Белла Стриганова

Записки арбатской старухи

© Б. Р. Стриганова (наследники), 2018.

© ИПЭЭ РАН, 2018.

© ООО «КМК», 2018.

Вместо предисловия

Мне приятно, что, благодаря дружеской поддержке коллег моей двоюродной сестры Беллы Рафаиловны Стригановой по работе в Институте проблем экологии и эволюции им. А. Н. Северцова РАН, наконец появилась возможность издать ее мемуары, которые сама сестра называла «Записками арбатской старухи».

Эти воспоминания Белла начала писать по настоянию близких несколько лет назад и в основном завершила в 2015 году, когда все еще продолжала работать в родном институте и мужественно бороться с преследовавшими ее в последние годы болезнями и недомоганиями. Белла жила одна в своей квартире и о проблемах со здоровьем без необходимости не любила говорить, подробно излагая их только для себя в своем дневнике, который вела на протяжении многих лет и о котором мне лично стало известно лишь после ее смерти в 2017 году.

До самого последнего момента Беллочка старалась вести активный образ жизни: ходила по абонементу в консерваторию и на другие концерты классической музыки, посещала театральные спектакли и наиболее значимые художественные выставки, много читала.

Белла часто общалась со своими родными и близкими, особенно с двоюродными братьями и сестрами, племянниками и другими представителями подрастающего поколения семьи Стригановых, выступая в роли своеобразного скрепа нашего большого семейства. В этом плане она много хорошего унаследовала от своей мамы Стригановой Александры Романовны, которая также была старшей по возрасту в своем поколении и заботилась о своих младших братьях и их семьях. (Неоконченные воспоминания мамы Беллы Рафаиловны, содержащие много интересных фактов и наблюдений о жизни в прошлом, приводятся в приложении к данной книге в виде «Очерков о былом»).

В нашей дружной и многочисленной семье для отдельных родственников было своеобразной традицией вести дневниковые записи и отображать в них происходившие в соответствующий период события у нас в стране, в доме или в душе конкретного человека. Я не знаю, с кого это точно началось, но мне по крайней мере известно, что такие дневники вели Беллин и мой дедушка Роман (они посвящены первой мировой войне), дядя Аркаша (в виде отдельных воспоминаний), тетя Шура, мои родители и сама Белла. К сожалению, некоторые дневники были случайно или сознательно уничтожены, но отдельные их них сохранились и послужили в ряде случаев основой для написания воспоминаний в нашей семье. К ним относятся не только публикуемые здесь материалы, но и выпущенная 10 лет назад книга моего отца Алексея Романовича Стриганова «Из воспоминаний о прожитой жизни», которую удалось издать при содействии моего старшего сына Алексея. В этой книге, благодаря усилиям моего брата Виктора, впервые было помещено и генеалогическое (родословное) древо нашей семьи, начиная с середины 19 века. Надеюсь, что эта традиция отображать летопись нашей семьи и делиться воспоминаниями продолжится и в дальнейшем с помощью представителей более молодого поколения.

Полученные от родителей, духовных наставников по жизни (таких, как О. Н. Склифосовская-Яковлева и Н. Г. Фесенкова), научных руководителей (М. Л. Бельговского, М. С. Гилярова и К. В. Арнольди) знания в различных областях способствовали формированию моей сестры Беллы как творческой, самостоятельно мыслящей личности.

Насколько я могу судить по известным мне фактам и отзывам коллег Беллы, она была авторитетным ученым в своей области, занимаясь вопросами энтомологии, почвенной зоологии, экологии горных сообществ и другими смежными научными проблемами. Пойдя по стопам своей мамы, известного биолога и физиолога, ставшей в 1952 году лауреатом Сталинской премии и долгие годы проработавшей в Институте эволюционной морфологии АН СССР, Белла начала свою научную карьеру в этом же институте и стала там заведующей лабораторией, профессором и доктором биологических наук в своей сфере научной деятельности. Много ездила в различные командировки и научные экспедиции по нашей стране, забираясь в самые дальние уголки от Кушки до мыса Челюскина и на высокие горные вершины Кавказа, Средней Азии и Сибири, а также за рубежом. В последние годы Белла активно занималась работой по привлечению грантов и международных фондов для финансирования перспективных отечественных и международных проектов и разработок своей лаборатории и всего института. В мае 2008 года она была избрана членом-корреспондентом Российской Академии Наук.

Беллочка запомнится мне мобильным, сильным, красивым, неравнодушным и гармонично развитым человеком с широким кругом интересов. С ней можно было вести откровенную и содержательную беседу по любым вопросам. Она, даже при плохом самочувствии, живо интересовалась событиями, происходящими у нас в стране и за рубежом, и откровенно, порой даже несколько категорично, высказывала по ним свое мнение, но умела и слушать своего собеседника.

О гражданской позиции сестры свидетельствуют и ее дневниковые записи, где есть много интересных мыслей и суждений философского порядка по различным аспектам нашей жизни. Например, размышляя о преимуществах использования интернета для решения конкретных повседневных проблем, она выражала опасение, что «цивилизация и технический прогресс могут привести к тому, что человек будет все больше брать на себя функции по самообслуживанию, забывая тренировать свою память и сужая время и свободу для размышлений. Он может в конечном итоге превратиться в робота технического прогресса, выполняющего массу заранее заданных технических обязанностей, чтобы пользоваться тем, что уже есть». Вспоминая о своих беседах с некоторыми своими знакомыми из числа ровесников, Белла удивлялась тому, что «они, как правило, зациклены только на рассказах о волнующих их проблемах и не пытаются узнать новости и то, что происходит за стенами их дома». Убеждаясь в том, что «старость играет в свои игры с психологией людей», Белла сама опасалась слишком углубляться в свои проблемы и призывала себя больше обращать внимание на других людей.

На мой взгляд, интересны высказывания сестры и о некоторых деятелях нашей культуры. Прочитав и положительно оценив воспоминания известного советского актера В. Зельдина, Белла отмечала «умеренность» его взглядов на нашу жизнь, которая во многом определялась «счастливой судьбой актера без особых взлетов и потрясений», его мудрость в том, чтобы «не стремиться к взлетам и не переживать, если их нет», и способность ценить старшее поколение, когда он еще был молодым актером… Посмотрев как-то по телевизору документальный фильм про поэта Бродского, которому исполнилось 75 лет, Белла заметила, что его поэзия еще не пришла к читателю и он трудно воспринимается, поскольку «писал там, а не тут». Назвав его Пушкиным XX века и еще одним выразителем русской души, она тем не менее добавила, что, «в отличие от Пушкина, который старался быть как все и которому кружило голову дворянство предков, Бродский позволял себе оставаться самим собой и не пытался быть оригинальным, осознавая свое еврейское происхождение».

Незадолго до смерти, у Беллы Рафаиловны, помимо научных интересов, было еще много жизненных планов и идей, в том числе решить неотложные служебные вопросы, сделать еще один ремонт в квартире и подготовиться к предстоящему восьмидесятипятилетнему юбилею. Однако этим планам не удалось осуществиться. Белла, почувствовав себя плохо, в середине февраля 2017 года вновь попала в больницу, где и скончалась 6 марта. Ее прах покоится в той же родственной могиле на Даниловском кладбище в Москве, где похоронены и ее мама Александра Романовна, наш дедушка Роман и мои родители.

Светлая память о Белле Рафаиловне Стригановой навсегда сохранится в памяти ее родных и близких.

Андрей Стриганов

Москва, ноябрь 2017 года

* * *

Научная жизнь и труды Беллы Рафаиловны Стригановой — выдающегося ученого-биолога и деятеля науки, главы научной школы и хранителя традиций российской почвенной зоологии, завещанных ее учителем, академиком М. С. Гиляровым, — хорошо известны ее коллегам и ученикам. Но ее личные переживания, мироощущение, сокровенная работа души, глубокие размышления о людях и событиях были знакомы лишь близким друзьям. К счастью, Белла Рафаиловна вела дневники, и на закате жизни, опираясь на них и на свою изумительную память, решила оставить воспоминания о пройденном пути, о семье, стране, своих путешествиях, учителях, друзьях и работе. Эти воспоминания открывают перед читателем одиссею еще одной семьи российских интеллигентов и талантливого человека, тесно переплетенную с судьбами родной Ойкумены в бурном и суровом XX веке.

Круг интересов Беллы Рафаиловны был чрезвычайно широк, от высокой науки до повседневных событий в стране и мире. С раннего детства она жила в окружении книг; чтение и воображение, «переживание» прочитанного, ошеломляющие откровения поэзии вошли в ее душу навсегда. Рано пришли и обостренное чувство музыки, театр и интерес к изобразительному искусству. Зачатками этого «культурного воспитания» она обязана влиянию родителей, каждый из которых был яркой личностью, но главное на этом пути она постигала и развивала сама. В мемуарах раскрывается и еще одна сторона ее дарований — незаурядные способности литератора, умеющего выстроить композицию повествования, оттенить нюансы характеров окружающих людей и собственных чувств, найти точный образ, передать аромат любимых стихов. Но, возможно, главным достижением ее духовного мира являлся неподдельный, непреходящий интерес к людям, их деятельности и судьбе, память о которых (как показывают ее записки) она хранила всю жизнь. Белла Рафаиловна знала сотни, если не тысячи людей и, несмотря на занятость, не жалела времени на беседы и дискуссии на любые темы. Общение с ней всегда обогащало. Все это делало уникальную личность Беллы Рафаиловны центром притяжения, создавало ореол мудреца-«гуру» для широкого круга лиц в нашем Институте, в Москве и во всей стране.

«Очерки о былом» Александры Романовны Стригановой, мамы Беллы Рафаиловны, также известного ученого и глубокого человека, охватывают четверть века от 1900-х до конца 1920-х гг. и посвящены в основном истории семьи и воспоминаниям ее детских и юношеских лет. «Записки Арбатской старухи» перенимают эстафету от 1930-х гг. и повествуют о дальнейшей судьбе мамы, о драматической биографии отца, Рафаила Исааковича Белкина, талантливого физиолога и медика, о становлении и «этапах большого пути» российского ученого советского поколения — Беллы Рафаиловны Стригановой: арбатское детство, война и эвакуация, годы послевоенной учебы, распределение на Сахалин, обретение Учителя и своего научного пути, «оттепель» и выход «на мировую арену», расцвет научной школы, смута и конец века. И конечно, писала все это не «старуха»: так свежо, молодо звучит речь, точны детали, неподдельны интонации юмора и печали. Читать «Записки» лучше не подряд, но отвлекаясь от основного повествования на Приложения, задуманные автором как вставные рассказы в романе (ссылки отмечены в соответствующих местах). Разобраться в сложных и разветвленных родственных связях семейства поможет родословное Древо. Уверен, что последний труд профессора Стригановой вызовет столь же высокий интерес читателей, как и переиздание ее научных трудов.[1]

А. В. Уваров

Лаборатория почвенной зоологии

Институт проблем экологии и эволюции РАН

Редакторы сердечно признательны М. И. Шатуновскому за помощь при подготовке текста, дирекции Института проблем экологии и эволюции РАН за организационную и материальную поддержку издания, М. А. Кирюшкину за тщательную издательскую работу, а также родственникам, друзьям и коллегам Б. Р. Стригановой, участвовавшим в подборе и комментировании фотографий.

Записки арбатской старухи

Вступление

Мои родные уже давно просили меня написать воспоминания о семье. Я — самая старшая в своем поколении и так сложилось, что, пожалуй, больше других помню мелкие подробности о семейном прошлом, тем более, что моя мама — тоже была старшая, и наш старый Арбатский дом долгое время был средоточием семейных сборов и обсуждений больших и малых событий. Но мои воспоминания о семейных делах, которых я была свидетелем, либо слышала рассказы о них (либо подслушивала разговоры взрослых) — это, скорее, разрозненные осколки истории семьи, лишь добавляющие детали к тому, что уже написано мамой и дядьями. Поэтому мне трудно взяться за перо, чтобы рискнуть составить полную картину семьи Стригановых.

Между тем, в мои 80 с лишком лет у меня накопилась своя собственная история жизни, которую хочется осмыслить и написать, прежде всего для себя. Я прожила 2/3 двадцатого века и «заехала» в следующий век, уже не мой. Сейчас мне уже не с кем обсуждать прошлые события, ушли все мои ровесники. Некому позвонить по телефону и спросить: «А помнишь…» и услышать в ответ: «Конечно, это ведь случилось, когда мы с тобой…». Теперь можно беседовать только с бумагой.

Я не буду писать мемуары. В наше время кто только их не пишет! Чаще всего они скучны или даже раздражают. Мемуары интересны у людей неординарных, выдающихся своими талантами или деяниями, далее злыми; интересны их суждения о жизни и современниках. А также у людей, которые прожили жизнь необычную, полную событий, далее тяжелых, прошедших через многие испытания и сохранивших способность к анализу и самооценке. Из их записок узнаешь много деталей жизни прошлого и получаешь уроки мудрости или глупости. Я не отношусь ни к одной из этих групп и буду писать записки без всякого хронологического или логического порядка. О том, о чем хочется вспомнить, а поговорить не с кем.

Позволю себе назваться арбатской старухой. Это словосочетание впервые было произнесено в Московской Консерватории, где на концертах собирались обломки старой московской интеллигенции. Так уж сложилось, что Арбат, в отличие от других районов города, долго сохранял свое старое население, сжатое в коммуналках старых домов, вплоть до строительства Калининского проспекта — «вставной челюсти Москвы».

Арбатские старухи умели сохранять прямую спину в мягких креслах и выносить прямое суждение о жизни и искусстве. Сохранив блестящую память, они умели четко разъяснить прохожему, как пройти, называя переулки старыми именами, поставить на место зарвавшуюся продавщицу в магазине и рассказать подросткам историю тех пустырей, где они гоняют мяч.

В их домах хранились книги поэтов Серебряного века, которые раньше можно было читать, но только не вынося из дома (запрещенные). А в их памяти хранилась великая культура конца XIX века, которую они сумели передать следующему поколению. А это поколение теперь уже тоже почти ушло. Я еще вернусь к этим старухам, а сейчас только замечу, что для меня Арбат — не только география моих первых 30 лет жизни, но и мировоззрение, завещанное мне старухами прошлого поколения.

В калейдоскопе осколки складываются в причудливые узоры, и трудно угадать, какой выпадет при следующем повороте трубочки. Так же случается, когда вспоминаешь прошлое: память рисует разные события — мелкие и важные, смешные и грустные, иногда совсем забытые, а иногда и такие, которые бередят душу многие годы. Трудно из них сложить стройную картинку, пусть так и остаются осколками из калейдоскопа жизни.

Малая родина

Я родилась 25 марта 1932 года в родильном доме Грауэрмана на Большой Молчановке, в котором появилась на свет половина Москвы. Мама рассказывала, что накануне был необычно сильный снегопад, и они с няней пробирались в роддом по колено в снегу. В роддоме в это время проходила студенческую практику тетя Нюра, которая была уже невестой дяди Аркаши. Она, первая, увидела меня, пришла к маме и представилась. Так они познакомились у моей «колыбели».

География моей малой родины простиралась от Арбата до Моховой и от Никитского до Гоголевского бульваров. На Гоголевском мы гуляли с мамой за ручку. Для детей там самым привлекательным были львы на столбах вокруг памятника Гоголю. Передние лапы львов были соединены наклонными бронзовыми плоскостями, с которых было удобно скатываться. Поэтому львы были покрыты благородной патиной, а плоскость между лапами отполирована детскими задами. На Никитский бульвар мы ходили с моей няней Паей с санками, игрушками, мячиками. Там была компания детей из ближних домов, которая распалась, только когда мы пошли в школу.

В те времена на бульваре появлялся лотошник, который продавал поштучно дешевые конфеты, разложенные на лотке. За 3 копейки можно было купить у него одну конфету на выбор. Когда мы, дети, видели его, бежали к взрослым, и, получив 3 копейки, толпились около лотка.

На Арбат мы с Паей ходили за покупками. Мне особенно нравился магазин ТЭЖЭ, где вкусно пахло и продавали детское мыло в форме огурцов и морковок, а также мы часто бывали в рыбном магазине на левой стороне. Там была большая фаянсовая ванна, в которой плавали карпы, а я любила на них смотреть, хотя боялась, вдруг выпрыгнут.

На Воздвиженку мы ходили в кремлевскую поликлинику, к которой папа был прикреплен до 1937 г. В хорошую погоду из поликлиники мы шли дальше, до последнего дома (приемная Калинина). Парадная дверь там была застекленная, и через стекло было видно огромное чучело медведя на задних лапах, а в передних он держал серебряный поднос для визитных карточек, оставшийся от старого быта.

Центральное место в этом географическом округе занимал, конечно же, наш дом (Арбатская площадь, дом 2/4, квартира 15). Дом претерпел много событий, исторических и семейных, и заслуживает того, чтобы поподробнее рассказать его историю (Приложения: «Арбатский дом», «Арбатская площадь»).

Моя семья

Семья наша (в узком смысле) состояла из четырех человек — мамы, папы, Паи и меня. Но вокруг нас было много близких родных, которые часто приходили к нам и делили наши заботы, огорчения и радости. У дяди Аркаши была уже семья, родилась Галочка, и он привез из Заречья бабушку Наташу с братом Леней [Алексей Романович — см. «Родословное древо», с. 310. — Ред.]. Они жили на Сетуни в доме от завода, на котором работал дядя Аркаша. Тетя Нюра [Анна Корнеевна — см. «Родословное древо», с. 310. — Ред.] работала в поликлинике, Леня учился в вечерней школе, а бабушка вела хозяйство. Другой мамин брат Сережа был студентом. Он учился на географическом факультете Педагогического института и жил в общежитии. Сережа был очень самостоятельным, занимался спортом, часто появлялся у нас в Арбатском доме и много времени уделял мне. Он любил читать и всегда носил с собой книгу. Наше с ним любимое занятие — чтение вслух, и я готова была слушать любой текст в его исполнении. Папа подсмеивался, когда заставал нас за чтением газеты. Регулярно приходила к нам папина мама — бабушка Маня, которая жила на Смоленской площади. Ее звали посидеть со мной, если Пае нужно было отлучиться. Папа и мама много работали, а по вечерам часто ходили в театры или на концерты. С родителями я встречалась вечерами, и то не каждый день, а в основном проводила время вдвоем с Паей.

Родители мои разошлись после войны, у каждого из них трудно сложилась судьба. Поэтому я буду писать о них отдельно.

Моя мама

О своем детстве и юности мама написала подробно в своих воспоминаниях, исполненных ностальгии и неясности к своей семье, родной деревне, старому укладу жизни (Приложение: «Очерки о былом»). В то же время у мамы звучит нота неудержимого стремления учиться, вырваться из своего маленького мирка к новым горизонтам. Это было веяние времени — нового XX века с отменой старых устоев.

Мама заканчивает свое повествование поступлением в аспирантуру (в 1928 г.) во вновь созданный институт гематологии, где сложилась группа высокообразованных специалистов под руководством проф. А. А. Богомольца,[2] одного из выдающихся ученых того времени. Мама успешно закончила аспирантуру и получила ученую степень кандидата биологических наук. Когда А. А. Богомолец вместе со своей кафедрой переехал в Киев, мама вышла замуж. Она сохранила со своим учителем добрые отношения и навещала его, когда ей случалось бывать в Киеве. Мама гордилась тем, что она — ученица А. А. Богомольца, и полученные от него основы знаний навсегда оставили след в формировании ее научных интересов.

Когда мама и папа поженились, они получили комнату в коммунальной квартире в Останкине. Это был в то время почти «загород». Вскоре мама пригласила Паю жить вместе и вести наше хозяйство. Пая стала членом нашей семьи.

В 1930 г. мама начала работать в лаборатории академика И. П. Разенкова, занимавшегося физиологией и патологией пищеварения. Здесь мама овладела техникой физиологического эксперимента, что помогало в ее дальнейшей работе. Однако, она с неудовольствием вспоминала этот период и своего шефа и с облегчением ушла оттуда, как только собралась производить меня на свет.

Перед моим рождением папа получил квартиру в Арбатском доме, и семья переехала туда. Квартиру обустраивали долго, и я, уже в сознательном возрасте, застала последние этапы наведения уюта. Через 2 месяца после моего рождения папа уехал на 2 года за границу для стажировки в Европейских институтах. Мама и Пая остались одни. В первые два года моей жизни мама увозила меня к бабушке в Заречье на лето. Потом мы начали снимать дачу в Подмосковье.

В 1934 г. мама с помощью отца перешла на работу в Академию Наук. В это время там была создана новая Лаборатория механики развития под руководством крупного ученого с мировым именем — профессора Юлиуса Шакселя. Это был немец, эмигрировавший (при папином участии) из фашистской Германии в СССР. А в Германии до прихода к власти Гитлера Шаксель возглавлял Институт экспериментальной биологии в Иене, где стажировался мой отец. Так дважды перекрестились пути моих родителей и Шакселя.

Мама с энтузиазмом начала работать в новой лаборатории, где была ученым секретарем. Она занималась организационными делами и одновременно много работала и публиковалась. На этом благополучном фоне вдруг над маминой головой возникла зловещая угроза: в страшном 1937 г. Шаксель был арестован. Лабораторию ликвидировали, маму вместе с другими сотрудниками перевели в другую лабораторию, а потом уволили. Родители ожидали ареста и сжигали бумаги. Но, благодаря заступничеству немецкого коммуниста Отто Гроттеволя, имевшего доступ к Сталину, Шаксель был освобожден, а его лаборатория со всем штатом восстановлена. Мама работала в этой лаборатории до начала войны. В 1937 г., после освобождения Шакселя, его лаборатория была включена в состав Института эволюционной морфологии АН СССР, в котором мама работала до выхода на пенсию, а потом в этом институте работала я.

Люблю вспоминать маму такой, какой она была до войны — статная, красивая, оживленная, всегда хорошо одетая. Она носила короткую прическу с плоеной завивкой, которая ей очень шла. Когда родители собирались в театр или в Дом ученых, мама надевала нарядное платье, и я любовалась ею, когда она стояла перед зеркалом, поправляя свой туалет.

В нашей семье сложилось так, что мама выражала на словах свои пожелания, а папа с помощью Паи приводил их в исполнение. Это касалось организации таких вещей, как ремонт, или переезд на дачу, или перестановка мебели. В то же время папа не умел ничего починить, а мама многое умела, и они с Паей подшучивали над ним. Дело в том, что у папы было плохое зрение, и он даже читал одним глазом.

Когда началась война, в момент эвакуации маминого института я тяжело болела дифтеритом, и мы с мамой не успели уехать с эшелоном Академии Наук. Папин институт эвакуировался позже, и папа, который оставался в Москве, устроил нас в эшелон Института эпидемиологии и микробиологии. Институт уезжал в Алма-Ату, где на его базе организовали военизированное предприятие по производству противостолбнячной сыворотки для фронта. Мама была майором медицинской службы и военнообязанной. Работа в этом предприятии спасла маму от мобилизации, а меня — от детского дома. Когда мы приехали на место (маленький поселок Каменское Плато под Алма-Атой), маму охотно взяли на работу и сделали заведующей лабораторией иммунизации лошадей. Противостолбнячную сыворотку готовили из крови совхозных лошадей, которых разводили в тех краях. Мама имела опыт работы с лошадьми, т. к., будучи студенткой, подрабатывала на бегах в лаборатории ипподрома, где лошадей проверяли на наличие допинга. Она умела подходить к лошадям так, что они ее не боялись, и сама делала инъекции и отбирала пробы крови для определения титра. Лаборанты и конюхи высоко ценили это мамино умение и относились к ней с большим уважением. Конюхами были казахи. В знак уважения они обращались к маме только в мужском роде: «Александр Романович!».

Мы пробыли в эвакуации ровно два года — от августа 1941 до августа 1943 г. — и благополучно вернулись в Москву.

Осенью 1943 г. к нам в Москву приехал мамин брат Леня после ранения. Он начал учиться в институте международных отношений и жил вместе с нами до конца войны. Сразу после победы он получил место в общежитии института и уехал от нас, т. к. ожидалось возвращение папы с фронта.

Вернувшись в Москву, мама на второй же день ушла из Института эпидемиологии и микробиологии и вернулась в свой старый институт. Шаксель умер незадолго до маминого возвращения, и лабораторию возглавлял проф. А. В. Румянцев, один из ведущих ученых в своей области, широко образованный интеллигентный человек. У мамы установилось с ним взаимопонимание и наметились перспективы ее научного роста. Однако этим планам не суждено было сбыться: А. В. Румянцев скоропостижно умер в конце 1947 г.

После окончания войны папа приехал в командировку из армии, еще не демобилизовавшись. Родители объявили нам с Паей, что решили расстаться. Папа уехал, а после его демобилизации в 1946 г. родители оформили разделение семьи. Мама рассчитывала, что после развода она будет отдавать свое время работе, а Пая будет заниматься мною и хозяйством. Но Пая умерла от быстротекущего рака в несчастном 1946 г.

Мама перешла в лабораторию одного из ученых Института — проф. А. Н. Студитского. Он занимался в то время проблемами восстановления тканей, очень актуальной во время и после войны тематикой, имеющей прямой выход в медицину. Мама, как специалист-физиолог, была очень нужна ему для организации комплексных исследований, сочетающих морфологические и физиологические подходы. Мама согласилась на предложение А. Н. Студитского и начала работать вместе с ним. Нужно сказать, что последующие несколько лет были самыми плодотворными для маминой работы. Она отдавала науке все свои силы: допоздна задерживалась в институте, дома сидела за книгами, ездила в командировки, где выступала с докладами на конференциях. Ей нравилась эта жизнь, и она считала, что сбылось все то, ради чего она вырывалась из Заречья и из провинциальной жизни.

