне нужно было оправдывать свой «опыт и профессионализм». Работать, не покладая рук. Так как для того, чтобы задержаться на этом месте, мне нужно будет работать даже не так, как опытные француженки, а лучше их! Если директриса разочаруется во мне, то уволит не задумываясь – я иностранка. Ей будет легко найти мне замену. Или же я докажу, что действительно «ценный работник», и тогда смогу иметь относительную гарантию постоянной работы и, значит, покой.

Забрав Алинку из школы, я устроила ей маленький праздник. Нужно было обязательно отпраздновать эту удачу. Начать на новом месте с положительными эмоциями, в хорошем настроении, на подъеме. И ребенок тоже имеет право порадоваться моему успеху, точнее, нашему – ведь Алинка не покидала моих мыслей, пока я шла на собеседование, она стимулировала меня.

Так я впервые повела дочку в «Макдоналдс». Раньше никогда не позволила бы себе тратить на него наши мизерные средства, даже лишний сантим, но в тот день я решила побаловать ее. Алинка казалась совершенно счастливой – играла с какой-то примитивной пластмассовой коробочкой, которую ей торжественно вручили вместе с бургером, смеялась без конца, комично засовывала картофельную соломку фри в свой маленький розовый ротик-лепесток. И я радовалась тому, что мне в голову пришла такая мысль – праздник и у дочки, и у меня! Этот день – начало нашей новой жизни. Пусть она, наконец, наладится! Я свято прониклась верой в это.

Начав работу на новом месте, сразу почувствовала, как вернулся мой оптимизм. С радостью включилась в свои новые обязанности, и все, что я выполняла, казалось мне великим благом, посланным свыше. Все делала с радостью. Работу воспринимала не как работу, а как нескончаемое удовольствие. Приняв решение работать так, чтобы Манон никогда не пожалела о том, что выбрала меня, я сама искала себе обязанности, помимо тех, которые мне были вменены. Постоянно сортировала и аккуратно перевешивала одежду, небрежно втиснутую, смятую клиентами и даже некоторыми продавщицами. Раскладывала все по цветам и размерам, по мере необходимости дополняла ряды вещами из резерва. И, самое главное, добросовестно, терпеливо и с хорошим настроением занималась клиентами, стремясь обслуживать их «по высшему разряду». Было необходимо оправдывать мой «опыт работы в высокой моде».

Подошел конец месяца. Нужно было ехать за расчетом в «Carita». За прошедшую неделю у меня произошло столько событий, с таким «веером» эмоций, что я почти забыла об этом. У меня снова возник внутренний барьер. Не хотелось снова видеть Колет, а бухгалтерия находилась как раз рядом с отсеком, в котором она работала. Хоть я и всячески пыталась убедить себя в том, что в происшедшем инциденте она была ни при чем, но не получалось. Так или иначе, мне было необходимо получить аттестацию о проведенной работе и, главное, чек. Я рассказала о своих неприятных ощущениях подруге Анне, и, к моей радости, она предложила мне сопровождать меня туда на своей машине.

Когда мы вошли в холл, Колет сидела за пультом панели одна. Увидев меня, она изобразила чрезмерно радостное лицо. Но ее улыбка получилась искусственной. Коротко поздоровавшись с ней, я прошла в бухгалтерию. Расписалась и взяла документы. Мы ушли так же быстро, как и пришли. Прощаться с Колет я не стала – она сидела с опущенной головой, погрузившись во что-то.

Выйдя на улицу, я с облегчением вздохнула. И, вероятно, быстро забыла бы эту историю, если бы на выходе не столкнулась с девочкой-стажеркой, Клер, которая как раз в этот момент входила в институт. Клер начала там свой стаж по окончании школы коммерции, незадолго до моего прихода. Она была очень милой и общительной девочкой, и у нас сразу же установились хорошие доверительные отношения. Я впоследствии жалела о том, что не успела попрощаться с ней в тот день, когда Фонтанель прервал мой контракт. Теперь же мы столкнулись с Клер, что называется, «нос к носу», и обе искренне обрадовались. Анна, чтобы дать нам время немного поговорить, пошла к своей припаркованной неподалеку машине.

– Нина, как я рада тебя видеть! Я была так расстроена, когда узнала, что тебе сорвали контракт! Как все это омерзительно!

– Ничего не поделаешь, Клер, это моя вина, я сломала панель… логичный итог… Я тоже очень рада видеть тебя!

Клер пристально смотрела на меня.

– Как? Ты разве ничего не знаешь?

– О чем ты? – не поняла я.

– Если ты обещаешь, что все останется между нами, то расскажу!

Я, естественно, пообещала, и то, что она мне рассказала, ошеломило меня. Хотя, конечно, будь я более искушенной, смогла бы догадаться и сама.

– В общем, об этом знают все, но молчат! Колет – любовница Фонтанеля. Сам он женат, трое детей. А она одинокая. Колет мечтала работать за панелью одна – всем доказывала, что два человека там не нужны. Не знаю, что она там делала, но думаю, что просто ей не нужны свидетели визитов Фонтанеля и их разговоров. Это он ее устроил в «Carita». Начальница отдела кадров – его родственница. Вначале Колет удалось договориться с ней о том, что будет работать одна, шесть дней в неделю, за повышенную зарплату. Видно, снова помог Фонтанель. Но об этом узнал генеральный директор и сказал, что это неправильно, что сомневается в том, что она справится одна, что нужны два человека. Принял на работу тебя, когда отсутствовала кадровичка. Колет очень расстроилась, она мне сама сказала, что ты ей в работе не нужна, что ты лишняя! Я совершенно убеждена, что ты ничего не сломала – все это подстроили Колет с Фонтанелем! Некоторые обсуждали это на работе «вполголоса»: панель невозможно разладить одним ошибочным движением и даже двумя, нажав не на ту кнопку. Чтобы ее распрограммировать, нужно набрать целую комбинацию!

Я слушала, затаив дыхание. Начало гореть лицо. А Клер продолжала:

– Я уверена, что все это просто инсценировка, чтобы доказать главному, что он совершил ошибку, приняв тебя. Это на руку Колет, Фонтанелю, а также кадровичке, чтобы генеральный больше не вмешивался в ее сферу. Колет заявила всем, что панель починили они с Фонтанелем, что они спасли ситуацию и фирму. Ну, просто смех! Я абсолютно уверена, что она не была сломана, иначе они были бы обязаны вызвать мастера-техника извне! А так никто ничего не видел, никто не проверял. А ты оказалась виноватой с их слов и совершенно бездоказательно! Колет – отъявленная интриганка! Теперь она всем демонстрирует, что хорошо справляется сама, что второй оператор не нужен. Сидит – торжествует… Но думаю, ей все еще вернется бумерангом! В общем, не жалей, что ты ушла – тут сплошные грязные интриги! Нина, но все это строго между нами, иначе и у меня будут неприятности. Ок?

– Конечно, Клер, я тебе обещаю! Никаких проблем у тебя не будет.

Мы горячо распрощались, расцеловались. Я шла к машине, обдумывая полученную информацию. Она с трудом укладывалась в моей голове. Как возможно подобное? Какой ужас! В такой известной и престижной фирме!

Анна выслушала меня и совсем не удивилась.

– К сожалению, Нина, «Carita» не исключение – такое возможно везде, в любой фирме. Эта Колет – банальная аферистка, которую поддерживает влиятельный любовник. Поэтому она и позволяет себе все, что хочет. Ты, конечно, могла бы подать жалобу в профсоюз, но проблема в том, что это ничего не даст – ты ничего не докажешь. Они будут стоять на своем, что ты сломала панель, а они починили. Поверят директору салонов, который давно работает там, а не тебе. Это как пить дать! Поэтому плюнь на них. Стажерка права – им все равно это отольется! За все в жизни однажды приходится расплачиваться. Никто не отвертится – таков закон жизни! Не жалей ни о чем – тебе сейчас гораздо лучше на новой работе.

Анна была совершенно права. Мне было по-настоящему хорошо на новом месте. Я чувствовала себя сильной, уверенной в том, что делаю. Меня уважали коллеги, уважал владелец бутика и, главное, уважала Манон, так как я продавала товары на крупные суммы, не была болтлива и ни минуты не оставалась без дела. А я любила полностью отдаваться работе и получала от этого удовольствие и моральное удовлетворение. И у меня, наконец, была довольно приличная зарплата. Чего желать еще?

Скоро стали сказываться результаты моих усилий. При продаже нашей обязанностью было сопровождать клиента до кассы и перед оплатой называть цену каждой выбранной вещи. На кассе обычно сидела Манон или ее заместительница. Почти каждый раз клиентка, которую я обслуживала, говорила ей о том, как хорошо я ей посоветовала, квалифицированно помогла сделать правильный выбор, как она довольна и придет в следующий раз именно ко мне. Я видела, что Манон была очень довольна – она признательно улыбалась мне, а после ухода клиентки поздравляла меня или по-дружески подмигивала мне, делая комплименты. У нас с ней установились очень теплые, неформальные отношения.

Манон часто расспрашивала меня о моей жизни в России и во Франции, но я отвечала коротко и односложно – мне было неприятно рассказывать мои «хождения по мукам». Да и не нужно это было на работе – смешивать личную жизнь с профессиональной. Сама же Манон рассказала мне, что во время Второй мировой войны, будучи маленькой девочкой, находилась в концентрационном лагере и выжила там совершенно случайно. Рассказывала мне это улыбаясь, но я чувствовала, что ей было тяжело это вспоминать, еще немного, и она расплачется. Такое не забывается, такие раны никогда не заживают до конца. Теперь я понимала, почему Манон показалась такой доброй и человечной. Когда человек проходит через подобные тяжелейшие жизненные испытания, он смотрит на жизнь и на людей другими глазами. Манон была сильной и великодушной женщиной. Мне очень повезло, что я встретила ее. Она дала мне работу, фактически спасла меня, когда я стояла на краю пропасти. Пусть не зная этого, но тем не менее. Она поверила мне. Меня очень трогало это доверие, которое я не имела права обмануть. Я была бесконечно благодарна Манон и знала, что никогда не подведу ее.

Наша с Алинкой жизнь действительно начала постепенно налаживаться. Теперь я могла заняться какими-то другими делами, не ломая себе голову, чем завтра кормить ребенка. С каждой зарплаты постепенно и с удовольствием принялась покупать что-то из недорогой мебели в комиссионных магазинах, а также посуду, столовые приборы, простыни и даже некоторые декоративные изделия. И еще зеленые растения, которых мне очень не хватало. Я очень устала от нескончаемой нищеты за последних два мучительных года, с тех пор, как мы ушли от Мишеля, от всех перипетий, от неприятных сюрпризов, от постоянной нервотрепки. Наконец-то я могла доставить немного удовольствия дочке и себе, регулярно покупать ей фрукты и иногда даже сладости.

На работе меня уважали все больше и больше. По словам Манон, я работала лучше француженок. Она неоднократно говорила мне, что очень ценит меня, и даже по собственной инициативе уговорила владельца фирмы поднять мне зарплату.

Все коллеги ко мне относились дружелюбно – все, за исключением одной молодой кругленькой арабки. Она родилась во Франции, но ее родители приехали сюда из Алжира. Ей очень не нравилось, что я работаю, не останавливаясь ни на минуту. Видно, считала, что это может повредить ее собственной репутации, так как она часто отлучалась или «считала ворон». Однажды она попыталась устроить мне провокацию, но Манон заметила это и быстро поставила ее на место. Манон была моим настоящим ангелом-хранителем. В этом бутике я чувствовала себя в полной безопасности. Теперь, наконец, я могла спать нормально по ночам, не думая о том, чтобы бесконечно писать письма в поисках работы. Уже одно это казалось мне чем-то похожим на счастье.

Наша с Алинкой квартира начала понемногу приобретать уютный вид. Стало приятно возвращаться с домой. И я с радостью в душе наблюдала за моей девочкой, которая приходила в восторг от каждой приобретенной мною мелочи. Так же я постепенно купила Алинке раскладную кровать, письменный стол, комфортабельный стул на колесиках. Теперь она могла делать уроки не за обеденным столом. Только на телевизор у нас пока не хватало средств.

Соблазнов было очень много. Хотелось абсолютно всего. Всего того, в чем я себе, нам отказывала все последние годы. И, конечно, мне очень хотелось, наконец, купить себе и дочке красивую одежду, о которой я раньше даже не задумывалась. Начала что-то приобретать – по мелочам и с большой оглядкой. Очень боялась потратить лишнее и снова попасть вместе с ребенком в катастрофу. Мне кажется, что френезия покупок – это как вождение автомобиля, главное – вовремя остановиться.

Я очень гордилась дочкой – несмотря на все наши перипетии, Алинка всегда прекрасно училась и даже была первой в классе. Мне никогда не приходилось стоять за ее спиной, в чем-то подгонять ее. Всегда поражало ее чувство ответственности – с раннего возраста. Девочка могла делать уроки до полуночи или даже дольше, пока не закончит, какой бы усталой она ни была. Не хотела, чтобы учительница сделала ей замечание или отчитала ее. Каждый раз на школьных собраниях, на которые я исправно ходила, учителя отзывались о ней только в хвалебных выражениях. Ее стихи и другие сочинения на заданные темы постоянно находились на школьной выставке. Радуясь дочкиным успехам, я начала иногда баловать ее – то, чего так давно не было: покупать ей книги и игры, иногда красивое платье, по ее выбору. Стала даже задумываться над тем, как воплотить в жизнь ее и мою давнюю мечту – дать ей возможность заниматься музыкой и балетом, к которым ее тянуло с тех пор, как она еще только «вышла из пеленок».

Жильбер начисто исчез из нашей жизни, так и не расплатившись со мной за работу. Но я не расстраивалась и не жалела о том, что произошло. Я вообще не люблю о чем-то жалеть. К тому же мое финансовое положение намного улучшилось. Конечно, говорить о достатке было слишком рано, но нам уже хватало на самое необходимое. А это в нашей ситуации было уже немало. Конечно, Жильбер отвратительно проявил себя – не по-человечески и не по-мужски. Но, к сожалению, не он первый. Пусть все остается на его совести. Что он может думать о себе, смотря на свое отражение в зеркале? Но я отметала от себя мысли об этом инциденте и вскоре забыла о нем.

Время шло. И вот однажды в калейдоскопе нашей жизни выскочило неожиданное и приятное событие. Своего рода реванш за неприятность в прошлом. Был мой выходной день. Помню, я сидела перед окном, зашивала Алинкину порванную ночную рубашку. Слушала разливающуюся из маленького радиоприемника завораживающую классическую музыку, когда зазвонил телефон. В трубке раздался незнакомый мужской голос.

– Добрый день, я хотел бы поговорить с Ниной Спада.

– Добрый день, слушаю вас.

– Меня зовут Дидье. Я партнер по бизнесу Жильбера Шеда. Вы делали переводы для нашего предприятия – ваш телефон есть в нашем справочнике. Дело в том, что Жильбер сейчас в отъезде в Штатах, а мне нужно срочно отправить письмо русским партнерам насчет будущих соревнований. Я звонил в наше бюро переводов, но они не могут сделать раньше, чем через неделю. Вы могли бы перевести его? Письмо займет не больше одного листа.

Я была поражена. Какое удивительное стечение обстоятельств! Похоже, Дидье ничего не знает о том, как повел себя Жильбер. Ни о том, что я давно не работаю на них. Видимо, последнее время Жильбер обращался в бюро переводов, которое упомянул его партнер.

– Конечно, Дидье, я могу срочно сделать перевод, это не проблема. Но хотела бы быть уверена в том, что на этот раз ваше предприятие заплатит мне за работу.

– Как так? – Дидье был в замешательстве. – Мы вам когда-то не заплатили?

Я рассказала ему о том, как полгода назад сделала перевод на трех листах, доставила его в один из их магазинов, оставила секретарю. Но что Жильбер обещал мне чек, но так и не дал его, больше не появился. Я лишь опустила факт о ресторане и о домогательствах Жильбера.

По мере того, как я рассказывала все это, Дидье переходил от недоумения в негодование.

– Ничего не понимаю! Да, я видел этот перевод, и Жильбер даже взял при мне из нашей кассы наличные деньги, сказав, что везет вам плату за работу! Я так и отметил это в бухгалтерии. Ничего не понимаю!

– Тем не менее, он ничего мне не привез, не довез… Я говорю вам правду. Могу повторить все это при нем.

– Нет, нет, я вам верю! Буду с ним серьезно разбираться по приезде. Это недопустимо! Я сам заплачу вам. Можно заехать к вам прямо сейчас и привезти письмо и деньги?

– Да, пожалуйста.

Я назвала Дидье адрес, и через пятнадцать минут он уже звонил нам в дверь. Оказался очень приятным человеком и внешне, и по манерам. Жильбер внешне явно проигрывал ему, и не только внешне. Умный, красивый, интеллигентный. Ярко выраженное мужское начало. Я вспомнила, что Жильбер когда-то мне рассказал, что фирму создал Дидье, а затем принял его в партнеры. Они были одноклассниками. Извинившись, Дидье заплатил мне за предыдущие три листа перевода и заранее за лист нового.

– Простите, я не знал! Обещаю вам, что Жильберу это так просто не сойдет с рук! Теперь я начинаю многое понимать.

– Не страшно, все улажено! Я не хочу, чтобы у вас с ним был из-за меня конфликт.

Дидье не ответил, лишь нахмурился. У меня создалось впечатление, что эпизод со мной не был единственным «художеством» Жильбера. Судя по всему, у Дидье с ним были и другие проблемы.

Текст был небольшим. Я быстро сделала перевод и затем в прекрасном настроении отправилась в школу за Алинкой. Как неожиданно вернулись деньги и даже небольшая новая подработка! Удача снова улыбалась мне! Я решила после школы отвести Алинку в хорошую кондитерскую – выбрать несколько вкусных пирожных. Она будет прыгать от радости!

Я невольно улыбнулась, представив, как Дидье поставит Жильбера перед фактом, когда тот вернется из Америки. Взял деньги якобы для меня, а положил их себе в карман. Очень возможно, он даже брал из кассы более крупные суммы, чем давал мне. Меня это совсем не удивило бы. Теперь его ждет неприятный разговор, может быть, даже ссора с партнером. Все когда-то выплывает на поверхность. Маленькая ложь порождает большое недоверие. Да, совершенно верно, что за все в жизни нужно расплачиваться – рано или поздно. Этот случай лишнее доказательство того, что «эффект бумеранга» работает.

Вечером Дидье приехал за переводом, как договаривались. Лаконично поблагодарил и уехал без лишних разговоров. Больше я никогда ничего не слышала ни о нем, ни о Жильбере.

Кристин сдержала свое слово. Она оформила мой развод всего за несколько месяцев! Это произошло очень быстро, так как я ни на что не претендовала в отношении бывшего мужа – никаких финансовых вопросов. С моих плеч как будто упала гора – я почувствовала себя совершенно свободной. Была очень признательна этой милой женщине и думала о том, как ее отблагодарить. Мне очень хотелось сделать ей хороший подарок, чтобы у нее осталась добрая память. Мы быстро подружились и даже после развода продолжали созваниваться и обмениваться новостями. Время от времени она приглашала меня в ресторан и категорически отказывалась, чтобы я пригласила ее в ответ или хотя бы оплачивала свою долю.

– Вот когда разбогатеешь, тогда и пригласишь!

Меня все это очень трогало, и в дальнейшем я не раз устраивала для Кристин у нас дома «русский» ужин. Кристин обожала пельмени и свеклу с чесноком. Несмотря на все мои злоключения, мне очень везло на хороших людей. Жизнь прекрасна хотя бы одним этим. Везде есть отзывчивые, душевные люди. Будь-то в России или во Франции. Когда-то Сент-Экзюпери сказал, что самое большое в жизни богатство – это богатство человеческого общения. Я полностью разделяю его точку зрения. А по-русски это звучит примерно так: «Не имей сто рублей, а имей сто друзей». Наверно, даже имей одного, но настоящего, который поддержит тебя в трудную минуту. Да, я могла чувствовать себя богатой – у меня было несколько настоящих друзей, замечательных людей, которые поддерживали меня.

Я стала свободной и самостоятельной. Но о личной жизни, о мужчинах даже не задумывалась. Было слишком рано – еще не отошла от прошлых разочарований и не была готова поверить кому-то в искренности его чувств. На том этапе самой главной целью для меня стала цель скорее благоустроить свою жизнь, создать, наконец, нормальные условия жизни для дочери.

Кроме того, за прошедшее время я ужасно соскучилась по родителям. Поскольку у меня самой не было возможности съездить в Москву, я решила оформить приглашение родителям. Теперь я имела юридическое право даже на это, имея квартиру и финансовый доход, пусть небольшой.

И вот оно свершилось! Мы с Алинкой с цветами ехали встречать бабушку с дедушкой на Северный вокзал Парижа, на который когда-то приехали сами. Нет слов описать ту радость, в которой находились мы все вчетвером, – наша встреча казалась сказкой, мечтой, которая, наконец, воплотилась в действительность! Я была счастлива от мысли, что могу, наконец, принять родителей у нас дома.

Родители очень радовались за нас с дочкой, что мы более или менее «выкарабкались» из нищеты. Папа называл меня героиней. Я смеялась. В каждой женщине живет героиня – нужно просто очень любить своего ребенка и находить в себе силы бороться за его благополучие. Даже тогда, когда кажется, что сил больше нет.

Мы жили счастливой маленькой семьей. Я старалась, по мере возможности, доставлять родителям удовольствия и показывать новые достопримечательности – те, что они еще не видели раньше. Три месяца пролетели как один. И вот снова настал час разлуки – снова проводы на вокзале. Больше никто не плакал – мы твердо решили, что бабушка с дедушкой приедут опять при первой возможности. Мы с Алинкой снова остались вдвоем в нашей маленькой квартирке. И лишь только работа – дом – работа. Но уже это одно было замечательно, что они у нас были. И, главное, мы были друг у друга.

Но вскоре произошло событие, которое заставило меня задуматься о том, чтобы искать новую квартиру. Неожиданно Морисетт пригласила меня в театр. Ее муж был в срочной командировке, и у нее образовался лишний билет. Я обрадовалась, так как давно нигде не была, а театры я всегда очень любила. Договорилась с Алинкой о том, что она будет «умницей», останется дома одна – делать уроки и читать сказки.

Вечер прошел прекрасно, спектакль очень понравился, я чувствовала себя на верху блаженства – мне так давно этого не хватало! Было еще около одиннадцати вечера, когда я села в метро. Поскольку мы жили в Монтрое, а это не Париж, то мне нужно было полчаса ехать до конца ветки, а затем еще двадцать минут на автобусе, плюс пять минут пешком от остановки до дома. Когда я сошла с автобуса, было уже около двенадцати ночи. Совсем темно, лишь редкие фонари излучали тусклый свет. От остановки шла длинная прямая дорога – с одной стороны дома, с другой – пустырь. На улице ни души, только изредка быстро проезжающие машины.

Но я ни о чем не задумывалась и ничего не боялась – пять минут быстрым шагом это недолго. Я уже подходила к своему дому, как мимо меня проехала машина, затормозила и остановилась чуть подальше. Я не обратила на нее внимания, но тут из нее выскочил молодой парень и бросился ко мне. В темноте я почти не видела его лица, но оно показалось мне чернокожим. Я даже не успела понять в чем дело, как он грубо схватил меня за плечи и начал толкать к машине. В первый момент я опешила, но все же мне удалось быстро сориентироваться – уже было в жизни нечто подобное. Резко вывернувшись и закричав, я бросилась бежать изо всех сил. Где-то хлопнуло-открылось окно, кто-то высунулся из него. Парень ругнулся и кинулся к машине, вскочил в нее. Машина со скрежетом рванула с места.

Добежав до своего подъезда, я вошла в квартиру. Сердце по-прежнему бешено колотилось, хотя я знала, что машина уже была далеко. Мне повезло, что приятель нападавшего остался за рулем. С двумя бы я не справилась. Алинка бросилась мне на шею со слезами – она ждала меня домой гораздо раньше и очень волновалась. Я крепко прижала ее к себе, осознав в тысячный раз, какое несметное сокровище – моя маленькая девочка!

На следующий день на работе я все думала о том, как переехать куда-то. Не можем же мы бесконечно сидеть дома по вечерам! Как мне вывести дочку в кино, в театр, в гости – на ужин? Теперь я очень беспокоилась за Алинку. Но квартиры во Франции всегда были дорогими. Найти квартиру в частном секторе в хорошем районе – это большие деньги, то есть это недоступно для меня. Плюс большая плата за переезд с квартиры на квартиру. Я знала, что «не потяну» – еще не зарабатывала достаточно и никаких сбережений не имела. Не могла позволить себе такие затраты – у меня сердце уходило в пятки лишь при одной только мысли, что мы с дочкой можем снова оказаться в нищете.

В конце дня у меня в голове всплыл когда-то услышанный на автобусной остановке разговор двух женщин. Одна сказала: «Ты не сможешь снять жилье в хорошем районе, так запишись на прием к мэру и объясни ситуацию, у тебя ведь дети. У мэров в распоряжении всегда есть приличные квартиры за умеренную плату, они получастные, полугосударственные…» А если это решение и для меня тоже? Если может та женщина, то почему не я? Конечно, я не арабка и не африканка – их «колониальными» правами не обладаю. Но все же можно попробовать. Нужно попробовать.

Я записалась к мэру на прием и явилась в назначенный день. В зале ожидания уже сидело немало народа. Я понимала, что таких, как я, «пруд пруди», да еще не с одним, а несколькими детьми, и все просят… Что мэр не обязан удовлетворить мою просьбу. Нужно, чтобы он захотел это сделать, но как? Подумав, вспомнив уважаемого Дейла Карнеги, я решила, что терять мне нечего: попробую применить коммерческий принцип – дать ему желание что-то сделать для меня.

Наконец, подошла моя очередь, и приветливая секретарша проводила меня в кабинет. Мэр был мужчиной небольшого роста с седыми волосами, лет шестьдесят. Но удивительно – его глаза и улыбка были живыми и молодыми. Усадив меня напротив, он спросил, что привело меня к нему.

– Мсье, прежде всего, я хотела бы поблагодарить вас за такое прекрасное руководство вверенным вам городом! Вы так много делаете для него, для всех нас – Монтрой с каждым месяцем становится все более зеленым, чистым, красивым…

Тут я сделала «театральную» паузу для того, чтобы мэр осознал всю значимость сказанного мной. Снова вспомнила, как Станиславский объяснял важность паузы в театре – она часто значит намного больше, чем слова. В данной ситуации это тоже был «театр», театр моей жизни, в котором я играла импровизированную роль.

У мэра расширились глаза, даже слегка отвисла нижняя челюсть, которая незамедлительно переросла в широкую признательную улыбку.

– Спасибо вам, мадам, за то, что вы видите и цените это! Это мой долг и мое счастье – радость и удовлетворенность людей, которые живут в нашем с вами городе!

– Это видно, мсье! Именно поэтому я и пришла к вам – познакомиться лично и выразить свою признательность. Я родилась в России и счастлива оттого, что Россию и Францию испокон веков связывают дружественные связи. Поэтому подумала, что, может быть, я смогу быть в чем-то полезной вам? Например, если вы принимаете или в будущем будете принимать какие-либо русские делегации. Или у вас возникнет желание найти в России город-побратим. Я закончила Московский университет и знаю несколько языков, русский, английский, немецкий. У меня есть опыт работы с переводами. Одним словом, я к вашим услугам, разумеется, бесплатно.

Мэр смотрел на меня, все больше расширяя глаза, улыбка, казалось, навечно приклеилась к его лицу.

– Мадам, как это любезно с вашей стороны! Пока у нас такой необходимости нет, но это очень хорошая идея, и в будущем все возможно! Очень признателен… Если вы мне пришлете свое резюме, то буду лично хранить его и при первой возможности свяжусь с вами. Но сейчас, может быть, и я могу быть чем-то полезным вам?

– Спасибо, мсье. В целом у меня все хорошо, но действительно есть одна проблема. Я работаю в Париже и у меня маленький ребенок, который не может даже выходить играть в садик перед домом из-за агрессивных детей соседей. Вечером мы не можем возвращаться поздно – недавно я подверглась нападению. Пыталась переехать в другое место, но квартиры, которые попадались, были мне не по средствам. Мне нужна квартира возле метро и за умеренную плату. Я хотела бы спросить у вас совета, как мне быть?

Не говоря ни слова, мэр нажал на кнопку. Вошла секретарь.

– Мирей, запишите, пожалуйста, все данные дамы и передайте моему заму по жилищным вопросам. Мадам Спада нужна квартира возле метро и за умеренную плату. Пусть подыщет несколько вариантов трехкомнатных квартир и представит ей для выбора. Держать меня в курсе!

Секретарь кивнула и бесшумно вышла. Мэр повернулся ко мне с жизнерадостной улыбкой.

– Все будет хорошо, мадам! У вас будет квартира.

Поблагодарив его и выйдя на улицу, я без конца улыбалась самой себе, слегка дрожа от волнения. Удача не оставляла меня! Значит, все будет хорошо! И у нас будет новая квартира!

Примерно через неделю мне позвонила секретарь мэра.

– Мадам Спада, заместитель мэра передал мне для вас четыре варианта квартир, все в центре города, поблизости от метро. Приходите, пожалуйста, за ордерами на осмотр.

Я быстро зашла за ордерами и осмотрела квартиры. Все хорошие – большие, светлые, чистые. После недолгих раздумий выбрала трехкомнатную, в нескольких минутах ходьбы от метро. То, что меня сразу заставило выбрать именно ее – она находилась поблизости от Национальной музыкальной консерватории. Возможно, была не самой лучшей из всех, но хороша для нас по этому параметру. А от добра добра не ищут. Я подала документы на оформление, все закрутилось.

Мы с Алинкой очень радовались будущему переезду и началу новой жизни. В который раз! Обе дурачились и хохотали по каждому поводу и без него – теперь наша жизнь стала множеством маленьких радостей. Выглядывало солнце – мы радовались, птичка садилась к нам на подоконник – мы были счастливы. Ожидали от жизни только приятных сюрпризов. У нас началась полоса везения. Да, именно так. Я убедилась в этом еще раз через несколько дней, на работе. В тот день вновь увидела одну из своих «преданных» клиенток, Флоранс. К тому времени у меня уже сложилась собственная клиентура. Клиентки приходили лично ко мне и хотели, чтобы именно я советовала им, сопровождала в выборе одежды. Поздоровавшись и поцеловав меня в щеку, как хорошую знакомую, Флоранс объяснила мне, что именно хотела бы примерить. Мы начали обход коллекции. Я сделала ей подборку и повела в кабину. А когда мы все закончили, она сказала мне:

– Нина, а вам нравится работать здесь? Вы никогда не думали искать что-то другое, что вы заслуживаете чего-то лучшего?

Я ответила уклончиво – еще не понимала, к чему она клонит.

– А чем плох этот бутик? Пока не думала, времени на это нет. К тому же у меня хорошая дирекция, окружение, очень приятные клиентки, как, например, вы.

– Спасибо за комплимент. Если честно, мне кажется, что при вашей компетентности здесь не лучшее для вас место. На мой взгляд, вам нужно работать в настоящем доме люкс. Я никогда не говорила вам, что являюсь коммерческим представителем одного из департаментов фирмы «Nina Ricci»? Думаю, что если вы отправите туда ваше резюме, то они заинтересуются вами. У вас подходящий профиль. Я вам дам фамилию генерального директора департамента аксессуаров Nina Ricci – Paris Smart. Можно спокойно сослаться на меня. Если он спросит мое мнение, то я вас, естественно, порекомендую.

Флоранс вырвала листок из блокнота и написала мне фамилию и адрес директора, а также свою фамилию и телефон.

– Конечно, мне будет очень жаль, что вы больше не будете помогать мне в этом бутике. Вы всегда советовали мне честно, не так, как другие, которые толкали на покупку, даже когда вещь мне совершенно не подходила! Но мне хочется помочь вам, я очень ценю наши отношения. Напишите в эту фирму! К тому же у вас итальянские имя и фамилия, предрасполагающие к работе там!

Флоранс рассмеялась, вслед за ней и я. Горячо поблагодарив ее, пообещала написать. Последнее время я перестала посылать свою кандидатуру на предприятия – у меня была хорошая работа. И потом я очень уставала. Работать приходилось весь день на ногах – в бутике не было принято присаживаться. Сказывалась также моральная усталость после всей череды событий за последние два года. К тому же стиральной машины у нас еще не было, по вечерам приходилось все стирать руками в раковине. Но я все же намеревалась позднее продолжить поиски лучшей работы и зарплаты. Флоранс как будто прочитала мои мысли. Это предложение как с неба упало. Может быть, это и есть для меня возможность «вырасти»? Pourquoi pas?

На следующий день после разговора с Флоранс я отправила в фирму свое резюме вместе с сопроводительным письмом. Но решила пока не ссылаться на нее – мне было любопытно узнать, на что я могла бы рассчитывать сама по себе, моя скромная персона. Написать дополнительное письмо со ссылкой было бы не поздно. Моя кандидатура была «спонтанной», то есть не ответом на объявление, а предложение себя фирме. К моему удовольствию, уже через два или три дня, вернувшись с работы, я обнаружила на автоответчике сообщение секретаря директора фирмы, которая просила перезвонить ей для назначения даты собеседования.

И вот в указанный день я стояла перед внушительной дверью из ценных пород и нажимала на не менее внушительный и затейливый латунный звонок. Дверь открыла секретарь и проводила меня в кабинет директора департамента Nina Ricci – Paris Smart. За столом сидел седой мужчина неопределенного возраста с черными умными глазами. Он вежливо встал мне навстречу. Представился – мсье Мишель Сарач. У нас начался долгий разговор о том, как я оказалась во Франции, где работала до этого и так далее. Присмотревшись, я поняла, что мужчине явно за 70. Но при этом он держался как молодой, полный энергии человек, и видно было, что он очень увлечен своей работой. «Завидная энергетика – такое даже не всякому молодому дано», – невольно подумала я. Наша беседа, очень непосредственная и мало похожая на официальную, длилась полтора часа. В конце концов мсье Сарач взглянул на часы и рассмеялся.

– О, мадам, как мы с вами разговорились! Обеденное время уже в разгаре! Это моя вина, что так задержал вас! Я голоден, а вы? Тут рядом есть хороший ресторан, предлагаю вам продолжить нашу приятную беседу там.

Это было совсем неожиданно. Приятное предложение, но у меня оставалась масса намеченных дел.

– Благодарю вас, мсье. К сожалению, я никак не могу – меня ждут неотложные дела, мне скоро нужно идти.

– Очень жаль! В таком случае, чтобы закончить наш разговор, скажу вам откровенно: в настоящий момент вакансии для вас у нас нет. Но мне очень понравилось ваше резюме, поэтому я решил познакомиться с вами с прицелом на будущее. Теперь, увидев вас, поговорив, я думаю, что вы человек, с которым мне будет интересно работать. И потом… ваши глаза… У вас не просто красивые, но очень чистые глаза – такое теперь редко встречается. Думаю, что такому человеку, как вы, я смог бы доверять. Обычно я не ошибаюсь в людях. Одним словом, ваш телефон у меня есть, позвоню вам. Мне нужно все хорошо обдумать. Возможно, я создам для вас вакансию.

Мужчина радушно улыбался, наблюдая за мной. Я улыбнулась в ответ, поблагодарила за прием. Попрощалась и вышла. Была растеряна и разочарована. При чем тут мои глаза? На работу берут не за «красивые глаза». Странный человек… По манере держаться совсем не похож на директора, как-то все это несерьезно… Зачем Флоранс мне посоветовала его? Наш разговор носил не официальный характер, а он должен судить обо мне по моим профессиональным характеристикам. Чушь какая-то! Или я снова наткнулась на «разговорника»? О какой вакансии может идти речь, которую он, «возможно», создаст? Какая-то болтология…

Но, совершенно неожиданно, несколько дней спустя мсье Сарач позвонил мне вечером домой.

– Здравствуйте, Нина! Я нашел решение – хочу создать пост заведующей стендами – для вас! Фирме это пригодится! Вы, вероятно, знаете, у нас есть стенды-бутики Nina Ricci в больших престижных магазинах Galéries Lafayette и Printemps. Вашей задачей будет контролировать работу продавцов-демонстраторов на этих стендах, формировать их отношение к работе, изучать спрос покупателей и, когда понадобится, замещать демонстраторов. У вас прекрасный контакт с людьми, у вас есть коммерческий потенциал. Помимо этого, мне будет необходима небольшая секретарская работа. У меня уже есть два секретаря, но еще один не помешает. Вы поможете мне также в выборе компонентов при создании коллекций, в работе с поставщиками. Зарплату обсудим отдельно. Ну как, в целом, пост подходит вам?

Предложение, естественно, было очень заманчивым. Но я не хотела обольщаться, пока не подпишу контракт. У меня все же оставалась тень сомнения. Все равно все это было странно… Короче, не хотела радоваться раньше времени – обжегшись на молоке, дуешь на воду.

– Да, мсье, это интересное предложение, спасибо! А когда я смогу увидеть детали контракта?

– Приезжайте в офис, как сможете, только позвоните заранее моему секретарю.

В свой очередной выходной я вновь сидела за столом напротив этого необычного человека. Секретарь принесла нам кофе и проект контракта. Прочитав его, я убедилась, что все было честно. Мсье Сарач сдержал слово, и контракт полностью соответствовал его предложению. Зарплата была ненамного больше теперешней, но помимо нее предусматривались ежемесячные премии. В любом случае я выигрывала по сравнению с настоящим местом работы. И новая должность была совершенно другого уровня – интеллектуальная и даже творческая. Недолго думая, я попросила ручку и поставила внизу контракта свой автограф. Так я вошла в фирму, в которой провела полных десять лет.

Но, прежде чем начать работу на новом месте, мне нужно было расстаться со старым. Самым трудным моментом для меня было предстоящее объяснение с Манон. Я знала, что она расстроится. И я тоже расстраивалась, только лишь представляя себе это. Но отступать не в моем характере – раз я приняла решение, значит нужно идти вперед. Подумав, решила быть с Манон предельно откровенной. Уже хорошо знала ее и чувствовала, что честность – лучшее для того, чтобы она поняла меня и мое решение.

На следующий день, улучив удобный момент, я спросила ее, не могли бы мы поговорить пять минут наедине. Она сразу насторожилась, встревожилась.

– У тебя что-то не так, Нина? Что-то случилось?

Милая, добрая Манон, она относилась ко мне, как заботливая мама, часто беспокоясь за меня, за мое здоровье.

– Нет, нет, Манон, все в порядке! Просто мне нужно что-то сообщить вам.

В ее кабинете я выдохнула и выпалила без обиняков, глядя ей прямо в глаза:

– Манон, мне предложили место, от которого обычно не отказываются. Я не хотела говорить вам об этом раньше, пока не была уверена. Извините, простите! У меня контракт с фирмой «Nina Ricci», я собираюсь уйти отсюда. Мне искренне жаль расставаться с вами, но здесь у меня нет никаких перспектив, а мне необходимо прогрессировать профессионально. Я бесконечно благодарна вам за вашу доброту, за все, что вы сделали для меня! Никогда этого не забуду!

Манон внимательно слушала меня, улыбаясь. Затем сказала с грустью в голосе:

– Мне тоже очень жаль расставаться с тобой, Нина! Я очень привязалась к тебе, именно поэтому все понимаю. И ты права, тебе нужно расти. Я тоже не забуду тебя, ты всегда будешь желанна здесь. Если вдруг у тебя не получится на новом месте – возвращайся. Но от души желаю тебе, чтобы все было хорошо и чтобы ты просто почаще заходила в гости!

Наше расставание было таким теплым и душевным, как будто ненадолго расставались мама с дочкой или любящие старшая сестра с младшей. Я больше не расстраивалась – знала, что скоро обязательно вернусь проведать ее.

Подходило время переезда в новое жилье. «Какой каскад событий – одно за другим! Еще несколько месяцев назад мне даже не приснилось бы такое!» – думала я. Собирая наши немногочисленные вещи, я переходила из одного помещения в другое, вспоминая наш первый день в этой квартире. Теперь он казался таким далеким! Мысленно подводила итог за последние годы и осознавала, что приобрела неоценимый жизненный и человеческий опыт. Все, что с нами произошло, было испытанием, тестом на выживание. И я поняла главное – все преодолимо!

Несмотря на все наши перипетии, эта маленькая убогая квартирка стала для нас с дочкой настоящим убежищем, дала нам тепло и надежду. И сколько в ней пережитого, передуманного, перечувствованного…

Я с благодарностью осматривала облезлые стены и окна, обращаясь к ним почти как к живым. Спасибо этому пристанищу, которое явилось нам спасительным перешейком при переходе на материк новой жизни! Хорошо, что оно было, и хорошо, что теперь оно уйдет в прошлое. А я пойду дальше, вперед, оглядываясь на это прошлое только лишь для того, чтобы никогда не забывать, что в жизни все относительно. Что когда-то моя жизнь была хуже, чем сейчас. И чтобы ценить свое «сейчас».

Возрождение

Во Франции Рождество считается чисто семейным праздником. Поэтому французы проводят его в кругу семьи, с родителями и с детьми, независимо от их возраста.

Мы с Алинкой не составляли исключения. «В чужой монастырь со своим уставом не ходят», я полностью вошла во французский образ жизни. С удовольствием познавала французскую культуру и традиции, следовала им, сравнивая с нашими, сочетая их с нашими. «Двойная культура – это уже богатство», – часто говорила дочке.

В том году мы поставили дома очень маленькую елочку, на которую Алинка развесила конфеты. Вечер провели вдвоем за праздничным столом. Приготовила русские блюда – знаменитый салат оливье, который обожала Алинка, и котлеты с пюре.

Мы чудесно провели вечер, смеясь и дурачась. Я и сама часто чувствовала себя маленькой девочкой, находясь рядом с дочкой, – играла с ней в различные игры и в куклы Барби.

На новогодние праздники я подарила ей большую «говорящую» куклу, с которой она носилась по дому как с писаной торбой, разговаривая, кормя и воспитывая ее. Кукла и вправду была очень похожа на настоящего маленького ребенка – плакала, хныкала и смеялась, а также произносила незатейливые, но очень милые фразы. Вечер закончился, как обычно, обычным Алинкиным балетным выступлением – с переодеваниями, украшениями, макияжем, объявлениями себя разными голосами, сменой ролей. Я вдруг стала замечать в ней несомненную артистичность, видя, как быстро и искусно она перевоплощается. Хореографию она придумывала сама, и я удивлялась ее гибкости и изобретательности. С большой радостью наблюдала за своей девочкой, с удовольствием отмечая, что она снова стала такой, как раньше – веселой и задорной.

А Новый год мы весело встретили с моей подругой Анной и c ее семьей – они любезно пригласили нас встретить его в свою большую элегантную квартиру. Ужин также был на высоте. Но главным достоинством этого дома были, конечно, его добрые и радушные хозяева.

До ухода в гости мы позвонили бабушке с дедушкой, поздравили их с «наступающим». В Москве наступило нелегкое время – продуктов питания в магазинах катастрофически не хватало, был введен карточный режим. Я уже несколько месяцев как начала посылать им бандероли, а затем и ежемесячные коробки с продуктами, благодаря частным грузовикам, которые курсировали между Парижем и Москвой.

Начался 1992 год. Весь январь Париж утопал в праздничных украшениях, еловых ветках с игрушками над входами в бистро и в бутики и в диковинных подсветках. Атмосфера повсюду была радостная, торжественно-приподнятая. Такая же царила теперь и у нас дома. Мы с дочкой с энтузиазмом принялись готовиться к переезду на новую квартиру.

Теперь, когда мое положение более или менее наладилось, я решила возобновить связи с московскими друзьями. До этого я никому не звонила – не хотелось рассказывать про свою нищету, жаловаться на проблемы. У каждого они свои. И мне не хотелось, чтобы люди думали, что я звоню им «поплакаться», в надежде на какую-то материальную помощь. Теперь же все изменилось к лучшему. Хоть мы еще не жили в достатке, но больше уже и не в полной нужде. Я купила международную телефонную карточку по «специальному» тарифу и по коду обзвонила московских и питерских друзей – поздравила с Новым годом, обменялась новостями. Позвонила и Жене Дунаевскому. Он очень обрадовался и много расспрашивал о моей жизни и об Алинке, очень хотел увидеться с нами.

– Масюсь, у нас сейчас идет такой невероятный переворот! Берлинская стена сломана! Наша страна входит в капитализм. Ты не представляешь, что здесь творится! Сложный период, но все это к лучшему! Приедешь – расскажу подробно. А пока звони почаще, и я вам буду звонить. Целуй Алину!

У меня стало горячо на душе. Вернулась ностальгия, снова сильно потянуло в Москву. Но пока не видела никакой возможности вырваться из Парижа, даже хоть на несколько дней.

Новую работу я начала сразу после новогодних праздников. На новом месте коллеги встретили меня не столько приветливо, сколько настороженно и с большим любопытством. Коллектив был на три четверти женским. Все уже знали о том, что шеф создал для меня новую должность, которая изначально даже не предполагалась. Естественно, как обычно бывает в таких случаях, пошли сплетни и пересуды.

С самого начала сотрудники разделились на два лагеря. Одни благоговели перед мсье Сарачем и поэтому воспринимали мой приход как «его желание, которое закон». И другие, которые были настроены критически и считали, что шеф повел себя, мягко говоря… «неправильно». Некоторые женщины временами проявляли ко мне едва скрытую неприязнь, вызванную, скорее всего, банальной завистью. Так как строгий шеф не скрывал своего очень, к сожалению, даже слишком доброжелательного отношения ко мне и неоднократно ставил меня «на пьедестал», ссылаясь на мою «компетентность». Были люди, которым это не пришлось «по вкусу», и я их вполне понимала. Прочитав много книг по психологии и сдав экзамены в университете, я достаточно неплохо разбиралась в этой области. Поэтому предполагала такую реакцию со стороны старых работников – это довольно частое явление. Вела себя сдержанно и доброжелательно по отношению ко всем без исключения, даже к тем, кто открыто показывал свою антипатию. Но и доказывать что-то кому-то не собиралась. Просто стремилась к доброму сосуществованию и была убеждена в том, что со временем у меня со всеми установятся хорошие отношения. Хотя и с самого начала у меня появился круг людей, которые стремились «дружить» со мной, если, конечно, на работе это возможно там, где существует конкуренция. Дружбы с коллегами я не искала, но никого от себя не отталкивала, главное – приятная атмосфера, взаимное уважение. Ведь мы проводим на работе большую часть своей жизни.

Я держалась скромно и не давала никаких поводов для того, чтобы шеф выделял меня. Занималась своей работой, стараясь пореже сталкиваться с ним. Вначале у меня не было постоянного места, и я работала вместе с двумя секретаршами. Но положение осложнилось, когда он приказал оборудовать мне отдельный кабинет рядом со своим. Остальные сотрудники работали по трое-четверо в помещении. Это решение вызвало большое недовольство и шепот за моей спиной. Я попыталась объясниться с шефом, сказав, что меня устроит стол в любой комнате офиса, но он лишь посмеялся и сказал мне, что этот вопрос решает он сам.

Я незаметно втянулась в работу. Все было новым и интересным. Мсье Сарач привлекал меня практически ко всем участкам деятельности департамента – создание коллекций, выбор материй и аксессуаров, работа с поставщиками, переговоры с оптовыми клиентами со всего мира, устные и письменные переводы, стенды и showroom. Я научилась очень многому и могла заниматься любым участком работы самостоятельно. Это был по-настоящему ценный и разнообразный опыт, который мне пригодился много лет спустя и вплоть до сегодняшнего дня.

Как шеф и обещал, он поручил мне, помимо прочего, контроль стендов Nina Ricci в больших универмагах – Galéries Lafayette и Printemps. Я часто ходила беседовать с демонстраторами, изучать спрос клиентов на товары, помогала продавцам советами или конкретными действиями. Иногда замещала их – шеф «подозревал во мне» хороший коммерческий подход. Он не ошибся – продажа у меня хорошо шла, и цифра товарооборота постоянно повышалась. Со временем он поручил мне пост заведующей showroom.

Все было замечательно. Я полностью вошла в работу, получала от нее огромное удовольствие и каждое утро шла в офис как на праздник. Прекрасно осознавала контраст по сравнению с моей прежней работой и моей жизнью вообще. Все было бы замечательно, если бы не одно маленькое обстоятельство, которое позднее переросло в большое осложнение. Как ложка дегтя в бочке меда. Дело в том, что я чувствовала каждый день, что шеф уделяет мне все больше и больше внимания, и не только в профессиональном плане.

Началось это с того, что он взял себе за «моду» звонить мне почти каждый вечер домой после окончания рабочего дня. Обсуждать сделанное на работе, поведение сотрудников, спрашивать мое мнение, давать (чтобы не сказать навязывать) свое. Он уже выяснил, что я развелась с мужем и живу с дочкой одна. Со своей стороны рассказал, что он холостяк, никогда не был женат и детей не имеет. Свободен, как птица. Намекал на то, что мы «оба свободны». Но только если он жил для себя, то я жила для дочери. В отличие от него у меня были заботы и обязанности. Эти звонки и разговоры часами ломали мне вечер, отвлекали от намеченых дел и стали очень сильно отягощать меня. Находясь дома, мне хотелось посвящать себя только Алине и отдыхать после длинного рабочего дня и после домашних обязанностей. Я не знала, как вежливо отучить шефа от того, что уже стало у него привычкой. Он был моим начальником, от которого я зависела, и поэтому не хотела обидеть его резким отказом общаться вне работы. Кроме того, он проявил инициативу – узнав о том, что я должна переехать в новую квартиру, помог мне, бесплатно дав в помощь принадлежащий фирме грузовик с несколькими работниками, которым он за это вдвойне оплатил рабочий день. Вещей у нас с Алинкой в то время было совсем немного, так что переезд прошел очень быстро. И я была крайне признательна шефу за его помощь и надеялась, что он сделал это бескорыстно.

Естественно, я чувствовала себя обязанной и намеревалась как-то отблагодарить его за оказанную услугу. Пока я думала, что бы ему подарить – дорогую ручку или настольный письменный набор, он сказал мне по телефону, что для него было бы «подарком» пойти со мной в театр. В этом я не могла ему отказать. Мсье Сарач заехал за мной на машине вместе со своим шофером. Зайдя в квартиру, он остановился как вкопанный, обвел пространство глазами. Было видно, что поражен скудностью моего жилья, но ничего комментировать не стал. В театре «Chatelet», куда мы приехали, я отметила, что он был одет очень элегантно. Вел себя достойно, но явно пытаясь «ухаживать» за мной, – делал комплименты, временами как бы невзначай клал свою руку на мою. В антракте предложил мне бокал шампанского. Мы чокнулись, пожелав друг другу «Santé!» – здоровья по-французски. И тут он огорошил меня. Многозначительно улыбаясь, глядя в упор мне в глаза, проговорил:

– Нина, вы заметили, что многие люди смотрят на нас, наблюдают за нами? Я думаю, они почувствовали ту гармонию, которая нас связывает. Поняли, что нам хорошо вместе!

Я была так ошеломлена, что даже не нашла слов, чтобы что-то ответить. Лишь вежливо улыбнулась и перевела разговор на другую тему. Но такой поворот в его речах встревожил меня. Невольно подумала о том, что мне явно грозит то, что во Франции называют «конфликтом интересов». Но выхода из этой ситуации пока не видела. Решила не делать преждевременных выводов, а действовать по обстановке.

После нашего первого выхода в театр шеф стал приглашать меня в другие, и в частности, в оперу «Garnier» на балеты, – он понял, что я их очень люблю. Кроме того, посыпались активные приглашения в рестораны. Я ускальзывала от выходов с ним как могла, ссылаясь на то, что Алина боится оставаться вечером дома одна. Но теперь мы проживали в приличном районе, в центре Монтроя, и он не понимал, почему девятилетний ребенок не может побыть вечером дома один. Кроме того, на первые рабочие премии я приобрела, наконец, за «недорого» в комиссионном магазине телевизор. Шеф знал об этом, и, в его представлении, Алина могла прекрасно оставаться вечером перед ним одна.

После моих отказов выходить с ним вечером мсье Сарач начал каждый день приглашать меня обедать вместе с ним во время дневного рабочего перерыва под предлогом обсуждения «рабочих вопросов». Мне пришлось согласиться несколько раз. Но я чувствовала себя очень неуютно, кусок не шел в горло. Так как мои коллеги очень быстро заметили наши совместные выходы, и сплетням не было конца. До меня постоянно доходили слухи, что я – «любовница шефа», обо мне говорили «кодированно», эзоповым языком. Конечно, все это было неприятно – мне не хотелось неприязни и зависти со стороны коллег, которые думали, что шеф осыпает меня подарками. Но, по большому счету, мне было безразлично. Я не собиралась кому-то что-то доказывать. Главное, что сама я знала, что это не так.

Мсье Сарач, насколько я поняла по его рассказам о его многочисленных победах на любовном фронте, был человеком цельным, добрым и гуманным, но со своими, довольно жесткими принципами. И человеком очень авторитарным. Он неоднократно упомянул в нашей беседе, что «никогда не баловал женщин, а давал им только необходимое и учил их жизненной мудрости для их блага, здоровья и счастья». Что они его «любили не за деньги», а за него самого. Я слушала его с улыбкой и задумывалась о том, какой именно «мессаж» он мне шлет. Воспринимала все это как намек с его стороны, как предупреждение.

Шеф не скрывал, что богат, и объяснил мне, что регулярно делает большие пожертвования в благотворительные и церковные фонды. Так как это соответствует его жизненным принципам. Меня это не удивляло – я уже давно поняла, как он устроен, и уважала его за человеческие качества. Поняла так же и то, почему он никогда не женился – в быту он был слишком своенравным человеком, чтобы терпеть рядом с собой женщину с ее «легкомысленными» желаниями и интересами. Да и какой женщине понравится авторитарный и деспотичный муж, постоянно навязывающий ей свои мнения и решения, учащий ее «жизни»? Оноре де Бальзак написал когда-то: «Женщина никогда не любит мужчину, если он становится ее наставником». О, как он прав!

Я постоянно старалась найти компромисс – как с шефом, так и с коллегами. Хотелось покоя, наконец, после длительного периода жизни в постоянном стрессе. Стремилась не портить отношений, лавировать между теми и другими.

Переехав на новую квартиру, я первым делом осуществила то, чего так давно ждала – записала Алинку в консерваторию по классу балета и по классу сольфеджио. До конца учебного года оставалось лишь полгода, но директор все же принял ее после собеседования. Оказалось, что годовая плата была достаточно высокой. Я расстроилась – поняла, что не потяну оплату обеих дисциплин. Алинке придется выбирать. Но все же решила, что до конца учебного года постараюсь платить за обе, чтобы она могла попробывать, понять что есть что и определиться. Дочка с огромным энтузиазмом ходила на занятия и очень быстро прогрессировала, в особенности в балете. Ее хореографом был бывшая звезда парижского оперного театра «Дворец Гарнье» Жан-Пьер Тома (Jean-Pierre Toma). Он перешел на преподавательскую работу после того, как сломал ногу и прекратил выступать.

Пятидесятилетний Жан-Пьер был женат на другой звезде французского балета – Клодет Скуарнек (Claudette Scouarnec). Она также уже давно не танцевала, а преподавала в знаменитой балетной школе Оперного театра в Нантере. Жан-Пьер сразу выделил Алинку в группе. Нашел у нее хорошие данные, по его словам, и в учебном зале часто ставил ее впереди, как пример другим девочкам. Также часто предлагал ей более сложные па, чем другим, тестируя ее. В конце учебного года, когда группа готовилась к экзамену и к зачетному концерту, он неожиданно предложил ей танцевать маленькую сольную партию.

Моя девочка была в восторге – учитель ценил ее! Она удваивала и утраивала усилия, занимаясь дома по вечерам, делая растяжки, часто по часу-полтора-два. Пыхтела, стонала, но продолжала упражнения, хотя было видно, насколько ей это физически трудно. Я удивлялась тому, откуда она брала силы – заниматься поздно вечером дома после такого нагруженного дня – школа, консерватория, приготовление школьных уроков и, наконец, упражнения, растяжки в одиннадцать часов вечера! Я помогала ей растягиваться так, как это иногда делал с ней на занятиях мсье Тома. Поскольку Алина по-прежнему оставалась первой в классе (в школе у нее были только отличные отметки), я не возражала, чтобы она занималась танцами так интенсивно. Думаю, что держалась она на «голом» энтузиазме, забывая об усталости, так как страсть к танцу полностью захватила ее.

Но, как и можно было предположить, извечное явление – вместе с успехами в балете параллельно пришли зависть и неприязнь со стороны девочек из группы (а иногда даже и их мам). Девочки строили козни и делали Алинке мелкие пакости – подкладывали в ее пуанты мелкие камешки, надрывали пачку перед концертом, как-то подменили букет цветов, который она получила после концерта. Да, зависть и ненависть не имеют ни национальности, ни географии. К сожалению, они возможны и имеют место повсюду.

Что же касается уроков сольфеджио, то тут нам с преподавателем не повезло. Большую часть времени вместо информации о сольфеджио пожилая учительница рассказывала детям о своей личной жизни, о своей прошедшей молодости, смакуя лучшие моменты. Во время уроков она регулярно выходила в соседнее помещение выпить чашечку кофе, оставляя учеников одних. Учитель, который думает лишь о своем скором выходе на пенсию, а не о том, чтобы привить ученикам если не любовь, то хотя бы интерес к своему предмету, совершенно бесполезен. К концу учебного года группа распалась, а «учительница» ушла на пенсию. Алина была очень разочарована. Сказала мне, что «сольфеджио это скучно и неинтересно». Я тоже была очень разочарована. Оказывается, в то время, как эта дама выходила пить кофе, она заставляла детей просто бессмысленно переписывать ноты. Она даже почти не играла им на фортепиано, чтобы привить к нему интерес! На что рассчитывала такая «учительница», не понимаю, вероятно, на то, что дети не станут жаловаться на нее. И она рассчитала точно – так оно и призошло. Одним словом, не знаю, как другим детям в группе, но вот Алинке ей удалось отбить желание изучать сольфеджио.

На следующий учебный год в консерваторию должна была прийти другая учительница, молодая. Но у Алинки пропал интерес, и я не стала настаивать, к тому же финансово это было для меня сложно. Хоть и стала зарабатывать больше, но все же недостаточно для того, чтобы оплачивать все, что хотелось, даже в разумных пределах. Жизнь во Франции всегда была дорогой, учеба в том числе. К сожалению, из-за недостатка денег я не могла в полной мере дать дочери хорошее и гармоничное образование с учетом ее способностей и стремлений.

На работе все шло хорошо, и вскоре я узнала даже о некоторых привилегиях для всех сотрудников. У фирмы в собственности были две меблированные квартиры на Лазурном Берегу. Они были куплены с целью снижения огромных налогов предприятия. Каждому работнику по очереди разрешалось ездить туда раз в год – летом в отпуск на две недели. Квартира предоставлялась бесплатно, но все остальное служащий оплачивал сам. Я еще никогда до этого не была на юге Франции и поэтому с нетерпением ждала своего отпуска. Особенно чтобы поехать туда вдвоем с Алинкой.

И вот, наконец, настал день отъезда, которого мы обе не могли дождаться. Мы приехали в маленький уютный городок под Ниццей, спустились от вокзала в центр, где находилась отведенная нам квартира, и у меня от восхищения перехватило дыхание. Перед нами открылся живописный вид, приближенный в моем представлении к райскому саду. Маленькие улочки утопали в зеленых кустах разных видов и форм. Повсюду экзотические растения, пальмы, море цветов! А когда мы дошли до моря, то я поняла, почему берег называется лазурным – необыкновенно красивое игривое море, залитое ярким солнцем, было лазурного цвета! Мы стояли перед ним как завороженные, не в состоянии двигаться дальше. Мягкие ласковые волны набегали на песок, и люди, лежащие на пляже, казалось, все были безмятежно счастливы. Бесчисленные кадки с цветами на набережной, маленькие уютные разноцветные кафе, обвитые зеленью до самой крыши, тишина, мир, покой, улыбки и шум прибоя. И еще запахи… какие невообразимые запахи! Терпкая, дурманящая смесь ароматов цветов и зелени с морским воздухом! Нирвана. Блаженство. Мне невольно пришли в голову строчки из «Песни песней» царя Соломона – поэмы, которую я прочитала в юности и которая поразила меня красочностью описания запахов. Одним словом, это чудесное место показалось мне настоящим раем на земле!

Время остановилось. Но все же я быстро опомнилась – нужно было искать квартиру, положить наши вещи. Мы снова двинулись в путь, уже зная, что забросим вещи и сразу же вернемся обратно, к волшебному морю. Квартира была расположена совсем рядом, в 50 метрах от пляжа. Большая, чистая и уютная, полностью оборудована современной бытовой техникой. Мы быстро переоделись и отправились на пляж. С огромным удовольствием, смеясь, растянулись на больших махровых полотенцах, положенных у самой воды. Нам даже не хотелось разговаривать – мы просто слушали шум набегающих волн, вдыхая дразнящие ароматы. Снова ощущение блаженства! Я почувствовала себя птицей Феникс, возрождающейся из пепла.

Мы с дочкой стремились использовать каждый день, каждый час и каждую минуту, чтобы в полной мере насладиться этим изысканным уголком. С утра пляж, море, купание. Затем, после легкого обеда, прогулки и экскурсии по городу и по соседним местностям, по средневековым сказочным деревушкам, утопающим в цветах, со множеством маленьких ателье художников и скульпторов. И еще поездки на рейсовом автобусе в Монако или в Италию, которые находились совсем рядом. Новые места, новые впечатления, новая красота. И самое главное – море, море – повсюду море! Оно давало нам очущение свободы и счастья. Я давно не видела Алинку такой беспечной, цветущей и радостно-непосредственной, как там. Она танцевала мне свои вариации из концертов не только дома, но даже в парках и на набережной, не обращая никакого внимания на глазеющих на нее прохожих. А также на пляже и в воде – под аккомпанемент веселого щебета птиц и пронзительных криков чаек, как будто возвещающих нам что-то важное, но обязательно что-то радостное. Ощущение эйфории. Мы обе были счастливы. После нашей нищеты, после всех лишений мы действительно чувствовали себя как в раю. Наступила эпоха Возрождения!

Но, наверно, счастье долго длиться не может. Вскоре приехал мсье Сарач, и ощущение магии сразу исчезло. Вместо него появилось ежедневное напоминание о работе. Шеф часто приезжал в это уютное местечко отдыхать и купаться, хотя бы на несколько дней. Но всегда останавливался в гостинице, даже если квартиры не были заняты. Он любил, чтобы его постоянно обслуживали, и он питался исключительно в ресторанах.

Вначале я не придала большого значения сообщению о его приезде и только потом поняла, что в его присутствии мы больше не сможем жить свободно. Накануне вечером шеф позвонил мне из Парижа. Сообщил, что приезжает на следующий день ночным поездом. Просил, чтобы я ждала его утром в квартире, не уходила на пляж. По его словам, ему было необходимо взять оттуда свои вещи, которые он когда-то там оставил. Я расстроилась – это ломало наши планы. Но отказать в просьбе своему начальнику тоже не могла. Утром мы не пошли на пляж. Алинка грустила у открытого окна. Ждать пришлось гораздо дольше, чем предполагалось, – мсье Сарач сначала устроился в гостинице и только потом отправился к нам.

Когда он, наконец, появился в квартире, я поняла, что «вещи» были лишь предлогом. Он и не вспоминал о них. Вел длинные разговоры о том о сем, рассказывал последние новости по работе, о своих знакомых. А когда я вежливо напомнила ему о том, зачем он просил меня задержаться, то в первый момент он не понял, о чем я. Затем, порывшись на антресолях, он вытащил какую-то старую мятую футболку. Мне трудно было поверить, что он пришел именно за ней, что надел бы ее снова. В его положении он мог бы покупать футболки каждый день и выбрасывать их, не стирая, как Карл Лагерфельд.

Было очевидно, что мсье Сарач просто так решил, просто захотел пообщаться с нами. И он воспользовался тем, что я нахожусь в квартире фирмы, в его квартире. К тому же там не было посторонних глаз, как в парижском офисе. Похоже, он рассчитывал, что оставшуюся нам с Алинкой неделю мы проведем все вместе, «одной семьей». Мне было неприятно, что он повел себя несколько бесцеремонно, не считаясь с моими планами, даже не спросив о них. Как и в офисе, сразу начал строить свои, не столько предлагая, сколько навязывая мне свои желания. Недвусмысленно дал понять, что он – хозяин квартиры, и мы здесь находимся благодаря ему. Даже иногда говорил о себе в третьем лице, так и называя себя – «хозяин». И он действительно вел себя как таковой. Все это, естественно, не способствовало тому, чтобы воспринимать общение с шефом как удовольствие. Я с досадой думала о скомканном отпуске и о том, что это будет первый и последний раз – больше на такие просьбы не соглашусь. Будучи в отпуске я не обязана общаться с начальником. Но одновременно понимала свою зависимость от него – мне нужно было зарабатывать на жизнь и, значит, мириться с его капризами. Моя работа была мне жизненно необходима и Алинке тоже, то есть я не имела права на ошибку. В итоге приняла все его приглашения. Вечером мы втроем прогуливались по набережной, благоухающей ароматами, пили безалкогольные коктейли, разговаривали на различные темы, которые его занимали, начиная с работы и заканчивая его личными отношениями с родственниками и знакомыми. Он был очень откровенен со мной. Я ценила это и терпеливо выслушивала «километровые» монологи, понимая, что пожилому и одинокому человеку это было просто необходимо.

Мсье Сарач никогда не пил алкоголя, и я видела, что он очень беспокоится за свое здоровье. Но не знала, были ли у него с ним проблемы – он тщательно обходил этот вопрос, как и свой возраст. Сколько лет ему было, я не знала, но по некоторым признакам предполагала, что в районе 70. К счастью, у него на месте у оказалось несколько старых знакомых – людей его возраста, которые настояли на том, чтобы он составил им компанию в игре в бридж. Таким образом, мне удалось пару раз уехать с Алинкой на полдня в Италию и в Канны, на остров Saint Honorat, знаменитый своим действующим монастырем. Монастырь поразил меня сам по себе и особенно тем, что он являлся одновременно и отелем. Конечно, не нужно думать, что это был отель уровня «Martinez», «Carlton» или «Magestic». Это был отель для аскетов. Желающие могли снять там скромную узкую келью с железной кроватью, столиком, стулом и крестом на стене. И таких людей было немало – тех, кто приезжал туда для «очищения» души и мыслей, а также замаливать грехи. При монастыре находится ресторан, или, скорее, столовая. Монахи сами готовят там пищу, причем очень неплохо. А также рядом с монастырем открыли магазинчик, в котором продают пищевые консервы, сделанные ими самими. Мне лично не удалось пожить там хотя бы несколько дней и очиститься душой. Пишу все это со слов одной знакомой, которая провела там неделю и осталась довольна.

Я надеялась, что шефу в конце концов надоест «играть в семью», что он вернет нам свободу. Тем более, что он действительно вел себя как «папа», который наставляет свою дочь на «путь истинный», давая, а точнее, навязывая свои советы. Я, естественно, выслушивала их с улыбкой, благодарила. Однозначно верила в его искренность, чувствовала ее. Но все хорошо в меру, а мсье Сарач слишком часто переходил границы моей автономии. «Trop c’est trop», – говорят французы. И родителей-то слушаешь далеко не всегда, будучи взрослым, сложившимся человеком, а он все же был посторонним лицом.

Подошел день нашего отъезда в Париж. Шеф собирался возвращаться на два дня позже. Проводил нас с Алинкой на поезд. Пожал мне руку, затем пожал ее Алинке – по-взрослому. Он почему-то всегда был против традиционной французско-парижской традиции прикасаться щекой при встрече и прощании – «bises» – чмоки. Затем мсье Сарач повернулся ко мне, многозначительно посмотрел мне в глаза.

– Нина, вы можете называть меня по имени, Мишелем. Не при других служащих, конечно, а когда мы будем вдвоем.

Я улыбнулась и ничего не ответила. Хотя нужно было бы из вежливости поблагодарить за такой «подарок», за эту привилегию. Я чувствовала, что именно так он это и преподносил, но, конечно же, не собиралась воспользоваться его предложением, встать с ним «на короткую ногу». Более того, хотела избежать этого любым путем. Безусловно, я относилась к шефу с большим уважением и с признательностью за то, что дал мне возможность работать в такой престижной фирме. Но никогда не любила смешивать личные отношения с рабочими, считая, что это может принести только осложнения и неприятности. Мне хотелось, чтобы мсье Сарач оставался только моим шефом, и не больше.

По возвращении в Париж снова начались однообразные будни. Работа-дом-работа. Некоторые коллеги, знающие, что шеф находился на юге рядом со мной, бросали мне двусмысленные намеки. Но я делала вид, что не понимаю, куда они клонят. Вскоре вернулся и мсье Сарач. Теперь он часто приглашал меня в свой рабочий кабинет, прося сделать для него ту или иную работу. Перевести текст с французского на английский, отправить факс, высказать ему мое мнение по поводу выбора материи или аксессуаров для будущей коллекции. Я чувствовала, что мое мнение было для него важно. Поняли это и остальные. Однажды, когда я вернулась в офис после отгула, одна из моих коллег сказала мне с многозначительной улыбкой: «Вчера приезжали поставщики из Италии – мы должны были выбрать образцы. Мнения разошлись. Мсье Сарач постановил: «Завтра придет Нина, она все выберет!» Я только посмеялась этому как забавной шутке. Но поняла, что люди «тестируют» меня и им не нравится, что шеф ставит мое мнение выше мнения старых работников. По его поведению я видела, что он все больше и больше тянулся ко мне. В течение рабочего дня мсье Сарач практически не отпускал меня от себя, а по вечерам, под различными предлогами, названивал мне домой. Это начало сильно беспокоить меня. Я чувствовала приближение кульминационного момента и пыталась всеми возможными способами избежать этого.

Как-то шеф пришел на работу с большим опозданием и сразу зашел в мой кабинет.

– Нина, кажется, я заболеваю… У меня сильные головные боли.

– Мсье, хотите, чтобы я сходила в аптеку, взяла там что-нибудь для вас?

– Пока не надо. Но приготовьте мне чай с лимоном… пожалуйста.

Я кивнула, улыбнулась. Было немного странно, но мне единственной шеф говорил «пожалуйста». Отправилась готовить ему чай на этаж выше, где находились комната отдыха и кухня. У нас была определенная сотрудница для таких целей, как приготовление шефу чая-кофе, но коль скоро он сам попросил меня, то я, естественно, не могла отказать ему в такой мелочи. Бросив в большую чашку с чаем дольку лимона, спустилась обратно. Мсье Сарач сидел в своем кожаном кресле, закрыв глаза и откинув голову назад. Я поставила чай перед ним на стол, но он не обратил на него внимания. Его голос показался мне совсем слабым:

– Нина, положите мне… пожалуйста, руку на лоб… Очень болит голова… мне нужно тепло…

Секунду поколебавшись, я положила ему на лоб правую руку. Застыла. Прошла минута, две. Шеф молчал. Наконец, он произнес:

– Удивительное дело… боль уже почти полностью прошла. Я так и думал, что у вас сильная энергетика. У вас волшебные руки…

Я вздрогнула. Это мне что-то напомнило. Медленно убрала руку.

– Очень рада, что вам лучше, мсье. Пейте чай, пока не остыл. Я пойду, у меня есть срочная работа.

Вернувшись в свой кабинет, я задумалась. К чему это идет?

Наконец, подошел уик-энд. Преимуществом новой работы было еще и то, что теперь я не работала по субботам, как это всегда бывает в коммерции. Офис был открыт с понедельника по пятницу, и целых два дня я могла оставаться с дочкой – заниматься с ней, играть, выходить в магазины и на прогулку. У Алинки появились новые подружки, и она часто приглашала их к нам в гости. Теперь у нее была своя комната с настоящим столом для занятий уроками, свой маленький радиоприемник, интересные настольные игры.

В те выходные я повела дочку с ее подругой в «Цветочный парк» в Венсене – очень красивый, с детскими аттракционами и прекрасными выставками разнообразнейших цветов. Это местечко так же находилось под Парижем, недалеко от нас. Рядом простирался знаменитый Венсенский лес, с огромным прудом, с плескающимися в воде утками. Время от времени мы с Алинкой ходили туда на прогулку, захватив с собой бутерброды и бутылочки с водой. А в самом парке повсюду были расставлены лотки с мороженым и крошечные забавные кафе. Это был маленький городок для семей с детьми, и все было предусмотрено для того, чтобы доставить посетителям удовольствие. А если при этом еще выдавался солнечный день, то всеобщим восторгам не было конца. Так мы провели в парке целый день и вернулись к вечеру домой.

Раздался телефонный звонок. Это был Мишель. Он интересовался нашими новостями, спрашивал, все ли хорошо в отношениях с соседями, не нужна ли в чем-то его помощь. Предосторожности ради, учитывая прежний опыт, я не сказала ему, что мы переехали на новую квартиру. А сам он не мог догадаться, так как при переезде я закрепила за собой наш телефонный номер. Мишель разговаривал веселым голосом, но все же чувствовалось, что настроения у него не было. В конце разговора он признался, что работы так и не нашел. Я старалась приободрить его, внушить уверенность в себе, но чувствовала, что мои слова не доходят до него – он становился временами грустным и рассеянным.

– Спасибо тебе, Нинулечка… ты единственная, кто поддерживает меня…

Попросил поцеловать за него Алинку и повесил трубку. Не успела я отойти от телефона, как снова раздался звонок. На этот раз это был мсье Сарач.

– Нина, куда вы пропали?! Где вы гуляете? Да еще теперь телефон постоянно занят – не дозвониться! – полушутя-полусерьезно произнес он.

Он уже действительно начал разговаривать со мной так, как будто я была его дочкой! Отшутившись, ответила, что у меня куча домашних дел, и закруглила разговор. Шеф казался разочарованным, но это была, как говорится, только его проблема. Я твердо решила, что буду по возможности защищать свое свободное пространство.

Занялась приготовлением ужина. Но тут Алинка, которая слышала мой разговор с Мишелем, подошла ко мне. У нее был глубоко задумчивый грустный вид.

– Мама, а почему папа так плохо со мной обращался? Он не любил меня? Почему мы ушли от него?

У меня сжалось сердце. Конечно, она считала Мишеля отцом. Но никогда до этого не задавала мне вопросов о нем. Я думала, что наше прошлое кануло в Лету, что дочка не помнит наших перипетий.

– Алиночка, Мишель – больной человек. Алкоголизм – очень тяжелая болезнь, трудноизлечимая. Он не сознавал, что делал, и это было совсем не из-за тебя. Просто… так много пьющие люди теряют контроль над собой, ведут себя некрасиво.

– А сейчас он вылечился? Мне жалко его! Мы можем его снова увидеть? Он же мой папа…

Я была в полной растерянности. Не хватало только, чтобы Алина в мое отсутствие ответила Мишелю по телефону и сама пригласила его в гости в новую квартиру! А я знала, что при ее добром сердце она вполне могла сделать это.

– Нет, Алинуся, не вылечился, я ведь сказала тебе, что это трудноизлечимая болезнь. Мне тоже жаль его, но он сам виноват, что много пил. Человек должен уметь сдерживать себя, иметь силу воли. Если Мишель позвонит, когда меня нет дома, ни в коем случае не рассказывай, где мы теперь живем! А теперь все, садимся за стол. Иди, мой ручки!

Но Алинка не двигалась с места – продолжала смотреть на меня удивленными задумчивыми глазами, явно не понимая, почему она не может откровенно поговорить с папой и дать ему наш адрес. Я очень расстроилась, не зная, как лучше выйти из этой ситуации, что делать в будущем. Решила записаться на прием к детскому психологу и спросить совета. В понедельник утром я нашла кабинет психолога рядом с работой и вечером уже сидела напротив симпатичной пожилой женщины. На стенах висели ее дипломы, подтверждающие высокую квалификацию. Я подробно рассказала ей суть проблемы.

– Очень хорошо, что это не родной отец вашей дочери. Единственно правильным решением в этой ситуации будет сказать ей правду. Кто ее отец, где он живет, чем занимается. Пусть ребенок знает, что в Москве есть ее настоящий, родной отец, а не этот мужчина во Франции, находящийся во власти алкоголизма. Более того, коль скоро вы русского происхождения, то наверняка планируете бывать в России? Время идет, девочка растет. Могу сказать вам совершенно определенно: однажды ей кто-нибудь из «добрых людей» откроет правду. И, очень возможно, дочь вам не простит, что ей это откроет посторонний человек, а не вы. Может отойти от вас, начнет разыскивать своего родного отца – такое встречается часто. Поэтому единственный совет, который я могу вам дать, – расскажите ей правду о настоящем отце и объясните, почему вы не вместе. Так она, скорее всего, перестанет интересоваться отчимом.

Я с волнением выслушала ее, обдумала и пришла к выводу, что она права. Глупо, бессмысленно скрывать правду – со временем все тайное становится явным. Возвращаясь в метро домой, я размышляла, как лучше все объяснить дочери. Естественно, не рассказывая ничего неблаговидного об отце, опустив все неприглядные детали. Она не должна думать о нем плохо, ведь что бы там ни было, он остается ее родным отцом на всю жизнь. Независимо от обстоятельств.

После ужина после долгих колебаний я взяла Алинкину мягкую ручку в свои, поцеловала. Она удивленно смотрела на меня своими круглыми доверчивыми глазками.

– Алинуся, мне нужно сказать тебе что-то важное. Когда я встретилась с Мишелем, ты у меня уже была. До этого я встречалась с другим человеком. Он и есть твой настоящий папа. Ты родилась в Москве. А Мишель принял тебя как дочку потому, что мы решили пожениться, жить все вместе. Он думал, что мы останемся так навсегда. Но он оказался… не тем, кем я думала. А твой родной папа – русский. Он живет и работает в Москве, пишет музыку, очень хорошую, надо сказать. С ним наша семья не сложилась, поэтому мы с тобой и уехали во Францию. А о Мишеле не волнуйся. У него теперь своя жизнь, а у нас своя, и нам больше не нужно видеться.

У дочки расширились глазки.

– Мой настоящий папа живет в Москве? А как его зовут?

– Максим. Кстати, не зря тебя так манит балет и ты делаешь успехи. Это гены. Твоя бабушка Зоя, папина мама, в молодости была прекрасной балериной. Ну, хорошо, а теперь будем разогревать ужин. Помогай мне!

Алинка расцвела, бросилась за тарелками. Я вышла на кухню, а она принялась накрывать на стол. Но весь остаток вечера она была задумчивой, хоть вопросов больше не задавала. Я выдохнула с некоторым облегчением.

На следующий день на работе мсье Сарач снова принялся «обрабатывать» меня. Его и мой кабинеты разделяла лишь тонкая дверь. Слышимость была прекрасная, он мог просто позвать меня, но он почему-то всегда звонил мне по телефону.

– Алло, Нина? Зайдите ко мне… пожалуйста…

И уже в кабинете:

– При Русской консерватории в Париже открылся ресторан! Там хорошая национальная кухня, прекрасно готовят – я уже попробовал. Давайте сегодня вечером сходим туда поужинать?

– Спасибо, мсье, но я не могу оставить дочь… Она боится оставаться дома одна.

– Что за чепуха?! Она уже большая девочка, должна понимать! Я сам позвоню ей и объясню!

– Нет, прошу вас, не надо! Она не сможет отказать вам, но потом я буду не спокойна… Посмотрим попозже…

– Ну, как знаете, – буркнул шеф. Нахмурился и углубился в документы, лежащиее перед ним на столе.

Я надеялась, он поймет, что мне не нужны его приглашения, оставит меня в покое. Но, вероятно, думать так было совсем наивно с моей стороны. Через несколько дней он снова вызвал меня в кабинет.

– Нина, у меня опять головные боли! Положите мне руку на лоб… пожалуйста…

Но тут я решила больше не идти у него на поводу. Рассмеялась.

– Мсье, не могу! К вам сейчас собирался спускаться кто-то из сотрудников – я слышала разговор наверху. Думаю, что нас с вами не поймут!

– Ну ладно… Тогда принесите мне чай с лимоном… пожалуйста.

Прошло несколько дней. Больше он не звонил мне по вечерам. Казалось, понял. Я радовалась. Но позднее оказалось, что радоваться было рано. Накануне выходных шеф снова вызвал меня к себе в кабинет. Казался непривычно смущенным – это было так не похоже на него. После небольшой паузы он вымолвил:

– Нина, вы не видите, что я по-человечески тянусь к вам? А вы меня отталкиваете! Не понимаю, почему вы идете против себя! Вы боитесь меня?

– Против себя? Я иду против себя? Не понимаю… что вы этим хотите сказать?

– То, что нам хорошо вместе! Мне хорошо с вами, и я постоянно думаю о вас. Думаю, что и вам тоже хорошо со мной, я почувствовал это, когда мы ходили в театр. И окружающие это почувствовали – я видел, как люди смотрели на нас. Мы хорошая пара! Конечно, я уже не молод, но еще на многое способен… Одним словом… я могу жениться!

Я совершенно обомлела. Это шутка?! Нам хорошо вместе? Люди почувствовали?! Мне с ним хорошо?! Но ведь я к нему ничего не испытываю! Жениться?! Только этого еще не хватало! Я с трудом перевела дух.

– Мсье… мне, конечно, очень приятно ваше внимание… отношение… но я не думаю о замужестве. Я только недавно развелась с мужем и никого не ищу… мне нужно прийти в себя. И потом, я не смешиваю личное с профессиональным.

Я говорила это и ловила себя на мысли, что все это не то. Что я не нахожу нужных слов, аргументов – слишком растеряна. Он вполне сможет ответить мне, что «сразу нам жениться не обязательно», что «мы можем встречаться», что он может меня перевести в другое отделение, чтобы мы не сталкивались по работе и т. п.

– Нина, но это не страшно! Я могу перевести вас работать в другое отделение, для меня это не проблема. Или вы можете не работать вообще, я все возьму на себя. Будете кормить меня вкусными обедами!

Я почувствовала себя еще более неловко. Ощущение, как будто меня собирались посадить в тюрьму. Нужно было расставить точки над «и», дать ему радикальный ответ. Иначе неизвестно, куда все это заведет.

– … Кроме того, мсье, у нас с вами очень большая разница в возрасте. Я знаю, что у вас есть масса прекрасных качеств, и очень уважаю вас, но… не смогу жить с человеком намного старше меня.

Шеф вдруг резко «крякнул», нахмурился и опустил глаза. Наверно, он тоже почувствовал себя неловко, жалел, что оказал мне такую честь, а я не оправдала доверия… Тяжелое молчание. Я не знала, что мне делать, стояла перед ним, как провинившаяся школьница. Наконец он снова поднял глаза.

– Идите наверх, Нина! Нужно отправить факс американскому клиенту. Вам дадут текст для перевода.

Я вышла. Несмотря на неприятный осадок, почувствовала облегчение. Теперь он вряд ли возобновит ухаживания. У него действительно есть хорошие качества – доброта, сочувствие, желание помочь. Но я совершенно не думала связать жизнь с этим человеком. Я чувствовала себя ребенком рядом с ним, и не только из-за разницы в возрасте. Разница действительно очень большая, но еще хуже – его авторитарный, упертый характер. Он хороший человек, но всегда все знает за других – что им нужно для жизни и настаивает на своем. У него на все готов ответ, он уже доказал мне это. И к тому же привык, чтобы все крутилось-вертелось вокруг него. Эгоизм старого холостяка. А при моей свободолюбивой натуре я такого не выдержу. Нет, это просто невозможно! Единственное, что меня теперь волновало после нашего объяснения, снимет ли он с меня ежемесячную премию? Теперь я уже знала, как меняются люди в зависимости от их интересов, и больше не доверяла мужчинам и их красивым фразам. Только действия, только поступки и их результаты – вот то, что единственно реально! А все остальное – «блабла».

Время шло. Шеф вел себя так, как будто ничего не произошло, общался только по делу. Успокоился и больше никуда не приглашал меня. Премию не снял, ура! Я внутренне поздравила его с наличием такой порядочности. Тоже успокоилась, радовалась, что все вошло в мирную колею. С головой ушла в работу, доказывая ему, что в фирму меня приняли не зря. А все остальное не важно.

Но, словно по иронии судьбы, вскоре произошел новый инцидент. Один из моих коллег, Вальдемар, которого мсье Сарач в свое время «откомандировал» помочь мне в переезде на новую квартиру, вдруг начал проявлять ко мне знаки внимания. Он также был «старым холостяком», как и наш шеф, только менее «старым». Моложавый и «в меру упитанный мужчина средних лет». Я была очень признательна ему за его помощь. Он не только помог мне перевезти вещи на грузовике, но и затем возвращался несколько раз со своей личной машиной, чтобы забрать остатки стеклянной посуды, на которую мне не хватило упаковки. Кроме того, позднее он побелил мне потолок и переклеил обои в гостиной, потратив на это несколько дней из своего отпуска.

Как и полагается, я отблагодарила его. Купила подарки и пригласила к нам в гости на ужин. Приготовила блюда «по-русски», с пельменями и блинами. Отужинали втроем с Алинкой «в теплой дружеской атмосфере». Вальдемар без конца шутил, делал мне комплименты, призывая мою дочку согласиться с ним, что у нее «красивая и талантливая мама». Мы дружно смеялись, Алинка охотно подыгрывала ему, для нее это была веселая игра. Мне показалось, что Вальдемар остался очень доволен вечером. А я была довольна тем, что «расплатилась» с ним. На работе у нас установились хорошие доверительные отношения. Каждый день в офисе мы обсуждали текущие новости, шутили за чашечкой кофе, который он каждый раз любезно вызывался приготовить мне. Вальдемар неуклонно и преданно поддерживал меня во всем. Не верил сплетням обо мне и ругался с теми, кто их распространял. Говорил об этом откровенно.

– Мсье Сарач – такой уважаемый человек! Старик, но вот сколько энергии и характера, управляет фирмой железной рукой! Его работа это его жизнь, его страсть – она заменяет ему все! Как люди могут придумывать такие глупости, как связывать вас с ним в интимном плане? Нина, вы ведь девочка рядом с ним! Но не обращайте внимания на дураков! Как говорится, собаки лают, а караван идет.

– Спасибо, Вальдемар, я рада, что вы это поняли. В таких случаях по-русски говорят: «На каждый чих не наздравствуешься», то есть именно так – не стоит обращать внимания. И это именно то, что я делаю.

– Нина, вы настоящая женщина, и вы умеете себя поставить! Я заметил, что мсье Сарач вас очень ценит. Как работника, конечно, но и как женщину тоже… объективно, со стороны. Он сам говорил мне, что вы умная и очень женственная…

Я улыбнулась. Что на это скажешь? Мне меньше всего хотелось обсуждать с кем-то поведение шефа. К тому же «и стены имеют уши». Мы всегда помогали друг другу в работе, и мне казалось, что мы с Вальдемаром стали настоящими друзьями, и даже более того – единомышленниками. Очень ценила его доброе отношение и сама была готова прийти ему на помощь в любой момент. Вообще, я всегда любила дружить с мужчинами – в дружбе они часто проще женщин, без «заморочек». Когда они, конечно, настоящие друзья, как, скажем, Женя Дунаевский, который всегда относился ко мне с уважением и без «задних» мыслей. У меня сложилось впечатление, что и с Вальдемаром было так же. Сложилось до того момента, пока однажды он не пришел в мой кабинет с «конфиденциальным» разговором.

Мсье Сарач в этот день задерживался где-то на совещании вне фирмы. Сев в кресло напротив меня, смерив меня пытливым взглядом, Вальдемар робко произнес:

– Нина, пожалуйста, выслушайте меня и не отвечайте сразу… Я вижу, то есть знаю, что вам очень нелегко живется одной с ребенком. Вы не можете перемещаться как хотите и куда хотите. Знаю, что у вас нет средств, чтобы купить машину. А у меня есть свободные сбережения, которые лежат без дела. Я хочу вам предложить их, чтобы вы купили себе что-то. Сто тридцать тысяч франков [20 тысяч евро] – вполне достаточно на небольшой, но хороший автомобиль. Поверьте, это искреннее предложение, мне действительно будет очень приятно!

Я ахнула.

– Вальдемар, но для меня это очень большие деньги! Я никогда не смогу отдать их вам! Нет, это нереально. Спасибо, конечно, но это нереально!

Вальдемар лукаво улыбнулся, пристально смотрел мне в глаза.

– Не страшно! Возьмите меня к себе личным шофером, вот так долг и разойдется.

Так вот в чем дело! Я поняла намек. В определенном смысле он «покупал» меня. Мне стало очень смешно, захотелось «пошалить».

– Спасибо, Вальдемар! Но я не могу взять ваши деньги. Такое предложение я смогла бы принять только от очень близкого мне человека. Как, например, от мужа или, в крайнем случае, от любовника, но никак не от «личного шофера»!

Я дружелюбно рассмеялась, надеясь, что рассмеется и он. Но Вальдемар обомлел, ошеломленно глядя на меня. Затем покраснел, вскочил с кресла.

– Хорошо, неважно… – он вышел не прощаясь.

Я расстроилась. Видимо, пошутила неудачно, неуклюже. Мой коллега был оскорблен, это было очевидно. Но, с другой стороны, его предложение было достаточно прозрачным. Я ответила ему в том же ключе, как и он. Ясно, что такую сумму мне предлагал не просто так – он не был богатым человеком. Да и далеко не каждый богач сделает такой подарок бескорыстно. «Бесплатный сыр бывает только в мышеловке». Вероятно, он рассчитывал, что мы «сойдемся», будем встречаться, возможно, станем жить вместе. Или даже поженимся. «Возьмите меня личным шофером, вот так долг и разойдется…» – разве это не означало условие? Или что-то уже не понимаю в жизни? Я терялась в догадках.

Ответ на свой вопрос я совершенно неожиданно получила через несколько дней… от шефа! В тот день мсье Сарач вызвал меня «на ковер». Поводом послужил какой-то рабочий момент – отправленный мною факс или письмо. Но шеф был каким-то странным, напряженным. У меня сразу возникла мысль, что за этим что-то стояло, что-то другое, не связанное с работой. Я уже достаточно хорошо знала его, вернее, больше чувствовала, чем знала. Наконец, он «раскололся»:

– Знаете, Нина, ко мне приходил Вальдемар… Поговорил, поделился со мной как с другом. Он очень переживает. Рассказал мне, как делал у вас ремонт, как искренне старался помочь вам с переездом, как предложил вам деньги на машину… Этот человек очень влюблен в вас, и такое отношение нужно ценить. А вы так грубо и бестактно оттолкнули его!

– А в чем заключаются мои грубость и бестактность?..

– Если мужчина вам не нравится, то можно найти деликатную форму отказа! А не сказать ему, что вы можете взять деньги только у очень близкого человека, у мужа или любовника! Это провокация, издевка! Это все равно, что отказать человеку, сказав, что он для вас слишком стар или некрасив! Вы из тех женщин, которые легко влюбляют в себя мужчин, благодаря большому шарму и чувственности, которые исходят от вас. А затем вы играете ими, используя женскую силу, пренебрегая их чувствами! Вам должно быть стыдно!

Ах, так вот оно что! Я поняла, в чем дело. Сведение счетов. Мсье Сарач не смог переварить мой отказ, а самолюбие не позволяло ему упрекнуть меня напрямую. Теперь у него появился удобный повод, и он старается «ущипнуть» меня за счет Вальдемара. Хитер, но и я тоже «не родилась от последнего дождя», как говорят французы. Мне снова стало очень смешно, снова проснулся дух озорства. Игра так игра. Ответила шефу с невинной улыбкой:

– Мсье, вы шутите? Не понимаю, в чем вы меня упрекаете. Я играю Вальдемаром? Каким образом? Тем, что ответила ему откровенно? Я не влюблена в него и не давала ему никакого повода думать так. Нашла его предложение неуместным – не на уровне нашего статуса «коллег». Меня оно ставит в неловкое положение. Или вы считаете, что должна была стать любовницей Вальдемара? Ради машины? Или за то, что он помог мне с переездом и с ремонтом? Но ведь я уже отказала одному, даже гораздо более достойному человеку, чем он. Так разве это было бы справедливо?

Шеф пришел в замешательство. Явно не знал, что ответить мне, смотрел в одну точку. На лице отразилась палитра эмоций – от удивления и растерянности до смущения. Но он достаточно быстро пришел в себя и заговорил уже более миролюбивым тоном:

– Нет, Нина, вы не так поняли меня… Я не говорил, что вы должны были бы стать его любовницей, вовсе нет! Вы в целом правильно поступили. Я говорю только о форме, а не о содержании. Просто вы могли это сделать более деликатно, чтобы не обидеть его…

– Я никак не предполагала, что он обидится, что придет жаловаться к вам. Хорошо… Чтобы сделать вам приятное, я извинюсь перед ним. Поскольку вижу, что вы очень переживаете… из-за Вальдемара.

– Нет, Нина, ни в коем случае! Он не жаловался, а рассказал мне это по секрету… Поделился со мной как с другом, так как мы очень давно знакомы – еще до того, как он начал работать у меня. Я сказал вам это, рассчитывая на ваш такт, на то, что все останется между нами.

Мне захотелось расхохотаться. Я уже вошла в «струю», не хотела останавливаться.

– На мой такт?! Мсье, но вы ведь только что обвинили меня в отсутствии его? Так как же вы могли на него рассчитывать?

Я понимала, что веду себя нескромно, это была провокация. Но что-то говорило мне, что я могу себе ее позволить. Мсье Сарач был обескуражен. Резко замолчал, опустив голову, пряча глаза, как школьник, как всегда, когда был смущен. Похоже, я загнала его в «пятый угол». Но продолжала с такой же невинной улыбкой:

– Хорошо, я понимаю вас. Извиняться не буду. И обещаю вам, что подумаю, как искупить свою вину перед ним. Наверно, вы правы – раз он так сильно влюблен в меня, то это нужно ценить. Я пересмотрю его кандидатуру!

Теперь шеф ошеломленно и подозрительно смотрел на меня, лицо застыло, как маска. Мои намерения ему явно не пришлись по вкусу, хотя и мог бы порадоваться за «друга» (шучу, конечно!). Но старая закалка спасла его. Не стал усугублять – через мгновенье снова овладел собой, принужденно рассмеялся:

– Нина, ну, ладно, хватит шуток, идите работать!

Я вышла в коридор и тихо расхохоталась. Ситуация и правда сложилась комичная. Просто иллюстрация к поговорке «Не рой яму другому, сам в нее попадешь». Шеф хотел «отыграться» за мой отказ, но сам поставил себя в глупое положение. В течение рабочего дня я несколько раз вспоминала наш разговор и вновь начинала беззвучно хохотать. Коллеги смотрели на меня с удивлением и любопытством. Как сейчас модно говорить, мсье Сарач «сделал мой день».

Конечно, я играла с огнем. У него была власть, и он мог оставить меня без премий или даже уволить. Но интуиция говорила мне, что он не пойдет на это. Шеф был человеком со своими странностями и причудами, но порядочным и лишенным мелочности. Кроме того, почувствовала, что, изменив поведение и разговаривая с ним подобным тоном, я поставила себя на равных с ним, заставила себя уважать. Перешагнула через рубеж, через который никто до этого с ним не перешагивал. Все служащие боялись его, так как в гневе он бывал страшен. Люди не осмеливались перечить ему или спорить, все его приказы выполнялись беспрекословно. Я была единственной, кто говорил с ним без обиняков, называя вещи своими именами, высказывала свое мнение. И далеко не всегда приятное мнение, когда это касалось работы или капризов, которые он себе иногда позволял. Высказывала, когда чувствовала свою правоту. Удивительно, но шеф внимательно выслушивал, считался с ним и никогда не обижался на меня за это.

Когда я заболевала, мсье Сарач переживал за меня, почти как за члена семьи, и всегда стремился помочь. И помогал, будь то я, Алина или мои родители, которые неоднократно приезжали ко мне. Он стал нам хорошим другом. А в фирме у меня сложилось особое, привилегированное положение – я считалась «правой рукой» шефа. С течением времени мои коллеги приняли это без неприязни, просто как данность. И так продолжалось в течение десяти лет моей совместной работы с ним, вплоть до его ухода. К несчастью, в один ненастный день мсье Сарач вышел из своей квартиры и упал. Больше уже не поднялся. Но это произошло несколько лет спустя.

Вальдемару я, естественно, ничего не сказала о разговоре с шефом – я давным-давно взяла себе за правило держать свое слово и никогда никого не подводить. Держалась с ним мягко и дружелюбно, как будто ничего не произошло. Старалась по возможности оказывать ему услуги в работе. Но после того случая он начал тщательно избегать меня. Вплоть до того, что сразу выходил из комнаты, в которую я заходила. Видимо, он и в самом деле был влюблен, и мои слова задели его «за живое». Но я знала, что ничего не могла ему дать, кроме дружбы, – физически он не притягивал меня. А просто дружба не устраивала его, это было очевидно.

Тем временем у нас с дочкой произошло радостное событие – летом к нам в гости на месяц приехал папа. Я договорилась с мсье Сарачем – взяла на две недели отпуск и отвезла папу и дочку на Лазурный Берег. По любезному предложению шефа мы снова остановились в одной из квартир фирмы. Погода стояла прекрасная, море, как всегда, было волшебным. Воздух благоухал цветами. Шум прибоя и загадочный крик белоснежных чаек буквально завораживали нашу маленькую компанию. После продолжительной прогулки по побережью папа сказал мне:

– Спасибо тебе, доченька! Вот уж не думал, что перед смертью попаду в рай!

Эти слова очень расстроили нас с Алинкой – зачем думать о смерти, когда мы встретились после долгой раздуки, да еще в окружении такой красоты – моря, солнца, пальм, цветов? Но я была вынуждена с болью признаться себе: папа и в самом деле очень сильно постарел. Мы принялись вдвоем с Алинкой успокаивать дедушку, что он не должен думать о грустном, так как «мы рядом», что он «должен жить долго хотя бы ради нас». Чтобы поднять папе настроение, я купила ему две пары модных шорт с рисунками. А также красивые летние брюки и пару рубашек «sport-chic». Модную кепку с большим козырьком. Папа стал совсем похож на европейца. Эта одежда очень хорошо сочеталась с его тонким, интеллигентным лицом и высокой худощавой фигурой. У меня радовалось сердце, когда я видела, какое огромное наслаждение он получал от моря и пляжа. Фотографировала его повсюду, стремясь запечатлеть счастливые мгновения, которые могли уже не повториться в будущем. Время показало, что я была права. Восточная мудрость гласит: «Хорошие моменты нужно стремиться растягивать до предела, уметь получать от них максимальное удовольствие». Теперь я вспоминаю эти моменты с тихой радостью. Надеюсь, смогла сделать для папы что-то важное для него, отдать часть «долга» за его заботу, любовь и преданность мне.

По вечерам я с удовольствием готовила своим двум любимым «человекам» душистый китайский рис с овощами и с куриным филе, или спагетти «аль денте» с различными томатными соусами и с тертым пармезаном. Сопровождая все это зеленым салатом «летю», ароматными маленькими итальянскими помидорками, огурчиками и петрушкой. А вскоре, к моей неописуемой радости, я, наконец, нашла в одном магазинчике и любимый укроп. Каждая наша трапеза проходила в безмятежной радости, веселье и единстве, и я внутренне гордилась тем, что смогла все это организовать. Также мы ездили в близлежащие местности – показать дедушке Сен-Агнес, Рокбрюн, Монте-Карло, а также Италию. Итальянский капучино – самый лучший, когда его пьешь именно в Италии, и мы втроем дружно «баловались» им. Так мы провели замечательный отпуск – простой и незатейливый, но необыкновенно приятный во всех отношениях. Главным было то, что мы были все вместе, объединенные нежностью и любовью друг к другу.

По возвращении в Париж весь остаток времени до окончания гостевой визы папа гулял по городу, фотографировал достопримечательности, изучал историю Франции. Он до последних дней своей жизни оставался деятельным и жаждущим знаний человеком. Владея тремя языками, папа делал переводы книг и писал стихи. Он всегда говорил мне, что «мы учимся всю жизнь». Именно благодаря его воспитанию я выжила с малышкой в тяжелых условиях во Франции и не сломалась. Папа сумел привить мне такие важные жизненные принципы, которые направляли меня и давали мне моральные и душевные силы. Огромное спасибо ему за все!

Месяц до окончания папиной визы прошел быстро, и в день отъезда мы с Алинкой проводили папу и дедушку в аэропорт. Было очень грустно видеть, как сильно он «сдал» физически, даже отпуск на море не омолодил его. Все же я надеялась на лучшее, на то, что папа проживет еще долго и приедет к нам снова. Произносила это ему как заклинание, просила его «держаться», лечиться, беречь себя.

После отпуска мы снова с головой ушли кто в работу, кто в учебу. Алинка очень радовала меня своими школьными и балетными успехами. Она росла добрым и жизнерадостным ребенком, очень чувствительным и изобретательным. Начала красиво рисовать и писать стихи. По-прежнему была первой в классе. Ее сочинения, рисунки и стихи постоянно выставлялись на школьных выставках. Я с большим удовольствием ходила на школьные собрания, выслушивая комплименты, которые каждый преподаватель делал мне о ней. Было приятно и одновременно забавно слышать, как каждый из них находил в ней способности именно в своей области и советовал мне в дальнейшем «направлять ее именно по этому пути». Помимо прочего, они особо подчеркивали ее «доброе сердце» – как оказалось, Алинка часто помогала в учебе отстающим детям и на переменках делилась конфетами или печеньем, которые приносила из дома. Она никогда не рассказывала мне об этом, видимо, считая это «в порядке вещей». Меня не очень удивило, когда это рассказала учительница – я уже знала за ней такие проявления. И чувствовала гордость за дочь, за то, что она росла хорошим человеком.

Единственное, что несколько омрачало мою вполне стабильную и счастливую жизнь, было то, что с тех пор как я рассказала Алинке, кто ее родной отец, она загорелась страстным желанием увидеть его. По ее словам, у нее в памяти всплывали какие-то обрывки воспоминаний от встреч с ним в Москве. Я очень удивлялась, ведь тогда она была еще совсем крошкой. Дочь принялась постоянно упрашивать меня «позвонить папе». Но я упорно отказывалась, ссылаясь на то, что у меня нет его телефона. Вспоминая нашу последнюю встречу и то, что он даже не поинтересовался дочерью, я думала, что он не захочет общаться с ней. И, главное, я опасалась новых разочарований для своей девочки и для себя тоже. А Алинка то успокаивалась на какое-то время, то вновь и вновь поднимала эту болезненную для меня тему. Просила позвонить московским друзьям, чтобы они разыскали координаты Максима. Я тянула время как могла в течение года, надеясь, что, будучи сильно загруженной в школе и в консерватории, она постепенно забудет о родном отце.

Ее хореографы, мсье Тома и его жена Клодет Скуарнек, часто устраивали благотворительные спектакли в клиниках, госпиталях и в домах старости, привлекая к выступлению юных танцовщиц из школы при оперном театре «Дворец Гарнье». Однажды Жан-Пьер Тома пригласил Алину выступить вместе с ними с ее сольной вариацией на тему Клода Дебюсси. Это был для нее прекрасный не только артистический, но и общечеловеческий опыт – Алина танцевала перед больными или старыми, немощными людьми, внося лучики радости в их тяжелую монотонную жизнь. Кроме того, ей это давало понятие о страдании, сострадании и о ее личных возможностях для того, чтобы хоть немного скрасить жизнь этих людей. Дочь быстро поняла и очень радовалась своей маленькой миссии. Так ее впервые увидела жена мсье Тома, Клодет. Алина ей понравилась, и с тех пор ее приглашали участвовать во всех представлениях. Моя девочка была в восторге – Клодет одалживала маленьким танцовщицам воздушные платья и пачки из костюмерной легендарного оперного театра, и для дочки это было огромным подарком, о котором она могла только мечтать. Она уже прекрасно знала звезд французского и русского балетов, бесконечно восхищалась ими, и это давало ей возможность хотя бы виртуально соприкоснуться с «большим» балетом.

Время от времени я покупала билеты в парижские театры на классические и современные балеты, и, таким образом, Алина была знакома практически со всеми репертуарами. Кроме того, в одном маленьком книжном магазине я случайно натолкнулась на видеокассеты с русскими балетами. Дочка смотрела и пересматривала их много раз, восхищаясь пластикой и техникой Екатерины Максимовой, Майи Плисецкой, Натальи Бессмертновой, Анны Павловой и других известных русских балерин различных эпох и школ. После просмотра каждой кассеты Алинка обычно мастерила себе очень своеобразные костюмы из моих полупрозрачных кофт и устраивала домашний спектакль, стараясь как можно точнее воспроизвести увиденное. Танец стал для нее настоящей страстью.

При большой загруженности в учебе время проходило быстро. В августе 1993 года Алинке стукнуло 10 лет. Мне было очень интересно наблюдать, как дочка развивается умственно и физически, разговаривать с ней на любые темы. Она стала очень рассудительной девочкой, с очень взрослыми и оригинальными для своего возраста суждениями. Часто успокаивала меня, когда у меня возникали какие-то мелкие неприятности, давала мне удивительно разумные советы, старалась помочь, как могла. Алина постепенно становилась личностью.

Однажды произошел случай, в котором моя дочь раскрылась с совершенно новой и неожиданной стороны. Она просто до слез поразила меня. В нашей квартире имелась маленькая кладовка, набитая старой утварью. Как-то мне понадобился коврик, лежащий на верхней полке. Протиснувшись в узкое пространство, я попыталась ухватить его за край, но мне мешала дверь, которая открывалась вовнутрь. Вывернувшись так, чтобы встать за ней, я не успела опомниться, как дверь захлопнулась за моей спиной! Я очутилась в темноте, в узком, как пенал, помещении, забитом вещами. Меня охватила паника. Невозможно повернуться и нечем дышать – я начала задыхаться! Жуткое состояние, которое не пожелаю никому. Я в отчаянии дергала за ручку, но она не срабатывала – было невозможно открыть дверь изнутри! Задыхаясь все больше, я сильно закричала. На мой крик прибежала из своей комнаты Алинка – к счастью, она оказалась в тот момент дома. Тоже пробовала открыть дверь со своей стороны, изо всех сил дергала за ручку, но защелка не поддавалась – дверь была заблокирована с двух сторон. Секунды показались мне вечностью, было ощущение, что вот-вот потеряю сознание. Поняв мое критическое состояние и то, что просто так дверь не открыть, моя девочка начала разговаривать со мной спокойным, хладнокровным тоном, успокаивать меня. Совсем как взрослая, совсем как настоящий психолог:

– Мамочка, не плачь, все будет хорошо! Я найду решение. Только не волнуйся, с тобой ничего не случится, это точно. Я уже придумала, я знаю, что нужно делать! Только не волнуйся, дыши глубоко! Я здесь, я рядом с тобой. Сейчас открою дверь, свинчу замки. Только не бойся, не плачь! Вот я уже иду за отверткой. Мама, ты слышишь меня? Дыши глубоко! Вот уже взяла отвертку. Не волнуйся, не бойся! Я уже стою перед дверью. Сейчас отвинчу! Вот, ты слышишь, я уже винчу. Только дыши глубоко! Вот, уже почти… осталось еще совсем чуть-чуть! Вот! Все, есть!

Я услышала, как Алинка отдирает ручку от двери. Одновременно отвалилась и ручка с моей стороны. В тот же миг дверь распахнулась. Ощущение неожиданного чуда. У меня потоком катились слезы – я была растрогана до глубины души. Моя девочка спасла меня! Как она сумела, как догадалась, что именно делать? Я не уверена, что сама смогла бы. А она, ребенок, смогла! Выбравшись наружу, я со слезами прижимала дочь к груди. У меня было такое чувство, как будто я родилась заново. А Алинка гладила меня по голове, продолжала успокаивать таким же серьезным, взрослым голосом:

– Не плачь, мамочка! Теперь уже все хорошо! Я специально все время разговаривала с тобой, чтобы ты не боялась. Вот видишь, все получилось. Не плачь!

Но я продолжала плакать – от счастья, что у меня есть такое сокровище.

На празднование своего десятилетия Алина пригласила домой несколько девочек и мальчиков из своего класса. Я приготовила им «сладкий» стол со множеством лакомств и с детским шампанским «Shampoony», которое обожают все дети без исключения. Подарила дочурке недорогой, но все же хороший музыкальный комбайн, в который входила «вертушка» для дисков, магнитофон и устройство караоке с микрофоном. Дети веселились, как бесята, без устали танцуя и прыгая, вырывая друг у друга микрофон. Я оставила их одних в салоне, чтобы не мешать празднику – в такие моменты мама всегда лишняя. К вечеру, вдоволь наигравшись, дети разошлись, довольные и счастливые. Я дала им «на дорожку» с собой конфет. Алинка осталась очень довольна празднованием и подарками, без конца целовала меня, благодарила за комбайн. Она росла очень ласковым и нежным ребенком. Я просто таяла от ее душистых поцелуев и от признаний в любви, которые она мне часто делала – чувствовала себя совершенно счастливой. Все-таки дети – это самое гениальное изобретение человечества!

Перед сном я пришла, как обычно, в дочкину комнату поцеловать ее на ночь, укрыть и пожелать приятных сновидений. И тут, в постели, серьезно глядя мне в глаза, она снова задала мне уже ставший традиционным, тяжелый для меня вопрос:

– Мама, твои друзья в Москве еще не нашли папу Максима?

– Пока нет, Алиночка, спи… У тебя скоро выступление, подумай, что ты наденешь. На днях мы с тобой съездим в магазин «Repetto», поищем тебе красивую пачку, которую ты хотела. А пока спи сладко! Спокойной ночи, мышка… – я меняла тему.

– Спокойной ночи, мамочка!

Закрыв дверь в ее комнату, углубилась в свои мысли. Прошел год, а Алина не забыла о существовании родного отца. Значит, психолог права – чем дальше она будет расти, тем больше будет стремиться узнать, понять, кто и какой он. Будет познавать себя и будет, естественно, искать свои истоки, корни. Мне не удастся избежать новых вопросов. Все это не может продолжаться до бесконечности, должен быть выход из этой ситуации. Нового телефона Максима у меня не было. А мысль о том, чтобы обратиться к Зое Ивановне, я сразу отмела по понятной причине. Вспышкой возникла идея: ну, конечно же, позвонить Жене, все рассказать, спросить его мнение!

На следующий вечер, пока Алинка была на уроке танцев, я набрала его номер. Мой добрый и отзывчивый друг внимательно выслушал меня и сразу предложил стать посредником.

– Нинуся, я считаю, что это правильное решение! Девочка должна знать родного отца и видеться с ним. Она же, наверно, уже его не помнит – ты говорила, что ей было полтора годика или чуть больше, когда Макс общался с ней. Ладно, завтра постараюсь выяснить, где он находится. Давно не пересекался с ним – не люблю тусовок! Но обязательно разыщу его и переговорю по вашему вопросу. Позвоню, как только будут новости. Целуй за меня Алину…

Женя снова подтвердил мне, что он нам не только настоящий друг, но и настоящий родственник. Действительно, он был единственным из семьи Максима, кто относился к нам по-родственному. Искренне беспокоился, переживал за нас. Уже на следующий вечер он перезвонил мне.

– Масюсь, это Геня. Ну вот, слушай! Сегодня дозвонился до Максима. Серьезно поговорил с ним, все объяснил. Он сказал, что на днях обязательно свяжется с вами. Я дал ваш телефон. Буду очень рад, если все сложится. Сообщи мне, как пройдет, если все будет в порядке. Удачи!

Через несколько дней вечером зазвонил телефон. Я сняла трубку. Жизнерадостный, так хорошо знакомый голос.

– Нина, привет, это Максим! Женя звонил мне, все рассказал. Очень рад, что вы нашлись! Знаешь, я и сам вспоминал вас последнее время, очень хотел встретиться. Нужно обязательно увидеться! Постараюсь организовать поездку в Париж. Передай мне, пожалуйста, Алинку! Да, вот еще. От мамы привет, она просит, чтобы ты прислала Алинкины фотографии, она очень хочет ее увидеть. Адрес старый. Я перезвоню тебе на днях. Так где там Алинка?

Максим разговаривал так, как будто мы никогда и не расставались, как будто последний раз виделись лишь только вчера. То есть в своей обычной непосредственной манере. Опомнившись, я пошла за дочкой.

– Алиночка, ну вот, папа и нашелся! Это он звонит, иди поговори с ним!

Алинка подбежала к телефону и, к моему большому удивлению, вела разговор совершенно в такой же непосредственной манере, как и он! Без тени стеснения или смущения. Как будто видела его только вчера! Две минуты спустя сказала: «Я тоже целую тебя!» и повесила трубку. Ее глаза горели.

– Папа сказал, что мы долго по телефону говорить не будем. Что он скоро приедет, и тогда поговорим! Что он целует меня!

– Ну что же, Алинуся, я очень рада…

Смотрела на дочку, пытаясь понять ее внутреннее состояние. А внешне она просто сияла от радости.

Как только у меня появилось немного свободного времени, я сделала подборку Алинкиных фотографий и отправила их на адрес Зои Ивановны. Максим перезвонил нам десять дней спустя, на несколько минут.

– Нинуля, сегодня получили фотографии, большое спасибо! Мы с удовольствием все пересмотрели несколько раз! Мама целует вас обеих. Она в восторге от Алинки особенно там, где она в пачке и на пуантах! Передай мне ее на минутку, я скажу ей это.

Я видела, как дочка внимательно слушала, прижав трубку к ушку, кивая головкой. Затем произнесла финальное «целую!» и повесила трубку.

– Папа сказал, что я бабушке очень нравлюсь на пуантах! Бабушка была балериной! – торжественно сообщила дочь. Она снова сияла.

Вскоре Максим позвонил нам снова. Сказал, что оформляет визу и намеревается быть в Париже в январе 1994-го, сразу после своего дня рождения. До этой даты оставалось еще два месяца. Алинка принялась терпеливо ждать. Ей вскоре предстояло несколько предновогодних благотворительных концертов-спектаклей, и она очень сожалела, что папа не сможет присутствовать на них.

– Мама, а папа не сможет приехать раньше? Я хочу станцевать ему посвящение.

Меня очень рассмешили ее слова.

– Нет, мой Аленький цветочек, не сможет! Но вот когда он приедет, ты пригласишь его на урок в консерватории. Это будет как спектакль, вот тогда и «посвятишь» ему свое выступление.

Алинка согласилась и попросила купить ей красивые праздничные открытки – через месяц ей нужно будет отправлять поздравления к Рождеству и Новому году в Москву четверым людям – папе, двум бабушкам и дедушке.

За несколько месяцев до всего этого в моей личной жизни произошло одно событие. В один из выходных дней мы с дочкой были приглашены к Морисетт на обед. А вечером мы с Морисетт собирались идти вдвоем в оперный театр на площади Бастилии, на «Дон Кихота» в постановке Рудольфа Нуреева. Мне повезло, что муж Морисетт был в отъезде, и поэтому она пригласила меня в театр вместо него. Они оба были большими театралами и покупали билеты заранее. Но работа мужа была связана с частыми поездками за границу, и иногда Морисетт делала мне такие подарки. Она была очень привязана ко мне и к Алинке и каждый раз стремилась сделать нам что-то приятное.

Спектакль был великолепным. Очень сильный состав, и звезда балета, танцующая главную партию, Сильви Гилем, была просто божественна. В антракте мы вышли в холл. Морисетт отлучилась в дамскую комнату. В этот момент ко мне подошел высокий импозантный мужчина, на вид плюс-минус пятьдесят лет.

– Добрый вечер! Извините за беспокойство. Я давно заметил вас, еще перед началом спектакля. Вы разговаривали с другой дамой. Мне очень понравился ваш легкий мелодичный акцент. Можно поинтересоваться, откуда вы?

Это было очень неожиданно, но приятно. Я улыбнулась.

– Из России…

– Замечательно! Очень люблю вашу страну! Я недавно был в России по работе, покупал там лес, то есть дерево. Красивая страна, приятные люди! Вы позволите мне предложить вам бокал шампанского?

– Благодарю вас, но это не очень удобно… Сейчас вернется моя подруга, мы пойдем в зал. Скоро начало второго отделения.

– Понимаю. Тогда я мог бы пригласить вас на бокал завтра днем или к вечеру? Я живу под Лионом, но регулярно приезжаю в Париж по делам бизнеса. Сегодня после работы решил пойти в оперу, чтобы не оставаться вечером одному. И правильно сделал… Мне было бы очень приятно увидеть вас снова!

Я задумалась – почему бы нет? Мужчина производил впечатление приличного, культурного человека. Его любезно протянутым «Монтбланом» черканула свой номер телефона на программке, которую он мне подставил. На прощанье сказал, что его зовут Рене, что позвонит мне в воскресенье утром.

Морисетт задерживалась, и я пошла поторопить ее. Больше в тот вечер этого человека не видела, он оказался ненавязчивым. Спектакль был сказочно красивым и романтично-возвышенным, мы получили огромное удовольствие. Когда представление закончилось, зал еще долго содрогался от оваций. Мы с Морисетт тоже оставались на месте, стоя выражая наше восхищение. Затем Морисетт забросила меня на своей машине домой. Алинка была счастлива, когда я ей вручила программу с красивыми фотографиями танцоров в различных па.

Утром позвонил мой бывший муж. Как раз накануне я внутренне порадовалась, что он не звонил нам последнее время. Как говорят во Франции, «нет новостей – хорошая новость». Надеялась, что Мишель успокоился, что тоже начал новую жизнь. Но он оказался легок на помине. В разговоре был спокойным, дружелюбным и грустным.

– Очень скучаю по вам, – несколько раз повторил он.

Я перевела разговор на другую тему. Спросила о работе, устроился ли куда-то, все ли у него в порядке. Мишель ответил «да», но я совсем не была уверена в том, что это правда. Чувствовалось, что ему было плохо, что ему хотелось моей поддержки, видимо, потому и звонил.

– Не расстраивайся, Миша, у тебя еще все будет хорошо, все получится, если ты этого хочешь по-настоящему! Твое будущее зависит только от тебя. Не опускай рук, ты молодой, умный и талантливый, у тебя все еще впереди. А если у нас с тобой не получилось, значит, просто не судьба. Не нужно расстраиваться!

Я говорила все это и с досадой ловила себя на мысли, что провозглашаю прописные истины. Но что-либо другое не приходило мне на ум. Хотя, возможно, истина и заключается в прописных истинах? Не грех и повторить?

– Нина… я знаю, что наделал много ошибок и очень виноват перед тобой и Алиночкой… Прости меня! Очень хочу вас увидеть, я люблю вас.

Я чувствовала себя стесненно. Мишель явно очень страдал, а я ничем не могла помочь ему, кроме как общими фразами. Выступать в роли психолога тоже не хотелось.

– Миша, ты и сам знаешь, что я давно простила тебя, иначе не стала бы разговаривать. Но… давай больше не будем говорить на эту тему. И видеться не нужно, это ни к чему. Но знай, что я верю в тебя и желаю тебе счастья! А сейчас, извини, мне нужно уходить.

Я повесила трубку и совсем расстроилась – снова вернулись тяжелые воспоминания. Мои мрачные мысли перебил новый телефонный звонок. Это был Рене.

– Нина, добрый день! Не хотел беспокоить вас после спектакля. Какие впечатления? Я получил огромное удовольствие. Тем более, что разделил его с вами! Очень рад нашему знакомству!

– Спасибо, Рене! Спектакль действительно был восхитительным. Будь моя воля, ходила бы на балетные представления каждую неделю!

– Я думаю, что любовь к танцам это в вашей культуре. Русский балет самый лучший! Но, скажите, где и когда мы сможем встретиться? Сегодня вечером я должен возвращаться в Лион.

Мы договорились о встрече возле оперного театра «Дворец Гарнье» в центре Парижа. Закончив домашние дела, я поцеловала Алинку, делающую уроки за столом перед телевизором, и уехала. Меня всегда поражала ее мания делать школьные задания перед включенным телевизором! Уверяла меня, что ей это не только не мешало, но и помогало! Но я больше не делала ей замечаний, так как при этом она умудрялась оставаться первой ученицей в классе.

Рене ждал меня перед ступеньками оперного театра, как мы и договаривались. Теперь это место в Париже стало традиционным местом встречи русских туристов, отправляющихся на экскурсии с гидами. Забавно то, что я заложила эту традицию одной из первых. Это место притягивало меня с самых первых дней моего пребывания во Франции, еще задолго до того, как для русских людей открылись французские границы.

Я увидела Рене издалека, сразу узнала его. Высокий, прекрасно одетый, надушенный. Пригласил меня в бистро «L’Antracte», находящееся совсем рядом с театром. Мы поднялись на второй этаж, откуда в огромное окно был хорошо виден роскошный барельеф здания. Началась беседа о том о сем. Рене рассказал мне о своей недавней поездке в Россию с миссией закупки леса для завода, на котором он работал. Завод занимался отделкой, украшениями из дерева концертных залов, театров, стадионов, клубов, ресторанов и тому подобное. Какую должность он там занимал, он не сказал, но, насколько я поняла, на нем лежала какая-то ответственность. Хотя бы потому, что ему поручили миссию переговоров для закупки дерева. Это все же не одежда для бутика, хотя и для этого требуются немалые компетенции. Мы приятно побеседовали часа два. Рене сказал, что регулярно приезжает в Париж по делам, что хотел бы каждый раз видеться со мной.

– Нина, вы мне очень нравитесь! Кроме того, мне нравится ваша русская культура, литература. Я читал «Войну и мир» Леона Толстого (так французы произносят имя Лев). Мне было бы очень приятно продолжить знакомство, чтобы мы узнали друг друга поближе.

Никаких особых эмоций он у меня пока не вызывал, но почему бы не повстречаться? На секунду задумавшись, я решила, что это меня ни к чему не обязывает. Теперь у меня было гораздо больше свободного времени. Тем более, что он будет приезжать в Париж лишь время от времени. Интересный мужчина, приятный собеседник, а то, что любит русскую культуру – огромный плюс в его пользу. Pourquoi pas?

Вернувшись домой, я обнаружила в прихожей Алинку, пристально смотрящую на меня с лукавым, загадочным видом. Почувствовала, что меня ждал приятный сюрприз. Интуиция не обманула – стол к ужину был празднично накрыт, все приборы правильно красиво расставлены, изящно сложены салфетки. На моей тарелке лежала открыточка с цветами, подписанная Алинкиным аккуратным почерком: «Приятного аппетита, мамочка!» Дочка даже приготовила мой любимый салат из листьев «летю», помидоров, огурцов и укропа. С оливковым маслом и с итальянским бальзамическим уксусом, как всегда я это делала сама. Последний год она часто так баловала меня. Но в этот раз моя маленькая хозяюшка приготовила мне двойной сюрприз. Сразу после ужина торжественно явилась передо мной с детским микрофоном в руках и спела красивую известную песню, которую подготовила в мое отсутствие.

Я была поражена – эту сложную в вокальном смысле песню она исполнила исключительно чисто и с большим чувством. Снова с грустью подумала о том, как жаль, что не смогла дать ей музыкального образования, которое в консерватории стоило почему-то дороже балетного. К тому же необходимым условием для занятий сольфеджио было наличие в доме фортепьяно. А когда я навела справки о начальных ценах на него, то поняла, что для меня это было совершенно недоступно, по крайней мере пока. В итоге пришлось ограничиться балетом. Но видя, какое удовольствие он доставлял дочке, успокаивала себя мыслью, что ей и так хорошо. Ведь у нее есть любимое занятие, в котором она самовыражается и находит удовлетворение.

Все же я постоянно размышляла о том, как найти ей где-то недорогую клавиатуру? Чтобы она могла развлекаться, извлекая из нее звуки и подбирая мелодии, как это когда-то в детстве делала я сама. Хотя у меня было настоящее пианино. Месяц спустя мне удалось осуществить задуманное – я нашла в комиссионном магазине недорогую подержанную keyboard. Алинка пришла в неописуемый восторг. И моему удивлению не было конца, когда, как-то вернувшись после работы, я услышала, как она совершенно безошибочно воспроизвела на ней начальную часть «Лунной сонаты» Бетховена, услышанной по радио.

С Рене мы начали встречаться, когда он приезжал в Париж, а по телефону разговаривали каждый вечер. По приезде он каждый раз приглашал меня пообедать или поужинать в ресторан, где много рассказывал про свою прошлую жизнь. Он вышел из многодетной семьи – десять братьев и сестер, был давно разведен и имел двоих детей – студентов, сына и дочь.

Вскоре Рене попросил меня познакомить его с Алинкой. В удобный момент я пригласила его к нам на обед. Он держался очень приветливо и доброжелательно, много разговаривал с моей «крошкой». Войдя в дом, он подал Алинке руку и серьезно произнес фразу, которая рассмешила нас обеих:

– Здравствуйте, Алина! Можно мне называть вас на ты?

Моя красотуля на секунду задумалась, а затем, прищурив глазки, ответила ему с кокетливой улыбкой:

– Да, пожалуйста!

За столом мы находились втроем, и общий разговор получился приятным и интересным. Рене остался очень доволен угощением, русскими блюдами, и, по его словам, моя дочка ему очень понравилась. Хотя я, конечно, и не ожидала ничего другого: «Хочешь завоевать маму, начни с ее ребенка!» С тех пор он начал иногда приглашать нас с дочкой в парки аттракционов, чтобы сделать Алинке приятное и тем самым и мне. Обычно приезжал из Лиона на своем большом черном «Мерседесе» и отвозил нас куда-нибудь на прогулку. Какую должность занимал в фирме, он так и не уточнил, а я не стала спрашивать – для меня это роли не играло. Судя по его дорогостоящей машине – он далеко не рабочий. Но для меня главным было его отношение ко мне и к моему ребенку. А также его личность и характер, которых я еще не знала, но надеялась постепенно узнать.

Так, после ряда встреч, Рене пригласил меня на ужин в хороший гастрономический ресторан в центре Парижа. Я даже удивилась – обычно мы ходили только в рестораны среднего класса. На аперитив заказал два бокала шампанского. У меня возникло смутное ощущение, что все это не просто так. Подняв бокал, он сказал мне с загадочной улыбкой:

– Нина, мы уже достаточно хорошо знакомы, и я этому очень рад. Раньше не рассказывал тебе некоторые подробности моей жизни, так как хотел сначала узнать тебя получше. В наше время существует столько «заинтересованных» женщин! Я много раз сталкивался с тем, что на меня смотрели как на потенциальный источник дохода, как на «кошелек». Но что касается тебя, то убедился, что ты совсем не такая, и для меня это приятное откровение. Ты мне очень нравишься, и я даже начинаю задумываться о том, почему бы не жениться снова и почему бы не заиметь еще одного ребенка?

Я слушала его, улыбаясь. Интересно рассуждают некоторые мужчины – преподносят себя как ценный (чтобы не сказать бесценный!) подарок, который невозможно не принять! Как будто уверены, что женщине они не могут не подойти! А Рене тем временем продолжал:

– А теперь я хочу рассказать тебе о своей работе. Дело в том, что я не просто работаю на заводе деревянных конструкций. Завод принадлежит мне. В моем подчинении находится свыше 150 человек. Кроме того, я создал филиал своего завода под Мадридом, где работают еще 50 человек. У меня там на месте есть надежные люди, но все же я часто езжу в Испанию для личного контроля.

Тут он сделал паузу, внимательно, с интригующей улыбкой глядя на меня. Явно желая посмотреть, какой эффект на меня произвело его признание. У меня всплыло в памяти то, что точно так же повел себя Мишель, когда мы познакомились с ним в Москве. Я ничего не ответила, продолжая слушать его, тоже улыбаясь. Тогда Рене продолжил свой рассказ, вальяжно и с нескрываемым удовольствием подытоживая достигнутое:

– Когда-то я начинал на этом заводе техником – тридцать лет назад. Тогда он был совсем маленьким. Но умер владелец, и его вдове срочно понадобились деньги. Она предложила работникам выкупить завод, причем за очень умеренную сумму. Я первым сориентировался – взял в банке кредит. Не мог просить денег у родителей – наша семья была довольно бедной. После покупки завода я очень много работал, и предприятие постепенно разрасталось. Теперь у меня уже огромный товарооборот. Даже уже не знаю, я еще миллионер или уже миллиардер…

Для подтверждения своих слов он вытащил из черного кожаного кейса внушительный цветной буклет и раскрыл его передо мной. На первой странице была его большая фотография с подписью: «Президент, генеральный директор фирмы Рене Фаржо». На других страницах были фотографии многочисленных ателье, станков для обработки дерева, офисов с компьютерами и в самом конце приложение – список объектов, которые фирма уже обслужила. Высокопрофессиональное резюме.

Тут Рене снова многозначительно замолчал, глядя на меня с хитрой улыбкой, прищурив глаза и ожидая моей реакции. Но на меня все это не произвело никакого впечатления или почти никакого. Ну, хорошо, владелец, миллиардер, и что дальше? Деньги еще не залог счастья – жизнь подтверждает это на каждом шагу. Такие люди, как он, обычно бывают очень авторитарными со своим окружением, большими деспотами. А я знала, что никогда не потерплю давления на себя, какого-либо принуждения. Тем более ради денег. «Золотая клетка» не для меня. Со стороны мужчины мне нужна не только любовь, но и уважение меня как человека, как личности.

– Я очень рада за тебя, Рене, поздравляю!

Рене торжественно вручил мне буклет.

– Вот, Нина, это для тебя! Чтобы моя фотография всегда была рядом с тобой! Коль скоро мы пока не можем постоянно находиться вместе.

Остаток вечера мы проговорили на отвлеченные темы. Рене сказал, что ему очень хотелось бы, чтобы мы с Алиной приехали к нему в гости, посмотрели, как он живет. Договорились, что приедем при первой возможности. По окончании вечера Рене расплатился и, взяв со стола счет, положил в карман. А чаевых не оставил, что меня немного удивило, особенно после его признаний.

– Ты хочешь сохранить счет на память об этом вечере? – снова улыбнулась я.

– Нет, конечно, память состоит не в этом! Просто я пропущу его через свою бухгалтерию. У меня, по статусу фирмы, есть возможность приглашать клиентов в рестораны или делать им подарки и, таким образом, позднее возвращать потраченные деньги обратно через налоговое управление. Так как коммерческие обеды и ужины налогам не подвергаются. Сегодня ты была моей клиенткой! – рассмеялся он.

Я тоже рассмеялась.

– Прекрасная лазейка! Раз так, ты, наверно, часто ходишь в самые дорогие рестораны – в «Серебряную башню» или куда-то еще – того же уровня?

– Нет, нет, я не люблю тратить деньги на рестораны, даже если могу потом вернуть их. Предпочитаю вкладывать их в завод и в свое жилье – я уже очень многое там оборудовал. Приедешь – увидишь!

Мы продолжали общаться. Все пока было неопределенно. Я не строила себе никаких иллюзий и еще не знала, тот ли он человек, который мне нужен. Отношения развивались медленно – Рене часто бывал занят, что и понятно. Приезжал в Париж, когда мог, на один-два дня, но все остальное время находился в Маконе, под Лионом, где располагались его фирма и дом. А у нас выбраться к нему в гости никак не получалось – то у него, то у меня были неотложные дела и работа.

В общем Рене нравился мне, но… чего-то мне в нем не хватало, до чего-то он «недотягивал». Кроме того, мне иногда казалось, что я уже была не способна влюбиться снова. К мужчинам относилась очень осторожно, не приближая их к себе слишком близко и не позволяя себе привязываться к ним. «Обжегшись на молоке, дуешь на воду». Меня устраивали такие отношения, по крайней мере на том этапе. С тех пор, как я выбралась из «капкана», мне хотелось оставаться независимой. По крайней мере пока не встречу того, кто по-настоящему станет моей «половинкой». Не хотелось размениваться. Замуж я тоже не стремилась – риск ошибиться снова начисто лишал меня этого желания. Правильно говорит русская поговорка – «выйти замуж не напасть, да как бы замужем не пропасть». Что это означает, я уже испытала на себе. Поэтому решила, что время само все расставит на свои места.

Подходил к концу 1993 год. Я мысленно подводила итоги. Он оказался очень насыщенным – всевозможные события на работе, встречи с родителями, знакомство с Рене и, наконец, возобновление общения с Максимом. Последний продолжал регулярно звонить нам – спрашивать наши новости. А в конце декабря весело сообщил, что уже получил на руки загранпаспорт, визу и билет.

– Девочки, скоро увидимся! Я прилетаю 20 января и останусь с вами до 31-го!

Алинка воодушевилась, была сама не своя от радости – скоро она, наконец, встретится с папой! Дочь успешно выступила в консерватории на предновогоднем праздничном концерте, а также в благотворительном спектакле, который организовали ее хореографы – мсье Тома с супругой. В преддверии этих событий я купила в кредит видеокамеру. А фотоаппарат у меня уже был. Поскольку мне очень хотелось иметь и фильм, и фотографии, я умудрилась снимать, фиксируя камеру одной рукой и щелкая фотоаппаратом другой. В дальнейшем я настолько усовершенствовалась в этом «мастерстве», что потом всегда поступала точно так же, приходя на дочкины открытые уроки, спектакли или концерты.

Праздники быстро подошли и еще быстрее закончились. Начался 1994 год, а с ним пришли новые планы и надежды. В связи с будущим приездом Максима я решила взять десять дней отпуска, а Алинку освободить от школы, так как случай все же был исключительным. Договорилась с директором школы. Он не возражал, зная, как хорошо она учится. Не сомневался в том, что она быстро наверстает программу.

А Рене очень ревниво отнесся к моему сообщению о приезде папы Алины.

– Надеюсь, что у тебя не вспыхнут снова старые чувства к твоему бывшему мужу! Что ты не сойдешься с ним снова! Не забывай, что есть я! – назидательно, полушутя-полусерьезно произнес он в нашу очередную встречу.

– Разве тебя забудешь? – рассмеялась я. – Кроме того, Алинин папа в настоящий момент женат, так что у тебя нет никаких оснований беспокоиться.

Максим действительно сказал мне по телефону, что женился в пятый раз, но что «подробности при встрече».

Алинкин новый год начался в радостных ожиданиях. Она без конца убирала и украшала свою комнату, готовясь к папиному приезду.

14 января по католическому календарю является праздником Святой Нины. С раннего утра мне звонили друзья, поздравляли. По странному стечению обстоятельств этот день был также днем рождения Мишеля. У меня невольно мелькнула мысль: как он, с кем он, где празднует? И празднует ли вообще, учитывая его трудное положение? Вспомнила, как он метался между матерью и мной в течение прошлых лет, и мне стало очень грустно. Было по-человечески очень жаль его, несмотря на все неприятные моменты. Если бы мы с дочкой вовремя не ушли от него, неизвестно, чем бы все это закончилось. Возможно, трагедией. Так считали мои подруги, и я понимала, что они, скорее всего, правы. Но у меня не было к Мишелю ни ненависти, ни даже обиды – я смотрела на него как на больного человека, находящегося во власти «зеленого змия», которого ему не удавалось победить. Как будто прочитав мои мысли на расстоянии, Мишель позвонил мне в тот вечер, едва я вошла в квартиру после работы.

– Дорогая, с праздником тебя! Со Святой Ниной! Я очень много думаю о тебе, о вас с Алиночкой!

– Спасибо, Миша! А тебя с днем рождения! Счастья и удачи! Пусть все твои невзгоды останутся позади!

– Без вас у меня не может быть ни счастья, ни удачи…

Разговор переходил в «трудное» русло. Я решила свернуть его.

– Миша, извини, я жду на ужин подругу, и она должна прийти с минуты на минуту! Больше не могу разговаривать. Спасибо за поздравления. Всего хорошего тебе, держись!

Я повесила трубку. На следующий день был день рождения Максима. Мы заранее послали ему красивую поздравительную открытку, тщательно выбранную Алинкой. Через несколько дней он должен был быть уже в Париже. Дочь просила меня отметить папин день рождения всем вместе, у нас. По французской традиции такие даты можно отмечать позже, это раньше нельзя. Мы решили, что так и сделаем, устроим ему сюрприз. С энтузиазмом начали искать идеи о возможных подарках. Остановились на красивом шелковом галстуке с платочком «Nina Ricci» – «parure», – очень модных в то время. Этот вариант казался нам логичным и беспроигрышным.

Накануне приезда Максима снова позвонил Мишель. Он был трезвым, необычайно мягким и спокойным. Непривычно спокойным. Я мгновенно почувствовала эту разницу – он разговаривал как-то странно, как будто чего-то недоговаривая.

– Нина, я много думал о вас с Алиночкой, хотел узнать, как вы.

– Спасибо, Миша. Все нормально. Как ты? Как прошел твой день рождения?

– Это неинтересно. Расскажи лучше о вас.

– Учимся, работаем. А ты как? Работаешь или нет?

– Да, я работаю.

– А как твои мама и папа?

– Отец нормально. А мать… верна самой себе, ничего не изменилось к лучшему. И я даже не хочу говорить о ней. Никогда не прощу ей того, что она не приняла тебя с Алиной, что была против вас. Она все сделала для того, чтобы развести нас. На меня это очень сильно подействовало, очень многое подорвало. А ведь все могло быть иначе…

– Миша, ты уже говорил мне это, и теперь все это уже в прошлом. Что толку ворошить тяжелые события? Забудь и иди вперед!

– Для меня очень важно сказать тебе это еще раз. Я хочу еще, чтобы ты знала, что ты всегда была, есть и будешь моей единственной и любимой женой. А Алиночка любимой дочкой. Что я искренне хотел, чтобы вы были счастливы. Чтобы мы все были счастливы. Но не получилось… было слишком много препятствий. Я совершил большие ошибки и теперь очень раскаиваюсь. Да, поздно уже говорить… Скоро ты услышишь обо мне. В общем, я всегда любил, люблю и буду любить тебя – до последнего дня…

– Миша… спасибо, но не будем о грустном! Я очень рада, что у тебя все наладилось, что ты работаешь. Знай, что мы с Алинкой от души желаем тебе счастья и благополучия!

– Спасибо. Целую вас, думаю о вас…

Он повесил трубку, а меня охватило тревожное чувство. Что-то в Мишеле было не так, ненормально, совсем не так, как обычно. Какое-то «обреченное» спокойствие, что ли. По тому, как он не очень уверенно сказал мне, что работает, складывалось впечатление, что это неправда. И потом, что значит это «скоро ты услышишь обо мне»? Кто-то из его друзей позвонит мне просить за него? Может, чтобы я простила, вернулась к нему? Или что-то другое? Я терялась в догадках. На сердце оставался тяжелый осадок от этого, казалось бы, доброжелательного, но такого странного разговора. В подсознании вертелась какая-то очень нехорошая, мрачная мысль, которой я не давала прорваться. «Не нужно думать о плохом, не нужно притягивать негативную энергию», – внушала себе. Говорят, она может материализовываться. Заставила себя думать о домашних делах. Нужно было приготовить ужин и затем идти за Алинкой в консерваторию. Я задумалась о дочке и в этих мыслях полностью переключилась.

Наконец, наступил день «Д», которого так ждала Алинка, да и я тоже – это было важное для нас обеих событие. Больше всего меня занимали два вопроса: как теперь отец отнесется к дочке и как сложатся их отношения? Максим должен был прилететь днем и приехать к нам домой на такси. Он уверил меня, что не было необходимости встречать его в аэропорту.

– Нинуля, приеду по адресу, что ты мне дала, прямо к вам домой, так даже приятнее! Я могу остановиться у вас? Не хочется идти в гостиницу.

– Да, конечно, Макс, это не проблема. У нас трехкомнатная квартира. Одна комната будет в твоем распоряжении!

Алинка с самого раннего утра красиво прибрала свою комнату, несколько раз переставляла предметы. Было видно, что она очень волновалась. Я тоже немного волновалась, хоть и знала способность Максима относиться к людям и к событиям с легкостью, создавать непосредственную атмосферу. Но все же, как произойдет встреча отца с дочерью? Не возникнет ли у них психологический барьер после стольких лет разлуки?

Наконец, раздался долгожданный звонок в дверь. Алинка вздрогнула и прижалась ко мне. Открывать мы пошли вместе. На лестничной площадке перед нами стоял Максим. Сверкая по-голливудски широкой фарфоровой улыбкой, одетый в длинное кашемировое пальто, он был похож на персонажа с обложки журнала «People». Изменился внешне. Теперь он был без усов и всем внешним видом производил впечатление типичного европейца.

– Привет, девочки! Ну, вот я и здесь! – весело воскликнул он, переводя взгляд с одной на другую.

Он был таким же непосредственным, как и раньше. Именно таким я его и запомнила. Войдя в прихожую, он сразу подошел к Алинке, обнял ее.

– Здравствуй, девочка моя! Наконец-то мы встретились с тобой!

Я заметила, как дрогнул его голос. У меня мгновенно возникло ощущение «déjà vu». Как когда-то на Магаданской, когда Максим впервые увидел полуторагодовалую дочь. Те же объятия, те же слова, те же слезы на глазах. Алинка прижалась к папе, не произнеся ни слова, широко раскрыв горящие глаза. Было видно, что она переполнена эмоциями. Казалось, потеряла голос. Отец продолжал обнимать и целовать дочку, пристально рассматривать ее с ног до головы. Как будто хотел скорее узнать, изучить ее, восполнить прошедшие годы.

Наконец, Максим распрямился, снял пальто.

– Уф, нужно передохнуть! – с улыбкой выдохнул он.

Сел в кресло, в гостиной, а мы с Алинкой кружком устроились рядом на стульях. Начался разговор обо всем и ни о чем. Шутки, смех. Со мной Максим держался так легко и привычно, как будто вчера мы виделись где-нибудь в кафешке на Тверской.

– Девочки, а у меня для вас подарки!

Открыв большой чемодан, он вынул оттуда огромный черный шерстяной павловопосадский платок с бежевыми цветами и коричневыми листьями.

– Нинуля, это тебе! Надеюсь, я угадал цвета, насколько я помню твой вкус!

Я раскрыла платок, обернулась в него. Мне было очень приятно, что он подумал о том, чтобы привезти мне в подарок что-то русское. Для меня сувениры из России всегда были большой, почти детской радостью.

Затем достал серую китайскую шкатулку с узорами и большой плотный конверт.

– Алиночка, а это тебе! Шкатулку посылает в подарок бабушка Зоя. В ней письмо, которое она тебе написала. А в конверте фотографии твоей семьи – бабушки и дедушки, когда они были молодыми. И еще кое-что из бабушкиных современных, чтобы ты видела, какая она сейчас. А также и мои – как я провожу время в Лос-Анджелесе и дома с моей собакой Асей. Попроси маму, пусть она прочтет тебе бабушкино письмо.

Алинка открыла шкатулку. Там лежал несколько раз свернутый листок из тетрадки в линейку. Развернув, она передала его мне. Я стала читать. Письмо начиналось словами: «Здравствуй, моя дорогая внучка Алиночка! Мы с тобой никогда не виделись, но когда-нибудь мама расскажет тебе почему. А сейчас я тебя очень люблю и очень хочу увидеть. У тебя красивые ножки, и я очень рада, что ты любишь балет…» Далее бабушка писала, что они с Алиной обязательно встретятся и у них будет много общих тем для разговоров. Просила писать ей и приглашала в Москву. «Крепко» целовала в конце письма.

Алинка бережно свернула письмо, вложила обратно в шкатулку и убежала с ним в свою комнату.

– Нинуль, – на секунду замялся Максим, – если ты не против, давай наберем маму с твоего телефона, на несколько минут! Она очень просила. Хочет сказать тебе что-то важное.

– Ну конечно, вот телефон, набирай!

Максим набрал номер и принялся ждать. Зоя Ивановна ответила быстро, вероятно, ждала этого звонка.

– Мам, это я! Долетел хорошо. Я уже у Нины с Алинкой. Все прекрасно! Передаю тебе Нину!

Я взяла трубку. Поздоровалась с Зоей Ивановной, спросила, как ее здоровье. Она ответила односложно и сразу перевела разговор на другую тему. Голос немного срывался. Зоя Ивановна просила у меня прощения. За то, что когда-то оттолкнула меня. И Алину тоже после ее рождения.

– Нина, я очень виновата перед тобой… Прости меня… Я переживала все эти годы. Знала, что ты сказала мне правду. Но Максим мой сын, и я тогда не могла поступить иначе. Но теперь все будет по-другому. Я уже люблю Алиночку и очень хочу увидеть вас обеих! Все объясню тебе, когда мы увидимся.

– Что вы, Зоя Ивановна, не беспокойтесь, я уже все забыла. Все хорошо. Мы с Алиной будем очень рады увидеть вас. Приезжайте к нам во Францию, я могу сделать вам гостевое приглашение.

– Нет, мне пока не выбраться. Приезжайте лучше вы!

Договорились на этом и тепло распрощались. Затем трубку взяла Алинка. Не знаю, что говорила ей бабушка, но она очень сосредоточенно слушала и только иногда произносила тоненьким голоском: «да… да… хорошо… хорошо…»

Максим с улыбкой внимательно наблюдал за дочерью. Затем тихо повторил мне практически то же, что и Зоя Ивановна:

– Нинуля, знаешь, мама очень переживала, что тогда так обошлась с тобой. Конечно, она не поверила мне, что Алина не мой ребенок. Но я ее сын, поэтому она меня защищала. Позднее говорила мне, что ты ей часто снилась: она каждый раз видела твою «уходящую» спину в тот день, когда вы с ней встретились в последний раз.

Я промолчала – было неприятно вспоминать и обсуждать этот эпизод из далекого прошлого. Тем более спрашивать, почему он тогда сказал своей маме, что Алинка не его ребенок.

Дочка повесила трубку, и мы втроем принялись рассматривать привезенные фотографии. На одних был маленький Максим различного возраста, на других его отец, Исаак Осипович, один или с мамой Максима. А также Зоя Ивановна в сценах из спектаклей, с мужем Орестом Кондратьевичем или со своей племянницей Лией. Одна фотография меня просто поразила. На ней Зоя Ивановна задорно смеялась, и у меня возникло острое ощущение, как будто это была Алинка. Сходство было разительным. Та же улыбка, то же выражение глаз, та же мимика.

Максим вынул из чемодана несколько компактных дисков. Прищурился, с улыбкой глядя на дочку, протянул их ей.

– Алинка, а это тебе диски с моими песнями! Только что вышли!

Дочь долго рассматривала компакт-диски, а затем взяла папу за руку и важно повела в свою комнату. Вставила один из дисков в свой комбайн, и из него полилась музыка. «Пора-пора-порадуемся на своем веку!..» Французская подоплека текста оказалась очень в тему.

Алинка с гордостью показывала папе свои тетрадки с отличными отметками, рисунки и даже балетные пуанты. Временами я присоединялась к ним. Была немного удивлена, не ожидая того, что дочка так быстро потянется к отцу, что мгновенно примет его. Видимо, родная кровь и вправду не пустые слова. Алинкины глаза светились, сияли от радости, как две яркие звездочки. Дочка общалась с папой точно так же, как и он – как будто они никогда и не расставались – весело и непосредственно. Временами я невольно отмечала их сходство – у них были совершенно одинаковые реакции, один темперамент, и даже брови Алинка временами хмурила точно так же, как и отец.

Максим с интересом рассматривал рисунки, хвалил их. Затем взял в руки пуанты.

– У наших балерин точно такие же! Кстати, Алинка, я хорошо знаю Катю Максимову и Володю Васильева. Ты слышала о таких танцорах из Большого театра? Они мои соседи по даче в Снегирях. Ты обязательно туда приедешь, теперь это твоя дача! А я при случае поговорю с Катей, спрошу, найдется ли у нее для тебя какое-нибудь старое балетное платье или пачка. Мы дружим, поэтому думаю, не откажет! Она добрая.

Алинкины глаза загорелись восторгом:

– Правда, папа?!

Конечно, она уже знала, кто такие Екатерина Максимова и Владимир Васильев. За год до этого я купила ей видеокассету «Галатея» (версия «Пигмалиона») с этими великолепными танцорами. Очень талантливый Владимир Васильев сам поставил этот балет. Алинка часто смотрела видео и затем повторяла различные па, прося меня поддержать ее за талию. Она, естественно, пыталась изображать Екатерину, а мне нужно было срочно войти в роль Владимира.

За оживленными разговорами мы не заметили, как подошло время ужина. Я накрыла на стол – накануне приготовила дочкины любимые блюда: курицу в гриле с грибами, картофельное пюре с вбитым туда яйцом и тертым сыром. А также салат из креветок и авокадо с бальзамическим соусом. Стол дополняли ассортимент из нескольких французских сыров, бутылка красно-рубинового «Saint-Emilion» и длинный румяный багет. Мы с Алинкой были уверены, что Максиму будет интересно отведать ужин «по-французски».

Разговор продолжился за столом. Макс пробовал блюда и восхищался. Особенно ему понравилась чисто французская традиция смазывать кусочек хрустящего багета сливочным маслом, класть на него кусочек сыра и запивать бокалом терпкого вина. Вкусовое сочетание было необыкновенно приятным, а чередуя сыры, дегустационная церемония принимала просто феерический характер. И все это на фоне песен Максима, идущих чередой из Алинкиной комнаты. Так мы отпраздновали не только нашу встречу, но и прошедший день рождения Макса. Подняли бокалы за его «счастье и здоровье». Вручили подарок. Я видела, что он ему очень понравился. Весь вечер мы весело болтали – не было ни тени напряжения. Чувствовали себя совершенно естественно – одной семьей. Эта встреча обязательно должна была произойти. И вот она произошла. Все встало на свои места.

Макс продумывал культурную программу на предстоящие дни. Он никогда до этого не был в Париже, и, конечно, ему все было интересно. Алинка сразу же выставила на повестку дня свое «важное» предложение.

– Папа, давай поедем в Диснейленд!

– Ну, конечно, Алиночка, обязательно поедем! И еще мы погуляем по городу, посмотрим достопримечательности. Помимо этого, я очень хочу прийти к тебе на урок хореографии, можно?

– Думаю, можно! Я договорюсь с мсье Тома, – деловито ответила Алинка.

После ужина дочке было пора идти спать. Она самостоятельно быстро приняла ванну, наполнив ее мыльным муссом, как она любила это делать. Затем снова подошла к нам в своем махровом розовом халатике.

– Спокойной ночи, папа! – поцеловала Максима в щеку, сверкая радостными глазками.

– Спокойной ночи, девочка моя! Какая ты душистая, как вкусно пахнешь! – Максим заулыбался, прижал дочку к себе, поцеловал. Алинка тоже разулыбалась, но вдруг смутилась и, потупив глазки, убежала в свою комнату.

Мы с Максом остались разговаривать за столом на кухне, по русской традиции. По тому, как проникновенно он говорил, чувствовалось, что его переполняли эмоции.

– Какая замечательная девочка! Я так рад, что снова увидел тебя и Алинку! Помню ее совсем маленькой… Был абсолютно уверен, что мы когда-нибудь встретимся снова! Знаешь, я и сам уже давно думал, как мне найти вас, а тут Генька позвонил!

– Максим, если у тебя есть сомнения, то можно сделать ДНК тест.

– Ну что ты! Нет у меня никаких сомнений! Я чувствую, что она моя дочь!

Он начал расспрашивать меня о нашей жизни во Франции. О том, что произошло с Мишелем, о разводе, о том, как мы жили после этого. Я коротко рассказала о проблемах бывшего мужа, о нашей нищете после развода, о борьбе за выживание. Максим слушал и удивленно обводил глазами стены.

– А как же тебе удалось обставить квартиру всем необходимым, да еще с таким вкусом? Все так уютно! И, кстати, почему ты не подала на алименты, на Мишеля?