Напряженная работа конца 40-х гг. принесла свои плоды. В 1951 г. работа завершилась изданием совместной монографии (А. Н. Студитский и А. Р. Стриганова «Восстановительные процессы в скелетной мускулатуре», Москва, Изд-во АН СССР, 1951). Книга получила широкие отклики и была выдвинута на Сталинскую премию. В 1952 г. за эту работу ее авторы были удостоены Сталинской премии. Это была высшая научная награда, которую мама и не ожидала. Радость победы сопровождалась поздравлениями, официальными чествованиями, банкетами, морем цветов.

Но праздник закончился и наступили будни. Мама собиралась продолжать эту работу и защитить докторскую диссертацию, в чем она видела логическое завершение этапа своих исследований. Она рассчитывала на поддержку своего соавтора и партнера по премии. Но ее надежды не оправдались. А. Н. Студитский не был заинтересован в продолжении физиологических работ в своей лаборатории. Он не чинил препятствий, но и не помогал маме в предоставлении технической помощи, получении нужного оборудования, подопытных животных и пр. Характер у мамы был эмоциональный, она боролась за свои интересы, и эта тяжелая ситуация, длившаяся несколько лет, кончилась тем, что мама была вынуждена уйти в другую лабораторию.

Мама очень нервничала, и в результате в 1956 г. у нее случился инфаркт, а через полгода — второй. Мама долго лежала в больнице Академии Наук, потом ее перевели в загородный стационар в Болшево, где она долечивалась на свежем воздухе, потом она отдыхала в санатории. В результате мама через год встала на ноги, но здоровье ее было расшатано, часто следовали сердечные спазмы. В таком состоянии она не могла продолжать работу и с 1 января 1958 г. вышла на пенсию.

На пенсии мама смогла отдохнуть и отвлечься от тяжелой обстановки на работе. Она стала лучше себя чувствовать и занималась подготовкой к переезду на новую квартиру. Состояние здоровья позволило маме вернуться и к научным делам. Она оформила результаты своей работы за последние годы в виде монографии (А. Р. Стриганова «Реактивность и восстановительная способность денервированной мышцы на разных стадиях атрофии», Москва, Изд-во АН СССР, 1961 г.) и издала ее при поддержке директора института, который стал ответственным редактором этой книги.

Болезни преследовали маму. В 1961 г. у нее обнаружили злокачественную опухоль в кишечнике. Была сделана кардинальная операция с удалением части кишечника (по старой технологии). Мама стала инвалидом, но прожила после этого более 20 лет.

При всех ограничениях, которые накладывало на нее состояние здоровья, мама вела активный образ жизни. Она живо интересовалась искусством, музыкой, посещала концерты и театры, много читала, встречалась со своими друзьями. Мама вела дневник (который потом уничтожила), делала выписки из книг, которые ее как-то особенно волновали, собирала программки театров и концертов.

Она сохранила хорошие отношения со своими коллегами, и они иногда приходили к нам в гости, обсуждали институтские дела, что служило для мамы ниточкой связи с ее прежними интересами.

После ее операции мы начали снимать дачу, и мама ежегодно проводила лето в Кратове среди соснового леса. Мы снимали дачу у очень милых интеллигентных людей. Хозяева жили на первом этаже, а мы — на втором, где была мансарда и открытая веранда. На этой веранде мама и писала свои воспоминания о былом.

Летом 1979 г. на даче у мамы случился сильный сердечный спазм. Врачи констатировали инфаркт. Мама лечилась в больнице и, выйдя оттуда, вернулась к прежнему образу жизни, хотя и не такому активному.

В последние два года она много болела, в начале 1983 г. у нее был микроинсульт. Маму поместили в больницу, где она скончалась 26 марта 1983 г. В соответствии с ее волей, ее прах был захоронен на Даниловском кладбище рядом с дедом Романом.

Мой папа

С папой я общалась только в детстве, в основном помню детские игры и разговоры и вспоминаю их с неясностью. В отрочестве после их развода с мамой отношения с папой стали формальными, во взрослом состоянии прекратились. А теперь я корю себя за эгоизм, черствость и глупость, которые помешали моему «взрослому» знакомству с папой. Были, конечно, разъединяющие обстоятельства в виде маминого нежелания наших встреч и папиного согласия на это, но это можно было бы обойти. Просто в молодости не думаешь, что что-то может уйти безвозвратно. Я буду писать о папиной жизни и судьбе по тому, что слышала в детстве от него и потом — от мамы, и не ручаюсь за достоверность дат.

Папа, Рафаил Исаакович Белкин, родился 31 мая 1894 г. в г. Никополе на Украине. Он происходил из еврейской местечковой семьи. Его отец Исаак Моисеевич имел в Никополе мастерскую головных уборов. Зарабатывал мало, семья жила на гроши, бабушка Мария Рафаиловна вела хозяйство. У них было трое детей — старшая дочь София и сыновья — Рафаил и Ефим.[3]

Рафаил был болезненный мальчик с некоторыми нарушениями сердечной деятельности, которые донимали его всю жизнь. Он был очень способен к учебе, и бабушка Маня решила дать ему полное среднее образование и не занимать работой, как было принято в бедных семьях. Соседи осуждали ее за то, что муж должен был один трудиться в поте лица, а старший сын рос барином. А папа мечтал быть врачом. Для евреев в царской России были закрыты дороги в университеты, и получать образование они могли только за границей. Папины сверстники из богатых семей собирались после школы уезжать в Швейцарию или Германию.

Окончив школу с отличием, папа уехал в Харьков, где жили бабушкины родственники. Там он поступил в фельдшерское училище, а чтобы существовать, начал работать в типографии наборщиком. Работа была ночная, а днем — учеба. Тут-то он попал в среду революционеров. Наборщики были, как правило, грамотными людьми, и в Харькове многие были связаны с марксистскими кружками, где изучали теорию революции. Папа состоял членом одного такого кружка. Он никогда не произносил никаких имен, но мама говорила, что этот кружок был очень авторитетен, и в 30-е гг. папу в партийных кругах рассматривали, как человека с высоким уровнем философского образования. Ему предлагали даже возглавить кафедру философии в медицинском институте, от чего он отказался.

Началась Гражданская война, и папа, имея на руках фельдшерский диплом, пошел работать в красноармейский госпиталь. В 19–20 гг. он работал в госпитале на южном фронте в составе 14-й Красной армии. В 1919 г. вступил в партию. После войны папа пошел учиться в Военно-Медицинскую академию в Ленинграде. Академия объявила специальный набор для фельдшеров, имеющих опыт военной работы в период первой мировой и гражданской войн с ускоренным курсом подготовки военных врачей. После академии папа пошел в ординатуру 2-го Мединститута в Москве и после ординатуры остался там работать, защитил кандидатскую и докторскую диссертации, получил звание профессора. Это был конец 20-х гг.

В этот период папа познакомился с мамой. Будучи партийным, папа занимал какой-то пост в ректорате института. К нему за помощью привели маму, которую «вычистили» из института за неправильное происхождение. Кто-то написал донос, хотя в это время дедушка Роман уже крестьянствовал в Заречье и числился крестьянином. Папа помог маме восстановиться.[4] После этого у них начался роман, и в 30-м г. они поженились.

Уже после женитьбы у папы был период увлечения освоением Арктики, которым тогда руководил О. Ю. Шмидт. Папа дружил со Шмидтом и напросился поработать судовым врачом в экспедициях на кораблях. Он участвовал в двух экспедициях на ледоколе «Георгий Седов». Одна на Землю Франца-Иосифа, где они искали и нашли следы экспедиции Амундсена; вторая — выход в Северный Ледовитый океан для изучения ледовой обстановки.

Перед моим рождением папа стал директором Института морфогенеза, кроме того, он был ученым секретарем одного из ведущих биологических журналов «Успехи современной биологии». Много времени у него отнимала партийная нагрузка: он был членом пленума райкома и часто выступал с политическими докладами.

В 1932 г. папа получил грант Рокфеллерского фонда на двухгодичную поездку за границу для работы в ведущих биологических институтах. Он выбрал Институт экспериментальной биологии в Иене (Германия). Институт был создан выдающимся ученым своего времени Эрнстом Геккелем, а после его смерти институт возглавлял ученик Геккеля проф. Ю. Шаксель. Там разрабатывались актуальные проблемы биологии развития, которыми папа занимался и раньше и которые могли иметь практическое значение в медицине. Мама не поехала с ним, потому что я только что родилась, а няню нельзя было брать с собой; и мама не рискнула ехать с грудным ребенком.

В 1933 г. в Германии к власти пришел Гитлер, который ненавидел Шакселя за его антифашистские выступления на студенческих митингах в Иене и обещал его расстрелять. В ночь захвата власти фашистами в Иене Шаксель с женой бежал: он уехал на своей машине в Швейцарию. На следующее утро все сотрудники его института были арестованы, в том числе и мой папа. Папу, как иностранного подданного, быстро выпустили с условием, что в течение суток он покинет пределы Германии. Папа уехал в Цюрих и в Швейцарии и Франции заканчивал свою стажировку.[5]

После возвращения папы из-за границы, в биологическом сообществе ученых Москвы и Ленинграда было неспокойно: возникали дискуссии, в центре которых были проблемы генетики и наследственности. Это касалось непосредственно и папиных исследований, в том числе работ, начатых в Европе.

В 1937 г., на волне репрессий у папы в институте арестовали несколько сотрудников, ему вынесли выговор по партийной линии, и на него начали писать доносы. Это стоило ему сердечного приступа, но пока все обходилось, и папа решил «лечь на дно». Он оставил директорство в институте по причине нездоровья, долго был на бюллетене и потом уехал долечиваться в санаторий. После выздоровления он перешел на работу в Центральный институт эпидемиологии и микробиологии Наркомздрава СССР старшим научным сотрудником. Вместе с ним ушли два аспиранта, и у папы образовалась группа, работавшая до начала войны.

Во время войны в 1941 г. папа, как и другие ведущие сотрудники института, занимался эвакуацией медицинских организаций. В 1942 г. он уехал на фронт и работал в полевом госпитале в составе 48-й армии Центрального фронта. Их часть формировалась под Орлом, откуда была направлена на Курскую дугу. Папа был дважды ранен на Курской дуге. После ранений работал в эвакогоспитале на I Украинском фронте, которым командовал маршал Конев. Папа был начальником научного отдела госпиталя, во время войны разработал метод стимуляции образования «раневых гормонов» в человеческом организме, обеспечивающих ускорение заживления ран. За это получил орден Отечественной войны II степени в 1944 г. Заканчивал папа войну в Линце (Австрия), демобилизовался в конце 1946 г. После войны папа с мамой разошлись по маминой инициативе, и он стал жить отдельно.

Папа устроился сначала работать в издательстве Медгиз и занимался подготовкой большого многотомного издания трудов советских врачей во время войны. Туда вошел и разработанный папой и внедренный в практику госпитальной медицины метод стимуляции восстановления тканей после ранения.

Государственный антисемитизм и послевоенная борьба «с космополитизмом», затронувшая широкие круги нашего общества, в первую очередь интеллигенции, сыграли свою роль и в папиной судьбе. Он остался в какой-то момент без работы, потом его приняли на работу в Институт истории естествознания Академии Наук. Этот институт, созданный С. И. Вавиловым, не закрывал свои двери перед учеными «нетитульной национальности». Там папа занимался трудами И. И. Мечникова и написал монографию о его жизни и деятельности.

После войны папа много болел: у него был сначала инфаркт, потом инсульт. Внутриполитические тенденции в нашей послевоенной жизни, инициированные Сталиным, больно отзывались на нем и на тех, кто участвовал в создании научных и культурных ценностей, защищал родину во время войны. Папа всегда отказывался обсуждать со мной эти вопросы. Думаю, что не потому, что боялся, просто из гордости не хотел жаловаться на судьбу.

Оставшись один, папа пригласил к себе медсестру, которая работала с ним в госпитале, и женился на ней. Она преданно за ним ухаживала до конца его жизни. Папа скончался 22 мая 1964 г., не дожив 10 дней до своего 70-летия. Он умер во время несложной операции по удалению желчного пузыря — сердце не выдержало. Похоронен на кладбище в Никольском. Я не была на его похоронах, т. к. находилась в экспедиции и узнала о его кончине месяц спустя.

Бабушка Маня дожила до 99 лет на попечении младшего сына Ефима. Остальные папины родственники — его двоюродные братья с семьями, жившие в Харькове, погибли в холокосте во время войны. У меня никого не осталось из родственников с папиной стороны.

Моя няня

Моя няня Пая приняла меня на руки у входа родильного дома и с той минуты она стала самым близким для меня человеком, с которым прошло мое детство. Разлучила нас ее смерть от рака. Пая рано ушла из жизни в 54 года, и до сих пор я чувствую, как не хватало мне в жизни ее присутствия, участия и совета, а главное — ее любви. У Паи была непростая и несчастливая судьба, которую ломали войны и революции. Но она сохранила способность сострадать и любить.

Пая — это детское прозвище, которое я дала ей, как только научилась говорить и не умела произносить многих букв алфавита. Ее звали на самом деле Прасковья Васильевна Софронова. Она родилась в 1892 г. (на 10 лет старше мамы) в бедной крестьянской семье Старицкого уезда. Семья осталась без кормильца, и Паю девочкой забрали богатые родственники — старицкие купцы Арбузовы. Купеческая семья была большая, разветвленная; один из ее представителей стал священнослужителем и был назначен полковым священником в военную часть, размещенную в Гельсингфорсе. Пая уехала с семьей священника в Финляндию, где была на положении воспитанницы. Ее одевали, как барышню, она умела носить корсет и не выходила из дома без шляпки и перчаток. В школе научилась грамоте и помогала матушке воспитывать детей и покупать провизию, выучив начатки финского языка. Пая вспоминала Финляндию, как самую счастливую полосу своей жизни. Когда она повзрослела, нашелся ей жених из солдат, и они планировали пожениться, когда он отслужит свой срок. Но началась первая мировая война, жених ушел на фронт, сначала они переписывались, потом потеряли друг друга.

Священник увез свою семью в Ревель и после революции эмигрировал. Пая переехала в Москву к его сестре Маше Арбузовой, которая к тому времени вышла замуж на богатого купца Епанечникова, тоже старицких корней. Сергей Григорьевич Епанечников имел в Москве мебельную мастерскую и магазин на 2-й Тверской-Ямской около собора Александра Невского. Семья жила в двухэтажном доме, где Пая стала экономкой.

После революции Епанечниковы лишились всего состояния. За домом, в сарае, хозяин, будучи хорошим мастером-краснодеревщиком, устроил мебельную мастерскую: жить как-то можно было, особенно в период НЭПа. Но власть не дремала и требовала «уплотнения» населения домов. Хитрый Епанечников решил «самоуплотниться» и пригласил к себе в дом жить двух студенток-медичек из хороших семей, знакомых по Старице. Так в этом доме появились две Шуры — Шура Шахаева и Шура Стриганова, моя мама. Девочки подружились с семьей Епанечниковых и прожили вместе несколько лет. А потом дом определили к сносу. В это время Епанечниковы и Пая получили от государства по комнате в коммуналках в том же районе. Шура Стриганова, которая одновременно училась и работала, получила комнату в коммунальной квартире в Крестовоздвиженском переулке (сразу за Арбатской площадью, направо). А Шура Шахаева уехала к родителям в Старицу.

Когда моя мама вышла замуж, она пригласила Паю жить вместе и вести хозяйство. Пая согласилась, и с тех пор стала членом нашей семьи. Был, правда, период, когда мы временно расстались с ней. На улице Пая неожиданно встретила своего бывшего жениха. Он стал инженером, женился, имел двоих детей, жил в Ленинграде. Встреча взволновала обоих. Его брак был неудачен и тяготил его, поэтому он предложил Пае соединить судьбы и начать жизнь сначала. Но Пая отказалась строить свою жизнь на чужом горе, так она вслух сказала.

Мне в то время уже было 5 лет. Пая стала тяготиться своим положением няни, зависимым от «хозяев», считая, что это мешает ей устроить свою собственную судьбу. На семейном совете было решено отпустить Паю, и нанять домработницу. Папа устроил Паю нянечкой в институт Склифосовского, в хирургическое отделение. Пая вскоре закончила курсы медсестер и стала помогать в приемном покое, как медсестра. Она часто навещала нас и рассказывала мне о разных случаях из своей практики. Через полтора года она решила вернуться к нам. Что было истинной причиной этому — не знаю. За это время у нас сменилось две домработницы, и вторая меня очень донимала. Пая сказала, что не может видеть меня такой замарашкой и вернулась к нам к моей несказанной радости и счастью родителей. Однако Пая соблюдала некоторую автономность. Она уезжала ночевать к себе домой и рано утром приходила к нам. Вечерами в своей комнате она читала классику и кое-что рассказывала мне. Именно от нее я узнала историю Анны Карениной, естественно с необходимыми купюрами для моего возраста.

Во время войны Пая осталась в Москве. Ее мобилизовали на трудовой фронт: она сначала копала окопы, потом работала на комбинате Микояна, в цехе, производившем суфле для армии. Пая работала сутки через 2 дня на третий. После нашего возвращения из эвакуации, свободные дни она проводила у нас. Отпустили ее с комбината только после победы. В 1946 г. у нее открылся рак пищевода. Папа устроил ей лечение химиотерапией в той примитивной форме, которая существовала в то время, и то — для избранных. Но все было напрасно, и Пая ушла от нас 15 ноября 1946 г. Похоронена на Ваганьковском кладбище в колумбарии. Светлая ей память!

Детство

Себя в окружающем мире я осознала в 2 года. Это случилось летом на даче в Останкино, где мы с Паей жили ли в маленьком деревянном домике. Родители приезжали к нам после работы. В тот год папа купил фотоаппарат Кодак со стеклянными негативами и увлекался фотосъемкой. Однажды родители приехали рано и разбудили меня после дневного сна, чтобы сфотографировать. Открыв глаза, я увидела сначала солнечный луч, внутри которого танцевали пылинки, потом папу у окна, который «целился» на меня фотоаппаратом, рядом с ним — маму, которая говорила: «смотри, смотри, сейчас вылетит птичка!». В отдалении за столом сидела Пая. И все смеялись. Фотография (конечно, я — на горшке) сохранилась, и эта сцена запечатлелась в памяти.

Детство у меня связано с Паей. С детьми я играла только во время прогулок, а домой ко мне никто не приходил, наверное потому, что я часто болела. Пая проводила много времени на кухне, и вся квартира была в моем распоряжении. Самая большая и светлая комната — спальня. Там стояла родительская кровать с металлическими шарами, славянский шкаф, моя кроватка и кушетка а ля мадам Рекамье. На кушетке спала Пая, когда оставалась ночевать. В эти дни папа высылался в свой кабинет на диван. На полу спальни лежала шкура белого медведя, привезенная папой с севера.

Папин кабинет в дальней комнате был уставлен шкафами с книгами до потолка. Книги не помещались в шкафы и лежали стопками на полу и на стульях. Папа был библиофил и собирал книги по трем направлениям — биологию, историю и современную художественную литературу, а русская и европейская классика у него была собрана еще в молодые годы. Папа любил также антикварную бронзу и покупал ее, насколько позволяли наши средства. В комнатах висели старинные люстры и стояли красивые настольные лампы с бронзовыми фигурами. Мне особенно нравилась лампа, которую папа подарил маме: четыре бронзовых амура на мраморной подставке держат абажур. На книжных шкафах стояли бронзовые и мраморные скульптуры. Помню охотника с ружьем, бронзовую лошадь и квадригу из белого мрамора, запряженную в колесницу, которой управлял Аполлон. Во время генеральных уборок фигуры снимались со шкафов, и мне доверяли стирать пыль с квадриги, что я очень ценила. Средняя комната служила столовой, в которой стоял дубовый складной стол (мамино приданое от Епанечникова) на 20 персон, а также мамин письменный стол и сундук, окованный зелеными железными листами. В него на лето складывали зимние вещи. Сундук, покрытый ковром, служил для моих игр в куклы. В доме зимой было прохладно, и дуло в ноги.

Пая приезжала к нам очень рано и сразу уходила в лавку за керосином. Готовили на двух керосинках, но в доме лишний керосин не держали — боялись пожара. Потом поднимались мы с мамой. Мама наскоро завтракала и убегала на работу. Папа вставал позже и долго брился. Я очень любила смотреть, как он взбивает пену, в хорошем настроении он при этом мазал пеной мой нос.

Будучи «одиноким ребенком», я умела себя занять играми, источником которых были рассказы родителей, а также мой собственный жизненный опыт. Я любила путешествовать на север и охотиться на медведей. Поскольку я часто болела, наиболее яркие впечатления оставались у меня от врачей и лечения. Поэтому я лечила всех своих кукол от тех болезней, которыми болела сама. Однажды я отморозила щеки, и мне по рецепту сделали специальную мазь, чтобы защищать щеки на улице. Когда Пая была на кухне, я измазала всю мазь на старые дырявые валенки, чтобы их вылечить.

Мы с Паей гуляли дважды в день. Утром — в компании моих сверстников мы играли в штандер, в прыгалку, в классики, или катались на санках и на лыжах, а няни и бабушки разговаривали на скамеечке. После обеда мы с Паей снова выходили, нередко по хозяйственным делам. Пая многое покупала на Арбатском рынке, куда я очень любила ходить. Я любовалась красивыми грудами овощей и яблок на прилавках и молочницами в молочном ряду. Все продавщицы были в белых нарукавниках и отмеривали молоко алюминиевыми кружками. Зимой кружки покрывались инеем, и молоко на краях застывало, как мороженое.

Когда мне прочитали сказку о купце Калашникове, я воображала, что лавка его была не в Охотном ряду, а здесь на Арбатском рынке. Даже искала взглядом его лавку, которую купец должен был перед вечером закрывать большим висячим замком. А когда над рынком опускались сумерки, и небо окрашивалось розовой полоской, мне казалось, что именно завтра состоится его бой с Кирибеевичем на Москве-реке из-за красавицы Алены Дмитриевны. Сердце наполнялось тревогой, и хотелось переписать эту историю.

У моих родителей было много друзей и просто знакомых. Почти каждый день кто-то заходил, иногда просто, чтобы проведать. Телефонов в те времена было мало, а наш дом стоял на перекрестке многих дорог. Кроме того, к папе приходили люди по журнальным делам, и он беседовал с авторами дома, в вечернее время. У нас в доме бывали немецкие ученые, эмигрировавшие в СССР от фашизма. В Москве создался круг научной эмиграции, с которым мои родители поддерживали хорошие отношения.[6] После ухода гостей папа занимался до позднего часа, и мне было запрещено входить в его кабинет.

Иногда в выходные дни к нам приходила в гости бабушка Маня. Это была тихая маленькая женщина, всегда закутанная в большую шаль. Она жила в своей квартире на Смоленской площади с внучкой Эсфирью, дочерью рано умершей Сони, папиной сестры. Бабушка хорошо готовила и обычно приносила какие-нибудь гостинцы, которые встречались нами с радостью. В отсутствие Паи бабушку Маню просили посидеть со мной, и я любила оставаться с ней, так как, в отличие от родителей, она умела включаться в мои игры и серьезно относилась к той или иной роли, которая ей предлагалась. Папа и мама никогда не играли со мной и даже не понимали, что такое игра. Например, я переворачивала пару стульев вверх ножками и говорила папе:

— Давай поплывем на ледоколе в Арктику. Он с готовностью отвечал:

— Давай поплывем, только поставь стулья на место.

Ну как можно играть с ними после этого! Приходилось разыгрывать сцены в одиночку (Приложение: «Четыре с половиной»).

Пришла пора учить меня чему-нибудь. Первым встал вопрос о музыке. Мама решила сначала проверить мои музыкальные способности, прежде чем покупать инструмент. Меня показали преподавательнице музыки, которая сказала, что у меня отсутствует музыкальный слух. Тогда родители решили обучать меня иностранным языкам, а в области музыкальной — воспитать из меня «грамотного слушателя». Был куплен абонемент в Консерваторию на детские утренники, куда мы ходили с папой по выходным дням.

Я очень жалею, что меня не учили игре на фортепьяно. Слух развивается, если над этим работать. Уже в эвакуации я это поняла. В нашем общежитии для эвакуированных стояло расстроенное пианино, и одна добрая женщина (из неработающих членов семьи) соглашалась заниматься с детьми. Я брала у нее уроки, выучила гаммы и простенькие пьески. В конце концов, пианино приказало долго жить, и мое музыкальное образование на этом закончилось.

В 6 лет меня определили в частный немецкий детский сад, который я посещала в течение двух лет до школы. Там мы учились говорить по-немецки на бытовые темы — за обедом и во время прогулок, а на специальных занятиях по языку устно осваивали грамматические премудрости. В конце дня, когда мы уставали, нам читали немецкие сказки. Мне особенно запомнилась одна сказка про горного духа Rübezahl. Этот дух Богемских гор (из старонемецких сказок) поднимался с туманом из долин и превращался в великана, которого все боялись. Но он делал только добрые дела, спасал людей от опасности и исчезал вместе с утренней зарей. Только в самое последнее время мне удалось установить, откуда взялась эта сказка: дух жил в Марианских Лазнях.

Весной в конце учебного года руководительница устраивала концерты для родителей, в которых мы выступали в костюмах, с немецкими диалогами или песенками. Мне досталась роль говорящей куклы, которую я с удовольствием изображала в пышном белом платье, специально сшитом для такого случая.

Мама и Пая были заядлые курильщицы; мама курила Беломорканал, а Пая — Норд. Папа не курил и не пил спиртное из-за сердца. Все шутили по этому поводу. Вечерами, когда папа уходил в кабинет заниматься, мама шла на кухню, и они с Паей дымили папиросами, пили крепкий чай и разговаривали по душам. Мама не допускала, чтобы в комнатах пахло дымом. Если я появлялась на кухне, меня выпроваживали в комнаты. После этих посиделок Пая уезжала домой, а мама начинала меня умывать на ночь и укладывать спать.

Мама взяла себе за правило провожать меня ко сну. Это было длинное действие, которое нравилось нам обеим. После умывания и переодевания в пижаму на кухне, где было теплее всего, мама несла меня на руках в спальню и укладывала в постель. Она садилась рядом и что-нибудь рассказывала, пока я не засыпала. Позже мама читала мне книжки. Когда я научилась читать сама, то мама читала мне какой-нибудь текст и останавливалась на интересном месте, говоря: уже поздно, завтра ты сама дочитаешь. А читать я любила.

Мама не знала сказок, но вместо этого любила рассказывать про свое детство, которое она проводила со своей бабушкой Дарьей, про то, как они справляли праздники, как мылись в бане, как работали в поле. Рассказы и воспоминания были радостные и уютные. Мама спрашивала меня, что я хочу, чтобы она почитала книжку, или рассказала что-нибудь. Я всегда просила рассказать «про старую жизнь». Некоторые мамины рассказы я привожу и здесь, так, как они мне запомнились (Приложение: «Про старую жизнь»).

Читать меня тоже учила мама. Буквы я выучила рано, а складывать их в слова никак не могла, и мы обе мучились. Однажды мы сидели на подоконнике и по букварю безуспешно пытались прочитать какое-то слово. За окном взошла луна. Мама сказала: давай прочитаем слово «луна». Она написала его, я с легкостью его прочитала по слогам и, как пелену сняло: я начала читать. Родители составляли для меня детскую библиотеку. В ней были сказки разных народов, сказки Пушкина (был царь Салтан, изданный в XIX веке с ятями), басни Крылова, рассказы о животных разных авторов. Потом была «Хижина дяди Тома», над которой я обливалась слезами, книжки Чуковского, Барто, Маршака, Инбер.

Папе вменялось в обязанность гулять со мной по выходным дням. Иногда мы действительно гуляли на Никитском бульваре и катались на лыжах или санках. Но иногда папа вел меня на Арбат в любимый им букинистический магазин. Там его все знали, и знакомый продавец приглашал нас в заднюю комнату, где стоял круглый стол и диван. Они с папой рассматривали какие-то книги, а мне давали смотреть детские книжки с картинками, чтобы я не скучала. Потом папа покупал эти книжки, и мы шли домой. Книги у меня отбирали; Пая, если была зима, выставляла их между рамами на мороз, а если тепло, то проглаживала каждую страницу теплым утюгом, чтобы уничтожить инфекцию. После этого книжки поступали в мое распоряжение.

Папа занимался также моим культурным развитием. Меня рано начали водить в театры, сначала на детские, потом на взрослые спектакли. Перед походом в театр папа забирал меня к себе в кабинет, мы садились на диван, и он рассказывал содержание той вещи, которую мы будем смотреть или слушать. Однажды мы с родителями пошли на дневной детский спектакль в Театр Станиславского и Немировича-Данченко. У входа родители стали мяться, я встревожилась. Мне объяснили, что вместо объявленного детского спектакля пойдет балет «Виндзорские проказницы». Я не знала, что такое балет. Папа сказал:

— Там никто ничего не говорит. Там только танцуют, и ты ничего не поймешь.

Я упросила родителей пойти. Начался балет, и я помню до сих пор огромное впечатление, которое произвели на меня две балерины, исполнительницы главных партий. Одна была в зеленом платье и розовой шляпке, а другая — в розовом платье и голубой шляпке: красота необыкновенная. Между ними сэр Фальстаф казался смешным медведем и вполне заслуживал, чтобы его разыгрывали. Я пришла в восторг. В антракте папа спросил:

— Хочешь, я почитаю тебе либретто? — А что такое либретто? — Это описание содержания — Ни за что, хочу, чтобы конец был для меня сюрпризом.

Что я там понимала — не знаю, но до сих пор помню волшебное действие танца на пуантах. Я захотела учиться танцевать и стала ходить в кружок ритмики при Доме ученых. А в первом классе посещала кружок танцев и выступала на выпускном вечере.

Театральная жизнь не обходилась и без смешных недоразумений. Однажды мама позвонила с работы и сказала, что достала билеты на дневной спектакль театра Вахтангова для нас троих. Она просила предупредить папу, чтобы он не занимал выходной.

— Какой спектакль?

— Дон Кихот.

— А что такое Дон Кихот?

— Дома объясню, это — по знаменитому роману.

Пришел папа. Я сообщила ему, что мы идем на спектакль.

— Какой спектакль?

— Из двух слов. Одно слово — Дон, второе забыла, по знаменитому роману.

— Знаменитый роман — Тихий Дон.

— А что это?

— Это — широкая река, которая медленно течет между берегов, а на берегах — станицы, где происходят разные события.

К вечеру у меня все выветрилось из памяти, и накануне спектакля папа с книжкой в руках поведал мне историю Дон Кихота. В театре я была захвачена действием, особенно тем, что на сцене появлялись конь и ослик. Дон Кихота было жалко, а Дульсинея очень ловко выплескивала воду из тазика. Дон Кихот умер, все зааплодировали, и родители собрались уходить. Но я заупрямилась.

— А где же река? Обещали широкую реку!

Со слезами меня увели из зала. Дома за обедом выясняли, кто обещал мне реку. Споры разрешила Пая, которая вспомнила про Тихий Дон. Все кончилось смехом.

У нас с папой было еще одно развлечение. Папа завел велосипеды для себя и для мамы. Но мама не любила кататься, и ее дамский велосипед без дела висел на стене прихожей. В те старые годы катанье на велосипеде сопровождалось определенными правилами, включавшими стиль одежды и поведения. Иногда папа рано возвращался из института и надевал бриджи, клетчатые гольфы и берет. Он сажал меня на руль, к которому прилаживали подушечку, и мы ехали по Воздвиженке к Манежу и дальше — в старую часть Александровского сада. Там и происходило катанье. По боковым дорожкам катили велосипедисты в бриджах и вежливо приветствовали друг друга, поднося руку к беретам. У некоторых на раме сидели дети. Встречались и женщины — тоже в беретах и широких юбках. Мы делали несколько кругов и возвращались домой.

В 1936 г. разрешили ставить елки на новый год, которые раньше были запрещены, как пережиток. Я не понимала значения елки, мне никто ничего не объяснял, и я просто слушала разговоры взрослых. А они радовались, как дети. Папа принес елку, которую привязали к табуретке. Игрушек, конечно, не было, на елку повесили ленты и конфеты, прикрепили свечки. К нам в гости приехали бабушка Таля (Наталья) с Леней. Всем членам семьи были заготовлены хорошие подарки. Помню, что Лене — костюм, который он примерял перед зеркалом. Потом свет погасили, а свечи зажгли. Все очень радовались, но вдруг упала одна свечка, и елка загорелась. Ее погасили очень быстро, а потом долго вспоминали про этот пожар.

С тех пор елка вошла в обычай. Покупали ее заранее, ставили на пол, украшали покупными и самодельными игрушками. У нас с мамой было правило заранее готовиться к новому году — украшать елку. Запасали коробочки из-под лекарств, мама приносила красивую бумагу, которой обклеивали эти коробочки. В коробочки укладывали орешки или маленькие конфетки и вешали на елку, потом дарили гостям. На елку вешали также мандарины и грецкие орехи, обернутые в фольгу. Кроме того, лепили цепи и гирлянды из разноцветных флажков, а из белой тонкой бумаги вырезали снежинки. Все эти украшения, наверное, были наивными и не очень красивыми, но любовно сделаны. Каждый новый год хотелось еще что-нибудь придумать для украшения елки. Только перед самой войной у нас появились первые елочные лампочки.

Под новый год родители, как правило, уходили куда-нибудь, а я оставалась с Паей или с бабушкой Маней. Мой праздник назывался «елка», а Пая его называла — сочельник. Слово Рождество старались при мне не произносить, т. к. боялись, что я его скажу при посторонних. Но елку всегда справляли 6 января. Однажды на елку мне подарили плюшевого мишку, который долго жил на правах члена семьи. Его день рождения — 6 января всегда отмечали, даже в эвакуации.

На праздник елки приглашали детей, иногда шили костюмы. Как-то нам с Галькой и Сонечкой (моя племянница по папе) сшили костюмы из марли — то ли снежинок, то ли сосулек. У нас были длинные рукава, с которых свисали ряды сосулек, свернутых из листочков целлофана. Мама приносила из лаборатории белый халат и наряжалась Дедом Морозом.

Гости в нашем доме собирались часто. Были какие-то поводы, когда приходило много взрослого народа. Приглашали бабушку Маню помогать готовить стол. Гости пировали за большим столом и громко веселились, а я сидела в своей комнате, ела пирожки, которые приносила Пая, и играла в игрушки, подаренные гостями.

В то время детям часто дарили шоколадные «бомбы». Это — шоколадка в виде полого шара, завернутая в серебряную или золотую бумажку. Но самое интересное и дорогое — сюрприз внутри бомбы — фигурки из синельки — птички, негры, зверюшки. Шоколад я не любила, но бомбы все разбивала, чтобы посмотреть сюрпризы.

Особо праздновался мой день рождения. Приезжали бабушка с Галочкой, накануне, с ночевкой. Мы гуляли с Галей на бульваре, где можно было разломить ботинком ледок над лужей. А на заходе солнца, дома, мы играли в ведьму, которая жила на крыше ресторана Прага в арке, видной из нашего окна. Арка ярко освещалась заходящим солнцем, и мы высматривали в окно, когда там появится ведьма, а потом пугались и укрывались от нее в дальнем углу комнаты. Взрослые не обращали на нас внимания, т. к. были заняты своими разговорами. На следующий день готовился праздничный обед. Приезжали дядя Аркаша с тетей Нюрой, Сережа, редко — Леня. Дядя Аркаша всегда врывался в дом с веселым криком: «тухта! Где моя тухта?» (Это — я). Я бросалась к нему, и он начинал подбрасывать меня в воздух. Было весело, я кричала от радости и от страха. А через 2 недели мы с мамой ехали на Сетунь на именины Галочки. Там собирали детей, были игры, от которых меня с трудом отрывали, когда приходила пора возвращаться.

Мы с Паей участвовали и в политических событиях. 7 ноября и 1 мая родители уходили рано утром на демонстрацию, а мы шли попозже на Арбатскую площадь, по которой уже двигалась колонна демонстрантов со знаменами, цветами, портретами вождей. Играла музыка, по радио кричали призывы и лозунги, все веселились. Но, что было самым интересным, около колонны крутилось много продавцов-лотошников, торговавших разными интересными вещами — флажками, уди-уди, тещиными языками, мячиками на резинке, книжками-гармошками. Мы долго выбирали, что купить, и с добычей возвращались домой.

Однажды Пая пришла забирать меня из немецкого детского сада, который находился в доме на Моховой напротив станции метро Библиотека Ленина. Это — тот дом, в котором жили Инесса Арманд и сестра Ленина Елизарова. До сих пор на нем сохранились мемориальные доски. Мы с Паей вышли из парадного и оказались в густой толпе. Люди ожидали торжественного проезда Чкалова, Байдукова и Белякова, совершивших перелет через Северный полюс в Америку. Мы с Паей остались ждать. Вдруг низко над Моховой улицей пролетел самолет, и из него посыпались листовки, которые все начали подбирать. На листовках были фотографии героев. А потом со стороны Каменного моста показался кортеж из трех открытых машин. Летчики сидели по одному в машинах и махали руками. Толпа бурно приветствовала их. Мы с Паей тоже помахали им руками. Машины медленно проехали по Моховой и свернули на Красную площадь в Кремль. Мы очень гордились тем, что встречали героев-летчиков.

Летний отдых

Особая часть детства для городского ребенка, каким была я — переезд за город и жизнь на природе. Мой папа, будучи экспериментальным работником, должен был летом собирать материал для опытов на биологических станциях. Он стремился брать нас с мамой или с Паей с собой, чтобы мы все отдыхали на свежем воздухе. Это было широко принято, и многие сотрудники приезжали на биостанции с семьями.

Попробую вспомнить по порядку места нашего летнего отдыха до войны и самые яркие впечатления, которые либо помню я сама, либо мне о них рассказывали. Первые два года — Заречье, бабушка и Леня. Ничего не помню, но мама рассказывала, что я дружила с Леней, мы вместе ходили встречать стадо и загоняли нашу корову во двор. Первое слово «бык!» я сказала в Заречье. Леня пытался прокатить меня на козле, но козел сбросил меня и убежал. В 1934 г. мы жили на биостанции в Останкино. Там я увидела танец пылинок в солнечном луче и курицу с отрубленной головой, которая бежала по земле. Следующие два года мы проводили лето на биостанции в Кашире. Плыли туда на лодке вдоль высокого берега Оки с песчаным откосом. Потом нам помогали подняться наверх. Мы с мамой завтракали на террасе, где было холодно, и нужно было надевать берет на уши. Это было очень неудобно, т. к. ничего не слышно. На второй год среди лета я заболела в Кашире скарлатиной, заразившись от знакомого мальчика, который приносил мне землянику в горсточке. Я лежала с высокой температурой в темной душной комнате. Потом мы уехали в Москву, где я быстро поправилась. На следующий год сняли дачу в Немчиновке, близко от Москвы. У мамы был тромбофлебит, и она через день ездила на процедуры. Дача в Немчиновке была очень неудачная. Дом стоял около железной дороги, и, когда проходил поезд, земля на участке дрожала, а я бросалась в дом от страха. Но дача была недалеко от Сетуни, где жили наши родные, и мы с Паей или с мамой ходили к ним в гости и гуляли с бабушкой и Галей. Бабушка брала гамак, и мы все шли в ближний лес. Гамак считался необходимым атрибутом дачного отдыха, непонятно почему. Сидеть и лежать в нем было неудобно. Но гамак неизменно привязывался к деревьям, мы с Галей усаживались в него, а бабушка с Паей садились на землю и начинали свои разговоры. Потом бабушка нас с Галей угощала чем-нибудь, и мы возвращались домой.

Другие дачи снимали подальше от Москвы — в Софрино и Кратово. На даче нас встречал деревянный чуть сыроватый после зимы дом, новые запахи и комары. На Арбате я привыкла к тому, что ночью окна освещены с улицы, а на даче была полная темнота, которая меня пугала. В первые ночи на даче Пая оставляла даже зажженную свечку, которую не гасила, пока я не усну.

Мама всегда брала отпуск на один месяц летом и проводила его на даче. Мы с ней много гуляли по лесу, купались, если было где купаться. Мама называла мне растения, которые встречались в лесу, мы искали с ней ягоды и грибы. Иногда приносили Пае наш «улов», и она из двух-трех грибков готовила вкусный суп. Но эта прекрасная пора сменялась менее прекрасной: Пая брала отпуск на две недели и уезжала в Москву. Мама практически не умела готовить, каша у нее всегда подгорала, молоко убегало, все было невкусно. Мы обе ждали, когда Пая вернется, и ее возвращение было праздником.

Мама во время отпуска много читала. Она расстилала ковер на траве, ложилась с книжкой, а я пристраивалась у ее ног с игрушками. Помню, что в одно лето мама читала переписку Чайковского и фон Мекк. Она очень переживала эту историю и как-то рассказывала ее мне. Я очень хорошо запомнила выдержки из писем, которые вслух читала мама, но смысл их дошел до меня гораздо позже.

К нам на дачу приезжали гости по выходным дням. Часто посещал нас дядя Коля Кухарков, наш сосед по квартире и друг родителей. Он приезжал с корзинкой, в которой лежали вкусности для обеда, особенно ценные в периоды отсутствия Паи. Приезжал также Сережа. Однажды он привез тетю Зину [Зинаида Васильевна — см. «Родословное древо», с. 310. — Ред.] и познакомил ее с мамой. Помню, что Зина была в белой матроске с голубым воротником. Она мне очень понравилась.

Ни на одной даче у меня не было друзей-сверстников. За пределы участка я выходила только с взрослыми. Так что игры приходилось придумывать самой. Родители деликатно намекали, что многие дети из хороших семей играют на даче в индейцев, очевидно, они вычитали это из книг. Но я не представляла себе индейцев, и книжки про них не казались мне интересными. Гораздо больше занимали меня наши собственные кошки, которые жили в нашем доме и вместе с нами выезжали на дачу. У нас в подвале Арбатского дома была пекарня, где разводились мыши, поэтому без кошки нельзя было жить. В городе кошки ходили гулять на улицу через окошко на черный ход в туалете и регулярно пропадали. Мы брали нового котенка, которого поставляла нам наша прачка. На даче кошки дичали и начинали охотиться на полевых мышей, и я тоже охотилась, но на бабочек и неуков, собирала их, а потом выпускала. Папа привез мне сачок для ловли насекомых и расправилку для бабочек. Но мне жалко было прокалывать их крылья, и из меня так и не получился коллекционер-энтомолог.

На даче Пая иногда водила меня в кино, которое меня не очень занимало. Самое интересное было после сеанса: около кинотеатра продавали мороженое, и Пая мне всегда его покупала. Мороженое «формовали» в круглом станочке с выдвижным дном между двумя вафельками. До сих пор кажется, что вкуснее его не пробовала.

В 1939 г. родители решили не снимать дачу и вместо этого поехать в Крым. Мама любила восточный Крым. Как раз в этот год папа должен был ехать работать на Карадагскую биостанцию. Поэтому решили, что мы с мамой поедем в Феодосию, а потом папа нас заберет на Карадаг. В Феодосии жила мать дяди Коли Кухаркова. Она жила с семьей дочери в собственном домике на окраине города, дальней от моря. Дом стоял на склоне невысокой горы, где лепились еще и другие дома с двориками. У бабушки было хозяйство — куры, поросята, маленький огород. Двор был огорожен тыном, из-за которого было видно море с одной стороны, а с другой — Крымские горы с округлыми вершинами. Бабушка Кухаркова сняла для нас комнату в соседнем доме на той же горке.

Но наш отдых сразу не задался. Вдруг я разучилась глотать пищу и безуспешно жевала ее во рту к отчаянию мамы. Виноград тоже не могла есть, т. к. косточки и шкурки застревали у меня в горле, и я давилась. Мама не знала, что со мной делать, плакала, поила виноградным соком, а я худела. Но мама заболела москиткой (вид малярии) с высокой температурой. За мамой стала ухаживать хозяйка, а меня препроводили к бабушке Кухарковой. У нее был внук Толик моего возраста, с которым мы подружились, и все мои проблемы с глотанием улетучились. Бабушка только успевала нас кормить, а мама через несколько дней поправилась.

С Толиком мы любили смотреть по сторонам из-за тына и выдумывать всякие страшные истории, которые друг другу рассказывали. С нашей горы была видна часть порта, и Толик знал, какие корабли — сухогрузы, какие — танкеры и какие — военные. Он следил за состоянием порта на случай вторжения врагов и предупреждал меня об опасности. Под нашей горой находилось русло давно высохшей реки, и на нижней части склона было заброшенное татарское кладбище со старыми памятниками. Люди сбрасывали в долину помои и мусор. Место считалось нечистым, и детям ходить туда запрещалось. Мы населили это кладбище страшными зверями, которые выходят ночью и воют на разные голоса, и разбойниками с длинными ножами. Нужно заметить, что по ночам с кладбища действительно доносился вой шакалов, которые забегали туда на запах помойки. А по горам на закате солнца мимо нас прогоняли стада овец. Иногда их было так много, что все вершины гор были покрыты овечьими головами, и казалось, что горы двигаются.

Мы с Толиком любили сопровождать бабушку на базар. Она плыла впереди нас в своих широких юбках с корзинкой в руках, которая на рынке наполнялась овощами. В заключение бабушка покупала курицу со связанными ногами и несла ее вниз головой. Мы следили, чтобы курица не улетела и при этом играли в придуманную нами игру «в тюрьму». Бабушка делала вид, что не слышала наших разговоров и шла молча. Но видимо она сказала маме, потому что мама провела со мной беседу на эту тему, которую я излагаю отдельно (Приложение: «Игра в тюрьму»).

Феодосия — город древней истории, восходящей к античной Греции. В ней оставили свои разрушительные следы скифы, турки, византийцы, а с XIII века там поселились генуэзцы. Она называлась Кафа (или Кефе) и была крупным торговым центром Крыма, где продавали рабов, шелка, ковры, пряности и многое другое. Порт Феодосии-Кафы был ее сердцем, поэтому каждый житель города, даже самый маленький, с утра смотрел на корабли порта, чтобы понять, как обстоят дела. Толик справлялся с этими обязанностями. Генуэзцев беспокоили нападения кипчаков и татар, и они построили Генуэзскую крепость, остатки которой сохранились до сих пор. Мы с мамой ходили смотреть эту крепость. Мама восхищалась, а я с трудом отличала стены башни Константина от окружающих гор. Мы ходили на городской пляж, купались, а на обратном пути заходили поесть и отдохнуть в кафе. Путь домой был неблизкий, все время в гору.

По дороге мы как-то зашли в музей Айвазовского. Я была потрясена его маринами и каждый день просила маму идти в музей. Я подходила к экскурсоводу, ведущему экскурсию, вкладывала свою ручку в его руку и шла рядом с ним до самого конца экскурсии. Все поражались моему вниманию, с которым я рассматривала картины много раз и всякий раз слушала объяснения с неизменным интересом. Вскоре все работники музея узнавали и приветствовали меня, как постоянного посетителя. Больше всего с того далекого детства мне запомнились две картины. Одна называется «После кораблекрушения». На спокойной воде, освещенной солнцем, под голубым небом плавают обломки корабля, бочки. На некоторых обломках лежат утомленные люди, неизвестно живые или мертвые. Эту картину я нашла в каталоге. А другую — нет. Это была буря на море, где по ночному вспененному морю мчится тройка лошадей, смотрящих на зрителя бешеными глазами, а с лошадиных морд стекает пена. Очень страшно, и смотреть эту картину можно было, только ухватившись за чью-то надежную руку.

В приморской части города самым красивым зданием была дача Стамболи. Этот дворец в мавританском стиле построил для себя табачный торговец перед самой революцией. Мы всегда останавливались перед ним и любовались необычной сказочной архитектурой. До войны, кажется, во дворце был санаторий, во всяком случае, вход внутрь был запрещен.

Как-то раз на пляже появился папа в дорожном пыльнике с капюшоном. Он приехал с машиной, которая везла оборудование на Карадагскую биостанцию, и должен был забрать нас с собой. Мы быстро собрались и ехали всю ночь. Машина ломалась, шофер ругался, папа нервничал. Приехали на станцию под утро, и перед глазами открылась дивная картина: перед нами внизу было спокойное море, а из моря недалеко от берега поднималась скала в виде арки. Скала называлась Золотые ворота и действительно казалась золотой в лучах утреннего солнца. А за нашей спиной над морем поднимался могучий Карадаг — древний вулканический массив. Это — самое красивое место Крыма. Горный массив и прилегающая часть побережья были природным заповедником, которым ведала биологическая станция. Станция в то время только развертывала свою работу.

Мы поселились в домике на скале. Папа рано уходил собирать материал. Они выходили в море на маленьком катере «Смело» и собирали морской планктон. На станции образовалась веселая компания отдыхающих взрослых и детей. Днем мы бежали на пляж в Сердоликовую бухту. Там нужно было перебирать камушки и искать сердолики. Я собирала каждый день много камушков, но все оказывались негодными. А мама нашла один настоящий сердолик цвета сырого мяса, который долго жил в моих игрушках. Мы купались, валялись в горячем песке и превращались в песчаные фигуры. Иногда со взрослыми ходили на экскурсию на Карагач. Тропинка вверх была извитая, и на ее поворотах глазам открывались чудные виды на море и большие скалы. А потом мы оказывались в страшноватом волшебном краю, где горные склоны были усеяны пещерами, а перед пещерами стояли странные фигурки не то людей, не то зверей. Это были куски скал, выветренные временем, а пещерный город назывался «Мертвый город». А потом мы уже с трудом доползали до скалы Чертов Палец и смотрели вниз на Коктебельскую бухту. В горах мы слушали знаменитое Карадагское эхо, которое много раз повторялось, так что становилось не по себе.

Мы столовались у хозяйки, живущей в собственном домике недалеко от станции, которая готовила на всю компанию. Вечером собирались все жители станции и долго сидели за столом за веселой беседой. Путь в столовую лежал мимо виноградников, которые охранялись бородатым сторожем-татарином в чалме. Он не говорил по-русски и мы, дети, его боялись. Но как-то увидели, что он сидит под виноградным кустом и манит нас рукой. Мы боязливо подошли, и он одарил каждого большой кистью винограда. И так он делал каждый раз, когда мы шли мимо на обед или на ужин.

В своей жизни я много раз бывала в Крыму и на отдыхе, и в командировках. Но ни одна поездка не оставила у меня такого глубокого душевного отклика, как это наше давнее путешествие в Феодосию и на Карадаг. Всегда вспоминаю его, когда читаю Волошина или смотрю его картины: благословенная древняя Киммерия, освещенная солнцем.

Школа

Детство кончилось, пора было идти в школу. Папа выбрал для меня одну из лучших московских школ — 110-ю (в Мерзляковском переулке). Школой руководил знаменитый в то время педагог Иван Кузьмич Новиков. Он был академиком Академии педагогических наук. Школа была образцовая, и в ней учились дети интеллигенции и членов правительства. Не знаю, в чем состояла система обучения И. К. Новикова, но в учебниках педагогики его имя упоминалась наряду с Макаренко. Папа ходил к И. К. с просьбой принять меня в школу, а потом мы с мамой ходили туда сдавать испытания. Я все выдержала и была принята. В школе были строгие порядки: никому никаких поблажек. Особое внимание обращалось на внешний вид — чтобы ногти, руки и уши были чистыми, а воротник правильно застегнут. И. К. стоял на площадке между первым и вторым этажом, и все мы трепетно проходили мимо него. Нерях останавливали и отправляли в санитарную комнату мыться и приводиться в порядок.