Я улыбнулась. На секунду задержалась с ответом, немного опешила. Никак не ожидала подобного вопроса.

– … Если я не подала на алименты на настоящего папу Алины, то как могла сделать это по отношению к Мишелю? Он удочерил Алину, надеясь, что мы останемся вместе на всю жизнь, но обстоятельства сложились иначе. Алина не его дочь, и, по большому счету, он ей ничего не должен. А что касается нашей квартиры, то квартира съемная и в ней нет ничего дорогостоящего – все куплено по мелочам, по оказиям. Уют, да, я люблю создавать уют…

– Тем не менее! Удивляюсь, как ты справилась со всеми трудностями, неприятностями… Какая сила характера!

– Никакой особой силы у меня нет, просто другого выхода не было. Нужно было как-то вытаскивать ребенка из всего этого ужаса… Расскажи, а как сложилась твоя жизнь за последние годы? Над чем сейчас работаешь, с кем общаешься? Аркадий по-прежнему твой помощник?

Максим рассмеялся.

– Да, общаемся! Знаешь, что самое смешное? Благодаря Аркадию я познакомился сначала с тобой, в Москве, а позднее – с Натальей! В Питере, в гостинице. Аркаша снова сначала познакомился с ней и затем представил ее мне! Получается так, что он сыграл большую роль в моей судьбе! Ха-ха-ха!

Я продолжала слушать, молча улыбаясь. Не увидела в этом ничего особенно смешного. Подробности спрашивать не стала. Мне нужно было и раньше догадаться, что Аркадий оказывает своему работодателю подобные услуги – активно знакомит его с девушками. Как говорится, «снимает» их для него. «Ценный работник», можно сказать.

Максим рассказал мне свои новости за последние годы. В частности, про свою жизнь и развод с Натальей Андрейченко. У меня в памяти всплыл давний разговор с его мамой.

– Хочу, чтобы ты знал – я никогда не звонила Наталье. Зоя Ивановна тогда совершенно напрасно обвинила меня в этом. У меня даже не было ее телефона. Но если бы и был, то это ничего бы не изменило.

– Не беспокойся, я знаю это! И наша с тобой история в разводе с Натальей ни при чем. Просто у нас отношения никак не ладились – мы постоянно ругались. А потом она познакомилась с Шеллом и ушла к нему. Конечно, в те времена у меня еще не было больших возможностей…

По словам Максима, при разводе Наталья Андрейченко настояла на том, чтобы он оставил ей трехкомнатную квартиру в центре, которую ему подарил Моссовет. В результате он снова остался без жилплощади, а жить у мамы ему больше не хотелось. Через несколько месяцев, по приглашению одной из знакомых его мамы, он поселился у нее. «По-дружески», как он объяснил, – пока подыскивал себе новое жилье. Дружеские отношения быстро перешли в сожительские и длились несколько лет. Но жениться Максим не собирался. Это произошло в тот самый период, когда он впервые встретился с Алинкой, в ее полтора годика, а затем исчез из нашей жизни. Через некоторое время, как он сказал, познакомился с восемнадцатилетней манекенщицей Ольгой и влюбился. Молодая эффектная девушка поразила его. А ему самому было тогда около пятидесяти.

Максим вздохнул:

– Так что я тогда в одночасье расстался с той женщиной. Пришел, объяснился, взял свои вещи и уехал. Женился на Ольге. Она хотела стать актрисой, и благодаря моим связям я устроил ее в театральное училище. У нее оказались определенные способности – она подучилась и прогрессировала. Сейчас нужно думать, в какой театр ее устраивать. Правда, она предпочитает сниматься в кино. Ну, буду думать…

– Поздравляю, Макс! Рада за вас! За тебя, что ты, наконец, нашел женщину, которую искал.

– Поздравлять особенно не с чем… Вначале у нас все было хорошо, но потом пошло на спад. Мы больше не понимаем друг друга. Нет, вообще-то она хорошая девушка, но… я ей одну шубу купил, а она уже другую хочет. Ну, вот тебе вторую, а она уже третью увидела. Я все же решил: «Еще хочешь? Ну, получай! Еще? Бери еще!» Мда… А тут у нее еще и бойфренд появился, немец…

Максим снова вздохнул и замолчал. Я понимала, что ему было обидно – он ведь так старался. Но с его огромным опытом на любовном фронте он должен был быть уже настоящим «мэтром женских душ». Должен был знать, что красивые девушки большей частью любят хорошо одеваться и часто требовательны.

Я рассмеялась, стремясь развеять его немного испортившееся настроение.

– Макс, ну так девушка ведь такая молодая – ей всего хочется! Это нормально! Ты же знал, сколько ей лет, когда женился? У вас разница в тридцать лет! Или зачем тогда женился? Ведь мог бы, наверно, и так встречаться.

Максим прищурил глаза, лукаво улыбнулся.

– Эх, зачем-зачем… Да как-то к этому подошло… Женщины, знаешь, они какие – они все хотят замуж!

У меня промелькнула мысль, что ему не стоило бы делать таких обобщений о женщинах. Тем более при мне – он знал, но, видимо, забыл, что я не стремилась выйти за него замуж? И невольно задумалась: а правда ли все то, что он мне сейчас говорит? Ведь далеко не всегда говорил мне ее. А его жена, по-видимому, хорошая женщина – отпустила его к дочери. Я была ей за это очень признательна.

Возникла пауза. Я молчала – мне не хотелось обсуждать все это – его семейная жизнь не мое дело.

– Нинуль, кстати, Ольга мне тут дала поручения – купить ей кое-что из одежды. Юбки и еще что-то, у меня список. Модели она нарисовала. Я здесь ничего не знаю – куда идти, в какие магазины. Ты не поможешь мне пробежаться по ним вместе? Естественно, когда у тебя будет свободное время и желание.

– Конечно, помогу. А как твой сын Митя? – спросила я.

Максим снова широко улыбнулся.

– А Митя уехал в Америку вместе с Натальей! Теперь его отец – Шелл! После развода Наталья попросила меня отказаться от него, чтобы Шелл мог его усыновить. Ну, я и отказался.

Я обомлела.

– Как… отказался? Отказался от родного сына? Официально? Документально?..

– Ну, да. Наталья сказала мне, что так будет лучше для него. Так у него будут права на Западе. Меня попросили – я сделал.

Максим говорил об этом так легко и непринужденно, как будто о чем-то само собой разумеющемся. Я пришла в себя – ну что же, если все довольны, тем лучше …

Время уже было очень позднее, разговор закруглялся. Я постелила Максиму постель, пожелала спокойной ночи и ушла в свою комнату. Столько волнений, эмоций и разговоров за день – хотелось лечь и расслабиться. Все «переварить».

На следующий день мы встали рано – решили поехать в Диснейленд. Это была давняя Алинкина мечта. Она до этого еще никогда там не была, и ей не терпелось осуществить такое важное мероприятие, тем более вместе с с папой. Диснейленд – живая сказка для детей и для взрослых. Я и сама чувствую себя ребенком, каждый раз попадая туда, – хочется петь, скакать на одной ножке и танцевать под замечательные песенки из мультфильмов Уолта Диснея, которые непрерывно звучат в парке.

День прошел на одном дыхании. Мы веселились втроем, как чертята. Покатались практически на всех аттракционах. Алинка хватала папу за руку и постоянно куда-то тащила, показывая ему то одно, то другое, часто зная аттракционы по телевизионным передачам. Бегала по дорожкам, пела и танцевала, а Максим живо следовал за ней, вторил ей. Я же с камерой неотступно следовала за ними – совсем как папарацци за двумя звездами! Мы исследовали весь парк, не минуя ни уголка, – настолько все было красиво, феерично и увлекательно. Не обошли вниманием и бутики с сувенирами – папа предложил дочке подарить ей игрушку на память об этой поездке. Алинка сразу же потянулась к плюшевому бегемотику-танцовщице в балетной пачке и в пуантах. Это был персонаж из мультика «Фантазия». Но Макс решил по-своему – выбрал матерчатую собаку – далматина, белую с черными пятнами.

– Алинка, лучше возьмем собаку! Она мне больше нравится!

Алина не осмелилась перечить папе, хотя бегемотик в пуантах ей понравился больше, как она сказала мне позже. Но ничего, собака так собака, тоже хорошо. Максим взял ее и отправился к кассе. Наша компания увеличилась – дальше прогулка продолжилась уже вчетвером! Сделав небольшой перерыв «по-американски» в традиционном кафе «pub» – с бургерами и кока-колой, мы снова отправились на поиски приключений. Так мы побывали в пещере с «Карибскими пиратами», в заколдованном замке с привидениями, с танцующими куклами или в гроте с крокодилами, покатались на поезде в «угольной шахте». Каждый раз открывали для себя что-то новое, с новыми эмоциями и щелкая фотоаппаратом. Алинка сияла от радости, как начищенный пятак, без устали болтала и хохотала. Максим тоже превратился в ребенка – носился вместе с ней «колбасой». Человек-праздник. Я смотрела на них и радовалась от души, отгоняя временами подступающие к глазам слезы радости. Все-таки они снова встретились. Вот оно, наконец, произошло, свершилось – после многих лет разлуки…

Домой вернулись поздно вечером, довольные и счастливые. Поужинав, оживленно обсуждали прошедший день. Затем папа повел Алинку укладываться спать. Я оставалась в гостиной и не слышала их разговора, но до меня доносился его приглушенный голос, нотки нежности в нем. Вернувшись, Максим сел напротив меня. Вдруг как-то погрустнел. Минуту молчал, серьезно и задумчиво глядя мне в глаза своими, вдруг снова ставшими влажными, глазами. А затем тихо произнес:

– Нинуля, огромное спасибо тебе за то, что ты вырастила мне такую прекрасную дочь! Она настоящее дитя любви… я был тогда очень вдохновлен…

В его голосе был такой эмоциональный накал, что я почувствовала: еще немного, и мы оба расплачемся. У меня перехватило горло, говорить я не могла. Но его фраза и не требовала ответа. Мгновенно стало так тепло на душе, как будто меня коснулось своим горячим лучом солнце где-то на кусочке райского пляжа на Лазурном Берегу. Этих слов я ждала столько лет – что-то в моем подсознании говорило, что когда-нибудь он скажет их мне. И вот теперь, много лет спустя, он их все-таки произнес.

Я молча улыбнулась, встала, пошла ставить чайник. Все стало легко и просто. Старые обиды в одну секунду улетучились, ушли в небытие. Даже если мы не остались вместе, это не главное. Главное то, что у нас есть замечательная дочь. И что мы остались людьми — что мы способны поддерживать хорошие отношения.

Разговор перешел в русло программы на ближайшие дни. Я предложила Максу утром пройтись по бутикам – купить вещи для его жены, чтобы не оставлять все на последний день. Затем, пожелав друг другу спокойной ночи, мы разошлись по комнатам. Не знаю, как провел ночь Максим, но я половину ее не смогла уснуть.

Наутро мы отправились по магазинам. Без Алинки – она грустно засела за уроки, которые нужно было наверстывать. Ей не хотелось расставаться с папой ни на минуту, но выбора у нее не было. Пройдясь по нескольким бутикам, мы нашли кое-что из списка супруги Максима. Нужно было также купить подарок для его мамы. Максим немного нервничал – он никак не мог решить, что именно подойдет Зое Ивановне. Сомневался, понравится ли ей вещь. Я вспомнила, как она была одета на недавних фотографиях, которые он нам привез, и посоветовала ему взять белую с голубым блузку, которая попала мне под руки.

– У твоей мамы голубые глаза и седые волосы, да и стиль классически-элегантный. Мне кажется, что эта блузка ей очень пойдет.

– Нинусь, а что, если ей все же не понравится? Куда тогда девать кофту? Она больше никому не подойдет.

– Ничего, тогда я ее буду носить, она достаточно модная! – рассмеялась я, чтобы успокоить его.

Была абсолютно уверена, что его маме кофточка понравится. Это однозначно был ее стиль – элегантной женщины в возрасте. Из категории «must have». Максим облегченно кивнул и пошел оплачивать покупку.

Дома Алинка уже с нетерпением ждала нас. Вечером ей предстоял урок хореографии в консерватории. Она и в самом деле сумела договориться с мсье Тома, чтобы мы с Максом находились на занятии. Обычно присутствие родителей было разрешено только на «открытых» уроках в конце учебного года. Перед занятием, пока дочурка переодевалась, я представила Максима хореографу – мсье Тома, и у них завязалась светская беседа. В этом светском рауте я, естественно, выступала в роли переводчицы.

Начался урок. Девочки старательно выполняли упражнения под звуки рояля, на котором играл отрывки из классических произведений очень хороший пианист. Мсье Тома резко командовал: «Plié-tendu! Plié-tendu! Plus vite! Allez!» Максим с большим интересом наблюдал за Алинкой. А она была очень сосредоточена, смотрела только перед собой и старалась изо всех сил. После урока папа с энтузиазмом похвалил ее, и мне показалось, что он был искренне восхищен ею, ее грацией и страстью к танцу. Перед уходом мы сделали несколько фотографий Алинки и Максима с преподавателем, поблагодарили его за исключение, которое он сделал для нас. Затем довольные и радостные втроем отправились домой.

По дороге папа снова горячо поздравлял дочь с ее успехами в балете, говорил, что очень гордится ею. По его словам, она танцевала прекрасно. Да и мсье Тома хвалил ее ему. Чувствовалось, что Максиму все это было очень приятно. Как и всегда в таких случаях, он громко и эмоционально высказывал свое мнение.

– Алинка, ты большая умница! Но я и не сомневался! Я очень горжусь тобой! Теперь только вперед, нужно работать, продолжать нарабатывать технику!

Алинка внимательно слушала, ловила каждое его слово. После ужина она показала папе аудиокассеты с известными песенками, которые сама записала со своим детским микрофоном. Максим прослушал все и сказал ей, что у нее абсолютный музыкальный слух. Снова – что гордится ею. Такие слова в устах папы-композитора явились для Алинки огромной радостью – она внимательно слушала и молча сияла, с совершенно счастливым видом.

На следующий день мы решили посетить туристическую часть Парижа. Позавтракав, втроем отправились по известным во всем мире местам: собор Парижской Богоматери, нулевой километр, откуда начинается отсчет Парижа, Эйфелева башня, Лувр, Латинский квартал, Елисейские Поля и, конечно, мой любимый Монмартр. Попутно я немного рассказывала Максу историю этих мест, которую уже хорошо знала, так как в свое время проучилась год в школе при Лувре. А на Монмартре, помимо собора Святого Сердца, показала ему знаменитое кабаре «Chez Lapin Agile» («У проворного кролика»), в котором когда-то собирались «на стакан» французские импрессионисты и даже оставляли там на стенах свои автографы. Они сохранились по сей день – как ценная историческая реликвия. Теперь в этом кабаре выступают современные шансонье, исполняя песни из репертуаров Эдит Пиаф, Шарля Азнавура, Жильбера Беко и других известных французских певцов, которые уже стали «достоянием республики». Кабаре постоянно заполнено туристами, а японцы так просто берут его «осадой». Когда они втискиваются огромной группой в крошечное помещение, места ни для кого другого там уже не остается. Для японцев это абсолютно легендарное место. Хотя, конечно, не только для них, но и для большинства французов тоже.

Папа с дочкой снова весело резвились, как два ребенка, – бегали по узеньким уютным монмартрским улочкам, держась за руки, задорно смеясь по каждому поводу и без него. По очереди поддразнивали меня, а я их. Нашему веселью, казалось, не было конца. Я снимала их видеокамерой, и мы с Максом также сделали немало фотографий, которые он просил «срочно» проявить и переслать ему в Москву. Для него и для «бабушки Зои».

День прошел на одном дыхании, начали опускаться сумерки. Повсюду зажигались иллюминации. Город принимал нарядный облик. Это было мое любимое время суток – когда еще не совсем темно, но только-только приходит вечер и зажигаются огни. Каждый раз возникало ощущение некой мистики, ожидание чего-то таинственного и непременно радостного. По дороге домой мы заехали на площадь Оперы, полюбовались архитектурой Дворца Гарнье. Затем по бульвару Осман прошли к станции метро «Chaussée d’Antin» – это была прямая ветка по дороге к нам домой, в Монтрой.

Вначале мы оптимистично болтали обо всем на свете, перескакивая с одного на другое. Но незаметно наш с Максимом разговор принял философский характер. Мы заговорили о моральных ценностях, о жизненных испытаниях и о тому подобных более «серьезных» вещах. Не помню, как и почему мы пришли к этим темам. Так как целый день настроение было легким, беззаботным и игривым, а тут вдруг возникли такие «проблемные» вопросы. Да еще на закате дня, когда обычно хочется расслабиться и ни о чем серьезном не думать. До сих пор не могу найти логичного ответа на вопрос, который я задала Максиму, – неожиданно для самой себя. Вернее, не могу найти ответа на вопрос, почему я его задала – в голову приходит лишь какая-то мистика.

– Макс, как ты думаешь… самоубийство, это акт силы или слабости?

Произнесла эту фразу и осеклась. С какой стати у меня внезапно возник такой вопрос? «Ни с того ни с сего». Почему вдруг подумала об этом? Но Максим отреагировал совершенно спокойно, без тени удивления.

– Конечно, слабость! Я, например, знаю, что не способен на самоубийство – слишком люблю жизнь!

– Согласна с тобой. Мне кажется, и я тоже не способна. Раз жизнь нам дана свыше, в этом заложен какой-то определенный смысл. Уверена, что у каждого из нас своя миссия на земле, и поэтому нужно продолжать жить и выполнять ее до конца, несмотря на всевозможные трудности и препятствия. На любую проблему есть решение – я точно знаю это, проверяла. И если верить в это, то обязательно найдешь его. Рано или поздно!

Максим повернулся к Алине, улыбнулся, хитро прищурив глаз, шутливо произнес:

– Алинка, чевой-то наша мама вдруг завела такую мрачную тему? У нас ведь все прекрасно и замечательно, правда?

Мы с дочкой рассмеялись, она радостно закивала головой. Действительно, что это на меня нашло? Совсем не к месту…

Разговор снова перешел в веселое русло – план развлечений на следующий день.

Домой вернулись усталыми, но довольными. Ужин прошел мягко и приятно, можно сказать, в доверительной атмосфере тихой семейной радости. Алинка не отпускала папу ни на шаг. После ужина он постоянно находился в ее комнате, а она без конца что-то щебетала. Вероятно, ей хотелось рассказать ему все, что произошло с ней за те годы, которые они не виделись. Иногда проходя мимо Алинкиной комнаты, я видела, как папа обнимал и целовал ее. Бережно прижимал к себе, сажал на колени. Мне казалось, что Максим искренне полюбил дочку, привязался к ней – от него исходила нежность. А уж Алинка… просто влюбилась в него – смотрела на папу восторженными глазами, как будто на прекрасного принца, явившегося к ней из сказки. Ласковый, нежный, внимательный. Ее папа – добрый волшебник…

На следующее утро мы встали поздно. Ночью мой сон был беспокойным, я ворочалась с боку на бок и несколько раз просыпалась в каком-то сумбурном состоянии. Утром, после душа, мне стало легче. А чашечка черного кофе окончательно разбудила и взбодрила меня. Я приготовила всем завтрак, а затем мы втроем устроились в гостиной, обсуждая дневную программу.

Раздался телефонный звонок. Я сняла трубку. В ней послышался незнакомый мужской голос.

– Мадам Спада? Вас беспокоит жандармерия Эссона. Мы очень сожалеем о том, что вынуждены сообщить вам. Ваш бывший муж, мсье Мишель Спада, положил конец своим дням.

– Что?.. Что вы сказали? Я не понимаю…

Я действительно не понимала, что именно он хотел сказать.

– Ваш бывший муж Мишель Спада покончил с собой. Вчера вечером, в своем имении, в районе 19 часов. Я очень сожалею, мадам.

Тут до меня дошло. Что он говорил дальше, не помню – удар, черная дыра. Я потеряла сознание. Очнулась на полу. Максим держал обеими руками мою голову, а совершенно перепуганная Алинка сидела рядом со мной на полу и плакала.

– Нина, ты пришла в себя? Мы с Алинкой очень переволновались! Что случилось? Кто-то умер?

– Да… Мишель… он покончил с собой… я не понимаю… он мне звонил… неделю назад…

Снова раздался телефонный звонок. Максим поднес мне к уху телефон. Быстро прошептал:

– Это, наверно, снова полиция! Спроси, как это произошло и не оставил ли он предсмертной записки!

Это действительно перезванивал жандарм.

– Мадам, с вами все в порядке? Вам прислать «Скорую помощь»?

– Спасибо, не надо, мне уже лучше… Это так неожиданно… Мишель мне звонил неделю назад… но ничего не сказал… Что именно он сделал? И оставил ли письмо?

Жандарм немного поколебался.

– Он повесился. Предсмертного письма не было. По крайней мере так нам сказали его родственники, которые обнаружили тело. Еще раз очень сожалею. До свидания, мадам.

Мужчина повесил трубку. Я повторила его слова Максиму. Он суетился, пытался помочь. Попросил заплаканную Алинку намочить полотенце. Поднял меня, перенес на диван. Прикладывал холодное мокрое полотенце к моему лбу, уговаривая не расстраиваться, так как «это жизнь». Рассказывал тяжелые истории из жизни своих знакомых, чтобы отвлечь меня. Я была очень признательна ему – как хорошо, что он был с нами в эту тяжелую минуту. И точно знала, что всегда поддержу его, если ему будет плохо.

Мы с Максом терялись в догадках. Возможно, Мишель и оставил предсмертную записку, даже скорее всего. Зная его, я понимала, что это было бы самым естественным, логичным, особенно после всего того, что он сказал мне по телефону. И, вообще, он любил писать, высказывать, что у него на душе, – часто писал мне письма с объяснениями в любви, даже тогда, когда мы жили вместе. После ссоры, на мои дни рождения и праздники и просто так. Подкладывал мне их под подушку, в сумку, в книгу. Мишель не ушел бы из жизни, не объяснив причины, не оставив следа. Но если предположить, что записку он оставил, но в ней обвинял своих родственников, как он делал это устно, то не удивительно, если полиции они ее не отдали!

Какой ужас – Мишель все-таки совершил это… А ведь почему-то никто, кроме меня, не верил в то, что он способен на самоубийство – Франсуаза, Жан-Мишель, Морисетт, а также его соратники по масонской ложе. Почему? Я всегда чувствовала, что он был способен, если дойдет до отчаяния. Поэтому и продолжала поддерживать его – по сути, он был просто несчастным и больным человеком. Как известно, алкоголизм очень тяжелое заболевание и, если человек отказывается лечиться, само по себе оно не пройдет. Мишель был тот самый случай. Значит, он все-таки дошел «до дна»… Неизвестно, что произошло с ним за последнее время, что чувствовал в последний момент… Какая трагедия – молодой красивый мужчина, с потенциалом, с будущим, и вот такой нелепый конец! Какая страшная несправедливость!

Я была глубоко потрясена, было безумно жаль Мишеля. Мысли переполняли и захлестывали меня. И вдруг меня осенило: вчера свой, казалось бы, нелепый вопрос я задала Максиму где-то в половине седьмого вечера или чуть позже, сама не понимая почему. Но теперь меня прожгла мысль: может быть потому, что Мишель сильно думал обо мне именно в этот… в тот самый момент? Мне стало нехорошо, по телу пробежал мороз.

Алинка всхлипывала рядом со мной, переживая то ли за Мишеля, то ли за меня, а скорее всего, за обоих. Постепенно мы обе немного успокоились. Макс считал, что нам лучше не оставаться дома, а пойти куда-нибудь «развеяться». Так и порешили. Поехали сначала в Латинский квартал, потом на нулевой километр перед собором Нотр-Дам, где начинается отсчет Парижа. Затем поужинали в маленьком греческом ресторанчике в одной из гостеприимных узких пешеходных улочек Латинского квартала. О происшедшей драме мы больше не говорили, инстинктивно обходя тяжелый вопрос.

Последующие дни до отъезда Максима пролетели очень быстро. Он пробыл с нами десять дней, и ему нужно было возвращаться, снова приступать к работе. За два дня до отъезда мы с ним вдвоем экспромтом выбрались на феерический спектакль в театр-кабаре «Folies Bergère». Алинка оставалась дома одна – детей до 12 лет туда, к сожалению, не пускали.

В тот вечер Макс «завелся» с большим энтузиазмом:

– Я очень хочу побывать в «Folies Bergère»! А что если нам с тобой попытаться туда прорваться? Конечно, билетов у нас нет, их нужно было заказать заранее, но почему бы не попробовать? Вдруг в кассе что-то осталось, хоть какие-то места? Нам же не нужен люкс, правда?

Правда! И сама идея мне понравилась – люблю экспромты. Оживилась, вошла в азарт – почему бы не пойти на маленькое приключение?

– Прямо сейчас?! Хорошо! Едем!

– Конечно, прямо сейчас! Лучше приехать заранее. Хорошо, что ты такая легкая на подъем! Не знал за тобой такого раньше!

– Оооо, ты многое чего не знал! – рассмеялась я.

Мы собрались за пять минут, поцеловали Алинку и, дав ей указания «вести себя хорошо», как сумасшедшие выскочили на улицу. С ходу поймали такси. Нам повезло – мы не только успели приехать задолго до начала, но в кассе еще оставались хорошие места. Шоу было грандиозным, красочным и артистически очень насыщенным. Мы получили от спектакля огромное удовольствие, и по возвращении Макс красочно пересказывал его Алинке.

А следующий день был последним перед отъездом Максима. Дочка очень расстроилась, сильно погрустнела, когда папа напомнил ей об этом. Наутро, пока мы еще спали, Макс самостоятельно вышел в коммерческий центр рядом с домом, купил сувениры для московских родственников. Днем мы снова гуляли по Парижу, а на вечер Максим пригласил нас на ужин в ресторан. Попросил меня посоветовать ему какой-нибудь с «очень приятным интерьером». Я хорошо знала один «элегантный» ресторан в центре города, который нравился мне. Ресторан был не очень дорогой, но при этом изысканный – с цветными витражами и красивыми декорациями из цветов и растений. Известный также прекрасным сервисом и традиционной французской кухней. Я была уверена, что Максу понравится его атмосфера.

Ради такого торжественного случая Алинка страстно захотела надеть что-то «такое-этакое». А поскольку у нее была обычная детская одежда, то она, недолго думая, влезла в мой платяной шкаф и перевернула там все вверх дном. Вытащила из него мою кофту «под леопарда». Примерила. Кофта ей, естественно, была велика. Но она стянула ее в нескольких местах булавками и с торжествующей улыбкой вышла к нам, демонстрируя эффект. Папа одобрил, так что вопрос был решен. Алинка взяла его за руку и повела к стоянке такси.

Максу очень понравился интерьер и блюда тоже. Ресторан действительно был очень уютным – с красными бархатными диванчиками – альковами, с массой цветов. Мы веселились от души. Не хотелось думать о завтрашнем дне и о скором расставании. Алинка постоянно хохотала и играла с папой, как с ребенком – кормила его с ложечки креветками с соусом из авокадо и лимонного сока. Затем принялась вилкой засовывать ему в рот спагетти. Макс принимал страдальческую мину, делал вид, что не может проглотить их. Охал, кряхтел и пыхтел, отчего Алинка заливалась гомерическим смехом. А папа шутил не переставая, только подзадоривая ее. Но в какой-то момент он, видимо, и сам задумался об отъезде, погрустнел. Произнес серьезные и проникновенные слова, которые, как я позже поняла, сыграли решающую роль в сознании дочери и особенно в ее подсознании. В ее отношении к отцу и ко всем последующим, связанным с ним, событиям. Они стали той призмой, через которую Алина в дальнейшем пропускала все, что было связано с отцом.

– Девочки мои, – сказал Макс, – я так рад, так счастлив, что мы снова нашлись! Мы теперь одна семья, навсегда! Больше не расстанемся никогда! Теперь будем часто видеться, и чем чаще, тем лучше! Я очень люблю вас! У нас теперь все впереди!

На нашем столике лежали открыточки с видами ресторана, которые дирекция дарила клиентам, а также предлагала для возможных отзывов о качестве обслуживания. Максим взял одну их них, достал ручку и что-то написал на ней. Затем, многозначительно улыбаясь, положил ее перед Алинкой. Я сидела рядом с ней и увидела, что на ней была одна и та же фраза на трех языках – русском, английском и французском: «Я люблю тебя!» и подпись: «Papa». Алинка вспыхнула и засветилась от счастья, переводя восторженный взгляд попеременно с открытки на папу. А он взял другую открытку, надписал ее и пододвинул ко мне. На ней была фраза по-английски: «Nina! I think we should be together. It will be well, а? Max».

Алинка увидела надпись. Смеялась и заговорщицки улыбалась, подмигивала папе. Собезьянничала – схватила новую открытку и написала по-французски: «Мама, я тебя очень люблю. Это было в ресторане. Алина». Максим шутливо выхватил ее у дочки и приписал под ее именем «Папа». Мы все дружно рассмеялись, все это получилось непроизвольно и очень забавно. Мне показалось, что Максим ждал от меня какой-то реакции, ответа на свою фразу. Но что я могла ответить, кроме как «спасибо» – улыбкой, глазами? Я не забывала, что он был женат.

В ходе вечера Макс вспомнил о своем великом отце, Исааке Осиповиче Дунаевском.

– Сегодня годовщина со дня его рождения! Мама с Ориком, наверно, сейчас где-то празднуют в ресторане!

Мы пригубили бокалы в память об Исааке Осиповиче. Алинка чокнулась с нами кока-колой.

Вечер подходил к концу. Перед уходом Максим начал строить планы на будущее.

– У меня сейчас будет много работы в Москве, а в отпуск, в августе, вы приедете ко мне в Лос-Анджелес! У меня там есть квартира. Повезу вас повсюду – на океан, на пляж, в американский Диснейленд. Алинка, мы отметим там твое одиннадцатилетие! Мои друзья очень хотят познакомиться с вами, я рассказывал им про вас. Так что не будем расстраиваться, расстаемся ненадолго! Все теперь в наших руках!

Сделав несколько фотографий, мы покинули ресторан. Быстро поймали такси и прокатились по ночному Парижу. В очередной раз полюбовались праздничной подсветкой домов на небережной Сены, роскошным мостом Александра Третьего, величественным собором Нотр-Дам, невольно вспомнив Виктора Гюго.

Дома я предложила Максу позвонить Зое Ивановне, поздравить с юбилеем Исаака Осиповича.

– Не нужно! В Москве уже поздно, да и ее наверняка нет дома. Все равно я завтра увижу ее.

На следующий день я вызвала Максу такси. Он горячо прощался с Алинкой, у которой глазки были на мокром месте, без конца обнимал и целовал ее. Снова говорил очень хорошие, такие важные для дочери слова. Даже мне они вошли в сердце, растрогали меня чуть ли не до слез. Представляю, что происходило в ее детском сердечке.

– Ничего, лапонька, мы расстаемся ненадолго! Скоро снова приеду к вам, а нет, так вы приедете ко мне! Я собираюсь через несколько месяцев в Лос-Анджелес, постараюсь сделать транзит в Париже. А завтра позвоню вам! Вот мой номер телефона и факса. Вы тоже пишите и звоните! Алинка, а ты слушайся маму! Я вас очень люблю, девочки мои! Мы больше никогда не расстанемся, мы теперь одна семья!

Алинка молча кивала, впившись глазами в его глаза. Мы проводили Максима до двери. Прежде чем выйти, он наклонился ко мне, поцеловал в щеку. Затем робко произнес:

– Нинулечка, знаешь, у меня сейчас финансовые трудности… Не обижайся, я не могу помогать вам материально. Но как только смогу, тогда конечно… А пока ты как-нибудь сама, хорошо?..

У меня в голове вспышкой всплыл его недавний рассказ о шубах. Я улыбнулась.

– Хорошо, Максим, я понимаю… Главное – не забывай, пожалуйста, Алинку, очень прошу тебя!

Что делать, раз так… Принять решение присылать дочери денежную помощь на питание или учебу, даже совсем немного, мог только он сам. Я не могла просить и тем более настаивать. Не могла рисковать, чтобы из-за денежного вопроса он прекратил отношения с дочкой, которая узнала и уже полюбила его. Которая отныне думала, что у нее есть настоящий папа и навсегда.

Максим, казалось, искренне удивился моим словам, воскликнул:

– Ну, что ты, конечно нет! Как я могу забыть? Вы моя семья! Раз уж мы нашлись, то больше уже никогда не расстанемся! Я постараюсь каждый раз летать в Лос-Анджелес транзитом через Париж и обратно. Так что обязательно скоро снова увидимся и будем видеться часто!

Он снова прижал к себе Алинку, расцеловал. Взглянул на нас своим, таким привычным мне, долгим прощальным взглядом и вышел. Дочка бросилась в свою комнату, высунулась в окно, кричала ему вслед «папа» и махала рукой. Затем снова погрустнела. Я обнимала, успокаивала ее – скоро папа приедет снова.

От нашей с Максимом встречи у меня осталось странное чувство. Ощущение «дежа вю» – те же слезы на глазах, те же объятия, поцелуи, обещания, как и девять лет назад. Только для Алины все это было внове. Она была счастлива оттого, что встретилась с родным отцом. Поверила ему и ни на секунду не сомневалась в том, что теперь папа у нее на всю жизнь. Ведь ОН так сказал. Да и мне, несмотря ни на что, очень хотелось в это верить.

На следующий день Максим позвонил нам. Он был очень спокоен и сосредоточен, но не весел, как обычно. После небольшой паузы глубоко вздохнул, затем медленно произнес:

– Нинуля, тут такое дело… Мама умерла… позавчера. Ее сбила машина, как раз в день рождения отца… Сейчас мы занимаемся организацией похорон. Орик вчера не захотел звонить в Париж, чтобы не портить мне последний день пребывания у вас. А в аэропорту, по прибытии, мне сразу сообщили эту печальную новость…

Я пришла в полный шок, мурашки забегали по коже. Мы ведь только на днях с ней разговаривали!

– Какой ужас! Как это произошло?!

– Вечером 30 января они с Ориком отмечали в ресторане годовщину рождения отца. После ужина, возвращаясь домой, переходили темную улицу где-то у метро «Белорусская». Орик вышел вперед, а мама отстала на два шага. Тут вдруг из-за поворота вылетела машина и сбила ее, насмерть…

У меня перехватило дыхание.

– Макс… мои искренние соболезнования… просто не хватает слов…

– Ничего не поделаешь… Объясни Алинке, как-нибудь помягче, что произошло. Теперь только вы мои самые близкие люди! Лия тоже очень переживает, постоянно спрашивает об Алинке. Она сразу как бы заняла место мамы. Очень хочет познакомиться с Алинкой и снова увидеться с тобой… Нинуля, знаешь, о чем я тут подумал… как хорошо, что мама попросила у тебя прощения перед смертью! Что она успела!

За секунду до его слов я тоже невольно подумала об этом – какое совпадение… Возможно, она предчувствовала…

– Макс, держись, пожалуйста! Мы с Алинкой в мыслях рядом с тобой… Если мы хоть чем-то можем помочь тебе, то скажи!

– Спасибо! Скоро увидимся. Целую вас!

Я повесила трубку. По щекам катились слезы. Долго не могла прийти в себя. Было до боли жаль Зою Ивановну. Мы ведь так хорошо поговорили по телефону – она со мной и с Алинкой… Зоя Ивановна мужественно нашла в себе силы попросить у меня прощения, это было благородно. Не каждый человек способен на это. Все уладилось. И вот, несколько дней спустя, в день рождения ее любимого мужчины, она ушла к нему в одно мгновенье! Как будто ее больше ничего не удерживало в этом мире… Как будто в мыслях она шла к нему, чтобы соединиться с ним навеки… Как это одновременно красиво и трагично…

Мы с ней строили планы, собирались встретиться в Москве. И Алинка надеялась, что бабушка приедет в Париж и придет на ее спектакль. И вот такое… Что происходит? Сначала Мишель, а теперь Зоя Ивановна. Две смерти за одну неделю! Как нелепо, как несправедливо! И как объяснить все это ребенку?

Поколебавшись, я решила сказать дочке правду. «Мягко», как просил Максим. Объяснила, что это был несчастный случай. Сказала ей, что бабушке теперь хорошо и спокойно «наверху», в небе, а мы всегда будем помнить ее. Алинка расплакалась и долго не могла успокоиться. Мы обе очень переживали, в особенности за Максима. Ведь всегда тяжело именно тем, кто остается.

Позднее я случайно натолкнулась на пару статей о И. О. Дунаевском биографического характера. Там, а также в книге Дмитрия Минченка, подаренной Женей, указано, что Зоя Ивановна погибла 30 января 1991 года. Но это какая-то непонятная ошибка. Я знаю достоверно, что мама Максима ушла из жизни в январе 1994-го, в тот момент, когда ее сын находился во Франции, у нас.

Мысли о Мишеле также постоянно возвращались ко мне. Зачем он сделал это? Неужели жизнь так опостылела ему? Произошло что-то, чего он не захотел рассказать мне? Теперь я поняла, почему он позвонил мне в последний раз накануне приезда Макса. Попрощаться! Подвести итог… поставить точку. Но при этом умолчал о своих намерениях, не желая волновать, шокировать меня. Ведь ясно одно – свое решение он принял уже тогда. «Скоро ты услышишь обо мне…». Получается, я «услышала» еще до звонка жандарма, когда накануне задала Максу неожиданный для всех нас «мрачный» вопрос? Мишель думал обо мне в тот страшный момент?… Безумно жаль – такой молодой мужчина, он смог бы еще столько сделать в жизни! Я размышляла, пытаясь понять. Видимо, Мишель находился в крайнем отчаянии – «коснулся дна» и больше не смог «всплыть». Не видел выхода, как подняться на поверхность. И странное совпадение – он сделал это в тот момент, когда у нас только что возобновились отношения с Максимом. Как будто, символически, навсегда уходил в сторону, возвращал ему его дочь… Эх, Мишель… бедный Мишель… Я мысленно горячо желала его душе обрести мир и покой хотя бы теперь и там, куда он ушел.

После всех этих потрясений наша жизнь постепенно входила в нормальное русло. Я вышла на работу. Алинка ходила в школу и в консерваторию. Я забирала ее после вечерних занятий в десять вечера. Наскоро поужинав, дочка садилась за домашние задания. Уроки всегда были у нее приоритетом. Иногда я присутствовала на ее занятиях балетом в консерватории. Мсье Тома всегда относился ко мне очень доброжелательно. А после того как Макс сказал ему по-английски, что дружит с танцорами Большого театра Екатериной Максимовой и Владимиром Васильевым, то он и вовсе стал предлагать мне приходить на его уроки в любое время, когда мне захочется.

Максим звонил нам каждую неделю, хоть на несколько минут – обменяться с Алинкой и со мной парой слов. Кроме того, иногда он присылал нам письма – очень хорошие письма, которые хранятся у нас по сегодняшний день. В одном из них он прислал дочке две открытки с теплоходами, написанными ему в детстве его родителями. Одна – мамой, а другая папой, в 1954 году. Открытки были очень теплыми, написаны так, как пишут любящие родители, и мне было очень приятно передать и прочитать их Алинке. Ведь у нее был такой же возраст, как и у папы в то время. Жаль, что ей не пришлось познакомиться с бабушкой и дедушкой. Но как хорошо, что у нее есть папа – их продолжение. Также папа присылал дочке свои рисунки. То он едет к ней из Москвы во Францию, то он стоит перед дачей в Снегирях, то на листке его собачка – такса Ася. Или нарисованы одни только наши ноги – нас троих, а папа предлагает ей угадать «кто есть кто?». И многие другие – такие же забавные и талантливо выполненные – когда у человека есть талант, он распространяется и на смежные области. Дочка с восторгом подолгу рассматривала эти рисунки, а затем с вдохновением рисовала и писала письма папе в ответ.

Я сделала копию видеокассеты, которую сняла во время пребывания Максима у нас, и отослала ему в Москву. Он очень просил прислать ее для себя, а также чтобы показать брату Евгению и Лие, которой «не терпелось» увидеть племянницу.

Вскоре нам пришло письмо от Жени:

«…Несколько дней назад у меня был Максим, показал видеокассету, записанную в Париже, очень все интересно. Максим в восторге от девочки, от поездки, рассказывал обо всем в эмоционально-возвышенных тонах. Он искренне полюбил Алину и говорит о взаимности, намекал на пересмотр своего жизненного пути в будущем. Я всему этому, конечно, очень рад и мне приятно, что я в какой-то мере приложил к этому руку. Хотя, зная легковесность взглядов моего брата и изменчивость его поступков, к этому отношусь осторожно, не делая преждевременных выводов…» [Здесь и далее цитаты из писем даются в соответствии с оригиналом. – Прим. авт.]

Я ответила Гене, что в жизни каждый может ошибиться. Нужно уметь прощать. Что я понимаю его точку зрения, но все же верю в то, что на этот раз Максим сдержит свое слово, во всяком случае, очень хочу в это верить.

У меня, наконец, появилось свободное время и для личной жизни, для Рене. В связи с последними событиями у нас с ним образовался большой перерыв. Рене не скрывал своего недовольства. Наши встречи возобновились, но со временем он начал разочаровывать меня. Чем больше я его узнавала, тем больше убеждалась в его большой авторитарности, желании все сделать по-своему. Теперь он производил на меня впечатление человека, который всегда стремится оставить за собой последнее слово. Хотел быть правым даже тогда, когда был не прав. А такие люди всегда отталкивали меня. Кроме того, заметила за ним и некоторые признаки жадности. Я никогда не искала мужчину «с деньгами», чтобы пользоваться им и его средствами. Но скупость и жадность однозначно являются для меня человеческими пороками. Я не могу расположиться к такому человеку. Хотя бы потому, что сама не такая, – мне присущи щедрость и желание сделать приятное людям вообще, а близким людям в особенности. Я всегда получала удовольствие от того, что при каждом удобном случае делала подарки своим родным, друзьям, знакомым – конечно, исходя из своих средств, тем не менее, каждый повод был удобен для этого. Приятно видеть радость в глазах людей – это ответный подарок для меня.

Вскоре произошли несколько инцидентов, которые полностью охладили мой интерес к Рене. В начале отношений люди следят за собой, за своим поведением, за тем, какое впечатление производят на партнера. Но со временем расслабляются, внимание также ослабевает, истинная натура берет верх. Невозможно притворяться до бесконечности. Так и в Рене я стала отмечать явную мелочность и скупость по отношению к другим и даже ко мне. Если он такой сейчас, когда говорит, что очень влюблен, что хочет на мне жениться, то что же будет потом, когда ему уже не нужно будет добиваться меня, когда в семейную жизнь войдет рутина? Зимой снега не выпросишь?

Однажды он пригласил нас с Алинкой на прогулку в живописный Венсенский зоопарк. Мы с радостью согласились – обе очень любим животных. По зоопарку ездил маленький белый, напоминающий игрушечный поезд с крошечными открытыми вагончиками, катая посетителей за незначительную плату. После долгого хождения перед вольерами со зверями мы решили прокатиться на нем. К Рене подошла седая старушка-билетерша. Пока он расплачивался за билеты, я смотрела на нее и думала: «Какой несчастной должна быть эта женщина, чтобы быть вынужденной работать в таком возрасте – ведь на вид ей минимум 75 лет»! Было очевидно, что почти слепая и явно больная. По всей вероятности, живущая в большой нужде и не имеющая никого, кто помог бы ей. Рене заплатил небольшой купюрой за три билета и, нетерпеливо оглядываясь на меня, ждал сдачу. Старушка с трудом отсчитывала монеты. Напрягала глаза, перекладывая мелочь из руки в руку деформированными артрозом пальцами, склонившись над своей рабочей сумкой. Наконец, она дала ему сдачу и отошла, а Рене уселся на сиденье рядом с нами и принялся пересчитывать монеты. Вдруг он подскочил на месте.

– Безобразие! Она недодала мне одно евро! Она приняла нас за иностранцев, за туристов! – недовольно рявкнул Рене.

Не успела я опомниться, что-либо ответить, как увидела, что он уже снова очутился перед старушкой у головного вагончика поезда. Что-то доказывал ей, отчаянно жестикулируя. Затем вернулся красный от возмущения, с одним евро на ладони.

– Вот что теперь происходит во Франции! Мошенники на мошенниках!

Я опешила – не было слов. Наш белый поезд тронулся, оставив за собой смущенную, расстроенную старушку, глядящую нам вслед, но Рене все продолжал возмущаться, повторяя одно и то же. Удовольствие от прогулки «сломалось». Мне стало не по себе – было очень жаль старую женщину и очень стыдно за Рене. В конце концов я не выдержала:

– Рене, ну, может, уже хватит плакать десять минут из-за одного евро, которое ты к тому же забрал обратно?!

Меня сильно резанул этот инцидент. Я вообще с большим состраданием отношусь к пожилым людям, и особенно к таким вот беспомощным старушкам и старикам. Они как дети. Только вот дети растут и становятся сильнее и увереннее в себе, а старики наоборот – слабеют все больше и больше. При каждой оказии я стараюсь помочь им деньгами или услугами. В каждом или в каждой из них я немного вижу свою бабушку или своего папу, которые уже давно перешли в мир иной. Или свою девяностопятилетнюю маму, которой я постоянно занимаюсь и сейчас. Всем, конечно, не поможешь, но мне кажется, что если бы каждый из нас хоть чуть-чуть помогал тем, кто встречается у него на пути, то это было бы замечательно. Кому-то из стариков стало бы немного легче существовать, а у нас на душе светлее и чище – от сознания этого, искренне убеждена в этом. Но, конечно, это мое личное мнение, которое никому не навязываю.

После моих слов Рене осекся и замолчал. Перевел разговор на другую тему. Он снова начал следить за собой, за тем, что говорит и делает. Но во Франции существует поговорка: «Изгони свое естество, оно вернется галопом». То есть истинная натура человека, как ее ни прячь, все равно снова проявит себя. Так и мелочность Рене позднее проявилась снова.

Настал мой день рождения. Рене приехал из Лиона отпраздновать его вместе со мной. Заранее по телефону заказал ресторан. Но у него не нашлось времени для того, чтобы по дороге купить мне хотя бы букет цветов. Я вообще никогда не была требовательной и никогда ничего не просила – ни у него, ни у кого бы то ни было. Но все же существует какой-то минимум. Желание сделать приятное. Или я перестала что-то понимать в этой жизни?

«Я был очень занят по работе, не было времени!»– сказал мне Рене. Но все же мне было непонятно, что мужчина, регулярно говорящий о своей любви к женщине, не может выделить из своего драгоценного времени пять-десять минут, чтобы прислать ей цветы с посыльным через «Interflora» – междугородную сеть цветочных магазинов. Посредством которой я впоследствии многократно получала корзинки с цветочными композициями от других людей. Я чувствовала, что здесь вопрос не времени, а денег, которые Рене не хотел тратить. Скупость. Он был выходцем из бедной семьи и разбогател благодаря подвернувшемуся случаю и своей предприимчивости. Вероятно, поэтому с трудом расставался с каждым сантимом, в особенности когда затраты не касались его лично. Себе же, любимому, он не отказывал ни в чем. В частности, в костюмах от Диора, которого он предпочитал всем остальным брендам.

В ресторане я не стала акцентировать внимание на «цветочном» моменте, но взяла его на заметку. Мы все же приятно провели время. Я оценила то, что Рене ради меня отлучился из своей фирмы, отложив важные дела, сделал на машине большой «скачок»: Лион – Париж.

А в почтовом ящике меня ждал сюрприз – Макс к моему дню рождения прислал красивую поздравительную открытку, а Алинке письмо.

«Алиночка, девочка моя любимая! Я жутко соскучился по тебе, но дела мои складываются так, что я не смогу до конца мая тебя увидеть. Я сейчас улетаю в Америку без заезда в Париж. Но зато на обратном пути я буду у тебя. Это уже точно: уже взят билет из Лос-Анджелеса в Париж на 26 мая. 27 мая я в Париже! Не расстраивайся – мы восполним все потери! Особенно в августе. Я позвоню тебе из Америки, и мы обо всем поговорим подробно. Посылаю тебе две фотографии бабушки Зои. Они не последние (последних лет фотографий у меня очень мало, но я привезу тебе кое-что с собой), но где-то в пределах последних 5—10 лет. Целую тебя сто раз, моя лапонька, очень тебя люблю – твой ПАПА».

Алинка сначала расстроилась, а затем обрадовалась – папа все-таки приедет на обратном пути. Он действительно заехал к нам по возвращении – на два дня, транзитом. Они проскочили как одно мгновение. Алинка не отходила от него, светилась от счастья, и Максим тоже был с ней очень нежным. Я оставляла их большую часть времени одних, чтобы они побыли наедине, узнали друг друга получше, насытились редким общением. Наблюдая за ними, я с радостью сознавала, что у них установились добрые и доверительные отношения. О нас с ним или о своей жене Максим больше речи не заводил, а я вопросов не задавала. Мне все подходило, и я радовалась тому, что мы смогли встать на стезю дружбы. Я не могла ни в чем упрекнуть себя по отношению к женщине, к которой испытывала искреннюю симпатию за то, что она не препятствовала Максиму общаться с дочерью. Это было и всегда оставалось для меня самым главным.

В день отъезда Максим, как обычно, горячо прощался с нами. Признания, обещания. Алинка прижималась к папе, не желая отпускать его. А он объяснил, что с конца июля надолго возвращается в Америку и в начале августа ждет нас там к себе. Билет пришлет заранее, чтобы я могла договориться на работе об отпуске. Так и решили.

Рене снова отрицательно отнесся к моему сообщению о том, что мы с Алинкой собрались ехать в Лос-Анджелес к Максиму. Но выбора я ему не оставляла, поэтому ревнивцу пришлось смириться.

– Нина, надеюсь, что ты мне все же оставишь номер телефона на месте, чтобы я мог справляться о ваших новостях? – дважды настойчиво повторил он.

За две недели до нашего отъезда в Америку Рене устроил свои дела так, чтобы принять нас с Алинкой у себя на выходные. Вероятно, стимулятором явился наш скорый отъезд, и он хотел показать мне все преимущества возможной будущей жизни с ним. В указанный день приехал встречать нас к поезду в Маконе. Он снова был на «Мерседесе», но уже на другом, более маленьком, коллекционном автомобиле.

Его поместье оказалось «большим люксом». Огромный белый двухэтажный дом, напоминающий красивый современный теплоход, стоящий на территории 12 гектаров чисто «побритых» зеленых лужаек, стен из олеандров различных цветов, несметного количества кустов белых роз и других цветов и растений. Перед домом находился большой мраморный бассейн с джакузи. Поодаль – специально оборудованная для гриля открытая площадка под уютным навесом, со столом и креслами. Но что мне понравилось больше всего: кругом ни души, а лишь захватывающая дыхание панорама. Великолепные пейзажи со всех сторон дома, виды покрытых зеленью гор, освещенных желто-оранжевым солнцем. Ощущение сказки.

Внутри дом тоже являлся воплощением роскоши. Все двери и даже стены были отделаны деревом ценных пород. Что, впрочем, не удивительно, учитывая специфику работы Рене. Повсюду красивая мебель из мягкой светло-бежевой кожи. Изысканный салон, украшенный подлинниками картин на дорогих деревянных треножниках – также из дерева ценных пород, с инкрустациями. Хрустальные люстры и подвески, статуэтки из слоновой кости. И, что доставило мне удовольствие, несколько палехских шкатулок, привезенных из России.

– Эти шкатулки я купил во время моей последней поездки в Москву для закупки леса, – с удовольствием объяснил Рене. При этом добавил, что больше там лес покупать не будет, так как Финляндия предлагает его ему немного дешевле.

В середине салона был установлен очень необычный камин. Я видела такой в первый раз. Внизу большая круглая кирпичная база, отделанная гранитом, а из потолка в форме петунии спускались деревянные, выгнутые наружу планки из изысканного дерева, расширяясь книзу, образуя собой очень гармоничную конструкцию огромного деревянного цветка.

– Нина, это была моя собственная идея насчет такой формы камина! – с гордостью пояснил он. – Зажгу его вечером, чтобы ты оценила до конца! А сейчас будем обедать. Пойдем на кухню!

Я последовала за ним. Мне всегда интересна именно кухня в доме одиноких мужчин. Мне кажется, что она очень показательна с точки зрения характера и привычек. Рене раскрыл холодильник. Он был доверху набит всевозможной едой. Прямо перед моими глазами лежали две упаковки с копченым лососем, который всегда очень любила.

– Так, сейчас посмотрим, что мы будем есть! Ты что любишь? – энергично спросил Рене.

– Я люблю копченый лосось.

– Это не еда, это так, легкая закуска. А я думаю о настоящей еде. К вашему приезду купил большое ассорти из различных сосисок, сделаю их на гриле. Ты любишь сосиски? Приятно есть на воздухе, любуясь видами. Вот увидишь, будет очень вкусно! – не дожидаясь моего ответа, он взял упаковки с сосисками и пошел к грилю.

Я отметила про себя, что, несмотря на мою фразу, он не предложил мне лосось хотя бы на закуску. Прокол.

Перед холодильником стояла бутылка хорошего красного дорогого вина, которое я уже знала. «Haut Medoc» 1983. Год рождения Алины. Это вино я уже когда-то пила, и оно мне очень понравилось. Я подумала, что Рене приготовил нам его к столу. Взяла бутылку и вынесла к грилю, где он уже жарил сосиски. Поставила на стол. Рене обернулся, замер и затем произнес с легкой ноткой недовольства:

– Нина, зачем ты ее принесла? Я предусмотрел к сосискам другое вино!

– А мне нравится это. Мы можем пить именно это? Я думала, что ты его специально приготовил для меня – оно стояло рядом с холодильником.

Я сказала это с невинной улыбкой, заранее догадываясь, каким будет ответ. Мне очень захотелось подразнить его.

– Нет, это вино я оставил для себя, «на потом». А к сосискам предусмотрел другое вино, которое больше подходит к ним – по вкусовым сочетаниям.

«О, ля-ля, – подумала я, – кажется, все мои опасения подтверждаются!» Но спорить и искать конфронтаций с ним не хотелось. Знала, что если он испортит мне настроение, то я была способна подняться и уйти без выяснений отношений, как это у меня уже бывало. А со мной здесь была Алинка, которая уже весело кувыркалась в бассейне. Я не могла портить ей отдых. Без слов отнесла бутылку на кухню, поставила на место. Рене засуетился, он понял, что создал неловкую ситуацию.

– Моя маленькая Нина, сейчас уже все будет готово! Ты увидишь, все будет очень вкусно! У меня еще есть свежий зеленый салат. А вот и вино, о котором я тебе говорил, я уверен, тебе понравится! Хочешь продегустировать его?

Он налил мне в бокал немного вина. Вино было неплохим, но все же не имеющим ничего общего с тем, которое осталось на кухне. Я так и сказала это Рене.

– Уверяю тебя, это просто так кажется! Потому что ты еще не начала есть! Когда ты будешь запивать им еду, вкусовое сочетание будет гораздо лучшим!

Отведав «коктейль» из вина и сосисок, своего мнения я не изменила. Но было бессмысленно снова обсуждать этот вопрос. Не стала обострять ситуацию. Просто наблюдала и делала выводы. Прокол номер два, дорогой Рене.

Наплескавшись, прибежала Алинка, обернутая огромным полотенцем, и с аппетитом принялась за сосиски с листьями салата, отщипывая кусочки хрустящего багета. Она очень проголодалась. Рене хитро поглядывал на нее и на меня, посмеивался. На десерт он предложил нам йогурты и кофе. На этом обед был закончен.

Да, констатировала я, после десяти месяцев знакомства и для первого приглашения в его дом прием был довольно сомнительным. Я принимала своих гостей лучше, не имея больших средств. И дело было совсем не в еде, а в характере Рене. Конечно, этот эпизод не был очень важным, но все же насторожил меня. Мне даже стало смешно от того, что такой солидный и состоятельный «дядя» проявил себя в таком неприглядном свете. Если бы я знала, то привезла бы что-то из еды с собой, то, что любим мы, хотя бы ради Алинки. Неужели он не мог открыть вино, которое мне нравится, поделиться куском лосося или купить на десерт парочку пирожных – для ребенка и для меня? Неужели это так много? Прокол номер три. А «Бог троицу любит»?

После обеда Рене повел нас показывать свое поместье и, в частности, большой благоустроенный гараж. В нем стояло три «Мерседеса» различных моделей.

– Я признаю только эту марку автомобиля! Она – лучшая! – безапелляционно заявил он.

Вся территория поместья была очень тщательно убрана и повсюду огромные кусты с прекрасными крупными розами. Рене объяснил, что у него очень хороший садовник, который всем этим занимается, вплоть до создания цветочных композиций по принципу японской икебаны. А также каждый день в дом приходят домработница и кухарка. Что ему все это необходимо, но «дорого обходится». Тем более, что к нему в поместье часто заглядывают дикие кабанчики и лани, вытаптывают траву. Нужно заново все выравнивать и ставить ограждения на границах поместья. А это новые большие деньги.

– Очень сочувствую твоим проблемам, Рене. Мне очень жаль тебя.

Рене с любопытством покосился на меня, явно не понимая, шучу я или всерьез.

Вернувшись в дом, он неожиданно и с энтузиазмом обратился ко мне:

– Я заметил, что ты очень хорошо готовишь! Помню, как ты однажды пригласила меня на обед. Я люблю русскую кухню. Может, приготовишь нам что-нибудь здесь?

– Pourquoi pas? Но мне нужны определенные ингредиенты. Тогда нужно будет съездить за продуктами на рынок.

Рене задумался и ничего не ответил. Вопрос повис. Видимо, перспектива похода по магазинам и дополнительных расходов не прельщала его. Я тоже помнила его приход к нам на обед. Тогда он сделал усилие – принес Алинке в подарок книжку и карандаши.

– Это для того, чтобы твоя замечательная дочка развивала свои артистические таланты! – помпезно произнес он.

Но тогда это было очень мило – он хотел сделать Алинке приятное, и это очень порадовало меня. Теперь же, находясь в его доме, я понимала, что он начал привыкать ко мне, поэтому считал, что не обязан делать особых усилий. Рассчитывал, что минимума будет достаточно. А уж если предложит мне жить у него, то это будет для меня огромный подарок – в его представлении, конечно.

Мы еще немного посидели у бассейна, любуясь причудливыми горами, залитыми ярким солнцем, и затем Рене повез нас осматривать Лион, который находился в десяти минутах от его поместья. Во Франции он считается красивым и буржуазным городом. Погуляв по основным историческим местам, мы вернулись домой. Время прошло быстро, уже темнело. На ужин Рене поставил на стол остаток сосисок с зеленым салатом. А также упаковку с сыром.

«Какой прогресс!» – подумала я. Было забавно наблюдать за ним.

Перед ужином мы втроем поплавали в бассейне. Рене включил эффектную голубую подсветку, установленную вокруг бассейна и возле помещения для гриля. А также включил фоном красивую классическую музыку. Чайковский, Моцарт, Шопен, Вивальди в прекрасном качестве записи – у него была качественная аппаратура. Это было очень приятно и несколько сгладило предыдущие неприятные моменты. Обстановка стала праздничной и непринужденной – музыка сразу смягчила мое настроение. Прекрасный воздух, аромат свежесрезанной травы и цветов. Главное здесь – природа, а все остальное не важно.

Остаток вечера прошел в атмосфере юмора. Больше всех шутила и смеялась Алинка – рассказывала нам анекдоты про блондинок и про наивных учительниц.

– Нина, твоя дочка такая очаровательная! Умная, красивая и добрая, как и ты! Я был бы рад иметь такую, – улыбаясь, поведал Рене, когда Алинка снова убежала поплавать в бассейне.

Я улыбнулась ему в тон:

– Рене, но ведь у тебя же есть своя дочь, причем тоже красивая, судя по фотографии, которую ты мне показывал.

По его лицу пробежала тень грусти.

– Да, конечно… да только я, как отец, ей не нужен. Похоже, мать восстановила ее против меня. Я всегда платил большие алименты, уже пять лет оплачиваю ей очень дорогую частную высшую школу, снимаю квартиру в престижном районе Парижа и, помимо этого, ежемесячно кладу немалые деньги на ее счет в банке. Но она обо мне вспоминает только тогда, когда нужны дополнительные деньги… Никогда не позвонит, чтобы просто поговорить, узнать, как мое здоровье, или увидеться со мной…

Я подумала, что еще немного и он расплачется. И я вместе с ним. Бедный богатый Рене. Но по большому счету мне стало искренне жаль его. Конечно, любому человеку было бы тяжело на его месте, особенно когда вкладываешь в ребенка все, а в ответ не получаешь ничего, никакой отдачи – лишь холодный расчет, меркантильный интерес.

– Понимаю и искренне сочувствую тебе, Рене. Попробуй поговорить с дочерью по душам. Может быть, она тебя поймет, осознает все, и у вас улучшатся отношения?

– «По душам»… это как? Что ты имеешь в виду?

Я поняла, что дальше продолжать разговор бесполезно. Есть вещи, которые не требуют объяснений. Мне остро захотелось вернуться домой.

– Пойду поплаваю еще немного с Алиной! – я рассмеялась и пошла к бассейну, оставив Рене за столом.

На следующий день после новой прогулки по окрестностям хозяин дома проводил нас на вокзал. На прощанье взял меня за руку.

– Мне будет очень грустно без вас! Буду скучать. Позвони, как доедешь!

Я улыбнулась, кивнула головой. Еще не приняла решения, которое напрашивалось. Продолжать ли с ним отношения? В тот момент меня больше занимали другие вопросы. Решила пока оставить все как есть.

На работе, к счастью, все было мирно и спокойно. Мсье Сарач относился ко мне с уважением и постоянно шел навстречу, о чем бы я его ни попросила. Больше никаких личных предложений или двусмысленных намеков не было. Он все понял и принял. Я была ему за это очень признательна.

Максим часто звонил нам. Он находился в Лос-Анджелесе и, по его словам, с нетерпением ждал нашего приезда туда. Я оформила на работе отпуск.

Начался жаркий август. А утром 10-го, в день рождения Алинки, мы отправились на такси в аэропорт Charles-de-Gaulles. Нам предстояло путешествовать 11 часов на «Боинге-747». Перелет представлялся мне трудным, и я волновалась за Алинку. Но, к моему удивлению, она перенесла его очень хорошо. Кроме того, нас ждал приятный сюрприз – рядом с нами оказалась очень милая супружеская пара из Парижа – владельцы издательского дома журналов о спорте и о «гламуре». Они летели в Л.А. на неделю – «сменить обстановку». За часы полета мы с дамой «перекроили мир», как говорят французы. Проболтали все время, и, в конечном итоге, оно прошло довольно быстро. Алинка тоже активно общалась с ними, серьезно объяснив, что летит к папе праздновать свое одиннадцатилетие.

Аэропорт Лос-Анджелеса встретил нас сверканием огней в ночи. По местному времени было около девяти часов вечера. Когда мы приземлялись, из иллюминатора была видна только чернота, усеянная многочисленными огоньками – такое впечатление, как будто звездное ночное небо перевернулось. Это было очень красиво и неординарно.

Максим ждал нас на выходе c букетом цветов. Алинка пискнула «папа!» и побежала ему навстречу, бросилась в обьятия. Он расцеловал ее. Затем обнялись и мы с ним. Сев в машину, в его длинный светло-голубой «Pontiac», Алинка сразу проворно вскарабкалась на переднее сиденье рядом с папой. Так она всегда там и ездила.

– Девочки, как вы долетели? Я очень ждал вас, соскучился! Алинка, мы будем здесь с тобой играть в теннис!

Он и вправду выглядел довольным и счастливым. Мы отправились домой к Максу. Было очень интересно познавать город и его достопримечательности. Огромное количество пальм, которые я так люблю. Но они были совсем не такие, как на Лазурном Берегу, а огромные по высоте, с длинными и тонкими, как трубочки для коктейля, стволами, с зеленой пушистой шапкой наверху. Макс включил радио, и нас с Алинкой поприветствовал с приездом своей новой песней Элтон Джон. Красивая песня была из только что вышедшего мультфильма студии Уолта Диснея «The Lion King». Элтон пел: «Ты можешь видеть мою любовь сегодня вечером?», и казалось, что воздух и в самом деле был наполнен любовью.

Город мне сразу понравился, я почувствовала себя там хорошо и легко. Большие пространства, низкие дома, пальмы и множество растений и цветов, чистота – это все, что я люблю. И воздух, очень много воздуха! А что касается Алинки, то она пребывала в состоянии восторженной эйфории с первой и до последней минуты нашего пребывания в Л.А. – она там была с папой и у папы. Я взяла с собой фотоаппарат и видеокамеру и запечатлела их множество раз, став на время этого отпуска репортером.

Максим был очень приятным и внимательным с нами. Искренне стремился доставить нам удовольствие – я чувствовала это. Сказал, что дома мы лишь оставим свои вещи и быстро переоденемся. А затем поедем в панорамный ресторан, где он заказал столик, чтобы отметить день рождения Алинки. Что его друзья уже ждут нас там.

Приехали на квартиру. Уютная гостиная с гостеприимным балконом, открывающим вид на улицу, усыпанную высокими грациозными пальмами. К потолку гостиной подвешен большой воздушный шар с надписью «Happy Birthday!» Было видно, что папа готовился к приезду дочки. Алинка пришла в восторг. Прыгала без устали, дотрагиваясь до шарика, запуская его в потолок, пока он не лопнул. Но она не расстроилась, а хохотала – это был как выстрел пробки из бутылки шампанского.

В ванной комнате нас с дочкой ждали две новые зубные щетки. Забавно, наверно, но меня они тронули больше всего – даже больше, чем цветы, которые Макс принес нам. Мы быстро приняли душ и переоделись. Затем, не теряя времени, втроем поехали в ресторан, захватив по дороге парочку друзей Макса.

В Лос-Анджелесе было уже довольно позднее время, и к тому же мы начали чувствовать разницу во времени – 9 часов по сравнению с Парижем. В машине у Алинки начали закрываться глаза – она засыпала против своей воли. Но мы приехали на место, и я растормошила ее.

Ресторан оказался современным, большим и ярко освещенным, немного вокзального типа – такие есть и во Франции. Но из его окон открывалась великолепная панорама – вид на ночной Лос-Анджелес, и это было его главным достоинством. Мы познакомились с друзьями Макса, с двумя симпатичными парами, сели за стол. Взрослые заказали мясо с картофелем «фри», а Алинке куриную ножку. Американская кухня мне очень не понравилась – не имела ничего общего с французской, невозможно даже сравнивать. Мясо пересушенное и жесткое, как резина. Я поняла, почему в Америке так распространены различные соусы – чтобы смягчить жесткое мясо и улучшить вкус. Но все же это маленькое неудобство не помешало нам прекрасно провести вечер. Мы весело проводили его в разговорах, наслаждаясь панорамой ночного города в созвездии огней. Но тут я заметила, что Алинка уже спит на своем стуле перед недоеденной куриной ножкой. Принялась ее активно будить, ведь Макс сказал, что на десерт ей заказан торт – специально ко дню рождения. Он подал знак официантам, и через минуту к ребенку подскочила жизнерадостная группа из четырех официантов. У одного на подносе был торт с надписью «Happy Birthday Alina!». Я только успела шепнуть дочке: «Загадай желание!», как они дружно энергично запели «Happy birthday to you, Alina!». Было видно, что они были натренированы и хорошо знали свое дело. Алинка очнулась и в полусонном состоянии, как лунатик, все же задула одиннадцать свечей. Зал грохнул аплодисментами. Как оказалось, за этой процедурой наблюдали все присутствующие. Тут Алинка окончательно проснулась и радостно заулыбалась. Что она загадала, мне не сказала. Но, видимо, что-то связанное с папой – такими счастливыми глазами, с таким восхищением она смотрела на него и только на него. Папа казался ей волшебником. Он был ее героем, совсем как в том трогательном американском фильме о папе с дочкой, что они видели вместе по телевизору.

Вернувшись после этого знаменательного ужина домой, мы с Алинкой не могли дождаться момента, чтобы приложить голову к подушке. Были физически вымотаны перелетом и такой большой разницей во времени. Максим раздвинул нам диван в первой комнате, а сам ушел спать в спальню, на свою двуспальную кровать. Меня все устраивало, я понимала, что у него были свои привычки.

На следующий день, выспавшись, мы втроем отправились на прогулку по городу. Макс был с нами ласковым и заботливым, постоянно старался показать нам что-то интересное, доставить удовольствие. Мы немало посетили за это время – Disneyland, Universal Studios, Downtown с его небоскребами, пляж Santa Monica, Hollywood boulevard, а также маленькие китайские ресторанчики или «снаки» с традиционной американской пищей.

Кроме того, мы немало общались с друзьями Максима. Мне все они очень понравились. Легкие в общении, доброжелательные и веселые – они отлично сумели адаптироваться в американской жизни и чувствовали себя в своей стихии. Так мы побывали в гостях у Тони (Толи) и Ады Фридманов, у Жени Матусовского с супругой Галей, у супругов-художников Нины и Вадима Гринбергов, у Милы – владелицы русского канала телевидения и ее мужа, владельца клиники. С некоторыми мы потом встречались снова, ходили на пляж или в ресторан.

Пляж и океан нам тоже очень понравились. Простор и мощь, прекрасный, чистый воздух. Он был менее уютным, чем традиционные французские пляжи Средиземноморья, но в нем была своя прелесть – размах. Максим с Алинкой искупались, несмотря на то, что вода была достаточно холодной. Я же оставалась загорать в шезлонге вместе с Женей Матусовским и с Галей, с которыми мы туда приехали. Они были очаровательными людьми, а Женя еще и обладал великолепным чувством юмора. Позднее мы с ним виделись, когда он приезжал по делам в Париж. Он даже подарил мне стихотворение-посвящение, которое сам сочинил, кстати, очень талантливо. Я храню его с большим удовольствием как воспоминание о нем и о его милой и красивой жене.

У Максима в то время были приглашения на шоу поэта-песенника Ильи Резника в Temple «Beth Israel», который тоже находился в Лос-Анджелесе. Он предложил мне пойти туда, и я сразу согласилась. Мне было бы приятно снова встретиться, пообщаться с этим умным и интеллигентным человеком. И заодно было любопытно узнать, сумел ли он вспомнить, где мы с ним когда-то познакомились. Хотя, ясное дело, что не вспомнил, но это было бы поводом для новых шуток. И на этот раз я бы искупила свою вину за прошлую шалость и чистосердечно рассказала бы ему все. Но, к сожалению, в последний момент Максим передумал, сказав, что мы приглашены на ужин к Гринбергам, что он предпочитает пойти туда.

А на следующий день у нас состоялась встреча с Юрием Чернавским, талантливым композитором, эмигрировавшим из России сначала в Германию, а затем в Лос-Анджелес. Максим договорился встретиться с ним на Hollywood boulevard – поговорить и выпить пива. А мы с Алинкой были рады новому знакомству. Юрий мне очень понравился – интересный, умный и образованный человек. И, наконец, красивый мужчина. Мы сделали на память все вместе несколько фотографий на ночном, освещенном бегающей разноцветной рекламой, бульваре.

В Лос-Анджелесе произошло еще одно маленькое, но важное для Алинки событие. В один из дней Максим отвез ее в промтоварный магазинчик «méli-mélo» одного старого еврея из Одессы. Там ей прокололи ушки. Это было давним желанием дочки. Владелец магазина принял нас очень радушно. Наше общение прошло очень весело, и иногда мы с Максом переглядывались, едва удерживаясь от того, чтобы не покатиться со смеха – было впечатление, что мы и вправду попали в Одессу! Тот же говор и те же речевые обороты, те же шутки-прибаутки. Та же атрибутика в его колоритном магазинчике. После торжественной церемонии выбора «специальных» сережек и прокола ушек, операция свершилась, и мы снова тронулись в путь, поблагодарив симпатичного «хирурга». В машине, пока Макс вез нас осматривать «русский» квартал города, Алинка постоянно подпрыгивала с писками восторга, чтобы посмотреть на себя в смотровое зеркальце.

– Нинусь, смотри, можно подумать, что здесь мы находимся не в Лос-Анджелесе, а где-нибудь в Малиновке! – громко смеялся Максим, показывая мне рукой на маленькие домики, прилепленные к обочине дороги. Действительно, здесь все напоминало русскую культуру. Не хватало лишь старушек с семечками на лавочках. Да, русские умеют повсюду пустить свои корни и внести свою «лепту».

Сам же Максим проживал в современном комфортабельном комплексе, который в Америке называется «кондоминиум». На закрытой территории кондоминиума располагались два теннисных корта, бассейн, джакузи, зал с тренажерами и бильярдная. Дом день и ночь охранялся командой техников, сидящих перед пультом с двенадцатью экранами, связанными с камерами, расставленными повсюду на территории. Да, в этом доме можно было чувствовать себя в безопасности. Кроме того, персонал был очень приветливым, и мне нравилось при каждом удобном случае болтать с работниками по-английски, совершенствовать свой язык.

– Hi! – каждый раз видя нас, обращались они с широкой, чисто американской улыбкой. Белые и черные – все одинаково.

– Hi! – вторила им я, растягивая рот до ушей, «работая» под американку. Вспоминая русскую поговорку: «С волками жить, по-волчьи выть». Пока мы в Америке, нужно жить по-американски. «Выть» так же, как и милые приветливые американцы. Мне было приятно чувствовать себя одной из них. Это создавало у меня ощущение, что я немножко у себя дома.

Максиму тоже очень нравилась эта американская улыбчивость.

– Ты заметила, стоит здесь подойти к совершенно незнакомому человеку на улице, спросить адрес, и он тут же поворачивается к тебе с широчайшей улыбкой! Как будто знает тебя давно и счастлив видеть! В Москве такого не увидишь!

Да, это было так. Американцы просто расцветали улыбкой. «Приветливая» американская культура. Возможно, и коммерческая. Но искренне или не искренне, это уже неважно. Как мы говорили еще в Москве: «Хоть и врешь, а все равно приятно слушать!»

Как я уже сказала, у Максима была уютная квартира с балконом. На этом балконе мы втроем провели немало приятных минут и даже часов по вечерам за разговорами, потягивая из трубочки коктейли. Надо сказать, что Макс хорошо готовил коктейли и делал их с удовольствием. Безалкогольные – для Алинки, а мне он обычно приготовлял джин с тоником и ромовый коктейль «Pina Collada», которых я до того времени не пробовала – как-то не случилось. Мне они очень понравились. Он так меня приучил к ним, что позднее, вернувшись во Францию, я уже не могла принимать гостей, не приготовив такие коктейли для них и для себя, доставляя всем большое удовольствие. В этом несомненная заслуга Максима.

Часто по вечерам, уютно устроившись в креслах на его балконе, мы своей маленькой компанией наблюдали за ночным густым небом Лос-Анджелеса и за бесконечными огоньками-звездочками подлетающих к аэропорту самолетов. Папа с дочкой торжественно и весело чокались высокими стаканами с напитками «хорошего настроения», «по-американски» закинув ноги на верх металлической решетки балкона. Со смехом кричали мне «cheers!», пока я снимала их кинокамерой. Атмосфера в воздухе была очень теплой и пьянящей.

Почти каждый день начинался с того, что Макс с Алинкой шли играть в теннис на корты, находящиеся на территории кондоминиума. По утрам корты, как правило, были свободны. Дочка очень быстро освоилась с ракеткой и с правилами игры. Относясь к папе с явным обожанием, она с радостью выполняла все его указания. И, нужно отдать должное Максиму, он проявил себя хорошим учителем – спокойным и терпеливым.

– Нинуль, у Алинки совершенно очевидный талант к теннису! Видишь, как быстро она все схватывает? Ей нужно обязательно серьезно учиться в теннисной школе!