Я с восторгом отправилась в школу. В первый день выслала из комнаты Паю, чтобы она не мешала мне делать уроки. Я была прилично подготовлена к первому классу и хорошо училась, но по рассеянности делала грубые ошибки. Учительница решила меня проучить, и за одну такую ошибку поставила двойку. Это подействовало, я испугалась и быстро пришла в себя. В первом классе я много болела, за меня чаще в школу ходила Пая, которая брала домашние задания у учительницы и приносила ей мои тетради. В результате я окончила первый класс с отличием. Похвальных грамот тогда не было и мне вручили книжку рассказов о Дурове с надписью «За отличные успехи и примерное поведение» с подписью И. К. Новикова. Книжка, к сожалению, пропала во время войны.

Мне очень хотелось попасть на школьную елку. К ней готовились заранее, и я предвкушала волшебный вечер. Зима 1940–1941 года была необычно холодной, морозы за 30–40 °C, мама не хотела меня пускать, но я уговорила Паю. Меня поверх шубы и валенок закутали в большую шерстяную шаль, так что даже щелки для глаз не осталось. Я держалась за Паю и шла вслепую. На углу Мерзляковского и Поварской Пая остановилась, чтобы дать мне подышать. Она приоткрыла шаль, и я увидела необычную картину: уже стемнело, на улице не было ни души, замерзшие дома светили окнами, а на небе над двухэтажной старинной аптекой сияла огромная яркая луна. Мы с Паей были одиноки в этом ледяном пустом и немного страшном мире. Мы быстро свернули в переулок и пошли в школу. Елку я не помню, самое яркое впечатление осталось от холодного лунного неба над замерзшей безлюдной улицей.

Несмотря на простуды, следовавшие одна за другой, на выпускном утреннике в школе я тоже смогла побывать и даже танцевала на нем танец розового цветка. Но сразу после этого заболела дифтеритом и испортила все планы моих родителей. Болела я дома, где мама организовала карантин, она сама ухаживала за мной, а Пая и папа поддерживали связь с внешним миром.

Война

Я поправилась, но еще считалась носителем инфекции и не имела права общаться с детьми. Родители решили вывезти меня на дачу в Кратово. Дача была снята заранее. Переезд на дачу был назначен на воскресенье. Машина была загружена, квартиру заперли и все спустились вниз. Папа нес меня на руках, т. к. я была еще слаба. Шофер, ожидавший нас у машины, сказал:

— Сейчас будет говорить Молотов.

Мы стали ждать. На Арбатской площади были включены репродукторы, площадь постепенно заполнялась народом. Молотов произнес свою речь. Мы все поднялись в дом.

Папа начал звонить по телефону, они с мамой о чем-то советовались с друзьями. Шофер говорил о явке на призывной пункт. Мы с Паей просто ждали.

В конце концов, родители решили ехать: все было готово, меня нужно увезти на свежий воздух. По дороге мы отмечали первые признаки войны на улицах города: около сберкасс выстраивались небольшие очереди, на улице появилось много военных с противогазами через плечо. На стенах домов появились плакаты с надписями: «газоубежище».

В Кратово было тихо, с участков не доносилось никаких звуков. Родители нас с Паей устроили на даче и уехали в город. Мы прожили с Паей неделю, почти ни с кем не общаясь. Слышно было только карканье ворон, которых в том году было великое множество. Потом приехал папа на машине и увез нас в город.

В этот момент началась эвакуация. В эшелон Академии Наук нас не взяли из-за моего дифтерита. Но опасность приближалась. Правительство распорядилось вывезти всех детей из Москвы за черту города ввиду возможности бомбежек. Мы с Паей уехали в деревню под г. Дмитровом, где были какие-то знакомые. Позднее к нам присоединились бабушка с Галей. Москву начали бомбить, вечерами над городом виднелось зарево. От неопределенности и рассказов становилось страшно. Мы пробыли там несколько дней, потом приехали мама и дядя Аркаша и увезли нас. Завод дяди Аркаши готовился к эвакуации. Больше мы с ним не виделись до конца войны.

Центр Москвы бомбили особенно жестоко, хотя все большие ансамбли зданий были уже под камуфляжем. Кремлевские звезды зачехлены, и сверху территория Кремля была представлена, как лес. Стекла окон были заклеены бумажными полосками крест-накрест. Бомбежки были каждый день. Мы с мамой и Паей спускались в подвал, где в бывшей пекарне устроили бомбоубежище. К нам каждый вечер приходила Зина и сидела в бомбоубежище вместе с нами. Она очень боялась и хотела быть рядом с мамой.[7] Папа и другие мужчины нашего дома дежурили на крыше.

Днем было спокойно, мы гуляли на бульваре, Пая ходила за провизией, кошмар начинался вечером. На Никитском бульваре устроили пункт противовоздушной обороны: каждый вечер поднимали в воздух аэростаты, похожие на колбасы. На домах, окружающих Арбатскую площадь, поставили зенитки и прожекторы. Однажды мы видели, как немецкий самолет попался в перекрест прожекторов. Зенитки не могли его достать, и он вырвался из светового пятна и ушел. Как было больно! Был введен режим затемнения. Все окна должны быть зашторены, чтобы ни один луч света не пробивался. Распространились слухи о пятой колонне, о сигнальщиках, которые сквозь шторы указывают самолетам цели фонариками. Дети начали днем играть в ловлю шпионов.

В одну ночь бомбежка была особенно длительной и жестокой. На Москву прорвалось много бомбардировщиков, которые знали, где центр города. На Арбате разбомбили угловой доходный дом на углу Воздвиженки. В нашем доме выбило все стекла. В это время папа и дядя Коля стояли перед парадным. Их втащило на второй этаж воздушной волной вместе с осколками стекла, и у обоих кожа была содрана.

В это время у нас в квартире жила птичка в клетке — реполов. Его купили мне в утешение вместо котенка. Реполова убило: в комнату влетел осколок снаряда и попал ему в головку. Мы похоронили реполова на Никитском бульваре под липой.

Эвакуация

В середине августа начал готовиться к эвакуации папин Институт эпидемиологии и микробиологии. Разные отделы института направляли в разные места в расчете на то, что в тылу на их базе будут созданы предприятия по производству медикаментов для фронта. Папа устроил нас с мамой в эшелон, идущий в Алма-Ату. У мамы была возможность работать в эвакуации в этом институте. Папа оставался в Москве, т. к. он, как и другие ведущие специалисты, занимались размещением в тылу научных и научно-производственных учреждений. Пая тоже осталась в Москве сторожить квартиру.

Мы ехали в товарном вагоне, где были устроены двухэтажные нары. Наше место было на втором этаже у окошка — «лежбище», окруженное нашими вещами. Количество багажа на одного человека было ограничено, и вещей было не так много. Погрузились вечером на Москве-товарной, отъезжать должны были утром. Провожающие ушли. А ночью началась бомбежка. Деться некуда, составы ездили по рельсам взад и вперед, чтобы труднее было попасть. Ехали мы до Алма-Аты две недели. Наш поезд задерживали на всех станциях и полустанках, особенно в Зааралье, где была одноколейка. Мы пропускали составы с солдатами и орудиями.

На долгих остановках все выпрыгивали из теплушек и гуляли около вагонов. Однажды поезд остановился на разъезде посреди степи. Около железной дороги начинался сплошной ковер степной растительности. Мама грустно сказала, что здесь совсем не так, как в России — и темнеет рано, и травы пахнут не так, и цикады поют другими голосами, и заплакала.

Наше путешествие закончилось в маленьком поселке Каменское Плато в 10 км от Алма-Аты вверх по склону Заилийского Алатау по дороге на знаменитый каток Медео (катка тогда не было). До революции в поселке была усадьба казачьего генерала Г. П. Бычкова, который разбил на своей территории цветники, дендрарий и фруктовый сад. После революции там построили противотуберкулезный санаторий, который действует до настоящего времени. А во время войны в этом санатории размещался наш филиал Института эпидемиологии и микробиологии.

Каменское Плато расположено в той части горного склона (высота 1200–1300 м), где степные южные склоны соседствуют с фруктово-ягодными лесами из боярышника, урюка, диких яблонь и груш, растущими в затененных местах. Берега арыков заросли колючими зарослями ежевики и барбариса. Здесь был центр разведения знаменитых алма-атинских апортовых садов, принадлежащих государственным хозяйствам. Яблоки сорта апорт — огромные, красные, сладкие, весом почти по полкило. В других местах такие яблоки не растут. Из-за этих садов Алма-Ата получила свое «советское» название, которое в переводе на русский означает «отец яблок». А раньше это был город Верный,[8] казачий оплот для охраны русского гарнизона, так называемое Семиреченское укрепление.

Выше апортовых садов и степных склонов начинался пояс знаменитых тянь-шанских елей, доходящий до снеговых вершин. Иногда у нас внизу светило солнце, а в лесу бушевала метель. Снег то спускался вниз к елям, то поднимался к оголенным вершинам. Горы жили своей отдельной жизнью, которую мы постепенно учились понимать. Весной остепненные склоны гор покрывались ковром из тюльпанов. Это было буйство цветов. Склоны становились красными, а потом желтыми — трава высыхала до осени.

Сотрудников поселили в доме обслуживающего персонала бывшего санатория, в котором устроили общежитие для эвакуированных. Нам с мамой выделили две койки в комнате на четверых. Комнату разгородили шкафом. На другой половине жила сотрудница института Лидия Ивановна, тихая милая женщина, которая терпеливо сносила мое баловство, а четвертую койку занимали разные люди, которые приезжали ненадолго в командировки.

Мама устроилась на работу в институт, и ее сделали заведующей лабораторией иммунизации лошадей. В ее лаборатории было специальное помещение, куда заводили лошадей. Некоторые лошади пугались и пытались вырваться, и конюхи должны были обладать большой силой, чтобы их удержать. Я в свободное время болталась около конюшни, которая была неподалеку от лаборатории, и дружила с конюхами. Одного из них звали Сайли, другого — Сережа (в переводе на русский). У одной из лошадей родился жеребенок, которого назвали Белка и поручили мне ухаживать за ней (это была кобылица). Белку я водила на водопой, а она пыталась играть со мной — кусала, а однажды столкнула в бадью для питья лошадей.

Сотрудникам института и членам их семей выдавали продукты по военной норме и талоны на обед в столовой. Обед состоял из тыквенного супа, заправленного ячневой крупой. Из продуктов самым ценным был хлеб, который привозили нерегулярно, и его нужно было экономить. Нам его всегда не хватало. Первую зиму мы пережили довольно трудно. Мама продавала свои вещи в обмен на крупу, муку и молоко. Весной сотрудникам дали участки земли для огородов. Мы посадили картошку, а она не уродилась в жарком климате. Но у нас неожиданно созрело много дынь и арбузов, которые приходилось быстро съедать, пока они не перезрели. В результате огород не дал нам никаких запасов на зиму.

Наше предприятие было военизированное, со строгим режимом, главным человеком в нем был парторг ЦК. Работали там по 12 часов в день. Поэтому все хозяйственные дела оставались на воскресенье: ходить за водой, топить печку сухим навозом, готовить еду, работать на огороде.

В мои обязанности по дому входило обеспечение водой. Воду брали из арыка, который протекал по ущелью недалеко от дома. Я ходила на арык с чайником. Дно арыка было каменистое, течение бурное, вода, которая текла с ледника, была ледяная. Ступать в воду было опасно. Но в одном месте арык расширялся, и там была тихая заводь со спокойной водой, по которой скользили водомерки. Там можно было купаться в жаркие дни. Берега арыка были покрыты высокой травой, среди которой весной расцветали дикие пионы. В зеленой траве неожиданно появлялись их красные шапочки, похожие на заколдованных принцесс, и через день увядали.

Мы, дети, быстро научились добывать подножный корм: выкапывали сладкие корешки, ели какую-то съедобную траву. Особенно привольно было летом, когда поспевали дикие плоды — урюк, груши, сливы. Апортовые сады были для нас недоступны, они тщательно охранялись вооруженными сторожами, и мы только иногда совершали на них набеги.

Когда мы приехали на Каменское Плато, встал вопрос о моей учебе. В поселке была 4-классная школа, очень слабая, с местными полуграмотными учителями, и многие семьи не решились отдать детей в такую школу. Но мама решила, что мне лучше ходить в школу, чем болтаться без дела, и я пошла во второй класс (Приложение: «…Он уважать себя заставил»).

В первый год я бездельничала, а на второй ситуация резко изменилась. В поселок прибыли новые эшелоны с эвакуированными. У нас оказалось много интеллигенции. В школе появились хорошие учителя, школу сделали 7-леткой. При школе работали кружки, в том числе танцевальный, в котором я участвовала. К праздникам готовились спектакли для взрослых, в которых играли старшеклассники (Приложение: «7 ноября»).

С теплым чувством я вспоминаю свою учительницу в 3-м классе Марию Михайловну, прибывшую из Минска. Особенно запомнились экскурсии в горы, когда М. М. учила нас распознавать горные породы. В Заилийском Алатау было великое разнообразие пород, и мы с удовольствием собирали камни и заучивали их названия.

Школа шефствовала над госпиталем, который располагался в бывшем санатории Турксиб, ниже по дороге в город. Мы давали концерты для раненых, носили туда молоко из подсобного хозяйства, что считалось почетной обязанностью. В эвакуации я подружилась с Асей, которая приехала из Ленинграда и училась в одном классе со мной. Мы много времени проводили вместе, но, к сожалению, потеряли друг друга после возвращения из эвакуации.

Вся эта школьная деятельность развивалась на фоне ужасающей нищеты: отсутствовали тетради, и мы писали на оберточной бумаге и на полях газет, вместо чернил добывали химические карандаши. Легче переносилось отсутствие учебников, т. к. наша память была цепкая. Но зато все мы ощущали «книжный голод». Книги, появлявшиеся в нашем общежитии, обходили всех, иногда пропадали. Поэтому, когда мы вернулись домой, я буквально набрасывалась на книги, в том числе и те, которые читать мне было рано. (Приложение: «Кругъ чтенiя»).

Возвращение в Москву

В начале 1943 г., когда немца отогнали от Волги, почувствовался перелом в войне. Мама сказала, что, как только освободят Вязьму, можно думать о возвращении домой. Но для этого нужно было получить специальное разрешение.

К этому времени дядя Леня после госпиталя приехал в Верхнюю Салду к бабушке. Бабушка написала маме письмо, полное беспокойства о судьбе Лени. Бабушка писала, что дедушка Роман мечтал, чтобы все дети получили высшее образование. Неужели Леня, самый младший, останется без образования, когда старшие дети уже устроены? Мы обе плакали над этим письмом. Мама приложила все силы, чтобы уехать, и нас включили в состав первого эшелона, возвращавшегося в Москву.

Реэвакуация была организована так, что в Москву не просто возвращались сотрудники института. Туда везли ценный материал для разработки новых видов медикаментов. Этим материалом были лошади с высоким титром антигенов в крови, отобранные на основе специальных экспериментов. Руководство разрабатывало перспективный план развития института и его научных исследований после победы.[9] Летом 1943 г. сформировался первый эшелон. В составе из теплушек ехали лошади по 8 голов в вагоне, а при них — сотрудники, которые должны были ухаживать за лошадьми. В поезде был также санитарный вагон с ветеринарным оборудованием, в нем ехали 3 врача с семьями для наблюдения за лошадьми и их лечения, в случае необходимости. Мы попали в этот санитарный вагон, так как мамино умение обращаться с лошадьми высоко ценилось. Решение было принято в начале лета, и мы начали готовиться, запасали сухофрукты — дикие груши, сливы, абрикосы для Москвы и еду для дороги. Путь был неблизкий. Мама продавала остатки своих вещей, чтобы закупить крупу. Хлеб сушили на сухари. Наконец, в августе мы отбыли. Ехали долго, пропускали военные составы с пушками и танками и в конце августа прибыли в Москву.

Квартиру нашу в Москве сохранили, благодаря усилиям папы перед уходом в армию и постоянному наблюдению Паи. Но дом наш во время войны пришел в плачевное состояние: крыша текла (а мы жили на верхнем этаже), отопление не работало, электричество было лимитировано. В квартире с потолка обваливалась намокшая штукатурка, деревянную перегородку между столовой и кабинетом пришлось разобрать, т. к. в дереве поселился грибок, который съедал и оштукатуренные стены. Кроме того, в квартире похозяйничали крысы, которые съели дверцы шкафов и часть книг и с которыми мы боролись довольно долго, но, слава богу, в конечном итоге успешно (Приложение: «Прощание с детством»).

После нашего возвращения папины книжные шкафы были передвинуты в спальню, где протекало меньше, а мы с мамой поселились в большой комнате со снятой перегородкой, тщательно избегая мест, где особенно сильно текло. На кухне в стене был дымоход, там поставили плиту, на которой можно было готовить и греть воду для мытья и стирки. Печка обогревала и большую комнату.

Несмотря ни на что, мы были счастливы, что дома, что соединились с Паей. Осенью приехал Леня, на костылях, в длинной солдатской шинели, которую ему выдали в госпитале. Встречал его на вокзале Сережа и привез на Арбат. Сразу начали думать, куда и как ему поступать. Как раз в это время открыли прием на новый факультет МГУ — международных отношений (через год он стал самостоятельным институтом). Обсудили этот вопрос на семейном совете, Леня подал документы и был принят, решил идти на французское отделение.

Мы стали жить втроем. Леню устроили в бывшей спальне, ныне — папином кабинете, мы с мамой — в большой комнате. Пая приходила к нам через день, когда была свободна от смены.

Военная Москва

В Москве сохранялось военное положение — затемнение, комендантский час, указатели к бомбоубежищам. Но с окон домов исчезали бумажные крестики, наклеенные в дни бомбежек, кое-где ремонтировали разрушенные здания и мостовые. В августовском солнце Москва казалась нарядной и мирной. В один из первых дней мы с мамой ехали куда-то в трамвае. Вдруг раздались пушечные выстрелы, в солнечном небе показались разрывы трассирующих пуль. Мы испугались, но народ в трамвае оставался спокойным. Кто-то маме объяснил, что это — салют в честь освобождения какого-то города. Зрелище было незабываемое. Это был один из первых салютов. Потом уже стали салютовать ракетами. И мы по салютам оценивали важность очередной победы. Самый малый салют — 12 залпов, средний — 20 и самый большой — 24 залпа для городов союзного значения или областных центров.

В Москве мама сразу уволилась из ЦИЭМа и вернулась в свой Институт эволюционной морфологии. Она быстро и успешно приступила к своей работе, и вскоре ее назначили ученым секретарем института, что повысило ее статус, зарплату и снабжение карточками.

Кончался август, мне нужно было устраиваться в школу. Мы пошли в 110-ю школу к Ивану Кузьмичу. Но с этого года школы разделили на мужские и женские, и 110-я стала мужской школой. С помощью дяди Коли Кухаркова меня устроили в 93-ю школу на Большой Молчановке. Это была хорошая школа, которая претендовала на то, чтобы быть показательной. Рядом со школой в Большом Ржевском переулке был дом Генштаба РККА, где жили генеральские семьи. Девочки из этого дома ходили в нашу школу.

Меня приняли в 4-й класс. Я училась легко и быстро нагнала то отставание, которое образовалось в казахстанской школе. Небольшой конфуз произошел только с пионерскими делами. В эвакуации меня и других сверстников приняли в пионеры. Мы хором продекламировали клятву, нас поздравили, и на этом все закончилось, галстуков не было. В московской школе в первый же месяц пионервожатая объявила, что будет торжественный сбор, и всем нужно прийти в пионерской форме. Мама не знала, что это, и на всякий случай надела мне на платье свитер, относительно новый. Свитер был бежевый с красными полосками. На линейке меня выставили из строя, и только тут я узнала, что пионерская форма — белый верх, темный низ и пионерский галстук. Сбор был посвящен памяти Павлика Морозова. Я не знала, кто это, и перепугалась, что меня совсем выгонят из пионеров. Впрочем, не знала не я одна. Соседка по парте, которую я спросила про Павлика Морозова, сказала, что это — сын полка. Но по тому, что говорили на сборе, я поняла, что ни о какой войне речь не идет. Мама тоже не знала про Павлика и обещала спросить в своем институте. Там ей сказали, что это был первый пионер Советского союза. Я так долго и считала, пока мне случайно не попалась книжка про «героический» подвиг Павлика.

Первое время я присматривалась к девочкам, и вдруг в классе среди года появилась новенькая — из эвакуации. Это была Зоя Якубсон, которая стала моей подругой на всю оставшуюся жизнь. В школе мы сидели за одной партой, вместе баловались, иногда ссорились, но всегда были вместе, и во взрослой жизни были, как сестры.

Нужно немного рассказать о нашей школе, которая, несомненно, выходила за рамки обычной. Директором ее была очень своеобразная дама с 4-классным образованием и большим партийным стажем. После революции она работала в ЧК, а потом партия «поставила ее на Наробраз» (так она говорила). Звали ее Дора Мироновна. Почему-то она считала, что все мы, школьницы, горим желанием отдать жизнь за родину. Однажды на уроке зашел разговор о литературном кружке. Дора М. умилилась нашему стремлению заняться сочинительством и невпопад сказала: «Чтобы умереть за родину, вам нужен симфонический оркестр, а я пойду умирать под простую гармошку». Но она тоже не собиралась умирать, а выполняла поставленную перед ней партийную задачу — сделать школу показательной. Она подобрала замечательный состав учителей, которых мы могли оценить в старших классах. Да и после школы оказалось, что наши знания, особенно в гуманитарной области, далеко превосходят обычный уровень. Хочется вспомнить нашу математичку, учительниц истории, немецкого языка, химии. Очень необычной была преподавательница литературы в старших классах — Расина Вениаминовна Шаргородская. Она начинала свою деятельность со студии МХАТа, но дефекты голосовых связок не позволили ей стать актрисой. Р. В. пришла к нам в 8-м классе и начала с того, что прочитала несколько лекций по древней литературе. Потом начала спрашивать по принципу: кто хочет осветить такой-то вопрос. Сначала мы растерялись, но потом приняли этот стиль и старались подготовиться не только по учебнику, но и по специальной литературе, которую разыскивали в Ленинке.

В 10-м классе программа по литературе включала мимоходом начало XX века и очень пространно — литературу народов СССР. Р. В. сказала: кто хочет сдать экзамен, пусть читает хрестоматию по литературе народов СССР, «а я вам буду давать Блока». (Пожалуй, это был единственный представитель Серебряного века, на которого не распространялось партийное табу). И Р. В. «давала» нам Блока во всей его многогранности, наверное, полгода. Впрочем, и не только его, но его — в окружении некоторых других людей Серебряного века, что было большой смелостью с ее стороны после печально известных постановлений ЦК о литературе, музыке и пр.

В нашей школе была еще одна замечательная личность. Гардеробщицей у нас работала княжна Шаховская. Ее звали Наталья…, отчество я забыла, а прозвище ее было — «Пиковая Дама». Шаховская была очень стара — худая, с согнутой спиной и больными ногами. От былого у нее остались благородные тонкие черты лица с орлиным носом.

В Борисоглебском переулке, куда выходил боковой фасад нашей школы, ей принадлежало до революции несколько небольших доходных домов, в одном из которых она жила. После революции ее выселили, как социально чуждый элемент, и заселили дома людьми из подвалов. Она ютилась в уголке у каких-то знакомых за Христа ради, а позднее ее приютили в театре Маяковского, где выделили служебную комнатушку, в которой она могла ночевать и приготовить поесть.

А Дора М. взяла ее к себе на работу то ли из человеколюбия, то ли из гонора: смотрите, мол, люди добрые, кто у меня в гардеробщицах! Шаховская предпочитала говорить по-французски, она с симпатией относилась к ученицам французского класса и презирала нас, «немцев», которые ее не понимали. Зимой она носила старинный салоп, крытый зеленым бархатом с меховым воротником, изрядно истершимся, летом приходила в длинном черном платье, в котором выглядела почти элегантно.

А Борисоглебский переулок хранил и другие тени прошлого, о чем мы в наши школьные годы и не подозревали. Там жила М. Цветаева в начале 20-х гг., перед отъездом в эмиграцию. Это были страшные голодные годы, и свое житье в этом доме с дочками она подробно описывает в «Повести о Сонечке». Теперь в доме этом музей Цветаевой.[10]

Мы с Зойкой были отличницами. На уроках мы все время болтали, мешая учителям. Эту проблему обсуждали на родительских собраниях, но наши мамы ничего с нами не могли поделать. Зато математичка Зинаида Николаевна придумала хороший способ заставить нас на время замолчать. Она задавала нам с Зоей очень трудные задачи (персональные!) и говорила: кто первый решит, тому пять, второй — ничего. Мы замолкали, пыхтели над задачами, кто вперед, и тем спасали всех от своей болтовни. Всю жизнь мы с неясностью и благодарностью вспоминали нашу школу.

В то время, когда мы вернулись из эвакуации, в Москве из родных был только Сережа, который перед этим приехал из Ирана. В Иран его отправили сразу после драматического возвращения из Германии. В Иране он был в 1941–1943 гг. и в Москве работал в центральном аппарате Наркоминдела. Они с Зиной жили на Фрунзенской набережной, где получили комнату в коммуналке. А дядя Аркаша был в Верхней Салде и мечтал оттуда выбраться.

В Москве жили в тот период также <мои> бабушка Таня и бабушка Катя [см. «Родословное древо», с. 310. — Ред.]. Бабушка Екатерина Андреевна — сестра дедушки Романа. Она вышла замуж и жила в Москве всю свою взрослую жизнь. Муж ее умер во время войны и нелегально был похоронен на Даниловском кладбище (на нашем месте) с помощью бабушки Тани. У б. Кати была непутевая дочка, которая все время выходила замуж и разводилась, и б. Катя жила с внучкой Фаей. Она довольно регулярно посещала нас на Арбате и все время жаловалась на дочку и свою несчастную жизнь.

А мама очень любила свою тетю Таню, сестру бабушки Тали. Б. Таня жила на Большой Полянке с сыновьями в большой квартире. Дом их был старый, выстроен еще до революции. В комнате у б. Тани было много икон и божественных книг, которые она давала мне смотреть, пока они с мамой беседовали. У нее стоял киот, весь заполненный иконами в серебряных ризах и с горящими лампадками. Б. Таня беспокоилась, что я — некрещеная и договорилась с мамой, что они меня окрестят в церкви, где б. Таня была не только прихожанкой, но и «держала церковную кружку» (т. е. собирала деньги на восстановление храма). Но у мамы в институте случилось так, что одна молодая дама крестила свою дочку, о чем стало известно в партийной организации, и ту даму уволили из института и исключили из комсомола. Мама испугалась, и они с б. Таней отказались от этой идеи. Я крестилась в 1987 г. в церкви Святой Троицы в старом городе Тбилиси вместе с моей крестницей Нинико Кохиа.

Как-то к бабушке Тане приехал в гости ее брат дед Борис из Заречья. Они пришли к нам в гости. Мама сказала мне:

— Ты все жалеешь, что у тебя нет дедушки. Вот он, твой двоюродный дедушка, полюби его.

Дед Борис сказал мне что-то ласковое. Это была моя единственная встреча с ним.

За обедом он рассказывал об оккупации в деревне. У них стояла обыкновенная солдатская часть, так что особых зверств не было. Когда немцы заняли деревню, они согнали весь народ (в основном — баб) и велели самим выбрать старосту. Все захотели Василия Федоровича Федоровича [двоюродный брат деда Романа, школьный учитель: см. «Родословное древо», с. 310. — Ред.], который был образован и знал немецкий язык. Перед приходом немцев председатель колхоза раздал колхозный скот по домам, из расчета, что частную скотину немцы будут отнимать и резать в последнюю очередь. Так что Заречье предстало зажиточной деревней, что вызывало у немцев уважение. Колхозные активисты ушли в партизаны и прятались в лесах. В. Ф. поддерживал с ними связь через деда Бориса, которого назначил топить печку в комендатуре и заготавливать дрова в лесу. В доме д. Бориса стоял солдат из деревенских. Он скучал по крестьянскому труду и охотно помогал Рае [дочь Бориса Гурьяновича, брата бабушки Натальи: см. «Родословное древо», с. 310. — Ред.], которая была подростком, обихаживать скот и доить корову. Когда немцы отступали, они решили отнять весь скот. Отнимала специальная команда. Солдат предупредил Раю, чтобы она все отдала без сопротивления, и обещал найти ей корову. В этот момент В. Ф. услал д. Бориса в лес предупредить, что скот отнимают. Немцы скотину отняли и погнали своим ходом, а партизаны их встретили и скот отбили. Солдат выполнил свое обещание и перед уходом привел Рае корову, очень удойную, которую назвали Куя (die Kuhe — корова). Немцы ушли, пришли наши, забрали В. Ф. Партизаны побежали его спасать, а Смерш его сразу расстрелял, т. к. некогда было разбираться, шло наступление.

В 1943–1944 гг. немаловажное значение в нашей жизни занимало обеспечение продуктами. У всех нас были карточки, а мама и Леня имели дополнительные пайки. Так что еды хватало, но при наличии определенного контроля. «Отоваривать» хлебные карточки было моей обязанностью. Я ходила в булочную через день. Принесенный хлеб разрезали на две части — на два дня. В паек следующего дня нельзя было залезать ни при каких обстоятельствах.

Наши продуктовые карточки были прикреплены к магазину, который находился около площади Маяковского. Рано утром в воскресенье мы все вставали, брали сумки и рюкзаки и ехали на Маяковку. Там уже выстраивалась очередь на улице, задолго до открытия магазина. Важно было войти туда пораньше, чтобы получить по карточкам нужные продукты, пока их не разобрали, а то останется только селедка и какао с сахарным песком (американская помощь). Сумки наши наполнялись, и мы ехали домой.

Днем Леня старался водить меня и маму в кино. Сам он очень любил кино и считал долгом просвещать нас. Мама часто отказывалась, а мы с Леней почти каждое воскресенье смотрели фильмы. Тогда начиналась эпоха трофейного кино, и появлялись замечательные фильмы, например, «Девушка моей мечты» с Марикой Рекк. Детям нельзя было смотреть этот фильм, а Леня смотрел раза три и рассказывал с восторгом мне то, что считал возможным. В то вегетарианское время всех поражало то, что актриса появляется в шубке, накинутой на ночную рубашку. Это казалось невероятной смелостью, и все взрослые это обсуждали. Леня говорил об этом с мамой с присказкой: «Шура, ну ты не поверишь!» (Приложение: «Мы с Леней»).

Я до сих пор помню фильмы с Зарой Леандер, которая создала эпоху в германском кино, ее фильмы «Под кардинальской мантией» и «Дорога на эшафот». Мы с Зойкой смотрели эти фильмы по нескольку раз и любили также музыкальные фильмы-мелодрамы с толстым тенором Джильи. Кульминацией эпохи трофейного кино был многосерийный фильм Тарзан, вокруг которого ходила масса анекдотов. Но это было уже позднее.

Закончив 4-й класс, летом я осваивала Москву, совсем новый для меня город, по которому до войны я ходила только за ручку с Паей. Я ощущала читательский голод, и в папиных шкафах мне попалась «Война и мир». Я начала читать роман. Мама очень переживала, понимая, что мне эту вещь читать рано, а запрещать не хотелось. Она разрешила мне читать этот роман при условии, что я не буду задавать ей никаких вопросов. Если мне будет что-то непонятно, нужно отложить объяснения до более старшего возраста. Почему мама так решила — не понимаю. Думаю, что ей просто некогда было заниматься моими вопросами. Конечно, я многое пропускала, особенно философские рассуждения и военные подробности. Но главное-то осталось на всю жизнь. Однако мне нужно было читать то, что положено подросткам — приключенческую литературу, и я записалась в детский читальный зал библиотеки Ленина. Сколько же часов мы провели в тиши этого зала вместе с Зойкой! Мы перечитали Купера, Майн-Рида, Дюма, увлекались историческими романами. Детский читальный зал был нашим прибежищем до самого окончания школы. Но в старших классах мы читали больше литературную критику, чтобы «блеснуть» на уроках литературы нашей милой Р. В.

Москву я плохо знала, тем более не умела ездить одна на транспорте. Мама приучала меня к самостоятельности. Летом 1944 г. я иногда приезжала к ней в институт на трамвае. Там мы ходили в столовую для сотрудников, где кормили по талонам, и съедали вдвоем один обед. После работы шли через Нескучный сад в Парк культуры и ехали домой. Прогулки эти до сих пор помню. Позднее мы ходили в Парк культуры с Зойкой. Нас интересовали, прежде всего, аттракционы — чертово колесо, качели и что-то еще. Мы до одури качались и катались, и счастливые возвращались домой.

В мамином институте я познакомилась с некоторыми ее коллегами, с которыми потом я уже встречалась, будучи сама сотрудником этого института. Самые лучшие отношения сложились у меня с энтомологами. Они приглашали меня к себе в лабораторию и показывали коллекции насекомых. Не могу сказать, что эти коллекции сухих насекомых в пыльных коробках вызывали у меня желание заниматься ими. А позднее уже судьба сделала из меня энтомолога. Но об этом потом.

Забавный разговор у меня состоялся однажды с маминым шефом А. В. Румянцевым. Я готовилась к своим первым экзаменам за 4-й класс. Тогда экзамены сдавали каждый год, начиная с 4-го класса начальной школы. А. В. спросил меня, что я буду делать, если получу двойку. Я отвечала, что это невозможно, т. к. я хорошо подготовилась. Я действительно была уверена в своих знаниях. Но он настаивал, вдруг мне зададут вопрос вне программы, который я не знаю. Я подумала и сказала: «Сначала поплачу, потом пересдам». Ему очень понравился мой ответ. Мама рассказывала, что, когда у них не получался эксперимент, он говорил сотрудникам: «Как говорит Белла Стриганова, давайте поплачем и начнем заново».

Мы с Зойкой любили гулять по улицам Москвы. Она жила в Нижнем Кисловском переулке, отходящем от начала Воздвиженки. У нас было несколько любимых маршрутов, по которым мы ходили. Во-первых — «большой круг»: по Воздвиженке до Кутафьей, на Красную площадь, а потом вдоль набережной до Боровицких ворот и по Знаменке — домой. «Малый круг» состоял в том, что перед Кутафьей мы сворачивали на Моховую, потом на Тверскую и шли до бульвара, а потом по бульварам — домой. Иногда забредали и дальше, и доходили даже до Лефортова. Тогда мы хорошо изучили в Москве все то, до чего можно дойти пешком.

Война продолжалась, но это уже была победоносная часть войны. Наша армия все дальше шла на запад, салюты следовали один за другим, мы с нетерпением читали сводки Совинформбюро и ждали победу. В ежедневной жизни появились какие-то улучшения. В школе начали выдавать на завтрак бублики и ложку сахарного песку. В магазинах стало легче отоваривать карточки. На новый 1945 г. в мамином институте выдали кроликов — по одному на трех сотрудников. Вокруг кролика собралась компания — мама и две сотрудницы, одна — с дочкой моего возраста. Решили встречать новый год у нас. Леня уходил в свою компанию. Все собрались еще днем на Арбате и во главе с Паей долго тушили кролика. Мы с новой подружкой играли в комнате и вдыхали изумительные запахи. К новогоднему столу развели спирт, принесенный из лаборатории, взрослые наслаждались пиршеством, а мы заснули, не дождавшись полуночи.

После нового года ощущалось томление — скоро ли конец войны. Особенно волновался Леня и пристально следил за сводками. На стене комнаты мы с ним повесили географическую карту и отмечали красным карандашом освобожденные города.

В начале войны отбирали приемники у их владельцев, чтобы не было возможности у людей устанавливать радиосвязь. У дяди Аркаши был ламповый приемник, который он сдал. В 1945 г. пришло извещение о возврате приемников. Леня получил приемник и ежедневно пытался слушать зарубежные новости. Антенна была самодельная, слышимость плохая, Леня прижимался ухом к приемнику и шикал на меня, чтобы я не шумела.

Пришел месяц май, отпраздновали взятие Берлина, считали дни до победы. Знали, что эти последние недели и дни уносят тысячи жизней, но все же ждали и торопили события. 8 мая вечером Леня в своей комнате приник к приемнику и вдруг истошно закричал: «Победа!» Мы с мамой бросились к нему. Леня был вне себя, он кричал: «Они празднуют победу! Слушайте, там говорят — победа!»

Да, они праздновали, а наше радио молчало. Мы ждали, потом улеглись спать. Ночью я проснулась от криков. Дверь нашей квартиры была распахнута, все соседи высыпали в коридор и на общую кухню, плакали и обнимались. Мама с Леней тоже были там. А потом было солнечное утро, все друг друга поздравляли, пришла телеграмма от дяди Аркаши, в которой смешно был перепутан весь текст. Леня убежал из дома к друзьям, и мы с мамой тоже поехали к знакомым. В этот день трудно было оставаться одним. А вечером мы пошли на Красную площадь смотреть салют. Этот салют и этот вечер засняты во многих документальных фильмах — и взлетающие ракеты под гром орудий, и скрещивающиеся прожектора со сверкающими монетами, которые люди подбрасывали вверх, и военные, которых качали с криками «ура». Все мы были счастливы, что дожили до Победы.

В годовщину начала войны (22 июня) были назначены парад и демонстрация. Академия Наук шла в одной из первых колонн. Мама взяла меня с собой. Мы присоединились к колонне на Каменном мосту, дошли до библиотеки Ленина и надолго встали. В это время начался дождь, стало холодно. Все ждали, а дождь расходился. Потом объявили, что демонстрация отменяется из-за плохой погоды. Замерзшие и разочарованные мы ушли домой. Через 2 дня я заболела, у меня обнаружили дифтерит (повторный) и увезли в инфекционную больницу.

После Победы

В 1945–1946 гг. произошли три события, которые круто изменили мою жизнь и мое восприятие окружающего мира: моя болезнь, развод родителей и смерть Паи. Мало кто думал, что дифтерит может повторяться. При повторном заболевании он протекал тяжело и оставил у меня последствия в виде приобретенного порока митрального клапана сердца и нарушения периферийного кровообращения: я не могла ходить. Мама и Леня забирали меня из больницы и, держа под руки, волоком втаскивали на третий этаж Арбатского дома. Но молодость брала свое, и я быстро крепла и начала ходить. Но ходила я на согнутых коленках, сутулясь, иногда падала в обморок от слабости. Вскоре Пая освободилась от своей работы на комбинате и стала ежедневно приходить к нам. Мне с ней было легко, мы обсуждали любые темы, она всегда понимала меня. Под руководством Паи мне сшили новое форменное платье из старого маминого, со стоячим воротничком. Пая подарила мне кружева, которые подшивались к воротничку. В первое время после начала учебного года она провожала меня в школу и несла портфель. Мы с ней выучили все приступочки домов на Большой Молчановке, где можно было присесть и передохнуть. Пожалуй, тот учебный год был самым спокойным и самым успешным в моей жизни.

В школе девочки относились с пониманием к моему состоянию, меня никто не дразнил, и никто не подчеркивал, что я болею. Но и я не хотела отделяться от других и подшучивала над своей слабостью. Если начиналась игра в волейбол на школьном дворе, я говорила, что буду сторожить портфели, и встречала игроков шуточками, которые казались мне остроумными. И все это принимали.

В начале 1946 г. папа приехал из армии в командировку. Родители решили разводиться по инициативе мамы. Они очень скупо и официально сообщили об этом нам с Паей, и мои вопросы остались без ответа. До сих пор не знаю истинных причин этого, но считаю, что этот шаг — их личное дело.

Папа был очень внимателен ко мне в этот приезд, и у него было свободное время. Мы с ним много гуляли, ходили в кино, в музеи, просто бродили по улицам Москвы, и он рассказывал мне историю старинных домов. Однажды мы оказались на Варварке и забрели в музей «Дом бояр Романовых». На улице была метель, мы появились, засыпанные снегом, к удивлению служащих. Нам сказали, что музей закрывается, и служащие пакуют вещи. Но нас пустили и показали экспозицию. Это все было похоже на таинственное приключение. Потом мы с Зоей пытались найти этот дом и не нашли. А теперь там снова открыт музей.

Летом мы с мамой уехали к бабушке в Верхнюю Салду, замечательно отдохнули, повидались с родными. А когда вернулись домой, у Паи проявились признаки тяжелой болезни — рака пищевода. Мама энергично организовывала консультации с врачами. Потом приехал папа и устроил Паю в больницу для прохождения курса химиотерапии, предложенной Клюевой и Роскиным, известными биологами, занимавшимися проблемами происхождения и лечения онкологических заболеваний.[11] Но было уже поздно, болезнь развивалась, Пая слабела, ничего не могла есть. Решили, что она будет лежать в своей комнате, куда приходили врачи, мама ездила к ней каждый день, иногда брала меня с собой. Однажды мама меня предупредила, что врачи предсказали срок — не более месяца. Ровно через месяц Паи не стало.

В этот момент я осознала, что осталась одна. Родители были заняты устройством своего развода. Летом они затеяли большой ремонт. Бывшую спальню отдали папе, чтобы он обменял эту комнату. В Москве в то время были большие проблемы с жильем. Из спальни прорубили дверь в общий коридор и забили вход из столовой, которая теперь оставалась нашей единственной комнатой. Во время ремонта папа должен был за всем смотреть, мама уехала в санаторий, а меня отправили к бабушке (Приложение: «Побег от бабушки»).

После того, как мы остались одни с мамой, она начала строить новый быт. Не могу сказать, что я в этом участвовала, т. к. многое казалось мне странным и непохожим на все, что было раньше. Маме без Паи было конечно трудно, и она старалась всячески упростить нашу жизнь. Мама вслух провозглашала принцип, что «вещизм» — это мещанство, и для человека достаточно постели, стула и стола. Все вещи, оставшиеся от папы, она продала, так как у нее была острая отрицательная реакция на папины вкусы и пристрастия. Наша комната приобрела вид временного пристанища без признаков уюта.

Мама особенно протестовала против книг. Папа оставил мне этажерку с книгами наших классиков, необходимых для учебы в школе. Мама сказала, что за пределами этой этажерки не должно быть никаких книг. Как назло, в это время всё продавали по карточкам, кроме книг. Когда мама мне давала деньги, само собой получалось, что я покупала книжки, благо книжный магазин был под боком, на Арбате. Мама ворчала, что «растет еще один Белкин». Но господь бог сыграл с мамой ехидную шутку. В институте ее заставили подписаться на полное собрание сочинений Ленина в 34 томах. Вскоре эти тома начали приносить домой по 2–3 штуки в месяц. Нельзя было, чтобы вождь валялся на полу, и мы купили книжный шкаф. За стеклом были выставлены тома, подтверждающие нашу лояльность, а в 80-х гг. я их успешно сдала в макулатуру, оторвав корешки.

Мама старалась наладить хозяйство: мы договорились, что раз в неделю я буду убирать квартиру, а мама — готовить. Стирала и покупала продукты для нас дворничиха. Мама готовила по воскресеньям мясной суп, который мы ели, пока он не портился (холодильников не было), потом переходили на жареную картошку. После отмены карточек с едой стало проще. С ностальгией я теперь вспоминаю моменты, когда дома есть было нечего, и мама посылала меня в магазин. Я покупала мягкий батон, 100 г масла и любительскую колбасу, и мы «уминали» эти бутерброды с чаем. С тех пор я такой вкусной колбасы не ела.

Простота нашей домашней жизни мне не нравилась, но и не угнетала. У меня было много занятий вне дома. Больше расстраивали отношения с мамой. Она отдалилась от меня и не допускала откровенных разговоров, кроме обсуждения моих школьных отметок и сиюминутных хозяйственных дел. Мои вопросы ее раздражали. Наверное, она была занята своими проблемами, о которых я не догадывалась. А у меня как раз было много вопросов, связанных с моим взрослением и физической слабостью из-за перенесенной болезни. Мне хотелось быть «как все», а мама убеждала меня, что я — нездоровый человек и должна примириться с этим. Она советовала мне стать врачом, чтобы самой следить за своим здоровьем.

В этот период я действительно многое не могла из-за слабости и сердечной недостаточности, мне было трудно даже косички заплетать. На улице я стеснялась своего внешнего вида и в разговорах с людьми тушевалась. Только с Зойкой мне было хорошо и спокойно. А с мамой я была не согласна по всем пунктам, хотя не спорила, зная, что ее невозможно переубедить. С тех пор в наших отношениях установилась некая дистанция, которую мы обе не нарушали до конца нашей совместной жизни. У мамы были принципы, у меня — упрямство. Я хотела выздороветь, хорошо выглядеть и для начала приобрела устойчивую неприязнь к медицине как к профессии, так как не желала всю жизнь иметь дело с патологией.

В то время спортом негде было заниматься, да я и не знала, как это делается. Мне хотелось, прежде всего, исправить свою походку и выпрямить фигуру. Единственный возможный способ — учиться красиво ходить. Где? Хотя бы по Арбату. И я начала тренироваться. Нужно было пройти до определенного места и вернуться обратно в хорошем темпе, не запыхавшись и с прямой спиной. Сначала я доходила до Годеиновского переулка, первого от Арбатской площади, потом до следующего Серебряного и т. д. Почти через год я добралась до Смоленского гастронома и была очень горда. Но кому-то нужно было продемонстрировать свои успехи! Мама этого не понимала. Я пригласила Зойку прогуляться по Арбату, и она признала, что цель достигнута. Кстати, на следующий день в классе одна девочка спросила нас:

— Что вчера случилось? Вы шли по Арбату с такими серьезными лицами, что я побоялась вас остановить.

— А мы гуляли. (Приложение: «Мой Арбат»).

Мои школьные подружки увлекались коньками. Походы на каток были одним из главных зимних развлечений в послевоенные годы. Я тоже хотела научиться и нашла в нашем доме папины коньки с ботинками 41-го размера, которые забыли выбросить. Я набивала их газетами и училась кататься на Никитском бульваре под руководством Зойки. Потом мы стали ходить на Динамовский каток на Петровке, очень престижный, и иногда мне удавалось получить в прокате гаги моего размера. Я довольно сносно научилась кататься, хотя не достигла уровня катания на норвегах, как Зойка. Позднее, в институте, когда я стала получать стипендию, я купила собственные коньки и лихо назначала мальчикам встречи на катке.

Семья наша разрасталась. Перед войной в ноябре 1940 г. родилась Женя. Д. Аркаша ждал сына и говорил, что назовет его именем брата. Но родилась девочка, ей дали имя Женя, благо оно подходит и девочкам, и мальчикам. Осенью 1945 г. у Сережи с Зиной родилась Наташа. Когда Зина почувствовала начало схваток, она испугалась и потребовала ехать к Шуре. Они с Сережей явились на Арбат, и мама, ругаясь, потащила их к Грауэрману. Там Зину приняли, и Сережа остался ждать. Потом он пришел к нам и в передней громко и сердито сказал: «Одни бабы!».

Дядя Аркаша после окончания войны задержался на Уральском заводе, куда был эвакуирован. Он стремился вернуться в Москву, но директор завода удерживал его, как ценного специалиста. Д. Аркаша как-то вырвался в Москву в короткую командировку. Он встретился и переговорил со своим учителем акад. Г. С. Ландсбергом и другими людьми, которые помогли ему устроиться в лабораторию акад. И. В. Курчатова. Мама очень активно помогала ему и перед его приездом с кем-то договаривалась по телефону о встрече. Д. Аркаша жил у нас, и это было праздником, потому что мы соскучились друг о друге, и д. Аркаша был рад хотя бы на минуту оторваться от обстановки, которая его тяготила. В тот его приезд мы особенно с ним дружили. Мне очень хотелось развлечь его, и я решила показать ему немецкие ордена, которые собирал папа на фронте. У папы накопилась целая коллекция, и он привез ее домой в 1945 г. Под секретом папа показал мне эти ордена, и я знала, что они хранятся в коробочках в ящике его письменного стола. Д. Аркаша был потрясен видом фашистских орденов и решил навесить их на себя и испугать Шуру. Мы разукрасили д. Аркашу, и, когда мама пришла с работы, он появился перед ней во всем блеске. Но мама не дрогнула; тоном старшей сестры она спросила: «Аркадий, а ты был сегодня в университете?» и закурила папиросу. Мы поняли, что шутка не удалась, и поплелись отцеплять ордена. Вскоре они всей семьей переехали в Москву и поселились в финском домике недалеко от канала им. Москвы в поселке, где жили сотрудники Курчатовской лаборатории. Наконец, вся наша большая семья воссоединилась.

Леня заканчивал Институт международных отношений, и его распределили в Румынию, в издательство международной газеты. Он собирался жениться и представил нам Клару, за которой ухаживал. Когда я жила у бабушки в финском домике, Леня привозил Клару туда, а потом они вместе были у нас на Арбате. Клара была в темно-синей блузке и мне очень понравилась. Когда они поженились, стали жить в Ленином общежитии (на улице Горького, на задах издательского дома Известия), где им предоставили комнату. В 1948 г. Леня закончил институт и уехал. Уезжал он из нашего дома. За ним прислали служебную машину, чтобы ехать в аэропорт. А Клара осталась жить у нас. Она еще должна была сдать какие-то экзамены и только тогда ехать к Лене. Мы с ней тогда очень подружились. К нам приезжала Кларина мама. Они подолгу сидели с моей мамой на кухне за чаем и бесконечными разговорами. Леня часто писал, но так тщательно соблюдал правила конспирации, что иногда было непонятно, о чем пишет. Он писал Кларе: «здесь много того, что ты любишь». Мы все гадали, что это. Потом, когда Клара уехала в Румынию, оказалось, что речь шла о яблоках.

В 1950 г. Леня вернулся в Москву. В это время и Сережа оказался в Москве после командировки в США. Это был редкий случай, когда вся семья была в сборе. Мы все собирались у бабушки на праздники. Однажды сделали фотографию всей семьи с помощью аппарата с автоматическим спуском, которая сохранилась.

В первой половине 50-х гг. в нашей семье начали появляться мальчишки. В 1951 г. родился Андрюша. Все ликовали: наконец-то появился на свет тот, кто продолжит фамилию! В это время Леня с Кларой жили в съемной комнате около метро Новокузнецкая. Мы с мамой были однажды у них в гостях (до рождения Андрюши). Потом Лене дали комнату в Капельском пер. недалеко от Рижского вокзала, и там родился Витя. Леня в это время собирался в командировку в Париж. Я приехала их навестить, познакомиться с Витей и попрощаться со всеми перед их отъездом. Мама болела, я была одна. Мама дарила всем новорожденным серебряные ложки «на зубок». На этот раз больших ложек в продаже не было, и мама купила 6 чайных ложечек, которые я привезла. Витька лежал на столе, очень важный, головка у него была покрыта темными волосками. А Андрюша стрекотал и пытался навести порядок в предотъездном беспорядке. Он заинтересовался ложечками и стал их распределять: «Эта — мне, эта — Вите, эта — маме, эта — папе, а для этих ложек ты, мама, купи еще двоих!» (как известно, Витю «купили», чтобы было веселее ехать в Париж). В 1955 г. у Сережи родился Саша, а в 1961 г. у Лени родилась Лена, которые завершили мое поколение.