Я видела. Сидела, наблюдала за ними и болела за каждого, когда они устраивали маленькие забавные матчи. Иногда я тоже немного перебрасывалась мячом с Максимом. Но большей частью по утрам уходила поплавать в бассейне. Оставляла их вдвоем на корте или в уютной биллиардной, где они также оба любили забавляться. Пианино у Максима в той квартире не было, но была большая японская клавиатура. Иногда он начинал наигрывать Алинке что-то из своих песен, и тогда она замирала, слушая его как завороженная, глядя на папу широко раскрытыми мечтательными глазами. А я, верная своему обещанию, снова снимала их.

К дочке Максим относился, как мне казалось, с искренней любовью и нежностью. У меня радовалось сердце, глядя на них, видя, что им хорошо вместе. А у нас с ним сложились добрые дружеские и, можно сказать, родственные отношения. Как, например, у брата с сестрой. И это было замечательно, так как что могло быть лучше в нашей ситуации? Максим даже намекнул мне, что я могла отвечать на знаки внимания двух мужчин, появившихся в нашем окружении. Они по очереди попытались ухаживать за мной, услышав от Максима, что я его «бывшая жена», – он представлял меня всем именно так. Один из них жил в том же доме, что и мы, и я познакомилась с ним в бассейне. Бизнесмен итальянского происхождения, Паоло усиленно приглашал меня к себе в гости «to have a drink» или в ресторан, пытался уговорить меня переехать жить постоянно в Лос-Анджелесе. Но я отказалась от предложений выходить куда-то с ним, хотя Максим предлагал мне «выйти развлечься, если есть такое желание». Говорил мне, что это «не проблема», если мне самой приятно. Я, конечно, оценила либерализм его взглядов, но сочла, что с моей стороны это было бы неэтично, неуважением к нему. Я приехала туда не для знакомств с мужчинами, а на каникулы с дочкой к ее папе, «по-семейному». Поэтому посчитала подобное неуместным.

Кроме того, я уже жалела, что, по настоянию Рене, оставила ему телефон Макса. Он названивал мне практически каждый день, ведя долгие разговоры-расспросы, чтобы не называть их допросами. Хоть Максим говорил мне, что ему это не мешает, но мне самой это было неприятно – Рене как будто постоянно контролировал меня. Такая назойливость становилась просто неприличной. Он явно стремился к тому, чтобы я не забывала о его существовании. В конце концов я попросила Макса ответить ему по-английски, что нас с Алиной нет дома.

Каждый день мы с дочкой открывали для себя в этом удивительном городе что-то новое и увлекательное. Мне нравилась атмосфера, царящая в нем, ощущение пространства и свободы. Очень интересно было также исследовать захватывающие дух небоскребы в центре города – Downtown, в которых мы «в мгновенье ока» взлетали в стеклянных лифтах на самую высоту. Уютные маленькие кафетерии и просторные холлы с комфортабельной мебелью в них – все было создано для отдыха и комфорта. Иногда мы останавливались перекусить в одной из таких маленьких «кафешек». И тогда папа с дочкой вдвоем дурачились, как маленькие дети, рассматривая меню и отпуская шуточки в адрес официантов. Я тоже от души веселилась, глядя на них, и иногда успевала заснять их камерой.

В один из дней Максим отвез нас осмотреть и французскую булочную, основанную иммигрантом-французом. Его багеты и круассаны пользовались у американцев бешеным успехом. Булочная была фешенебельной, и чувствовалось, что бизнес шел на «ура». Мы купили багет и три круассана. Но, попробовав их, я убедилась, что они все же «не дотягивают» до тех, что пекут во Франции – там есть свои секреты. То ли мука была не той, то ли не хватало умения. Возможно, именно поэтому булочник и добился успеха именно в Америке – там людям было не с чем сравнивать. Но сам факт наличия такой булочной мне очень понравился – повеяло «домом». И было очень приятно, что на нашем пути там частенько появлялся «кусочек» то русского, то французского быта.

Однажды мы долго бродили по Аллее Звезд. Фотографировали достопримечательности. И я, в порыве энтузиазма, решила обратиться к двум полицейским, стоящим поблизости, – попросила их сфотографироваться со мной и Алинкой. Сказала о своем намерении Максу. Он уверял меня, что они откажут, так как не имеют на это права, находясь на работе. Но я все же послушалась своей интуиции. Поздоровалась, обратилась к ним с «американской» улыбкой. Объяснила, что мы – туристки из Франции, что мы «восхищаемся» американской полицией и «мечтаем» сфотографироваться с ними. Как я и предполагала, они согласились! Оба мгновенно расплылись в широчайшей улыбке и галантно окружили нас с Алинкой. А удивленный Макс сфотографировал нас. Снимок получился очень хорошим и забавным. Позднее, уже во Франции, показывая его друзьям, я шутила, говоря, что нас задержала полиция за неприличные выходки. Кто-то даже поверил!

Калифорнийское солнышко было очень приятным и гостеприимным. Оно согревало нас во всех смыслах этого слова и на время уводило от мыслей о скором отъезде. Но все когда-то кончается. Так и наш отпуск тоже подошел к концу. Нужно было собираться в дорогу, прощаться. Алинка снова сильно загрустила. Но папа нежно прижимал ее к себе, обещал писать, звонить, приезжать.

Мы оставались у Максима почти месяц и замечательно провели время. Я очень признательна ему за это. В последний вечер накануне отъезда, чтобы отметить его, мы вышли на ужин вместе с его друзьями, с Адой и Тони, и еще с несколькими, в мексиканский ресторан. Ресторан славился тем, что официанты там являлись одновременно и певцами. Каждый из них время от времени исполнял песню – в перерыве между двумя сервисами. Это очень забавляло публику. А мне их было немного жаль, ведь бегать в поту с подносами, а затем брать в руки микрофон и мгновенно перестраиваться в своем сознании, исполнять песню, выкладываться в ней – все это казалось трудно совместимым. Но все же они справлялись, молодцы! Обстановка в ресторане была приятной, и вечер в общении с друзьями прошел замечательно. А Максим был очень ласковым и внимательным с нами обеими.

В день отъезда он отозвал меня в сторону.

– Нинуля, я вижу, что у Алинки есть огромные способности к теннису! Ее нужно обязательно учить дальше, из нее может получиться чемпионка! Отдай ее по приезде в хороший теннисный клуб или школу.

– Макс, я не смогу, у нас это дорого стоит, минимум 5–6 тысяч франков в год [примерно 1000 евро]. А я уже с трудом оплачиваю ей занятия балетом. Даже на сольфеджио денег не хватает, хотя у нее и в этой области есть немалые способности…

– На теннис ее нужно обязательно отдать! Я сейчас не могу дать тебе денег, но ты пока займи у кого-нибудь, а я тебе их вышлю месяца через два-три. Только обязательно запиши ее! – настаивал Максим.

Я пообещала. По дороге в аэропорт, в машине, мы с Алинкой прильнули к окнам, в последний раз рассматривая виды Лос-Анджелеса, прощались с окрестностями. Макс говорил, что снова пригласит нас. Сокрушался по поводу того, что не успел показать нам Большой Каньон.

– Ну ладно, девочки, не в последний же раз! Скоро приедете ко мне снова!

– Не страшно. Большое спасибо за все!

В аэропорту мы горячо прощались, расцеловались. Алинка повисла на папе. Затем мы быстро ушли, не оглядываясь. Чтобы не расплакаться. Расставаться всегда тяжело. В самолете мы с дочкой вспоминали все приятные моменты отпуска и радовались, что у нас будет масса фотографий.

Макс просил меня сделать в двойном экземпляре и прислать все ему. А Алинка все мечтала, что папа приедет в Париж и заберет их у нас сам.

Одиннадцать утомительно-долгих часов перелета, и вот, наконец, мы приземлились в аэропорту Charles-de-Gaulle. Рене приехал встречать нас. Он был на своем большом черном «Мерседесе», который, по его словам, «лучше всего выдерживал многокилометровую трассу».

– Моя маленькая Нина! Как я рад тебя, вас видеть! Очень соскучился по вам! Специально приехал из Лиона на машине, чтобы не нанимать здесь такси. К сожалению, у меня не было времени купить тебе цветы, я очень торопился, боясь опоздать.

Я рассмеялась. Это было не ново. Как будто на вокзале не имелось цветочного магазина! Но это была мелочь, на которую мне не хотелось обращать внимания после такой хорошей поездки с массой приятных впечатлений.

Приехав домой, Алинка первым делом бросилась звонить папе, сообщить, что мы долетели, что уже дома. Затем начала наперебой рассказывать Рене, как хорошо она проводила время в Америке. Куда мы ездили, что видели и что делали. Пока я принимала душ, она вытащила из моей сумки видеокамеру и кассеты, подключила к телевизору, принялась показывать Рене записи. Когда я вышла из ванной, то увидела, что он сидит в кресле насупившись, с мрачно-угрюмым видом.

– Что случилось, Рене? Алина тебя терроризирует? – рассмеялась я.

Похоже, Рене не понравились видеозаписи, где он видел нас втроем с Максом – улыбающимися, счастливыми. Он явно ревновал.

– Я ждал тебя, когда ты выйдешь из ванной… Нина, едем поскорее ужинать! Сегодня целый день ничего не ел, постоянно думая о тебе, о нашей будущей встрече!

За креслом, в котором он сидел, я увидела на полу сложенную розовую бумажку. Подняв и развернув ее, поняла, что это был ресторанный счет. Зная, что Рене всегда забирает свои счета в ресторанах, я протянула его ему.

– Это ты потерял?

Рене какое-то время изучал счет и после короткого «мерси» сунул его в карман.

Мы поехали в ресторан, который он заказал заранее. Как я ни шутила и ни пыталась растормошить, рассмешить его, но его настроение по-прежнему оставалось несколько подавленным. А Алинка еще и «подливала масло в огонь», конечно, бессознательно.

– Знаете, Рене, мой папа такой хороший – он самый лучший папа на свете! Я его так люблю! Он был с нами очень добрым – всюду возил и угощал! И сказал мне, что очень любит нас с мамой! Я уже снова скучаю по нему, скорей бы он приехал к нам!

Рене мрачно слушал и молчал, двигая челюстями, опустив голову в тарелку. Я пыталась разрядить атмосферу, повернуть разговор в другое русло. Расспрашивала его о работе, о его дочери и сыне, о его будущем отпуске.

– Пока не буду брать отпуска, у меня много работы! К тому же меня никто в Лос-Анджелес не приглашает…

Было ясно, что его не сдвинуть – «зациклился», раз уже прибегает к иронии. Такой вот характер, довольно тяжелый, нужно признать. Я уже давно это подозревала. Ну что же, что ни делается – к лучшему. Плохой опыт тоже положительный опыт. В том смысле, что всегда полезный. Вот так Рене показывал все больше и больше свою натуру. А я все больше узнавала его как человека и делала выводы.

Закончив ужин, мы вернулись домой. Алинка убежала в свою комнату. Она устала после перелета, очень хотела спать – снова сказывалась разница во времени. Мне тоже хотелось спать. Я надеялась, что Рене поймет это, попрощается и уедет. Но он сказал, что ему нужно «серьезно» поговорить со мной.

– О чем, Рене, в такое позднее время? Что-то срочное? Может, подождет до завтра? Я очень устала – у нас был одиннадцатичасовой перелет! Просто валюсь с ног…

Его тон стал жестким и обвинительным.

– Нет, Нина, это важно! Я очень ждал тебя и последнее время много думал обо всем, о нас. Ты стала игнорировать меня! Последние две недели мне было невозможно дозвониться до тебя в Америку, и ты ни разу не позвонила сама! А когда звонил я, ты была такой лаконичной, что мне казалось, что тебе не терпелось скорее закончить разговор! Уехала на целый месяц развлекаться к бывшему мужу, и я даже не знаю, что там между вами было! Вы ведь жили в одной квартире, неизвестно где ты спала…

Я обомлела. У меня даже прошел сон.

– Что?! Что ты такое говоришь?! Это – сцена ревности? По какому праву ты упрекаешь, подозреваешь и отчитываешь меня?!

– Как по какому? Мы же вместе!

– Что значит «вместе»?! Мы с тобой просто встречаемся, причем нечасто. У нас нет никаких обязательств друг перед другом. По крайней мере, пока. Я тебе ничего не должна! Или не так?

– Нина, ты не понимаешь, что у меня к тебе чувства?! Они дают мне обязательства по отношению к тебе – я никуда бы не поехал без тебя! И мне казалось, что ты тоже имеешь эти негласные обязательства по отношению ко мне… Мне неприятно, что ты месяц жила со своим бывшим мужем под одной крышей… Что я должен думать? А пока ты принимала душ, Алина мне рассказывала о нем в таком восторге, показывала видеозаписи… Я почувствовал, что вам там было хорошо всем вместе… Мне в голову лезут всякие мысли, ты должна понять меня!

– А почему нам должно было быть плохо?! Алинин папа – цивилизованный человек. Мы остались в дружеских отношениях, даже если и разошлись, потому что мы все же родственники посредством Алины. Семья. Ты не понимаешь? Он – отец моей дочери на всю жизнь. Так же, как и ты со своими детьми, и это нормально! Родная кровь, понимаешь? Я не мешаю тебе общаться с бывшей женой, если тебе захочется. Так почему мы не должны общаться с папой Алины или быть с ним в плохих отношениях? Чтобы доставить тебе удовольствие?

Рене угрюмо насупился.

– Ты стала равнодушной ко мне! Я вижу… все понял…

Во мне начало расти раздражение – было совершенно неподходящее время для выяснения отношений. Ночь. Мне хотелось только одного – лечь спать.

– Рене, ни к чему вести эти пустые разговоры! Не обижайся, но ты не прав! Уезжай, пожалуйста, к себе, мне нужно выспаться и прийти в форму. Извини…

– Пустые?! Я целый месяц не видел тебя, очень соскучился, а ты прогоняешь меня! Я могу остаться ночевать у тебя?

– Нет, я очень устала… пожалуйста, уезжай.

– Так… ясно… Мне все окончательно понятно! – вспылил Рене.

У меня больше не было сил объясняться с ним. Проводила его до двери.

– Не усложняй все, пожалуйста, не домысливай за меня! Спокойной ночи. До завтра!

Я с облегчением закрыла за ним дверь. На следующий день проснулась с неприятным чувством. Оставался тяжелый осадок от разговора с Рене – увидела его под новым углом зрения. Что я делаю с этим человеком? У нас разные интересы и нормы, разные моральные ценности. И не важно, кто прав, кто виноват – важно то, что мы смотрим на жизнь по-разному. И зачем все это нужно, если нет самого главного, что позволяет преодолевать время и трудности – любви? Антуан де Сент-Экзюпери сказал когда-то, по-моему, очень правильно: «Любить – это не смотреть друг на друга, это смотреть вместе в одном направлении». Мы с Рене «не смотрим в одном направлении». Мы не любим и не понимаем друг друга, это ясно как день. Я его не люблю. И он наверняка тоже – для этого он слишком любит себя. А когда нет любви и взаимопонимания, то что остается между мужчиной и женщиной, кроме тусклых монотонных отношений, основанных на привычке? Деньги, комфорт? Но для меня они никогда не были в жизни главным. И не могли бы заменить главное.

Раздался телефонный звонок. Это был Рене. Легок на помине! Он разговаривал нарочито веселым голосом, как будто у него произошло неожиданное радостное событие.

– Бонжур, моя маленькая Нина! Как ты? Отоспалась? Я вчера так за тебя беспокоился, видя, как ты была измучена после поездки! Лос-Анджелес тебе противопоказан! Ха-ха-ха… Что мы будем делать сегодня? Вечером я возвращаюсь в Макон. Давай сейчас куда-нибудь съездим – в парк аттракционов для Алины, например, а затем где-нибудь пообедаем.

В этот момент я вдруг отчетливо поняла, что больше не хочу видеть его. Никогда! Что мне лучше без него.

– Спасибо, Рене… но не стоит. Знаешь… что ни делается, то к лучшему. Вчера я поняла, что мы с тобой разные. Слишком разные для того, чтобы продолжать отношения. Мы не подходим друг другу. Тебе нужна другая женщина. Я искренне желаю тебе ее встретить. Давай на этом остановимся.

Рене, казалось, задохнулся, замолчал. Затем вскричал срывающимся голосом:

– Нина, что ты такое говоришь?! Мне нужна именно ты, я все больше и больше понимаю это, узнавая тебя! Ты не такая, как все те женщины, которых я знал до тебя, ты мне полностью подходишь! Я хочу быть с тобой, хочу жениться! Но у меня такое чувство, что эта поездка перебила, изменила твое отношение ко мне! Твой бывший муж как-то повлиял на тебя, поэтому теперь у тебя подобные мысли!

– Поверь мне, Рене, что мой бывший муж тут совершенно ни при чем. Наоборот, он доброжелательно отнесся к твоим звонкам, считая это нормальным. У нас родственно-дружеские отношения, и не больше. Так что твои измышления безосновательны. Я приняла это решение потому, что так чувствую. Так будет правильно!

Рене продолжал спорить, возражать, возмущаться, уговаривать. Переходить из одной крайности в другую. У меня разболелась голова, начались спазмы в висках. Больше не выдерживая, не слушая его, я извинилась и повесила трубку. Отключила телефон.

Общение с Рене и раньше происходило без особой радости, а теперь оно и вовсе стало тягостным для меня. Куда бы это привело? Выходить за него замуж, жить в богатстве, но при этом задыхаться от его авторитарного характера, меня совершенно не вдохновляло. Быть в его доме приживалкой? Жить и выпрашивать у него каждый сантим, зная о его скупости, находиться на его «merci» – нет, это не для меня. Да и вообще – никому не посоветую подобного мужа – скупого, авторитарного, деспотичного. Такие браки быстро распадаются. Зачем вы, девочки, богатых любите? Миллионеры и миллиардеры просто так ничего не дают, у них своя психология, свои интересы и свой расчет. Никогда нельзя забывать о том, что «бесплатный сыр бывает только в мышеловке»! В жизни по большому счету можно рассчитывать только на самого себя.

Через день или два у меня появилось подтверждение того, что я приняла правильное решение. Алинка вдруг забеспокоилась. Бегала по квартире с озабоченным видом, что-то искала.

– Что случилось, Алинуся? Ты что-то потеряла?

– Мама, я не знаю, куда пропал счет из ресторана, в который мы ходили с папой! Я его показывала моим подружкам и потом еще Рене. А потом я его больше не видела! Это ты его куда-то положила? Это такая розовая бумажка!

Я все поняла. Розовая бумажка, которую я подняла с пола! Рене воспользовался моей ошибкой и забрал счет, чтобы пропустить его, как обычно, через свою бухгалтерию! Он не мог не знать, что этот счет не его, не мог ошибиться – он никогда не был в этом ресторане! Я знала это точно – когда-то задала ему этот вопрос. Как мелко! Вот тебе и миллиардер! Мне стало противно до тошноты.

– Алиненок, не расстраивайся, может быть, я случайно выбросила его… Но не важно, у тебя ведь много папиных фотографий, открыток, писем, рисунков. Вот это по-настоящему важно – то, что написано его рукой. А ресторанный счет это всего лишь безличная бумажка, которая ничего не значит! Успокойся, лапочка моя!

Я притянула дочку к себе, поцеловала. Алинка постепенно успокоилась. А для себя я решила ничего не говорить Рене. С одной стороны, была уверена, что он уже запустил счет в бухгалтерию. Он всегда делал это мгновенно, боясь потерять счета, а значит, и деньги. С другой стороны, уже было ни к чему выяснять отношения. Все кончено. Он сам подписал себе приговор. У меня возникло к нему такое нехорошее чувство, что я тут же позвонила на телефонную станцию и поменяла свой домашний номер, а также поставила его на «красный лист». Чтобы он больше никогда не дозвонился до меня. А Алинка обрадовалась поводу позвонить папе и сразу сообщила ему наш новый номер. Я не стала рассказывать Максиму о причинах этой перемены.

На следующий день вышла на работу. В офисе все было хорошо, мсье Сарач и коллеги встретили меня очень приветливо. Единственный минус – Рене начал мне названивать на работу каждый день. Он, естественно, понял, что я сменила домашний номер. К счастью, на звонки всегда отвечала одна из секретарей шефа, Шанталь. Она каждый раз спрашивала фамилию звонящего, прежде чем перезвонить мне в кабинет, спрашивала, если можно мне передать «абонента». Узнав, что это снова Рене, я в конце концов сказала ей:

– Шанталь, когда будет звонить мсье Фаржо, пожалуйста, всегда отвечайте ему, что я занята с клиентами. Или говорите, что хотите, но не нужно передавать его мне. Никогда.

Так она и сделала. Рене все же периодически позванивал в течение трех или четырех месяцев, по словам той же Шанталь – она посмеивалась над его «упорством». Затем звонки прекратились. А год или полтора спустя я случайно увидела в газете по экономике сообщение, что на продажу выставлен его французский завод! Очень удивилась, ведь Рене был таким активным – я не представляла себе, что он мог прекратить работать. Навела справки. И оказалось, что… Рене скоропостижно умер от рака. Мне было его по-человечески очень жаль. Но хорошо, на этот раз я послушала свою интуицию. Что он не стал моей судьбой. Что судьба избавила меня от такого испытания.

Свое обещание Максиму я выполнила. По приезде в Париж навела справки о теннисном клубе в нашем городке, Монтрое. Впервые пошла на то, чтобы занять деньги у своих друзей – Анны и ее мужа. Они мне часто это предлагали, но до этого я всегда отказывалась. В данном случае это был единственный выход, и я не волновалась, зная, что Максим вернет эти деньги через пару месяцев, как он меня уверил. Алинка сразу же сообщила папе о том, что на год записана в клуб и на днях начинает занятия. А я объяснила ему, что заняла деньги у друзей по нашему уговору на три месяца.

Максим не ошибся в оценке способностей Алины. По словам тренера, они действительно оказались большими. Она очень быстро прогрессировала и занималась с большим удовольствием. Но занятие длилось только один час, один раз в неделю – это было недостаточно интенсивно. Для лучшего обучения нужно было бы поступать в спецшколу при теннисной федерации, но она стоила гораздо дороже. Максим регулярно звонил нам, а мы ему. Алинка радовалась каждой возможности рассказать папе о своих успехах в теннисе и в балете. Ей предстояли новые благотворительные спектакли, а также небольшие теннисные турниры внутри клуба.

Так прошли три месяца, но Максим ничего не говорил мне о возврате долга. Подошел срок, который мы обговаривали, я должна была возвращать долг друзьям. Пришлось позвонить ему, напомнить. И я была совершенно обескуражена, когда Максим ответил мне, что его финансовые трудности продолжаются, что денег на Алинкин теннис он дать не может! Что нужно, чтобы я «как-нибудь, потихоньку» отдавала деньги сама. А он, «естественно», вернет их мне «при первой возможности». Я никак этого не ожидала и почувствовала себя очень плохо. Главным образом потому, что я не знала, как, в какой «удобоваримой» форме сообщить это моим друзьям – мне было стыдно перед ними. Безусловно, я понимала, что у Максима могли быть финансовые трудности, и однозначно верила ему. Расстраивалась только, что он толкнул меня на долги, не будучи полностью уверенным в том, что сможет отдать деньги. Ведь это была его идея. Но рисковать испортить с ним из-за этого отношения я не могла. Он продолжал общаться с Алинкой, и это было крайне необходимо для нее и, значит, для меня. Я поняла, что снова должна сама искать какой-то выход. В чем-то урезать себя, нас с дочкой. Постепенно возвращать долг. «Как-нибудь, потихоньку», как он сказал.

Деваться было некуда, пришлось позвонить подруге и сказать ей правду. Она, естественно, расстроилась за меня. Ответила, что поговорит с мужем и перезвонит мне. А вечером старалась успокоить, сказав, что они с мужем прекрасно понимают ситуацию, я не должна винить себя, что они пойдут мне навстречу. Я буду отдавать им каждый месяц ту сумму, которую смогу, до тех пор, пока долг не будет исчерпан. Это было очень благородное решение, так как они отказались от процентов. Я предложила постепенно отдать и их тоже, но муж Анны категорически отказался. Это были настоящие друзья.

Таким образом, я начала ежемесячно отдавать деньги – максимально из того, что могла позволить себе, нам. Весь процесс занял у меня примерно полтора года. Потом я с грустью думала, что лучше бы я потратила эти деньги на оплату одного года сольфеджио для Алины. Но уже было поздно что-либо изменить.

Все же время шло, и я как-то справлялась, «потихоньку» выкручивалась. Мы с Алинкой уже когда-то жили в большой нужде, поэтому я научилась очень хорошо считать деньги и «лавировать». Позволять нам лишь только самое необходимое. Главным для меня оставалось то, что Максим по-прежнему регулярно звонил дочке, хоть и реже, чем раньше. Я никогда ни в чем не упрекала его и гнала от себя мысли о деньгах. Видела, что моя девочка счастлива каждый раз, когда слышит папу по телефону или получает от него письмо, и для меня это было дороже любых денег.

Вскоре после того, как Алинка начала брать уроки тенниса, в моей жизни произошли перемены – в личном плане. И именно дочкины уроки тенниса привели к этому. Дело в том, что я каждый раз сопровождала ее на занятие и затем час ждала до его окончания – в кафетерии с чашечкой кофе или со стаканом воды. Читала журналы. Так, однажды к моему столику приблизился мужчина средних лет и приятной наружности. Робко спросил, может ли сесть за мой столик. Я не возражала. Тогда он пояснил мне, что видел меня уже здесь не в первый раз и хотел бы познакомиться. Представился: Жак. Мужчина мне сразу понравился. Он не был красавцем, но я никогда и не любила красавцев. B нем было что-то очень располагающее и определенный шарм. Красивые темные волосы, хорошая стрижка, добрые зеленые глаза, искренняя, немного робкая улыбка. И, главное, от него исходило некое миролюбие и благородство – я чувствовала это кожей.

Разговорились. Я объяснила, что жду с урока дочку. А Жак рассказал мне, что сам занимается в этом клубе в старшей группе, так как любит теннис и уже довольно давно играет. А когда я поведала ему, что когда-то тоже немного играла, то он предложил снять корт – позаниматься со мной. Я с удовольствием приняла это приглашение. Возникло ощущение, что этот человек искренен и морально чист. В дальнейшем все мои первоначальные впечатления полностью подтвердились.

Мы начали видеться. Вначале только по-дружески. Два раза в неделю играли на частных кортах. Жак обучал меня правильным теннисным жестам и приемам. Но самым забавным оказалось то, что буквально на следующий раз после знакомства с Жаком ко мне с тем же предложением «давать уроки» обратился другой мужчина! Его звали Мишель. Он-то как раз был красавчиком – по общепринятым понятиям – высокий, интересный, с прекрасной фигурой. Намного моложе Жака, которому в то время было под пятьдесят, хоть и выглядел он на сорок. Мишель был моложе и меня, на шесть лет. Он уже очень давно играл в теннис и постоянно участвовал в соревнованиях. Поскольку знакомство с Жаком и с Мишелем произошло в одно и то же время, то я согласилась играть и с ними обоими поочередно. Снова «зажглась» теннисом, как когда-то, и больше всего меня стимулировало желание поскорее овладеть всеми премудростями.

Так и занималась долгое время – частично с Жаком, частично с Мишелем. Я не скрывала от них, что попеременно играю с ними обоими. К моему удовольствию, они принимали это без выражения недовольства или каких-либо комментариев. Хотя со временем заметила, что все же какая-то конкуренция между ними существовала. Я неоднократно предлагала им «поиграть втроем», но ни один не захотел принять это предложение. К удивлению моих учителей, я прогрессировала очень быстро. Так натренировалась с ними, что начала посылать сильные и точные мячи – как они или почти как они. Единственное, что у меня по-прежнему «хромало» – это был «сервис». При подаче я попадала в квадрат один раз на два. Но говорила себе, что «всему свое время». Получала от игры колоссальное удовольствие, в особенности от того, что с каждым днем совершенствовалась все больше и больше.

Затем ситуация несколько изменилась. Оба признались мне, что я им «очень нравлюсь». Но, как оказалось, Жак был разведен, а Мишель женат и у него было двое малолетних детей. Тем самым он автоматически вошел в категорию «друзей». Я откровенно объяснила ему свою позицию по этому вопросу. Но он не отошел от меня после нашего разговора. Уверил меня, что ему приятно «даже просто дружить» со мной. Впоследствии мы надолго оставались друзьями, и не только играли в теннис, но еще занимались бегом в Венсенском лесу – по воскресеньям, когда Мишель заезжал за мной на машине. Его жена знала об этом и не возражала.

С Жаком все сложилось иначе. Через некоторое время он начал приглашать меня по вечерам в рестораны или театры. Рассказал мне, что его жена в свое время слишком увлекалась алкогольными напитками и вследствие этого плохо занималась воспитанием дочерей. Поэтому он решил развестись с ней. После развода его две взрослые дочери 18 и 21 года предпочли остаться жить с ним в его большом доме с садом. Жак работал техдиректором в крупной международной фирме по производству машин для заправки флаконов духов и кремов – в индустрии люкса. Помимо тенниса у нас с ним оказалась масса общих интересов: любовь к путешествиям, к музыке, к театру, к музеям, к природе, к литературе, к архитектуре, к животным и многие другие.

У Жака была огромная собака породы бриар – Аргона, с «благородной», аристократичной родословной. Она была лохматой, с длинной черно-седой шерстью, с большими черными добрыми глазами и высокими пушистыми ушами. Когда мы с ней впервые встретились, у нас возникла «любовь с первого взгляда». Да, именно так: мы обменялись взглядами, я ласково заговорила с ней, и вдруг собака бросилась ко мне. Поднявшись на задние лапы, она положила огромные передние мне на плечи. Уткнулась громадной пушистой головой мне в грудь. Жак пришел в ужас и с криком бросился оттаскивать ее от меня. Но я совсем не испугалась, а наоборот, пришла в восторг, увидев такое роскошное создание. Почувствовала дружелюбие Аргоны и восприняла его как признание. Собаки всегда хорошо относились ко мне, обычно принимали сразу. Меня не трогали даже питбули на улицах, которых я гладила по спине, проходя мимо, ненароком путая с другой породой.

Одним словом, мы начали встречаться с Жаком, и вскоре, узнав его лучше, я влюбилась. Добрый, преданный и цельный человек, верный своему слову и долгу, он вызывал самые добрые чувства и в первую очередь уважение. Меня немного удивило, когда Жак сказал, что он родился 6 января, то есть по гороскопу он Козерог. До этого все «козероги» в моей жизни обладали прямо противоположными чертами характера.

Однажды, приехав за чем-то в большой коммерческий центр, мы прогуливались по галерее, испещренной множеством магазинов. Мое внимание привлекла витрина, за которой находилось несколько щенков и котят, грустно наблюдающих за прохожими через стекло. Поддавшись внезапному порыву, я вошла в магазин. Внутри находилось еще больше животных различных рас и возраста. Мое внимание привлекла клетка с маленьким рыжим щенком – пуделечком. Я протянула к нему руку, засунула пальцы через решетку, хотя, конечно, знала, что это было запрещено. Не смогла удержаться. Щенок мгновенно бросился ко мне, лизнул мои пальцы и задумчиво уставился на меня, повернув головку набок. «Рыжик! – мгновенно пронзила мысль. – А что если это реинкарнация?!» Конечно, мысль была очень наивной, но я уже не могла отойти от клетки.

Хитроумный продавец подскочил ко мне.

– Бонжур, мадам! Чудесный щенок, ему всего полтора-два месяца! Хотите взять его на руки, поиграть с ним? Сейчас я вам его достану!

Я даже не успела ответить, как он начал открывать клетку.

Теплый рыжий комочек оказался у меня на руках. Я с восторгом рассматривала его, гладила, разговаривала с ним. А он внимательно слушал, доверчиво глядя на меня своими черными блестящими глазками-пуговками.

Жак стоял рядом и терпеливо ждал, пока я угомонюсь в своем ликовании. Наконец он не выдержал – его нервы оказались слабее моего энтузиазма.

– Нина, тебе так сильно нравится этот щенок? Пусть он будет моим подарком тебе! Ты согласна?

Когда Жак предлагал подарить мне сумку или часы, я отказывалась. Не потому, что такая свободная феминистка, а потому что всегда считала, что подарки нужно делать сюрпризом, не спрашивая об этом согласия женщины. Ведь мы же не были «старой супружеской парой». Но тут, слившись с теплом этого маленького грустного и беспомощного создания, я не задумываясь ответила:

– Да! Согласна!

Жак отправился оформлять покупку, а я осталась разговаривать с малышом. С каждой минутой я любила его все больше и больше. Казалось, и он тоже сразу принял меня, приручил.

Из магазина мы ушли уже втроем, нагруженные плетеной корзинкой с матрасиком, двумя игрушками, собачьей посудой и огромным пакетом с зернами и консервами. Я нежно прижимала щеночка к себе, как ребенка, и уже подыскивала ему имя. Но, конечно, не «Рыжик», я не имела права. Рыжик был уникален и навсегда останется таким в моей памяти. Ему замены нет и быть не может. Мне хотелось дать малышу какое-то значимое имя, ведь он был для меня как ребенок. Тут же мне пришло в голову «Жюльен». Почему? Я не знаю. Никогда не смогла этого объяснить, несмотря на многочисленные вопросы всех, кто с нами сталкивался позднее. Но я видела его именно как Жюльена. Чтобы не шокировать окружающих, без конца удивляющихся его человечьему имени, я обычно называла его уменьшительно-ласкательно – Жюжю.

Алинка встретила нас дома бурным восторгом, увидев в моих руках рыжий пушистый шарик. Непрерывно заливалась счастливым смехом, тиская малыша в объятиях. А ему, бедному, пришлось терпеливо выносить все проявления такой необузданной радости и ее последствий – перемерить все наряды Алинкиного пупса!

Оба любители попутешествовать, мы с Жаком часто колесили на машине по Франции, осматривая замки под Парижем – Vaux le Vicomte, Roueil Malmaison, Fontenbleau, Rambouillet, Compiegne и многие другие. Также поездили по долинам Луары, открыв для себя великолепные замки Blois, Chambord, Loing sur Moret, Chennenceux, Amboise и другие. Каждый год мы обычно проводили отпуск на Лазурном Берегу – в Каннах, Ницце, Сен-Рафаэле, Ментоне и в других городах на Средиземном море, а также за границей, в том числе в моей любимой Москве. А в каждые выходные мы непременно уезжали за город познакомиться с маленькими прелестными средневековыми деревушками и их церквями и часовнями, которыми так богата Франция. Мне было интересно вместе с Жаком открывать новые, доселе незнакомые места и исторические памятники. Интересно разговаривать с ним на любую тему – мне всегда нравились умные мужчины.

К Алине Жак относился с теплом и пониманием. Искренне сочувствовал ей – тому, что ее папа живет далеко, приезжает редко, и она лишь изредка может видеть его. По собственному опыту с дочерьми он знал, как важен ребенку отец. И особенно девочке, для которой папа – первый мужчина в ее жизни, на которого она будет «примерять» своих будущих претендентов. Я не стала рассказывать Жаку подробностей моего прошлого с Максимом, не посчитала нужным. И это не было важно для наших отношений. Объяснила лишь, что Максим регулярно общается с дочерью и со мной, что мы с ним остались друзьями. Жак ответил, что с удовольствием познакомится с ним, когда он в следующий раз приедет в Париж. Собирался пригласить его в гости.

Рождество мы по традиции отпраздновали каждый со своими детьми – Жак с дочками, а я с Алиной и с моей мамой, которая приехала погостить к нам на новогодние праздники. Дедушка, к нашему большому сожалению, не смог приехать вместе с ней – его «финансы пели романсы». И у меня не было возможности оплатить ему поездку.

На Новый год Жак пригласил нас троих в хороший ресторан – устанавливал «дипломатические» отношения с моей мамой. Ему это вполне удалось – он покорил маму своей галантностью. Алинка продолжала участвовать в благотворительных праздничных спектаклях, а также регулярно устраивала нам с бабушкой и друзьям, приходящим в дом, домашние, так как друзей и знакомых у нас становилось все больше.

Время шло незаметно. С начала нового года прошло несколько месяцев. Бабушка вернулась в Москву, и мы снова остались с Алинкой вдвоем. Накануне моего дня рождения неожиданно позвонил Максим и сказал, что его знакомый француз Артур, работающий в Москве, возвращается на время во Францию. Что он передаст мне подарок. Он познакомился с Артуром через Дюльбару и Мишу Телесов, но они к тому времени уже иммигрировали в Австрию. А мужчины продолжали поддерживать отношения. Артур действительно вскоре позвонил мне, и мы пересеклись в центре Парижа. Он вручил мне небольшой сверток и письмо. Приехав домой и развернув аккуратный белый пакет, я замерла. Кольнуло сердце. Там лежала… бело-голубая блузка – та самая, которую Макс когда-то купил для Зои Ивановны! К ней было приложено письмо.

«Ниночка! Поздравляю тебя с днем рождения! Желаю тебе… Не знаю, чего пожелать. Задумался… Я не вижу явных белых пятен в твоей нынешней жизни. Люди бывают здоровы и богаты и… несчастны. Ты выглядишь вполне счастливым человеком, хотя и у тебя бывает плохо на душе – как же без этого. Короче, будь сама собой всегда: такой же обаятельной, умной, решительной, женственной, привлекательной, горделивой, любящей, доброй, тонкой, эстетичной, внимательной, теплой, жертвенной (не для всех), русской, французской и сексуальной. И тогда счастье всегда будет с тобой – куда оно денется! Целую тебя много раз. Твой старикашка. P. S. Извини, что не на праздничной открытке (ты как истая парижанка все любишь эстетичное). Но ты ведь меня знаешь: я, конечно, не успел ее вовремя купить и сейчас нужно срочно ехать к Артуру передавать посылочку. Ты не обижаешься? Кстати, я решил подарить тебе именно то, что тебе нравилось. Ты ведь сказала: «Я заберу эту вещь, если твоей маме не понравится». Ей бы наверняка понравилось, но кроме тебя на эту вещь больше никто не имеет права. Носи и вспоминай».

Подарок и в особенности письмо очень растрогали меня. Максим не забыл мой день рождения, хотел сделать мне приятное. Пусть он не помогает дочери материально, но зато тепло, душевно относится к нам обеим. Деньги все же не главное в жизни. Долг за теннис я постепенно отдам. А для Алины сделаю то, что смогу сама. Может быть, у ее папы действительно трудное положение и нет лишних ста долларов, чтобы ежемесячно отправлять дочке? Так или иначе, я гнала от себя мысли о деньгах, как о нечто второстепенном и даже недостойном наших отношений.

Вскоре Максим сообщил, что снова собирается в Лос-Анджелес и по пути заедет на неделю к нам. Он всегда проездом останавливался у нас. Алинка танцевала от радости. Наша встреча прошла, как всегда, очень тепло. По приезде Макс рассказал, что собирается разводиться с пятой женой и что в связи с этим у него много расходов. Что ему придется оставить ей квартиру. Таким образом, он снова оставался без жилья. Я искренно сочувствовала ему, но никогда не высказывала своего мнения и не давала советов. «Советчик не плательщик», – говорит французская поговорка. Это была только его частная жизнь, и его решение не обсуждалось. Наши отношения перешли в такую стадию, что я смотрела на Максима как на члена семьи, на близкого родственника. Его радости и его переживания стали для нас с Алинкой нашими общими радостями и переживаниями – мы просто всегда стремились поддержать его морально. От души желали ему счастья в личной жизни.

Я тоже поведала Максиму о наших недавних событиях. Об Алинкиных успехах в консерватории и в теннисном клубе. Мсье Тома относился к ней все более и более внимательно, давая ей дополнительные упражнения – для работы дома. Как-то он вызвал меня и сказал, что считает, что «Алине нужно идти в профессионалы», так как «у нее есть все от большой балерины, будущей звезды». Он неоднократно говорил мне об ее ярко выраженном артистизме, о «говорящих» руках, о том, что ей нужно лишь продолжать нарабатывать технику. В теннисном клубе тренер также советовал мне отдать ее в спецшколу при теннисной федерации. Но средств на это у меня, естественно, не было. Я рассказала об этих отзывах Максиму. Он поздравил Алинку, похвалил, сказав, что гордится ею. Посоветовал продолжать делать усилия. Дочка сияла от счастья – ей ничего другого не было нужно, раз папа так говорит о ней!

Прислушавшись к своему внутреннему голосу, я не стала поднимать вопроса о долге за теннис, несмотря на то, что мне было нелегко отдавать его – приходилось во всем ущемлять не только себя, но и ребенка. Сам Макс ничего не предложил, а мне интуиция подсказывала, что этот вопрос мог испортить наши отношения, отбить ему желание общаться с дочерью. Предпочитала думать, что раз сам он не предложил, то, значит, по-прежнему «не мог». Я всегда старалась понять его и найти оправдание его действиям.

На вопрос Алинки о пуантах «от Кати Максимовой», о которых она мечтала, Максим ответил дочке, что «не получилось». Предложил поиграть с ней на парижских теннисных кортах.

– Нинуся, было бы хорошо снять корт, поиграть нам с Алинкой! А еще лучше – провести небольшой матч, если бы набралось четыре человека. Как бы это осуществить?

Сам он был заядлым теннисистом, профессионально владел этой игрой и в поездках неизменно возил с собой теннисную ракетку. Подумав, я предложила познакомить его с Жаком и с Мишелем. Идея Максу очень понравилась. Так я сначала познакомила его с Жаком, объяснив, что это человек, с которым я встречаюсь. Мне показалось, что у мужчин возникла взаимная симпатия. Во всяком случае, будучи оба людьми «с понятиями», они проявили вежливость и доброжелательность. Я очень порадовалась – теперь мы могли общаться, дружить все вместе.

Мужчины договорились по-английски, сняли на два часа корт неподалеку от нас. Мы вволю побегали, с задором порезвились. Алинка играла с папой, а моим напарником был Жак. А вечером Макс решил пригласить нас всех в «хороший» ресторан. Заранее попросил меня найти ему такой. Я знала в нашем районе один «буржуазный» ресторан, в котором мы с Жаком уже неоднократно ужинали. Ресторан был очень приятным во всех отношениях, с «шиком», с изысканными кухней и интерьером. В котором по вечерам ненавязчивым фоном играла джазовая музыка. В тот вечер мы прекрасно провели там время за интересными разговорами, со смехом и шутками. Я переводила с русского на французский и «vice-versa», одним и другим. Алинка сидела рядом с папой и почти не ела, без конца «пожирая» его влюбленными глазами. С того дня у нас остались хорошие фотографии. Максиму ресторан очень понравился. Когда в конце вечера он захотел оплатить ужин, поскольку пригласил нас, Жак настоял на том, чтобы поделить счет. Дело в том, что он ранее как-то спросил меня, платит ли Максим дочке алименты. Я ответила ему откровенно, что «нет», сославшись на финансовые трудности Максима. Жак был человеком с понятиями и с моральными принципами – он не мог допустить, чтобы человек в трудной материальной ситуации платил за него. Этот жест со стороны Жака еще раз показал мне его благородство.

А на следующий день у нас состоялся теннисный матч с Мишелем, уже на другом корте. Мы снова с удовольствием побегали-повеселились, а затем Максим пригласил нас в маленький ресторанчик бельгийской сети «Leon», знаменитый мидиями с картофельными фритами и пивом. Мишель сделал там парочку фотографий, где радостная Алинка сидит, нежно прильнув к папе.

Дни пролетели, как ветер. Накануне отъезда Максим поехал с дочкой погулять по Елисейским Полям. Я осталась дома, занимаясь своими делами, оставив их пообщаться наедине. По возвращении дочь с восторгом рассказывала мне, как замечательно они гуляли. Что папа даже зашел с ней в магазин молодежной одежды «Naf Naf» и купил ей там что-то в подарок, объяснил, что до приезда в Париж у него не было на это времени.

– Папа такой хороший и добрый! – девочку переполняли эмоции.

Снова отъезд Максима. Снова грустное прощание, нежные слова, признания в любви и обещания – он оставался верен себе. И мы с Алинкой также неизменно верили и доверяли ему. Верили в то, что все непременно так и будет.

И правда, Максим продолжал регулярно звонить нам. А мы посылали ему письма факсом, как он предложил. Приезды в Париж прекратились – теперь он почти все время находился в Лос-Анджелесе: жил и работал там. Когда от папы какое-то время не бывало вестей, Алинка очень волновалась, писала ему об этом. Тогда он перезванивал, объяснял, что «много работы» или что у него «снова неприятности», но «это не телефонный разговор». Обещал, что как-нибудь приедет-расскажет. Алинка терпеливо ждала – я объясняла ей, что раз у папы проблемы, то не нужно ему мешать. Позвонит сам, когда сможет. Действительно, вскоре, на двенадцатилетие Алины, Максим позвонил поздравить ее. Дочка воспряла духом. «Ниточка» не обрывалась, несмотря на большое расстояние между нами.

А незадолго до Алинкиного дня рождения произошел маленький, но запавший мне в душу эпизод. Это был день рождения у ее подруги, Виржинии. Моя доченька, приглашенная на праздник, грустно и задумчиво промолвила, вернувшись вечером домой:

– Мама… как повезло Виржинии… У нее много родственников – мама, папа, бабушки и дедушки, тети и дяди! И каждый раз у нее на день рождения масса подарков… А у меня всегда лишь только один…

Эти слова больно царапнули меня. Да, конечно, у Виржинии была другая, лучшая жизненная ситуация. Но ничего не поделаешь – что есть, то есть. Я не была в состоянии «изобрести» дочке большую семью. И все же брошенная ею фраза болезненной занозой глубоко засела мне в сердце. Я задумалась. И в итоге на двенадцатилетие дочери решила сделать усилия – купить ей несколько подарков. Так и сделала. Все упаковала в красивую подарочную бумагу, перевязав разноцветными ленточками. Тщательно замаскировала пакеты в кладовке. А ночью, накануне ее дня рождения, положила их перед кроватью дочки. Утром, проснувшись, Алинка вскрикнула в радостном изумлении:

– Ой! Мама, откуда все это?!

– С днем рождения, Алиненок! Смотри, вот этот подарок от меня! А этот прислал папа. Этот бабушка с дедушкой, этот тетя Лия, этот дядя Женя, этот дядя Сережа…

Моя девочка была в полном восторге. Она заливалась счастливым смехом, раскрывая каждый подарок, и, глядя на нее, у меня на сердце разливался целительный бальзам.

На следующий год, на тринадцатилетие дочки повторилась та же история. Это стало традицией в нашей семье. С тех пор и по сегодняшний день на день рождения Алины я готовлю несколько подарков. Но теперь она уже знает, что они не от папы.

Вскоре, позвонив родителям в Москву, я узнала, что у нашего дедушки случился второй инфаркт. Очень расстроилась и решила, что мне нужно обязательно поехать проведать его. Найдя недорогой авиабилет и договорившись на работе, я быстро пробежалась по магазинам, купила для родителей витамины и сладости, несколько сувениров для друзей и отправилась в путь. Алина осталась на это время в доме одной моей французской подруги, Элиан. С ней меня познакомила Шанталь, та самая женщина – директриса издательства, с которой мы с дочкой летели в «Боинге», несущем нас в Лос-Анджелес. Впоследствии мы тесно общались с обеими, этими очень приятными дамами.

В Москве я с радостью убедилась, что папе несколько лучше. Он уже мог вставать – благодаря маме – она была ему сиделкой днем и ночью. Проведя с родителями первые дни, я запланировала в остаток времени увидеться с двоюродным братом Сережей, с Женей Дунаевским и с подругами. Что касается Максима, то я знала, что в это время он по-прежнему находился в Лос-Анджелесе.

Все мои встречи прошли с большой радостью. Мне было тепло на душе от того, что друзья не забывали меня и несли мне много добра, понимания, поддержки.

Женя, как обычно, пригласил меня к себе в гости, на улицу Дунаевского. За то время, что мы не виделись, он женился. Очень хотел познакомить меня со своей женой, Риммой. Предусмотрел целую программу: показать мне свою мастерскую, поиграть со мной и с женой в теннис, поужинать у них дома. Мастерская художника нисколько не изменилась с тех пор, как он приводил меня туда в последний раз. Женя оставался верен своим привычкам. Но вот основная стена была занята новым, монументальным полотном под названием «Современники». На ней были изображены три гения: Блок, Ахматова и Мейерхольд, на взгляд художника, определивших облик и судьбу Серебряного века. Картина с массой символики. В присущей ему мягкой и неторопливой манере Женя долго рассказывал мне об этом полотне, которое он переделывал множество раз, желая внести в него «как можно больше воздуха». На эту работу он потратил десять лет своей жизни и собирался, по окончании, выставить картину в Третьяковской галерее.

– Ей необходимо большое пространство, – объяснил мне.

Также Женя много расспрашивал об Алине. Затем вынул один из эскизов своего полотна, подписал его и попросил передать племяннице. «Этот эскизик, который я тебе дарю, дорогая Алина, пусть напоминает тебе о той каждодневной и нелегкой работе художника, которая всегда сопровождает его в достижении желанной цели. Желаю тебе успехов в твоей творческой работе. Любящий тебя дядя Женя». К нашей великой печали, дяди Жени уже больше нет, но Алинка по-прежнему бережно хранит этот подарок. И, наблюдая за дочерью, видя ее требовательное отношение к себе и к своей работе, у меня создается впечатление, что Женины такие справедливые слова затронули ее сознание и навсегда отпечатались в нем.

Супруга Жени, Римма, сразу понравилась мне. Умная и образованная женщина. В дальнейшем мы подружились. Много лет назад, еще в начале нашего знакомства с нашим милым художником, я как-то задала ему вопрос:

– Почему ты не нашел себе подругу жизни? Ведь человек не создан для того, чтобы жить в одиночестве. Не получилось или не захотел?

На это он ответил мне:

– Художник должен быть одинок для того, чтобы полностью отдавать себя искусству.

Поэтому, узнав, что Женя нашел свою «половинку», я очень порадовалась тому, что он изменил точку зрения. Что отныне у него будет, кому поднести тот пресловутый «стакан воды».

Знакомство с Риммой произошло на теннисном корте. Играли по очереди, поскольку нас было трое. Я снимала молодоженов видеокамерой, а также Женю одного – повсюду, где могла. Позднее это ценное видео, оказавшееся единственным с ним, вошло в архивы Риммы. Я переслала ей его, записанное на DVD, уже после ухода ее мужа из жизни.

А в тот день супруги пригласили меня к себе на ужин. Мы замечательно провели время, и я оценила кулинарные способности Риммы – ее вареники с вишней. Но больше всего мне было приятно то, что мои друзья выглядели удовлетворенными, счастливыми.

Убедившись, что моему папе стало значительно лучше, я вернулась в Париж. Продолжала встречаться с Жаком и все больше и больше убеждалась в его порядочности. Воспринимала его прежде всего как хорошего друга, на которого могла положиться. Он был очень внимательным и заботливым и, главное, никогда не подводил меня. Для меня это было самым ценным в наших отношениях. Он любил часто выходить в рестораны, но пил очень умеренно. Меня это очень умиротворяло, вызывало доверие к нему. Правильна поговорка – все познается в сравнении.

Однажды мне неожиданно позвонили из Лос-Анджелеса друзья Максима – Вадим и Нина Гринберги, с которыми я познакомилась, находясь в гостях у Макса. Они сообщили мне, что приезжают на несколько дней в Париж. Предложили увидеться. Я, естественно, согласилась – была очень рада звонку этих симпатичных людей, которые стали друзьями и мне. Пригласила их к нам на обед. Приготовила несколько блюд французской кухни. Мы с удовольствием вспоминали наше прошлое общение в Америке. Супруги удивлялись тому, как выросла и изменилась Алинка. Расспрашивали о нашей жизни и о Максиме. Пришлось признаться, что последнее время новостей у нас от него не было и что мы беспокоимся, все ли у него в порядке. На это Вадим рассмеялся.

– Не стоит волноваться! У него все хорошо, даже очень! С Ольгой-манекенщицей он развелся и недавно снова женился. Новая жена тоже Ольга, только она певица – поет в ресторанах Лос-Анджелеса. Устроил пышную свадьбу. Мы были на ней, очень хорошо погуляли. А я произнес тост: «Максим, выпьем за то, чтобы мы почаще собирались на твоих свадьбах!» Конечно, это была шутка, все очень смеялись. Но Максиму она не понравилась!

Вадим с Ниной расхохотались. Я тоже рассмеялась. Остроумно. Особенно учитывая то, что это уже шестая женитьба. Но было ясно, что на свою седьмую Максим Вадика уже точно не пригласит.

Теперь я поняла, почему Макс последнее время не звонил нам. Успокоила дочку: когда у папы появится время и желание, позвонит ей снова. Нам оставалось лишь порадоваться за него, что у него все так хорошо, что его личные и материальные проблемы полностью разрешились.

Конец 1996 года. У Алинки снова благотворительные спектакли, и после двухнедельных каникул снова интенсивная учеба. В нашей загруженности время бежало быстро, начался 1997 год. Я работала, а Алинка добросовестно училась, по-прежнему оставаясь первой ученицей в классе. Продолжала делать успехи и в консерватории. Мсье Тома относился к ней очень благосклонно. На спектаклях неизменно ставил ее на сцене впереди, постоянно хвалил на уроках. Это не прошло незамеченным. Некоторые девочки начали относиться к ней неприязненно, с очевидной завистью. Пытались делать так называемые «мелкие пакости». Сами, или даже через мам, которые иногда приходили ко мне «выяснять отношения». Обвиняли в том, что я якобы «подкупила» хореографа! Я откровенно смеялась – такое невозможно было воспринимать всерьез. Но вот Алинка только начинала познавать школу жизни, поэтому очень удивлялась и расстраивалась.

– Мама, но я же не сделала им ничего плохого! Неужели они так ведут себя только потому, что мсье Тома хорошо относится ко мне? Но не танцевать же мне хуже, чтобы они оставили меня в покое? Знаешь, я начинаю разочаровываться в мире балета – в нем такой странный менталитет!

– Не расстраивайся, Алиночка, не обращай внимания! Это просто банальная конкуренция. Учись, работай, как и раньше. А такой менталитет бывает во всех областях. Ну, а в балете, конечно, особая специфика – там много нарциссизма. Но все же не все люди одинаковы, не нужно обобщать!

Слово «менталитет» было очень модно у французских подростков. А Алинке в то время было 13 лет, а в августе должно было исполниться 14. На ее тринадцатилетие я, по своей традиции, снова вручила ей подарок «от папы». Дочка, как всегда, очень порадовалась. Единственное, чего она не понимала, это если папа каждый раз присылает подарки ко дню рождения, то почему последний год не звонит и не пишет ей? Я высказала предположение, что «папа очень занят работой». Алинка на время замолкала, продолжала терпеливо ждать. И дождалась – в один прекрасный день папа снова позвонил ей.

Это была весна 1997-го. Вечером телефонный звонок. Максим разговаривал, как всегда, мягко, легко и непринужденно. Разговор был коротким. Он объяснил лишь, что у него «были большие неприятности», что на днях напишет подробней. А также что скоро возвращается из Америки обратно в Москву, возможно, окончательно. Из его туманных намеков я поняла, что он то ли уже снова развелся, то ли собирается. Лишних вопросов задавать не стала – меня это не касалось. Но было похоже, что Вадим Гринберг произнес пророчащий тост.

В конце разговора Максим сказал, что на четырнадцатилетие Алинки приглашает нас к себе на дачу в Снегири, в Подмосковье. Что он очень этого хочет. Затем попросил к телефону дочку, «на минутку». Обменявшись с папой парой фраз и повесив трубку, девочка преобразилась. Просияла, как солнышко, ликовала:

– Мама, папа не забыл нас! Просто у него были проблемы! Мы скоро увидимся!

Она ушла в свою комнату и принялась что-то напевать. Что-то из мелодий папиных песен с дисков, которые он привез ей. Через месяц после телефонного звонка пришли сразу два письма от Максима, как он и обещал. Одно Алине, другое мне. Они были очень хорошими, теплыми, но с легким привкусом грусти. Вот отрывки из них:

«Алиночка, дорогая моя девочка! Я хотел тебе написать длинное письмо, чтобы объяснить, почему так долго мы не виделись с тобой и почему я не звонил тебе. Жизнь очень сложна, намного сложней любой книги или фильма. Это все бывает очень трудно описать словами. Поэтому я решил: давай не будем говорить о том недалеком прошлом, которое доставило столько неприятностей и грусти (поверь, я страдал от отсутствия тебя не меньше, чем ты!), нам обоим, и вместе с нами твоей маме тоже. Я вычеркиваю эти два года из своей жизни, как самые унылые и плохие, потому что я был без тебя, без твоей любви. Предлагаю и тебе забыть о своих обидах, ненастных днях и страданиях, которые я принес тебе за эти два несчастных года нашей разлуки. Впереди у нас встречи, я уверен – интересная жизнь, путешествия, творчество и отдых, работа и развлечения. Будем этим жить, нашим будущим. Мы с тобой прошли испытание временем и поняли: нам друг без друга очень плохо, так ведь? Главное теперь – мы есть! Если будем расставаться, то ненадолго, говорить, писать, звонить – «ниточка наша» не может теперь порваться! К тому же, «ниточка» эта оказалась, к великому счастью, очень крепкой, раз она не порвалась до сих пор. Не будем больше испытывать ее на прочность. Я, как и обещал, в начале июня заеду к тебе в Париж. Но это будет короткое свидание. Зато в августе!.. Нам предстоят с тобой настоящие каникулы! Я снова мечтаю поиграть с тобой в теннис, посмотреть что-нибудь интересное, походить по театрам и циркам. Я ужасно, просто ужасно соскучился по тебе и считаю дни до нашей встречи! Моя маленькая любимая девочка! Я ужасно горд и счастлив тем, что ты у меня есть. На всю жизнь!

Целую тебя, нежно прижимаю к себе, Твой ПАПА».

И мне:

«Ниночка, милая, я написал Алине почти все, что и тебе хотел сказать (ведь ты ей, наверное, будешь читать письмо вслух – она сама вряд ли сумеет). Добавить к этому могу лишь то, что глубоко тебе признателен и благодарен за Алину, за твою удивительную твердость духа, за твою уверенность в конечной победе справедливости и счастья и твою тонкую и умную борьбу за это. Твое благородство и понимание жизненных ценностей – чрезвычайно редко встречающиеся ныне качества. Я по-прежнему уверен, что несмотря на все трудности и испытания судьбы Бог возблагодарит тебя за это. И одна из таких благодатей, Божественных даров уже начинает проявляться – это, несомненно, наша дочь! И надо сделать все, чтобы Дары Божьи не пропали понапрасну. Ты для этого делаешь все, что можешь, а теперь мы объединим усилия!..»

«…И конечно же дочь! Это такой сильный козырь, что не имеет права быть разменной монетой ни с твоей, ни с моей стороны…»

«…Я действительно так соскучился по Алине, так истосковался, что уже было решил: все, конец, никогда больше не увижу, не услышу…»

«…Надеюсь, что все эти неприятности позади, и я с радостным нетерпением жду нашей встречи. Я истинно счастлив от того, что мы все опять можем быть вместе. Спасибо! Целую, твой MAX».

Я медленно прочитала Алине папино письмо. Оно очень взволновало и растрогало ее. Серьезно задумавшись, опустив глаза, она молча взяла его и унесла в свою комнату. Мне казалось, что Максим написал нам эти письма совершенно искренне. Да и как могло быть иначе? Подобными вещами не играют. Особенно, когда это касается ребенка.

После теплой приветливой весны 1997 года наступило жаркое лето. Подошел конец учебного года. В июне Алина сдала экзамены в колледже и в консерватории.

И неожиданно радостное событие – Максим сюрпризом заехал нам на два дня, возвращаясь из Америки в Москву. Встретились как обычно – легко и празднично. Я не стала задавать вопросов о том, что произошло в его личной жизни – сочла, что это было бы бестактно. Захочет – скажет сам. Мы втроем сосредоточились лишь на настоящем моменте встречи и на будущей поездке в Москву. Максим торжественно вручил нам авиабилеты на август, который был уже не за горами.

В июле Жак повез нас с Алинкой в отпуск, в Канны. Он стал для нас очень близким человеком, который всегда был готов прийти к нам даже среди ночи, если бы понадобилась его помощь. Но все же Алина всегда сохраняла с ним некоторую дистанцию и называла его на «вы» и по имени. Она как-то сказала мне, что не смогла бы называть его папой – «папа лишь только единственный» – ее родной. Мы объездили на машине, казалось, весь Лазурный Берег и сделали массу приятных и удивительных открытий. Вдоволь позагорав и накупавшись, вернулись домой и начали активно готовиться к поездке в Москву.

В день отъезда Алина проснулась «ни свет ни заря». Находилась в радостном волнении с раннего утра, а в самолете не могла дождаться, когда мы, наконец, приземлимся. Четыре часа оказались очень длинными, а ей не терпелось поскорей снова увидеть папу, бабушку, дедушку и еще, конечно, свою родину – Москву. Она уже давно просила меня свозить ее туда, но у меня не было возможности. Теперь же дочку ждало много встреч и впечатлений!

Максим встретил нас в аэропорту на своем большом черном «Мерседесе» и повез сначала к моим родителям. Радости не было конца. Бабушка с дедушкой зацеловали внучку. А на следующий день мы с Максом отправились в длинную прогулку по городу, по Москве, по историческим местам. На машине это было быстрее и проще. Мне было очень интересно увидеть все изменения, которые произошли за последнее время. А перемены были разительными. В стране, после падения Берлинской стены, начал быстро развиваться капитализм. Даже улицы теперь пестрили всевозможными рекламными щитами и вывесками. В центре новые красивые дома, отреставрированные церкви, величественный памятник Петру Первому, соблазнительные рестораны – все радовало глаз. Алинка смотрела на все широко открытыми глазами, прильнув к окошку машины. Москва – ее родина, и дочь заново познавала ее с большим вниманием и любопытством, открывая ее для себя, как в первый раз. Со времени нашего отъезда из Москвы она помнила лишь детскую площадку с деревянными крокодилами. Теперь же она осознанно постигала свой город.

После прогулки по Арбату и затем катанья Алинки на лошадке на Воробьевых горах мы отправились к двоюродной сестре Макса.

– Лия очень просила, чтобы мы приехали как можно скорее. Она сгорает от нетерпения познакомиться с Алинкой, – объяснил Максим.

Лия с мужем проживали на маленькой улочке, примыкающей к Кутузовскому проспекту. Как только мы вошли в квартиру, она сразу заключила Алинку в свои объятия. В глазах слезы. Она, как говорил мне ранее Максим, очень «болела» за племянницу, хотела попытаться заменить ей бабушку, Зою Ивановну. В просторной уютной квартире был накрыт нарядный и «вкусный» стол. Мы сели ужинать, и начался длинный задушевный разговор. Лия уже знала Алину заочно по фотографиям и по видеокассете, которую ей показывал Максим. Расспрашивала ее об учебе и успехах, о планах на будущее. Вечер прошел в теплой семейной атмосфере – как будто мы знали друг друга вечность. На прощанье Лия расцеловала Алину, сказала ей, что любит ее. Мы договорились, что скоро увидимся снова – на дне рождения дочки, в Снегирях.

Максим объяснил нам, что договорился со своим близким другом, артистом театра и кино Николаем Караченцовым, встретиться – поиграть всем вместе в теннис. Мы взяли ракетки и поехали на корт. Там уже ждали три человека. Максим представил нам Николая. Он сразу понравился мне – приятный, простой и открытый мужчина, без тени снобизма. По всему чувствовалось, цельный человек. Он очень расположил меня к себе своей доброжелательностью и очень добрыми, но грустными глазами. Когда-то он также до глубины души поразил меня в спектакле, рок-опере «Юнона и Авось» известного композитора Алексея Рыбникова. Огромный талант, огромная душа. Для меня он – «в одной связке» с моим любимым и гениальным артистом и бардом Владимиром Высоцким. Алинке Николай тоже очень понравился – «интуитивно», как она позднее сказала мне.

Максим и Николай поиграли по очереди с Алиной, а затем в паре начали матч с другими партнерами. Вернее, против них. Мы с моей девочкой, естественно, принялись усиленно болеть за «своих». Видимо, мы не зря так сильно старались, так как ребята выиграли!

На следующий день один из друзей Максима – бизнесмен и владелец сети «Билайн», Олег, пригласил нас провести день в Нахабине, в Подмосковье, где находился спортивный и развлекательный комплекс отдыха «Meridien». Он отдыхал там со своей семьей. Огромный комплекс был построен по высоким европейским стандартам. Гостиница, теннисные корты, рестораны, бассейны и многое другое напоминали маленький французский клуб для проведения отпуска.

Поиграв все вместе на кортах и поплавав в красивом мраморном бассейне, украшенном кадками с живыми цветами, пока Макс играл в теннис, мы с Алинкой обследовали всю территорию комплекса, особенно аттракционы для детей. А к вечеру дня всей веселой компанией отправились ужинать там же в ресторан с романтичным названием «Лебединое озеро». Почему он так назывался, я не поняла – никакого намека на озеро или на лебедей там не было. На стенах висели картины с зимними пейзажами. Зал был большим и неуютным, несколько напоминающим французскую столовую, разве что со столами, накрытыми белыми накрахмаленными скатертями. Но зато я сразу отметила про себя отличный сервис. Было видно, что официанты прошли хорошую школу – обслуживали быстро, качественно и бесшумно. Мне очень понравились друзья Макса, и мы сразу нашли общий язык с его женой, которая предложила общаться и в дальнейшем. Для меня всегда было большим удовольствием знакомиться с новыми и приятными людьми.

Вернулись в Москву через день. Снова были прогулки, а вечером Максим повез нас в Театр Вахтангова на спектакль «Принцесса Турандот». Сказал, что очень любит этот театр и при каждой возможности ходит на их спектакли. Спектакль был отличным – классика, которую всегда приятно пересматривать в различных актерских составах. А тем более с Юлией Борисовой и Василием Лановым в главных ролях. Мы все получили большое удовольствие.

Мои родители относились к Максиму очень доброжелательно. Они были незлопамятны и очень радовались тому, что он теперь регулярно общался с дочерью. Знали, как она тянулась к папе. Дедушка даже прослезился, увидев нас втроем. Он всегда очень болел, переживал за Алинку, возможно, даже больше бабушки. Всегда нежно и трепетно относился к внучке, шутливо называя себя ее «компаньоном по играм». Дедушка действительно много играл с Алинкой в настольные игры и часто водил ее на детские площадки.

Дав нам пообщаться какое-то время с бабушкой и дедушкой, Максим повез нас к себе на дачу в деревню Снегири. Это оказалось очень красивое место, с приветливым лесом и небольшой речкой. Просторный деревянный дом, окруженный лужайками и многочисленными деревьями. К дому прилегала большая открытая терраса с крыльцом, на которой было бы приятно трапезничать на свежем воздухе. Солнце сказочно освещало высокие пушистые ели, окружающие дачу радушным кольцом. А маленькая деревянная потайная калитка вела через поле к речке.

На входе нас уже ждали дядя Орик и огромный красивый длинношерстный белый пес – Джонни. Орик тепло обнял и расцеловал нас с дочкой. А пес с внешне устрашающим видом, как оказалось, имел ангельское сердце. Он мгновенно дружелюбно принял нас и затем следовал за нами повсюду. У нас остались замечательные фотографии, на которых мы с Алинкой играем с этой чрезвычайно умной и доброй собакой.

Дача тоже оказалась уютной и гостеприимной, с огромным камином из бежевого кирпича до самого потолка. На верхнем этаже находились спальни и маленькая гостиная с роялем. А на стене множество семейных фотографий: Исаак Осипович, Зоя Ивановна, Максим, маленький и большой, и несколько парижских фотографий Алинки. Пока я их рассматривала, дочка села за рояль и начала по слуху подбирать «На память Элизе» Бетховена.

Приятно вспоминать то время – мы замечательно провели его вместе с Максимом и дядей Ориком. По утрам, пока папа еще спал, мы с моей девочкой занимались пробежкой по полянам вдоль речки. Затем, после прохладного душа, на террасе пили утренний кофе или чай, которые нам радушно готовил Орик. Он сильно «сдал» после смерти Зои Ивановны. Как признался мне, во всем винил себя, что «не досмотрел» ее. Хотя, конечно, его вины не было – это был несчастный случай. У меня часто щемило сердце, глядя на него – он был уже совсем стариком и вызывал глубокое чувство сострадания. Видно, после трагического исчезновения супруги его жизнь превратилась в непрерывную цепь страданий. Он часто и пристально рассматривал Алину, рассказывая о том, как «Зайка мечтала встретиться с внучкой». У меня было ощущение, что он смотрит на Алину именно как на продолжение бабушки – сравнивает, ищет общие черты. Позже так и сказал мне – что внучка похожа на бабушку. С искренним интересом расспрашивал об ее занятиях балетом. Сказал еще, что очень рад, что у него теперь есть внучка. Просил Алинку называть его дедушкой. И она тоже сразу привязалась к Оресту Кондратьевичу и называла его именно так.

Максим почти не отходил от дочери. Он был очень внимательным и нежным, часто обнимал, целовал ее. Снова признавался ей в любви, говорил о том, как он скучал без нее. Радовался, что такой важный день, как ее четырнадцатилетие, мы отмечали все вместе.

– Алинка, и конечно же, мы будем вместе и во все твои последующие дни рождения! Каждый год будем делать именно так!

Помимо этого, папа торжественно пообещал Алине, что на ее шестнадцатилетие подарит ей машину, а на восемнадцатилетие – квартиру.

– Сейчас Алинка еще маленькая, а вот шестнадцать лет – другое дело! В Европе ведь можно водить машину с шестнадцати, не так ли? – спрашивал у меня.

По предложению Макса, мы привезли с собой наши теннисные ракетки. Он рассказал, что его знакомый, ведущий с телевидения Юрий Николаев, живет недалеко на своей даче, оборудованной теннисным кортом. Созвонившись, мы отправились к нему в гости. Юрий тепло встретил нас, он тоже понравился мне. Приятный человек с хорошей энергетикой. А корт Юрия оказался очень комфортабельным, с земляным покрытием. Мы замечательно поиграли вчетвером, а затем в доме пили чай с домашним вареньем вместе с Юрием и его женой Элеонорой, очень симпатичной женщиной.

День рождения Алинки быстро приближался. Оставалось три дня, два, один. Накануне Максим отправил своего помощника закупить массу продуктов. Он решил сделать праздник с русским размахом – было приглашено свыше тридцати гостей. Помимо родственников, немало знакомых Максима и соседей по даче. К нашему огромному сожалению, мой папа приехать на праздник не смог. У него к тому времени случился уже второй инфаркт, и он был очень слаб. Но настаивал на том, чтобы вместо него поехала мама. Просил думать не о нем, а только о дне рождении его горячо любимой внучки, считая это главным.

Наступило 10 августа. Мы с Максом с утра поздравили дочку, как только она проснулась. Папа подарил ей теннисный костюм «Nike» и огромный букет белых роз. Смех, объятия, поцелуи. Алинка была в восторге. Снова светилась от счастья, и я очень радовалась за нее. Накануне дня рождения Максим нанял повара, который еще с вечера и затем с раннего утра работал на кухне. Орик тоже помогал как мог. Зашла соседка по даче, милая улыбчивая блондинка с короткой стрижкой. С любопытством рассматривала нас с Алинкой.

– Максим так ждал вас, столько рассказывал нам с мужем о вас!

Начиная с полудня начали съезжаться гости. Поскольку большинство людей я не знала, Максим терпеливо представлял их нам с Алиной. Все поздравляли ее, расспрашивали меня о жизни во Франции, говорили, сколько хорошего о нас они слышали от Максима. С какой гордостью он рассказывал им о дочке. Нам все это было очень приятно слышать. Алина постоянно находилась в центре внимания. Она не ожидала этого и немного смущалась. Приехали Лия с мужем, а затем и мой двоюродный брат Сережа с женой Людмилой, Женя с Риммой, старинные друзья Макса супруги Черкасовы. Мы радостно обменивались новостями и впечатлениями. Лия с мужем и Женя с Риммой расспрашивали Алинку о ее впечатлениях о Москве, нравилось ли ей на Родине. Ей, конечно, все нравилось, ведь любимый папа был рядом.

Наконец, все собрались на террасе и расселись за огромным деревянным столом. Очень аппетитно выглядевшие угощения уже были расставлены на столе. Он просто ломился от яств. Максим все предусмотрел, не забыл и про черную и красную икру. Вино и шампанское лилось рекой. Русский размах. Веселая праздничная атмосфера. Тосты, масса тостов. Максим изображал тамаду. Много и вдохновенно говорил, произносил красивые речи. Поднимал бокал за Алинку, за меня, за моих родителей. Говорил что-то пафосное про корни, про смену поколений, про наше продолжение в детях. Я всегда знала, что он умеет очень хорошо и образно говорить. Это его сильная сторона, благодаря которой люди тянулись к нему.

– Я очень рад и счастлив, что моя дочка, наконец, приехала сюда, в Снегири! Алинка, это твоя дача! Мы все у тебя на даче!

Руки с бокалами дружно поднимались. Люди тянулись к нам с Алинкой, чтобы чокнуться. Делали дочке комплименты. А Максим медленно и торжественно продолжал:

– За Алинку! Я очень горжусь тем, что у меня есть такая дочь! – в его голосе слышалось волнение, искренние эмоции.

Гости вторили ему, поздравляли. Кто-то аплодировал, кто-то кричал «ура».

Алинка вся светилась – папа гордится ею и всем говорит об этом! Этого было достаточно для того, чтобы чувствовать себя счастливой. Об этом говорили ее глаза, постоянно устремленные на отца. И, естественно, все это не могло оставить равнодушной и меня. В душе было горячо, меня переполняло чувство благодарности к Максиму. За дочь, за то, что он устроил ей такой хороший праздник.

Орест Кондратьевич сидел в углу длинного стола рядом со мной. Немного выпив, он снова расстроился, очень погрустнел. Взяв меня за руку, он начал подробно рассказывать, что произошло в тот роковой вечер, когда трагически погибла его любимая жена. Мне было безумно жаль видеть слезы в глазах старого человека. Пыталась успокоить его как могла. Но, естественно, мои слова были бессильны.

Алина почти ничего не ела, не спуская с папы глаз, впитывая каждое его слово. Но когда на десерт повар принес огромный прямоугольный торт с цветами из крема и с четырнадцатью свечками, дочка оживилась, радостно задула их под аплодисменты всех нас. Снова тосты, звонкое чоканье бокалов с шампанским. Смех, шум, веселье.

Гости опьянели, раскрепостились, рассеялись небольшими группами. Кто-то вышел на поляну на перекур. Кто-то спустился с террассы просто размяться. В том числе и я. Тут ко мне подошел один из друзей Максима, симпатичный Игорь Корягин, который приехал на наш праздник со своей замечательной супругой Надей. До этого он очень доброжелательно многократно произносил тосты за нас с Алинкой, сидя за столом напротив меня. Мы тепло разговорились. Игорь был рад нашему знакомству, интересовался, когда мы с дочкой приедем снова. Приглашал в гости.

В тот момент к нам забавной танцующей походкой приблизился Максим. Пристально посмотрев на меня, он перевел взгляд на Игоря. Улыбнулся широкой, немного «блаженной» улыбкой счастливого человека. Подмигнул другу.

– Нина – единственная женщина, на которой я должен был бы жениться!

Мы с Игорем дружно рассмеялись. В тот день Максим выпил гораздо больше обычного. Думаю, и все мы находились к вечеру в состоянии эйфории.

Тостов было так много и таких замечательно красивых, и даже с глубоким философским смыслом, что отказаться от них было практически невозможно.

После перерыва начались танцы. Максим пригласил мою маму. Кружил ее, дурачился. Мама не отставала от него – она всегда была большой любительницей танцев. Вдвоем они весело и задорно выделывали различные па. Я не могла удержаться от того, чтобы сфотографировать их. Мне было очень приятно наблюдать за мамой – в тот день она была очень радостной и непосредственной, еще больше, чем обычно. Для нее это была приятная отдушина, так как она очень уставала, ежедневно ухаживая за больным папой.