Англичанка

В 7-м классе я начала заниматься английским языком. Немецкий был у меня достаточно продвинут, и в школе его преподавали на высоком уровне. Мы с мамой решили, что я буду заниматься английским, и родители Зои нам рекомендовали преподавательницу, у которой я занималась вплоть до второго курса института. Это была необыкновенная женщина, знакомство с которой сыграло большую роль в моей жизни.

Ольга Николаевна Склифосовская-Яковлева[12] — дочь известного врача профессора Склифосовского. Она окончила Оксфорд экстерном и открыла английскую гимназию в Москве. После революции она стала преподавать английский язык частным образом. Когда мы с Зоей стали ее ученицами, ей было уже больше 80 лет. О. Н. преподавала язык по собственной методе. Она не пользовалась учебниками, и мы со второго урока начали с ней разговаривать и вскоре — читать. Это было необычно, но грамматические правила как-то сами устраивались в голове, и хотелось скорее накапливать словарный запас, чтобы разговаривать на разные темы.

Я приходила заниматься после школы. О. Н. жила в большом доходном доме на левой стороне Б. Афанасьевского переулка. Дом был построен в начале века в стиле модерн с огромными лестничными окнами, украшенными водорослевым орнаментом. Через всю квартиру, превращенную в коммуналку, шел коридор, увешанный по стенкам корытами и велосипедами. В этом коридоре под вешалкой иногда приходилось ждать, когда уйдет предыдущая ученица. Комната, которую оставили семье Яковлевых, была разгорожена на три части по числу обитателей. У О. Н. уголок был возле эркера, подоконник которого был уставлен цветами в горшках. О. Н. увлекалась комнатными цветами и «выгоняла» удивительной красоты амариллисы и гиацинты. Она хорошо знала методы выращивания цветов и любила рассказывать о них. Ее уголок был отгорожен книжными шкафами и концертным роялем, занимавшим полкомнаты. О. Н. в молодости была хорошей пианисткой и иногда при мне играла. Но это было позже, когда мы с ней ближе познакомились, и она выявила у меня интерес к музыке и даже некоторые познания популярной музыкальной литературы.

О. Н. с первого урока попросила меня завести тетрадку и вписывала в нее правила и домашние задания, которые было делать легко и приятно. Мы разбирали в качестве примеров небольшие отрывки из английских книг для детей и подростков. Она не признавала текстов, адаптированных для чтения, и мне это очень нравилось. Обсуждение нехитрых приключений зверей и охотников давали повод не только для построения английских фраз, но и для интерпретации поведения героев в терминах хорошего тона. Эти разговоры, где мы нередко переходили на русский, дали мне очень многое для понимания правил поведения в приличном обществе. Мы беседовали и о ведении домашнего хозяйства в приложении к Англии начала века: как нужно проветривать дом и постель, как накрывать стол, как украшать комнату цветами, как пить чай. Поэтому позднее, когда я читала «Сагу о Форсайтах», многое мне было знакомо.

Нередко на уроках О. Н. просила меня рассказать, что было в классе. Я готовилась к этому заранее и старалась выбирать какие-то интересные события, чтобы она не подумала, что мы не умеем вести себя прилично. В это время я читала много русской классики, что было необходимо для литературы. Мы обсуждали героев романов, которые я читала, и я с удивлением услышала мнение О. Н., в корне отличающееся от того, что было принято тогда в официальном школьном литературоведении. Иногда я пыталась спорить, но О. Н. отлично знавшая русскую литературу, одерживала верх. Именно на этих уроках я осознала, что нужно самой для себя решать отношение к герою или событию в книге и не пользоваться услужливыми подсказками учебника, чтобы раскрыть авторскую мысль. Наконец-то у меня появился взрослый собеседник, с которым можно было говорить обо всем, что интересует.

Мы начали читать «взрослые» книги. Сначала взяли детективный роман, героем которого был сыщик с серыми глазами. Когда нашли первый труп, мы с О. Н. долго не двигались вперед по тексту и обсуждали, кто мог быть убийцей. Она и я выдвигали разные версии, которые нужно было защищать или опровергать. А для этого, ох, как нужно было готовиться. Мне решительно не хватало слов, и приходилось дома их подбирать и серьезно думать об этих английских преступлениях в 19 веке.

Однажды О. Н. спросила вдруг, нравятся ли мне серые глаза у мужчин. Я удивилась и ничего не смогла ответить. Мне в голову не приходило смотреть в глаза, да и некому было. О. Н. хитро улыбнулась и сказала, чтобы я обращала внимание на глаза своих друзей и собеседников и добавила, что молодые мужчины с серыми глазами очень интересны. Этот урок запал мне в душу. Я посоветовалась с Зойкой, и мы стали заглядывать в глаза всем нашим знакомым. Серых глаз ни у кого не оказалось, а у мальчишек, которые приходили к нам играть в волейбол, они были как лужи на асфальте.

В то время в газетах и журналах широко обсуждалось постановление ЦК о литературе и искусстве. Мы должны были знать основные положения этого решения. Но в докладе Жданова было много цитат из произведений тех авторов, которых клеймили. А цитаты мы очень хорошо запоминали своей молодой хваткой памятью. Мне хотелось спросить О. Н., что думает она про Ахматову, про Шостаковича. Она не стала говорить, что думает. Просто достала томик стихов и начала читать мне. А потом играла что-то из Шостаковича. Тут и слов-то не нужно было, ни на каком языке. Как же я благодарна Ольге Николаевне за эти уроки английского и неанглийского, которые сделали из меня, если не человека, то рассуждающее существо.

В старших классах я начала ходить в консерваторию. Меня тянуло к музыке. Как-то мы с Зоей и ее родными пошли слушать Рихтера, который играл вариации Бетховена на тему Прометей. Тогда Рихтер был начинающим исполнителем, и отношение к нему было различное у знатоков. Я отпросилась с английского урока пораньше, чтобы успеть. О. Н. расспросила, куда и на что я иду. Концерт был в Колонном зале. На следующем уроке она встретила меня словами: «Ваш Рихтер перепутал ноты в таком-то месте!». Я растерялась, Бетховен был для меня столь труден, что я была погружена в общую тему и едва запоминала различные вариации. А О. Н. слушала трансляцию этого концерта по 4-й музыкальной программе радио. Она тут же села за рояль и проиграла мне эту часть так, как она должна была быть, а потом так, как сыграл Рихтер. Я не уловила разницы и призналась в этом.

О. Н. боготворила Рахманинова и считала его лучшим и непревзойденным пианистом. Она была знакома с Рахманиновым, и на стене в ее уголке висела его фотография с посвящением ей. Это была не просто надпись, а комплимент ей, как пианистке. С тех пор я стала особенно интересоваться Рахманиновым, но его пластинок в то время не было, и его вещи не исполнялись в концертных залах. Табу было снято только после начала оттепели.

У меня были проблемы с восприятием Бетховена. Его музыка казалось слишком громкой и попадала мне не в уши, а в лоб. Я этого очень стыдилась. Однажды услышала по радио, что Т. Николаева будет играть цикл, куда входят все сонаты Бетховена. Я прослушала весь цикл и наконец «помирилась» с Бетховеном и до сих пор высоко ценю этот сонатный цикл в исполнении Николаевой.

Мы занимались с О. Н. осенью и зимой, в мае занятия прекращались до следующей осени. Она задавала прочитать какую-нибудь книжку на выбор, только не адаптированную. Мама доставала у знакомых какие-то английские книжки, в основном детские, мало интересные по содержанию и лексике. Поэтому эти задания я выполняла плохо. Весной перед каникулами мы с мамой приходили прощаться с О. Н. на лето. Я приносила букет цветов. Тогда было принято делать композиционные пышные букеты. О. Н. при нас разбирала букет и говорила, что разные цветы нельзя ставить в одну вазу. Ее уголок наполнялся большим количеством сосудов с цветами. Она садилась за рояль и играла нам что-нибудь. О. Н. умерла в 90 с лишним лет, когда я была на Сахалине.

Институт

Почему-то родители и я сама были уверены, что я стану биологом. Может быть потому, что мы неоднократно бывали на экспериментальных станциях, и я проявляла какой-то интерес к биологии, но этого я не помню. В старших классах школы я не сомневалась в выборе этой специальности, занималась в школьном биологическом кружке, проводила какие-то опыты и старалась читать произведения классиков биологии последарвиновского периода.

А в эти годы в биологии происходили грозные события. В 1948 г. был организован разгром биологической науки в виде так называемой Лысенковской сессии ВАСХНИЛ, провозгласившей принципы вульгарного ламаркизма как единственно верную парадигму. Были ошельмованы все видные биологи, которым было предложено отказаться от своих взглядов на этой сессии (кто-то отказался, а кто-то — нет). Этот печальный период широко освещался в литературе, и я остановлюсь только на том, что касалось моей семьи.

Помню, что мы с мамой ехали в электричке. Мы стояли в проходе, а перед мамой стоял человек и читал развернутую газету. Мама увидела через его плечо грубую фразу в адрес директора ее института академика Шмальгаузена. Она схватила за плечо этого человека и спросила, что происходит. Человек подарил маме газету, и дома мы прочитали подробности.

Мамин институт попал в число обвиняемых в формализме, менделизме-морганизме и пр. Директора — академика И. И. Шмальгаузена уволили, его лабораторию и некоторые другие разогнали, всех остальных заставили учить и конспектировать «Агробиологию» Лысенко и строить свою работу в соответствии с его указаниями. Всем заправляли партийные активисты, и их требования нужно было выполнять, иначе выгоняли с работы с волчьим билетом. Все боялись арестов. Арестов было не так много, но многие люди остались без работы. Мама беспрекословно конспектировала труды Лысенко и не допускала моих рассуждений на эти темы, хотя даже школьная программа явно противоречила новой «теории» эволюции. Мама боялась, как и многие ее коллеги, все ждали новых репрессий.

Через некоторое время в одной из медицинских газет появилась ругательная статья о довоенных работах моего отца с соавторами по гуморальным факторам регуляции развития тканей организма. Интересно, что эти работы были основой для разработки им метода стимуляции заживления ран во время войны, который был внедрен в практику госпиталей. Но это не волновало «реформаторов биологии». После того папа был уволен из Медгиза, и у него случился инфаркт.

Реформы затронули и университет. Некоторые кафедры на биофаке были закрыты, отдельные профессора уволены, деканом факультета стал Презент, пособник Лысенко, жестокий и малограмотный человек, несмотря на свои ученые степени.

Все это было тревожно, однако, я по наивности не отдавала себе отчета, что все эти события могут коснуться лично меня. Казалось, что все, что происходит, настолько одиозно, что не может длиться долго. Мама тоже не думала, что эти события отольются на моей голове. Окончив школу с медалью, я подала документы на биофак МГУ и должна была пройти собеседование.

Я готовилась к вопросам по биологии, но комиссия заинтересовалась моей анкетой. Вопросы задавала женщина, которая была секретарем парторганизации факультета. Видимо, она знала моих родителей и спросила, правда ли, что я дочь Р. И. Белкина. На мой утвердительный ответ она спросила, почему я это скрываю. Я удивилась и сказала, что это написано в моей анкете и автобиографии. Тогда почему я поменяла фамилию отца на фамилию матери? Я сказала, что не меняла, фамилию матери мне дали при рождении, и это — решение моих родителей. Последний вопрос «на убой» — читала ли я статью про работы моего отца. После моего утвердительного ответа меня отпустили, и через несколько дней я получила отказ. Формальной причиной отказа было то, что биологический кружок, в котором я занималась, не был зарегистрирован в МГУ.

Это был неожиданный удар — и отказ, и форма отказа, и грубость, с которой я столкнулась впервые в жизни. Для мамы это тоже было неожиданностью. Она была просто убита хамством людей, из которых она с кое-кем была знакома. Никто не думал, что «санкции» будут распространяться на детей ученых, которых критикуют.

Однако нужно было что-то решать. Оставалось несколько дней до окончания срока приема документов. Мама упрашивала меня отказаться от биологии и поступать в Институт иностранных языков на немецкое или английское отделение. А я хотела пойти работать в какой-нибудь биологический институт и учиться на вечернем отделении (уж на вечернее-то меня должны были принять!). А мама считала, что все равно не примут. Папа в это время лежал с инфарктом и не мог помочь. Наконец мы приняли компромиссное решение, что я буду поступать в пединститут, где был биолого-химический факультет.

Я приехала подавать документы в последний день приема. Там встретила еще двух мальчиков, не принятых в университет. Нам тут же назначили собеседование. Я решила, что, если будут задавать анкетные вопросы, то я нагрублю и уйду. Видимо, у меня был взъерошенный вид, потому что человек, который проводил собеседование (это был профессор аналитической химии) неожиданно сказал, чтобы я не расстраивалась, что меня не приняли в университет, что в этом институте тоже можно получить хорошее образование. Я тупо спросила, читал ли он мою анкету. Он сказал, что читал, что очень хорошо, что я — москвичка и закончила одну из лучших московских школ, и он надеется, что я буду хорошо учиться.

Не могу сказать, что я была счастлива, поступив в этот институт, я испытывала какую-то неполноценность. Однако первые же лекции произвели благоприятное впечатление. Первую лекцию — введение в зоологию читал Меркурий Сергеевич Гиляров, который стал моим учителем и впоследствии был бессменным руководителем. В то время М. С. только что получил профессорское звание, он читал курс всего второй год, и читал плохо: он очень быстро говорил, и, при том что он картавил и гнусавил, понимать его было трудно. Кроме того, он высыпал на головы студентов много имен русских и иностранных ученых, о которых никто не слышал. Запомнить эти имена не представлялось возможным, записывать лекцию за скороговоркой М. С. было тоже невозможно. Однако эта лекция меня потрясла и, наверное, решила мою судьбу.

М. С. представлял нам систему животного мира, которая казалась скучной и давно устоявшейся, как активно развивающуюся проблему, в которой почти не было общепринятых истин, и многие ее позиции подвергались пересмотру с разных сторон — палеонтологии, эмбриологии и других подходов. Сразу захотелось бежать в библиотеку, читать работы авторов, которых упоминал М. С., что-то делать и наводить порядок в этой системе животного мира. У меня созрело внутреннее убеждение, что без меня эта наука не обойдется. После лекции я подошла к М. С., представилась и сказала, что хочу заниматься зоологией. Он пригласил меня в зоологический кружок и обещал дать какой-нибудь вопрос для самостоятельного исследования.

Следующая лекция была — введение в ботанику. Ее читал не менее интересный человек, П. А. Баранов,[13] член-корреспондент Академии Наук, директор Ботанического института в Ленинграде. Раз в неделю он приезжал в Москву, специально для чтения курса анатомии и морфологии растений. В тот первый день П. А. поднялся на кафедру с букетом цветов, который ему преподнесли сотрудники, и на примере этих цветов рассказал о разнообразии жизненных форм растений, их адаптивном значении и эволюционных связях. Я была захвачена изяществом этой лекции, но моя душа уже была отдана зоологии. С П. А. у меня сложились хорошие отношения, т. к. я хорошо отвечала ему на коллоквиумах. На экзамене он подарил мне оттиск только что вышедшей своей статьи об эволюции растительного мира с трогательным пожеланием мне успехов.

У нас в институте в то время был очень сильный профессорский состав. Большое место по определению занимали химические кафедры. Физической химией командовал профессор Балезин, очень титулованный ученый, связанный с засекреченной тематикой, имеющей отношение к атомной бомбе. В первые дни я отличилась на практических занятиях по химии, и меня «показали» Балезину, который расспросил, где я училась, и пригласил на любую из химических кафедр. Мне пришлось сказать, что я уже собираюсь работать на кафедре зоологии. Кроме того, у нас были сильные кафедры биохимии проф. Демяновского и физиологии растений проф. Благовещенского, ученых с высоким авторитетом, которые, помимо преподавания, руководили научными коллективами в академических институтах. Была еще одна кафедра, на которой мы занимались три семестра. Это — кафедра геологии, заведовала которой акад. Варсанофьева, ученый с международным авторитетом. Она сама читала нам историческую геологию. Все эти дисциплины вызывали у меня большой интерес, и я увлекалась учебой.

Были, конечно, предметы малоинтересные, в основном связанные с педагогикой. К моему удивлению, одним из столпов советской педагогики считалась Крупская, которая написала по этим вопросам кучу работ. При этом она заботилась о воспитании не образованных людей, а работяг, владеющих какой-нибудь технической профессией. Ее статьи мы должны были знать назубок и выполняли этот долг, презирая их автора.

Я училась довольно легко и много времени уделяла театральной жизни и художественным выставкам. Я считала своим долгом посещать ежегодные салоны в Академии Художеств. Картины в большинстве своем были безнадежно скучны, но вдруг, как взрыв, прогремела выставка деревянных скульптур Эрьзи. Очереди в галерею на Кузнецком мосту стояли на улице по нескольку часов. Это было большое событие, о котором много говорили. Но это уже произошло после смерти Сталина, когда в воздухе почувствовался дух облегчения (Приложение: «Смерть Сталина»).

В институте я сбросила с себя последние остатки болезни, которая тяготила меня в подростковом возрасте. У нас были обязательные занятия физкультурой. Секций не было, только легкая атлетика, сдача норм ГТО. У меня было полу-освобождение. Это означало, что я должна была являться на занятия, но выполнять упражнения могла по мере сил, и я частенько сходила с дистанции, за что тренеры меня презирали и считали лентяйкой. У нас в группе был один спортсмен — Юра Бударов, член сборной СССР по легкой атлетике. Тогда в нашей стране были такие правила, что все спортсмены, выступавшие в большом спорте, должны были быть либо рабочими на престижных заводах, либо студентами. Так к нам попал Юра, который редко появлялся в институте и все время пропадал на сборах и соревнованиях. Впрочем, основные предметы он учил добросовестно и сдавал по ним экзамены. Он заканчивал свою карьеру спортсмена и готовился стать тренером. Мы упражнялись на маленьком стадионе «Химик», на месте которого позднее построили «Лужники», занявшие неизмеримо большую территорию. Иногда на наш стадион приходил и Юра, который занимался по своей индивидуальной программе. Мы издали восхищенно смотрели на его атлетическую фигуру и невероятно красивые спортивные костюмы заграничного производства и тихо млели. Сами мы занимались в жутких сатиновых шароварах с резинками у пояса и на лодыжках. Однажды Юра подошел к нам, поздоровался с тренером и увидел меня, сидящую на загородке. Он удивился, что это я сижу, и я объяснила ему ситуацию. Он сказал: «Давай, я тебя научу дышать», и тут же договорился с тренером, что будет заниматься со мной отдельно. Видимо он решил попробовать на мне свои тренерские способности, а тренер с удовольствием избавился от меня. Мы стали заниматься с Юрой, и я действительно научилась и дышать, и распределять свои силы, и бегать. Я ему очень благодарна за все. Мы удалялись на стадионе от всех и издали были похожи на влюбленную парочку. Но романа у нас не было — мы были слишком разные, и ему уже было под 30 лет. Юра по-рыцарски относился ко мне. Я помогала ему готовить зоологию и ботанику, которые он плохо воспринимал. Зато, когда я проболела пару занятий по анатомии и должна была нагонять, он сидел вечерами со мной в анатомичке. Лаборанты умилялись, беспрекословно давали нам требуемый материал, а девчонки исходили от зависти. Зимой мы катались с ним на лыжах на Воробьевых горах, а весной он уехал на сборы. Летом Юра появился, чтобы попрощаться. Он уезжал на свои последние соревнования, а потом собирался в Ленинград поступать в Институт физкультуры им. Лесгафта.

Насколько легко я вошла в учебные интересы и заботы, настолько сложно мне дались отношения со студентами, вернее со студентками, которых было подавляющее большинство. Вскоре после начала учебы я заметила у многих сокурсниц крен в сторону комсомольской работы, причем о ней говорили, как о приоритете, и с некоторым ханжеским придыханием. Это мне казалось странным. В школе мы относились к комсомольской работе довольно формально, хотя у всех были какие-то общественные обязанности. По своей глупости я не оценила того, что учусь в педагогическом институте, который готовит не просто учителей-предметников, но идеологически подкованных людей. У нас культивировались и стукачи, и доносы, что до меня дошло не сразу. Я небрежно завалила какое-то комсомольское задание, сбежала с политзанятия и, когда меня начали «прорабатывать», заявила, что общественная работа меня мало интересует. Меня решили наказать, но сначала проверить мое «идеологическое лицо». Для этого обратились к преподавательнице марксизма-ленинизма, которая дала мне отличный отзыв. Фамилия этой преподавательницы была Вульфсон, и через несколько дней ее арестовали за неправильную трактовку основ учения. Тогда развертывалась антисемитская компания, в которой пострадали многие философы (и не только они, потом и врачи). Вот уж я влипла в историю! На меня завели персональное дело, но все кончилось лишь замечанием от комсомольского бюро. Я вела себя глупо, хамила и нажила себе врага в лице секретаря парторганизации, которая потом делала мне мелкие пакости. После этого я стала держаться особняком: во мне не прошла еще обида, нанесенная в университете, и к тому же прибавилось осознание полуеврейства, отделяющее меня от остальной «титульной» массы. Было непросто иметь еврейскую кровь в советской стране. Поэтому я сторонилась всех, хотя внешне у нас в группе были добрые отношения.

Подружилась я только с Лией Р., с которой сохраняла приятельские отношения еще долго после окончания института. Мы готовились вместе к экзаменам. Лия составляла очень подробные конспекты, которые удобно было переписывать. А я объясняла ей суть вопросов, которые она зазубривала, не очень вдаваясь в смысл. Лия относилась как раз к тем, кто активно занимался комсомольской работой, и это стало ее основным занятием и средством строить жизнь. Ее рекомендовали в аспирантуру, она защитила диссертацию и стала внештатным секретарем райкома комсомола. В этом качестве она пребывала до перестройки.

На втором курсе мое положение изгоя резко изменилось по обстоятельствам, отнюдь от меня не зависящим, и об этом стоит сказать несколько слов. К нам в институт пришел новый ректор, печально известный Д. А. Поликарпов. До этого он был главным цензором союза писателей и отличался свирепостью в преследовании всякого вольнодумства. Во всех мемуарах писателей той поры его поминают недобрым словом. Однако даже и он не угодил кремлевскому хозяину и был с треском выгнан из цензоров в почетную ссылку — в наш институт. Говорили, что хозяин выругал его по матерному. Это создавало ему ореол страдальца, но все ждали от него только неприятностей.

Новый ректор посчитал своим долгом познакомиться со студенческой массой и выбрал для этого оригинальный способ: он решил взять одну группу и вести в ней занятия по общественным наукам. В первый же год ему попалась моя группа. Он начал нам читать курс лекций по истории партии в первые годы советского периода, когда было много дискуссий и платформ. Я заметила, что читает он не по краткому курсу и не по тупому учебнику УМЛ. Мы знали, что раньше Д. А. был в Институте красной профессуры, который отличался, во-первых, тем, что там были сильные теоретики, во-вторых, тем, что у них было особое мнение по стратегическим вопросам развития страны. В частности, институт выступал против коллективизации (об этом говорилось шепотом). Поэтому я стала внимательно слушать и записывать эти лекции, а Д. А. оценил мои ответы. Он стал дружить со мной, если так можно выразиться. После занятий он останавливал меня и расспрашивал о моих делах и интересах. Вскоре выяснилась и общность наших интересов — он тоже был завсегдатаем консерваторских концертов, и нам было о чем поговорить. Но я никогда не затрагивала литературных тем, т. к. все книги, которые в те годы отмечались сталинской премией («Белая береза», «Кавалер Золотой Звезды», «Счастье» и пр.), казались мне пошлыми и бездарными, и мне не хотелось его обижать. Впрочем, он тоже не заговаривал о литературе. Наши с ним «проходки» по коридору, конечно, не оставались незамеченными, и мои зоилы от меня постепенно отстали. После XX съезда Д. А. сразу выбрали в члены ЦК, но вскоре он умер. А я вспоминаю его добрым словом.

С первого курса я начала заниматься на кафедре зоологии, надеясь, что М. С. Гиляров возьмет меня в экспедицию на полевые работы. Но, оказалось, что он не имел права меня оформлять, т. к. в Академии Наук он работал в том же институте, что и моя мама. Семейственность тогда строго преследовалась, а стукачей в нашем институте было предостаточно. Поэтому М. С. устроил меня на летнюю работу в энтомологический отдел Института леса. Этот очень мощный институт возглавлял академик В. Н. Сукачев, ученый с большим международным авторитетом. После лысенковского разгрома он принял в свой институт нескольких генетиков. Один из них стал моим первым руководителем. Это был Марк Леонидович Бельговский, доктор наук, бывший сотрудник Н. И. Вавилова, изгнанный из ВИРа без права работать по специальности. М. Л. работал с мушками-дрозофилами, и Сукачев взял его в энтомологический отдел, занимавшийся борьбой с вредителями леса. Летом мы с Бельговским работали на стационаре Института леса в Деркуле (Восточная Украина) и занимались биологией дубовой бабочки-листовертки, которая пожирала листву дубов, от чего они погибали. А в это время в Европейской части СССР развернулась компания по посадке лесных полос для защиты полей от ветров и для сохранения влаги. В степной зоне сажали в основном дуб, и молодые деревья были неустойчивы к вредителям.

Мы основное внимание уделяли местам, куда листовертки откладывали яйца. А они предпочитали тонкие ветки в верней части кроны. Поэтому добывать нужный материал было довольно трудно. Мы разработали такой способ: М. Л. подкидывал меня на дерево, я уцеплялась за нижние ветви и лезла наверх, как обезьяна. Там я делала замеры ветвей, выбирала и срезала ветки с яйцекладками и скидывала их вниз, а потом сваливалась сама в руки М. Л. В лаборатории нас ожидала нудная работа по учету кладок, оценке их жизнеспособности и статистической обработке результатов. За два года мы получили хороший материал, по которому М. Л. написал отчет с практическими рекомендациями, а я сделала дипломную работу и подготовила доклад, который представила на всесоюзной студенческой конференции. Доклад мой был опубликован и, таким образом, моя первая публикация появилась в 1954 г.

М. Л. был широко образованный человек, работа и общение с ним мне дали очень много — и для овладения методами энтомологии, и для общего развития. М. Л. был неисчерпаемый кладезь знаний во всех областях — в литературе, биологии, философии. Разговаривать с ним было очень интересно и поучительно. Потом, уже после экспедиции он приглашал меня ходить вместе с ним на научные заседания с докладами, которые представляли общий интерес, и я окунулась в эту атмосферу научного поиска и дискуссий, что впоследствии мне очень пригодилось, когда я сама стала заниматься научной работой.

Мне очень нравилась свободная атмосфера, царившая на нашем Деркульском стационаре. Там собрались специалисты разного профиля, каждый из которых занимался своим делом. Но после работы, сидя на досках возле волейбольной площадки, они обменивались мнениями и обсуждали общие вопросы. Эти обсуждения иногда перерастали в перепалку. У каждого сотрудника было по 1–2 студента-помощника, и мы составляли эдакий «античный хор», который не вмешивался в действие, но выражал свое отношение хоровыми эмоциональными возгласами. Но старшие и младшие жили дружно, все дежурили в очередь на кухне, все вместе ходили купаться на речку после работы, вместе играли в волейбол. На стационаре образовались две волейбольные команды — позвоночников и беспозвоночников. Позвоночники назывались «Красный байбак», беспозвоночники — «Красная лярва» («лярва» по латыни — личинка).

Однажды на несколько дней зарядили дожди, и работать было нельзя. Все изнывали от безделья и начали выяснять отношения. М. Л. сказал, что нужно отвлечь внимание, и мы с ним задумали развлекательное мероприятие. В то время в кинотеатрах шли одна за другой серии Тарзана. Мы нарисовали большой плакат с анонсом о следующей серии с указанием, кто кого играет. Актерами были выбраны сотрудники станции, каждый из которых абсолютно не подходил к той роли, которую ему предназначали, и это распределение ролей было очень смешным, хотя и опасным: вдруг кто-нибудь обидится. Себе мы тоже придумали роли, которых, впрочем, в фильме не было — Лань и Ланёнок. Под покровом ночи мы пробрались в домик, служивший столовой, и повесили плакат. Утром завтрак прошел в молчании. К обеду на плакате появилась новая надпись: «Все остальные жители станции — обезьяны и людоеды». Значит, наша шутка была принята! А нас с М. Л. так и звали на стационаре — Лань и Ланёнок. Эпизоды этой экспедиционной жизни долго вспоминались при встречах и даже отражены в опубликованных мемуарах.

Сахалин

Студенческие годы подходили к концу, и близилось время распределения. В те времена распределение было жестким, и наше высшее начальство почему-то стремилось насильно усылать молодых специалистов подальше от тех мест, где они жили и учились. Смысл этого был непонятен. Избежать отъезда в дальние края можно было либо выйдя замуж, либо через связи в высоких инстанциях.

У меня не было никакого желания преподавать в школе, но и возможности избежать распределения не было. Мама решила, что ничего не сможет предпринимать, чтобы освободить меня от распределения, хотя могла заявить, что остается в одиночестве в случае моего отъезда на постоянную работу. Потом мама очень сожалела, что отпустила меня, а тогда она говорила, что я должна «начать с нуля», чтобы чего-то добиться.

Я-то считала, что мой ноль — Москва, где я родилась, выросла, училась. Но суть проблемы состояла в том, что для того, чтобы получить освобождение от преподавания в школе, нужно было проработать какое-то время учителем, неважно где — в Москве или в другом месте. Эту проблему я решала прагматично и выбрала одно из мест, где работали по 3-летним контрактам, гарантирующим освобождение после окончания контракта. Такие места были на севере и Дальнем Востоке. В частности, требовались учителя биологии и химии на Сахалине, и я выбрала Сахалин.

Там было несколько вакансий, и еще две девочки с нашего курса решили поехать на Сахалин. Поэтому мы стали оформляться небольшой компанией. Помимо больших подъемных, мы получили бронь на жилплощадь и право на возобновление московской прописки при возвращении, что было тогда очень важной льготой.

Первым этапом нашего путешествия на восток был экспресс Москва-Владивосток. В то время он шел 9 дней (сейчас — 6 дней). Эта поездка оставила большое впечатление от огромности и красоты нашей страны, от ее городов, гор, степей, рек, от озера Байкал, в которое мы сумели окунуться. Смена часовых поясов кружила голову. Каждое утро мы просыпались в полдень, когда уже разносили обед из ресторана, потому что мы ехали навстречу солнцу. Думаю, что каждому, кто любит путешествия, было бы интересно совершить этот маршрут именно на поезде, чтобы наблюдать сменяющиеся картины природы.

Из Владивостока мы должны были добираться на Южный Сахалин пароходом через Японское море. Мы прибыли среди ночи и долго перетаскивали вещи на морской вокзал. Утром нас встретили, вручили билеты на пароход и предложили переночевать в общежитии для учителей. Общежитие оказалось грязным и без воды, и я потащила девочек в центр города, в самую лучшую гостиницу. Перед этим я переоделась в хорошее платье. В гостинице мест, конечно, не было, но на администраторшу произвели впечатление мое платье и прическа (у меня была короткая стрижка, а там делали еще шестимесячную <завивку>). Я уговорила ее дать нам номер из брони, и мы получили двухкомнатный люкс с дореволюционными бархатными портьерами и хрустальной посудой. Мы провели замечательный день во Владивостоке, пообедали в ресторане, полюбовались бухтой Золотой Рог, а на следующее утро проснулись от звуков струящейся воды и бьющегося стекла. Во Владивостоке шел дождь, и это было стихийное явление. Сильные струи воды низвергались с неба на город. По склонам сопок текли бурные потоки, которые сносили сверху тысячи стеклянных и железных банок. Владивосток питался в основном консервами, поэтому банки в изобилии скапливались на свалках, а дожди смывали эти свалки с сопок вниз.

Плыли мы на Сахалин на теплоходе «Якутия». Это был корабль германской постройки, отобранный по репарациям. Он не использовался в Германии и сверкал новизной и белизной. Мы должны были идти через Лаперузов пролив в порт Корсаков. Моряки говорили, что в хорошую погоду на середине пролива можно увидеть остров Хоккайдо. Погода была ясной после дождя, и они нам показывали какую-то серую точку на горизонте, говоря, что это — Хоккайдо. Будем считать, что я его видела. Кстати, когда я была в Японии, то объездила все острова, кроме Хоккайдо (от Китакюсю до Хонсю). Так что это была моя единственная встреча с Хоккайдо.

В Южно-Сахалинске мы должны были пробыть несколько дней, и там нас распределяли по городам и поселкам. На Сахалине был филиал Академии Наук, и я очень рассчитывала остаться в Южно-Сахалинске или поблизости от него и иметь связи с научным центром, чтобы что-то делать. Этот филиал помещался в небольшом городке Новоалександровске на самой южной оконечности острова. При японцах там был организован Институт Южного Сахалина и Хоккайдо, в котором проводились комплексные биологические и геологические исследования. Я ездила туда, познакомилась с энтомологами, узнала, чем они занимаются. В институте были богатейшие коллекции растений и животных региона, которые были брошены японцами. Так что там было чем заняться, хотя бы чтобы привести в порядок весь этот материал. Мне сказали, что будут рады, если я буду приходить и обрабатывать какую-нибудь группу.

Около института был заповедный участок, на котором в неприкосновенности сохранялась естественная субтропическая растительность юга острова. Я побродила по этому заповеднику и полюбовалась зарослями бамбука, гигантскими лопухами — белокопытником, диаметр листа у которого больше метра, сахалинской гречихой вдвое выше человеческого роста, медвежьим дудником, стебли которого такие же толстые, как стволы деревьев, хотя дудник — трава. На деревьях были лианы — лимонник и актинидия. Это буйство растительности с травянистыми гигантами, которые растут только здесь, производило неизгладимое впечатление.

На распределении оказалось, что все места на юге острова заняты, и о Южно-Сахалинске и говорить не приходится. Мне предложили на выбор город Холмск и поселок Катангли. Холмск был на юге на западном побережье. Там добывали и сплавляли лес через Татарский пролив. Катангли был на северо-востоке, и там был нефтяной прииск. Я решила, что добыча нефти должна быть связана с техническим обеспечением и электросетями, поэтому там и условия жизни должны быть лучше, и выбрала Катангли.

Нужно сказать, что представления о Сахалине были у меня основаны на книге А. П. Чехова «Остров Сахалин» и на блестящем описании географии Сахалина Формозовым. Описаний Сахалина середины XX века просто не было, и только потом мне стало понятно, почему: это был остров архипелага Гулаг.

У Чехова самым северным городом был Александровск, а дальше начиналась непроходимая дикая тайга. На карте острова 50-х годов севернее было помечено несколько точек с туземными названиями, в которых трудно было представить существование школ. Оказывается — были. И одна из этих точек с непонятным поначалу названием была Катангли. В школе этого поселка было еще место словесника, которое решилась занять выпускница литфака нашего института. Она подошла ко мне и познакомилась. Это была Инна Рудометова, с которой мы коротали вместе два года.

От Южно-Сахалинска, как от города, у меня не осталось никаких впечатлений. Он был выстроен без особого плана. Большинство домов были японской постройки и внешне похожи на двухэтажные бараки. Они были облицованы рифленым железом (от штормовых ветров с дождем и снегом). Среди домов было много пустырей, заросших огромными лопухами и другими экзотическими дальневосточными растениями. Говорят, что сейчас этот город стал современным и красивым. И я очень жалею, что не пришлось снова побывать там, уже на новом витке жизни.

Дальше началось непростое путешествие по Сахалину. Сначала мы должны были лететь в Оху — северные ворота острова. По земле пути туда не было. Самолет был маленький, грузопассажирский, он летел очень низко, и можно было видеть горные цепи, шедшие вдоль острова (Центральный и Набильский хребты), покрытые хвойным лесом. Когда мы разворачивались над Охой, лес кончился, там были равнинные тундровые пейзажи и прибрежные песчаные косы.

Длина Сахалина по меридиану около 900 км. На этом протяжении субтропики сменяются тундрой, хотя север острова находится на широте Рязанской области. Это — эффект влияния холодного течения Ойя-Сиво, омывающего северный Сахалин со стороны Охотского моря, а в Охотском море температура воды не превышает 2 градусов. Вот куда меня занесло.

Дальше нам предстоял путь от Охи к Набильскому заливу. Мы должны были ехать на поезде в районный центр Ноглики, и уже оттуда добираться в Катангли. Поезд оказался составом из двух маленьких товарных вагончиков, которые тащил паровозик «кукушка». Север Сахалина представлял сплошные болота, и передвигаться можно было только по дорогам, проложенным на гатях. Японцы, которые имели нефтяные концессии на севере острова до войны, не поленились построить сеть железнодорожных узкоколеек на гатях, по которым могли передвигаться легкие малогабаритные составы. Эта дорожная сеть досталась нам по наследству от японцев после войны.

В вагончиках по стенам были сделаны деревянные лавки, на которых можно было сидеть или лежать, в зависимости от количества пассажиров. Вещи складывали кучей в середине. С нами ехало довольно много попутчиков, в основном это были бывалые мужики, работающие на приисках. Они с энтузиазмом восприняли общество двух девчонок, заботились о нас всю дорогу и много рассказывали о здешней жизни. Ехать нужно было больше суток.

После того, как мы отъехали от Охи, мужики сказали, что сейчас начнется «зона». Мы спросили, что это, и все удивились, что мы не знаем. Зона — место, где работают заключенные. И мы въехали в зону, которая тянулась на много километров. Впервые я увидела, что это такое, и до сих пор меня не оставляет чувство ужаса, когда я вспоминаю об этом. Это было многокилометровое пространство без единого растения, на котором было скопище людей. Они что-то делали, одни возили тачки, другие копали землю, третьи что-то переносили. Все они были серыми — серые ватники, серые шапки, серые лица. Казалось, что они вообще без лиц. Так бы можно представить преисподнюю. Потрясало огромное количество заключенных, или, как их в этих местах называли — зеков. Откуда столько народа в зоне? Это население целого города! Нам объяснили, что в настоящее время большинство заключенных — солдаты и офицеры армии, воевавшей с японцами. Их посадили на всякий случай за неосторожные слова, анекдоты, покупку или продажу японских вещей. Большинство были посажены на 5 или 8 лет.

Поезд шел через зону по коридору, который с обеих сторон был отгорожен мотками колючей проволоки. По ту сторону ходили конвойные с собаками, зеки не оглядывались на поезд. Весь Сахалин, особенно север, был усеян такими зонами. Это и был воочию архипелаг Гулаг, хотя еще не было такого словосочетания, и Иван Денисович был еще не написан, и все было еще, как при хозяине, хотя его уж год, как не было. Забегая вперед, скажу, что в Катангли тоже был лагерь, и заключенные работали там на ремонте нефтяных скважин и на стройке в поселке.

Как жили в лагере, описано Солженицыным и Шаламовым. Как жили по другую сторону колючей проволоки, описано Довлатовым. Нельзя ни прибавить, ни убавить. И я жила по другую сторону колючей проволоки два года. И не могу простить тех, кто все это устроил.

Наконец поезд въехал в тайгу, потянуло лесным прохладным воздухом. Во время нашего путешествия произошло забавное приключение. На пути из тайги вышла медведица с медвежонком. То ли их заела мошка, то ли медведица решила показать медвежонку паровоз. Малыш резвился на путях, а мамаша сидела и смотрела на него. Поезд остановился, все выскочили из вагонов и весело смотрели на медвежье представление. Наехать на медведей было невозможно, поезд сошел бы с рельсов. Машинист отчаянно свистел, те, у кого были ружья, стреляли в воздух. Минут через сорок медведица решила, что довольно играть и увела детеныша в лес, а мы поехали дальше.

Из Ногликов до Катангли нужно было ехать 15 км на машине. Было уже темно, ничего не видно. Наши вещи помогли погрузить в грузовик и предупредили, что нас повезут два расконвоированных заключенных. Мы робко спросили, за что они сидят, нам сказали, чтобы мы не волновались, не убийцы. Появились двое в ватниках с нашитыми номерами, привезли нас в Катангли, помогли разгрузиться и отказались от денег, которые мы им предложили. Заключенные всегда отказывались от денег и от еды (отбирали на шмоне), но брали папиросы. Научившись этим правилам, мы держали потом в запасе несколько пачек папирос.

Итак, я прибыла в пункт своего назначения — поселок Катангли, 2000 жителей, основа производства — нефть. Поселок располагался на двух сопках. Название это — нивхское, что означает «река с привкусом нефти». Там действительно почва и вода, и даже воздух были с привкусом нефти. А нивхи — это национальная группа местных жителей, которые жили на берегу моря или сахалинских рек и занимались рыбной ловлей. Они носили национальную одежду, зимой ездили на собачьих упряжках, все были неграмотны и отчаянно пьянствовали. Это — очевидно вымирающая национальная группа, врачи говорили, что дети нивхов почти поголовно были больны туберкулезом или бытовым сифилисом. Нивхи появлялись в поселке только для того, чтобы продать рыбу или купить спирт.

Основное население поселка — нефтяники, из которых одни приехали заработать деньги (это были в основном русские выходцы с Северного Кавказа), другие жили там на поселении, либо после освобождения из лагеря без права постоянно жить на материке. Конечно, среди жителей поселка были и отсидевшие свой срок уголовники. Они селились отдельно от всех и жили своим анклавом. Многие из них работали на буровых, их знали в лицо и сторонились. Небольшую группу составляли молодые специалисты — инженеры-нефтяники, учителя, врачи, то есть — мы.

Те, кто приезжал на заработки, жили на одном месте не меньше 10 лет. У нас там год считался за два, и при стансе работы на севере без перерыва не менее 20 лет (фактически — 10 лет) человек имел право на пенсию. Поэтому все мечтали накопить денег, оформить пенсию, уехать в теплые края и купить дом в курортном месте. А потом жить на сбережения или сдавать комнаты.

Нефтяной прииск открыли в Катангли в 1929 г., некоторое время его сдавали в аренду японцам. Старые рабочие вспоминали этот период, как золотое время: зарплату платили золотом. Японцы, по существу, построили этот поселок. В его старой части были японские дома, обитые рифленым железом, до Ногликов была проложена узкоколейка, гатевые дороги соединяли нефтяные вышки.

Между двумя сопками поселка было очень красивое озеро, на берегу которого сохранился участок лиственничного леса. Осенью лиственницы становились золотыми и отражались в воде. Беда в том, что озеро было покрыто нефтяной пленкой. Когда-то из одной скважины вырвался фонтан, который залил окружающую воду и почву. Конечно, никому в голову не пришло заняться очисткой. Почвы были болотные, неплодородные, а воду для питья брали из артезианских скважин.

С вершин сопок было видно Охотское море. Но до моря идти нужно было около 5 км через кедровый стланик. А у самого берега моря была тундровая карликовая растительность с клюквой. Осенью в кедрач приходили медведи лакомиться кедровыми орехами. Все их боялись, но не было слухов ни о каких нападениях медведей на человека. С юга к поселку подступал высокоствольный хвойный лес, в котором преобладали ели и пихты. А к центру острова тянулись болота с редкими лиственницами.

Нам с Инной дали однокомнатную квартиру на двоих в коттедже на 4 квартиры. В других квартирах жили семьи рабочих, с которыми мы дружили. У нас оставалась неделя до начала учебы, в течение которой нужно было наладить свой быт. В поселке все время кто-то уезжал и приезжал, поэтому уезжающие охотно продавали свою мебель и скарб приезжим. Мы купили нужные (и ненужные) вещи оптом и как-то устроились.

В нашей квартире были комната и кухня. Отопление печное. Печка топилась из кухни, а зеркало печи было в комнате. Кроме того, в квартире были неотапливаемая прихожая и чулан для припасов. Эти помещения, которые промерзали зимой, служили нам для хранения дров, чтобы не бегать за ними в сарай в дождь или в мороз.

Поначалу у нас были проблемы с дровами. Учителям полагалось бесплатно 10 кубометров дров в месяц. Нам привозили распиленные чурбаки, которые нужно было колоть. Мы нанимали мужиков, чтобы колоть дрова. Было и так, что, если заключенные работали поблизости, то конвойные предлагали нам их помощь, а мы благодарили работников папиросами. Потом мы купили колун и сами стали колоть дрова. Мне особенно нравилось это занятие и ловко получалось. Нехитрую еду мы готовили на электроплитке. Это были в основном тушенка «Китайская стена» или рыба и широкий ассортимент компотов в стеклянных банках.

Инна была красивая высокая девушка, очень решительная в своих мнениях по всем вопросам. Ее отец был авиационный генерал, командовавший каким-то большим подразделением, а мать — учительница младших классов. Семья жила в военном городке под Архангельском и надеялась, что Инна приедет туда после окончания института. Но Инна хотела независимости и свободы и выбрала Сахалин. Свободу она понимала в расширительном смысле, включая нежелание что-то делать в нашем домашнем быту.

Накануне 1 сентября все учителя собрались в школе. Состоялось знакомство с новенькими. Школа в Катангли была «развивающаяся» из 7-летки в 10-летку. В год моего приезда она доросла до 9-го класса. Стало понятно, почему нас столь упорно загоняли в эту дыру — хотели усилить преподавательский коллектив московскими выпускниками. Мне дали всю биологию, а также химию — в последнем классе. Кроме того, была еще вечерняя школа, где я вела химию. Получилось полторы нагрузки, и я стала думать, как справиться.

Директором школы была молодая женщина Людмила Викторовна, присланная на Сахалин по партийной линии для укрепления школы. По специальности она была химиком, и мы с ней делили химию. Л. В. мне очень нравилась своим спокойным рассудительным характером, и я любовалась тем, как она умела ладить с женским коллективом, в котором случались взрывы. Директриса тоже ко мне хорошо относилась и была тем человеком, с которым можно было посоветоваться. Л. В. была совсем не похожа на партийного функционера, она отличалась кустодиевской красотой, очень ярко и красиво одевалась. Незадолго до моего приезда она вышла замуж за человека, освободившегося из лагеря, бывшего офицера. После отсидки по 58-й он оставался на поселении и работал мастером на буровой.

В школе было относительно мало учеников, у нас не было параллельных классов. Самые многочисленные были 4 и 5 классы по 40 человек, потом число учеников постепенно снижалось. В вечерней школе старшие классы были тоже малочисленны. Меня назначили классным руководителем в 7-й класс. В целом мы с ними ладили. Я пыталась рассказывать им про Москву, Кремль, исторические события, но быстро убедилась, что они это все не воспринимают, т. к. воочию не видели ничего. Поэтому я быстро переключилась на животных с упором на их поведение и нашла взаимопонимание. Многие мальчики ходили с отцами на охоту и хорошо знали повадки зверей и птиц, а у одного была своя собачья упряжка.

После начала учебного года у нас с Инной установился определенный режим жизни. У И., как у словесника, были первые уроки, она вставала рано и убегала в школу. У меня были 4–5-е уроки, я имела время готовиться к урокам дома. В школе у меня был большой перерыв между уроками в дневной и вечерней школе. Я успевала проверить тетради, заполнить все бюрократические бумаги (их было предостаточно) и подготовиться к встрече с вечерниками. Последнее было, пожалуй, самое ответственное. В старших классах школы учились те, кто собирался в ВУЗ. В Хабаровске был Политехнический институт с нефтехимическим факультетом и с заочным отделением. Этот институт проводил выездные сессии в Южно-Сахалинске. Для поступления на этот факультет химия была профильным предметом, и вечерники учили химию как следует, а я должна была всерьез готовиться к урокам. Я вспомнила все методические указания, которые мы неохотно учили в институте, и могу сказать, что в Катангли я научилась преподавать. На второй год после окончания десятого класса два моих ученика поступили в Политех.

Вскоре после приезда мы завели собаку. Я с самого начала хотела собаку для охраны и заказала в лагерном питомнике выбракованного щенка. Но получилось иначе: ко мне пришла делегация школьников, живущих в интернате. У них к дому прибило бураном щенка, которого ребята выкопали из-под снега и спасли. Но в интернате нельзя держать животных, и они просили усыновить щенка, прослышав, что я собиралась завести собаку. Отказать было нельзя. Ребята назвали уже щенка Джульбарс. Это была криволапая черная дворняжка с желтыми бровями и белой манишкой. Мы звали его Жулька, и он быстро привык к дому и порядку. Однажды он спас мне жизнь. Как-то, подходя к дому, я увидела, что какой-то мужик ломится в нашу дверь на крыльце. Я крикнула, чтобы он уходил, а он, видимо, обкурившись наркоты, вытащил нож и пошел на меня. Жулька подпрыгнул и повис у него на руке. Мужик орал, чтобы я убрала собаку, я орала, чтобы он бросил нож. На наши вопли выскочил сосед с ружьем и прогнал его со двора, и Жулька долго его провожал победным лаем.

Мои уроки в вечерней школе кончались поздно, я возвращалась домой в темноте. После дождей, ливших большую часть года, за исключением зимы, земля превращалась в болото. Для хождения в поселке были сделаны деревянные мостки, очень скользкие, и ходить по ним нужно было с оглядкой. В первое время меня провожал кто-нибудь из учеников, потом я уже ходила одна.

Инна в это время была уже дома и проверяла тетради. Она была нечувствительна к холоду. А я затапливала печку, иначе утром проснешься в промерзлом доме. Сидя у огня, я просматривала газеты и журналы. Приехав в Катангли, я выписала сразу много изданий, чтобы быть в курсе центральных событий. Но это не получалось: почта приходила в поселок с большим опозданием. Она шла пароходом через Татарский пролив, потом пароходом (или на санях) по реке Тымь, потом поездом, а иногда и на собаках. Так что на почте получала я сразу ворох газет и журналов за месяц или больше. Вот в этом ворохе я разбиралась перед печкой.

Осенью по почте шло на север множество посылок, в основном с репчатым луком, который считался лучшим средством от цинги. Мама посылала мне посылки, которые я с нетерпением ждала. Лук мы тщательно перебирали, чтобы он сохранился до весны. Мама пробовала посылать мне посылки зимой, но все, что там было, портилось от того, что в пути неоднократно замораживалось и размораживалось.

При таком ритме жизни свободного времени было мало, оставалось только воскресенье. Мы подружились с парой врачей — молодых специалистов Наташей и Сашей, и часто виделись с ними. К сожалению, они были в Катангли только первый год, а потом уехали домой, т. к. их контракт закончился. Зимой я каталась на лыжах. Там составилась небольшая лыжная компания, и мы бродили по окрестностям и катались с сопок.

Раз в неделю привозили из райцентра фильм и показывали в клубе в субботу и воскресенье. Киношники старались показывать новые фильмы, и на них собирался весь поселок. Особенно большой ажиотаж вызвал «Бродяга». Для поселковой публики все было неожиданно и непохоже на реальную жизнь — и мелодрама, и Радж Капур с его песенками, и прекрасная Наргис, и экзотика, на фоне которой развертывается действие. Потом было много разговоров об этом фильме, и я была поражена полным неведением людей о жизни, иной, чем на севере.

По воскресеньям я писала маме подробные письма, как дневник — что делала, какая погода, какие события случались. Эти письма частично сохранились и доставили мне много воспоминаний о тех мелочах, которые я уже забыла за давностью лет.