Опустился вечер.

Праздник удался на славу. Все было прекрасно и очень хотелось растянуть этот радостный момент. Но все когда-то кончается. У меня лишь мелькнула мысль, что «как жаль, что ни папа, ни Зоя Ивановна не смогли разделить с нами это веселье»…

Гости начали разъезжаться. Мы с Алинкой и Максом прощались со всеми по очереди. Поцелуи, объятия, обмен наилучшими пожеланиями с надеждой на новую встречу. Брат Сережа повез мою маму домой на своей машине. Уехали и все остальные.

Алинка была усталой, но совершенно счастливой – столько эмоций за один день! Не спускала с папы восторженных глаз. Да, она тоже очень любит его и гордится им – призналась мне в этом перед сном.

В Снегирях мы оставались еще два дня, а затем Максиму нужно было вернуться в Москву. Ехать по делам на «Мосфильм». Он предложил нам сопровождать его туда.

Мы долго прощались с Ориком, который вышел проводить нас к воротам вместе с верным Джонни. Был очень грустным, просил нас не забывать его. По его словам, он очень привязался к Алинке, приглашал приезжать почаще. Почему-то у меня возникло ощущение, что мы больше не увидимся. Это действительно оказался последний раз, когда я видела его. Позднее в моей памяти не раз возникал его образ – печальный старческий взгляд усталого человека. Он казался мне очень одиноким, по-человечески очень трогал меня. Я хорошо понимала его состояние и позже долгое время продолжала звонить ему из Франции – справлялась о его здоровье. На дачу, где он теперь постоянно жил, даже зимой.

Вернувшись в Москву, мы съездили с Максимом на «Мосфильм». Дочке было интересно увидеть известную московскую киностудию. Пока Макс был занят, мы осмотрели все залы. Затем он вернулся и представил нас своим знакомым. Потом повез нас на квартиру Зои Ивановны показать ее Алинке. У меня возникло странное чувство, когда мы въехали на машине в Газетный переулок и встали перед домом. Мы остановились точно на том же самом месте, где когда-то с Аркадием ждали Максима семнадцать лет назад.

Поднялись в квартиру. Папа принялся оживленно рассказывать Алинке про бабушку, показывать комнаты. Я прекрасно помнила интерьер квартиры, у меня очень хорошая память. Две комнаты, маленькая кухонька. В гостиной стоял рояль, на том же месте, где я его видела. На стенах висели два больших портрета, написанных маслом. Один – Исаака Осиповича, другой – Зои Ивановны. С тех пор, как я побывала в гостях у Зои Ивановны в последний раз, почти ничего не изменилось.

Раздался звонок в дверь. Максим открыл. На пороге стояла соседка. Она удивленно уставилась на Алинку, всплеснула руками.

– Здравствуйте, Максим! Я услышала разговор, решила зайти. Ой! Это ваша дочка?!

Максим рассмеялся.

– Да! А что, похожа?

– Очень похожа! Я сразу догадалась!

Немного поговорив, соседка попрощалась и ушла. Подошел вечер, и Максим предложил нам пойти поужинать в ресторане Дома композиторов, который находился в соседнем здании. Меня снова охватило странное чувство, когда мы вошли туда. Сколько лет прошло с тех пор, как мы в последний раз ужинали там? Ровно десять! Мне вспомнился 1987 год, когда я впервые вернулась из Франции в Москву проведать родителей. Нашу давнюю встречу с Максимом, разговоры. Как будто это было вчера…

Ресторан был пустой! Как непривычно. Но Макса там, конечно, хорошо знали и нас встретили очень любезно. Мы уже сидели за отведенным нам метрдотелем столиком, как вдруг увидели крошечного рыжего, с белыми пятнышками, котенка, который прогуливался перед нами, «сам по себе»! Это было так неожиданно – я никогда не видела в ресторане котов! А котенок был таким очаровашкой, что мы с Алинкой немедленно умилились и решили познакомиться с ним поближе. Кажется, весь ужин мы только то и делали, что передавали его из рук в руки, тискали, ласкали, играли с ним. Максим смеялся, говорил, что в тот вечер мы разговаривали с котенком больше, чем с ним! Но это был лишь его юмор. А вообще мы вчетвером провели чудный вечер – в тесной компании и в пустом ресторане. Как будто он был открыт только для нас! Это было забавно, и мы снова веселились, как чертята, не опасаясь косых взглядов.

Все без исключения друзья Макса, с которыми мы встретились в Москве, мне очень понравились. Один из них – молодой и красивый бизнесмен Александр, который тоже присутствовал на дне рождения дочки, даже пригласил нас во французский ресторан.

– Нинуля, Саша очень хочет сделать тебе приятное, он очень проникся к тебе! Спрашивал меня, что бы такое для тебя сделать, чтобы тебе понравилось. Думаю, конечно, что он хочет прежде всего сделать приятное мне! Одним словом, приглашает нас всех во французский ресторан, в «Эльдорадо», находящийся на Белорусской площади. Скажешь нам, если он на уровне Парижа!

Максим задорно смеялся и немного подтрунивал надо мной и Алинкой. Я была растрогана отношением к нам этого парня. Он затронул во мне какие-то тайные струнки еще на дне рождения. Приехал со своей пятилетней дочкой, которой торжественно поручил преподнести Алинке их подарок – изысканную музыкальную шкатулку с вращающейся на внутреннем зеркальце балериной. А с нами обеими он общался с такой неподдельной доброжелательностью, даже, я сказала бы, с восхищением. Чувствовалось, что он очень хороший человек и отец. Кроме того, меня поразили его глаза – добрые, горячие, живые.

Александр приехал на ужин на большом белом лимузине. Умный и предприимчивый человек, он сумел создать собственную фирму, связанную с экспортом металлов. Было видно, что его дела идут прекрасно. При этом в нем не было ни тени заносчивости, которой часто отличаются люди, добившиеся высокого финансового положения. Удивительно скромный и воспитанный человек, мгновенно располагающий к себе.

Ресторан был «с классом» – красивый западный интерьер, свежайшие продукты, сервис на высшем уровне. Саша объяснил, что продукты ежедневно доставляются самолетом из Парижа – устрицы, спаржа, мидии, фуа-гра, шампанское «брют». Он предложил заказать множество блюд, чтобы мы с Алинкой могли попробовать их, сравнить. Искренне хотел доставить нам удовольствие. Щедрая душа.

Нам отвели уютный столик на четверых возле большого, как витрина, окна на первом этаже. Разговор шел обо всем на свете, и в какой-то момент Максим спросил Сашу о его деятельности и о конкуренции. То, что он ответил, спокойно улыбаясь при этом, поразило меня.

– Дела моей фирмы идут прекрасно. Но я знаю, что ежедневно хожу по лезвию ножа. У меня есть конкуренты, которые хотят устранить меня. Уже было несколько предупреждений. Но я не прекращу свою деятельность – она моя жизнь, мое детище. Готов ко всему. Даже вот сейчас, когда я сижу здесь перед окном, могу в любой момент получить пулю в лоб…

После его слов мы все на секунду застыли. Обомлели. Затем начали дружно успокаивать его, советовали нанять телохранителей. Но думать ни о чем плохом не хотелось, тема сменилась. После ужина мы сделали несколько фотографий перед входом в ресторан и разъехались. Мы с Алинкой потом вспоминали этот вечер и радовались за Макса, что у него есть такие хорошие, добрые друзья. Но, забегая вперед, скажу, каков же был мой ужас, когда несколько месяцев спустя позвонил Максим и сообщил мне:

– Ты помнишь Сашу? То, что он рассказывал нам в ресторане? Так вот, я только что узнал, что его расстреляли из автомата! 14 пуль! Но он чудом остался жив, видимо, благодаря крепкому организму. Общие знакомые, которые хотели навестить его, сказали, что к нему в больницу не пускают. Там постоянно дежурят два милиционера. Идет расследование, и меня уже вызывают к следователю рассказать все, что я знаю о Саше и об его окружении. Но ясно, кому это было выгодно… Я думаю, что они быстро найдут виновных.

Я пришла в полный шок. Чудовищно… это просто не укладывалось в сознании! Было безумно жаль Сашу. Долго не могла прийти в себя. Но главным было то, что он остался жив! Хоть и будет находиться в инвалидной коляске, по словам Максима. Я очень надеялась, что Максим не оставит друга без поддержки, и надеялась сама проведать его, когда приеду в Москву следующий раз. Прав был Женя Дунаевский, когда говорил, что Москва в ту эпоху была «Чикаго тридцатых годов». Впоследствии я узнала, что преступники были найдены и понесли суровое наказание. Я верю в справедливость и в возмездие – рано или поздно оно наступает – столько примеров. Часто думала о Саше и о его дочке, мечтала, чтобы он полностью восстановился.

На следующий день после этого памятного ужина в «Эльдорадо» Максим решил показать Алине места на кладбище, где почивают дедушка и бабушка – могилы Исаака Осиповича и Зои Ивановны. Они были похоронены в разных местах. Купив цветы, мы поехали сначала на Новодевичье кладбище, где был похоронен папа Максима. Мы долго стояли перед памятником Исааку Осиповичу Дунаевскому, великому советскому композитору, русскому Моцарту, как его называли музыкальные критики. Каждый, наполненный своими мыслями. Алина серьезно и торжественно положила у подножия памятника цветы. Грустный и одновременно светлый момент. Светлая память.

Затем мы отправились на другое кладбище, к могиле Зои Ивановны. Папа сказал Алине, что бабушка видит ее. Алина стала еще более серьезной и задумчивой, бережно положила цветы. Мы снова долго стояли перед могилой. Как жаль, что Зоя Ивановна не дожила… Пусть ей земля будет пухом…

На обратном пути мы заехали к Лие. На этот раз только попрощаться – до отъезда оставался всего один день. Рассказали ей о поездках на кладбища. Помянули родителей Максима. Лия опять смотрела на Алинку влажными от накативших слез глазами. Целовала, просила чаще звонить, сообщать наши новости. Мы пообещали.

Последний день мы провели вместе с моими родителями. Снова устроили праздник – прощальный ужин. Веселились, стараясь не думать о том, что на следующий день мы уже улетаем. Максим сел за пианино и наигрывал нам разные «зажигательные» мелодии. А Алинка хохотала до упада и хватала за руки то бабушку, то меня, увлекая нас в танец с ней. Дедушка танцевать уже, к сожалению, не мог. Он с трудом стоял в проеме двери, прислонившись к косяку. Совсем исхудавший и слабый, он с легкой улыбкой наблюдал за нами. Его усталые больные глаза светились радостью – впервые за последние годы. Это одно из последних и самых лучших воспоминаний о моем папе, когда он еще держался на ногах.

А назавтра мы прощались с бабушкой и дедушкой. Старались не расстраиваться, говорили: «Не было бы расставаний, не было бы встреч». Я молилась о том, чтобы эта встреча с папой не оказалась последней.

Максим проводил нас в аэропорт. Очень теплое и немного грустное прощание. В последний момент я заглянула ему в глаза. Уже хорошо зная его, попросила только лишь об одном:

– Макс, как бы ни повернулась твоя жизнь, обещай, пожалуйста, что всегда найдешь время на общение с дочерью! Особенно теперь, когда она привыкла к тому, что ты есть. Полюбила тебя и поверила, что теперь папа у нее навсегда.

Он горячо обещал. Долго целовал Алинку, говорил о том, как любит ее. У дочки глаза были на мокром месте.

– Не расстраивайся, лапонька моя, мы очень скоро увидимся! Я приеду к тебе! И скоро мы с тобой вместе поедем на каникулы!

Уходя к стойкам паспортного контроля, я повернула голову. Заметила, что у Максима тоже были влажные глаза. Он долго смотрел нам вслед. Мы с дочкой постоянно оборачивались и махали ему. Но вот поворот, и… он исчез.

В самолете Алинка горько разрыдалась. Я успокаивала ее изо всех сил.

– Алинуся, не плачь! Прошу тебя, доченька! Ты же слышала, папа сказал, что скоро поедет с тобой в отпуск! Не плачь, все будет хорошо!

С этого момента Алина больше не видела отца семь лет.

Эту боль перетерпя

Переполненные впечатлениями и эмоциями, мы с Алиной вернулись из Москвы в Париж. Жак встретил нас в аэропорту. Он стал нам самоотверженным другом – неизменно предлагал свои услуги, часто оказывал неоценимую помощь.

Жизнь вошла в прежнее русло. Алинка втянулась в учебу, я в работу. Приближался конец года. У дочери предстояли, как обычно, школьные зачеты и благотворительные спектакли.

На этот раз Новый год мы встречали с Жаком у нас дома. Он организовал прекрасный ужин с массой деликатесов, а я приготовила традиционные блюда русской кухни, присоединив их к французским. Алина очень красиво украсила стол розами из малинового шелка c блестками, специально предназначенными для праздников. Поставила на стол два латунных подсвечника и зажгла золотистые свечи, источающие нежный запах сандалового дерева. Ощущение покоя и благоденствия.

Под конец веселого праздничного ужина со взрывами смеха, под бой курантов мы торжественно открыли шампанское и пожелали друг другу счастья.

Я незаметно выскользнула из гостиной и в своей комнате быстро переоделась в костюм Деда Мороза, купленный заранее. Нацепила на лицо бороду и усы из белого искусственного меха, изменила голос и с приветствиями вошла в гостиную. Естественно, никто этого не ожидал, так как не был в курсе моей задумки. Моя малочисленная публика пришла в полнейший восторг. Особенно ликовала Алинка.

А я тем временем начала «торжественную церемонию» вручения подарков, спрашивая каждого, если он-она «хорошо» вели себя в течение года. Подарки вытаскивала из большого серого полиэтиленового мешка для мусора (где они до этого хранились «для конспирации»), перевязав его перед «выходом» золотой лентой. Все казались счастливыми, ведь на каждого пришлось по несколько подарков. Алинка непрерывно хохотала, снимая меня кинокамерой.

А позднее мы хохотали уже все вместе, просматривая эту запись.

Новый год у меня с детства ассоциируется с ожиданием чего-то чудесного и необыкновенного. И даже если это «необыкновенное» не происходит, то все равно каждый раз невольно жду и верю, что в новом году произойдет маленькое чудо. Наверно, я действительно «неисправимая оптимистка», как говорят мои друзья. Но все же, наверно, именно поэтому оно у меня иногда случается. И потом многое зависит от того, что вкладывать в это понятие. Для меня чудо – встречать очень хороших людей, встречаться с удачей. И мне действительно не раз везло.

Начался 1998 год. Работа, учеба, отпуск. Заботы и отдых. Все как у всех, все по схеме. Максим продолжал звонить Алинке. Не очень часто, но регулярно. Я радовалась, что он держит слово. И мы тоже звонили ему время от времени.

Жак был в восторге от русской культуры – он когда-то читал Чехова и Достоевского. Я же купила карманное издание «Героя нашего времени» Лермонтова, которым зачитывалась в ранней юности, и торжественно вручила ему, чтобы познакомить с одним из моих любимых авторов. То же было и с «Мастером и Маргаритой» Булгакова. Конечно, ни один перевод не стоит оригинала. Но, как говорится, «за неимением гербовой пишем на простой». Мне было интересно его мнение и хотелось побольше приобщить к русской культуре.

Летом, в конце июля, Жак предложил мне слетать вдвоем на неделю в Москву, проведать моих родителей, пока Алина находилась в спортлагере. Уговаривать не пришлось – я очень обрадовалась такому экспромту и мгновенно собралась.

По приезде в Москву с удовольствием показывала ему свой родной любимый город, с волнением заново открывая для себя до боли знакомые места. Столько связано с ними, столько воспоминаний… Я отмечала происшедшие перемены и огорчалась, когда они оказывались не к лучшему.

Город Жаку очень понравился, особенно центр с Красной площадью, Кремлем и с собором Василия Блаженного. И еще многое другое – наши московские жемчужины – живописные церкви и прочие исторические достопримечательности, которые он мог, к моему большому удовольствию, изучать часами.

В разговорах Жак поинтересовался, есть ли у меня новости о Максиме. Я спонтанно решила позвонить ему, и, к моему удивлению, он оказался дома. Искренне обрадовался, когда я сообщила, где нахожусь, и предложил увидеться.

Мы встретились как хорошие близкие друзья, как добрые родственники. Максим приехал за нами на квартиру родителей. Расспрашивал об Алинке, живо интересовался ее успехами. Я рассказывала ему дочкины последние новости и отдала несколько фотографий, которые постоянно возила с собой. Поскольку Максим знал, что приближался день рождения Алинки, он предложил записать ей видеопоздравление. Ей исполнялось пятнадцать. Сел за наше немецкое фортепиано из орехового дерева, на котором я когда-то училась играть, привычно пробежался пальцами по клавиатуре. А я настроила свою кинокамеру, с которой не расставалась в поездках. Видеопослание Алинке получилось очень хорошим. Чувствовалось, что Максим сделал его с удовольствием и с нежностью к дочери. Обращаясь к ней, он произнес длинную красивую речь, состоящую из признаний, поздравлений и пожеланий:

«Алиночка, я тебя поздравляю с днем рождения!

Ты стала такая большая, красивая, но, к сожалению, я вижу это только на фотографиях и на видеопленке. Что делать – ты сейчас вступаешь в серьезную жизнь, у тебя будет очень тяжелый, трудный год. Сейчас у тебя ступенька в настоящую жизнь. Я тебе желаю всего самого лучшего, потому что ты талантлива, ты очень умная, и я думаю, что у тебя все будет хорошо в жизни! Мама для этого все делает, делай все для этого ты, ну и я буду, по мере возможности, помогать. Во всяком случае я надеюсь, что все ненастья, невзгоды в нашей жизни пройдут, и мы с тобой будем часто видеться, что было бы очень здорово.

Я очень скучаю без тебя, хотя держу это, может быть, глубоко в душе, чтобы не распускаться – если мы будем распускаться по каждому поводу, то у нас ничего в жизни не получится, мы ничего не сможем преодолеть. Но знай – я очень тебя люблю и очень, очень по тебе скучаю!

Как жаль, что мы этим летом не вместе. Но, видимо, придется это отложить на следующий год, как это ни печально.

Я желаю тебе, чтобы это лето кончилось благополучно, и ты радостно и счастливо в сентябре начала новый учебный год, новую свою работу. Потому что у тебя уже не учеба, а новая работа начинается.

Алиночка, а теперь я хочу поздравить тебя песней мушкетеров, немножко переделав стихи. Послушай внимательно!..

Еще раз поздравляю тебя, дорогая моя!»

Максим принялся петь, аккомпанируя себе, немного изменяя текст. Вместо фразы «Пора, пора, порадуемся на своем веку красавице и кубку, и острому клинку!», он произносил, подмигивая в камеру: «Красавице Алине и острому клинку!». Получилось очень забавно. На прощание Макс послал дочери длинный воздушный поцелуй. Я все засняла и радовалась, что он догадался предложить мне это. Представляла себе, какой будет для дочки неожиданный и приятный сюрприз.

Затем Максим повозил нас на своей машине по городу, показывая Жаку самые интересные достопримечательности. Заехали и на Арбат. Погуляли по улице, посмотрели на работы художников и затем зашли в магазин сувениров. Он купил там кое-что, просил передать Алинке. После этого он пригласил нас поужинать в ресторан «Сказки старого Арбата», который находился там же. Это был маленький уютный ресторанчик с русской кухней, которая очень пришлась Жаку по душе. Вернее по вкусу.

Мы прекрасно провели время, языкового барьера не было. Я синхронно переводила их речи, поэтому мужчины могли общаться без каких-либо трудностей. Очень радовалась тому, что мужчины относились друг к другу с искренней симпатией – для меня это было залогом будущей дружбы. Жак очень благодарил Макса за прогулку по городу, приглашал его во Францию, к себе в дом. Я тоже благодарила его за то, что он откликнулся, уделил нам время – меня это очень тронуло. От души пожелала ему встретить женщину, с которой он был бы по-настоящему счастлив. А Максим ответил, что рад за меня, что я рядом с «достойным человеком». Он почувствовал, что Жак был именно таким.

Мы действительно очень душевно пообщались и немало говорили об Алинке. Максим даже поблагодарил Жака за доброе отношение к его дочери. Договорились, что будем продолжать дружить, видеться во Франции или в Москве.

Будучи сам любящим и заботливым отцом, Жак был уверен, что Максим будет часто приезжать в Париж для встречи с дочкой. Он сказал мне, что мог бы без проблем принять Максима у себя в доме, независимо от того, приехал бы он один или с женщиной.

В конце вечера Максим отвез нас домой. Как на Западе – там принято отвозить домой того, кто по какой-то причине не «на колесах». А мы по приезде забыли заказать машину.

У дома мы еще долго прощались, обнимались. Тепло и радушно. Решили скоро организовать новую встречу.

У нас оставалось еще несколько дней до возвращения в Париж. Мне хотелось побольше побыть дома с родителями. Папа стал совсем стареньким, очень сильно похудел, осунулся, с трудом передвигал ноги. Мне было очень больно видеть его в таком состоянии. Но, к сожалению, ничего изменить не могла. Витамины и лекарства, которые я регулярно присылала и привозила из Франции, ему уже не помогали. Увы, нет лекарств против старости.

За два дня до отлета я позвонила Лие. Она очень обрадовалась моему звонку и пригласила нас с Жаком в гости. Я привезла ей из Франции подарок, так как знала, что обязательно заеду к ней. Докупив цветы и шампанское, мы приехали на такси. Лия очень гостеприимно приняла нас вместе с мужем Александром. Поужинали, сделали фотографии. Тетя много расспрашивала о племяннице и передала ей в подарок книгу – что-то из русской классики. Перед уходом дружно решили, что теперь будем искать возможность почаще общаться всем вместе – они, Максим, Алина и мы с Жаком.

Подошел день отъезда. Трудный момент прощания.

Жаку очень понравились мои родители, особенно папа. Он изо всех сил пытался как-то объясниться с ним, разговаривал с ним на языке жестов. И ласково гладил его по голове – как ребенка. Так как папа и вправду становился как ребенок – совсем слабым и беспомощным, – у меня каждый раз сжималось сердце, когда я наблюдала за его неловкими движениями, видя его слепые глаза. Он уже не выходил на улицу и почти не передвигался – после недавней парализации. Я старательно гнала от себя тяжелые тревожные мысли.

Вернувшись в Париж, вручила Алинке сувениры от ее папы и показала видеокассету. Дочка пришла в восторг. Просмотрела запись, наверно, раз пятнадцать. Бросилась звонить папе – благодарила, мечтала о встрече. Он заверил ее, что «скоро, очень скоро мы увидимся!».

Но внезапно он перестал звонить. Совсем. Исчез – как «в воду канул». Без какого-либо объяснения. Алина очень сильно разволновалась. Переживала, представляя себе, что с папой что-то случилось. Другого объяснения не находила. Звонила ему на квартиру бабушки Зои, где он проживал последнее время, но там никто не отвечал.

А Лия и Женя, которым мы позвонили, отвечали мне, что у них тоже не было вестей от Максима. Но они не удивлялись его молчанию, так как и раньще общались нерегулярно. То же самое сказал мне и Женя, у которого я поинтересовалась о Максиме. Максим давно не звонил ему, и они нигде не пересекались.

Мы же с Алиной абсолютно ничего не понимали, что могло произойти. До этого он часто звонил нам. Мне нужно было как-то успокоить дочь. Я говорила ей, что наверняка папа сильно загружен работой. Делает срочный заказ – ему «ни до кого, ни до чего». Хотя сама я, конечно, в это не верила – при желании всегда можно найти две минуты на звонок.

Так или иначе, мы обе очень надеялись, что с Максимом не случилось что-то серьезное – со здоровьем. Молились за него.

В январе 1999 года мы послали ему поздравительную открытку и фотографии, но заказной пакет вернулся обратно.

Алина расплакалась. Вообразила себе, что папа, скорее всего, в больнице. Без конца просила меня обзвонить их все – в Москве и даже в Лос-Анджелесе. Но это было очень сложно делать из Франции. Я все же верила в то, что Максим жив-здоров – что-то мне подсказывало это. Плохие новости доходят быстрее, чем хорошие. Мы с дочерью продолжали ждать. Так прошло несколько месяцев, а новостей от Максима по-прежнему не было.

В том же году не стало моего папы. Это печальное известие потрясло, «перевернуло» нас с Алиной. Я даже не могла разговаривать без слез. Жак успокаивал меня как мог. Чтобы помочь мне, поехал с моим паспортом в туристическое бюро за билетом в Москву.

Я прилетела в Москву за день до похорон. Все это было очень тяжело. Просила у папы прощения «за все винное и невинное», и мне казалось, что он слышит меня. После кремации в кругу моего двоюродного брата Сергея (спасибо ему за помощь!) и друзей мама устроила поминки. Только после этого я осознала, что больше никогда не увижу папу. Я стольким обязана ему… Огромное спасибо за все! Светлая и нежная память…

До отъезда у меня оставалось еще несколько дней. Я поддерживала маму, пыталась успокоить как могда.

На время моей поездки дочка оставалась у Жака. В этих печальных хлопотах я чуть не забыла, что обещала выполнить ее поручение – дозвониться до папы, Максима. Набрала его номер. Он сразу снял трубку!

Объяснив ему, по какому поводу я в Москве, спросила, почему он больше не звонит дочке и не ответил на наши поздравления. Рассказала, как за него волнуется Алинка. Максим разговаривал со мной приветливо, но на этот раз как-то очень сдержанно, лаконично. Сложилось впечатление, что что-то его стесняло. Ничего не объяснил, сказал только, что к вечеру заедет ненадолго к нам домой – «поговорить».

Вечер прошел, но он не приехал и даже не позвонил. Я расстроилась – что теперь сказать дочери? Но звонить Максиму снова, настаивать не могла. Он прекрасно знал, что я ждала его, и должен был элементарно предупредить, если у него возникла помеха. Но он так и не перезвонил до моего отъезда. Это было очень странно, я недоумевала.

В тот приезд я решила не встречаться ни с кем из друзей и даже с Женей – хотела посвятить все свое время маме. Только позвонила ему и рассказала об уходе папы. Женя принес мне свои соболезнования, сказал, что хорошо понимает мою боль. Вскользь упомянул о том, что у него самого появились проблемы со здоровьем, поэтому не может пригласить меня в гости. Но ничего конкретного не пояснил.

Оставив маму на попечение ее подруги, я улетела обратно в Париж.

Но за два часа до того, как должно было прийти такси, чтобы ехать в аэропорт, вдруг позвонил Женя. Сказал, что хочет передать мне, для Алинки, недавно вышедшую книгу о ее дедушке, Исааке Осиповиче Дунаевском, написанную Дмитрием Минченком. Все материалы предоставил ему Женя. Таким образом, он участвовал в этой работе и даже написал «Послесловие» с характерным ему тактом. Эта книга вышла в серии изданий «Человек-легенда».

Женя предложил ждать меня на улице, по которой будет проходить такси. Тогда я еще не знала, насколько тяжело он уже был болен. При этом он почти час простоял на улице под дождем, ожидая меня! Такси на минуту остановилось, мы с Женей обнялись. Он вручил мне книгу и просил поцеловать за него Алину. Сказал, что «подлечится» и приедет в Париж. Тогда «увидимся, поговорим». Тему Максима я не поднимала. Взяла сверток, поблагодарила и поехала дальше, в аэропорт.

В самолете открыла книгу, начала читать и просматривать фотографии. На первой странице было написано: «Алине и Нине на добрую память от Жени Дунаевского (Гени), 1999 г.».

Жак с Алиной встретили меня в парижском аэропорту «Charles-de-Gaulle» c огромным букетом алых роз.

Первым вопросом дочки был: «Ты дозвонилась до папы?»

Сказала правду – да, дозвонилась, но папа не заехал и не перезвонил. Было бессмысленно лгать – зачем?

– Алиночка, не расстраивайся! Раз папе не до тебя, то не нужно навязываться. Подожди немного, пока он сам вспомнит о тебе. Он обещал, что позвонит, значит, позвонит – когда найдет время. Главное – с ним все в порядке, он жив и здоров.

Но время шло, а никаких новостей от Максима по-прежнему не было. Дочь ходила по квартире грустной и задумчивой, «дежурила» у телефона. Мучилась в неизвестности, без конца говорила мне об отце и задавала вопросы, ответить на которые было не в моих силах.

Теряясь в догадках, я через какое-то время снова позвонила Жене. Объяснила, как извелась Алинка, как волнуется за папино здоровье. Спросила, видит ли он иногда брата. Женя на минуту замолчал.

– Скажи девочке, пусть не волнуется. У него все хорошо. Говорят, он недавно снова женился – в седьмой раз! Правда, я не знаю деталей – меня на свадьбу не пригласили, Максим мне тоже уже давно не звонит. Знаю только, что жена на тридцать лет моложе. Откровенно говоря, я очень сомневался – сообщать вам эту новость или нет. Но раз Алина так сильно волнуется…

«А ларчик просто открывался»… Мне все стало ясно, в том числе почему он не перезвонил и не заехал в Москве. Максим снова женился и ему не до дочери. Но, может быть, теперь, после свадьбы и медового месяца, он скоро снова вспомнит о ней? Приедет с женой в Париж, познакомит нас? Мне было бы приятно познакомиться с его женой.

Но вот только почему он даже не сообщил нам о своей женитьбе? Мы ведь всегда искренне желали ему личного счастья, он прекрасно знает это…

И все же у меня полегчало на душе – у него все хорошо. Здоров и счастлив. Рассказала новость дочке.

– Алинуся, у папы все прекрасно. Волноваться за него нет никаких оснований. Женя сказал, что он недавно женился. Если хочешь, можешь позвонить ему, поздравить от нас обеих.

Алина мгновенно подскочила к телефону, принялась набирать номер отца, который знала наизусть. На другом конце сняли трубку. Включился громкоговоритель. Раздался женский низкий голос.

– Алло?

– Здравствуйте! Попросите, пожалуйста, папу! Это Алина!

– Какая Алина? – голос в трубке стал холодным и жестким.

– Алина, дочка Максима! Я звоню из Парижа!

Раздались короткие гудки.

– Связь оборвалась! Видно, линия перегружена, – огорчилась Алина, – сейчас перенаберу.

Она снова старательно набрала номер.

– Алло, это Алина! Из Парижа! Позовите, пожалуйста, папу!

Но она даже не успела закончить фразу, как снова раздались короткие звонки.

Я догадалась, в чем дело, и сказала дочери прекратить звонить.

– Все, Алина, хватит! Ясно, что папина жена не хочет разговаривать с тобой.

Но дочь отказывалась поверить в это. Принялась уверять меня, что этого не может быть, ведь она не делает ничего плохого. Что все дело в плохой связи.

Она снова набрала номер, принялась ждать. На этот раз ей очень вежливо и приветливо ответил автоответчик – предложил записать сообщение. Алина так же вежливо попросила папу перезвонить ей.

Но папа не перезвонил. Через несколько дней, вернувшись с работы, я застала дочь с телефоном в руке.

– Мама, папа так и не перезвонил… Наверно, не нашел мое сообщение на ответчике. Нужно снова позвонить ему!

Я взяла у нее из рук телефон, поставила обратно на цоколь.

– Алина, ничего не нужно. Не нужно навязываться. Лучше напиши письмо – поздравь его и жену со свадьбой.

Дочь взяла лист бумаги и принялась писать. Затем протянула мне листок. Она поздравляла отца, спрашивала, почему он ей больше не звонит. Объясняла, что очень скучает по нему. В конце письма Алина нарисовала красивую, улыбающуюся собачку, окруженную цветами и бабочками. По-видимому, собачка должна была символизировать ее любовь и верность отцу.

Отправив письмо, дочь принялась терпеливо ждать ответа.

Но ответ так и не пришел.

Через некоторое время, вернувшись вечером домой, я застала Алину в слезах.

– Мама, я только что звонила папе! Не сердись – я очень волновалась, так как он не ответил на наше поздравление, поэтому я снова позвонила. Он сам снял трубку, но сказал, что ему некогда, и сразу повесил ее! Разговаривал недовольным голосом! Он не был рад мне! Больше не буду звонить ему! – дочь заходилась в рыданиях.

Я оцепенела. Даже не нашла, что ответить на это. Что тут ответишь?

Очень сильно расстроилась за нее. Как не переживать за своего ребенка? Обняла ее, целовала, прижимала к себе, за невозможностью помочь ей.

Ситуация складывалась, прямо скажем, ненормальная. Что такое произошло, чтобы Максим больше не хотел даже поговорить с дочерью?

Алине, чувствительной девочке, было трудно понять такое. В особенности после всей нежности, что между ними существовала. Почему отец не может поговорить с ней как раньше? Ласково, дружелюбно, по-отечески? Перезвонить позже, если занят сейчас? Как не найти пару минут? И ведь уже столько времени прошло с тех пор как он исчез…

Я терялась в догадках. «Похоже, Женя был прав…» – с горечью думала я.

А дочери сказала:

– Алинуся, не расстраивайся! Может быть, папа и вправду не мог разговаривать в тот момент? Может, у него дома было что-то очень срочное? Возможно, он тебе перезвонит на днях.

Но отец не перезвонил. «Ни на днях», ни вообще.

Я внутренне недоумевала так же, как и Алина. Невероятно…

У нас ведь были такие хорошие отношения, и вдруг все резко оборвалось. Максим исчез, даже не объяснившись!

Что случилось? Ни я, ни Алина, мы не сделали ему ничего плохого. И его пятая и шестая жены, обе Оли, не запрещали ему общаться с дочерью. С шестой женой, проживающей в Лос-Анджелесе, мы как-то разговаривали по телефону, и она держалась очень доброжелательно по отношению к нам с дочкой.

Так что же произошло после седьмой женитьбы Максима?

Начался очень тяжелый период. Дочь буквально не находила себе места – по несколько раз в день спускалась проверить почтовый ящик, кидалась к каждому телефонному звонку. И каждый раз ее ждало разочарование – от отца по-прежнему ничего не было.

Иногда, проходя мимо дочери, делающей за столом уроки, я замечала, как по ее бледно-фарфоровому личику катились прозрачные бусинки слез. А у меня плакала душа, видя, как страдает моя девочка. Но я была бессильна что-либо изменить, помочь ей. Только лишь настойчиво уговаривала ее не расстраиваться, а терпеливо ждать, когда отец вспомнит о ней сам. Я видела, насколько сильно дочь полюбила его, насколько привязалась к нему. После долгих ненастных лет, после грубого отчима он явился в ее жизни, как прекрасный принц. И теперь она не могла смириться с мыслью, что папа вдруг порвал с ней отношения, да еще так резко, непонятно. Больше не хочет ни видеть, ни даже слышать ее! После таких красивых слов, после объяснений в любви, после всех обещаний! Почему? За что?

Время шло, а никакого разумного ответа на этот вопрос не находилось. Наконец, я решила позвонить Лие, спросить ее мнение о происходящем. Ведь она хорошо знала своего двоюродного брата, смогла бы помочь разгадать этот ребус.

Тетя искренне расстроилась за Алину. Ответила, что очень сожалеет, что папа больше не звонит дочери, но помочь ничем не может.

– Максим и мне последнее время не звонит, после своей женитьбы, хотя знает, что я очень больна… Я тоже очень переживаю, но заставлять его не могу… Очень люблю вас, девочки мои! Звоните и приезжайте в Москву!

Узнав, что Лия больна, Алина начала регулярно звонить ей, поддерживать ее. Она и раньше иногда это делала после их знакомства в Москве. Полюбила тетю, и, похоже, у них была полная взаимность. Лия часто говорила мне об этом.

В конце 1999 года в Париж приехал Женя Дунаевский вместе со своей женой Риммой, как и обещал. Они остановились в гостинице в старом центре Парижа. Я пригласила их в гости, приготовила обед «à la française». Французская кухня им очень понравилась, а Женя вообще всегда был тонким ценителем французской культуры.

Мы много разговаривали на различные темы – обо всем, кроме как о его брате. Я почувствовала, что он сознательно избегает это, и, естественно, не стала задавать вопросов. Мы замечательно провели время, не могли нарадоваться нашей встрече. Они стали уже такими редкими. Дядя Геня очень ласково обращался с племянницей. А я внимательно смотрела на него, и у меня в голове мелькали тревожные мысли – он очень изменился, вид был неважный. По своей конституции Женя всегда был худощавым, но за последнее время он настолько сильно похудел, что у него ввалились щеки и был нездоровый цвет лица. Я чувствовала, что это не к добру. Тем более, что он еще в Москве намекнул мне, что у него проблемы со здоровьем. Но, к сожалению, подробностей он не сообщил – мой добрый друг не любил жаловаться. К сожалению потому, что иначе я постаралась бы найти ему хорошего врача, профессора в Париже. И, кто знает, может быть, общими усилиями мы смогли бы что-то изменить.

Но через два месяца, в дни празднования юбилея со дня рождения его отца, Исаака Осиповича Дунаевского, Гени не стало. Мы с Алиной очень сильно переживали потерю нашего близкого друга и родственника. Светлая память, грустная, но светлая. А также добрая – как этого пожелал нам сам Женя на первой страничке книги Дмитрия Минченка о его папе…

Начало 2000 года. Конец света не наступил, несмотря на настойчивые обещания Нострадамуса, календаря майя и прочих провидцев. Обманул всех.

Но вот в нашей жизни произошли некоторые события, которые в некотором смысле были сродни этому.

Прежде всего, уход из жизни Евгения Дунаевского, нашего Гени. А затем наступил конец нашей фирме, вернее, нашему департаменту фирмы «Nina Ricci». Владельцы больше не хотели платить огромные суммы, связанные с рекламой, и решили продать свое «детище» богатому испанскому бизнесмену. А он, в свою очередь, после приобретения фирмы решил как-то компенсировать расходы. В режиме экономии упразднил несколько департаментов, предпочитая работать с подрядчиками. Наш департамент тоже подпал под ликвидацию.

Чтобы продолжать работать, дать такую возможность своим работникам, мсье Сарач решил взять лицензию на изготовление галстуков, шарфов и прочих аксессуаров для не очень известной тогда марки – «Carven» – для ее развития. Мы все принялись за работу с удвоенной энергией для того, чтобы фирма развивалась, могла содержать саму себя и выплачивать работникам зарплату. Но этот резкий переворот сильно подорвал здоровье нашему шефу, который был уже далеко не молодым. Он очень сильно переживал, на его лице появилась отчетливая печать скорби.

Чувствуя себя ослабевшим, мсье Сарач решил взять себе помощника извне. Поговорив с владельцем фирмы «Carven», которого давно знал, он остановил свой выбор на одном из коммерческих представителей этой фирмы. Пригласил его работать в наш офис на половину рабочего времени.

В связи с этим шеф попросил всех собраться в большом зале, чтобы представить нам нового сотрудника. Им оказался молодой и очень красивый мужчина, лет тридцати пяти – тридцати семи. Высокий брюнет с бархатными черными глазами с «поволокой», великолепная фигура. Одетый с безупречным вкусом. Он обладал определенным шармом, так присущим «гибридам», которым он являлся. Джимми Фарид, как он представился, объяснил, что обладает «двойной культурой»: его отец – француз, а мать – марокканка. Но родился и учился он во Франции.

Мы выслушали речь шефа, призывающую нас подобающим образом принять новичка, и разошлись по своим местам. Но вскоре мсье Сарач вызвал меня к себе в кабинет. Джимми находился у него: сидел в кресле, закинув одну ногу в дорогом ботинке на колено другой под прямым углом, как это часто делают американцы. Не поменял позу, даже когда я остановилась перед ним, и меня это слегка удивило – явное отсутствие воспитания для человека его статуса.

Представив нас друг другу официально, шеф предложил Джимми в случае необходимости обращаться ко мне за помощью. Так как, по его словам, я хорошо знала работу и иностранные языки.

Я с вежливой улыбкой выслушала все, кивнула и ускользнула в свой кабинет, сославшись на работу. Не знаю, что шеф сказал Джимми до моего прихода, но тот рассматривал меня с ног до головы с таким пристальным интересом и любопытством, как будто я была восьмым чудом света.

Появление «красавца» с ярко выраженным sex-appeal вызвало в фирме большой фурор. Наши дамочки забывали о работе – начали влюбляться в него одна за другой. При случае флиртовали с ним, а потом делились своими фантазиями друг с другом на лестничной площадке, с сигаретой в дрожащей руке.

Хотя мсье Сарач рассказал всем, что Джимми женат, что у него большой ребенок и недавно родился еще один, это сообщение, казалось, абсолютно не умеряло любовного пыла наших девушек. Они продолжали фантазировать и заигрывать с ним при каждом удобном случае. Он же отвечал на их заигрывания шутками и поглядывал на всех несколько свысока, явно показывая этим, что знает себе цену.

Так прошло примерно месяца два. Однажды, когда я работала у себя в кабинете, раздался стук в дверь.

– Войдите!

В дверях стоял Джимми. У него был странный, непривычно смущенный вид, так непохожий на то, каким я его обычно видела.

Джимми вошел в кабинет, осторожно закрыв за собой дверь и пристально, испытывающим взглядом уставился на меня. Я предложила ему сесть. Он присел напротив меня в кресло и потупил глаза. Это было удивительно.

– Джимми… у вас ко мне какое-то дело?

– Да… Нина… я даже не знаю, как сказать вам… Я по натуре робкий человек…

Я еще больше удивилась. Что за анекдот?! Джимми – робкий человек? Это что-то новое! На меня он с самого начала произвел впечатление самоуверенного и нарцисстичного мужчины. А тут вдруг такая болезненная стеснительность! Я почувствовала, что в этом было что-то «нечисто». Куда он клонит?

– Ну так скажите как-нибудь, Джимми. Что-то случилось?

Меня понемногу начинал разбирать смех, я стала догадываться в чем дело. Женщины всегда чувствуют подобные вещи – кожей. Но решила не помогать ему. По-прежнему удивленно, непонимающе смотрела на него.

– Нина… я очень стесняюсь… надеюсь, что вы поймете меня… В общем… я влюблен. Как только увидел вас тогда, в кабинете мсье Сарача, был поражен… просто заболел…

Я едва удержалась, чтобы не рассмеяться ему в лицо. Этот цирк уже больше не удивлял меня. Джимми так долго мялся и попеременно то бросал на меня смущенные взгляды, то прятал глаза, что я уже знала, что он провозгласит мне что-то в этом роде. Изобразив как можно более сочувственное лицо, я мягко сказала ему:

– Джимми, мне, конечно, приятно, что я вам так понравилась, но только зачем вы мне все это говорите?

Он опешил, изумленно уставился мне в глаза.

– Как зачем?! Чтобы вы знали, что я влюблен в вас!

– А зачем мне это знать?

Джимми распахнул свои глаза еще больше.

– Как зачем?! Чтобы вы знали, что я чувствую к вам… То есть хочу сказать… то есть спросить, могу ли я рассчитывать на взаимность? Я хоть немного нравлюсь вам? – он снова застенчиво смотрел мне в глаза, ожидая ответа.

Я с трудом удерживалась от смеха, но не хотела обижать его. Чувствовала, что он очень гордый и самолюбивый, как все люди, имеющие о себе очень высокое мнение, привыкшие к легким победам – это казалось очевидным. И если так, то, значит, был и злопамятным тоже. А нам нужно было работать вместе. Я решила подойти к вопросу с дипломатией.

– Джимми, вы, несомненно, интересный мужчина. При других обстоятельствах я, верятно, дала бы шанс и вам и себе. Но мне известно, что вы женаты и отец двоих детей. Поэтому мой ответ: нет. Но это совершенно не умаляет ваших достоинств.

Джимми резко занервничал.

– Нина, это ничего не значит! Я почти не женат… это только вопрос времени! Скоро собираюсь разводиться!

Вот тут я уже не смогла удержаться – от души рассмеялась.

– Ну вот когда разведетесь, тогда и поговорим!

В дверь постучали. Это была моя коллега, Флоранс. Обнаружив наш «тандем» с Джимми, она смутилась и попятилась обратно.

– Нет, нет, Флоранс, заходи! Мы уже закончили обсуждение вопроса с мсье Джимми, – пригласила я.

Джимми вскочил и ушел, не попрощавшись.

На следующий день его не было в офисе – он занимался делами вне нашей фирмы. А у меня было много работы, и я полностью ушла в нее, старалась не отвлекаться, забыв о нашем разговоре. Мне нужно было обязательно уложиться в срок – до конца рабочего дня. Поэтому с едва скрытой досадой ответила на звонок одной из наших секретарей, Шанталь.

– Нина, тебя просит к телефону мсье Бонэ. Будешь разговаривать?

– Какой мсье Бонэ? Я не помню такого. По какому вопросу?

– Я спросила, но он не ответил, сказал, что ты знаешь по какому.

– Хорошо, Шанталь, дай, пожалуйста…

Шанталь передала мне линию. Я удивилась – голос показался мне очень знакомым. Но кто такой Бонэ, я никак не могла вспомнить.

– Алло, Нина? Привет, это Джимми! Мне пришлось назваться Бонэ и изменить голос – Шанталь такая любопытная! Только не выдавай меня! Звоню, чтобы сказать, что жду тебя в конце улицы, в бистро возле входа в метро. Ты скоро уходишь с работы, удели мне несколько минут, ок? Не отказывайся, мне очень нужно с тобой поговорить!

Спорить было бесполезно, он был уже на месте. Мда… Джимми не привык легко отступать… Подумав немного, я решила, что, может, это даже к лучшему – вот так я спокойно объясню ему, что ему лучше заняться своей женой и детьми, чем мной. Джимми мне не подходил по всем «параметрам». Он был женат и, кроме того, очень избалован женщинами, самоуверен, самовлюблен и слишком красив. А я никогда не любила «красавчиков». В мужчине ценила прежде всего шарм, ум и душевную доброту. Это все то, что было в Жаке.

Одним словом, причин для отказа было больше чем достаточно. Подумав, я решила больше не церемониться с этим «артистом больших и малых театров», а сказать ему все, что думаю открытым текстом.

Когда я вошла в уютное бистро с мягким тамизированным светом, украшенное в моем любимом стиле «старой Франции» османских времен, Джимми сидел там за дальним столиком. Он поднялся мне навстречу и сразу подозвал гарсона – заказал два бокала шампанского. Немного помолчал, внимательно изучая меня. Затем тихо произнес:

– Нина, я понимаю твою позицию, которая делает тебе только честь. Убеждаюсь в том, что не ошибся в тебе. Поэтому я так быстро влюбился – сразу почувствовал, что ты женщина «с классом» – именно такая, какая мне нужна! У меня было очень много женщин, и поверь, я сразу вижу кто есть кто.

Джимми – великий психолог, решил взять меня «с тыла», прибегнув к лести. Я понимающе улыбнулась, но ответила твердо:

– Джимми, это пустой разговор! Ты женат и у тебя двое детей. Второй, кстати, родился несколько месяцев назад – я в курсе. Мне все это не нужно, не интересно, и вообще я в такие игры не играю. Если тебе нужна любовница, то думаю, проблем с этим вопросом у тебя не будет. Приглядись лучше к тем, кто у нас на работе строит тебе глазки.

Джимми откровенно скривился, покачал головой.

– Я знаю это. Но они мне не нужны. Мне нужна ты, ты – моя женщина. Женственная, чувствительная и чувственная – я чую это, у меня «нюх». Теперь, что касается моей жены, то у нас уже давно нет близких отношений. Она «поймала» меня со вторым ребенком, я не хотел его. Тогда я сказал ей категорически, что не хочу второго, что собираюсь разводиться с ней. Но она меня не послушала.

– Но когда не хочешь ребенка, то принимаешь меры для, точнее, против этого, не так ли? Интересно, по твоим словам, ты уже давно собирался разводиться, но продолжаешь жить с женой по сей день. Не нужно рассказывать мне сказки! – рассмеялась я.

– Ну что ты, Нина, какие сказки! Просто я не мог оставить беременную женщину одну, без помощи. Ты же понимаешь – я не оборванец, а приличный человек! Так что мы остались жить в общей квартире – как соседи. Не мешая друг другу. Но теперь, когда я встретил тебя, все будет иначе. Скажи только одно слово, и я сниму для нас с тобой квартиру. И сразу начну развод.

Я поморщилась. Ох уж эти любвеобильные плейбои! У всех одна и та же песня!

– Джимми, пожалуйста, не напрягайся! Я уже сказала тебе «нет» и своего решения не изменю. И не стану причиной твоего развода – у меня свои принципы. Мне не нужен женатый мужчина! И, вообще, мне ничего не нужно, у меня все есть!

Но Джимми не привык сдаваться.

– Нина, прошу тебя, хорошо подумай! Ты просто не хочешь видеть мои достоинства. Открой глаза! Мне еще ни одна женщина не отказала!

– Ну, так, значит, я буду первой! Джимми, давай закончим этот разговор! Мне нужно ехать домой, меня ждет дочь.

Джимми предложил отвезти меня домой. На улице уже было темно. Мы вышли из бистро, пошли к месту его парковки.

У него был большой красивый автомобиль BMW последней модели. Я хорошо разбиралась в машинах, даже собиралась работать для одной автомобильной фирмы.

Стало ясно, что Джимми не просто так предложил мне подвезти меня. Феномен престижной машины хорошо известен.

Его машина была под стать ему, одним из аргументов, которыми он пытался убедить меня. Она была его «визитной карточкой», с помощью которой он впечатлял женщин и вдохновлял их на «подвиги».

Наверно, его влечение ко мне было вполне объяснимо – мы оба были «рецепторами» на уровне биополей. Я очень хорошо чувствовала его. Более того, можно сказать, видела его «насквозь». Каждый раз, когда говорила ему что-то, уже заранее знала, каким будет ответ. И ни разу не ошиблась. Но именно поэтому я прислушивалась к своей интуиции, которая говорила мне, что с ним нужно быть осторожней, что он злопамятный и мстительный человек. Моя интуиция не подвела меня и на этот раз – я вскоре убедилась в этом.

В машине Джимми решил запустить в ход «тяжелую артиллерию». Использовал, несомненно, свой главный козырь, стараясь уломать меня. Приберег его напоследок.

– Нина, я хочу сказать тебе откровенно еще кое-что… У меня очень хорошее профессиональное положение и большие возможности. По работе часто езжу по всему миру, останавливаюсь в гостиницах «люкс». А в Нью-Йорке у меня есть близкие друзья – владельцы фабрики «высоких» мехов. Если ты согласишься на отношения со мной, даю слово, ты никогда об этом не пожалеешь! Ни в чем не будешь нуждаться, я все возьму на себя! И, более того, если захочешь, то сможешь не работать вообще! Я сниму прекрасную квартиру в престижном районе Парижа, ты будешь ездить со мной по всему миру, у тебя будут меха и бриллианты – одним словом, все, что нужно женщине для счастья!

Я расхохоталась.

– Джимми, откуда ты знаешь, что именно мне нужно для счастья?! Ты что, хочешь купить меня?! Твои доводы, возможно, сработают с кем-то, но не со мной. Я не девчонка, которую можно склонить к сожительству обещаниями шуб и бриллиантов. У меня все это есть, но если бы даже и не было, все равно: я не продаюсь и не покупаюсь. Да еще на таком… примитивном уровне!

«Не нужно всех складывать в одну корзинку!» – я повторила французскую поговорку, эквивалент нашей «не причесывай всех одной гребенкой».

Внезапно Джимми разозлился, вспылил.

– Это я примитивный?! Такого мне еще никто не говорил! Ни одна женщина так не вела себя со мной! Ты не только отказываешь мне, но еще и смеешься надо мной! А может… ты просто расистка? Аааа, теперь я понял, тебе не нравится, что моя мать – марокканка?! Ты предпочитаешь стопроцентных французов, не так ли?!

– Ну что за чепуха! Примитивным я назвала не тебя, а говорила про уровень нашего разговора. Ну, а ты, Джимми, конечно, красивый и умный, даже чересчур! И расизм тут ни при чем. Я абсолютно ничего не имею против марокканцев, но имею против женатых мужчин, которые всеми правдами и неправдами пытаются заманить меня в постель. Скажу тебе откровенно: ты далеко не первый, кто мне делает подобные предложения и кому я отказываю. Надеюсь, что мое признание утешит твое самолюбие. Меня все это не интересует, понятно? У тебя есть большой выбор среди тех, кто не отказывает. Так что ищи, пожалуйста, в другом месте!

Джимми мрачно замолчал и продолжал молчать всю оставшуюся дорогу, до самого моего дома. Выходя из машины, я как ни в чем не бывало тепло поблагодарила его. В ответ он смерил меня тяжелым взглядом. Мрачно проговорил:

– Я был готов на все ради тебя! Ты еще пожалеешь…

Захлопнув дверцу, я ушла, ничего не ответив. Он становился очень неприятен мне. Просто неприличная настойчивость, никакого «класса». Только поверхностный лоск, как у всех этих «нарциссов». А копни поглубже… Открывая ключом входную дверь, я поморщилась, вспоминая наш разговор.

Прошла неделя. В один из рабочих дней ко мне обратилась коллега, молодая девушка. Одна из тех, которые «млели» от Джимми. Мы дружили, и она часто откровенничала со мной, рассказывая мне о том, как ее влечет к нему, что она была бы совсем не против узнать его «ближе к телу».

И вот вдруг она отвела меня с загадочным видом «в уголок».

– Нина, мне нужно что-то рассказать тебе. Свершилось! Вчера вечером Джимми напросился ко мне в гости… и конечно, я не смогла отказать ему! Два часа любви! Какой мужчина! Вспоминаю все, и до сих пор замирает сердце! Вот только одного не могу понять. В конце, перед уходом, он спросил меня: «Тебе было хорошо?» Я ответила: «Да, очень!» Он: «Ты счастлива?» Я: «Да!». Он: «Тогда расскажи об этом Нине». Ты что-нибудь понимаешь?

– Нет. Но это неважно. Главное, что ты счастлива.

Меня разбирал смех. Какой дурачок – переспать с кем-то, чтобы отомстить мне! Согревал себя мыслью: «Она не знает, что потеряла, она еще пожалеет!» Классика. Но он даже не понимает, насколько мне это безразлично! Джимми еще ниже упал в моих глазах. Как глупо иногда ведут себя такие самоуверенные мужчины…

На какое-то время он исчез, больше не появлялся на работе. Наши дамы запаниковали, начали волноваться: «Что случилось с Джимми? Не заболел ли наш мальчик? Неужели он перестал работать с мсье Сарачем?»

Шеф успокаивал их: «Он занимается неотложными делами, скоро появится».

Джимми действительно вскоре «всплыл». Необыкновенно милый и любезный, приветливый и улыбчивый со всеми работниками.

Мрачный и неприязненный со мной! Он начал откровенно избегать меня.

Приближался август, когда я должна была уходить в отпуск. Мы собрались сначала поехать с Алиной и Жаком на Лазурный Берег, а затем в Кабур, где Алина должна была пройти балетный стаж – перед началом нового учебного года.

В мой последний рабочий день мсье Сарач попросил меня «разгрузить» Джимми – составить для него по-английски письмо для одного американского клиента. Я перевела текст и с дружелюбной улыбкой протянула его Джимми. Он взял его с мрачным видом, с ледяным «мерси».

Перед концом дня меня вызвал мсье Сарач. Обсудив какой-то рабочий вопрос, он затем спросил меня:

– Нина, Джимми сказал мне, что в тексте, который вы перевели, были одни ошибки. Может быть, вы немного подзабыли английский язык? Хотите по возвращении из отпуска пойти на краткосрочные курсы по усовершенствованию? У нашего предприятия есть льготы в вопросах учебы работников.

Я поняла, что Джимми уже встал на стезю мелкой мести. Давно подозревала, что этим кончится, поэтому даже не удивилась.

– Мсье, в Санкт-Петербурге я закончила английскую школу с изучением ряда предметов на английском языке. Затем Московский университет, где я продолжала изучать английский язык пять лет. Позднее, в Париже я снова несколько месяцев повторяла и усовершенствовала английский на курсах. Затем прошла тесты по международной программе TOIC без единой ошибки. Так что новые курсы мне не нужны. А если Джимми не устраивают мои переводы, то в следующий раз он будет делать их сам. Пожалуйста, передайте ему это от меня!

Шеф опешил, озадаченно смотрел на меня.

– Нина, что-то случилось? У вас с ним произошел конфликт? Я заметил, что он говорил о вас с большой запальчивостью.

– У меня с ним нет никакого конфликта! Но, может быть, у него со мной есть. Спросите у него сами.

Спрашивал ли мсье Сарач что-то у Джимми или нет, я так и не узнала. Я уехала в отпуск на море с Алинкой и с Жаком и старалась не думать ни о работе, ни о Джимми. Нашей маленькой компанией мы прекрасно проводили время – ездили на машине по всему берегу – по живописным, утопающим в зелени деревушкам, на острова, в монастыри. И также прогулки на катерах были прекрасны.

Рядом с нашей квартирой находились хорошие рестораны, в которых мы лакомились свежей рыбой. А также пляжи и мое такое любимое море, которым я бесконечно любовалась, медитировала, вглядываясь в даль. Находясь в другой «стихии», я, естественно, начисто забыла о существовании Джимми.

Но в середине августа мне неожиданно позвонил один из парижских коллег, Гарбис. Я очень удивилась – у нас не было принято беспокоить людей во время отпуска. Сразу почувствовала, что произошло что-то важное.

– Нина, извини, но тут такое дело… Умер мсье Сарач. Остановка сердца. Мы не хотели мешать твоему отдыху, но потом подумали, что все же нужно сообщить. На всякий случай, похороны через два дня.

Я очень расстроилась. Ситуация достаточно деликатная. Раз он говорит о дате похорон, значит, предполагает, что я приеду. Но найти билет в разгар курортного сезона, чтобы срочно вернуться, почти невозможно. Кроме того, через несколько дней у Алины должен был начаться балетный стаж. Все уже оплачено. Пропадут деньги, и, главное, дочь очень расстроится. Неужели мне придется все отменять и испортить отпуск ей и Жаку?

– Гарбис, это большое несчастье… Светлая память мсье Сарачу! Я хотела бы быть на похоронах, но не знаю, найду ли билет. Ты же знаешь, что в августе все заранее распродано… Но сейчас же пойду на вокзал, все узнаю.

– Нина, не волнуйся! Спокойно заканчивай свой отпуск. Тебе совсем не обязательно приезжать. Это ничего не изменит. Если захочешь – сходишь на кладбище по возвращении. Еще раз извини, но мы не могли не сообщить тебе такое. Я обзвонил всех, кто сейчас в отпуске.

– Да, конечно, Гарбис, ты прав. Спасибо!

Я решила немедля навести справки, отправилась в кассы – ради своей совести. Как я и предполагала, билетов не было. Вопрос решился сам собой. Но стало очень грустно после такого известия, конец отпуска был подпорчен. Было тяжело от мысли, что больше не увижу шефа – он стал для меня и моей семьи близким человеком.

Алина успешно прошла балетный стаж в Кабуре, маленьком уютном городке на побережье Атлантического океана, в Нормандии. Отпуск закончился.

Мы возвращались на машине в Париж. По дороге заезжали в многочисленные прелестные деревушки с церквями, которые мы с удовольствием осматривали. Франция очень богата такими зелеными, необыкновенно уютными деревнями-городками. Каждая обладает своим собственным шармом и неизбежно вызывает желание помечтать о приобретении маленького домика в ней.

Чистота, покой, умиротворение. Самобытная природа, ощущение счастья и умиротворения. Другое измерение, другой мир, кажущийся нереальным по сравнению с привычным для меня индустриальным городом Парижем, дышащим пылью, газами и стрессом.

По возвращении домой я купила живые цветы в большом глиняном горшке и открытку. Надписала ее, приложила к цветам. Жак отвез меня на кладбище и ждал в машине. Я поставила горшок с открыткой на длинную могильную плиту, помолилась и ушла с чувством легкости в душе. Мне казалось, что мсье Сарач сверху смотрел на меня и порадовался моему приходу.

На работе все встретили меня хорошо. Но общее настроение было несколько подавленным, тревожным. Люди терялись в догадках, что будет с фирмой, со всеми нами после кончины шефа. Оказалось, торговой палатой были назначены два администратора, которые должны были принять радикальное решение, если не найдется покупателя для нашей фирмы. А пока, официально, она еще продолжала существовать. Именно существовать, а не работать. Так как работы практически не было – с новой маркой дела не шли, продукция «Carven» не пользовалась спросом. По престижности она не имела ничего общего с маркой «Nina Ricci». Хотя качество было тем же самым, так как продукцию изготовляло то же самое ателье. Просто марка не была грамотно «раскручена». Это как во всем.

В первый же день работы я столкнулась «нос к носу» с Джимми. Он прошел мимо меня с каменным лицом, не поздоровавшись, как будто не заметил меня. Но, похоже, тщательно вынашивал коварный замысел. В обеденный перерыв он внезапно громко и жестко обратился ко мне в общем зале, явно стараясь привлечь внимание всех окружающих:

– Нина, я сильно поражен, что вы не сочли нужным приехать на похороны мсье Сарача! Отпуск для вас оказался важнее! А ведь он так хорошо относился к вам, оказывал вам услуги! Какая неблагодарность!

Я промолчала – не хотела отвечать на явную провокацию. Просто проигнорировала его, как будто не слышала. Но вмешался один из сотрудников. Он встал на мою сторону, говоря, что это нормально – все равно я не нашла бы в августе срочного билета. А еще кто-то видел на кладбище мои цветы с открыткой и тоже сказал об этом. Джимми пришлось замолчать. Но его лицо оставалось напряженным и злым.

После исчезновения шефа мне претило оставаться в своем кабинете, который прилегал к его. В бухгалтерском отделе оказался свободный стол, и я «переехала» туда. Устроилась вместе с бухгалтером – милой молодой женщиной по имени Доминик. Мы очень подружились.

В тот же день я познакомилась с администраторами – они вечером пришли закрывать офис. Умные, деловые люди, и что было особенно приятно – с юмором. С ними было интересно разговаривать – чувствовался высокий уровень знаний и культуры. Они приходили к нам почти каждый день. Объявили, что если есть желающие уйти из фирмы добровольно, чтобы не терять времени, то они оформят увольнение в лучших условиях. Но все молчали. Затаившись, надеялись на то, что случится чудо и все наладится. Никто не хотел оставаться без работы.

Но в фирме наступил застой, и это становилось все более и более волнительным – мы все могли быть уволены в любой день. Разве что нашлась бы солидная клиентура для покупки нашей продукции, для оборота. Ведь у нас было свое собственное ателье для изготовления галстуков, шарфов и жилетов из шелка.

У меня возникла шальная мысль: а что, если нам попробовать заняться проспектированием клиентов для продукции «Carven»? А что, если удастся найти достаточно клиентов для того, чтобы фирма постепенно развивалась, росла?

Рассказала свою идею коллегам. Все поддержали меня, но никто этим заниматься не захотел. «Вот ты и займись!» – сказали мне.

Почему бы нет? Действительно, я подала эту идею, мне ее и реализовывать. Отказываться не собиралась. В очередной приход администраторов завела с ними об этом разговор. Они очень удивились, но не отговаривали меня.

– Попробуйте, Нина, если у вас хватит энтузиазма. Но, честно говоря, даже официальный коммерческий представитель дома «Carven» отказался заниматься поиском клиентов – сказал, что это неблагодарное дело. Он, кстати, уволился.

– Я понимаю. Но все же попробую – нам ведь нечего терять. А там видно будет.

Мне никогда раньше не приходилось заниматься проспектированием. Компьютеры и Интернет у нас на работе только начинали прививаться – мсье Сарач почему-то не признавал их, работал старыми методами. Поэтому я начала с самого простого – взяла толстенный телефонный справочник по Парижу и открыла на первой странице магазинов мужской одежды. Затем на чистом листке составила себе рекламную речь: презентация фирмы, описание товара в его разнообразии, а также разновидности качества. Предлагала возможные формы сотрудничества «на взаимовыгодных условиях». Мне почему-то казалось, что такая формулировка должна была «зацепить» клиентов. Отпечатала все на компьютере и выучила наизусть, как молитву, которую затем повторяла сотни раз.

Каждое утро, придя на работу, я начинала с обзванивания магазинов, коммерческих галерей или гостиниц, вызывая к телефону директоров или других ответственных лиц, способных принять решение. С чувством и выражением произносила заготовленную речь. И так каждый день – с утра и до окончания рабочего дня. Я свято верила в то, что большие усилия наверняка принесут результат, хотя бы небольшой. А это всегда лучше, чем ничего.

И вот это произошло, сработало! За первые два месяца я нашла 16 клиентов, согласившихся работать с нами, покупать нашу продукцию. Это были бутики люкс, торгующие аксессуарами. Шофер нашей фирмы каждый раз отвозил меня на машине с образцами товаров на встречу с директорами, и я заключала контракты на заказы продукции.

Конечно, еще не было достаточного количества клиентов для нормального функционирования фирмы, но система работала! У всех нас появилась надежда, что постепенно количество клиентов будет расти и тогда мы выкарабкаемся из кризисной ситуации.

Пораженные коллеги поздравляли меня, а за ними и администраторы. Все-все, кроме Джимми. Но это меня волновало меньше всего.

Я принялась изучать новые идеи – собиралась после парижских магазинов начать обзванивать пригород, центральную часть Франции, а затем, естественно, и зарубежные страны.

И тут вдруг…

В какой-то день администраторы пришли на работу вместе с Джимми. Собрали всех нас в зале. Один из них обратился к нам:

– Господа, мы очень сожалеем, но покупатель для вашей фирмы еще не найден. И пока нет никаких реальных перспектив. Положение серьезное. Нина занимается найденными ею клиентами, а также потенциальными, но этого недостаточно. Есть много другой работы для потенциального развития. Поэтому, по предложению Джимми Фарида, мы решили назначить его коммерческим директором. Пока сроком на три месяца. Он работал с мсье Сарачем и знает фирму и работу. У Джимми есть большой опыт проспектирования. Будет искать клиентов параллельно с Ниной и руководить работой на месте, так как мы не можем постоянно находиться здесь. Просьба относиться к нему с уважением и неукоснительно выполнять его указания. Спасибо за внимание.

Это был шок. Все уже давно поняли, что Джимми умеет манипулировать людьми, как он это делал с мсье Сарачем, а теперь сумел уговорить и администраторов. Что он говорит гораздо больше, чем делает. Таких во Франции называют «beau parleur» – болтун или трепло.

В нашей фирме его некоторые так и прозвали – словоблудом.

А для меня это был еще больший шок, чем для других. Сразу возникла мысль, что теперь, приобретя власть, он постарается отыграться на мне. Так оно и вышло.

С этого момента Джимми начал приходить на работу каждый день, а администраторы лишь время от времени, для контроля. Джимми почувствовал себя королем и всячески демонстрировал нам это. И первой «придворной дамой» у него в подчинении, как нетрудно догадаться, оказалась я.

Первым делом он в приказном тоне потребовал у меня отчет о проделанной мной работе. Я без слов принялась за его написание. На компьютере мною был сделан список найденных клиентов, с которыми я уже заключила контракты. Отпечатала список на принтере и приложила его к своему отчету, как иллюстрацию.

Понесла его на проверку Джимми, в бывший кабинет мсье Сарача, который он отныне занимал. Невольно взгрустнулось – вспомнилось «старое доброе время».

Наш новый директор сидел за столом, небрежно развалившись в кресле, «по-американски» забросив ногу на ногу под прямым углом. Возле него стояла молодая секретарша Сара – хорошенькая азиаточка. Она принесла ему чашку кофе и в тот момент всыпала в нее сахар из маленького пакетика, а Джимми игриво беседовал с ней. Продолжал это даже после того, как я вошла в кабинет, как будто не видя меня. Конечно, делал это сознательно.

Но меня это совершенно не смутило и не удивило, я уже достаточно изучила его и была готова ко всему. Спокойно смотрела на него и терпеливо ждала, когда он закончит свой флирт. Меня это совершенно не трогало. А Джимми тянул время и вел себя так, как будто я была «пустым местом». Наконец, он отпустил Сару и повернулся ко мне. Вопросительно взглянул, подняв брови, как бы спрашивая, зачем я явилась.

– Вот отчет, – вручила скрепленные листки и развернулась, чтобы уйти.

– Подожди, сейчас проверю! – резко скомандовал Джимми.

Пробежав глазами листы десять секунд, он швырнул мой отчет на пол. Принялся кричать.

– Это не отчет, а непонятно что! Ты не умеешь работать, я тебя уволю! Буду разговаривать с администраторами – ты первая на выход отсюда!

Я не стала вступать в перебранку. Молча вышла, не дожидаясь окончания этой тирады. Щеки горели. Как он посмел кричать на меня? Как будто на свою провинившуюся домработницу!

Но ругаться с ним не было смысла – я понимала, что сила на его стороне, по крайней мере пока. И администраторы поверят в первую очередь ему, если я не приведу доказательств или свидетелей. А их на тот момент не было. Я глубоко задумалась.

Ситуация принимала серьезный оборот. Джимми задался целью уволить меня. Хотя… скорее всего, он просто хотел запугать меня и вынудить на то, чтобы я согласилась на его условия. Попала в зависимость от него, стала его любовницей. Я чувствовала это. Но, не зная моего характера, с его стороны было очень наивно рассчитывать на это.

Как только он куда-то вышел, я зашла в кабинет и подобрала свой отчет. Спрятала у себя в столе. Джимми этого даже не заметил, не хватился его.

Через два дня приехали администраторы. Улучив удобный момент, я попросила, чтобы они приняли меня наедине. Войдя в кабинет, протянула им отчет.

– Мсье, это мой отчет о проспектировании потенциальных клиентов, которое я выполнила за указанный период. Вся информация внутри, вместе с отдельным файлом – списком клиентов, с которыми мы уже заключили контракты. Мне хотелось бы узнать ваше мнение о моей работе.

– Хорошо, Нина, спасибо! Мы обязательно ознакомимся и вызовем вас.

Через час один из них позвонил на мой рабочий пост и пригласил в кабинет.

– Нина, мы вдвоем прочитали ваш отчет. Очень хорошо! Откровенно говоря, не ожидали. Поздравляем! – сказал один. Второй улыбался и кивал головой в такт его словам.

– Спасибо, я очень рада, что вы одобрили. Вам все нравится в моей системе проспектирования? Или нужно внести какие-то изменения, улучшения?

– Да, вы все делаете правильно. И уже есть результаты. Вы мужественная – никто не хотел этим заниматься! А почему вы спрашиваете? У вас есть сомнения?

– Потому что мсье Джимми сказал, что мой отчет никуда не годится. Что я не умею работать.

Администраторы переглянулись.

– Не обращайте внимания… Продолжайте, нам все подходит.

Тепло улыбнувшись на прощанье, они по очереди пожали мне руку и ушли.

Это была моя первая маленькая победа против злодея по имени Джимми.

На следующий день он узнал о моем разговоре с администраторами и пришел в бешенство. Но быстро остыл, притих и больше не осмеливался критиковать мой отчет. Он мог бороться со мной, но не с администраторами, которые оценили мою работу. Тем не менее, я уже «раскусила» его и чувствовала, что на этом он не успокоится. Это был покой перед бурей. Нужно было ожидать новых провокаций новыми методами, я уже догадывалась об этом. Но не собиралась сдаваться, оставалась начеку.

Через два дня Сара, с которой у меня были очень хорошие отношения, отозвала меня в сторону. Она часто курила на лестничной площадке в компании Джимми.

– Нина, я долго думала, говорить тебе или нет… Решила все-таки сказать, так как не верю в то, что мне рассказали…

– А что такое? Что тебе рассказали? – удивилась я, не понимая о чем она.

– Ну хорошо, скажу! Ты знаешь, что Джимми часто приходит курить сюда? Вчера он предложил мне выйти «на перекур». Мы были вдвоем. Спросил у меня о чем-то по работе, а затем вдруг сразу: «Сара, мне здесь не с кем поговорить откровенно… Ты мне очень нравишься, как человек, поэтому хочу спросить у тебя совета. Все в фирме знают, что я женатый человек и у меня двое детей. То есть у меня семья, обязанности и обязательства. А тут… в общем, у меня возникла огромная проблема с Ниной. Она влюбилась в меня, как кошка, не дает мне прохода… хочет, чтобы я оставил семью! Но я серьезный человек, люблю своих детей и не могу пойти на это! Ты понимаешь меня? Я пытался объяснить все это Нине, но она ничего не хочет понимать! Самое неприятное то, что она пытается шантажировать меня! Я в отчаянии, уже просто не знаю, что мне делать…»

Я слушала Сару молча, в оцепенении. Да, Джимми зашел далеко, слишком далеко. И больше ему это с рук не сойдет!

Сара, казалось, все поняла по моей реакции.

– Нина, я говорю тебе все это потому, что уверена, что это ложь! Иначе не сказала бы. Но Джимми такой артист! Если бы ты видела, как он мялся, вздыхал, делал страдальческие глаза, рассказывая мне свой бред трагическим голосом! Я хотела предупредить тебя, так как чувствую, что Джимми очень «накручен» против тебя. Когда он произносил твое имя, у него было такое злое лицо! А тебя я знаю очень давно, и мне ясно, что его история никак не вяжется с тобой, с твоим характером. Только не понимаю, для чего ему все это нужно? Чем ты ему насолила?

– Спасибо, Сара, что ты не поверила ему! Конечно, все это неправда. Но у Джимми, похоже, с головой не в порядке, чтобы сочинить такое!

Я вкратце рассказала ей все, что произошло. Сара была ошеломлена. Вытаращила на меня глаза.

– Да… давно было ясно, что Джимми еще тот фрукт! Еще по тому, как хитро он обхаживал мсье Сарача. Но чтобы такое, – Сара присвистнула, многозначительно глядя мне в глаза.

Меня ее рассказ не расстроил. Я никогда не боялась клеветников – всегда оставляла за собой право расставить все на свои места, рассказав правду. Только еще раз поразилась, до какой степени Джимми был нечистоплотен, извращен. Но уже знала, что это обернется против него же – зло всегда возвращается бумерангом.

Я не собиралась оставить его выходку без внимания. Уже точно знала, что мне нужно делать и как вывести его на «чистую воду». Радикально и перед всеми сотрудниками. Так как, возможно, не одной Саре он рассказал свою сказку обо мне. Позже выяснилось, что так оно и было – он методично отзывал каждого работника в сторону и «по секрету» рассказывал каждому, в какую тяжелую ситуацию он попал из-за Нины. Но кроме Сары никто не осмелился рассказать мне об этом.

Вскоре мне представилась возможность, которую я ждала. Через несколько дней Джимми собрал всех нас в зале совещаний, чтобы сообщить прогнозы на будущее нашей фирмы. И, главное, сообщить, какую «самоотверженную и объемную» работу он проводит, чтобы «помочь нам выйти из трудностей». Джимми долго «разливался мыслью по древу», повторяя в разных вариациях одну и ту мысль – о его «огромном» вкладе в работу. Мы молча слушали. Наконец, он выдохся. Закруглился, спросил, обводя нас тяжелым взглядом своих черных глаз:

– У кого есть вопросы?

Все молчали. Я подняла руку, как в школе. Джимми высокомерно и одновременно снисходительно кивнул мне, разрешая говорить.

– Джимми, по теме нашей фирмы все понятно. Но есть еще одна, которую необходимо прояснить. Объясните всем нам, пожалуйста, кто такая Нина, которая влюбилась в вас, как кошка, не дает вам прохода, шантажирует вас? Может быть, вы подетально разовьете эту тему и объясните нам, что такое происходит здесь, в рабочее время?

Тут я впервые увидела, как Джимми покраснел, даже побагровел. С ноткой юмора подумала, что это хороший признак – раз он еще не разучился краснеть, значит, не все еще потеряно! Мне стало очень смешно. Я смотрела ему прямо в глаза и откровенно насмешливо улыбалась. Все наши сотрудники тоже впились в него глазами. Установилось гробовое молчание.

Не проронив ни слова, Джимми схватил свою папку и вышел, сильно хлопнув входной дверью. Зал разразился хохотом. Комментарии были излишни.

Это была моя вторая маленькая победа. Но я знала, что это еще не финал. Чувствовала, что будет продолжение. Джимми еще не отработал свой трехмесячный контракт и, я не сомневалась, не исчерпал все свои черные замыслы «от лукавого».

На следующий день, когда я сидела в нашем бюро с Сарой, продолжая заниматься проспектированием, в помещение влетел Джимми. По агрессивному выражению его лица я сразу поняла, что он пришел с новой провокацией. Поздоровавшись только с Сарой, он резко повернулся ко мне.

– Мадам, чем вы занимаетесь?! Я давно не видел на своем столе отчетов по работе! Вы были обязаны обратиться ко мне за инструкциями, но не сделали этого! Не соблюдаете иерархию! Телефонные звонки для проспектирования – бессмысленная трата времени! Вы не умеете работать! За что мы платим вам зарплату?

Я спокойно, с улыбкой подняла на него глаза. Было смешно, как перед Сарой он вдруг стал называть меня на «вы». Его крики совершенно не трогали меня. Молча слушала, сидя за столом, пока он кричал и жестикулировал, стоя передо мной. Когда же все выпалил и перевел дыхание, я ответила ему:

– Мсье Джимми, прежде всего добрый день!

Но Джимми твердо решил не здороваться со мной – ведь его «бонжур» нужно было заслужить! А я находилась в черном списке короля.

– Вы слышали, что я сказал?! Нечего уходить в сторону! Или вы ничего не понимаете?! Я что тут, со стенкой разговариваю, что ли?!

Улыбнувшись Джимми еще более приветливой улыбкой, я очень спокойно ответила ему, чеканя каждое слово, как будто успокаивая душевнобольного.

– Мсье Джимми, я все слышала и все поняла. И я не стенка, как вы изволили неудачно выразиться, а сотрудник фирмы и человек – в одном лице. Поэтому прошу вас сделать усилие, чтобы относиться ко мне с должным уважением!

Сара сидела напротив меня, давясь от смеха, прикрывая рукой лицо. Джимми снова побагровел, выпучил глаза. Затем грозно объявил мне:

– Я разговаривал с одним из клиентов, с мсье… Вы наговорили ему неизвестно что, и мы чуть было не потеряли хорошего клиента! Мне едва удалось все уладить, чтобы он не аннулировал заказ! Как директор, я категорически запрещаю вам в дальнейшем заниматься контрактами! Будете делать только ту работу, которую я поручу вам!

Громко рявкнув, резко развернувшись, он выскочил из комнаты.

Я знала, о каком именно клиенте он говорил, но не поняла, в чем была проблема, так как у нас с ним сложился хороший контакт. Я уговорила его сделать нам заказ на изготовление галстуков по высшему тарифу. Могла варьировать тариф в зависимости от величины заказа. Естественно, в интересах фирмы я старалась применять наиболее высокий. Обычно вначале предлагала высокую цену, а затем по необходимости немного спускала ее в процессе переговоров. В конечном итоге обе стороны оставались довольны. Я старалась неуклонно применять принцип «взаимовыгодного сотрудничества», который изначально предлагала клиентам.

Не понимая, что произошло, я решила позвонить тому клиенту. Мужчина, владелец большого бутика «люкс», впервые разговаривал со мной в очень неприязненном тоне.

– Мадам Спада, вначале вы произвели на меня очень хорошее впечатление, и я с доверием отнесся к вашему предложению. Но вчера ко мне заезжал ваш коммерческий директор, мсье Джимми Фарид. Он проверил заказ и сказал, что вы применили к моему предприятию неправильный тариф, сильно завысив закупочные цены! Я поражен – думал, что это единый тариф для всех клиентов. А оказалось, что вы обманули меня! К счастью, ваш директор порядочный человек – он снизил мне все цены, и конечный счет стал намного меньше. Я очень разочарован и больше не хочу сотрудничать с вами лично! Когда мне снова понадобится товар, буду оформлять все с вашим директором.

Я пришла в ужас. То, что сделал Джимми, было непрофессионально, неэтично и просто недопустимо в работе! Ни по отношению к клиенту, ни по отношению ко мне. Он не только «подставил» меня, но и бросил тень на всю фирму, а ведь «слухами земля полнится»! Отрицательная реклама!

В моих действиях не было ничего противоправного. Более того, мсье Сарач всегда говорил, что талант коммерческого работника заключается в том, чтобы продать дороже других, победив конкуренцию. Мне удалось продемонстрировать образцы товара, подчеркнув его качество так, что цена показалась клиенту интересной. И заказ был подписан по взаимному согласию. Так в чем же проблема?!

Но теперь я окончательно поняла, что Джимми задался целью уволить меня. Ищет профессиональную вину, которую мог бы вменить мне. Ясно, что перед администраторами постарается вывернуть этот эпизод в своих интересах, то есть против меня. Раз он запретил мне продолжать работать, это уже говорит о многом.

Сара, видя мое окаменевшее лицо, испугалась. Спросила, что случилось. Я объяснила ей, что произошло. Она тоже ужаснулась.

– Фу, какая гадость! Он не только оговорил тебя перед клиентом, но еще и лишил нас части прибыли, снизив тариф! В то время, как мы всеми силами стремимся выжить! Для фирмы сейчас важны любые деньги! Какой подлец! Раньше клиент был доволен, а теперь он посеял в нем разочарование и сомнение. Не удивлюсь, если он вообще больше ничего не закажет у нас… А тебя Джимми точно решил уволить! Боюсь, что при его хитрости ему это удастся, тем более он теперь директор и обладает этими полномочиями. Как пить дать! Скажет, что ты не справляешься с работой и все – достаточное основание для увольнения… Что ты собираешься делать?

– Думаю, что теперь мне нужно будет серьезно поговорить с администраторами.

Сара поддержала меня и даже предложила выступить свидетельницей.

Я не стала дожидаться, когда администраторы придут в офис в очередной раз. Нужно было действовать очень быстро. Как в том политическом анекдоте 80-х годов – кто «успел раньше, не поленился заявить…». Позвонила на мобильный телефон главному из двух.

– Мсье, у меня к вам важный разговор. Мы могли бы встретиться в ближайшее время?

Он удивился, но сразу отреагировал.

– Да, Нина, конечно. Я приеду сегодня к закрытию офиса.

Администраторы приехали вдвоем. Вечером, после ухода сотрудников, на предприятии оставались только Шанталь, Сара и я.

Я не стала уединяться с мужчинами в кабинете, решила, что будет лучше, если расскажу все при коллегах. Мне было нечего скрывать – я говорила правду. К тому же мои сотрудницы были свидетельницами поведения Джимми.

Когда я рассказала администраторам все от начала и до конца – с первого появления Джимми в моем кабинете, признаний в любви, шантажа и до его недавних угроз, они откровенно ахнули. Им явно было трудно поверить в такое. Но вот тут-то и пригодились девочки, которые подтвердили все, что знали, видели, слышали. Если вначале главный администратор посмеивался, слушая мой рассказ об уловках Джимми, то затем начал все больше и больше хмуриться.

– Мда… ну и дела, кто бы мог подумать! Мы считали его серьезным человеком, в какой-то степени преемником мсье Сарача. Так он нам представился. Но неважно. Не беспокойтесь, Нина, вам ничего не грозит! Джимми вас не уволит… не успеет. Завтра мы свяжемся с ним и дадим указания, чтобы он занимался своей непосредственной работой и оставил вас в покое. Мы, как ответственные за вашу фирму лица, довольны вашей деятельностью. Продолжайте в том же ключе!

Я поблагодарила и облегченно вздохнула. Финальная точка поставлена. Теперь Джимми больше не посмеет устроить новую выходку. Это была моя третья маленькая победа. Пусть даже маленькие, они так нужны нам!

Администраторы сдержали слово. После этого разговора Джимми появился в офисе лишь один раз, но он старательно избегал моего взгляда. А еще через неделю администраторы объявили нам, что он уволен как «не соответствующий должности». Он даже не доработал до конца своего трехмесячного контракта.

Finita la comedia! Мои коллеги очень обрадовались. А я, как ни странно, нет, торжества не было. Наоборот, стало немного грустно – зачем была нужна эта пустая трата энергии, нервов, сил? Глупо, нелепо… Но теперь эту историю я вспоминаю как один из анекдотов в моей жизни.

Несколько месяцев спустя наша фирма все-таки закрылась. Покупателя так и не нашлось, и родственники мсье Сарача решили ее упразднить. Все работники были уволены с правом на пособие по безработице.

Я решила воспользоваться этой паузой в работе, чтобы еще подучиться. Ведь это никогда не поздно и всегда полезно. Все когда-то может пригодиться.

Таким образом, закончила курсы по менеджменту экспорта и импорта, основные компьютерные программы, а также насыщенные усложненной тематикой курсы «Bussines english» – «углубленный» английский язык по программе Кембриджа.

Получить диплом последнего, после года напряженных занятий по вечерам, было особенно трудно. Наша группа насчитывала 50 человек в начале учебного года в сентябре, а по окончании, в июне, осталось только 6.

А диплом получили только трое, после двух туров устных и письменных экзаменов. Выдерживать нагрузку было непросто, так как приходилось заниматься по вечерам после работы – два с половиной часа интенсивных упражнений. Особенно тяжело это было зимой, когда на Париж рано опускалась ночь. Но я была уже «закалена в тяжелых боях», поэтому справилась.

Часто и с благодарностью вспоминала папу, который не баловал меня в детстве, а дал «спартанское» воспитание. Оно мне очень помогло преодолеть все трудности. Думаю, если бы не жизненные принципы, которые папа прививал мне с самого раннего возраста, мне было бы еще более сложно, если не невозможно выжить во Франции, в нищете и с маленьким ребенком. За несколько лет до смерти папа как-то сказал мне:

– Доченька, я до сих пор не представляю себе, как тебе удалось справиться со всем в чужой стране и с ребенком на руках. Очень горжусь и уважаю тебя, что ты смогла и не сломалась.

Для меня это была самая лучшая награда в устах моего отца.

Свободное от работы и учебы время я проводила в поисках нового места. После работы в «Nina Ricci» мне не удавалось найти постоянный контракт. Но я не отчаивалась, принимала временные контракты на 3, 6, 10 месяцев и продолжала искать работу, как когда-то, по вечерам, по ночам, отсылая по объявлениям свое резюме.

Больше всего на свете я боялась остаться без средств к существованию, снова оказаться в нищете. Я внутренне холодела от одной только этой мысли. Так как это было вполне реально и могло произойти в любой момент. Я видела многих приличных людей, которые остались без работы и пособия и в итоге оказывались бомжами на улице. Так как пособие по безработице было только временным и по размеру составляло примерно 60 процентов от зарплаты. А когда оно кончалось, то единственное, на что еще оставалась надежда, была социальная помощь в 400 евро в месяц. Но при этом, по французским законам, нужно было соответствовать определенным параметрам, чтобы получить ее. Но даже получив, как прожить, если одна только квартплата составляет минимум 600–700 евро в месяц?

Исключение из массы французского населения составляли счастливые выходцы из французских колоний Африки и арабских стран. У них были особые права и привилегии, хотя официально это не афишировалось. Несмотря на то, что прошло несколько столетий, правительства стран – бывших колоний продолжали активно обвинять французов в «недостойном поведении», помогая, таким образом, выходцам из своих стран обосноваться во Франции, избавляясь от них. И французские власти безропотно предоставляли им и их часто многочисленным семьям различные денежные пособия и даже бесплатные квартиры.

Находить работу становилось все труднее. Поток иммиграции во Францию рос с каждым годом, увеличивая конкуренцию. Кроме того, вырастали дети предыдущих иммигрантов и выходили на рабочий рынок. Безработица быстро росла. Появился возрастной ценз – после сорока лет уже было трудно найти работу, а после пятидесяти почти невозможно, в особенности постоянную.

Кроме того, предприятия больше не утруждали себя ответами с отказом – просто игнорировали резюме тех, кто не подходил им. На мои письма ответ приходил очень редко – 2–3 процента из расчета посланных писем. Но я не позволяла себе отчаиваться, продолжала верить в то, что мои усилия обязательно увенчаются успехом. Хотя временами отчаяние бродило совсем рядом, овевая сердце ледяной волной тревоги. Когда, например, до окончания моего пособия по безработице оставалась только неделя, а нового места все еще не было.

Как-то раз, в поисках работы, со мной произошел очень забавный случай. Не получив ответа на свои письма с резюме, которые послала на французские предприятия, я стала просматривать «Русскую мысль». В этой русско-парижской газете также печатались объявления о работе. Так я наткнулась на одно из них, в котором указывалось, что «серьезный русский художник ищет ассистентку для работы в галереях». Я подумала, что такая работа может быть очень интересной – в галерее и с клиентами. Эта область всегда притягивала меня – искусство всегда привлекательно, независимо от жанра – всегда есть что почерпнуть, над чем задуматься.

На большую зарплату, конечно, рассчитывать не приходилось, но я была согласна почти на любую – необходимо было срочно найти работу.

Позвонила по номеру телефона, который был указан в газете. Мне по-русски ответил мужчина. Он действительно на днях дал объявление и еще никого не нашел. Предложил встретиться на следующий день – «для собеседования».

Я оделась как подобает случаю – строгий бежевый костюм с пиджаком и юбкой до колен, стильная сумка, маникюр, красивый «брошинг», бежевые туфли на высоких каблуках. Без опоздания пришла на встречу к станции метро, которую он мне указал.

Через минуту ко мне подошел высокий и худой мужчина лет шестидесяти пяти. Смешливый взгляд, припухлое лицо, рыжеватые усы, и на голове пучок светлых волос. Довольно потрепанный костюм – мятые коричневые брюки, затертые рукава серого пиджака, нечищеные поцарапанные ботинки. Но он, несомненно, был эстетом – из верхнего карманчика пиджака торчал аккуратно распушенный красный платочек.

Мужчина откровенно одобрительно рассматривал меня с ног до головы и затем представился. Назову его Еремеем.

С первой же минуты у меня закрались сомнения. Как этот человек сможет платить мне зарплату, минимум тысячу евро в месяц, если ему не на что купить себе приличный костюм и туфли?

Но я привыкла идти до конца. Может быть, художник только что вышел из своей мастерской, не успел переодеться? Не всем же быть таким, как Женя Дунаевский, который был образцом чистоплотности? Решила не делать поспешных выводов.

Еремей спросил меня, откуда я, и сказал, что сам он из Москвы. Предложил следовать за ним.

– Я покажу вам свои работы и проведу с вами собеседование, – строго сказал он.

Говор у него был явно не московский. Скорее всего, он был из русской глубинки. Но не стала уточнять у него – это не играло роли, ведь я пришла за работой.

Еремей подвел меня к высокому дому-башне.

– Мы идем в вашу мастерскую?

– В дом и в мастерскую, они вместе, – медленно и торжественно объяснил он.

Поднялись на четвертый этаж. Еремей открыл ключом дверь, зажег в прихожей свет и прошел вперед. Я за ним.

Первое, что поразило меня, это едкий запах колбасы с чесноком. Казалась, вся квартира была пропитана им. Я поморщилась, подумала, что, наверно, лучше бы мне уйти. Вдруг очень сильно засомневалась в том, что найду здесь работу. Да и небезопасно находиться одной в квартире совсем незнакомого мужчины.

Но Еремей вдруг стал мягким и приветливым, радушно пригласил меня войти. Я колебалась. Он не был похож на насильника или убийцу (хотя нам часто говорят по телевидению, что они на вид – «как все»), а моя интуиция молчала, не подавая никаких сигналов тревоги. Я решилась, вошла.

Это была маленькая двухкомнатная квартирка, заваленная всевозможными вещами «до невозможности» – живого места там не оставалось, казалось, и воздуха тоже. В первой комнатушке, иначе не назовешь, метров в шесть, стояли несколько стеллажей с массой банок с краской, маленькими картинками, эскизами и прочей атрибутикой художника. Стола в квартире не было, лишь три деревянных стула. Вторая комната была в два раза больше. Большая двуспальняя кровать, два мольберта, несколько стеллажей и масса фотографий и картин – больших и маленьких, расставленных повсюду на полу.

Еремей с гордостью показывал мне их, говоря, что он изобрел новый стиль «письма» – «санки». Я поинтересовалась, в чем заключался его новый стиль, но он ответил, что расскажет о нем «в процессе работы». Немного удивившись, стала рассматривать его работы. В основном это были портреты и пейзажи. Некоторые мне понравились, но, откровенно говоря, «шедевров» там не нашла. Но, может быть, что-то более интересное находилось в выставочной галерее?

Громкий возглас мужчины отвлек меня от моих мыслей.

– Нина! Чтой-то мы как-то не по-русски? Надо ж отметить знакомство!

Я даже не успела ничего ответить, как Еремей пододвинул ко мне замазанный краской расшатанный стул.

– Давай, садись! В ногах правды нет!

– Ничего, я постою… Объясните мне, пожалуйста, что конкретно вы ищете, кого и на каких условиях?

Еремей понял, почему я не хочу садиться.

– Да не переживай ты так, он не пачкает! Краска уж вся высохла!

Снова пододвинул ко мне стул, и я села на край. На другой стул он быстро настелил газету, и не успела я и глазом моргнуть, как на ней, как на скатерти-самобранке, возникли батон колбасы с чесноком, соленые огурцы и бутылка водки. Видно, он вытащил все это из маленького обшарпанного холодильника, стоящего за его спиной. Сам же сел на третий стул и, пристально глядя на меня с умиротворенной улыбкой, поставил передо мной граненый стакан. У него был такой вид, как будто мы знали друг друга сто лет, и теперь он встретил старую подругу, которую давно не видел. Не хватало еще только поцеловаться в губы – «по-старорусски». Хозяин дома быстро наполнил стаканы.

– Вот! Давай по-русски, без церемоний! За знакомство!

– Спасибо, Еремей, но я не пью водку.

– Как? Совсем?! – он сильно расстроился и смотрел на меня с разочарованием и обидой, как будто я в чем-то обманула его. Но быстро успокоился, поднял стакан. – Какая ж ты тогда русская?! Ну, да ладно, тогда я сам!

Еремей выпил, крякнул и со смаком, причавкивая, закусил огурцом и куском чесночной колбасы, которую до этого аккуратно нарезал толстыми ломтями.

По всему было видно, что художнику стало хорошо, он расслабился. Расплылся в широкой обольстительной улыбке, хитро глядя мне в глаза. Затем стал медленно, оценивающе опускать взгляд «мастера кисти» на мою юбку и ноги. Продолжая улыбаться, тщательно приглаживал на своей голове скупую прядку волос, безуспешно стараясь прикрыть ею откровенную лысину.

От сильного запаха колбасы к горлу подкатила тошнота.

У меня появилось непреодолимое желание встать и уйти. Начала сомневаться в целесообразности работы с таким человеком. Но все же я колебалась в поисках благовидного предлога. Очень не хотелось обижать мужчину, ведь он был русским, как и я, в чужой стране. Это обьединяло нас и призывало меня к пониманиию, снисходительности и доброжелательности. Он был моим соотечественником, «своим», даже если чуждым мне по образу жизни.

Я всегда стремилась помочь русским, оказавшимся во Франции в трудной ситуации, когда жизнь сталкивала нас на перекрестках.

Было видно, что по сути Еремей совсем неплохой человек, гостеприимный. Но я уже понимала, что сотрудничество у нас с ним навряд ли получится.

Улыбнувшись, сказала как можно мягче, примирительно:

– Да, вот такая русская… Знаете, Еремей, я пойду! У меня есть еще дела, я не рассчитывала долго оставаться для беседы. Спасибо вам!

Я привстала. Еремей подскочил на стуле, забеспокоился.

– Как же так? Это не дело! Мы с тобой еще не поговорили о работе! Об энтой… ассистентке! Погоди, я щас объясню!

Машинальным жестом вытерев губы тыльной стороной ладони, он на секунду остановился, задумался, глядя в одну точку. Затем пальцем указал мне на фотографию, прилепленную к стенке над моей головой, которую я вначале не заметила. На ней была изображена молодая девушка лет двадцати пяти, с темными волосами. Простое милое лицо.

– Это Варя, – с удовольствием принялся объяснять Еремей, – она была моей ассистенткой, ну раньше… до тебя… В общем, девушка, которая меня любила… Очень любила! И щас, конечно, еще любит, только вот мы с ней поцапались. Но ты не думай, между нами все кончено – разошлись как в море корабли! Все решено, в конец… Да, так чтой-то я тут говорил… посему мне нужна другая ассистентка. Лучше бы симпатошная! Ахахахаа… Я очень известный в Москве художник – меня уже выставляли в Пушкинском музее и уже во Франции! У меня здесь только одна проблема – я еще по-французскому не того… пока не очень могу… сообразить. Нужна секретарша, чтоб за меня разговаривать и письма писать… И искать галереи… и продавать мои работы. Мы с ней заработаем большие деньги! Раз я, значит и она! Но только чтоб она хорошо лялякала по-французскому, без дураков! Ты как, по-ихнему шпрехаешь? Я щас у тебя экзамен принимать буду!

Еремей подмигнул мне и задорно расхохотался, явно довольный собой и своими деловыми качествами. Меня тоже начал неудержимо разбирать смех.

– Еремей, я хорошо говорю по-французски. А какую зарплату вы мне предлагаете? – ответила, рассмеявшись в тон ему.

Лицо Еремея стало серьезным. Налил себе еще полстакана водки. Выпил. Захрустел огурцом, сосредоточенно размышляя. Поднял кверху палец.

– Платить буду хорошо! Но только не щас, а с продажи. Когда ты продашь мои работы… Сначала нужно заслужить, показать, на что ты способна! Но не боись, я тебя не обижу. Вон Варька каталась как сыр в масле, не обижалась… я ей еще и платки покупал… В общем, платить буду исправно. Но после, потом… Щас у меня временные заморочки с банком… Вот! Чуть не забыл! Туда щас нужно звонить! Давай, дерзай! Поговори, скажи им, что мне нужно – я щас тебе объясню. Вот так заодно и проверю, как ты лялякаешь по-французскому! А то как же тебя на работу принимать – без экзамена-то, а?!

Я от души рассмеялась. Ситуация стала настолько комичной, что я решила «доиграть» ее до конца, посмотреть куда она «заедет». Снова проснулась моя озорная натура. Вспомнила всех русских юмористов вместе взятых – почувствовала себя их героиней. Согласилась – мне захотелось помочь этому простому и незатейливому художнику.

– Хорошо, Еремей! Экзамен так экзамен!

Еремей обрадовался и быстро принялся давать мне указания, что именно он хочет от банка. Затем набрал номер телефона.

– Алло… это я, Еремей…

Не поздоровавшись, он светским тоном начал разговор с сотрудником банка, смешивая французские и русские слова. Сообщил ему, что он – это он, но что сейчас он передаст трубку своей секретарше, которая объяснит «что нужно». От такой речи, видимо и пошло выражение «разговаривать как маленький негр». Я тихо смеялась, едва сдерживая себя, представляя озабоченное лицо банковского клерка на том конце провода. Наконец Еремей передал трубку мне.

– Говори! Только не забудь, что я сказал тебе! – строго наказал он.

Поздоровавшись с работником, я в двух словах объяснила просьбу Еремея. Проблема заключалась в том, что у него на счету больше не было денег, и он попал в дебит. Просил банк не насчитывать ему «штрафные», так как ему «вот-вот придут деньги из России», которые он положит на свой счет. Мужчина пообещал мне рассмотреть вопрос с дирекцией и сделать, что возможно. Поблагодарив его и повесив трубку, я передала его слова Еремею, который все это время сосредоточенно смотрел и слушал меня. Он мгновенно расцвел, расплылся в широчайшей улыбке.

– Молодец! Экзамен сдала! Теперь вижу, что способная, ты мне подходишь! Когда начнешь работу?

Я снова от души рассмеялась.

– Как только – так сразу! Шучу! Спасибо за прием, Еремей, но мне нужно идти. До свидания!

Я двинулась к выходу. Еремей засеменил за мной.

– Ты… это… спасибо… Когда дашь ответ?

– Я не могу работать без зарплаты. Желаю вам успехов!

– Ты все ж подумай – деньги скоро придут! Только долго не думай! У меня и другие кандидатки есть!

Я промолчала, лишь улыбнулась ему на прощание – несмотря на потраченное впустую время, он был мне симпатичен, и мне было его жаль. Хотя, может, и не совсем впустую, если я чем-то помогла ему.

Перед входной дверью я машинально повернула голову. Дверь в туалет была открыта, горел свет. В проеме был виден грязный унитаз. Я глубоко выдохнула и вышла из квартиры.

На улице мне стало грустно. Было очень обидно за русских – за таких как Еремей, который сам ставил себя в смешное, неуклюжее положение. Как же он сможет работать, добиться успеха, если не понимает того, что в общении с людьми нужна элементарная культура, вежливость и чистоплотность! А как человек он хороший – от души старался принять меня с русским гостеприимством. Выложил на стол, вернее, на стул явно последнее, что у него было. Ведь денег в банке нет. И как художник неплохой. Но, к сожалению… «без церемоний».

Эта история врезалась мне в память. Вспоминая ее, я каждый раз улыбаюсь и вспоминаю Михаила Зощенко, которого любила читать в отрочестве. Этот «скетч» был совсем в его духе.

Французский рабочий рынок все больше ужесточался. Я решила не обращать внимания на статистику, продолжала усиленно искать работу.

Все периоды безработицы всегда были связаны со стрессом, неуверенностью в «завтрашнем дне». А конкуренция неуклонно росла, и от этого мое беспокойство усиливалось. Никаких гарантий на будущее не было, и сколько времени я могла оставаться без заработка, никогда не могла знать. Мысли о работе всегда были для меня на самом важном месте после моей дочери и родителей. Я чувствовала постоянную ответственность перед ними, и работа в этом смысле была для меня жизненно необходима. Больше всего на свете я боялась снова оказаться с дочкой в нищете, остаться на улице. Снова быть загнанной в «пятый угол», снова встать перед необходимостью начинать все сначала.

Судьба, казалось, без конца испытывала меня на прочность и постоянно подшучивала надо мной. Неоднократно, в последние дни до окончания пособия, когда я уже в отчаянии рисовала в своей голове «страшные картины», мне вдруг неожиданно отвечала фирма, в которую я когда-то посылала свою кандидатуру, иногда три месяца назад. Предлагала мне пост. Пусть временный – несколько месяцев по замещению работника в больнице или женщину в декретном отпуске, но все же это было моим спасением. Я даже привыкла к этому и почти переставала беспокоиться – спокойно ждала, когда судьба соберется, наконец, послать мне небольшой подарок. И, спасибо ей, она не подводила меня.

После смерти папы моя мама почувствовала себя плохо – морально и физически. Часто плакала, у нее подскакивало давление. Я звонила ей по нескольку раз в неделю утром и вечером, а затем поняла – небходимо взять ее к нам, хотя бы на время. Так она могла бы постоянно общаться с дочерью и с внучкой, избежать одиночества и отсутствия «стакана воды», который некому подать.

Конечно, мне было очень приятно, что мама была рядом. Но я также понимала, что ее присутствие накладывало на меня большую ответственность и много обязанностей, а также очень ограничивало мое личное пространство. Мама буквально стала моим вторым ребенком – всегда маленьким и беспомощным.

Ей нужно было уделять много внимания, водить или возить на машине по врачам, кормить, объяснять, учить, уговаривать, развлекать и баловать. Мама боялась что-то делать сама и во всем рассчитывала на меня. Но как всегда и во всем, это вопрос выбора. И я сделала его в пользу мамы, ведь она у меня одна. Просто в чем-то ограничила свою личную жизнь, нашла разумный компромисс между своим долгом и отношениями с мужчиной.

Мне очень хотелось делать все для мамы максимально, по мере моих возможностей, даже в чем-то отказывая себе. Наверно, самое большое удовольствие мы получаем именно тогда, когда отдаем лучшее тем, кого любим.

Но, естественно, я не забывала и своего «первого» ребенка, Алинку.

В 2000 году ее моральное состояние было ниже нуля.

Отец по-прежнему больше не звонил дочери, и с ней начало твориться неладное. Началась затяжная депрессия.

Шли месяцы и годы. Это были очень тяжелые для нас годы.

Дочери исполнилось шестнадцать и затем семнадцать лет. Период подросткового кризиса. Теперь она постоянно задавала мне вопрос, почему, по моему мнению, отец порвал с ней все отношения? Даже не объяснив причины!

Действительно, почему? Ведь даже с любовницами объясняются при разрыве, а тут родная дочь!

Я и в своем возрасте не могла бы представить себе, что мой собственный папа однажды вот так порвал бы со мной, без слов. Холодела от одной только мысли…

Почему отец Алины не может поддерживать с ней отношения – как все нормальные люди? Или же, если больше не хочет, тогда почему хотя бы не скажет ей об этом честно?

И, если уж так категорически не хочет разговаривать с дочерью, тогда почему не объяснился со мной? Ведь я всегда стремилась его понять и никогда не была обузой – денег или другой помощи не просила.

Хотя… я уже начала кое-что понимать. Но доказательств еще не было, и я не хотела делать поспешных выводов. Французская поговорка «Cherchez la femme!» стала все чаще приходить мне на ум.

У Максима ко мне никаких претензий никогда не было. А если предположить, что они вдруг появились, то он мог позвонить или написать записку. Мы ведь никогда не были врагами и, более того, нашли в себе мудрость оставаться друзьями. Хотя бы ради дочери.

Тогда значит, по логике, дело в его новой жене? Но ведь она не могла не знать настоящего положения вещей. К тому же, даже если я моложе Максима, то она моложе меня, то есть поводов для ревности у нее не должно было быть. Остается только одно: она не переносит существование дочери мужа, воспринимает ее как конкурентку? Я гнала от себя эту мысль как назойливую муху, а в глубине души чувствовала, что, увы… это было именно так.

Изменить что-либо было не в моих силах. Отчетливо понимая это, я лишь изо всех сил старалась успокоить дочь. Как могла убеждала ее, что нужно просто терпеливо ждать и не докучать папе, раз он не звонит ей сам.

Алина послушалась меня. Перестала звонить и писать оцу. Но начала скрупулезно искать причину сложившейся ситуации, анализируя прошедшие события, как умела. Не найдя ответа, она вдруг сделала совершенно неожиданный, оглушительный вывод – во всем виновата она сама!

– Мама, я много думала и поняла… Это моя вина, что папа больше не хочет знать меня. Я ему не интересна… Наверно, не отвечаю его представлениям о том, какой должна быть его дочь. Видно, я ничего не стою, раз он решил больше не общаться со мной…

Я была совершенно ошеломлена этим нелепым заключением. Всячески уговаривала дочь выбросить из головы подобные мысли. Старалась убедить ее, что это вовсе не так, что причина какая-то другая. Но дочь не слушала меня, продолжала стоять на своем. А мои нежные поцелуи не только больше не доставляли ей удовольствия, но, казалось, теперь тяготили ее.

Как я ни надеялась вытащить ее из этого состояния и ни прикладывала все усилия, ничего не получалось!

Алина перестала смеяться, замкнулась в себе, прекратила разговаривать со мной, постоянно сидя закрывшись на ключ в своей комнате.

В одежде стала носить исключительно черный цвет.

На нервной почве началась страшная анорексия. По вечерам, когда я возвращалась с работы и звала ее ужинать, дочь каждый раз отказывалась. Как я ее ни уговаривала, ни журила, ни умоляла, она отвечала, что не голодна, что «днем хорошо поела». При настойчивом выяснении оказывалось, что за весь день она сьела… пол-ломтика ветчины и полпомидора, даже без хлеба!

Я приходила в ужас, видя, как дочь тает на глазах, превращаясь в скелетика. Одежда повисла на ней, впали щеки, на лице оставались одни глаза. Я больше не могла заходить в ванную, когда Алина принимала душ – дочь не хотела, чтобы я видела, насколько она истощала. Также она стала под любым предлогом манкировать школьными обязательными уроками в бассейне. Это говорило мне о том, что дочь понимала то, что с ней происходило, и шла на это сознательно. Алина сознательно обрекала себя.

Я сходила с ума от беспокойства, не зная, как помочь ей. Бегала по врачам, спрашивала, есть ли выход. Мне сказали: «Да, это очень серьезно, ей нужно ложиться в больницу. Но ваша дочь уже находится в таком возрасте, что если сама этого не захочет, то никто насильно не сможет ее заставить».

Я снова и снова разговаривала с Алиной, в надежде убедить ее бороться с ее недугом, но она категорически отказывалась.

По тому, как прогрессировало тяжелое морально-психологическое состояние дочери, по тому, что она делала и говорила мне, я стала всерьез бояться за ее здоровье. И даже за ее жизнь.

Однажды, в острый критический момент, который мне было бы сейчас невыносимо не только описывать, но даже вспоминать, после мучительных колебаний, я не выдержала и набрала номер Максима.

Если до этого никогда не звонила ему, не желая беспокоить, то тут я действительно очень сильно испугалась. Подумала, что только он сможет успокоить Алину и предотвратить худшее, если поговорит с ней. Я ни на секунду не сомневалась в том, что не откажет мне в такой мелочи, когда узнает, что происходит с дочерью. Захватив дыхание, набрала его номер.

Трубку снял он сам. Извинившись, с трудом сдерживая слезы, я вкратце объяснила, что происходит с Алиной.

– Максим, ей очень плохо! Мне страшно за нее! Прошу тебя, поговори с ней хоть несколько минут! Пожалуйста, перезвони ей сейчас, я повешу трубку. Сделай вид, что это твоя инициатива! Успокой ее, просто скажи, что ты ее не забыл! Пожалуйста!

Короткое молчание, затем спокойный сухой ответ.

– Ты не вовремя. Я сейчас не могу перезвонить – мы ужинаем.

– Максим, тогда можно я тебе сейчас ее передам? Прошу тебя, на две минуты! Только на одну минутку! Пожалуйста!

Сзади фоном слышался приглушенный женский голос. Максим с раздражением проговорил:

– Нет, я же тебе сказал, что мы едим! Позвоню завтра. Мне жаль, что у вас такие неприятности, но при чем тут я?!

Я оторопела. Внутренне задохнувшись, я повесила трубку. Больно сжалось сердце: он тут ни при чем… ни при чем…

Пульсировало в висках. Все было бесполезно – мне не удалось достучаться до отца Алины, хотя я так надеялась, верила в это…

На душе стало еще тяжелее – было ясно, что Максиму совершенно безразлично критическое состояние дочери, как и то, во что оно могло вылиться…

Совсем неожиданно немного помог Жак, фактически совсем чужой человек, которого мы знали тогда совсем немного. Сразу же после звонка Максиму я, хватаясь за соломинку, инстинктивно позвонила ему. В отчаянии поделилась своей болью. Он тотчас предложил свои услуги. Приехал к нам и долго, по-доброму беседовал с Алиной.

Я вышла на кухню, оставив их в гостиной вдвоем, и не знаю, что он ей говорил. Но главное – в тот страшный вечер ему удалось разрядить обстановку.

А Максим так и не перезвонил – ни назавтра, ни вообще. Снова получилось, как в музыкальной кинокомедии «Приходите завтра»…

Долгих четыре года Алина находилась в тяжелом моральном состоянии.

Мы прошли их вместе бок о бок, поэтому я все видела, знала до мелочей и глубоко сопереживала. Дочь по-прежнему ждала весточку от отца и просто погибала в неизвестности. Ожидание казалось ей вечностью. А ведь иногда даже пять минут могут решить жизнь человека.

Видя, что Алина ходила как «потерянная», я ломала себе голову, ища способ помочь ей. Принялась водить ее к различным психологам. От одного к другому, надеясь отыскать такого, который смог бы найти «магические» слова, объяснить ей правильное положение вещей. Влить в нее жизненную энергию, внушить веру в себя. Выбить из ее головы мысль о воображаемой вине.

У меня самой не получалось убедить дочь. Она не слушала меня, считая, что я просто успокаиваю ее. «Мама не может быть объективной!»

Так продолжалось четыре года, даже немного больше. Увы, даже многочисленные психологи не смогли помочь – Алина по-прежнему жестоко страдала от непонимания: за что отец порвал отношения с ней? Что в ней не так?

Чувствуя себя зашедшей в тупик, я принялась ходить по психологам одна, без дочери, прося дать эффективный совет. Все они говорили мне примерно одно и то же:

– Ваша девочка очень чувствительная. Дети ведь тоже разные и реагируют на события по-разному. Она искренне и преданно любит папу и не может понять, за что он мог так просто отказаться от нее. Не понимает и поэтому ищет вину в себе. Ее недоумение и страдания совершенно естественны. Это засело в ней очень глубоко, и только длительное время и беседы со специалистами смогут ее успокоить. По крайней мере, нужно на это надеяться…

Снова начался обход «специалистов» вместе с дочерью. И снова впустую…

Я была постоянным свидетелем того, как страдает дочь, и страдала за нее. Корила себя за то, что когда-то послушалась женщину-психолога, рассказала Алине о родном отце. Но, как говорится, «знал бы где упадешь, соломку бы подстелил…».

Но все же в нашей жизни появилось одно светлое пятно. Жак регулярно доказывал мне, что он настоящий друг. Когда Алине бывало особенно плохо на душе, он приезжал и забирал нас с ней в ресторан, на выставку или в оперный театр на ее любимые балеты. Или просто привозил ей флакон духов Жан-Поля Готье – знаменитый флакон-бюст, который тогда был в моде, напоминающий мне богиню победы Нику. Ненавязчивое внимание Жака вызывало мимолетную улыбку благодарности на молочном личике дочки, в ее не по-детски серьезных глазах. Конечно, наш друг не мог решить основную проблему, но все же приносил Алине частицу человеческого и отцовского тепла, которые ей были так необходимы. Он всегда поддерживал нас в трудные минуты.

Однажды вечером мне позвонил кто-то из московских друзей, которые вращались в тех же «тусовках», что и Максим. Сообщил, что у него родилась дочь.

Я спонтанно решила поздравить его и его жену с рождением ребенка и заодно сделать вторую и последнюю попытку достучаться до него. Рассказать о состоянии Алины в надежде, что он передумает и все же захочет поговорить с ней. Наивно подумала, что с рождением нового ребенка в нем что-то проснется. Что он захочет проявить немного отцовского тепла и по отношению к старшей дочке.

Поверив в это, я написала Максиму спокойное и доброжелательное письмо с поздравлениями, а также рассказала важные детали о состоянии дочери. В конце приписала: «Максим, если, несмотря ни на что, ты все же решил больше не поддерживать отношений с Алиной, то, пожалуйста, скажи ей это сам, хотя бы письменно. Так как самое страшное для нее – это неизвестность».

У меня остался черновик этого письма, которое я отправила заказным и с уведомлением. Примерно через две недели уведомление вернулось, письмо было получено и подписано: «М. Рождественская». То есть оно было принято женой Максима. Ответа на это письмо я так и не получила и по сегодняшний день не знаю, передано оно было или нет. Поэтому оно явилось первым и последним – было бессмысленно отправлять новое, не будучи уверенной в том, что оно пройдет цензуру.

Я была поставлена перед необходимостью признать очевидное: после своей седьмой женитьбы Максим просто вычеркнул дочь из своей жизни.

И, естественно, меня, но что меня – не важно. И все же за что вдруг, в одночасье, мы стали ему неугодны? Или мы оказались неугодны его новой жене?

Ответ на этот вопрос я узнала, поняла много позже.

Но, как будто всех этих потрясений и разочарований было недостаточно, вскоре произошли новые события, которые совершенно ошеломили меня.

В российских газетах, в одной за другой, вдруг начали появляться интервью Максима Дунаевского (некоторые с женой Мариной) с уничижительной информацией об мне.

Невероятно, но факт. Создавалось впечатление, что Максим с женой сознательно задались целью опорочить меня, причинить нам с дочерью зло. Было лишь непонятно за что.

В газетах «Экспресс-газета», «Аргументы и Факты», «Суперзвезды», «Клубный пиджак», «Московский комсомолец» и в некоторых других Максим красочно рассказывал небылицы обо мне. Искусно жонглируя словами, искажая факты, приписывая мне несуществующие поступки.

Очевидно, отвечая на вопросы журналистов, хорошо осведомленных о существовании во Франции его дочери, он хотел показать себя с наилучшей стороны и скрыть тот факт, что он какое-то время вел двойную жизнь, умолчав о своей четвертой женитьбе. Решил переместить «центр тяжести», если можно так сказать.

Одним из этих интервью, поразивших меня, стало его «Для мужчины, кто рядом, тот и родной», данное в 2003 году. Но затем были и другие – в том же ключе, но в различных вариантах.

Максим утверждал, что я якобы «скрывала от него беременность и рождение ребенка»; что якобы, когда он узнал о моей беременности, то «обиделся», что его «мнения по данному вопросу не спросили»; что я вышла замуж и «попросила не предъявлять права», и так далее и тому подобное.

Одним словом, в словах Максима все факты и обстоятельства, связанные с Алиной и со мной, были намеренно искажены и выставляли меня в незаслуженно неприглядном свете.

Максим воспользовался моим отсутствием в Москве и явно рассчитывал на то, что я ничего не узнаю. И действительно, я узнала обо всем с опозданием в целый год. В Москве у меня осталось немало друзей и знакомых, с которыми я продолжала поддерживать отношения, находясь за границей. Которые, зная мою жизнь, очень возмутились, прочитав эти интервью. Долгое время они не хотели расстраивать меня, но, хотя много позже, все же рассказали мне о них.

Шок. У меня не укладывалось в голове: раньше писал мне такие замечательные письма, наполненные признательностью и даже, казалось, искренним восхищением, и тут вдруг принялся порочить меня! Почему, каким образом после его седьмой женитьбы я вдруг стала «плохой»?

Сказать, что я было потрясена до глубины души – это ничего не сказать! Ступор. Такие несправедливые, «высосанные из пальца» и порочащие меня и мою репутацию действия Максима явились для меня настоящим предательством.

Много лет я растила нашу общую дочь в трудностях, часто в очень больших трудностях. Отдавала долг за теннисный клуб, который был мне практически навязан. Никогда ни на что не жаловалась и не просила у Максима денег. Но при этом он совсем не оценил того, что я не мешала его спокойной и комфортабельной жизни, не подала иск в суд на признание отцовства и алименты.

Не оценил того, что я защитила его интересы, пожертвовав интересами своего ребенка! Не только не оценил, но, более того, еще и публично запятнал мое имя!

Растоптал то лучшее, что существовало между нами, связанное с рождением дочери! Не задумался даже о том, какой психологический ущерб этим причиняет ей – той, которая и так уже настрадалась от перепадов его настроения – от признаний в любви, горячих обещаний и до холодного безразличия к ней.

Невозможно описать словами всю палитру чувств, которые бурлили в моей груди.

Снова ощущение землетрясения. Мир рушился – мой внутренний мир, который я постепенно сумела перестроить заново. Меня трясло – морально и физически.

Как он смог? За что он снова причинял мне боль?

Это был уже «перебор». Та самая пресловутая последняя капля, переполнившая чашу моего терпения. Тут уже я больше не могла продолжать молчать. Стало необходимо расставить точки над «i».

«На одном дыхании» написала маленькое письмо в «Экспресс– газету», адрес которой дали мне друзья, и попросила передать его Максиму. Писать на домашний адрес было бесполезно, после того, как я убедилась в том, что личную, заказную корреспонденцию за Максима получает его жена.

В моем послании были такие строчки: «Мы с дочкой искренне рады за Максима, за его благополучно сложившуюся семейную жизнь и желаем ему счастья. Только трудно понять, почему каждый раз в интервью он чернит то доброе и светлое, что еще совсем недавно было общим для нас троих. Даже ради своей репутации недопустимо кривить душой и осквернять память, связанную с рождением собственного ребенка».

Я надеялась, что Максим, прочитав это, опомнится и прекратит наговоры. Неожиданно газета опубликовала мое письмо, озаглавив его так: «Максим Дунаевский бросил внебрачную дочь». Лично я таких слов не писала, но, очевидно, редакция сделала соответствующий вывод сама, поскольку отец прекратил все отношения с дочерью.

Максим не задержался с ответом. И на этот раз уже вдвоем, вместе с женой Мариной. В апреле 2003 года он дал интервью газете «Московский комсомолец» под названием «Я плохой отец».

Новое сочинение Максима было еще более «красочным»: «… уехала с дочерью во Францию… Перед отъездом она взяла от меня подписку о том, что я отказываюсь от дочери, хотя, на мой взгляд, это делать было вовсе не обязательно. Вполне достаточно было сказать мне, что есть другой мужчина, которого дочь будет называть папой… У нас было несколько встреч… но, к сожалению, взаимоотношения не сложились. Я не чувствую внутренней связи с дочерью и, кроме внешней похожести, больше ничего в ней не вижу своего…».». Под его фотографией с Алиной стояла подпись: «Дочь Алина – «хвостик от быстротечного романа».

Максим говорил неправду. После ряда посещений он начисто исчез из жизни дочери, почему я и приняла предложение Мишеля о переезде во Францию. Я бы никуда не уехала, если бы отец занимался дочерью, помогал ей, естественно, чтобы не лишать ее отца. Мишель бы тогда жил и работал в Москве. И, быть может, даже у него все сложилось бы иначе.

Для чего Максиму нужны эти изощренные славословия? Для создания видимости правдивости сказанного? Очередная хитрость – он якобы дочь признал, а нерадивая мать в личных меркантильных интересах заставила его отказаться от нее?!

Я была ошеломлена до глубины души.

Может, я что-то перестала понимать в жизни, но мне кажется, что уважающий себя мужчина не станет чернить мать своего ребенка, даже если бы это было правдой. А тут заведомая ложь…

Супруга Максима, Марина, в том же интервью высказывала свое бурное недовольство тем, что я написала в газету. Заявила, что в своем письме я якобы обвиняла ее. Но это тоже была неправда – я ее даже не упоминала. Сказала лишь, что отец оборвал все контакты с дочерью и со мной после своей седьмой женитьбы. И это был факт, который не сбросишь со счетов – до этого у нас шесть лет были прекрасные отношения. Получается, «на воре и шапка горит»?

Кроме того, она позволила себе публично и совершенно бездоказательно обвинить меня в корысти: «… Мать Алины считает, что Максим бросил дочь! Это неправда, полтора года назад он общался c Алиной по телефону… Я думаю, что скорее всего здесь дело в материальной помощи, которая им нужна…» – заявила она.

Это возмутило меня. Она хочет выставить меня аферисткой, которая пытается «выкачать» деньги? При чем здесь материальная помощь? Я никогда не просила денег у отца моей дочери и никогда не вмешивалась в его личную и семейную жизнь. Так что это – ревность и враждебность по отношению ко мне, к «бывшей» ее мужа, и к моей дочери? Но почему, за что? Ведь мы с Алиной существовали в жизни Максима еще до ее появления в ней Марины и не причинили ей ничего плохого!

Меня крайне удивили эти реплики, являющиеся свидетельством глубокой неприязни. Нечестное и пренебрежительное отношение не только ко мне, но и, главное, к девочке, которая осталась без отца.

А заявление Максима о том, что я якобы просила его отказаться от дочери, перед нашим отъездом во Францию взяла у него «подписку», особенно потрясло и озадачило меня.

Неужели у него такие сильные провалы в памяти? Ведь то же самое он мне рассказывал когда-то, находясь в Париже, о Наталье Андрейченко и о сыне Мите. Неужели Максим по истечении нескольких лет перепутал меня с Натальей? Или… Или же это было сделано намеренно? Но тогда было рассчитано на наивных людей, не страдающих избытком чувства логики. Максим не сдержал своего обещания и не признал дочь официально. Значит и прав на нее иметь не мог! Зачем бы я тогда просила у него такую «подписку»?

И еще: при чем здесь «внутренняя связь» с ребенком, которую отец больше «не чувствует»? Разве она единственное условие для общения со своими детьми? Ребенок ведь не игрушка! А о чувствах дочери он не подумал?

Мы в ответе за тех, кого приручили, и тем более за тех, кого родили.

Неужели Максим так быстро забыл все нежные слова, которые он говорил Алине?

Забыл или захотел забыть?

Ведь когда-то он сказал журналисту Елене Ланкиной в своем интервью «Допинг для композитора»:

– …Но у вас ведь есть еще и дочка?

– Алина – дочь женщины, которую я когда-то любил.

Или эти слова так не понравились его новому ближайшему окружению, что ему пришлось срочно поменять «окраску»?

Все это не укладывалось у меня в голове. Я представила себе, что будет с Алиной, когда она прочтет эти уничижительные интервью. Что она будет чувствовать? Как ей потом жить с этим? Мороз шел по коже от этой мысли.

Оглядываясь назад, я убеждаюсь, что Максим совершил огромную, можно даже сказать, роковую ошибку в своих тактике и стратегии, начав рассказывать обо мне нелицеприятные выдумки. Ведь все могло сложиться совершенно иначе.

Если после женитьбы они с женой решили с нами не общаться, тогда зачем было вообще что-то говорить о нас в прессе?

Так как молчали бы они, продолжала бы молчать и я, как и предыдущие двадцать лет. На что рассчитывал Максим? Что я не узнаю? А если и узнаю, думал, что раз не подала в суд на признание отцовства и алименты, то снова промолчу, позволю себя опорочить? Принимал меня за дурочку? Скорее всего. Но только всему есть предел.

Я неоднократно ставила себя на его место, пытаясь понять: какая необходимость была у него в этом? И каждый раз приходила к выводу: никакой.

Ведь его никто не атаковал, ни в чем не обвинял. На стесняющие его вопросы журналистов он мог бы просто ограничиться ответом: «Да, есть дочь во Франции, но подробности рассказывать не хочу, это мое личное дело».

Но, наверно, Максим решил, что так «неинтересно», и за это ему никто «цветов бросать» не будет. Можно ли упустить такую прекрасную возможность возвыситься в глазах окружающих, в глазах поклонниц, публики? В его фразах было много подтекста, рассчитанного на «грамотного» читателя, читающего между строчками. Который поймет, какой порядочный человек он, Максим Дунаевский, и какая непорядочная женщина эта Нина Спада, так неудачно встретившаяся на его пути.

Вот что, мне кажется, он вложил в междустрочье:

«Роман был быстротечным, но эта женщина не только скрыла свою беременность, но и даже не спросила его мнения по такому важному вопросу. Он, естественно, обиделся, и как же иначе, когда тебя так «подставили»? Но, как порядочный человек, несмотря ни на что, он принял ребенка и общался с ним. Подразумевается, заботился, помогал материально, любил. Но эта неблагодарная и ветреная женщина не оценила его душевной (и прочей) щедрости. Когда ей представилась возможность выйти замуж за француза (подразумевается: в надежде на более богатого папу для дочери), она настояла на том, чтобы он подписал отказ от ребенка. Хотя это было совсем не обязательно – он и так понял, что как папу его больше не хотят. Понял и был вынужден смириться – под напором этой расчетливой женщины и, естественно, ради блага дочери. Но когда, после развода с французом, о нем вспомнили, то он снова, верный своим моральным принципам, порядочный и к тому же совсем не злопамятный человек, возобновил с дочерью отношения. Добросовестно общался и (подразумевается) снова помогал – материально, морально, духовно – как угодно. Даже несмотря на то, что не видел в ней ничего своего, никакой внутренней связи! Но, будучи по натуре человеком добрым и великодушным, он, конечно, искренне надеется, что все еще изменится».

Вот это совсем другое дело! Цветы. Аплодисменты. Возгласы восхищения: «Слава Мэтру!». Пытаюсь подойти к этому с юмором, хотя, конечно, все это было бы смешно, если бы не было так грустно.

Из тех же интервью я узнала, что Максим с женой регулярно общаются, дружат с Натальей Андрейченко и с общим сыном Натальи и Максима, Дмитрием. Этот факт тоже заставил меня призадуматься. Тогда почему же к нам с Алиной такое небрежное отношение, почему нас Максим вдруг стал игнорировать?

Но я уже догадывалась, чем руководствовался Максим. Вероятно, он рассуждал так.

Наталья – известная и многими любимая актриса, часто приезжает в Москву и вращается в тех же кругах, что и я. Она решительная женщина, с характером – не потерпит, чтобы оболгали ее или сына. Наталья может «перекрыть кислород». С Натальей опасно ссориться – как бы чего не вышло!

Ну, а Нина – она далеко и наверняка ничего не узнает, не прочтет. А если даже и узнает, то неважно – она уже двадцать лет молчала и еще двадцать помолчит. Никогда ни на что не претендовала, алиментов не требовала, скандалов не устраивала, так что с ней церемониться? Ничего страшного – перетерпит, перебьется. В крайнем случае, поплачет немного и успокоится. Она не опасна, так что с ней можно не считаться – риск небольшой. Да и кто станет ее слушать? А если и станут, так не поверят – кто я и кто такая она?!

В свое время мы с Алиной поздравили новобрачных, как это принято у нормальных, цивилизованных людей. Хотя Максим о своей женитьбе дочери не сообщил, а супруга познакомиться с нами не пожелала, даже по телефону.

Но на наши поздравления они не ответили, отношения отца с дочерью порвали, объяснений не дали. Да еще и наговорили о нас «бочку арестантов», как мы выражались в детстве, еще не привыкшие к употреблению такого серьезного слова как «ложь».

Я сдержала слово, данное когда-то Максиму – молчала двадцать лет, не афишировала имя отца моего ребенка, не давала никаких интервью. Хотя никаких обязательств перед ним у меня уже не было очень давно – фактически с тех пор, как он не сдержал своего «торжественного» обещания и оставил меня с грудным ребенком без помощи и поддержки. Тем не менее, я решила оставаться верной моему слову, несмотря ни на что.

Я недоумевала – Максим хоть один раз задумался: «А что будет думать, чувствовать при всем этом моя дочь?» Судя по всему, нет. Чувства и психологическое состояние Алины в расчет не принимались вообще, были просто проигнорированы. Ведь она лишь только – «хвостик», как он выразился в интервью. А какие чувства могут быть у хвостика?

А «хвостик» между тем рос тонкой творческой натурой, чувствительной и ранимой. К тому времени моя дочь уже перешла в лицей и начала сильно тянуться к своим русским корням. Я записала ее на интенсивные курсы изучения русского языка – устные и письменные.

Алина часто задавала мне вопросы о России, изучала русскую историю, смотрела русские каналы телевидения. И вскоре активно принялась читать газеты и русские сайты Интернета. Не нужно было ходить к гадалке, чтобы понять, что скоро она натолкнется, помимо музыки, и на «эпистолярное творчество» папы.

Она по-прежнему вздрагивала при каждом телефонном звонке. Я видела, как дочка напрягается и вытягивает шею. Чувствовала, что она постоянно продолжает ждать звонка отца.

Ее состояние по-прежнему оставалось подавленным. Она не хотела никуда выходить, даже когда друзья приглашали нас в гости – казалось, она избегала людей. Лишь только продолжала ходить на занятия в консерваторию. Но теперь она несколько изменила направление – начала овладевать «модерн-джазовой» хореографией. Танцы были ее единственным развлечением.

Вечера после занятий в лицее дочка проводила в своей комнате – делала уроки, учила языки и слушала музыку. Продолжала сочинять мелодии на своей старенькой клавиатуре и подпевать себе в такт. Я видела ее тягу к музыке и надеялась, что она, как и танцы, станет ее отдушиной.

Однажды, придя с работы, снимая пальто в прихожей, я услышала, как Алина поет у себя в комнате. Пение было крайне грустным и несколько надрывным. Эту песню я никогда раньше не слышала. У меня кольнуло сердце – когда же моя девочка начнет, наконец, смеяться?

За ужином Алина призналась мне, что песню написала она сама.

– Это песня о папе, я ее посвятила ему… О том, что я чувствую… О том, что он покинул меня… Написала ее уже давно, а сейчас просто отшлифовала ее, – смущенно сказала она.

Я замерла. Тема отца уже давно стала у нас в доме сюжетом табу. Мы обе инстинктивно избегали ее. И о песне она никогда ничего мне не говорила.

– Молодец! Красивая песня. Я немного услышала, когда открывала дверь… А как ты назвала ее?

– Pardonne moi («Прости меня»).

От удивления у меня не сразу нашлись слова. Я внимательно смотрела на дочь, пытаясь понять.

– Алиночка… а за что же ты просишь у папы прощения?..

– За мою вину… Ведь за что-то он рассердился на меня? Видно, я что-то сделала не так. Иначе почему бы он прекратил со мной общаться? Я много думала, но ничего не могу вспомнить… понять…

Я похолодела. Опять все сначала! А мне казалось, что психологи добились успехов, избавили ее от этой нелепой навязчивой мысли. Все походы к ним оказались впустую…

Снова принялась убеждать дочь, что причина должна быть какая-то другая, что она тут ни при чем, никакой вины на ней нет. Но не говорила ей об отце плохо никогда. Он ее родной отец, а это на всю жизнь. Когда-нибудь она разберется, что к чему, сама.

Алина слушала меня рассеянно, погруженная в свои мысли.

– Мама, а можно я тебе ее сейчас спою? Скажешь честно, если тебе нравится или нет, хорошо? Ты ведь когда-то занималась музыкой.

– Да, Алиночка… конечно…

Дочь встала передо мной. Ее лицо стало очень серьезным и напряженным. Смотря куда-то сквозь меня, она запела а капелла. Нежно и мелодично, с большим чувством, с массой оттенков. У меня пошел мороз по коже.

Сильная песня. Сильный текст. Забегая вперед скажу, что много позже, когда Алина исполняла эту песню на своих концертах, то даже у некоторых мужчин в глазах блестели слезы. А в конце песни слезы появлялись и в Алининых глазах.

С тех пор я стала находить на ее письменном столе многочисленные листки, испещренные текстами стихов, песен. Она часто напевала в своей комнате, что-то записывала с игрушечным микрофоном на магнитофонные кассеты.

«Нужно бы купить ей что-то поприличнее», – задумывалась я.

Вероятно, тяга и даже страсть к музыке, которые так внезапно пробудились в дочери, были обусловлены генами. Но все же я думаю, что то самое интервью Максима, в котором он говорил, что не видит в дочери «ничего своего, кроме внешней похожести», сыграло свою роль. К моему большому сожалению, Алина все-таки узнала о нем. Мне кажется, что дочка (сознательно или подсознательно) захотела доказать папе, что у нее есть общие с ним черты, интересы, грани. Что, другими словами, она достойна быть его дочерью. Как парадоксально это ни звучит, но казалось, что Алина хотела заслужить, «заработать» это звание.

Время шло вперед, и мы двигались вперед вместе с ним.

В 2003 году Алине исполнилось 20 лет.

День рождения дочери «пышно» отпраздновали в доме Жака в теплой компании – вместе с моими и Алиниными друзьями.

К тому времени дочь закончила консерваторию по классу танцев – 10 лет реализации ее страсти к универсальному языку жестов. Алина выросла высокой – 1 метр 74 и поэтому, после долгих колебаний, решила, что в профессиональный балет не пойдет. Несмотря на то, что мсье Тома в последние годы настойчиво подталкивал ее к тому, чтобы она сделала танец своей профессией. Даже неоднократно вызывал меня на собеседования, уверял, что у нее есть все данные для того, чтобы стать примой. Просил уговорить дочь.

Но Алина уже сделала свой выбор – принялась интенсивно работать: писать музыку и тексты песен, для начала на трех языках (владея четырьмя), а также петь, занимаясь вокалом самостоятельно.

Параллельно дочь поступила в Сорбонну, на факультет изящных искусств. Обучение было бесплатным, и она даже получала небольшую стипендию, регулярно сдавая экзамены «на отлично».

До этого она очень мечтала учиться в Академии искусств по классу вокала и композиции. Но учеба в этой частной школе стоила достаточно дорого и была мне не по силам, вернее, «не по карману».

К счастью, в 20 лет моральное состояние Алины значительно улучшилось.

По крайней мере внешне. А что было у нее внутри, я не знала и избегала задавать ей вопросы на эту болезненную тему.

Как-то однокурсница пригласила ее на тематический вечер в дискотеку. Там она познакомилась с Давидом – интересным парнем. Инженером по звуку и одновременно ударником в группе тяжелого рока. Они понравились друг другу и начали встречаться.

А примерно через полгода произошло то, что, по логике вещей, должно было произойти. Но нет, не женитьба. Встретив музыканта, у Алины возникла радужная идея создать вместе с ним свою музыкальную группу. Что она и сделала. Так родилась рок-группа «Markize» («Маркиза»). Дочь стала ее автором-композитором и «фронт-леди» – солисткой.

Вскоре Алина записала и выпустила свой первый демонстрационный диск. К ее большой радости, он имел успех у слушателей. Музыкальные критики в тематических журналах и на сайтах очень лестно отзывались о ее голосе и манере исполнения, высоко ставя ее на французскую сцену рока.

Но главным критиком артиста всегда является публика – принимает его или нет. У Алины появилось значительное количество поклонников, «фанов», которое постоянно росло. А некоторые фанаты даже сопровождали ее в поездках по городам. За свой счет и бесплатно помогая ей в организационных вопросах.

Естественно, все это стимулировало и вдохновляло дочь, давало ей силы для того, чтобы продолжать эту нелегкую кропотливую работу.

Постепенно музыка стала настоящей страстью Алины.

Она начала регулярно давать концерты с группой в Париже и в других городах, а позднее и за границей, исполняя свои собственные песни. Ей приходилось тщательно «лавировать» – умудряться организовывать концертные турне только во время выходных дней и университетских каникул. Так как была нацелена обязательно закончить университет и получить диплом искусствоведа. Параллельно с репетициями и концертами много занималась в библиотеках.

У меня постепенно отлегло на душе – я очень радовалась, что у моей, теперь уже большой девочки появилось любимое занятие, приносящее ей радость.

Я гордилась дочерью – ее мужеством, ее приверженностью и полной отдачей своим убеждениям и любой работе, какую бы она ни выполняла.

А также ее цельностью и требовательностью к себе.

Теперь я видела Алину нечасто и очень скучала по ней. В те редкие моменты, когда мы встречались, я не могла удержаться от того, чтобы крепко прижать ее к себе, задержать в объятиях, как делала всегда, когда она была маленькой. Чтобы подольше вдыхать тонкий запах ее нежной кожи – едва ощутимый запах чайной розы, и снова мысленно объясняться ей в любви.

Но вернусь к интервью, которое Максим дал вместе с женой в 2003 году.

Должна сказать, что мои друзья переслали мне его почти год спустя после публикации – в начале лета 2004-го. Но лучше поздно, чем никогда, я решила написать опровержение в газету. Объяснить истинное положение вещей. Пресечь возможные новые вымыслы.

Редакция газеты отнеслась ко мне с уважением. Мое письмо было напечатано дословно, без каких-либо изменений.

Буквально через неделю после этого в одном из московских журналов, в разделе «Культура», появилось интервью с Максимом Дунаевским. Журналистка красочно описывала свой приезд на дачу к Максиму. Очень гостеприимный прием и угощение, чаепитие с ним и с его семьей. Главный акцент в статье стоял на том, какой Максим замечательный и порядочный человек, муж и отец. «Всем женщинам оставлял квартиры при расставании, со всеми дружит».

Мы с Алиной не упоминались, но статья, по мнению многих, производила отчетливое впечатление «заказной» – противовес моему опровержению в газету.

Все это начинало напоминать игру в пинг-понг.

А еще через несколько дней после этого мне домой позвонила корреспондент газеты «Московский комсомолец», Ирина Финякина. Предложила дать ей интервью, с целью написать о нас с Алиной статью. Я согласилась, мне уже было нечего скрывать. Должна отметить, Ирина оказалась очень умной и талантливой журналисткой. Она тонко почувствовала создавшуюся ситуацию и состояние моей дочери, очень точно все описала в своей статье. Сдержанно, но веско.

Реакции со стороны Максима не появилось. Ему нечего было возразить – в статье была лишь только правда.

В связи с этими неприятными событиями я решила позвонить Лие. Не сомневалась, что она уже была в курсе всего – у нее был большой круг знакомых, и сама она ежедневно читала газеты.

– Лия, что происходит, ты что-нибудь понимаешь? За что Максим целенаправленно чернит меня в прессе?! Нормальный мужчина не скажет такого, даже если бы все было правдой. По крайней мере ради своего ребенка, щадя его психику. А тут сплошная ложь! Ты же знаешь, что я не сделала ему ничего плохого. И денег никогда не просила, хотя, видит Бог, как нам было тяжело! Так за что он выставляет меня непонятно кем? Неужели теперь в России такое поведение – норма? За это подают в суд! Раз так, то я найду адвоката и подам!

Лия замешкалась с ответом, тяжело вздохнула.

– Ниночка, я понимаю тебя… И, конечно, это нигде не норма… ни в России, ни во Франции – нигде…

– А ты могла бы поговорить с ним? Чтобы он срочно позвонил мне? Нужно, наконец, объясниться! Это какое-то сумасшествие… Не понимаю, почему после своей женитьбы он больше не хочет общаться с нами, да еще и наговаривает на нас! Причин для этого не было – у нас были прекрасные отношения… И мы никогда не мешали его личной жизни…

– Это бесполезно. Я уже разговаривала с ним… недавно у нас возобновились отношения. Знаю про статьи… Просила Максима объясниться с тобой – у вас ведь ребенок. Но он отказался – очень взбешен тем, что ты написала опровержение в газету. Не знаю, что у него там дома происходит – я и сама его больше не узнаю…

– Он очень взбешен?! Интересное дело! Ему, значит, можно публично порочить меня, а я не имею права возразить? Если он не хотел, чтобы кто-то узнал правду, то не надо было рассказывать обо мне небылицы! Он думал, что я молча позволю ему марать мою честь?!

– Нина… я все понимаю, но не могу ничего поделать… помочь… Очень люблю Алиночку и очень сочувствую вам, но не могу встать на вашу сторону… Он мой двоюродный брат, я не могу ссориться с ним… У меня кроме него и Саши в Москве больше никого нет. Ты должна понять меня…

– Да, Лия, конечно… я понимаю… Очень рада, что у вас все наладилось. Всего доброго!

Я повесила трубку. От возмущения горело лицо. Я была вне себя. Он «очень взбешен»?! За что боролся, на то и напоролся, разве не так? И как же тогда на все это должна реагировать я?

Через минуту, в сердцах, набрала номер инюрколлегии на Тверской, найденный в Интернете. Мне передали одного адвоката. Объяснив ситуацию, я попросила совета. Адвокат выслушал меня и сразу же предложил подать иск о признании отцовства и алименты. Алине тогда уже исполнилось двадцать лет, но он сказал, что это не играло роли. По закону у нее еще оставались права на обязательную отцовскую помощь, она могла еще продолжать учиться.

Но когда я вечером рассказала об этом дочери, она категорически отказалась, вскричала:

– Нет, нет, мама! Не делай этого! Я не хочу!

Через несколько дней после моего телефонного звонка Лие вечером зазвонил телефон. Это была она сама. Очень сдержанно и лаконично попросила у меня Алинин домашний номер. Дочка уже жила отдельно от меня, с 18 лет мы снимали ей однокомнатную квартиру. Я дала номер, не задавая вопросов, – возникло ощущение, что Лия была не одна. Она разговаривала со мной не так, как обычно, а как-то холодно и отстраненно. Я почувствовала, что все это неспроста. Скорее всего Максим находился рядом с ней.

А десять минут спустя у меня снова раздался телефонный звонок. На этот раз это была Алина. Ее речь было трудно понять от избытка эмоций, восклицаний.

– Мама! Суперновость! Только что звонила Лия! Папа снова хочет общаться со мной! Лия дала мне его мобильный телефон, сказала, что он ждет моего звонка!

– Хорошо, Алина, очень рада за тебя… Только почему Лия дала тебе его номер? Почему он сам не позвонил тебе, если хочет снова общаться?…

– Я не знаю… но это не важно! Главное, что папа снова хочет увидеть меня! Так сказала Лия!

Я задумалась. Странно… Что бы сие означало?

Мне что-то не очень верилось в искренность такой внезапной метаморфозы. Если бы это произошло до моего разговора с Лией, я бы подумала, что Максим осознал, что поступил неправильно, решил все исправить. Но тут… Было слишком похоже на то, что Лия рассказала Максиму о моих намерениях, и он решил отбить мне желание подавать в суд. Все это очень сильно смахивало на «ход конем».

И все же снова взяла верх моя привычка думать о людях лучшее. Промелькнуло в мыслях, как я теперь понимаю, наивное предположение – а что, если Максим все-таки понял свою ошибку?

Как бы там ни было, решила, что не имею права высказывать Алине своих сомнений. Она уже взрослая, пусть объясняется с отцом сама. К тому же я могу ошибаться.

Но меня не оставляла мысль: все же почему, если Максим искренен в своих намерениях, он не позвонил дочери сам? Зачем ставить девочку-студентку в такое положение, чтобы она тратила немалые деньги в то время, как не работает и у нее их практически нет? В то время телефонные звонки за границу и особенно на мобильный телефон (они тогда уже вошли в быт) стоили очень дорого. А отец ведь знал о студенческом положении дочери от своей сестры.

Мы с Лией обсуждали эту тему.

Но все-таки я пыталась найти какое-либо позитивное объяснение, оправдание этому. Возможно, Максим хочет быть уверен, что Алина пойдет на восстановление отношений, поэтому предложил, чтобы позвонила она. А теперь как только позвонит, он предложит ей положить трубку и перезвонит сам, чтобы не заставлять ее тратиться. Так всегда поступал с нами Жак.

На следующий день после пробуждения сего «вулкана» дочь позвонила мне снова. Вся на подьеме, вся на эмоциях.

– Мама, я только что звонила папе! Мы очень долго разговаривали, он расспрашивал меня обо всем на свете! Все замечательно! Папа сказал, что приглашает меня к себе в гости вместе с Давидом! Дней на десять. Сказал, что познакомит меня с моей маленькой сестричкой Полиной. Я так рада, что скоро увижу его снова! Только очень волнуюсь…

– Я тоже рада за тебя… А когда ты собираешься в Москву?

– Мне хотелось поехать на свой день рождения в августе, но папа сказал, что он еще будет в Лос-Анджелесе, у него там есть другой дом. Предложил приехать в сентябре, тогда и отпраздновать. Папа сказал, что будет лучше, чтобы Давид приехал со мной, чтобы я не оставалась одна, если они с женой будут заняты. Нам нужно будет как-то организовать отпуск – мне в университете, а Давиду на работе.

– Хорошо, Алиночка… Ты говоришь, что вы долго разговаривали? Это будет дорого стоить. Папа не предложил перезвонить тебе?

– Нет, мама… Но ты же понимаешь, я не могла сказать ему об этом… это было бы мелочно…

– Да, конечно…

Дочь права, но… Я уже ежемесячно оплачивала ее квартиру в Венсене, давала сколько могла ей на карманные расходы. Подумала, что теперь мне придется еще оплатить крупный телефонный счет и, возможно, последующие – Алина наверняка захочет звонить отцу регулярно. Это снова осложнит мою финансовую ситуацию. Но, может быть, Максим в дальнейшем все-таки сам будет звонить ей? Очень хотелось верить в это, но сомнения все же перевешивали мой обычный оптимизм. Сомневалась, но твердо решила ничего не говорить дочери, не портить ей радость. Понимала, насколько для нее это было важно.

Алина с энтузиазмом принялась готовиться к поездке в Москву.

Ликовала, летала как на крыльях, мечтала, что подружится с женой Максима и с ее девочками. Естественно, встал вопрос о подарках. Алина не хотела, чтобы это были банальные сувениры. Объяснила мне, что хочет «по-настоящему» сделать что-то очень приятное своей «новой семье». Очень надеялась, что ее примут в эту семью. Поэтому подарки тщательно выбирала она сама, а я сопровождала ее в бутики в качестве «банкира».

Для папы дочь выбрала красивый двусторонный шарф из шелка и шерсти

«Nina Ricci». Забавно то, что не так давно на одной из выскочивших в Интернете «светских» фотографий я увидела Максима в черном костюме с бабочкой и с этим темно-синим шарфом на шее, с замысловатыми узорами абрикосового цвета на шелковой стороне. Я не могла не узнать его.

Для жены Максима – флакон концентрированных духов «Christian Dior».

Для маленькой Полины Алина купила красивую розовую курточку «Barbi», отделанную серебром, а для старшей дочери Марины – модную молодежную сумочку.

У моей девочки был совершенно счастливый вид – она предвкушала радостную встречу и знакомство. И я тоже невольно радовалась, глядя на нее.

10 августа мы очень весело отпраздновали дочкин день рождения – 21 год!

Собралось много гостей: Алинкины и мои подруги, бабушка, несколько женатых пар и, конечно, Давид. Еще одна моя подруга даже приехала на этот праздник из Москвы. Я смотрела на дочь, и сердце таяло – такой сияющей, расцветшей, как цветок, стала она. Какие тут могут быть мысли о телефонных счетах, о непредвиденных расходах, если разговоры с отцом так волшебно преобразили ее!

Через две недели Алина улетела с Давидом в Москву.

Она очень волновалась перед отъездом. Ее волнение передалось и мне. Ведь она не видела отца целых семь лет! Нужно все восстанавливать сначала. Постепенно и терпеливо, а это непросто. Да и как сложатся отношения с его женой и ее дочками?

В тот же вечер раздался звонок из Москвы. Звонила Алина. Радостно сообщила мне:

– Мама, я уже в Москве, у папы! Он разрешил мне позвонить тебе на минутку! Целую вас с бабушкой!

– Спасибо, Алиночка, мы тоже целуем тебя! И поблагодари за меня папу!

Алинка отключилась, а я еще продолжала держать трубку в руке…

От ее звонка сразу стало тепло на душе. Молодец, что догадалась позвонить. И Максим молодец, что разрешил – он знает, что я волнуюсь за дочь.

В работе, в повседневных делах дни пролетели быстро. И вот Алина вернулась.

Мы с ней не увиделись по приезде – она сразу поехала к себе домой.

Она заезжала к нам нечасто, в основном чтобы повидаться с бабушкой или всем вместе поужинать. С раннего возраста была самостоятельной. Наше с ней общение чаще всего происходило по телефону или изредка в каком-нибудь кафе – выпить чашечку ее любимого Capuccino и обменяться новостями.

Так и на этот раз, после посадки самолета она лишь позвонила мне из аэропорта, как я ее просила. На мои вопросы ответила лаконично, что да, все хорошо, что довольна поездкой. Нет, ее день рождения не отмечали, не получилось. Но что папа был с ней «очень хорошим и внимательным» и что «с женой папы тоже все нормально». Также что ей «очень понравились маленькая сестричка Полина и старшая дочь Марины, Мария».

– Мама, не волнуйся за меня, папа такой замечательный! Кроме того, ему понравился мой альбом «Transparence» – песни, которые я написала! Я подарила ему один экземпляр, с посвящением! Папа сказал, что гордится мной!

Действительно, незадолго до этого Алина с группой записала свой первый альбом. В него вошла кавер-версия на отцовскую песню «Позвони мне, позвони». А также две песни, написанные ею лично и посвященные ему: «Pardonne moi» и «Will you be Here». В этих песнях дочь искренне и трепетно обращалась к отцу.

«Ну, слава богу, наконец-то все сложилось!» – с облегчением подумала я.

Признаться, я даже удивилась, что в Москве все прошло настолько гладко. Но, естественно, была этому очень рада. Видимо, Максим осознал, что дочь искренне любит его и нуждается в общении с ним. И его жена, наверно, тоже поняла это, приняла Алину в свою семью, спасибо ей…

Я почувствовала большую признательность им. Задумалась о том, чтобы пригласить их с девочками во Францию. Прикидывала, как все организовать, где поселить, что показать. Вот тут мог очень пригодиться просторный дом Жака.

По возвращении в Париж воодушевленная Алинка принялась писать песни для нового альбома, а на своих страничках в социальных сетях поставила фамилию Дунаевская.

– Папа сказал, что теперь я могу повсюду подписываться фамилией своей семьи! – радостно улыбалась она.

Время шло. Дочь продолжала звонить отцу, просила о новой встрече.

Вторая поездка в Москву состоялась ровно через год. На этот раз Алина летала туда одна. Вернувшись неделю спустя во Францию, дочь радостно сообщила мне по телефону:

– Мама, мы разговаривали с папой «по душам», и он сказал, что признает меня дочерью официально, через суд. Ездили для этого к его адвокату, и тот попросил прислать несколько оригиналов документов – свидетельство о рождении и еще что-то – дал список. Нужно, чтобы ты их разыскала, я заеду за ними!

Я собрала, что было указано, а Алина переслала все отцу и принялась терпеливо ждать.

Мне казалось, что Максим искренне решил восполнить все пробелы, как обещал когда-то. Проявить отцовские чувства и серьезность его отношения к дочери. Но проходили месяцы, а затем и годы, а дело с признанием почему-то затянулось на неопределенный срок.

Тогда я еще ничего не знала и даже не догадывалась почему.

С одной стороны, складывалось впечатление, что у отца и дочери восстановились добрые отношения. Алина всегда говорила о нем в восторженных тонах и выражениях. А с другой, какие-то моменты, о которых дочь мимоходом упомянула мне в телефонных разговорах, показались мне странными.

В течение четырех лет общения с отцом Алина всегда звонила ему сама. Дома жена папы Марина большей частью отвечала, что его нет дома. Тогда Алина, из вежливости, беседовала с ней и девочками, а когда их не было, с няней или с домработницей. Всем оставляла сообщения для папы с просьбой позвонить ей, но он никогда не перезванивал. Ей приходилось подолгу дозваниваться до него домой и на мобильный, пока папа, наконец, не отвечал ей. Тогда они снова разговаривали продолжительное время. Отец никогда не предлагал перенабрать ее, а она не осмеливалась попросить его об этом.

Дочери каждый месяц приходили «весомые» телефонные счета. Поскольку Алина все еще была студенткой, то их, естественно, приходилось оплачивать мне.

За четыре года общения отец позвонил дочери в общей сложности три или четыре раза – на день ее рождения. И даже когда он поздравлял ее несколько дней спустя после события, Алина все равно с восторгом сообщала мне это.

– Все-таки папа вспомнил, что у меня день рождения! И не важно, что с опозданием…

С 2004 до 2008 года Алина видела отца ровно 4 раза. Я с некоторым удивлением констатировала, что так же, как и в случае с телефонными звонками, к их совместным встречам стремилась только дочь. Она как-то проговорилась мне, что каждый раз ей приходилось по несколько месяцев «уговаривать папу», чтобы он согласился на ее приезд в Москву. Сам же он отказывался приехать в Париж или принять ее на Лазурном Берегу, в Италии, когда с женой приезжал туда в отпуск.

Очень скучая по отцу, Алина продолжала регулярно звонить ему и просить о новой встрече. После длительных переговоров он, наконец, соглашался, чтобы она приехала на неделю. Тогда дочь снова начинала «летать на крыльях», в ее глазах снова появлялся счастливый блеск.

Я не чувствовала искреннего интереса отца к дочери, но ничего не говорила ей, по-прежнему считая, что свое мнение должна держать при себе. Тем более, что Алина всегда говорила мне, что ее пребывание у папы проходит хорошо. Вообще, дочь всегда очень дозировала информацию, и я чувствовала, что она недоговаривает мне. Но я доверяла ей и не задавала лишних вопросов, надеясь, что если понадобится помощь, то она сама обратится ко мне.

К тому же у меня была своя многообразная жизнь и свои заботы – работа, дом, мама, Жак, друзья, поездки…

Что касалось моей профессиональной деятельности, то я продолжала работать для разных престижных марок, но уже только по временным контрактам. Так как в связи с растущими кризисом и безработицей во Франции фирмы практически перестали давать постоянные.

Им было гораздо выгоднее постоянно менять людей или предлагать человеку один-два временных контракта, прежде чем распрощаться с ним, наняв другого на тех же условиях.

Это было рискованно для работающих – не было никакой уверенности в завтрашнем дне. Лишало чувства безопасности, которое всем нам так важно.

Это только со стороны кажется, что во Франции «рай». «Соседская лужайка всегда кажется более зеленой». На самом деле жизнь во Франции совсем не простая и очень дорогая. Здесь гораздо более приятно провести отпуск, чем жить постоянно.

А налоговые инстанции здесь просто «душат» людей, как говорят сами французы, ежегодно увеличивая проценты. Поэтому многие люди, в особенности располагающие большими средствами, переезжают жить в другие, «менее обремененные» поборами страны.

Но все же у каждой медали есть оборотная сторона, и во временных контрактах тоже. Они создавали мне некоторые удобства. По окончании контракта у меня появлялось право на пособие по безработице. Помимо этого, в перерыве между двумя контрактами я могла свободно перемещаться. В частности, регулярно приезжать в Москву, что для меня всегда было очень важно.

Обычно у меня не было очень больших перерывов в работе. Работая, я параллельно продолжала искать новый контракт. А найдя его, действовала по проверенному принципу – работать в полную силу и по возможности лучше других, не считаясь со временем, чтобы получить рекомендательное письмо.

И это приносило свои плоды – некоторые фирмы продлевали мне контракты или позднее звонили мне снова, предлагая новый, уже хорошо зная меня.

Особенно мне запомнились три года работы в знаменитом отеле «Ритц» на Place Vendôme. Этот отель всегда славился своими легендами. Там работал признанный самым лучшим в мире, бармен-англичанин Коллин, готовящий исключительные коктейли. О нем часто писали в газетах. Простой и милый человек, он часто приглашал меня в свой бар «Хемингуэй», который когда-то открыл в «Ритце», угощая изысканными безалкогольными коктейлями или не менее чудесными сортами кофе с крошечными птифурами.

Оттуда в далекий трагический вечер вышла на улицу Cambon и села в черный «Мерседес» английская принцесса Диана c Доди Аль Файедом, сыном владельца отеля, так нелепо погибшая в тоннеле под площадью Alma.

Там проживала знаменитая, мифическая Габриэль-Коко Шанель, в апартаментах которой я побывала. В них, помимо статуэток лягушек и львов (она была Львом по знаку зодиака), стилизованных снопов пшеницы, предметов из горного хрусталя и ширм китайского мастера Короманделя, мое внимание особенно привлекла русская расписная шкатулка, очень похожая на палех, подаренная несравненной Габриэль-Коко композитором Игорем Стравинским, переехавшим в ту эпоху со своей семьей во Францию. Он был очень влюблен в эту необыкновенную женщину, а она, принимая его знаки внимания, всячески поддерживала его и даже помогала материально. Русским иммигрантам «первой волны» приходилось тяжело зарабатывать себе на жизнь. Хотя, конечно, и не только «первой».

В отеле «Ритц» постоянно останавливались голливудские звезды и даже коронованные особы со всего мира, с которыми мне было любопытно пообщаться. Каждый раз это был новый культурный и эмоциональный штрих, обогащающий мой опыт деятельности в этой магической обители, наполненной своим совершенно особым, уникальным духом. Там я познакомилась с очень приятными людьми, русскими клиентами, ставшими впоследствии друзьями.

Там мне довелось пообщаться с моей любимой актрисой, чувственной Кейт Винслет, с нелюбимой Мадонной, с импозантным Карлом Лагерфельдом, с милой и непосредственной Кейт Мосс (агент которой выпросил ей в подарок платье «Валентино» из моего бутика), с эксцентричным Жан-Полем Готье, с озорным Джонни Деппом, переодетым в пирата, с харизматичным Робертом Редфордом, с вечно женственной Катрин Денев, с обаятельным Ричардом Гиром, с харизматичным Жаком Шираком, который каждый раз при встрече радушно жал мне руку, и со многими-многими другими публичными личностями, артистами и политиками.

В «Ритце» у меня был постоянный рабочий контракт, но, к сожалению, он автоматически закончился, когда отель закрылся на длительный ремонт, борясь за звание «паласа». И что-то говорит мне, что его владелец, Мсье Аль Файед, сделает все возможное и невозможное, чтобы добиться этого.

Шел 2008 год.

К этому времени Алина получила университетский диплом и устроилась на работу. Но продолжала писать песни для нового альбома и репетировать по вечерам – днем нужно было зарабатывать на жизнь. Меня беспокоило то, что она слишком много работала, очень уставала. Но, видя какое удовольствие ей приносила работа над своими песнями и концерты, понимала, что это был ее выбор, который меня не касался. Я старалась не мешать, а поддерживать ее по мере возможности.

В августе моей доченьке должно было исполниться 25 лет. Во Франции эта дата называется «Quatrinette» («четвертинка»), считается очень важной и отмечается особо торжественно. Поэтому Алина решила отпраздновать ее дважды – 10 августа со мной, с бабушкой и с моим другом, а 11-го со своей музыкальной группой и с многочисленными друзьями.

День рождения в узком семейном кругу прошел, как обычно, очень весело.

Я «организовала» красивый и «вкусный» стол c массой деликатесов. Очень хотелось, чтобы этот день навсегда запомнился дочери.

Алина без конца открывала свой мобильный телефон – читала приходящие смс-сообщения от друзей «с четырех концов света». Но под конец вечера дочь заметно опечалилась, и я сразу поняла почему. Не пришло лишь одно сообщение – от папы.

Но через три-четыре дня она радостно сообщила мне по телефону, что «папа только что позвонил и поздравил» ее. Сказала также, что он согласился принять ее – отметить эту знаменательную дату вместе с ним. Но не в августе, а позже, в октябре. Намекнул даже, что на этот раз собирается подарить ей машину – то, что он уже неоднократно говорил, но не смог сделать в прошлые годы.

В октябре, как было условлено, дочь улетела в Москву.

А вернулась заметно подавленной. Рассказала мне, что в августе умерла Лия, но что папа сообщил ей это только после ее приезда, в октябре. Алина была очень расстроена и немногословна. Естественно, я отнесла ее состояние за счет этого печального события. Но удивилась – почему отец не поставил дочь в известность тогда, когда это случилось? Ведь так принято. Тем более, хорошо зная, как Лия любила Алину, и что племянница отвечала ей взаимностью. Ведь было бы естественно, чтобы она приехала проводить, по традиции, тетю в последний путь. Или же… это было кому-то нежелательно?

Так же, как и дочь, я очень расстроилась, узнав о смерти Лии. С ней у меня с самого начала сложились добрые отношения. Мне было очень жаль, что она ушла из жизни в еще достаточно молодом возрасте. Вероятно, не перенесла кончину мужа, который ушел незадолго до нее. Так исчез последний человек из семьи Максима, относившийся к нам с теплом.

В тот же непростой период у меня случилась беда с мамой. Ее неожиданно разбил паралич.

Делая до этого все возможное для ее здоровья, я пришла в полное смятение. Тем более что ничто не предвещало этого. Срочно вызвала пожарников (во Франции это они оказывают первую помощь), которые отвезли ее в больницу, где ей срочно сделали две операции. После реанимации ее выписали домой.

В течение нескольких месяцев мама очень медленно приходила в себя. Уже через неделю-две, с моей помощью, начала вставать. Но руки и ноги работали очень слабо – она не могла даже держать вилку или стакан. Я кормила ее с ложечки, давала всевозможные витамины.

И вот как-то утром произошло чудо! Совсем так, как это иногда показывают в кино. Мама проснулась, улыбнулась и вдруг сама медленно встала с постели.

Я занимаюсь мамой уже очень много лет. Некоторые знакомые удивляются, спрашивают, почему я пошла на это, несмотря на все трудности и ограничения. Сказать, что я люблю ее, было бы слишком однозначно. Но если кто-то видел пронзительный спектакль Анатолия Эфроса «Дальше – тишина» с великолепной актрисой и гранд-дамой – Фаиной Георгиевной Раневской в главной роли, тот поймет все без объяснений.

Время шло. С тех пор, как Алина вернулась из Москвы, она по-прежнему была немногословна. Говорила лишь, как обычно, что «все было хорошо», что была очень рада встрече с отцом. И все. Я регулярно общалась с дочерью по телефону, но не задавала ей вопросов об их отношениях. У меня были свои дела, личная жизнь. Я лишь только радовалась тому, что их общение продолжалось, ведь это было так важно для дочери.

Как вдруг однажды вечером мне позвонил Давид и попросил о встрече «по очень важному вопросу». Я, естественно, согласилась. Пригласила его к себе. Давид был необычно серьезен, напряжен. Я удивленно смотрела на него, теряясь в догадках. Таким его раньше никогда не видела. Он замялся, потупил глаза и затем глубоко выдохнул, как будто приготавливаясь взять трудный барьер.

– Нина… Алина запретила мне что-либо рассказывать, но я вынужден поговорить с вами – у меня нет другого выхода! У нас группой сейчас готовится большое турне. Мы должны усиленно репетировать, а я вижу, что Алина не в состоянии. Она сама не своя – после своей недавней поездки в Москву. На репетициях рассеянна, не может сконцентрироваться, на глазах слезы. В общем… дело в том, что отец снова порвал с ней отношения! Что с ним произошло, она не знает и не может понять. На самом деле все ее поездки к отцу проходили совсем не так приятно, как она вам это говорила! Мне она все сказала, но я и сам был свидетелем того, как плохо обращалась с ней жена ее отца!

Мне стало не по себе, бросило в озноб. Снова какой-то кошмар…

Почему дочь ничего не рассказывала мне?! Верно говорят, что все тайное становится явным рано или поздно, вот и подтверждение!

Я за минуту собралась, схватила сумку, ключи от машины и полетела к Алине.

Дочь опешила от моего неожиданного появления без предупреждения – у нас так было не принято. Под моим давлением она созналась, что ничего не рассказывала мне, так как не хотела расстраивать меня. Боялась также, что если я узнаю, то стану отговаривать снова ехать к отцу. А ей очень хотелось продолжать видеться с ним.

– Совершенно ничего не понимаю, что снова произошло с папой! Почему он на меня рассердился? – В ее глазах стояли слезы.

Я же продолжала настаивать на том, что хочу услышать правду, и только правду. Алина разрыдалась. После долгих колебаний она рассказала мне подробности ее поездок к отцу. То, что я узнала, глубоко потрясло меня.

В самый первый приезд дочери к отцу Максим приехал в аэропорт встречать ее и Давида вместе с женой Мариной. Алина, естественно, надеялась на теплый семейный прием, но, к ее удивлению, как только они вошли в квартиру, началось «выяснение отношений».

Алине учинили допрос – почему я рассказала в интервью журналистке из газеты «Московский комсомолец», что у дочери на почве депрессии, вызванной резким исчезновением отца, развилась анорексия. Это было чистой правдой. Я дала это интервью на полном основании, как опровержение высказанной публично лжи обо мне, оставляя за собой законное право рассказать истинное положение вещей, хотя бы часть его.

Но Марина настойчиво продолжала атаковать мою дочь, хотя она была тут совершенно ни при чем и даже ничего не читала (я стремилась избавить ее от лишних негативных эмоций). Внушала Алине, что в том, что отец внезапно исчез из ее жизни и не общался с ней семь лет, нет ничего особенного!

Что дочь не могла из-за этого страдать!

Что у нее не могло быть из-за этого анорексии и приверженности к одежде черного цвета!

Марина устроила ей настоящий «прессинг», обвиняя меня во лжи и внушая моей дочери, что всего этого не было, не могло быть. Как будто она знала лучше Алины, как она прожила те семь лет и что она чувствовала по отношению к отцу!

Помимо прочего, Марина резко бросила ей:

– Твоя мать дура, и журналистка, которая писала интервью, тоже дура!

Потрясенная таким «гостеприимством», такой грубостью, дочь попыталась встать на мою защиту, попросив Марину не оскорблять меня, «не говорить о маме плохо». Но Марина продолжала расходиться и давить на нее.

У меня напрашивается очевидная догадка: Марина решила, что дочь должна понести наказание за меня – за то, что я открыто сказала правду. За невозможностью сделать это со мной. Пригласила Алину «в гости» для расправы, а вовсе не для того, чтобы установить добрые семейные отношения.

На Давида внимания не обращали – он был «мебелью», так как ничего не понимал по-русски. Но, даже несмотря на незнание русского языка, он очень быстро почувствовал неприязненое и даже враждебное отношение Марины к дочери ее мужа. Тоже чувствовал себя неловко и старался поддержать свою девушку, как мог.

Алина была ошеломлена, очень расстроилась – она столько лет не видела отца, так ждала этого радостного события, трепетно готовилась, а тут такое!

Под таким агрессивным напором совсем растерялась, не зная, как ей быть, что отвечать. Ведь спорить с Мариной и что-то доказывать неизбежно создало бы конфликт, а она ведь приехала в радужных мыслях о том, что папа, наконец, понял, как ей его не хватало, поэтому и решил наладить отношения. Возможно, если бы дочь выросла в России, то быстро нашла бы способ парировать подобные обвинения. Но за долгие годы жизни во Франции у нее сложилось иное видение вещей, иной менталитет. Алина была просто парализована всем происходящим.

Возможно, в тот самый первый вечер в гостях у папы все закончилось бы большим скандалом и досрочным возвращением Алины домой, если бы не вмешался Максим и не усмирил жену. По словам дочери, позднее он также гасил конфликты, которые провоцировала его супруга.

Следующий день стал мирной передышкой. К приятному удивлению Алины, Марина предложила ей пройтись вместе по магазинам в коммерческом центре.

Алина воспряла духом, надеясь, что Марина изменит к ней свое первоначальное отношение. Но, увы, это явилось лишь затишьем перед вскоре грянувшей бурей.

Отец часто отлучался из дома по работе, и тогда до его возвращения Алина оставалась в квартире с Мариной. Возможно, отчасти поэтому, зная настрой своей жены, Максим обычно предлагал Алине поездить самой по Москве и даже давал ей деньги на карманные расходы. Так как дома, в отсутствие мужа, Марина не стеснялась высказывать Алине крайне неприятные вещи прямо в лицо. Подтрунивать, а временами и просто открыто издеваться над ней.

Марина критиковала практически все – лицо, фигуру, акцент и даже музыкальный альбом-диск, который дочь привезла, чтобы показать папе написанные ею песни. Критиковала Алинин голос и манеру исполнения, говорила, что «певица из нее навряд ли получится». И что неприлично, «нечего отца искать» в ее возрасте.

Безапелляционно заявила Алине, что она – «нежеланный ребенок», что Максим «никогда не хотел» ее. Как будто она могла достоверно знать, чего хотел или не хотел ее будущий муж в 1981 году!

Как будто была полноправной участницей наших отношений в ту далекую эпоху и в курсе всей подноготной.

И, наконец, при каждом удобном случае она давала понять Алине, что, вообще, не считает ее дочерью мужа. Что дочь на него не похожа, что нос и волосы у нее «совершенно не такие, как у него». Как будто знала, какие волосы были у него в юности.

И еще многое-многое другое – всего не перечислить, да и нет желания.

У меня в голове не укладывается до сих пор, что взрослая, сложившаяся женщина и мама двоих детей была способна говорить такие вещи молоденькой девушке, приехавшей увидеть отца после семилетнего ожидания!

К тому же, я читала в прессе, Маринина старшая дочь Мария тоже является внебрачным ребенком. Как бы отреагировала Марина, если бы кто-то сказал нечто подобное ее дочери?

Нетрудно себе представить, что чувствовала при таком отношении к себе Алина. Обидеть ее, причинить ей боль было очень легко и просто. Тем более, что она находилась не у себя дома, как ей это прозрачно давала понять папина жена.

Это она была хозяйкой положения и вволю пользовалась этим.

После того как Алина много лет не видела отца, ей нужно было как будто снова знакомиться с ним. И не только с ним, но и с его нынешней семьей, которую она никогда не видела раньше, но с которой она искренне надеялась подружиться. Поэтому со своей стороны делала все, что могла, чтобы избежать конфликта, – терпела унижения и насмешки Марины – ради папы.

Конечно, Алина порядком приуныла от неприятия – погрустнела, стала скованной. Старалась лишний раз промолчать, не отвечать Марине на ее колкости и провокации, чтобы не обострять с ней отношения. Главным для нее было, чтобы встречи с отцом продолжились, чтобы она смогла в будущем снова приехать повидать его.

– Максим сделает все, что я ему скажу! – жестко заявляла ей Марина. – Он ничего никогда не сделает для тебя без моего согласия!

Похоже, именно так оно и было. Алина недоумевала и, видя неприязненность жены отца, замыкалась в себе.

Что же касается отца, то, по словам дочери, он проявлял гостеприимство – приветливо относился к ней и к Давиду. Показывал город, прокатив их на машине. Пригласил в ресторан и в театр, а также к себе на дачу. Вчетвером – Марина всегда находилась с ними.

Несмотря на сложности с Мариной, Алина очень радовалась возобновлению отношений с папой. А стоило ему сказать дочери, что у нее хороший голос, интересный тембр и прекрасный слух, как все колкости папиной жены отходили на задний план. Вечером, когда Максим приезжал домой, все было гладко. Он умел сглаживать острые углы. А однажды даже вспылил, когда Марина при нем двусмысленно произнесла, что ей непонятно «в кого у Алины вьющиеся волосы? У Максима таких никогда не было…».

– Марина, прекрати! У меня в юности тоже вились волосы!

Алина была очень признательна отцу за защиту и прирастала к нему душой все больше и больше.

– Папа действительно очень хороший человек! – позднее неоднократно говорила мне дочь.

Как-то, будучи занятым в выходные дни, Максим предложил Алине с Давидом съездить на уик-энд в Санкт-Петербург, посмотреть город. Алина очень обрадовалась этой идее – она никогда до этого не была на моей родине, в этом прекрасном городе-музее, о котором я ей много рассказывала.

Неожиданно Марина вызвалась поехать туда вместе с ними. Алина обрадовалась, подумала, что это будет приятная возможность сблизиться и подружиться с папиной женой по-родственному.

На месте все прошло хорошо. Погуляли по городу, посмотрели достопримечательности и затем возвращались ночным экспрессом обратно в Москву. Перекусили в вагоне-ресторане. Там Марина заказала для себя графинчик водки, выпила содержимое и… «завелась» – принялась снова подтрунивать над Алиной. Но дочь старалась не реагировать на провокации, только улыбалась. Вероятно, это взбесило Марину.

Сцена произошла, как только они втроем вернулись в купе. Совершенно неожиданно и без какого-либо объяснения Марина вдруг накинулась на Алину – яростно принялась обвинять ее в корысти, утверждала, что видит ее «насквозь».

– Я знаю, зачем ты приехала к отцу – ради денег и наследства! Но имей в виду: ты ничего не получишь, все достанется моей дочери!

Требовала от Алины, чтобы она «призналась». Обвиняла ее так же голословно, как и когда-то меня в своем интервью в одной московской газете. По-видимому, выпитый алкоголь явился катализатором взрыва накопившейся враждебности, которую она испытывала к падчерице. А Максима, к сожалению, не было рядом, чтобы пресечь это. Мне все же кажется, что даже он не потерпел бы такого откровенного бесчинства.

Дочь разрыдалась и попыталась объяснить Марине, что она ошибается, что все это не так. Что она очень истосковалась по отцу за годы разлуки, что любит его, поэтому и приехала, когда он пригласил в гости. Но ее слова, казалось, еще больше распаляли Марину.

– Все будет моей дочери Полине! – не слушая Алину, продолжала кричать она.

Вероятно, забыла, что ее муж еще жив, и уже хотя бы поэтому было крайне неприлично, недопустимо поднимать подобную тему.

Совершенно очевидно, Марина воспринимает Алину исключительно как своего конкурента. Видимо, ей трудно понять, что человека вообще и тем более отца можно любить не ради денег, а просто так. И она постаралась убедить в этом Максима.

Нет необходимости описывать тяжелое моральное состояние дочери после этой агрессии в поезде. По возвращении в Москву, после долгих колебаний, она все же решила рассказать отцу, что произошло. Объяснить ему, что Маринины подозрения неправильны, что она ехала к нему с совершенно чистыми намерениями. Что подобные, циничные мысли даже никогда не возникали в ее голове.

Обычно Марина постоянно находилась рядом с ними, но в тот момент, когда она долго разговаривала по телефону, Алине удалось рассказать отцу про эпизод в поезде. Максим расстроился, посоветовал: «Не обращай внимания… просто она была пьяна…». Так-то оно так, но только не зря народная мудрость гласит: «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке»!

Похоже, после того, как все разошлись на ночь по комнатам, Максим объяснился с женой по поводу происшедшего. Так как в тот приезд Марина больше открыто не атаковала падчерицу. А через несколько дней Алина с Давидом улетели обратно в Париж. Дочь решила ничего не рассказывать мне и попросила об этом также и своего друга.

В последующие три раза она возвращалась к отцу одна – раз в год, на неделю или десять дней. По-видимому, эти встречи совсем не планировались отцом, так как каждый раз Алине приходилось очень подолгу уговаривать его о новой встрече.

Подобных сцен со стороны Марины больше не было, но Алина все же постоянно ощущала ее неприязнь – по ее отдельным фразам, насмешкам, намекам, уколам.

При каждом удобном случае жена отца критиковала ее внешность – лицо и фигуру, а также манеру одеваться и ее вокальные данные.

Не удержалась от этого даже во время торжественного банкета, посвященного шестидесятилетнему юбилею Максима. Тогда, в 2005 году, дочь ненадолго приехала поздравить отца. В разгар празднования, после многочисленных тостов, Марина почему-то принялась изучать Алинино лицо, а затем сказала ей с саркастической улыбкой, указывая на одну из молодых женщин, присутствующих в зале:

– Смотри! Вот, например, у нее, можно сказать, с внешностью все в порядке. А у тебя маленькие глаза и большой нос!

Алина по-прежнему молчала, не зная, что ответить на это – не привыкшая к атакам, тем более касательно внешности человека, которая ему дается свыше. Она больше привыкла к комплиментам в свой адрес, и ей было совсем удивительно услышать такое от папиной жены. И не понимала, почему, за что Марина постоянно стремилась задеть, «сломать», унизить ее, причинить ей боль? К тому же Марина ведь венчалась с мужем в церкви. Тогда как можно жить, культивируя зло, попирая заповеди Божьи? Конечно, Алина не смогла бы обсуждать эти вопросы во время праздника, посвященного ее отцу.

Поэтому дочь снова смолчала, но ее настроение было испорчено в который раз.

О себе же хозяйка дома всегда отзывалась в превосходно-возвышенных тонах, давая понять Алине, что они с ней находятся на разных социальных, эстетичных и прочих уровнях.

Однажды в разговоре Марина сказала, что она в России считается «звездой».

На Западе такое звание предполагает какие-то достижения в артистической или в смежной области, а дочери было известно, что Марина не работает, является домохозяйкой. Алина подумала, что, возможно, она недавно создала какой-то творческий проект. Поэтому искренне поинтересовалась, в какой именно области она является «звездой». Этот вопрос Марине почему-то не понравился, она обрезала: «Звезда и все!». Алина так и не поняла, почему ее естественный вопрос вызвал такую резкую, негативную реакцию. Но не стала заострять на этом внимания, продолжала относиться к жене отца уважительно и дружелюбно.

Узнав, что отец в своем интервью назвал Марину «музыкантом», и в надежде найти общие интересы, Алина как-то попросила ее что-нибудь сыграть на стоящем рядом белом рояле в гостиной. Марина отказалась, сославшись на свои ногти, которые ей «мешали». Обычно музыкантам они не мешают и тем более на домашнем уровне.

Были и другие эпизоды, по которым было понятно, что папина жена установила дистанцию и не хочет идти Алине навстречу даже в мелочах, которые ей ничего не стоят. Одним словом, все попытки дочери хоть немного сблизиться с женой отца потерпели фиаско. Добрых, доверительных отношений не получалось.

Однажды днем, когда Марина отлучилась в салон-парикмахерскую, находящуюся в их доме, Алине, наконец, впервые удалось по-настоящему поговорить с отцом. Задала ему вопрос, который мучил ее уже долгие годы: почему папа в свое время не признал ее своей дочерью официально, документально? Что в ней «не так»? Чем она хуже других его детей?

Вначале Максим ответил дочери, что «сразу после рождения признал ее документально, зарегистрировал в отделении загса» (!). Но на вопрос дочери: «В каком именно загсе, папа?», он так и не смог «вспомнить» в каком. Что естественно.

Затем попытался все свалить на меня. Мол, во всем виновата я – лишила его дочери, а дочь лишила отца, так как «предпочла уехать с французом».

Услышав такой ответ, Алина, конечно, опешила, но не стала докапываться до истины, чтобы не перечить ему. Ответила только, что не хочет «вмешиваться в отношения родителей», «судить» того или другого.

Вернулась Марина, и они с Максимом ушли ужинать в какую-то компанию, оставив ее дома с няней и с маленькой Полиной. Ускользнув от них, расстроенная Алина решила позвонить мне. Не поздоровавшись, дочь быстро, полушепотом, проговорила срывающимся от волнения голосом:

– Мама… я не буду обижаться и упрекать тебя… но скажи мне правду… зачем ты сделала это?! Почему ты заставила папу отказаться от меня?!

От шока и ужаса от услышанного у меня зашлось сердце. Я объяснила дочери, что это неправда. Но она не верила мне!

– Мама, но не может же папа выдумать такое! Невозможно! Это слишком важно! Поклянись мне, что все это так, как ты говоришь!

Алина находилась в полном смятении. У нее даже дрожал голос.

Чтобы убедить ее в том, что я говорила правду, мне пришлось пообещать показать ей копии ее свидетельства о рождении до того, как ее оформил своей дочерью Мишель (что я и сделала позднее).

Но в голосе дочери по-прежнему звучали слезы и горечь.

– Мама… но как все это возможно?!. Почему?..

– Алинуся… папа не признал тебя маленькой, хоть и обещал. Но это не страшно, при желании все можно исправить. Спроси его, если он согласен сделать это сейчас. Думаю, это было бы справедливо. Во всем мире своего ребенка можно признать в любом возрасте, хоть в 40–50 лет. Спроси его, если так ты себя бы лучше чувствовала.

Да, я дала ей такой совет совершенно искренне. Да, я считаю, что так было бы справедливо. Почему между детьми должна существовать разница? Максим ведь был согласен на рождение дочери, пообещал признать ее, когда увидел малышку. Лучше поздно, чем никогда. Существует же великодушие в нашем бренном мире, даже далеко ходить не надо, есть такой Андрей Кончаловский. Да и не только он.

– Хорошо, мама. Я спрошу папу… Ты только не переживай, хорошо?.. Я тебя очень люблю…

– Хорошо, Алиночка…

Легко сказать… Я еще долго не могла прийти в себя. Хоть уже и взяла себе за правило больше не удивляться тому, что делает или говорит Максим, но все же этот новый эпизод был мне острым ударом в сердце.

Неужели отец сознательно стремился ложным путем настроить дочь против матери?!

Позднее я узнала, что на следующий день Алина улучила момент и задала отцу вопрос, такой важный для ее сердца, сознания и достоинства. И, конечно, без какой-либо задней мысли. Спросила лишь, раз он «всегда был согласен», то можно ли было бы осуществить ее признание теперь? Ей казалось совершенно естественным быть признанной дочерью своего родного отца, тем более после того, как она узнала и полюбила его.

Максим задумался, обещал подумать. В конце концов, он согласился день или два спустя. Но при этом сложилась очень любопытная ситуация.

Первоначально ответил, что это невозможно, что «слишком поздно по возрасту» – по возрасту дочери. Для подтверждения своих слов даже повез ее к своей знакомой адвокатессе. Женщина радостно встретила Максима и восторженно благодарила за билеты в театр, которые он привез ей в подарок. Затем повернулась к Алине.

– Максим Исаакович не может официально признать вас дочерью! Уже слишком поздно. Законом это предусмотрено до 18 лет, а вам уже 21!

На этом прием закончился.

Алина была в недоумении, так как наши друзья-москвичи, грамотные, образованные люди, дали совершенно другую информацию о законах в этой области. По дороге домой она сослалась на них отцу, высказав свое удивление.

– Папа, ты уверен, что твоя знакомая – опытный адвокат? Наши московские друзья уверяли, что признать родного ребенка можно в любом возрасте, даже в 40–50 лет…

Отец не ответил. А через несколько дней отвел ее к другому адвокату, имя и фамилия которого до сих пор находятся в записной книжке дочери.

Приветливый пожилой мужчина внимательно выслушал Максима, изложившего суть вопроса, и затем произнес:

– Поздравляю, Максим Исаакович, это делает вам честь! Я займусь этим делом.

Он указал список документов – оригиналов, которые Алина должна была переслать отцу для подачи дела в суд о признании отцовства.

«Некомпетентность» предыдущего адвоката, видимо, была умышленной. Почему?

На следующий день после визита к этому адвокату отец предложил Алине сделать ДНК-тест: «Так он велел – это необходимо для суда».

Я ни на минуту не сомневаюсь, что тест был инициативой Марины, которая так откровенно и многократно высказывала подозрения, что Алина не дочь Максима, а самозванка. Ведь сам он до своей последней женитьбы никогда не сомневался в том, что Алина его дочь, и говорил об этом публично. А для суда тест совсем не обязателен, когда человек добровольно признает своего ребенка.

Но ДНК-тест был все же был сделан, и он, естественно, подтвердился. Максим Исаакович Дунаевский является биологическим отцом Алины – было написано черным по белому в документе с печатью, копию которого Максим оставил дочери на память.

Тут, казалось бы, все должно было встать на свои места. Максим и его жена получили все необходимые доказательства. А оригиналы документов дочери были отправлены отцу заказным письмом.

Но… к нашему большому удивлению, дело о признании отцовства вдруг резко застопорилось!

Когда по телефону Алина спрашивала отца о его продвижении, он обычно отвечал: «Пока ничего, это всегда долго…» или что «необходимо запастись терпением…». Или что есть «некоторые осложнения…». Какие именно, он не объяснял. Дочь не настаивала с расспросами, продолжала терпеливо ждать.

Год спустя Максим, наконец, согласился, чтобы Алина приехала на неделю повидаться с ним снова. Но, по папиным словам, решения суда по-прежнему не было.

Зато ей приятно было увидеться с папой и еще то, что каждый раз, когда дочь приезжала в Москву, отец возил ее к Лие, по обоюдному желанию тети и племянницы. Это всегда была большая радость для Алины, которая очень привязалась к ласковой и сентиментальной тете, а Лия часто говорила ей о своей любви и нежности. Они подолгу разговаривали вдвоем – обо всем, и Лия полностью поддерживала Алину.

Находясь в Москве, дочь большую часть времени проводила без отца, так как он был занят. Общения с ним, о котором она так мечтала, в Москве было немного. Алина понимала, что у папы была работа. Но и по вечерам они с женой уже больше не брали ее с собой, когда куда-то выходили. Марина объясняла:

– Мы идем в гости к нашим друзьям-миллионерам. Тебя взять не можем – у них определенное число приглашенных и на тебя не рассчитывали!

На мой умудренный жизненным опытом взгляд, это звучало смешно и неубедительно. У русских миллионеров не нашлось бы лишней тарелки для дочери их друга, приехавшей на неделю из Франции? Но Алина всегда соглашалась на все, раз так нужно было папе и его жене.

Алина слушала Марину и неукоснительно выполняла то, что та ей говорила. Грустила, скучая по отцу, сознавая, что скоро придет новое расставание.

Чтобы немного «убить» свободное от общения с отцом время, дочь уезжала гулять по городу одна. Или же оставалась дома – беседовать с няней или играть с маленькой Полиной.

Кстати, только няня, простая и хорошая женщина, отнеслась к Алине радушно, как к члену семьи. В отсутствие Максима и Марины она по-доброму беседовала с ней, рассказывала об их повседневной жизни и быте в Москве, об их с Мариной времяпрепровождении, в частности, об их занятиях «магией». Она также искренне интересовалась жизнью дочери во Франции, ее увлечениями и заботами.

А вот сестричка Полина вдруг стала проявлять к Алине все большую и большую неприязнь и агрессивность. Дочь очень удивлялась, не понимая причин, так как всегда относилась к ней с большой теплотой – как старшая взрослая сестра.

Однажды, когда Алина сидела в гостиной – смотрела телевизор, девочка прибежала и без слов отключила программу. Алина опешила – Полина ничего не сказала и не спросила у нее. Сделала сестренке замечание, объяснила, что так не делается. Тогда ребенок закричал:

– Уезжай в свою Францию, ты нам здесь не нужна! Ты не папина дочь!

Алина еще больше удивилась и спросила, почему она говорит такое. Полина ответила, что «так сказала мама». Не удивительно, что ответила правду – ребенок в этом возрасте всегда повторяет то, что говорят взрослые.

Когда, поколебавшись, вечером Алина все же рассказала об этом эпизоде отцу и Марине, то Марина настаивала на том, что Полина придумала это сама. Однако, как известно, дети в этом возрасте еще не умеют лгать.

Алина поняла, что неприязнь жены отца продолжается, что она по-прежнему неугодна ей. Но все еще надеялась на то, что «время лечит», что со временем ее отношение изменится и, возможно, они даже подружатся. Марина, наконец, поймет, что падчерица ей не соперница. Увидит ее доброе отношение к ней, к Полине и к ее старшей дочке, Марии.

Надежда моей дочери, увы, оказалась наивной, утопичной – время подтвердило это. Но во Франции, где выросла Алина, семейные традиции очень сильны, особенно по отношению к детям, и новые жены отцов доброжелательно принимают детей мужа, независимо от их возраста. Поэтому дочь верила в то, что и Марина примет ее в семью, не видя причин для обратного.

Вообще, у меня складывается впечатление, что в первый раз Алину пригласили в Москву для того, чтобы унять живое любопытство журналистов: по какой причине отец порвал общение с родной дочерью? Поэтому вначале Максим с женой брали ее с собой на светские мероприятия, представляли окружающим, и было сделано немало фотографий. А ее последующие три приезда, судя по всему происшедшему, не планировались и не были желательны. И если бы не настойчивые просьбы Алины о новой встрече с отцом, они, скорее всего, не состоялись бы.

После своей третьей поездки Алина продолжала регулярно звонить отцу из Франции. Обычно Марина отвечала, что его нет дома. Иногда ей приходилось набирать номер отца множество раз впустую, в течение двух-трех недель. Дозвонившись, наконец, она подолгу разговаривала с ним. Он никогда не проявлял желания позвонить сам – спросить новости об ее успехах в музыке или просто так.

Не понимаю до сих пор, как дочь все выдерживала – я навряд ли смогла бы. Но, видимо, у Алины было настолько сильное желание общаться с отцом, что она многого не замечала и не понимала – просто продолжала слепо любить его.

Невольно возникает вопрос: Максима в самом деле не было дома, или он не был дома для Алины? Вопрос не случаен, так как однажды Алина стала свидетельницей того, как отцу позвонил из Швейцарии сын Митя, и Марина любезно ответила ему, что Максима нет дома. В то время, как отец находился в соседней комнате.

А что касается брата, то Алина много раз высказывала просьбу познакомить ее с ним, но ей в этом было отказано.

Алина по-прежнему продолжала писать свои песни – музыку и тексты, и давала концерты со своей группой Markize. Как я уже говорила, сделала перепевку на папину «Позвони мне, позвони», в своем рок-стиле. Выпустила альбом, который был успешно принят публикой и сразу оказался наверху списка-рейтинга альбомов этого жанра. Начала писать второй. Позднее записала несколько синглов и видеоклипов. Все сделала сама и также с помощью друзей-техников.

Дочь всегда сочиняла музыку и тексты и делала аранжировки «по наитию», так как музыкального образования не имела. Ее это очень «тормозило», поэтому, когда кто-то посоветовал ей частную школу по вокалу и композиции, у нее появилась мечта: поучиться в ней – хотя бы один год. Занятия должны были быть интенсивными. Алине объяснили, что уже года учебы было бы достаточно, чтобы она получила нужный запас знаний. Год обучения в школе стоил 5 тысяч евро.

Я не могла помочь ей – у меня были небольшие средства и дома на руках больная мама. Ей предстояли две операции, которые мне нужно было оплатить. Была и масса других расходов, начиная с квартплаты и заканчивая кредитами.

Поэтому единственный раз в жизни я посоветовала дочери обратиться с просьбой к отцу.

– Попробуй поговорить с ним. Поскольку папа не помогал нам материально, пока ты росла, возможно, он не откажет тебе в таком важном вопросе – вопросе твоей будущей профессии.

Алина дозвонилась до отца, все объяснила. Спросила, мог бы он ей помочь, «в порядке исключения». Только лишь один год.

Максим внимательно выслушал и ответил, чтобы она перезвонила на следующий день – он должен был «спросить согласие жены».

Назавтра, когда дочь позвонила снова, ответ был таким:

– Алина, к сожалению, ничего не получится… Я разговаривал с Мариной – у нас нет денег. Но тебе и необязательно учиться. Ты уже сложившаяся артистка, теперь тебе нужно просто много работать!

Алина, конечно, расстроилась, но не обиделась. Нет так нет.

Время шло, и спустя два с половиной года после подачи документов о признании отцовства, дочь в очередной раз спросила у отца, дозвонившись ему на сотовый:

– Папа, так что же с нашим делом? До сих пор нет решения суда? Почему так долго?

И тут Максим поведал ей, что у него «большие проблемы». Что Марина «категорически против этого», то есть признания Максимом своей дочери официально, что у них «чуть не дошло до развода».

При этом отец посоветовал дочери «не расстраиваться». Пообещал, что все «уладит».

Он и уладил все. По-своему. После четвертого визита Алины в Москву Максим просто… снова порвал с ней все отношения. И снова без объяснений.

Меня это очень огорчило – за дочь, но не очень удивило. Где-то в глубине души я предчувствовала это, давно сознавала ряд «несостыковок» в отношении отца к дочери. И это подтвердило слова Марины, брошенные ею когда-то Алине: «Максим никогда не сделает того, чего я не захочу!» Судя по всему, он действительно делает только то, что говорит ему жена. Идет по пути наименьшего сопротивления.

До этого я думала, что эта, четвертая поездка дочери в Москву никогда не состоится.

Алина рассказала мне, что часто звонила отцу и просила о встрече, а он все отказывал, оттягивал, отвечал ей очень неопределенно. Дочь была убеждена, что это было из-за его загруженности в работе. Поэтому продолжала исправно звонить ему на его мобильный телефон. А я так же исправно продолжала оплачивать ее «приличные» телефонные счета.

Алина мечтала снова увидеться с папой, пообщаться воочию, спросить совета.

Она никогда не оставалась у них с женой в доме надолго и держалась скромно, стараясь никого не стеснять. Поэтому надеялась, что они будут продолжать видеться каждый год, что ее приняли как члена семьи.

Но отец оттягивал с ответом, откладывал, не объясняя причин. Алина недоумевала – обстановка становилась непонятной. В конце концов, Максим все же согласился, чтобы дочь приехала к нему на неделю – на празднование ее 25-летия. Но не на 10 августа, ее день рождения, как это предполагалось вначале, а позднее – в октябре 2008 года.

– Мама, папа сказал, что это не важно! Что мы отпразднуем мой день рождения в Москве задним числом! – радостно пояснила мне дочь, сообщив о своем будущем отъезде.

В октябре Алина улетела к отцу. В четвертый и, как потом оказалось, в последний раз. Но на месте больше не шло речи о праздновании ее дня рождения.

По приезде Максим сообщил ей печальную новость: два месяца назад, в августе умерла Лия. Алина очень расстроилась и очень жалела, что не узнала об этом раньше. Также что не присутствовала на похоронах, чтобы попрощаться с тетей, которую любила и которая любила ее.

Спросила у отца, почему он не сказал ей об этом вовремя? Она бы обязательно прилетела на похороны. Максим ответил: «Не хотел расстраивать тебя…».

Странно. Как можно скрыть такое серьезное событие, как смерть родственника, причем близкого? Что-то подсказывало мне, что причина была иная – присутствие Алины на похоронах тети явно было нежелательным.

За год до этого, в предыдущий, третий приезд дочери в Москву, по просьбе Лии отец привез к ней племянницу. Овдовевшая, долго и тяжело болевшая Лия переехала из своей большой трехкомнатной квартиры на Кутузовском проспекте в новую двухкомнатную, поблизости от дома Максима. Тетя тогда сказала Алине при отце:

– Алиночка, я составила завещание на свою квартиру – на папу: он единственный, кто у меня остался в Москве. Но мы с ним договорились, что когда меня не станет, он подарит ее тебе.

Алина помнила это, но в разговоре с отцом не осмелилась напомнить ему, видя, что сам он обошел этот вопрос стороной. По-видимому, тот эпизод выпал у Максима из памяти точно так же, как и многое другое, что было связано с дочерью и со мной.

Все же отец предложил дочери подарить ей что-нибудь на ее двадцатипятилетие. Пусть не машину и не квартиру, как обещал когда-то, но профессиональный микрофон c компьютером, которые пригодятся ей для работы – она ведь певица.

Алина обрадовалась – ей уже давно был нужен качественный микрофон в замену старенького изношенного. Максим сказал, что у одного из его знакомых давно два таких «лежат без дела». Профессиональные и мало использованные, как он пояснил.

Дочь поблагодарила отца, но напомнила, что микрофоны без гарантии это крайне рискованно – в случае поломки их не вернешь, и ремонт будет стоить дорого. Резонно предложила ему другой вариант. В Париже можно было заказать совершенно новый микрофон той же марки и c гарантией на два года. Который к тому же обошелся бы дешевле тех двух «подержанных».

На том они и порешили. При отъезде Максим дал Алине аванс для заказа и пообещал, что остальные деньги вышлет ей на все, когда вернется из Лос-Анджелеса, куда он на днях уезжал на два месяца, вместе с женой.

Вернувшись домой, дочь заказала микрофон, внесла аванс (триста евро) и стала ждать. Через два с половиной месяца, когда пришел микрофон и нужно было его выкупать, Алина написала отцу электронное письмо. Он тогда только что вернулся из отпуска.

Но тут неожиданно отец отказал ей. Сказал, что все отменяется – и микрофон и компьютер – у него больше нет денег на ее подарок. В России кризис, и его «банковский счет заблокирован». И у него «есть семья, которую нужно кормить» – неработающая жена и две девочки. И другие расходы… Одним словом, отец посоветовал дочери отказаться от микрофона.

Конечно, мы понимали, что у Максима были большие расходы на содержание семьи, а также на шофера с машиной для жены и девочек, няню, домработницу и… Но дочь поразило то, что по тону письма, которое было очень холодным, неприятным и уклончивым, отец фактически давал понять Алине, что она больше не входит в состав его семьи. Дочь была совершенно ошеломлена. Сильно расстроилась, не понимая, почему два месяца спустя отец вдруг так резко изменился к ней. Задала вопрос: «Почему, папа?…». А по поводу микрофона лишь пояснила, что по договору с фирмой при отказе аванс автоматически пропадает, остается фирме. Таковы условия, так как они выполняют работу по заказу и доставке микрофона из-за границы.

На ее вопрос отец дал «сногсшибательный» ответ:

– Пропадет так пропадет! Пусть это станет тебе уроком, чтобы не быть эгоисткой!

Дочь пришла в полный шок. «Эгоисткой?..» За что?! Попросила его объяснить «уроком чего именно» это должно было ей послужить, и «в чем именно заключается эгоизм»? Но отец не только ничего не объяснил, но и вообще перестал отвечать на ее электронные письма и на эсэмэски. По-прежнему не понимая, что с ним произошло, дочь принялась звонить ему. Долго дозванивалась на мобильный, и однажды ей это удалось – отец ответил «алло».

– Папа, здравствуй, это я, Алина! – закричала она. В ответ раздались… короткие гудки.

Попытки поговорить, перезванивая ему, потерпели фиаско – он больше вообще не отвечал.

Естественно, Алина отказалась от микрофона. Денежный аванс пропал, но не это главное. Главным было то, что она опять осталась без отца – он снова рывком выпал из ее жизни. Новый неожиданный шок. A дочь, как и любого человека, тянет к своим корням. Ведь наши истоки – это наша главная жизненная опора, и вовсе не в материальном смысле.

Безумно расстроившись, в панике, Алина в сотый раз, как когда-то, перебирала в памяти их встречи и разговоры. Искала причину. Ho, как и раньше, не находила ее.

Почему отец написал ей такие обидные и несправедливые слова? Она не сделала ничего плохого по отношению ни к нему, ни к другим членам семьи, никогда не искала конфликтов и ничего не требовала.

И разве она тоже не является членом папиной семьи? Чтобы он, хотя бы откровенно, по-отцовски, по-доброму объяснился с ней?

– Мама, я абсолютно ничего не понимаю, что произошло! Ничего! – Алина была в отчаянии, в голосе звенели слезы.

Так почему же? За что? Этот вопрос непрестанно мучил ее. А неизвестность хуже самой горькой правды. Мои уговоры снова не помогали. Со своей стороны я уже все поняла, учитывая прежний опыт, и попыталась объяснить Алине, но она не верила мне.

«Déjà vu». Отец снова исчез и снова без объяснений.

История повторилась во всем своем драматизме, как когда это произошло сразу после седьмой женитьбы Максима.

Только Алине на этот раз стало еще тяжелее – старая рана вскрылась с острой болью по еще не до конца зажившему рубцу. Мне было очень тяжело сознавать это. Тем более что я оказалась бессильна помочь дочери.

Вспоминаю, что в 2007 году вышел музыкальный альбом Алининой группы «Transparence». В него вошли две написанные ею песни, посвященные отцу – жгучая «Pardonne moi» и нежно-трепетная «Will You Be Here». Если в первой дочь просит у него прощения за то, что он «оставил» ее, то во второй (написанной уже после ее второй поездки к нему в Москву, в 2006 году) она говорит папе, что даже если она «выросла», то все равно «навсегда остается его ребенком». Спрашивает, будет ли он «здесь», то есть с ней «всегда»? По словам дочери, папе «очень понравился» этот альбом, который она подарила ему, с посвящением, во время ее третьего посещения. Как жаль, что папа остался глух к словам дочери, с таким искренним доверием обращенным к нему…

Через какое-то время, теряясь в догадках и волнуясь за здоровье отца, Алина снова принялась посылать ему смс. Длительные месяцы Максим не отвечал, а когда вдруг ответил, то очень пространно и неопределенно. На конкретный вопрос Алины, почему он больше не хочет ни видеть, ни слышать ее, отец так и не дал объяснения по сегодняшний день.

Не найдя ответа на вопрос, «почему» с ним снова произошла такая метаморфоза, Алина впала в жуткое состояние. Очень переживала, снова ходила как потерянная. Давид забил тревогу и, несмотря на ее запреты, решил обратиться ко мне.

Я с грустью убедилась, что мои первоначальные сомнения в искренности появления отца в жизни дочери после семилетнего перерыва были совершенно обоснованными. Они полностью подтвердились. Четыре года относительного покоя оказались лишь иллюзией.

И вот снова молчаливый разрыв с дочерью. Хотя, очевидно, молчаливый именно потому, что никакой вины Алины не было, так же как и в прошлый раз.

Все это уже становилось традицией, «классикой». Но сколько же можно?

Девочка ведь не машина, не бесчувственный робот, чтобы воспринимать игнорирование, пренебрежительное отношение к себе бесстрастно – как норму?

Неужели отец не понимает, какие душевные муки он этим причиняет дочери?

В разговоре с кем-то из моих московских друзей, вращающихся в тех же кругах, что и Максим с женой, я поделилась этой тяжелой новостью. Рассказала историю с «микрофоном и компьютером». Реакция была наполовину со смехом, наполовину с иронией:

– Нина, ты просто не в курсе! Говорят, они вернулись из Америки оба со «свежими» лифтингами и с десятью чемоданами покупок! Видимо, на Алинкин подарок денег не осталось…

Я не знаю, правда это или нет, и не хочу знать. Меня интересует лишь один вопрос: почему отец так поступил с дочерью? Как с собачкой – подразнил «косточкой» и «иди гуляй!». Даже не позвонив ей, не объяснившись по-человечески… ведь дело не в подарке. Снова вспоминается аллегория – выражение Максима, отозвавшегося в своем интервью об Алине как о «хвостике». Видимо, совсем неспроста он его употребил. Но только у людей с сердцем и собака считается членом семьи…

Как будто оправдывая занятую им позицию, в 2009 году в интервью, данном газете «Новая», в ответ на вопрос журналиста о его детях, Максим Дунаевский произнес странные, непонятные слова:

– Какие новости у старших?

– Митя сейчас живет в Швейцарии. Женился. Он парень умный, так что не стал торопиться со свадьбой, а два года общался со своей избранницей. С Алиной сложнее. Поскольку она пошла по моей линии и стала музыкантом, по натуре более бесшабашная. Я бы сказал – безбашенная. Поэтому ее сложно контролировать, куда-то направлять и общаться.

Мы с дочерью были крайне удивлены, и все наше окружение тоже. С каких это пор Алина стала «бесшабашной» и «безбашенной»? Она всегда отличалась здравым смыслом и дисциплиной, поэтому и закончила лицей, а также консерваторию и университет с «красным» дипломом и с грамотами. Особенное недоумение вызывает, что эти слова пишет человек, который и не стремится ни общаться с дочерью, ни направлять, ни контролировать ее. Или когда нет мужества сказать правду, нужно что-то выдумать?

Или, может быть, одной из причин такого поведения Максима Дунаевского является его интервью: «Кто рядом, тот и родной»?

Может, это и есть ответ на Алинин вопрос, который он не нашел в себе смелости дать дочери лично? Алина находится далеко, поэтому она больше «не в счет»? Больше не член семьи, не его дочь?

Наши друзья – московские, питерские и другие, рассеянные по всему миру, читая различные интервью Максима Дунаевского в Интернете, в недоумении писали мне, не понимая, что происходит. Крайне удивлялись, как человек в таком возрасте и при таком статусе мог повести себя подобным образом по отношению к родной дочери? Старались поддержать нас как могли. А кто-то шутил:

– Ваша история с Дунаевским настолько противоречиво-парадоксальна и наполнена переворотами, что она просто готовый сценарий для музыкальной комедии в стиле «Карнавала»! И композитора искать не надо – он уже имеется! Наверно, когда-нибудь о вас будет снят фильм!

Я улыбалась, но смеяться не хотелось, мне было не до смеха. Конечно, у меня есть чувство юмора, которое помогло мне выжить в трудных условиях. И я всегда говорила себе и окружающим: «Все в жизни относительно! Будем искать положительные стороны!» Но в данной ситуации, зная, как сильно переживала моя дочь, оно не срабатывало.

Я пыталась убедить себя в том, что уже давно должна была привыкнуть к метаморфозам Максима. Но одновременно понимала, что привыкнуть к такому невозможно. Так же, как и утешить Алину – только сам отец смог бы утешить ее, если бы захотел.

Он обрек ее на самое тяжелое – на игнорирование. За что?

Зачем тогда снова появился в жизни дочери, если не собирался относиться к ней серьезно? Она ведь не игрушка! Зачем в очередной раз принес ей такое потрясение?

Алина замкнулась в себе, страдала молча. Я больше не могла хоть немного поддерживать ее, как когда-то, когда она была подростком и еще жила со мной. Теперь мы виделись не часто, и тему об ее отце обе избегали. Я лишь чувствовала, что дочь находилась в подавленном состоянии. Она даже почти не звонила мне – как всегда, когда ей бывало особенно тяжело.

Так прошел год. Я несколько раз меняла работу. Искала, находила, работала, заканчивала контракт и снова искала новый. Обычно контракты были короткими. Но, к счастью, мои усилия всегда увенчивались успехом – в конце концов, после массы беготни, хлопот и сомнений, я неизменно находила их.

Кроме того, я записалась на вечерние курсы школы при Лувре, для изучения истории искусств – от древности и до наших дней. Мне давно это советовала Алина, у которой уже было искусствоведческое университетское образование.

Меня всегда притягивали различные области искусства, поэтому я с удовольствием ходила на занятия после работы. Они проходили в просторной и оснащенной новейшей техникой аудитории, в одном из исторических зданий Парижа – Carousel du Louvre.

В сентябре 2009 года на мой мобильный телефон поступил неожиданный звонок из Москвы. На другом конце незнакомая девушка представилась Александрой.

– Здравствуйте, Нина! Я редактор передачи «Пусть говорят» с Андреем Малаховым. Мы узнали, что Максим Дунаевский прекратил общение с дочерью Алиной. Поэтому хотели бы пригласить вас обеих к нам на передачу – помочь дочери наладить отношения с отцом! Тем более что у них есть общие интересы – музыка. Кстати, мы уже разговаривали с Максимом Исааковичем, и он не отказывается прийти в студию! – с улыбкой в голосе объяснила она.

Я очень удивилась. Просто невероятно, как журналисты всегда обо всем узнают?! Даже мой телефон где-то разыскали…

– Извините, а откуда у вас мой номер телефона?

– У нас есть база данных с информацией об известных людях. Так что, вы приедете? На два дня? Мы позаботимся об авиабилетах и о гостинице – берем это на себя!

– Не знаю… ваше предложение слишком неожиданно… Решать будет Алина. Кроме того, я на работе, мне сейчас некогда разговаривать. Пришлите, пожалуйста, всю информацию электронной почтой. Покажу ее дочери, и она даст вам ответ.

Дав девушке свой адрес почты, я отключилась. Мне действительно было не до разговоров – в то время работала в коммерческой галерее отеля «RITZ». Должность была ответственная, и в тот момент меня ждал клиент VIP.

Вернувшись вечером домой, я обнаружила в своей электронной почте предложение от Первого канала, о котором говорила девушка. Переслала его Алине. Дочь тотчас позвонила мне. С грустью сказала мне:

– Мама, я не хочу, чтобы посторонние люди помогали мне налаживать отношения с папой. По крайней мере пока у меня есть надежда достучаться до него самой… Попробую снова написать ему. Попрошу, чтобы он, наконец, объяснил мне, что произошло. Он же мой родной отец – не может не понимать, что я страдаю от того, что он так долго игнорирует меня? Если даже больше не хочет общаться, видеть меня, то пусть скажет «почему» – это все, что я прошу! Разве это слишком много? Разве не правильно?

– Правильно. Хорошо, Алина, поступай как хочешь, как ты чувствуешь.

Я отправила редактору ответное письмо, объяснив, что Алина не приедет, что предпочитает попытаться наладить отношения с отцом сама.

Девушка отнеслась к этому с доброжелательностью, даже вежливо перезвонила мне:

– Конечно, я понимаю! Предлагаю остаться в контакте.

На следующий же день Алина послала отцу эсэмэску, написав, что волнуется за него, за его здоровье, поскольку он очень давно не отвечает ей. Затем другую, третью. Через две-три недели Максим что-то лаконично ответил в ответ на Алинины послания – мол, у него все в порядке. Затем опять долгое молчание.

Дочь продолжала писать.

Как-то отец ответил снова, спустя много времени, крайне туманно, пространно.

На встречу не соглашался и на ее главный вопрос «почему?» по-прежнему не отвечал. Алина ждала его ответы месяцами, а позднее и годами.

Я чувствовала, что эти несколько эсэмэсок Максима были просто отписками. Было совершенно очевидно, что отец не хочет или, по какой-то причине, не может сказать дочери правду.

А Алина была не в состоянии смириться, забыть отца. Да и как забыть о существовании близкого человека, с кем у нее когда-то были такие прекрасные отношения? Тепло и нежность, врезавшиеся навсегда в ее память, и которые уже во второй раз так резко и непонятно оборвались? Как забыть того, от кого ты произошел? Есть от чего сойти с ума.

Время не лечит. Удивительное дело – я видела, что, несмотря ни на что, Алина продолжала любить и ждать отца! Она и сама признавалась мне в этом.

Так же, как и многочисленных женщин, встретившихся на его пути, Максим сумел влюбить в себя и свою дочь. Пусть «по-дочерни», но тем не менее.

Я наблюдала за Алиной в те редкие моменты, когда мы встречались. По ее высказываниям осознавала, как сильно она страдала – как будто у нее вырвали кусок души, оставив кровоточащую рану. Чувствовала, что дочь переживает настоящую психологическую травму, которая глубоко застряла в ее подсознании. Как она ни старалась успокоиться, у нее не получалось. А мои уговоры и доводы по-прежнему не помогали.

Прошло около четырех лет.

Дочери так и не удалось получить от отца ответа на сакраментальный вопрос «почему?». Где он находится и что с ним, Алина не знала. Лишь из его интервью, которые изредка видела в Интернете, она узнавала, что отец провел отпуск с женой и с девочками в Лос-Анджелесе, в Италии или в Болгарии, или поставил новый мюзикл. Скупая информация о родном отце, идущая даже не от него, а из соцсетей. Но, главное, она знала, что он был жив и здоров. Радовалась за него, за его творческие успехи и одновременно сильно тосковала по нему.

По ее собственному выражению, чувствовала себя «сиротой при живом отце».

Пятое марта 2012 года, Москва.

Мы с дочерью Алиной и ее другом Давидом находимся в гостевой комнате Первого канала Российского телевидения «Пусть говорят». По приглашению этого канала мы прилетели на запись передачи с участием Максима Исааковича Дунаевского.

На этот раз Алина ухватилась за такую возможность как за соломинку – это был ее последний шанс увидеться с отцом. Встретиться с ним иным путем стало невозможно. Ведь даже поехать к нему «экспромтом» для разговора она не могла. «Незваный гость хуже…», не заканчиваю фразу, так как с уважением отношусь к той части населения России, на которую ссылается эта поговорка.

Но смысл, думаю, понятен каждому – незваные гости нигде не приветствуются, будь то брат, сват или даже родная дочь.

К тому же, как мы узнали из интервью самого Максима, у него появилась новая недвижимость не только в Москве и ее области, но и в Лос-Анджелесе и в Болгарии. Где именно он проживал и в какие периоды своей жизни, Алина не знала. По какому адресу, под какой именно из его многочисленных дверей нужно было бы стоять дочери, дожидаясь ответа отца? Да и пустили ли бы ее вообще на порог?

За четыре года Алина испробовала все возможности, чтобы объясниться с ним.

Не получилось. Осталась последняя – встреча на телевидении, о которой говорила редактор. Дочь мечтала хотя бы благодаря ей снова увидеться с отцом, хоть только еще один раз. Хоть в последний раз!

Все, что она хотела – посмотреть ему в глаза и понять, узнать, почему он все порвал?

Редакторы Первого канала были настроены оптимистично. Убеждены в том, что оношения отца и дочери благополучно возобновятся в студии, в «теплой непосредственной атмосфере». Алине предлагали исполнить для папы его песню «Позвони мне, позвони». Спросили даже, дочь предпочитает исполнить ее под фонограмму или в «лайв». Алина ответила: «Конечно, в лайв!». На своих концертах во Франции она никогда не пела под фонограмму – «фанеру», как говорят русские музыканты, и под «плейбак» – французские. Там это совсем не принято.

Как именно произойдет встреча с отцом, Алина себе не представляла, но непреклонно верила в то, что все будет хорошо, как же иначе?

Даже я не подозревала ничего плохого по своей неисправимой привычке верить во все лучшее в людях. Максим войдет с букетом цветов? Обнимет дочь? Превратит все в шутку, в «легкое недоразумение», как он так замечательно умеет это делать?

– Мама, а может, папа готовит мне какой-то сюрприз, поэтому и молчит? Во Франции, на телепередачах так часто бывает! Может, он сам хочет нашу встречу на телевидении? Ведь если бы он не хотел моего участия, то позвонил бы мне или написал, правда?

– Правда, Алина, мне тоже так кажется, по логике вещей. Наверно, ему все подходит.

Мы ехали на телевидение с доверием, с добрыми чувствами и с надеждой, что передача будет радостной и дружелюбной. Тогда мне еще и в страшном сне не могло присниться, какой «сюрприз» папа приготовил своей дочери. Если бы я хоть на секунду могла представить себе лишь малую частицу того, что произойдет 5 марта 2012 года, то не отпустила бы Алину в студию и не сопровождала бы ее сама.

Началась запись. Андрей Малахов вызвал Алину в зал, уже заполненный публикой, и начал задавать ей вопросы. Но удивительное дело, вопросы не о ее творчестве, как мы думали, а вопросы личного характера – об отношениях с отцом. Алина поблагодарила за приглашение на телевидение и стала медленно отвечать. Отвечала честно, по своей привычке, но довольно скованно. Я сразу почувствовала, что она тоже удивлена, находится в замешательстве.

Наблюдая за этим по монитору за сценой, по специфике вопросов и высказываний Андрея мне очень скоро стало понятно, что Максим Дунаевский в студию не пришел.

По-видимому, не смог или не захотел посмотреть дочери в глаза. Но вместо себя прислал своих «адвокатов» – подружек и друзей, своих и своей жены. Отстаивать «честь», как он когда-то написал. Да, Максим… отстаивать можно только то, что имеешь.

Но оказалось, что на эту запись из Германии прилетела одна из бывших жен Максима – пятая, если говорить языком хронологии. Та самая Ольга, о которой он когда-то рассказывал мне в Париже. Молодая симпатичная женщина рассказывала всем о том, какой хороший и щедрый ее бывший муж – оставил ей при разводе квартиру!

Откровенно говоря, я не поняла, для чего именно она приехала так издалека. Московских «адвокатов» у Максима и так был «воз и маленькая тележка» (нет, пардон, скорее целый батальон!), а ее личная история не имела никакого отношения к нашей. Мне кажется, было бы гораздо логичнее, чтобы вместо нее в этом ток-шоу участвовала седьмая жена Максима, Марина. Но, по-видимому, у нее, как и у ее мужа, не хватило смелости встретиться с нами честно, в открытую.

Оглядываясь назад, мне кажется, что своей позицией, своими словами каждый участник этого ток-шоу проявил свою истинную натуру. В ходе записи передачи стало совершенно ясно «кто есть кто».

Друзья Максима Дунаевского пришли в студию с явно заранее заготовленными речами и с очевидной целью оправдать действия их друга, при этом «растоптав» его родную дочь.

От всего увиденного и услышанного у меня осталось ощущение парадоксально-театрального (чтобы не сказать эстрадно-циркового) представления.

Желчь и предвзятость. Театр гротеска.

В какой-то момент меня охватило ощущение нереальности происходящего.

Как будто я увидела нас с дочерью со стороны и удивилась: «Что это? Сон или реальность? Как такое возможно?!».

Прозвучала серия обвинительных и провокационных речей.

Алине приписывали корыстные замыслы, обвиняли во всевозможных скрытых меркантильных интересах и намерениях. Задавали каверзные вопросы и сами же отвечали на них за нее. Осуждали и выносили приговор.

У меня невольно возникает вопрос: эти женщины и мужчины действительно искренне разделяют позицию их друга по отношению к родной дочери? Они точно так же ведут себя по отношению к своим детям? В каком возрасте они порвали с ними все связи – в 18, 20, 25 лет? Надо думать, что это именно так, иначе как можно сказать, что отец «просто охладел к дочери», и это нормально? Что «у него много детей, и при его заслугах он может сам выбирать, с кем из них общаться, а с кем нет»?

Что Алине в «ее возрасте не нужно общение с отцом»!

Что «нужно завести детей и забыть о нем»!

Или «стать «знаменитой, и тогда отец сам вспомнит» о ее существовании!

И тому подобное – длинный список «перлов».

Мне было одновременно и дико и смешно наблюдать за всем этим.

Дико потому, что я видела, в какое недоумение и ужас приходит Алина, выслушивая все это. Мне было ее безумно жаль. Со слезами на глазах она пыталась что-то сказать, возразить, но ее обрывали. Пыталась что-то объяснить, но ей не верили. Говорила о любви к отцу, но ее подозревали в денежных интересах. Ее всячески старались очернить, сломать, растоптать.

А смешно мне было потому, что это были двойные стандарты. Фарисейство.

И как бы себя повели те же «судьи», если бы на месте Алины находилась их собственная дочь или внучка? А вот в студии у них все просто – ставки сделаны, господа?

Алину обвинили в «огромной корысти» – в мечте сделать с отцом совместный артистический номер! Она обмолвилась, отвечая на провокационные вопросы, будучи подведенной к этому. Но дочь никогда и ничего не навязывала отцу. И ведь в другой обстановке или передаче те же самые люди восхищаются детьми, выступающими вместе со своими знаменитыми папами или дедушками. Или папами, «продвигающими» своих детей в области искуства или шоу-бизнеса. Исключения не составляет и сам Максим Дунаевский, как уже показали события и факты. Но только не по отношению к своей старшей дочери Алине, а к дочерям своей жены. Тогда почему же именно ее «милые» друзья отца обвиняют в тяжких грехах, в корыстных замыслах?

Дочь – певица и автор-композитор своих песен, которая достигла профессионального уровня самостоятельно, благодаря лишь своему непрестанному труду и без какой-либо помощи или «толчка» со стороны отца.

Она известна во Франции и в России, в кругах поп-рока. Помимо прочего, выступала «почетным гостем» в парижской «Олимпии» в 2010 году.

Можно ли осуждать дочь за наличие мечты – символически исполнить на сцене вместе с отцом-композитором хотя бы один музыкальный номер, песню?

Так почему друзья Максима жестоко и хладнокровно обвиняли Алину, доводя ее до слез?

Дочь – артистка, публичный человек – так же, как и ее отец.

Она создала и выпустила два музыкальных альбома на трех языках, несколько синглов и видеоклипов. Дала огромное количество концертов, проделав большую творческую работу. Также, по приглашению других музыкальных коллективов и отдельных артистов, выступала ведущей вокалисткой в их проектах. В годы работы она вошла в состав нескольких других музыкальных групп, сделав множество «реприз» мировых хитов, успешно выступая с ними на частных вечерах.

И, наконец, у нее есть несколько фан-клубов в различных странах Европы и в России. Алина уже известна и имеет свою публику.

Но все это почему-то не трогает родного папу, не вызывает в нем элементарного чувства гордости за дочь.

А друзья и коллеги «по цеху» Максима Дунаевского, похоже, преднамеренно задались целью унизить и раздавить Алину психологической атакой, попирая при этом все существующие нормы культуры, этики и морали.

Ее заподозрили даже в том, что она пришла в студию, чтобы сделать пиар своему концерту, который должен был состояться на следующий день, 6 марта. Но все билеты были уже распроданы, и к тому же наш эфир вышел на экраны значительно позже, 13 марта.

Но ведь даже преступникам оставляют право на презумпцию невиновности! Неужели никто из них не подумал, что в нашем грешном мире все же еще остается немного места добрым, истинным чувствам? Что дочь просто искренне привязана к отцу и тоскует, страдает от его многолетнего молчания?

Они не понимают, что для кого-то родственные связи могут быть святы и голос крови не пустой звук?

Алина объяснила, что совсем не хочет мешать папиной семейной жизни, что ей хотелось бы лишь только «слышать его по телефону раз в месяц и видеть раз в год». Или это слишком нескромные желания? Или это и есть корысть?

Своей искренностью Алина явно переоценила беспристрастность и великодушие этих культурных работников, друзей отца. Они не сделали ни малейшего усилия, чтобы попытаться понять ее, понять причину ее приезда. Ее просто не слышали.

Но разве нужны какие-либо объяснения, оправдания? Неужели оттого, что Максим не сдержал своего обещания и не признал Алину документально, она перестает быть его родной дочерью – плоть от плоти и кровь от крови?

Я смотрела на «экспертов человеческих душ» и, в частности, «души» моей дочери, которую они видели впервые, слушала их, с трудом веря своим глазам и ушам.

Их миссия заключалась в том, чтобы любым способом «забросать камнями» дочь их друга?

Эти люди произвели на меня впечатление инопланетян, живущих в совсем другом измерении человеческих ценностей. С какой планеты их принесло «Непогодой» и «Ветром перемен» Максима Дунаевского?

Слишком несправедливо и даже (не побоюсь этого слова) бесчеловечно было то, как маленькая группа людей, возведших себя в ранг Великих Судей, обвиняла, осуждала и клеймила Алину раскаленным железом слепой неприязни. Не зная ее, не зная нашей жизни, не зная всей предыстории. Весь этот фарс, перемежаемый отрывками из песен Максима, напоминал плохой водевиль.

Передача превратилась в публичное «линчевание» дочери.

В «мясорубку» попала и я. Одна из актрис, жена глубокоуважаемого нами с Алиной Николая Караченцова и одновременно подруга жены Максима Дунаевского, даже позволила себе высказать вульгарные замечания в мой адрес. Попыталась оскорбить, унизить меня, но в итоге сослужила плохую службу Максиму. После выхода передачи в эфир зрители неоднократно писали мне в личную почту моих социальных страниц, принося свою поддержку и возмущаясь, в частности, этим эпизодом. По их мнению, реплика вышеуказанной дамы прозвучала очень двусмысленно, оскорбляя самого Максима, а также память его родителей.

Не хочется надолго заострять внимание на моих собственных впечатлениях и эмоциях – я второстепенна по сравнению с дочерью. Будучи свидетельницей ее многолетних переживаний, сопровождала ее в Москву лишь для того, чтобы поддержать в этом очень нелегком и эмоционально трепетном для нее предприятии.

Обращение друзей Максима с его дочерью, доверчиво приехавшей издалека на встречу с отцом, явилось сущим кошмаром. Желающие могут и сейчас убедиться в этом – мои московские друзья видели, что кто-то выложил этот ролик, в двух сериях, на ютьюбе.

Позднее какая-то дама написала Алине в почту ее официального артистического сайта: «Алиночка, я душой вместе с вами! Была в слезах, видя, как над вами издевались. Вас с мамой распинали как Иисуса на кресте, на лобном месте. Держитесь! Мы душой с вами!»

Если в голове, в душе этой женщины возникли подобные ассоциации, то видимо, даже со стороны все происшедшее потрясло искушенных зрителей 1-го канала.

Мне стало ясно, что все это было «оркестровано» отцом Алины – родным ей человеком, который просто оставил дочь на растерзание своих друзей.

Но, казалось, Максиму Дунаевскому этого было мало – он как будто решил добить свою дочь, незаслуженно и бездоказательно очернив ее публично.

За кадром. По телефону. «Ножом в спину».

Он произнес очень некрасивые слова. Совершенно неожиданно для нас. Необоснованные и циничные обвинения в адрес Алины, дрожащей от волнения, с нетерпением ожидая его появления в студии.

Инсинуация отца, что признать свою родную дочь – это дело, которое «дурно пахнет», прозвучала жестоко и кощунственно. Максим приписывал эти слова некой «судье», к которой он якобы обратился, чтобы признать свою дочь.

Но любому грамотному человеку ясно, что такое невозможно – ни один судья не может отказаться вести такое дело, если отец добровольно желает признать своего родного сына или дочь, независимо от их возраста.

Эти слова ошеломили не только публику в зале и нас с дочерью, но и Сергея Жорина – опытного, видавшего виды адвоката, приглашенного «экспертом» на запись. Ошеломили до такой степени, что он даже посоветовал Алине обратиться в суд.

Отец оправдывал свою позицию также тем, что якобы его адвокаты, которым он заплатил большие деньги, сказали ему, что желание дочери быть признанной отцом так же, как и его другие дети, было вызвано исключительно корыстными побуждениями. Мне снова трудно поверить в это.

Зная беспечный характер Максима, я думаю, что вопрос того, что будет когда-то в материальном плане после него, волнует не его самого, а его ближайшее окружение. Та циничная сцена в экспрессе Санкт-Петербург – Москва настойчиво наводит меня на эту догадку.

Слушая происходящее в студии, я не верила своим ушам – как такое возможно? Быть может, у меня слуховые галлюцинации?

Все это звучало настолько дико, чудовищно нелепо, что не укладывалось в моей голове!

Я пребывала в шоке, даже боясь на минуту представить себе, в каком глубоком шоке находилась моя дочь.

Мне кажется, любой человек понимает, что если бы в наших действиях была какая-либо корыстная подоплека, то я не стала бы ждать 28 лет, а предприняла бы их незамедлительно, с появлением в России тестов ДНК – как это сделали для получения алиментов, многие женщины. Иногда сделали даже после мимолетной связи с мужчиной, ради благосостояния своего ребенка.

Неужели принадлежность к «родной крови», к своему генеалогическому дереву, пусть только символически, для Максима ничего не значит? А как же его собственные корни?

Мне было тем более невероятно слышать подобное из уст человека, который после смерти отца вместе со своей мамой судился с его официальной семьей за раздел имущества. Секретов не открываю – Максим сам упоминал об этом в своих интервью, в частности в статье: «Любимый композитор Сталина. Максим Дунаевский о своем отце».

Во Франции существует поговорка: «Хочешь избавиться от своей собаки – обвини ее в бешенстве». Слушая телефонный монолог Максима, я невольно вспомнила ее.

И это все после того, как он называл дочь «божественным даром», «благодатью», «настоящим дитем любви» в письмах, которые он писал нам?

Вот так, запросто, все перечеркнуть, все замарать?

Признать легитимно свою родную, пусть и родившуюся вне брака, дочь, которая всегда проявляла свою любовь и привязанность к нему, для Максима Дунаевского – «дурно пахнет»! Но тогда какой «запах» носит признание им в прессе своей «старшей дочерью» Марии Вороновой – старшей дочери его жены Марины?

Действительно, газеты писали, что на «балу дебютанток» в ноябре 2014 года Мария участвовала уже под фамилией Дунаевская.

Возникает вопрос: почему девушка Мария Воронова, имеющая официально признавшего ее родного отца, Сергея Воронова, участвует в публичных мероприятиях и подписывается на своих социальных страницах как «Дунаевская», а не фамилией своего настоящего папы? В Москве она рассказывала о нем Алине и показывала дорогой компьютер, который подарил ей ее отец. Не достойнее ли было бы, вместо использования известной фамилии отчима, своим трудом сделать известной фамилию родного отца?

Кроме того, ранее в программках Театра Луны и теперь, в программках Малого драматического театра, Мария также записана и выступает под фамилией Дунаевская М. С. Зачем? Следуя логике Максима Дунаевского, это вопрос его будущего наследства? Или использования его фамилии, открывающей ей все двери в сферу шоу-бизнеса? Или и того и другого?

Что касается Максима, то я, конечно, могу понять, что если эта девушка длительное время проживала совместно с ним и ее мамой, он мог привязаться к ней и поэтому считает ее дочерью. Да и супруга, судя по всему, ратует за это. Но мне непонятно, как тогда не дать хотя бы самое элементарное общение своей родной дочери, о котором она так просила? Хотя бы изредка? Почему отец отказал ей в самом минимуме, прекрасно зная, что это заставляет ее глубоко страдать?

Расстояние не может являться препятствием – нынешние средства связи доступны каждому. Особенно, если хочется проявить доброту и родственные чувства по отношению к собственному ребенку. Да, именно к ребенку, независимо от его возраста. Для нормальных родителей даже пятидесятилетние сын или дочь всегда остаются детьми.

Как отец не понимает или не хочет понимать, что если бы в свое время он сдержал свое обещание и признал дочь официально, то этот вопрос у Алины не возник бы во взрослом возрасте. Чем она хуже других его детей?

Я слушала речь Максима в оцепенении и не понимала. Все было перевернуто с ног на голову – человеческие и семейные ценности, понятия о морали. Парадокс.

Возникло липкое, тяжелое, навязчивое ощущение, что этого человека «заворожили», «опоили», «околдовали». Настроили против Алины, убедили в том, чего не было. Кто в этом заинтересован? Догадаться не трудно. Но пусть так, это не снимает ответственности с самого отца.

Алина никогда и никому не говорила о нем плохо, не оскорбляла и никогда не стремилась навредить ни ему, ни его жене с ее дочерьми. Совершенно очевидно, что если бы у Максима были какие-то объективные претензии к Алине, то за четыре года он не преминул бы назвать их ей любым удобным для него путем.

Когда человеку нечего бояться, он говорит то, что думает, в глаза.

И не состоялся бы этот эфир.

Неужели цивилизованный и культурный человек не способен честно объясниться с родной дочерью? Сказать правду? Даже если бы Максим признался дочери, что ему пришлось выбирать между покоем в своем доме и общением с ней, будучи поставленным перед выбором – жена или она, то, как бы горько ей ни было, это все же было бы лучше его молчания. В этом случае она бы все осознала и перестала искать встреч с отцом.

Так зачем Максиму нужно было это постановочное шоу с его друзьями «адвокатами и прокурорами» в одном лице? Адвокатами для него, прокурорами для дочери. Наказать ее за то, что приняла приглашение приехать на предполагаемую встречу с родным отцом? Сделать себе пиар за ее счет?

Скорее всего, ответа на свои вопросы Алина не получит никогда.

Потому, что отец не может озвучить его.

Потому что правдивый ответ был бы не в его пользу.

Вероятно, именно поэтому он и предпочитает отмалчиваться, пуская все на самотек и скрывая неприглядную правду.

Максим Дунаевский фактически отрекся от дочери, публично очернив ее.

От его нескольких таких некрасивых и несправедливых фраз, которые он произнес, прячась за телефон, во мне остался горький привкус предательства.

Говорят: «Словом убить можно». И это правда, во всяком случае, морально, психологически. А также вызвать тахикардию или даже сердечные заболевания.

Это жестокое испытание явилось для Алины огромным потрясением, которое она долго и тяжело переживала и которое живет в ее памяти по сегодняшний день.

Как ей жить, сознавая, что родной отец сознательно и преднамеренно «калечит» ее? За что она неугодна ему и его нынешней семье?

За то, что, цитируя слова из басни Крылова: «У сильного всегда бессильный виноват»?

И сколько же можно?!

Поведение Максима, начиная c 2000 года, напоминает мне рассказ А. П. Чехова «Хамелеон». В нем ловкий городовой постоянно менял свое поведение и свои речи в зависимости от изменения обстоятельств, которые ему были выгодны или нет. Такое впечатление, что и Максим менял «окраску» – свои речи, искажая факты, в зависимости от того, как менялась его жизнь, его окружение и его интересы.

Его такая двусмысленная позиция лишний раз укрепила меня в одном очень нехорошем подозрении. Это именно у него был меркантильный интерес, и он просто тянул время? Ждал, когда дочка станет взрослой и тогда точно не сможет ни на что претендовать?

Тогда, значит, его тепло и доброжелательность когда-то были лишь маской лицедея? Максим обращался с дочерью точно так же, как и с публикой на сцене – очаровывая, усыпляя ее (и попутно мою) бдительность?

Все происшедшее окончательно убедило меня в том, что отец появился снова в жизни Алины не из искренних побуждений, а это была тщательно продуманная инсценировка. Уж лучше бы он тогда не появлялся вообще! Никогда!

Накинув на себя мантию короля Лира, отец, даже не потрудившись объясниться с дочерью, хладнокровно избавился от нее!

Ho если трагедия Шекспира является художественным вымыслом, поразившим своей остротой сознание многих миллионов читателей, то для Алины подобное поведение родного отца обернулось настоящей трагедией в ее жизни, источником нескончаемой боли.

Ну что сказать?.. Бог тебе судья, Максим!

Снова с большим уважением и симпатией вспоминаю Андрея Кончаловского, который, также будучи женатым, поддерживает отношения со всеми своими многочисленными детьми и помогает им. В том числе дочери Дарье, родившейся без его ведома, судя по благодарному интервью ее мамы, Ирины Бразговки.

Театральная мизансцена с выступлениями Максима Дунаевского и его «свиты» явилась для меня гротеском, доведенным до своего пароксизма.

Нас с дочерью хотели опорочить, унизить, растоптать. Но, на мой взгляд, эти люди опустили самих себя.

«Нас можно унижать здесь, но унизить нас нельзя», – сказала когда-то Мария Стюарт. Я полностью разделяю эту философию.

Унижает себя тот, кто пытается унизить другого.

Нам с дочерью было тяжело, но мы не сломались. Потому что мы сказали правду и лишь только правду. И в этом наша сила.

Все же, к счастью, в студии нашлись люди, которые поддержали совершенно ошеломленную Алину, доведенную до слез, на грани нервного срыва.

Андрей Малахов, наша соседка и подруга Галина Белова, писательница Дарья Донцова и, конечно, публика в зале, которая искренне и бурно выражала свои эмоции. «Голос» народа, которого не обмануть.

От всего сердца благодарю всех этих понимающих, человечных людей, без которых друзья и подруги Максима Дунаевского – творческие личности, «несущие культуру в массы», – просто растерзали бы дочь!

Вскоре всплыл еще один маленький факт, поразивший меня.

Дело в том, что накануне записи вдова Жени Дунаевского, Римма, по телефону сообщила мне, что редакторы программы пригласили ее приехать в студию – «посидеть в публике». Римма давно знала меня и хорошо отозвалась им обо мне. Она согласилась, тем более что в то время это была у нас единственная возможность повидаться.

В тот день я искала Римму глазами в зале, но не нашла. Зная ее как человека обязательного, я удивилась и немного забеспокоилась – не случилось ли что. Позвонила ей на следующий день и неожиданно узнала об еще одной интриге.

Оказывается, Римма, верная своему слову, приехала на телевидение перед записью. Но только она вошла в холл, к ней подошла Лариса Борисовна Чечевицына, алиас «Лора», с которой она была давно знакома.

– Римма, а ты что здесь делаешь?! Я тут на стороне Максима. Уезжай отсюда, сейчас здесь будет большая драка!

Ошеломленная Римма развернулась и уехала домой.

Лариса Борисовна, назвавшаяся в студии «тетей» Максима, по словам Риммы, являлась вдовой Семена Осиповича Дунаевского – одного из братьев Исаака Осиповича.

Говоря с Риммой, она ошиблась в определении – в студии произошла не драка, а, скорее, избиение. Я убедилась в том, что все участники ток-шоу со стороны Максима знали заранее, что и как произойдет!

Ничего не знали и даже не подозревали только мы с Алиной.

Судя по всему, Максим не только прекрасно знал, что его дочь будут «рвать на части», но и сам подготовил «тяжелую артиллерию» в лицах своих приближенных!

Не захотел предотвратить запись, хотя для этого было бы достаточно одного его телефонного звонка или смс дочери! Почему? Потому что был так уверен в себе, в своем превосходстве, в том, что что бы ни произошло, публика будет на его стороне?

Несмотря на то, что год спустя Алина сделала последнюю попытку – отправила отцу доброе послание с тем же, ставшим уже извечным вопросом «почему?», Максим предпочел продолжать игнорировать дочь. Но не было бы гораздо проще и честнее хоть один раз поговорить с ней откровенно и на этом подвести черту?

Но жизнь полосата и мир не без добрых людей. А точнее, в нем много замечательных гуманных людей, и их гораздо больше, чем злых, фальшивых и расчетливых.

После выхода в эфир нашей передачи на все сайты и социальные страницы Алины, в почту и открыто посыпались сотни горячих и трогательных до слез писем. Посланий с выражением солидарности, дружбы, симпатии, сопереживания и массы других оттенков и проявлений душевной щедрости по отношению к дочери и ко мне от совершенно незнакомых людей!

Они очень помогли ей в период этого тяжелого испытания в ее жизни. Мы с дочерью искренне и глубоко признательны всем этим людям за поддержку, от всей души благодарим их!

Параллельно повсюду – в прессе и в Интернете появились статьи, рассказывающие об этом эфире и пестрящие заголовками: «Внебрачная дочь Максима Дунаевского», «Максим Дунаевский отрекся от внебрачной дочери», «Максим Дунаевский открестился от внебрачной дочери» … и тому подобное. Но ключевыми словами всегда оставались слова «внебрачная дочь». Забавно – неужели это основная определяющая ребенка? Почему на это делается такой упор? Какое это имеет значение?

Мне просто удивительно: за тридцать лет жизни во Франции я никогда не видела в западных газетах, чтобы «внебрачными» назвали некоторых детей Франсуа Миттерана, Алена Делона, Альберта (принца Монако), Бориса Беккера и… список длинный. Хотя именно таковыми они и являются. Кто-то из них даже появился на свет от однодневной, случайной связи. Но все они неизменно упоминаются в прессе как «сын» или «дочь» такого-то от такой-то женщины, просто называя по имени и ребенка и маму. Ребенка уважают, ведь «брачный» или «внебрачный», он является прежде всего человеком – частью и продолжением своих родителей, в частности своего известного отца.

Но если для русских журналистов так важен официальный статус происхождения каждого, тогда почему, например, они не озаглавливают свою статью так:

«Внебрачный отец Максим Дунаевский отрекся от внебрачной дочери Алины»?

Пишу это с ноткой юмора. Парадоксы всегда вызывают улыбку…

И, как уже можно было предположить, после нашего эфира, показанного по телевидению 13 и 14 марта 2012, в свет поползли и «темные силы».

Артистка кино, Оксана Сташенко, присутствующая в «экспертах» на записи, яростно и предвзято атаковавшая Алину в студии, принялась рьяно распространять о нас с дочерью лживую информацию и на своем артистическом сайте. «Шепотом на кухне», по ее собственному выражению, она призывала участников форума, сочувствующих Алине, не верить тому, что они увидели по телевидению! Так как якобы наши «страшные оскорбления» и «корыстные заявления» были вырезаны. Но вот она-то все видела и слышала!

Утверждала, что мы с дочерью «купили» Первый канал и «оскорбляли великую фамилию», и что Алина делала себе «пиар» для продажи миллионов экземпляров своих музыкальных дисков и огромного обогащения!

И тому подобный «кухонный» бред.

Вероятно, мы бы никогда не узнали об этом, если бы не фанаты моей дочери и просто сочувствующие люди, которые обнаружили эту, прямо скажем, нелепую и недалекую пропаганду против нас Оксаны Сташенко. А насчет «подкупания» Первого канала, соображает ли она, что очень рискованно бездоказательно заявлять подобное? Вероятно, в буйстве ей в голову не приходило, что в моих руках могут оказаться скриншоты ее фальшивых утверждений. Кое-кто из тех, кто присутствовал в студии, увидел эту галиматью на сайте артистки. Там же с возмущением написал ей об этом, стыдя ее. Хозяйка сайта испугалась, удалила сообщения, а автора «забанила». Но все же этот человек успел сделать скриншоты написанного и прислал их нам.

А однажды нам с дочерью даже поступили анонимные угрозы. После этого я собрала все документы – сделала копии со всего архива, которым располагаю – видеоролики, скачанные на флешки с кинокамеры и с телефона, скриншоты с Интернета, и передала оригиналы на хранение своему адвокату. Также оставила «полезную» информацию доверенным лицам. На всякий случай.

К моему удивлению, в акцию против нас были втянуты даже дети. Десятилетняя (в то время) дочь Максима и его жены, Полина, и семнадцатилетняя Мария тоже принялись распространять ложную информацию об Алине и обо мне, обвиняя в погоне за наследством.

Я с трудом верила своим глазам, когда мне снова прислали скриншоты, сделанные с их комментариев на Youtube (Полина) и «Спрашивай. ру» (Мария). Враждебные, грубые высказывания не только на страницах социальной сети, но и, в случае Полины, в комментариях к видеоролику передачи «Пусть говорят», выложенной кем-то на Youtube. И даже в комментариях под роликами выступлений Алины на ее концертах!

Агрессивные выпады, оскорбления нам с Алиной и тем, кто пытался вразумить ее. При этом девочка подчеркивала, что она – «дочь Максима Дунаевского», то есть ей было все дозволено (я не голословна, у меня имеются скриншоты).

От этого просто «вянут уши», особенно зная, что такое пишут подростки. Ложь и настойчивые рассуждения о деньгах и будущем наследстве Максима Дунаевского, о том, что оно достанется им, а не Алине. Разговоры о наследстве при живом отце?! Тут во мне невольно поднялась волна сочувствия Максиму.

Позднее Полина продолжала атаковать Алину на других страницах соцсети. Даже на странице И. О. Дунаевского «В Контакте», в комментариях к песне «Колыбельная», исполненной Алиной к его 150-летию как дань памяти и почтения. В итоге Алина все удалила, так как было бы недопустимо оставлять такое на страничке Исаака Осиповича. Тогда Полина продолжила свои нападки в личных сообщениях. Алина попыталась откровенно объясниться с ней, как старшая сестра с младшей. Объяснила ей вкратце, что произошло, надеясь, что девочка, которой тогда уже исполнилось 12 лет, сможет понять ее. Как становится тяжело на душе, когда от тебя вдруг отворачивается родной отец.

Но безуспешно – младшая сестра по-прежнему была настроена очень агрессивно. Ответила Алине, что понимать ее не собирается, так как: «Вот меня-то папа никогда не бросит! Меня-то он любит!». Переписка сломалась на последнем послании Полины. Цитирую сделанный мною скриншот (прим. автора: орфография сохранена):

«Я тебе желаю всего самого ужасного, честно! ВСЁ, ТЕРПЕНИЕ КОНЧИЛОСЬ! И ПОБЫСТРЕЙ БЫ КОНЧИЛОСЬ ТЕРПЕНИЕ У ТВОЕЙ СУДЬБЫ! Прощай!».

Алина вошла «в ступор» – не могла представить себе ничего подобного со стороны младшей сестры. Не стала отвечать ей. Да и что можно ответить на такое? Не в ее характере, ни в воспитании желать сестре того же, опускаться до такого же тяжкого греха. Она просто заблокировала Полину, чтобы она не смогла писать снова.

У меня пошел мороз по коже, когда я прочитала эти страшные слова. Тем более, что они исходят от 12-летнего подростка! Уже сознательный возраст. Но судить не стану – на все суд Божий.

Мне искренне жаль детей, которых родители не оставили в стороне от взрослых дел. Которых растят в ненависти к людям. И даже к родной сестре, пусть только по отцу, как в случае Полины. Дети – это лакмусовая бумажка атмосферы в семье. Нетрудно догадаться, что они писали и пишут именно то, что слышат от своих родителей. От мамы?

Что же касается мамы девочек, то именно она зашла настолько далеко, что перешла все возможные и допустимые пределы этики и морали.

Через несколько месяцев после нашей передачи у Андрея Малахова в журнале «Караван историй» появилась обширная статья под названием: «Марина Дунаевская: Максима никому не отдам!»

Мои московские друзья переслали мне ее. Зная историю нашей с дочерью жизни, они были глубоко шокированы той изощренной ложью, которую там в своем интервью распространяла о нас жена Максима.

Без зазрения совести она «состряпала» пасквиль – приписала Алине и мне несуществующие грехи, никогда не произнесенные нами слова, при этом без зазрения совести облекая их в прямую речь. Несуществующие действия, красочно описывая вымышленные ею же события!

Прочитав его, я узнала о нас с дочерью много нового – того, чего мы сами о себе не знали!

Я уже давно поняла, что моя дочь не пришлась «по вкусу» Марине, но никогда не могла предположить, что она способна пойти на такое. Иными словами, мне стало однозначно ясно, что жена Максима задалась целью публично опорочить нас.

Если, в случае Максима, я вначале пыталась предположить, пусть и с большой натяжкой, на возрастной склероз – «забыл-перепутал», то касательно Марины такое было невозможно. Очевидностью напрашивался злой и циничный расчет.

Свое желчное сочинение Марина иллюстрировала нашими с дочерью фотографиями, очевидно, специально обработанными, так как наши лица на них были деформированы. В нашем архиве таких не было. Закон предполагает разрешение на «имидж», то есть на официальную публикацию фотографий третьего лица. А нарушение этих правил пресекается законом.

Претензий к журналу быть не может, так как конечный результат одобряет автор интервью – так было и в моем случае. Марина Дунаевская, как автор своих слов и действий, дала заведомо ложную информацию и затем одобрила ее для печати.

Располагая доказательствами, я обратилась по телефону к одному московскому адвокату – рассмотреть возможную подачу жалобы. Но в тот период не могла вырваться в Москву. Адвокат ответил мне: «Я понимаю ваше негодование, но вы сможете сделать это и позже, если захотите. А пока советую: напишите книгу воспоминаний, расскажите, как все было на самом деле».

Таким образом, дав лишь короткое опровержение в том же журнале высокопрофессиональной журналистке Елене Михайлиной («Нина Спада: Максим Дунаевский вычеркнул дочь из жизни»), я решила последовать совету – начать писать воспоминания о своей жизни, рассказать все, что было на самом деле.

Марина Дунаевская помогла мне «созреть» для этого – она зашла слишком далеко. Именно ее злостный вымысел – обширная сеть хитросплетений, толкнул меня на написание моей автобиографии.

Сочинение жены Максима явилось банальной местью, воплощенной в монументальную клевету. Местью за то, что мы с дочерью пришли на передачу Андрея Малахова, за то, что сказали правду. Хоть и сказали-то лишь мизерную часть того, что произошло, отвечая на вопросы ведущего.

Не хочется долго останавливаться на этом «дурно пахнущем» опусе – его можно разбирать часами, аргументированно опровергая каждую фразу. Думаю, он сам красноречиво характеризует своего автора. Но все же я вынуждена сказать несколько слов.

Прежде всего, мне было дико констатировать, что жена Максима взялась за такую нелепую миссию, как описывать мои личные отношения с ее будущим мужем, состоявшиеся свыше тридцати лет назад! Как будто она была их свидетелем! Интересно, Марина тогда ходила еще в детский сад или уже в первый класс?

Не постеснялась она также затронуть мою жизнь и с моим мужем Мишелем во Франции и даже его смерть! Это равносильно тому, как если бы я со слов третьих лиц принялась описывать историю ее знакомства с Максимом или ее отношения с папой ее дочери Марии (кстати, тоже внебрачной – по тому, что я прочитала в одной из статей, до Максима Марина замужем не была).

К вопросу о «низменном» – о деньгах. Этого я вообще не хотела касаться, но вынуждена – он «красной нитью» проходит по сочинению Марины.

Совершенно очевидно, что вопрос денег и наследства мужа волнует ее больше всего. Теперь мне ясно, что именно в связи с этим она попыталась очернить Алину, приписывая ей поведение, слова и замыслы, которые присущи именно ей – самой Марине. В психологии это называется «трансфер» – отражения себя в другом.

Безусловно, Алина никогда не вела с ней никаких разговоров о наследстве и даже никогда не произносила этого слова! Об этом говорила только сама Марина и впоследствии ее две дочки в социальных сетях.

Кто поверит в то, что дочь, приехавшая, наконец, к отцу после семилетней разлуки, вследствие его женитьбы на той же Марине, станет так глупо и грубо вести себя? Создавать конфликты из-за «куртки» или чего бы то ни было, рискуя испортить отношения с отцом?

Вот уж не зря существует поговорка: «Каждый судит в меру своей испорченности». Да, однозначно, Марина судит мою дочь по себе!

Алина имеет понятия о морали, о культуре и о семейных ценностях. Она нормальный человек и никогда не делала того, в чем Марина пытается обвинить ее. По какому праву жена Максима Дунаевского клевещет на его родную дочь, пороча ее, выставляя в глазах общества корыстной и расчетливой особой?!

Чем мешает ей падчерица, живущая к тому же на таком далеком расстоянии?

Но что взять с женщины, которая, рассказывая небылицы о моей дочери, не помнит даже настоящего возраста своего мужа? Приводя вымышленный ею диалог с Алиной в экспрессе Санкт-Петербург – Москва в 2004 году, она утверждает, что ее мужу «63 года» и что он «может подать на алименты» на дочь. Но Максим родился в 1945-м, то есть в то время ему было 59 лет. Как жена, прожившая с мужем 14 лет, может не знать его точного возраста?

И уж совсем смешно запугивать Алину выплатой алиментов отцу, который сам их ей не платил!

Хотя, конечно, если у него такое тяжелое материальное положение, то пусть позвонит нам, и мы с дочерью подумаем, как помочь ему.

Из рассказа Марины я узнала также, что Максим якобы оплачивал дочери квартиру в Париже, каникулы в Лондоне и учебу! Очень красивый список и, главное, с юмором. Особенно если учесть, что Алина никогда не жила в Париже, а только в Венсене, а это пригород, и ее съемную квартиру мы оплачивали сами.

В Лондоне она побывала в первый раз только в 2009 году, будучи уже взрослой, в рамках концертного тура своей музыкальной группы. То есть через год после того, как отец уже снова порвал с дочерью все отношения.

А что касается учебы, то, как я уже упомянула, Максим отказал Алине в помощи, в оплате только лишь одного года частной школы, после того, как спросил мнение жены.

И ни отец, ни Марина никогда не предлагали ей пожить у них в Москве, создать какой-либо творческий проект. Иначе она бы согласилась.

Так же Алина никогда не училась «вокалу в Парижской школе», как утверждает Марина, поскольку у нас не было материальной помощи от отца, на свои личные средства я смогла оплатить дочери лишь стаж в Академии искусств.

Алина требовала у отца «красный кабриолет»?! Забавно. Ну, а что же тогда Марина не указала марку «требуемого» автомобиля – Porsche, Maserratti, Jaguar, Ferrari или хотя бы BMW? Наверно, все выглядело бы более правдоподобно. Или на это фантазии у нее уже не хватило?

Раз уж на то пошло, то я должна сказать, что в течение четырех лет общения с дочерью, 2004–2008, Максим сделал ей несколько денежных подарков и кое-что из одежды, самым дорогим из которых явилось то самое тонкое пальто из черной овцы, которое Марина так уважительно называет «шубой». Безусловно, Алина очень благодарна отцу за эти подарки, но я не могу не внести поправок, ввиду такой бурно разыгравшейся фантазии у жены Максима.

И она совершенно напрасно пытается выставить Алину корыстной девочкой, придумывая за нее мотивы ее желания общаться с отцом, и это очень видно.

Как она уже пыталась сделать подобное по отношению ко мне. Я не голословна – у нас имеются доказательства.

Даже когда Алина была еще маленькой, никакого меркантильного интереса к ее отцу с нашей стороны и в помине не было. Я никогда не поднимала вопроса об алиментах, хотя по закону могла бы, имея свидетелей и вещественные доказательства. И никогда не просила у него денег – ни разу.

Что же тогда говорить о последнем времени, когда дочь стала взрослой и успешной? Алина с группой, и сама по себе, как певица и автор-композитор, хорошо известна во Франции и за ее пределами. Дочь независима и встала на ноги сама, а это дорогого стоит.

Все посылы и интриги Марины Дунаевской шиты белыми нитками.

Но коль скоро она претендует на правдивость своего рассказа, то тогда почему не пришла в студию, чтобы высказать нам все это в лицо? С «пачкой писем», которыми я их якобы забрасывала?

Потому что у нее их нет – они просто не существуют!

Почему не пришла, если ей нечего бояться и она считает себя правой? Ведь это была блестящая оказия!

Теперь мне ясно, почему – трудно незаслуженно обвинять невинных людей, глядя им в глаза. Понимая, что получит отпор и доказательства обратного. А вот писать вымысел в газете-журнале легче – бумага все вытерпит. Но нельзя порочить людей бездоказательно!

Я никогда раньше ни в чем не обвиняла ее, считая, что ответственность в отказе от общения с дочерью лежит только на Максиме как на отце. Но теперь, прочитав ее нечистоплотные выдумки о нас, мне лишь кажется совершенно очевидным, что Марина оказала решающее влияние на мужа в его отношениях с дочерью. Убедила мужа в корыстности дочери, все перевернула. Так как тот факт, что она написала подобное, намеренно пороча нас публично, свидетельствует о ее крайней враждебности по отношению к падчерице и ко мне – «бывшей возлюбленной» ее мужа.

Я могла бы опровергнуть каждую строчку этого пасквиля, одну за другой, аргументированно, но уже совсем не хочется – откровенно говоря, тошнит. Если жене Максима хотелось что-либо высказать мне или Алине, почему просто не набрать номер телефона? Мы всегда были открыты к диалогу.

Марина никогда не задумывалась, не боится ли она испортить свою карму бесчестными, бесчеловечными поступками? Ведь ничто в жизни не проходит бесследно, а зло имеет свойство материализовываться. И возвращаться бумерангом.

Максим как-то сказал, что приглашение Алины в Москву было якобы инициативой Марины.

Но если это правда, тогда возникает вопрос: «Для чего ей это было нужно, если после их женитьбы с Максимом она в течение многих лет препятствовала общению отца с дочерью, что очевидно?»

Пригласила для того, чтобы ответить журналистам, активно интересующимся «французской» дочерью Максима: «Да, мы общаемся, недавно она была у нас в гостях…»?

Для того чтобы отыграться на Алине за то, что ее «злодейка-мать» позволила себе написать опровержение в газету в ответ на публичную ложь о себе?

Для того чтобы убедить мужа в том, что Алина не его дочь – так же, как она пыталась убедить и саму Алину в том, что у нее нет ничего общего с отцом?

Чтобы затем вызвать новый разрыв отца с его дочерью?

Позднее, в передаче Татьяны Пушкиной «Две жены» в 2015 году, Марина расскажет ей и публике, что муж «боится» ее. И еще:

«Я очень ревнивая и хочу его оградить от людей, которые ему совершенно не нужны… абсолютно… которые не просто не нужны, а мешают ему, в первую очередь… иногда нужно вовремя резко отодвинуть человека…»

Мне не обязательно ходить к гадалке, чтобы понять, как Марина «отодвигает» от мужа тех, что «не нужны и мешают» в первую очередь, ей. Зная, как она обошлась с моей дочерью.

После выхода этого пропитанного едва прикрытой враждебностью интервью Марины Дунаевской в «Караване историй» кто-то из читателей написал дочери в почту ее артистического сайта (орфография сохранена. – Прим. автора.): «…Алина, Ваша история очень напомнила мне историю Золушки. Такая же злая и коварная мачеха с избалованными, завистливыми дочками, и слабый муж под пятой у расчетливой жены, которая из корысти и ненависти к падчерице отвернула отца от родной дочери…».

Но, думаю, что именно Алинины личные воспоминания о событиях в Москве, ее собственные наблюдения и выводы лучше всего прольют свет на сложные отношения с женой отца.

В момент появления этого сочинения Марины я не стала рассказывать о нем дочери, зная, что оно стало бы для нее большим эмоциональным потрясением. Тем более, что тема отца у нас больше не поднималась – мы с Алиной обе всячески обходили ее. Я очень надеялась на то, что дочь постепенно успокоится, даже если и не забудет всего того, что произошло. Одним словом, думала, что она никогда не прочтет его.

Но дождливой осенью 2013 года, просматривая по Интернету русские сайты, дочь случайно натолкнулась на него.

Шок все-таки случился. Огромный шок. Алина была совершенно ошеломлена.

В полном непонимании – за что ее снова обвиняют и снова «на пустом месте»? Сначала хотела позвонить Марине, объясниться с ней. Я отговорила ее – было ясно, что это ничего не даст. Но Алина не могла успокоиться. Чаша боли, накопленной капля за каплей долгие годы, переполнилась.

Глубоко потрясенная отъявленной ложью в свой адрес, дочь не могла не поделиться острым возмущением со своим окружением. Прорвавшимся фонтаном эмоций, с настоящим фейерверком чувств, она написала письмо кругу друзей на одной из своих частных электронных страниц. Впервые рассказала правду, о которой молчала до тех пор.

Это письмо я полностью привожу здесь:

«Дорогие мои друзья!

Сегодня я обращаюсь к вам не по артистическому поводу, как обычно.

Просто я больше не могу делать вид, что ничего не произошло, что у меня все хорошо.

Я всегда была искренна с вами, посредством своей музыки. Но сегодня мне нужно обратиться к вам, будучи просто человеком, а не артисткой.

Я пыталась абстрагироваться от всего, отстраниться, пыталась продолжать жить нормально, как будто ничего не произошло. Как будто все эти ужасные вещи не существовали. Но это невозможно.

Как в моем сознании забыть о существовании своего отца?

Как жить, сознавая, что я не могу ни позвонить ему, ни увидеть его?

Как жить после того, как часть моей жизни, моего существования была поругана, высмеяна, вычеркнута?

У некоторых детей несчастье состоит в том, что они не могут поцеловать своего отца потому, что он умер. Я же чувствую себя сиротой при живом отце.

Да, я писала об этом в своих песнях, и да, это немного помогло мне экзорцировать факт отсутствия отца. Помогло попробовать понять, почему я не имею права на его внимание и любовь, как его другие дети.

Я не наивна – так иногда бывает в жизни. Отец может быть алкоголиком, хулиганом, токсикоманом и поэтому быть равнодушным к своим детям.

Но мой отец – уважаемый и талантливый человек, которым я, артистически, очень горжусь. Тогда что же такое случилось, что он больше не хочет видеть меня, отвечать на мои эсэмэски и на звонки, даже просто объясниться со мной?

Последний смс, которое я ему отправила за прошедшие годы, относится к апрелю 2013-го. В нем я говорила, что, несмотря ни на что, он остается моим папой, а я его дочерью, и что я нуждаюсь в его любви, о которой он когда-то так много мне говорил. Я снова не получила ответа и больше не решаюсь писать ему, чтобы в очередной раз не испытывать боли от его безразличия.

Я хочу привести лишь факты.

До 15 лет мой отец регулярно поддерживал со мной отношения – он приезжал ко мне или хотя бы часто звонил. Кроме того, были письма, рисунки. Совместные каникулы. Но после его встречи с нынешней женой Мариной все разрушилось.

Почему я говорю об этом сегодня?

Потому что я больше не в силах носить это в себе.

Потому что эта ноша слишком тяжела, хотя я и пыталась игнорировать все уродство этой ситуации. И даже в своих интервью я умалчивала или предельно минимизировала вред, который мне причинили, тщательно выбирая слова, чтобы не обидеть новую семью моего отца.

У меня больше не получается игнорировать сложившуюся ситуацию. Сегодня все это зашло слишком далеко. Я больше не хочу умалчиваний, не хочу фальши не только потому, чтобы сохранить свое ментальное здоровье, но и потому, что я должна сказать правду вам, – тем, кто поддерживает меня и мои музыкальные проекты с самого начала, без кого я бы не стала тем, кто я есть на сегодняшний день.

Так как все мое существо, моя душа, мое прошлое, мое настоящее и мое будушее испачкано лживым, изощренным и бесчеловечным сочинением жены моего отца.

Я поняла, что эта женщина, опубликовавшая обо мне «интервью», наполненное грязной клеветой, также толкнула моего отца на то, чтобы отказаться от родной дочери.

Я могу поклясться перед Богом в том, что все, что написала эта женшина, это ложь и фальшь!

А она, может ли она поклясться перед Богом в том, что сказала правду?

Она венчалась в церкви с моим отцом и носит крест. Похоже, она не боится Высшего, Последнего Суда!

Эта смесь лживых и мелочных утверждений достойна лишь девочки подросткового возраста, а не женщины около 40 лет и матери двоих детей.

Я поражена: она говорит о каком-то вымышленном красном кабриолете? О воображаемых ссорах из-за какой-то куртки?!

Не стану опускаться до того, чтобы отвечать ей на заявления такого низкого уровня культуры и интеллекта. Мне стыдно за нее.

Так же из ее интервью я узнала, что, оказывается, мой отец оплачивал мне учебу, каникулы в Лондоне и квартиру в Париже. Видимо, она знает мою жизнь лучше меня, так как даже я сама этого не знала! Подобная же ложь и по отношению к моей маме, о которой она тоже рассказала небылицы. Это патетично и смехотворно. Все то, что я имею на сегодня, чего смогла достичь, я обязана своей работе и моей маме.

У меня создалось отчетливое впечатление, что Марина усиленно старается приписать мне все то, что она сделала бы сама, по своему характеру и менталитету. Но я понимаю, что тем самым своими уловками она лишает дочь общения с отцом!

Я познакомилась с этой женщиной, когда мне исполнился 21 год. До этого я не видела отца 7 лет, после его женитьбы на ней. Я приехала увидеть его, когда он мне, наконец, предложил это. Не ради денег, как это пишет Марина, а чтобы увидеть, обнять его, поговорить, показать ему свою музыку, узнать его мнение о ней.

Мне так хотелось поделиться с ним событиями своей жизни, моими мыслями и написанными песнями!

Вам кажется это диким? Это кажется вам фальшивым? Что у дочери может быть искреннее желание разделить свою страсть к музыке, являющуюся их общностью, с отцом? Желание узнать его больше? Желание общаться ради чего-то иного, чем его «богатство»?

Эта женщина навязывает мне свои собственные намерения.

Я никогда и никак не оскорбила Марину, не сделала ничего плохого ни ей, ни девочкам. За что она ненавидит меня?

За что оскорбила нас с мамой?

Едва я впервые переступила порог папиной квартиры, как она агрессивно бросила мне: «Твоя мать дура, и журналистка, которой она дала интервью, тоже дура!» Она обвиняла ее в том, что она якобы солгала, говоря о моем психологическом состоянии предшествующих лет, когда папа исчез, отошел от меня.

В гости пригласил меня папа, но все мое пребывание у него было наполнено злыми замечаниями, уколами, унизительными эпитетами и намеками со стороны Марины. По ее словам, я «фальшиво» пою, и многое-многое другое.

Она не только убеждала меня в том, что я – «нежеланный ребенок, которого он никогда не хотел», но и даже несколько раз намекнула, что вообще я не его дочь!

Вероятно, в связи с этим отец вскоре предложил мне сделать тест ДНК. Он подтвердился. Маринины подозрения были не обоснованы. Но, тем не менее, моя маленькая сестричка Полина, которой тогда было пять лет или шесть лет, в один из моих приездов зло сказала мне: «Ты не папина дочь!» А на мой вопрос ответила: «Мне мама сказала!» Маленькие дети всегда впитывают то, что говорят взрослые.

Наверно, это очень просто – манипулировать мужчиной или ребенком? Или мужчиной, как ребенком?

Я не удивлена, что в своем интервью Марина пытается выставить меня «корыстной девочкой», которая приехала выпрашивать какие-то денежные ценности у отца. По тому, что я видела за четыре приезда к папе это, скорее, Марина обуяна мыслями о деньгах и о дорогих покупках, и с большой «самоотверженностью» управляет этими деньгами. А также внимательно следит за тем, что с ними делает папа.

Могу сказать только, что когда я встречалась с членами папиной новой семьи, я всегда привозила им подарки, желая сделать приятное. Мне искренне хотелось подружиться с Мариной и с моими новыми сестричками, не навязывая себя.

Я никогда и ни с кем не ссорилась! Более того, я была даже робка, смущена и под глубоким впечатлением встречи с моим отцом после семилетней разлуки. Нужно было как-то восстановить эти годы, выпавшие из наших отношений, в течение которых я пыталась выстраиваться сама.

Все это вызвало во мне много внутренней боли, которую я постоянно старалась подавить, и полного непонимания того, что могло явиться причиной случившегося.

Но, самое главное, к моему несчастью, папа, с которым у меня до этого было замечательное общение, вдруг стал почти чужим. Нужно было заново начинать выстраивать наши отношения для того, чтобы они снова стали такими, как семь лет назад.

В первый приезд я дала папе свой первый демодиск, который я записала с моей рок-группой Markize, «Poussières de vie». У папы в глазах появились слезы, и он сказал мне: «Я горжусь тобой и люблю тебя, ты моя дочь».

Я буду помнить об этом всю жизнь. И уверена, что и папа тоже.

Это то, что сегодня убеждает меня, что папина позиция, его игнорирование меня без какого-либо объяснения, как и тогда, после женитьбы на Марине, находятся под влиянием его жены, единственной целью которой было отдалить от меня отца. Ведь тогда, в поезде, везущем нас из Санкт-Петербурга в Москву в 2004 году, она яростно объявила мне, без какого-либо повода заговорив о папином наследстве: «Ты ничего не получишь, все будет моей дочери Полине!»

И затем в своем нечистоплотном рассказе она утверждает, что это именно я заговорила о наследстве?! При живом отце?! Какое макиавеллианское кощунство!

Я КЛЯНУСЬ ПЕРЕД БОГОМ, что не только никогда не касалась этого вопроса, но его у меня не было даже в мыслях!

Мой друг Давид, которого папа пригласил в первый раз вместе со мной, был свидетелем того, как в тот вечер в поезде, совершенно пьяная после выпитого графинчика водки в вагоне-ресторане, Марина набросилась на меня, крича, что она знает, ради чего я приехала к отцу – «ради денег и наследства»!

Задаю себе вопрос: эта женщина страдает мифоманией?

Но я не боюсь Марины, расправы c ее стороны. Все тайное становится явным! Вероятно, она снова начнет оказывать влияние на моего отца, призывать на помощь его или прессу, устраивать инсценировки. Я ничего не боюсь, потому что я говорю ПРАВДУ и только ПРАВДУ! И существует большое количество материалов, подтверждающих это.

Пошел шестой год, как я снова больше не видела отца. Он не отвечает даже на мои эсэмэски. И я не знаю, как и где он живет, как его здоровье, работает ли.

Лишь иногда я вижу информацию о нем в прессе, в его интервью.

В каком-то он говорит о том, что у него «четверо детей», что он «со всеми встречается, общается» и даже «всегда помогает материально или советом». Включает в этот список меня! Это юмор? Насмешка? Мне непонятно.

Говорю обо всем этом сегодня потому, что я устала от всего этого маскарада. И больше не хочу притворяться, что мне все равно, что это не трогает меня. Потому что, да, все это принесло и продолжает приносить мне ужасные страдания.

Ложь обо мне, клевета, игнорирование меня отцом.

Чем я заслужила все это? Что я сделала плохого?

Он так и не ответил мне на этот вопрос за много лет.

Марина помешала моему отцу признать меня официально. Как выяснилось, она была категорически против моего признания отцом. А папа, будучи женатым, не мог пойти на конфликт с женой. А позднее я узнала, что вместо меня он признал своей «старшей дочерью» Маринину дочь Машу.

Как говорит Марина в своем интервью «Максима никому не отдам!», видимо, она решила «не отдавать», не делить его даже с собственной дочерью.

Лишила ли бы она отца Полину? И разрешала же она Маше общаться со своим родным отцом. Так почему меня она лишает возможности общаться с моим? Ведь это самое естественное желание дочери любого возраста.

Что это – ревность, эгоизм, жадность или расчет? Или все вместе взятое?

Мне очень грустно и жаль моего отца. Понимает ли он, что произошло и продолжает происходить? Осознает ли? Этого я не знаю. Но во мне живет огромное чувство несправедливости всего происходящего, которое сегодня мешает мне спокойно идти по жизни.

Если вдруг мой отец прочитает меня, может быть, он осознает всю серьезность того, что происходит. Ведь он и я – мы одной крови.

Из глубины души спасибо всем тем, кто уже поддержал и продолжает поддерживать меня, не только в музыке, но и в этом тяжелом испытании.

Искренне ваша, Алина»

Прочитав письмо дочери, написанное в конце 2013 года, этот настоящий «крик души», я поняла, насколько глубоко засела в ней боль, которую она переживала все эти годы. Не знаю, сможет ли каждый понять ее состояние и ее эмоции. Возможно, понять до конца сможет только тот, кто сам прошел через подобное испытание.

Перефразируя слова Льва Толстого из романа «Анна Каренина» («Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему»), скажу: «Все счастливые дети похожи, каждый несчастный ребенок несчастлив по-своему».

У каждого из нас есть своя жизненная история и своя степень чувствительности.

Алина относится к цельным натурам, ищущим в людях добро и понимание. И у кого же их искать, в первую очередь, как не у родителей? Ведь родители это наши корни, на всю жизнь.

К моему сожалению, несмотря на все мои усилия, мне не удалось заменить дочери отца. Зигмунд Фрейд был совершенно прав в своем тонком психоанализе сложной алхимии взаимоотношений между родителями и детьми. Он точно описал феномен той удивительной энергии, которая прочно привязывает невидимыми биохимическими нитями девочек к отцам, мальчиков к матерям. К тому же папа – первый мужчина в жизни девочки, образец, который формирует ее отношение к мужчинам в ее будущем.

Меня Максим уже однажды вычислял с карандашем на бумаге. Теперь он может повторить то же самое с дочерью, если ему нужно математическое доказательство искренности ее чувств и намерений. Несмотря ни на что, она просто любила его все эти годы, искренне любила, как только дочь может любить отца. Хотела разговаривать с ним по телефону раз в месяц и видеть раз в год. Как этого не понимать?

Печально сознавать, что Максим поступил с дочерью примерно так же, как когда-то поступил со мной. И я, так же как и она, когда-то сотни раз задавала себе вопрос: «Почему?» И тоже не находила ответа…

Иногда, включая какой-нибудь русский канал телевидения, я внезапно оказываюсь лицом к лицу с Максимом Дунаевским, смотрящим на меня веселым, беспечным взглядом, улыбающимся по-американски широкой фарфоровой улыбкой, молодеющим «не по дням, а по часам». Всегда такой «душка», всегда такой гладкий и довольный собой – всегда одинаковый, как будто носящий тщательно подобранную маску добродушия. Я невольно всматриваюсь в его лицо, в глаза, пытаясь понять: какой же на самом деле человек находится под этой маской? Кто он? И как в нем все уживается?

Неужели действительно для Максима лишь только тот «кто рядом, тот и родной»?

Подтверждение этому мы с Алиной в очередной раз получили в январе 2015 года. В статье «Максим Дунаевский показал своих младших дочерей» сказано:

«Не так давно Максим Дунаевский отметил свое 70-летие и устроил небольшую вечеринку на мюзикле «Алые паруса». Помимо самого виновника торжества в объективы попала и его супруга Марина Рождественская, а также её дочь Мария… Недавно Дунаевский чуть изменил постановку «Алых парусов», добавив туда новых номеров. В результате юная Полина (прим. автора: общая дочь Максима и Марины) также получила свою роль в мюзикле. Но вот засветиться перед фотографами больше предпочла приемная 20-летняя дочь Мария, которая с некоторых пор также носит фамилию Дунаевская…».

Что может происходить в душе Алины после того, как отец дважды добровольно появлялся в ее жизни и затем дважды исчезал на долгие годы?

После того, как он заменил ее старшей дочерью своей жены, называя теперь ее своей «старшей дочерью» в интервью? А имени родной старшей дочери Алины он даже больше не произносит…

В январе, а затем в ноябре 2015 года на Францию обрушилась серия терактов, совершенных джихадистами, унесших массу жизней. Один из терактов был совершен в Венсене, в двух шагах от места жительства Алины. В те дни она и я получили много эсэмэс-сообщений и телефонных звонков от друзей, родственников и от Алининых фанатов из разных стран. Люди беспокоились за нее, переживали, просили ее быть осторожной. Но та единственная эсэмэска из Москвы, которую она ждала больше всего, так и не пришла.

Максима в прессе часто называют «строителем», так как каждый раз при разводе с женами он оставлял им квартиры. Дочери же он построил и оставил лишь только воздушный замок. Замок обещаний, которые так и не выполнил.

На словах отец когда-то сделал ей драгоценный подарок, аванс на будущее – «мы семья навсегда», а затем хладнокровно отобрал его!

Периоды папиных высокопарных признаний в любви, пламенных обещаний, а затем многолетние периоды игнорирования дочери без какого-либо объяснения обернулись для нее огромной психологической травмой, от которой она пытается, пока тщетно, избавиться по сей день.

Психологи говорят, что подобная травма, «синдром абондонизма» или «комплекс брошенного ребенка», может длиться долгими годами и даже десятилетиями, часто калеча психику человека на всю жизнь. Так как если отец безответственно появляется в жизни ребенка, а затем так же безответственно исчезает, то именно ребенок парадоксально чувствует всю ответственность и вину на себе. И постоянно несет их в себе, если не в сознании, то в подсознании.

Максим сам внебрачный ребенок, ему ли не понять чувства дочери? Только ему повезло – от него не отворачивался отец, по его собственным рассказам мне, он рос в его любви и заботе.

А что должна чувствовать Алина, которую уже много лет игнорирует ее родной отец, прочитав интервью «Музыка, дети и принципы Максима Дунаевского», данное журналу «Натали»? В нем он говорит, что у него «четверо детей» и далее: «… Я с ними встречаюсь по мере их желания, потому что не хочу вклиниваться в частную жизнь своих детей. Но всегда помогаю материально и советом…».

Вообще, после того злополучного эфира «Пусть говорят» в 2012 году на вопросы журналистов об Алине Максим отвечал в течение ряда лет примерно одно и то же – как хорошо заученный урок. Что Алина пишет свои песни и поет их, гастролируя со своей группой Markize по Франции и близлежащим странам. Со стороны создается видимость того, что отец наладил отношения с дочерью, общается с ней, в курсе ее событий, участвует в ее жизни.

Остроумно, конечно, но на деле все обстоит не так. Если бы он действительно хоть изредка общался с Алиной, то узнал бы, что с 2012 года она поставила свою рок-группу Markize в «stand-by». Что с тех пор у нее совсем другая деятельность и что время от времени она дает частные концерты и параллельно пишет свой новый альбом. Это трудная, кропотливая и медленная работа. Медленная потому, что дочь все делает сама. Но ценно именно то, что все ее достижения это только ее собственная заслуга, плод ее упорного труда. Никто и никогда не сможет сказать, что в творчестве ее «проталкивал» папа, отчим или «дядя Петя».

А вот ответ Максима журналистке Юлии Евтеевой (Woman’s Day, «Максим Дунаевский: «Седьмая жена думает, что я остепенился») на вопрос о дочери: «У нас очень рваное общение… последнее время вообще нет. Да ей это, наверно, и не очень нужно…». Такой ответ в очередной раз ошеломил тех, кто был в курсе нашей истории. Парадоксально звучат слова «ты не нужен» тому, кто так много лет стремился к тебе! И особенно после того, как именно ты поставил его лицом перед фактом, что он не нужен тебе, хладнокровно выбросив его за борт твоей жизни.

Это как будто сбить человека машиной, а когда тому отрежут ногу, сказать: «Да она ему, наверно, и не очень была нужна…».

И еще одна реплика – журналистке израильского радио ILand. На вопрос, общается ли он с дочерью, Максим Дунаевский отвечает: «…Раньше мы очень плотно общались… А теперь… если она позвонит… скажет: папочка, извини…».

Странный ответ, а главное – запутанный. Общается или нет? Плотно-неплотно?

И уж тогда хотя бы объяснил: за что дочь должна извиниться?

За то, что не пришлась по вкусу его нынешней жене и ее дочкам?

Мир тесен, это общеизвестно. У меня достаточно большой круг общения, и до меня регулярно доходят отклики ложных утверждений в мой и дочери адрес. Наверно, мне уже пора перестать удивляться. Но не хватит ли уже?!

Так, в декабре 2017 года несколько друзей сообщили мне, что в программе «Судьба человека» Максим Дунаевский вновь завел свою старую «песню», но в новой вариации. На этот раз он зашел еще дальше, чем раньше, изобретая очередные несуществующие детали. Совсем как его жена Марина в 2012 году. Не она ли является его главным консультантом?

В ответ на вопросы Бориса Корчевникова Максим снова попытался убедить его и многомиллионную публику – телезрителей в том, что перед отъездом во Францию я якобы попросила его «отказаться от дочери»!

«…Между прочим, она отвергает это, но на самом деле я это помню… это стоит в моих глазах … она пришла ко мне в студию… помню, у меня шла запись к какому-то фильму… она ко мне подошла и говорит, Максим, подпиши, пожалуйста, эту историю… и на листочке от руки было написано (тут Максим театрально изображает руками воображаемый листок и строчки на нем): «Я, Максим Исаакович Дунаевский, такого-то года рождения, отказываюсь от своей дочери Алины, такого-то года рождения»… Я говорю: Зачем? Вот неожиданность такая была… Она говорит: я встретила человека, он хочет на мне жениться, я уеду во Францию, и нужно сделать так, чтобы больше ничего не напоминало о моей прежней жизни…» – закончил Максим Исаакович, глядя на Корчевникова «честными» глазами!

Я все-таки заставила себя посмотреть этот эфир по настоянию друзей, хоть и с большим опозданием. Что сказать? Слов не хватает… лишь мороз по коже.

Он это «помнит»?! Он «видит» меня «перед собой в студии с листком, написанным от руки»?! С просьбой об «отказе» от дочери?! Я «отвергаю это»? Что именно? Вымысел о себе? Естественно!

Ощущение кощунства по отношению к Алине, которая рано или поздно узнает об этом, которую ждет новое потрясение. Она уже неоднократно наталкивалась на эти, далеко не музыкальные сочинения отца, которые он публично распространяет о ней, о нас.

И какая нечестная игра по отношению ко мне, игра без правил!

Смотря на экран, я в сотый раз тщетно пыталась понять: как Максим может идти на такой изощренный обман?! Неужели ради улучшения своего имиджа допустимо прибегать к подобным уловкам, незаслуженно очерняя нас с дочерью?

Не по-мужски, Максим!

Кем он хочет выставить меня перед всеми?

Поверить в потерю памяти я не могу, в то, что перепутал меня с Наталией Андрейченко. Именно о ней эту же историю он поведал мне в Париже, в 1994 году, утверждая, что она попросила его отказаться от сына перед ее отъездом в Америку. Но там была совсем другая ситуация, чем у нас – сын Митя был признан отцом официально, документально и действительно не смог бы выехать за границу без его согласия.

Так, значит, Максим совершенно сознательно приписывает мне эту историю?

Доказать, что Максим Дунаевский говорит неправду, мне очень легко – как дважды два четыре:

Он не признал свою дочь ни при рождении, ни позднее.

В свидетельстве о рождении Алины, выданном ЗАГСом, в графе об отце стоял прочерк. То есть его имя и фамилия нигде не фигурировали и, следовательно, он не мог иметь на дочь никаких прав.

Поэтому просить у него «отказ от дочери» – это было бы бессмыслицей! Думаю, все это понятно любому здравомыслящему человеку.

Невозможно отказаться от того, чего ты не имеешь!

Повторяю это официально, для полной ясности.

Кроме того, у меня сохранились документы, заверенные московским нотариусом.

И все это может проверить в архивах ЗАГСа суд или адвокат.

Именно этим воспользовался мой муж Мишель, чтобы так быстро удочерить Алину – родной отец не числился нигде, не существовал.

Дочь уезжала со мной во Францию уже как французская гражданка.

Однако какой актерский талант! Прямая дорога во МХАТ!

Или же, рассказывая «сказки» о нас с дочерью в течение двадцати лет, Максим и сам поверил в них?

Но все это было бы забавно, если бы за этим не стояла семейная драма Алины.

«…Мы для папы были семьей… а там семьи не было…» – продолжал Максим Исаакович.

Как же так? Ведь в Москве, Париже и в Лос-Анджелесе он уверял: «Вы моя семья навсегда!» Подтверждал это в письмах Алине и мне. Также когда-то говорил о возможном общем ребенке, а позднее благодарил за дочь… Значит, все это тоже была ложь?

Ну, что ж… принимаю к сведению.

И еще. Я не звонила Максиму из Франции. Евгений Дунаевский вызвался стать посредником в проекте встречи отца с десятилетней дочерью. У меня сохранилось письмо Жени, упоминающее это. А мой муж Мишель никогда не был ни «очень богатым», ни просто богатым. У него была средняя зарплата. Зачем говорить о том, чего не можешь знать?!

Не буду слово за словом цитировать вдохновенную речь Максима, так же искусно «аранжированную», как и его музыкальные произведения. С тем лишь отличием, что в ней все было передернуто, вывернуто наизнанку.

С каждым новым разом перед журналистами его фантазия о нас разыгрывается все больше и больше. Провокация за провокацией.

Единственной правдой в его словах было то, что когда в первый раз он встретился с дочкой, которой тогда уже было полтора годика, то в течение трех месяцев регулярно приезжал увидеться с ней. Привез кое-какие игрушки и даже оставлял на ребенка деньги. Но затем все резко прекратил, и больше мы не видели его.

Я была разочарована до глубины души тем, что он снова не сдержал своих обещаний – отсутствием помощи дочери и тем, что не признал ее. Именно поэтому уехала не попрощавшись. «Слишком гордая!» – сказал когда-то Максим обо мне дочери. «Слишком» – потому что «не бегала» за ним, не требовала алименты, не навязывала ни себя, ни дочь? Но с каких пор чувство собственного достоинства считается недостатком?

После того как Максим Исаакович закончил так артистично рассказывать Б. Корчевникову небылицы обо мне, очередь дошла до Алины. Оказалось, что отец вдруг «резко» засомневался в любви родной дочери, которую она беспрестанно проявляла, с тех пор как узнала его. Вдруг заподозрил ее в неискренности, туманно ссылаясь на некую «судью». Но если так, тогда почему ничего не сказал или хотя бы не написал ей об этом, а скрывается от нее?

И нельзя ли узнать имя и фамилию «судьи»?

Отец прекрасно знает, что «атак» со стороны дочери не было и не могло быть, как раз это ее атаковали члены его семьи.

Любопытства ради: а в искренности своей жены Максим Исаакович не сомневается, ни в чем не подозревает ее?

Допустимо ли делать себе «бело-пушистый» пиар на страданиях родной дочери?

Это выше моего понимания: отец не только отрекся от дочери, но еще и продолжает постоянно назаслуженно чернить ее?!

Не было бы проще и честнее промолчать, уж если нет мужества сказать правду? Отказаться обсуждать «трудный» вопрос с журналистами?

Я никогда не просила у него денег, ни к чему не принуждала и никогда ни в чем не упрекала. Может быть, именно это дало ему ощущение собственного превосходства и вседозволенности?

Не хочется лжи и фальши. Ведь достоинство каждого человека заключается, помимо прочего, в способности нести ответственность и честно отвечать за свои поступки. Независимо от возраста, социального статуса или степени известности.

Когда мои французские друзья задают мне вопросы об отце Алины, я теряюсь, не зная, как объяснить им. Они отказываюся понимать, что можно с рождения не помогать своему ребенку алиментами, не признать его, а затем и вовсе оборвать все связи. Действительно, за 30 лет моей жизни во Франции я ни разу не слышала о подобном. Некоторые спрашивают: «Может, он живет в нищете? Может, пьет?» Я не могу скрыть невольной улыбки.

Всего не описать, да и нужно ли?

Может быть, я перестала что-то понимать, но мне кажется, что в цивилизованном человеческом обществе испокон веков существует аксиома: мы всегда в ответе за тех, кому дали жизнь. В ответе перед Богом и перед своими детьми.

Зачем нужно было годами играть в «дочки-папочки», чтобы затем в единочасье порвать отношения с дочерью? Наверно, лучше совсем не знать отца, чем оказаться «гостевой» дочкой. Это именно то, в чем мне недавно с грустью призналась Алина:

– Мама, как я ни стараюсь, никак не могу отделаться от внутренней боли… Она то затихнет, то снова возвращается – как удар молнии – все снова вспышками всплывает в сознании. Я предпочла бы совсем не знать отца, никогда не видеть его, чем оказаться так резко выброшенной за борт, так страдать все эти годы…

Я прекрасно понимаю дочь, и мое сердце плачет оттого, что я бессильна помочь ей. Мои многочисленные уговоры оказались бесполезны, как и уговоры психологов. Эта боль осталась в ней как огромная заноза, которую никак не получится вытащить. И все мы знаем, что даже когда раны – физические или моральные – затягиваются, то рубцы остаются на всю жизнь.

А время летит очень быстро. Драгоценное время.

С 2008 года Алина больше не видит отца. Совсем.

Он так и не возобновил никаких отношений с ней.

Уважая его выбор, она ушла в сторону, не желая навязывать себя ему.

«Отпустила», осознав, что он решил лишить ее права на что бы то ни было. Даже просто на совет – испокон веков традиционный добрый отцовский совет.

Некоторые мои знакомые говорят: «Представляю, сколько у тебя ненависти к Дунаевскому!» Они ошибаются. Нет, ненависти у меня к нему нет, как и к никому другому.

Есть только глубокая боль за дочь и недоумение от позиции, которую ее отец занимает вот уже почти два десятка лет. Которая в моем сознании просто не поддается квалификации.

И, несмотря ни на что, есть благодарность за то хорошее, что тоже было в наших прошлых отношениях. Главным образом, за два замечательных подарка, которые он мне сделал.

Первый – прекрасная дочь, которая несет мне много любви, нежности и заботы.

Второй – посвящение музыки из кинофильма «Карнавал». Даже если не так давно он неловко попытался забрать этот подарок обратно.

В своем интервью «Седьмое чувство Максима Дунаевского» на вопрос журналиста о посвящении мне песни «Повони мне, позвони» Максим попытался оправдаться, почему он сделал это. Сравнивая себя с птицей-самцом, он объяснял: «… Любой мужчина, когда у него возникает какой-то романчик (именно романчик, я это подчеркиваю, поскольку для меня роман – это серьезные отношения), становится краснобаем. Это природа! И мы, мужики, чтобы привлечь заинтересовавшую нас даму, сразу распушаем свои перья. Скорее всего, демонстрируя ей пластинку с музыкой из фильма «Карнавал», я сказал: «Вдохновила меня на эти песни именно ты». Была у меня такая фраза, которую я говорил многим женщинам…»

Подобное проскальзывает и в его интервью «Судьба человека» в 2017 году.

Откровенно говоря, такие объяснения, к тому же по истечении тридцати с лишним лет, очень рассмешили меня. Невольно приходят на ум слова из песни: «что-то с памятью моей стало…» Действительно, память у моего бывшего «милого друга» оказалась очень короткой.

Конечно, кто-то сможет поверить Максиму Дунаевскому «на слово». Публика, которая не знает нашей истории. Однако существует один маленький, но «упрямый» факт. Пластинку он не «демонстрировал», а подарил мне. А свое посвящение Максим надписал на ней при особых обстоятельствах и в совершенно другом ключе.

А именно – в тот самый памятный вечер 21 января 1983 года, после того как я сообщила ему о моей беременности. Мне кажется, излишне объяснять, что «привлекать», «ухаживать» или «соблазнять» меня у него уже не было никакой необходимости.

Конечно, я многое понимаю и очень сочувствую тому, что Максим теперь находится в таком положении, что вынужден оправдываться.

Это так важно, так страшно? «Нинуле, полноправной участнице создания этой музыки и фильма «Карнавал», сострадавшей всем перипетиям, короче – Моей Музе в этой (и других) работе. «Спасибо жизнь», за те дни, часы и мгновения радости с тобой! Плохо ли, хорошо ли тебе будет – «позвони мне, позвони!..» Твой М. Дунаевский 21.01. 1983 г.»

Но даже если эти теплые слова так не нравятся его нынешней супруге и стали для нее «камнем преткновения» первой величины (что очень заметно), все же «слОва из песни не выкинешь». Максим написал его в самый важный момент наших отношений – после того, как я сообщила ему о том, что жду ребенка. Это было сделано осознанно и искренне, так как это уже ни на что не могло повлиять.

В тот вечер он написал то, что действительно думал и чувствовал. Таковыми его слова, мысли и чувства по сей день остаются запечатленными на обложке диска с песнями из кинофильма «Карнавал».

Кручу в руках эту заезженную до дыр пластинку, и воспоминания накрывают с головой.

В течение многих лет песня «Позвони мне, позвони» буквально стала лейтмотивом взаимоотношений не только между Максимом и мной, но и между им и дочерью – их эмоциональным «кодом». Эта песня – глубокий символ в жизни Алины. Как она сказала в одном из своих интервью, она дорога ей не только тем, что для нее это «песня ее семьи, объединяющая ее», но и тем, что через нее дочь каждый раз обращается к отцу.

Но в чем вопрос? Я готова вернуть Максиму его подарок! Так раньше поступали аристократы. Так пел известный исполнитель Георгий Виноградов: «Я возвращаю ваш портрет…»

А вообще, проблема, думаю, состоит в ином: Максим очень изменился за последние десятилетия, находясь в другом окружении, и речи его поменялись в соответствии с этим. Иначе как объяснить постоянные противоречия между его нынешними словами и теми, которые он говорил в различных интервью незадолго до своей седьмой женитьбы? Например:

Владимир Нузов «Интервью с Максимом Дунаевским»:

– У вас только один сын?

– Нет, есть еще дочь, но она родилась вне брака. В любви, но не в браке.

Также в 1997 году папа писал четырнадцатилетней дочери: «…Моя маленькая любимая девочка! Я ужасно горд и счастлив тем, что ты у меня есть. На всю жизнь!»

Максим пишет прекрасную музыку, он взял от своего отца огромный талант.

Но как жаль, что он не взял от него также таланта сопереживания и чувства долга по отношению к собственному ребенку. Уважения к своей родной крови, к своим генам. Неужели для него это такая непосильная ноша?

Сегодня в моем сердце живут лишь чувства горечи и недоумения. И еще ощущение жестокой несправедливости – за дочь.

Мне жаль, что он, похоже, не понял чего-то очень важного в жизни:

Что с детьми не разводятся.

что не бывает «бывших» детей или «бывших» родителей. И те и другие – даны нам на всю жизнь, независимо от их или нашего возраста.

Что существуют вещи, которые не продаются и не покупаются: ими можно просто обладать – достаточно одного желания. Такие как честь, доброта, человечность и другие духовные и моральные ценности.

Что в стремлении скрыть правду, можно, конечно, рассказывать небылицы друзьям, журналистам, публике – кому угодно. Но ведь от себя-то не убежишь!

Очень грустно сознавать, что человек, которому когда-то верила, доверяла свою судьбу, смог отвернуться от собственного ребенка. Отказаться от того, что является в жизни основой основ для любого нормального человека.

Почему?

Вопрос чисто риторический, ведь теперь однозначный ответ напрашивается сам собой. Очень печальный ответ, нужно признать.

Максим Дунаевский вычеркнул дочь из своей жизни.

Это не обвинение, нет, это печальная констатация. Потерянного времени не вернуть. А ведь все могло быть иначе.

Счастлив ли он? Надеюсь, что да, что все это он сделал не зря. Но можно ли быть счастливым, пожертвовав своим ребенком, отрекшись от части себя?

И все же… все же мне не хочется заканчивать свое повествование на грустной ноте. Жизнь продолжается, и мы непрестанно живем надеждой – она равносильна и неотъемлема от жизни.

Максим является и навсегда останется отцом моей дочери – это данность, посланная мне своенравной Судьбой. Поэтому я принимаю все как есть и присоединяюсь к Алине, как и она желая ему здоровья и добра.

Сегодня мне хотелось бы лишь верить в то, что когда-нибудь он вспомнит все и, наконец, все осознает – весь драматизм происшедшего и свою роль в этом.

И, быть может, когда-нибудь он все-таки наберется мужества попросить у дочери прощения?

Хотя бы из уважения к памяти своей мамы – ведь она нашла силы сделать это.

Или из уважения к памяти своего папы, который от начала и до своего последнего дня давал ему отцовскую любовь и заботу.

Надеюсь, что он успеет.

Послесловие

«Блажен кто верует».

Это про меня. После всех перипетий моя жизнь вошла в нормальное русло. Пусть путем многочисленных испытаний, посланных мне небом. Я не жалею о трудностях, выпавших на мою долю – в жизни все для чего-то нужно. Более того, я принимаю их с благодарностью, так как они не сломили меня, а, наоборот, научили мудрости, принесли очень многое: закалку, уверенность в себе и в конечной победе моей веры и моих усилий.

Когда-то я была слабым, хрупким существом – «домашним цветком», «розой под стеклянным колпаком», как в «Маленьком принце» у Сент-Экзюпери. А в итоге стала сильной, самостоятельной, самодостаточной женщиной. Разве все это не стоило испытаний? Конечно, стоило!

Не я сказала: «Жизнь – борьба», но я ежедневно соглашаюсь с тем, кто это сказал. Да, борьба, и на самых различных уровнях. Но все трудности преодолимы – нужно просто верить в себя и изыскивать в себе силы бороться за то, что нам дорого.

Теперь я научилась радоваться простым вещам: солнцу, заглянувшему ко мне в окно, горлицам, выведшим птенцов на моей террасе, аромату свежескошенной травы, детскому непосредственному смеху. По сравнению с этим остальное, все материальное, мне теперь кажется просто аксессуарами.

Мне радостно сознавать, что я – русская женщина. Я – часть той общности женщин, которые остаются русскими, где бы они ни проживали, которые при любых обстоятельствах свято хранят в себе наш, во всем мире известный, «русский дух».

Мы с упорством перешагиваем через жизненные барьеры и преодолеваем невзгоды, утерев слезы и зажав себя в кулак. Мы с оптимизмом идем вперед, невзирая на трудности и преграды, упрямо веря в то лучшее, что ждет нас в будущем, в то, что оно обязательно произойдет. Наши вера и стойкость – это те путеводные компас и талисман, которые приносят нам удачу!

И еще, безусловно, любовь! Есть мнение, что миром правит любовь, что она лежит в основе основ. Полностью согласна. Во всяком случае, так живу я – в любви, ведомая ею, безвозмездно даря ее.

Воспоминания, которые я написала, это моя автобиография. Это также и моя исповедь, без преувеличений и без прикрас. Все то, что произошло за последние два десятилетия и что продолжает происходить, ставит меня перед необходимостью расставить все на свои места.

Медийная война, безосновательно объявленная мне четой Дунаевских почти двадцать лет назад, продолжается по сей день. Я уже неоднократно делала опровержения на публичные наговоры на нас, прося прекратить их. К сожалению, безрезультатно. Поэтому сегодня я вынуждена открыто рассказать всю правду. Я не могу больше допускать, чтобы бесконечно незаслуженно порочили мое имя и имя моей дочери, оказывая крайне пагубное воздействие на ее морально-психологическое состояние.

Алина не читала мою рукопись, и я не спрашивала согласия дочери на издание ее.

Считаю, что после всего происшедшего я вправе принять это решение сама.

B моей книге описаны лишь события, факты и диалоги, имеющие прямое или косвенное отношение к нам с дочерью, объясняющие наши чувства и действия. Из этических соображений я опустила некоторые детали из личной жизни Максима Дунаевского, рассказанные мне им самим, а также высказывания о нем третьих лиц из нашего общего окружения, которые могли бы ущемить его человеческое или мужское самолюбие.

Быть может, мнения читателей разделятся. Возможно, кто-то не захочет понять меня. Что ж, пусть тогда эти безгрешные люди бросают в меня камни, как это было в программе «Пусть говорят». Но это не очень важно, так как это не изменит истины.

Моя книга посвящается детям всех возрастов и поколений, оставленным родителями, с пожеланиями счастья и удачи им.

Мне хотелось на примере Алины, прошедшей с самого раннего детства через немалые жизненные испытания, напомнить всем нам (и в первую очередь самой себе), что мы в ответе за тех, кого приручили, и особенно за тех, кого родили.

Что ребенок не игрушка и не наша собственность, независимо от его возраста.

Он – полноценный человек – с первой минуты своего существования, развиваясь в гармонии со своей палитрой чувств и эмоций, радостей и страданий, которыми нам нельзя, недопустимо играть. Даже самый маленький человек заслуживает уважения, любви и сострадания.

В подтексте моего повествования лейтмотивом заложена еще одна мысль. Это мысль о том, как важно в жизни сделать правильный выбор. Ведь от этого зависят все последующие события.

В нашей судьбе многое «написано», но не все. Не все предначертано. Судьба делает нам предложения, иногда очень весомые и неоднозначные, а дальше именно нам принадлежит сделать свой выбор. Принять правильное решение, придать нужное направление своей судьбе.

Но если даже окажется, что мы ошиблись (как без этого?), то ни в коем случае нельзя поддаваться отчаянию! Не сдаваться, искать и находить в себе внутренние силы, чтобы идти вперед. Так как «на каждую проблему есть свое решение». Всегда или почти всегда. Я сделала немало ошибок в своей жизни, но этот опыт впоследствии обернулся позитивным, так как я извлекла из него урок.

Когда у меня возникали неприятности, я говорила себе: «Или проблемы сломают меня, или я их». Я выбирала второе, собирала свои внутренние силы «в кулак» и находила выход. От души желаю того же и вам!

А уж если проблема оказывается неразрешимой, то необходимо принять ее как данность. Попытаться по возможности повернуть ее в позитив. «Если вам достался лимон, сделайте из него лимонный сок», – говорил Дейл Карнеги. А вот китайская мудрость гласит: «Когда нет решения – нет проблемы». Оказывается, и то и другое верно, важно лишь правильно подойти к ней.

Чего мне теперь хочется от жизни? Доброты. Как можно больше доброты вокруг меня, во всех ее проявлениях – в глазах, в жестах, в словах, поступках. Чтобы люди каждый день обменивались ею – большой и маленькой. Чтобы каждый раз она возвращалась к ним.

Хочется еще, чтобы мы как можно чаще дарили друг другу улыбки. Не потому, что так принято «в лучших домах Лондона», и не потому, что за этим стоял бы какой-то расчет, а просто так – щедро и безвозмездно – из удовольствия дарить их!

Просто потому, что все мы – люди. Потому что в каждом из нас живет ребенок, сознательно или подсознательно ищущий счастья, света, тепла. А искренняя улыбка – детская улыбка, идущая изнутри нашего существа.

И еще потому, что изначально все мы созданы для добра и для любви. Мне кажется, что в этом и заключается высший духовный смысл нашего существования на планете по имени Земля.

Я глубоко признательна всем тем замечательным людям, которые поняли нас и поддержали мою дочь и меня в самые тяжелые минуты нашей жизни!

И всем тем, кто сегодня продолжает оставаться рядом с нами, пусть даже мысленно.

Желаю всем вам счастья, здоровья, мира, любви!

Радостно сознавать, что солидарность по-прежнему живет в большинстве сердец.

В моем представлении люди, способные к пониманию и к сопереживанию, это люди, в которых живет добрая Душа. Для меня она – главное достоинство в человеке. Действительно, молодость и красота уходят, материальные ценности растрачиваются. Добрая душа не расстается с человеком никогда, сопровождая его всю жизнь. Она – кладезь добра, которое она, как солнце, дарит людям и которое к ней возвращается.

Добро побеждает зло не только в сказках, но и в жизни. Рано или поздно, я абсолютно убеждена в этом.

Вспоминается бессмертный фильм «Золушка», снятый еще в 1947 году талантливыми режиссерами Надеждой Кошеверовой и Михаилом Шапиро по сценарию не менее талантливого драматурга Евгения Шварца.

В нем мудрый король говорит: «Связи связями, но надо же, в конце концов, и совесть иметь! Когда-нибудь спросят: «А что вы, собственно говоря, можете предъявить?» И никакие связи не помогут сделать ножку маленькой, душу большой и сердце справедливым. Обожаю удивительные свойства души – верность, благородство, умение любить. Обожаю эти волшебные чувства, которым никогда, никогда не придет конец!»

Он совершенно прав! И жизнь ежедневно подтверждает это.

C искренней благодарностью

Папе

Маме

Алине

Брату Юрию

Бабушке Елене Корецкой

Ирине Сказиной

Эльмире Искандеровой (с семьей)

Ирине Селиверстовой (с семьей)

Галине и Виктории Беловым

Евгению Дунаевскому

Лие Померанцевой

Екатерине Сказиной-Фроловой и ее супругу

Сергею Федосеенко с супругой

Наталии Разумовской (с семьей)

Ирине и Александру Орел

Ирине Лумме

Владимиру Голубеву

Марии Ведлер

Жанне Кофман

Супругам Фредж

Морисетт Морель

Елене Михайлиной

Ноне Джавахидзе

Супругам Котовым

Супругам Хачаевым

Валентине Душиной-Ковалевой

Ларисе Лукашевской

Науму Шаферу

Александру Платонову

Лине Незвинской

Нине Тарасовой

Елене Пожиловой

Науму Альскому

Ольге Давидсон

Татьяне Ургутис

Ларисе Крючковой

Марине Мартинссон

Максиму Дунаевскому

* * * * *

Мне 12 лет

Моя бабушка Елена. 1975 г.

Алинке 6 месяцев

Дочка и мама

Любимая внучка с бабушкой и дедушкой

Сцена манила Алину с детства…

…И стала ее призванием

Алина на сцене легендарной парижской «Олимпии»

Съемки видеоклипа «Мой ангел» на ступеньках легендарного собора Святого Сердца, Париж, Монмартр

На выставке-экспозиции современного искусства в Монте-Карло. На ее закрытии состоялся Алинин концерт

Content

Нина Спада
Душою настежь. Максим Дунаевский в моей жизни

От автора

Пусть говорят

Позвони мне, позвони

Как молоды мы были

Москва моя златоглавая

Париж сто́ит обедни

Bel Air, или Хождение по мукам

Возрождение

Эту боль перетерпя

Послесловие

C искренней благодарностью

* * * * *