А тогда я очень тосковала по маме, по дому, Москве, по Зойке и всей моей привычной жизни. Письма доставляли и радость, и горечь, оттого, что все живут по-прежнему, а у меня как будто жизнь остановилась. У нас случались только криминальные происшествия: кто-то подрался, кого-то пырнули ножом.

Но все это происходило в среде бывших уголовников, державшихся обособленно, и не касалось нас и нашего окружения.

Время от времени в поселке объявляли особое положение. Вернее, никто ничего вслух не объявлял, но в поселке появлялись военные патрули, и это означало, что из лагеря кто-то сбежал. Бежали только уголовники. Встреча с ними была опасна для жизни: они убивали встречных, чтобы не рассказали об их внешности и одежде. Поэтому при виде патрулей все прятались в домах и не рисковали даже выходить в туалет. Было особенно неприятно, если это случалось, когда я была в школе, и потом нужно было идти домой в темноте. На дороге еще встречались патрули, а на огороженный участок, окружавший наш и соседний дома, заходить было страшновато. Иногда я просила довести меня до крыльца.

Мама писала мне часто и пугалась, когда от меня не было известий. А это случалось, особенно зимой из-за погоды, а потом приходила ей сразу пачка моих писем. Я составила календарь на 3 года и каждый вечер вычеркивала один день. Перед отъездом в Москву я отметила свой последний сахалинский день и уничтожила календарь.

Первая зима казалась очень долгой. Заморозки начались с начала сентября и перемежались с длительными дождями. Потом начались морозы со штормами. Метеостанция заранее предупреждала о штормах, занятия в школе прерывались. Каждый год несколько раз за зиму бывали снежные бураны. Жизнь в поселке замирала. Нефтяники, которые работали на скважинах, оставались там до конца ненастья. Мы закрывались дома, никуда не выходили и непрерывно топили печку. Как только прекращали топить, печка остывала меньше, чем за час. Ветер был такой, что снег задувало в окна, хотя они были заклеены, и щели заткнуты ватой. На подоконнике наметало небольшой сугроб, который не таял. Разница температур в нашей небольшой комнате у печки и у окна была больше 20 градусов. Спала я одетая в лыжный костюм, накрывшись всем, чем можно. На случай непогоды у нас в чулане всегда был запас дров, и в доме — запас консервов. Для пополнения водных запасов топили снег, который наметало горой в прихожей.

Когда буран прекращался, прежде всего наступала тишина. Потом расходились тучи, и солнце освещало вполне мирную картину снежных сугробов, сверкающих искрами в его лучах. И мы переходили к активной жизни и начинали убирать снеговые наметы из дома.

Однажды к соседу приехал приятель на собачьей упряжке, и его в гостях застал буран. Собаки улеглись вплотную друг к другу, и их засыпало снегом. Когда буран кончился, над собаками вырос большой сугроб. Хозяин пошевелил каюром, воткнутым в снег, и собаки начали подниматься. Они отряхнулись и, как ни в чем не бывало, начали выяснять отношения друг с другом. Хозяин их накормил, запряг, и они помчались по снеговым завалам, как по проезжей дороге.

В поселке было несколько трагических случаев, когда люди теряли дорогу в снежной пурге и замерзали. Весна тоже не приносила радости — снова грязь и дожди. Полностью оправдывалась поговорка: двенадцать месяцев зима, остальное — лето. Пожалуй, только август порадовал солнцем, относительным теплом и дарами лета — брусникой, голубикой. А на болоте под нашей сопкой вдруг расцвели желтые ирисы. Зрелище было фантастическое. Но через день они увяли. Лето было слишком холодным даже для комаров. В июле они вдруг появлялись в огромном количестве и через 2 дня полностью исчезали. Они не переносили низкие ночные температуры и почти не кусались.

В конце учебного года я организовала экскурсию ребят к морю. Они с энтузиазмом собрались. Некоторые, к моему ужасу, взяли с собой ружья для обороны от медведей. К счастью, медведей не оказалось, и мы благополучно дошли до берега и бродили по литорали, собирая беспозвоночных, выброшенных приливом — крабов, морские огурцы, морских ежей. Я хотела собрать коллекцию морских животных, и мы заложили их в банки со спиртом. Не знаю, сохранилось ли что-нибудь после моего отъезда. Мы ходили к морю несколько раз и однажды нашли позвонок кита, отполированный морем, величиной с низенькую табуретку. Этот позвонок тащили по двое, переменяясь, и он украсил биологический уголок.

После первого учебного года молодым специалистам не полагалось отпуска. Отпуск давали раз в два года на 6 месяцев с оплатой поездки туда и обратно в любой конец нашей страны. Меня попросили летом привести в порядок школьную библиотеку, т. к. штатного библиотекаря у нас не было. Я с удовольствием занималась этой работой и, к моей радости, летом в библиотеку приходили ребята за книгами.

Во время экзаменов у нас случилась неприятная история с литературой, которую преподавала Инна в старших классах. В первый год самым старшим классом в школе был девятый. Ученики писали сочинение, за которое И. поставила соответствующие отметки. Но районный методист всем поставил двойки, и не за грамматические ошибки, а за недостаточное раскрытие темы и стилистику. Это была катастрофа и для И., которую могли лишить права преподавать в школе, и для школы, которую могли дисквалифицировать снова в неполную среднюю. Все были потрясены, И. — в отчаянии, директорша в недоумении. Мы стали разбираться и нашли, что методист несколько «перегнул палку», хотя все сочинения были на удивление убогими. Мы составили протест с обоснованием по каждому сочинению и добились, что большинство двоек было переправлено на тройки, но не более того. После того, как скандал закончился, И. обязали заниматься с учениками старшего класса летом, благо они никуда не уезжали. Ее оставили еще на год условно.

Я выясняла, отчего все это случилось, и И. разоткровенничалась, т. к. боялась следующего «выпускного» года. Оказывается, она попросту не удосужилась в институте прочитать (как следует читать учителю) классические произведения из школьной программы и в спешке читала их перед уроками. Так что у ребят в голове оставалась голая фабула без понимания места и времени событий. На этот раз И. спасли, и она благополучно справилась с программой 10-го класса, но ее попросили уехать. После Сахалина на материке у нее случилась такая же история, и она вынуждена была оставить преподавание.

Во второй учебный год меня назначили классным руководителем 5-го класса, самого многочисленного и буйного, в котором я не вела никаких предметов. Почему-то считалось, что только я могу с ними справиться. Я приходила на уроки других учителей, которых они изводили, и они прекращали на небольшое время возню и болтовню за мое обещание повести их на экскурсию. И я это выполняла для поддержания авторитета. Под новый год мы всем классом ходили за елками на лыжах. Каждый, кто хотел, срезал маленькую елочку для своего дома, и все вернулись счастливыми. На новогоднем вечере мальчишки мне сказали: «Вам, наверное, обидно, что мы такие маленькие и не можем пригласить Вас танцевать».

Однажды нас с Инной ограбили. В метельный зимний день, пока мы были в школе, высадили окно и утащили все ценные вещи. Жульку заранее увели и выпустили дня через два. У меня украли котиковую шубу, которую с гордостью я купила на заработанные деньги, фотоаппарат и два хороших платья, сшитых в московском ателье. У Инны унесли тоже все ее платья. Милиция не проявляла никакого энтузиазма, и я решила действовать сама. У нас был знакомый бандит, которого звали Симка-Пельмень. Освободившись из лагеря, он хотел учиться и поступил в вечернюю школу, но не выдержал и ушел. Я обратилась к нему и спросила, нельзя ли вернуть наши вещи за деньги, помимо милиции. Он сказал, что это невозможно, потому что наши вещи проиграны, и, по бандитскому закону, воров и вещи в этом случае никто не выдаст. В общем-то это была выходка подонков, т. к. бандиты в законе в своем доме не грабят. Это я ему высказала, на том дело и кончилось.

Шел 1956 г. и в конце зимы начались события. После XX съезда партии всех партийных вызвали в районный центр. У нас партийными были директорша и военрук, офицер в отставке, ветеран войны. По возвращении он сел посреди учительской, не в силах выговорить ни слова. Потом, собравшись с духом, промолвил: «Все, что врал Голос Америки — правда». А Голос звучал у нас гораздо лучше, чем центральные программы, и мы так привыкли к нему, что не обращали внимания на то, что говорят. Текст доклада Хрущева быстро распространился среди всех. Вскоре в лагере произошло массовое убийство политических: бандиты в одну ночь вырезали 36 человек. После этого сменили и усилили охрану. Пересмотр дел еще не начался, но все этого ожидали с разными чувствами. В поселке началась эпидемия самоубийств. За одну неделю произошло 11 случаев.

Вспоминается один трагический случай. К нашей молодежной компании молодых специалистов тяготел один пожилой человек, его фамилия была Шустов. В поселке он был на поселении после освобождения из лагеря. Ш. был интеллигентный человек и высококвалифицированный инженер. Перед войной его посадили по печально знаменитой 58^10 статье, потом он добровольцем пошел на фронт, воевал в штрафбате и остался живым. Хоть он и «смыл кровью…», но после войны его на всякий случай опять посадили, а вскоре заменили заключение поселением. В Катангли он был начальником цеха по ремонту скважин. Ш. активно интересовался новостями культуры «с материка» — книгами, театром, живописью. Участвуя в наших разговорах и спорах, он всегда защищал партийно-догматические позиции и нередко обвинял наше поколение в безыдейности и эгоизме. Мы подшучивали над его убежденностью в незыблемости партийных установок и спрашивали, как он может верить в них после лагеря. Он отвечал, что если его и посадили, то значит так нужно было партии, а мы считали это чудачеством.

После XX съезда он впал в депрессию, запил, и начальство, испугавшись за его жизнь, отослало его в отпуск к семье с провожатым, который должен был довезти его до дома. Но не довез: пришла телеграмма, что в Хабаровске Ш., оставшись на минуту один, бросился в Амур и погиб. Наверное, он верил, что действительно был виновен и подписал свое обвинение, а теперь понял, что обманывался всю жизнь. Сколько было таких сломленных жизней! После отъезда из Катангли я узнала, что при пересмотре дел в нашем лагере, где было несколько сот человек, осталось только 12 уголовников. Их перевели в другое место, а лагерь закрыли.

Путь домой

В конце учебного года у меня счастливо разрешился вопрос с возвращением домой. Я собиралась в 6-месячный отпуск, а школе был невыгоден мой приезд всего на полгода после отпуска. Мне предложили продлить контракт еще на год, и после ожидаемого отказа, скрепя сердце, дали разрешение на прекращение обязательств по контракту после двух лет. Я начала готовиться к отъезду. Инна ехала вместе со мной до Москвы, затем — дальше, к родителям.

Наш путь лежал через Оху, откуда летали самолеты в Хабаровск (на материке это был отправной пункт на запад с островов и с Колымы). Летом в Оху направлялся огромный поток отпускников с севера острова, там выстраивались многодневные очереди на самолеты. В те времена реактивных лайнеров еще не было, и перевозчиками служили маленькие самолеты.

Мы приехали в Оху на паровозике-кукушке, устроились в гостинице и записались в очередь на самолет, в которой у нас были восьмисотые номера. В первый же вечер мы договорились встретиться с нашими друзьями, работавшими в Охе, и поужинать в ресторане. А перед рестораном решили заглянуть в аэропорт, чтобы узнать, насколько продвинулась очередь за день. В аэропорту было пусто, пассажиры разошлись. Мы познакомились с летчиками, и они предложили «подбросить» нас в Николаевск-на-Амуре, куда они в тот вечер должны были везти груз. У нас в гостинице был багаж, и летчики согласились подождать, пока мы его привезем. Не знаю, почему мы ввязались в эту авантюру, но уж очень кружило голову ощущение свободы. По дороге из гостиницы на такси мы заехали в ресторан, оставили у швейцара прощальное письмо для наших друзей и улетели с Сахалина.

Полет был фантастическим: на закате небо расцвечивалось немыслимыми оттенками красно-сине-зеленого, которые можно увидеть только на Дальнем Востоке, мы прощались с островом и весело болтали с летчиками. Но над Татарским проливом бушевала гроза, мы попали в грозовой фронт и «провалились» в воздушную яму. К счастью, пилот успел выровнять самолет почти над верхушками деревьев, и мы благополучно сели в Николаевске в полной темноте и под проливным дождем. Наши благодетели помогли нам устроиться в гостинице для транзитных пассажиров. Билетов у нас не было никаких, и летчики денег за полет с нас не взяли, это была просто дружеская услуга двум симпатичным девчонкам. Нас поселили в гостинице под честное слово, что завтра у нас будут билеты.

На следующее утро мы купили билеты в Москву через Хабаровск. В конторе аэрофлота не было ни одного человека, и мы возблагодарили судьбу, которая занесла нас в этот городок в стороне от больших дорог и очередей. Городок Николаевск-на-Амуре был деревянный, чисто русский, дореволюционный, с основательными двухэтажными домиками, свидетельствующими об оседлой и обстоятельной жизни их хозяев. На окнах были резные наличники, подоконники уставлены цветами, у калиток сидели сытые коты, готовые прыснуть прочь при малейшей тревоге (а на северном Сахалине кошек не было — слишком холодно). На Амуре в разгаре был ледоход, от реки веяло холодом. Мы вспомнили злополучного Ш. и его печальный конец.

Хабаровск встретил нас летней жарой (был уже конец июня). Впервые за два года я очутилась в большом городе с многоэтажными зданиями, широкими улицами, быстро несущимися машинами, магазинами. В магазине подарков, забитом китайскими изделиями, я накупила кучу всяких сувениров из перегородчатой эмали.

Летели мы в Москву на Дугласе, поднимавшем 21-го пассажира. Полет занял почти сутки, самолет садился для дозаправки каждые 2–3 часа в больших городах. До Москвы было 8 остановок. Пассажиров высаживали и приглашали в транзитный зал, где был накрыт фуршет на столах. Сначала мы набрасывались на деликатесы, потом они надоели, хотелось скорее домой. Последняя остановка перед Москвой была в Свердловске, где нас задержали из-за нелетной погоды.

В Москве я узнала, что мама лежит в больнице с инфарктом. Почему-то родные решили не писать мне об этом раньше и предпочли оглушить меня этим известием при возвращении. К счастью, маме уже было лучше. Вскоре ее перевели из московской больницы в загородный стационар для выздоравливающих, а потом она восстанавливалась в санатории Болшево для сердечно-сосудистых болезней.

Я купила путевку в этот санаторий, чтобы побыть с мамой, и мы провели вместе целый месяц. Публика в этом санатории была в основном солидного возраста. Там я познакомилась с очень интересными людьми и с некоторыми надолго сохранила хорошие отношения.

<В санатории> отдыхал известный поэт Александр Яшин, очень симпатичный человек, приветливый и остроумный. Однажды вечером в столовой он устроил авторский вечер. Я была очарована некоторыми лирическими стихами, особенно звучавшими в его исполнении:

Что-то мешает работать с охотой.

Все не хватает в жизни чего-то.

Днем не сидится, ночью не спится…

Надо на что-то большое решиться!

С кем-то поссориться? С чем-то расстаться?

На год на полюсе обосноваться?

Может, влюбиться? О, если б влюбиться!

Что-то должно же в жизни случиться!

Потом, когда я их читала в напечатанном виде, они уже не производили такого впечатления.

В санатории отдыхал Д. Ф. Салиман-Владимиров, композитор, автор известных маршей, которые исполнялись на парадах, и более известный, как концертмейстер, работавший с Неждановой и Собиновым. Он по-стариковски ухаживал за мной, и мы гуляли по окрестным лесочкам. Он рассказывал о великих певцах и пел мне свои и чужие романсы. Голос у него был «композиторский», но все это было очень приятно.

Мама, а потом и я, подружились с сестрами Игнатовыми — Натальей и Татьяной. Наталья Ильинична отдыхала в Болшеве, а Татьяна Ильинична ее там навещала. Они были значительно старше мамы. Т. И. носила фамилию Коншина — по мужу. Муж ее был крупным московским мануфактурщиком, его семье принадлежал особняк, в котором сейчас находится Московский Дом Ученых. Н. И. не была замужем, ее близким другом был профессор консерватории А. Б. Гольденвейзер, известный пианист и друг Л. Н. Толстого. Он навещал ее в санатории и засыпал цветами. Обе сестры работали в издательстве Академии Наук. Н. И. была литературным редактором и в основном занималась мемуарами, а Т. И., знавшая 12 языков, была переводчиком. В то время она переводила труды Палласа. Ко мне она обращалась за уточнением некоторых названий растений и животных, поэтому мы с ней чаще общались.

Т. И. рассказывала свою одиссею во время революции. Ее муж был расстрелян, а ее посадили в Бутырку, как социально чуждый элемент. Но на ее счастье вышел декрет о ликвидации безграмотности, а в Бутырке большинство солдат были неграмотны. Т. И. попросили давать уроки охранникам, за это ей давали буханку хлеба, а потом освободили. Сестры жили вместе в коммуналке, в маленькой комнате, представлявшей кусок отгороженного коридора. Там стояли 2 кроватки, разделенные тумбочкой, и у двери — стол и два стула, одежда висела на гвоздиках.

У Н. И. вскоре обнаружили онкологическое заболевание крови. Она лежала в больнице, где мы ее навещали. Н. И. очень мужественно держалась и сохраняла остроумие и осанку. Она умерла в 1958 г. На ее похоронах было много представителей музыкального мира во главе с А. Б. Гольденвейзером. К моему удивлению, приехала и А. А. Ахматова, которую почтительно сопровождал И. Эренбург. А. Ахматова не говорила на панихиде, она присоединилась к группе родственников. Потом я узнала, что сестры дружили с Ахматовой (но старались не упоминать об этом). Встречаться им было практически негде: у них тесно, у Ардовых — шумно. Когда она бывала в Москве, сестры заказывали такси на целый день, забирали А. А. и уезжали за город, а к вечеру возвращались.

Болшево подарило мне еще одну дружбу с дамой маминого поколения. Это была Надежда Григорьевна Фесенкова, сестра известного академика В. Г. Фесенкова, астрофизика. Н. Г. по специальности была химиком, но душа ее принадлежала музыке. В ее детстве в их доме составился домашний оркестр, в котором она играла на альте. Родители, братья и сестры были очень музыкальны, но музыка осталась для всех лишь любовью. Н. Г. жила на Большой Никитской почти напротив консерватории, где бывала почти ежедневно (билеты в консерваторию стоили тогда очень дешево). При участии Н. Г. я попадала на лучшие концерты того времени и прослушала почти весь первый конкурс Чайковского в 1958 г. Н. Г. очень любила Д. Ойстраха, не пропускала ни одного его выступления, но относилась к нему ревниво и ревностно. Иногда говорила: «Додик вчера играл вполсилы, он зазнался».

Именно от Н. Г. я услышала словосочетание «арбатские старухи», к которым она себя причисляла. Они задавали тон в консерватории, и их мнение определяло успех или неуспех исполнителя и даже правила поведения. Однажды я была свидетелем одного необычного случая. В Москву приехал Вилли Ферреро, знаменитый тогда дирижер, который начал дирижерскую деятельность еще мальчиком в коротких штанишках. В мое время это уже был солидный человек в расцвете сил, очень импозантный и с всемирной известностью. Зал затих, дирижер взмахнул палочкой и… опустил ее. Стояла мертвая тишина, в которой послышался издалека стук каблучков, кто-то опоздал. Каблучки замерли, но Ферреро ждал. Во всеобщей тишине — снова стук каблучков, уже близко, капельдинерша вталкивает опоздавшую девицу в боковую дверь на ближайшее место. И тогда раздался хорошо поставленный женский голос на весь зал: «Как Вам не стыдно, мадемуазель, сам Вилли Ферреро ждет Вас!». Снова гробовая тишина. Ферреро поднял палочку, и концерт начался.

Другой случай был связан с популярным пианистом Наумом Штаркманом. Он должен был давать концерт, программа которого была объявлена заранее. На концерте его долго ожидали, но он не появился. В этот день он был арестован (кажется из-за того, что он — гей, тогда это преследовалось). Объявили, что он заболел, и вместо него будет играть Л. Берман ту же программу. Половина партера встала и ушла: нельзя играть чужую программу, когда человек в беде. Я тоже ушла, неудобно было оставаться.

В Москве я проводила много времени с Зоей и Леней Цепляевыми, которые поженились во время моего отсутствия. Леня после института работал в Институте ядерной физики МГУ, а Зоя — в Энергетическом институте АН СССР, из которого она вскоре ушла в Институт прикладной математики. Они жили у Лениной мамы в коммуналке, где у них была одна комната. У них встречаться было слишком тесно, а у меня дома была больная мама после санатория, поэтому мы старались ходить в театры и в концерты. Я «наверстывала» упущенное за два сахалинских года, и Зоя с Леней были моими руководителями.

После возвращения домой я занялась своими делами. Нужно было закончить оформление моего освобождения от школы в министерстве, чтобы получить трудовую книжку, и искать работу. Осенью я устроилась на временную работу на биофак МГУ, в лабораторию, где разрабатывались новые методы борьбы с вредными насекомыми. А ближе к концу года я оказалась в роли разборчивой невесты из «Женитьбы» Гоголя. С нового года мне предложили постоянное место на биофаке. М. Л. Бельговский предложил мне работать вместе с ним во вновь созданной лаборатории радиационной генетики, а М. С. Гилярову в тот момент дали отдельную лабораторию с открытыми вакансиями, и он звал меня к себе. Началась оттепель и в науке, возрождались направления, закрытые в годы репрессий, появились новые направления и новые лаборатории. Я поклялась в вечной любви и преданности М. Л. и пошла работать к М. С., связав всю свою оставшуюся жизнь с почвенной зоологией.

Лаборатория

Меня зачислили в Институт эволюционной морфологии (сейчас он называется Институт проблем экологии и эволюции) с 30 декабря 1956 г. Я была очень горда тем, что буду работать по выбранной мною специальности и во вновь созданной лаборатории. Лаборатория была в том же институте, где работала мама, но времена изменились, и семейственность не преследовалась, тем более, что мы работали в разных подразделениях и даже на разных территориях.

М. С. Гиляров создал теоретические основы почвенной зоологии, а дальнейшей задачей исследований в этой области было изучение животного мира почвы, приспособлений животных к обитанию в почвенной среде, их роли в почвообразовании и динамике почвенных процессов. В то время были известны лишь некоторые наиболее крупные группы обитателей почвы, представлявшие верхушку айсберга, которым является животный мир почвы, состоящий из сотен тысяч субмикроскопических форм. Перед нами было море неизведанного и планы были безмерными, а время наступившей в стране оттепели было таким, что все казалось возможным.

У моего шефа была маленькая группа сотрудников, с которыми он работал прежде. Кроме нее, в новую лабораторию влились молодые кадры, из которых одни уже закончили аспирантуру, другие были совсем «зеленые», вроде меня.

Основой наших работ был полевой материал, который мы собирали в экспедициях и обрабатывали в лаборатории зимой. Поэтому экспедиции представляли важную часть нашей работы и жизни. Именно в экспедициях складывались человеческие и коллегиальные отношения, формировались индивидуальные научные интересы и стиль работы. Основа коллектива лаборатории была заложена в первые годы. Потом количество сотрудников увеличивалось, состав менялся, одни уходили, появлялись новые, расширялся круг аспирантов, из которых некоторые оставались в лаборатории.

Не останавливаясь на отдельных личностях, скажу, что в нашем коллективе было всё то же, что и в других узких научных сообществах — и хорошее, и плохое — и дружба, и взаимопомощь, и дух соревнования, и зависть, и споры. Но во все времена для всех было характерно одно — неподдельный интерес к своему делу, к науке и стремление идти в своих изысканиях дальше, за пределы поставленных конкретных задач. Этот энтузиазм шел от того, как работал сам шеф, у которого каждая новая работа вызывала восхищение своей логикой, широким знанием отечественных и зарубежных публикаций, эрудицией, позволявшей привлекать для решения вопроса данные других наук. Он задавал высокую планку, и мы старались ее достичь и перепрыгнуть.

Вспоминая свою работу в лаборатории и в экспедициях, я не хочу перебирать по именам моих товарищей. С кем-то были очень близки, с другими оставались более официальные отношения. Большинство моих коллег, с которыми мы вместе проработали несколько десятилетий, прошли длинный путь научного опыта и достигли профессиональных вершин. Я рада, что работала рядом с ними и всегда чувствовала их моральную поддержку и человеческое тепло.

Во главе нашего молодого коллектива стояли два мэтра — М. С. Гиляров и Константин Владимирович Арнольди. К. В. работал вместе с М. С. в одной лаборатории, где они делали свои докторские диссертации под руководством известного ученого-эволюциониста проф. Д. М. Федотова. Они были друзьями, и когда М. С. получил свою лабораторию, К. В. выразил желание пойти к нему, и они работали вместе, что бывает редко в научном мире. М. С. посвятил К. В. свою монографию «Зоологический метод диагностики почв». К. В. был одним из ведущих энтомологов нашей страны, известный своими работами по фауне насекомых, зоогеографии, экологии. Он создал свою оригинальную теорию структуры ареала вида, предложил систему жизненных форм, широко использовал математические методы для изучения внутривидового разнообразия.

Внешне М. С. и К. В. представляли две противоположности, которые хорошо уравновешивали друг друга. К. В. в отношениях со всеми был неизменно сдержан, приветлив, спокоен и всегда элегантно выглядел, предпочитая носить твидовые пиджаки спортивного покроя. Он был немного похож на английского джентльмена (в нашем представлении). Даже в экспедиции, в кирзовых сапогах и полосатых холстинковых штанах он умел сохранить достойный вид. К. В. был кладезем энтомологических знаний и щедро делился ими. Его консультации оказали мне неоценимую помощь при подготовке кандидатской диссертации.

М. С. — легко взрывчатая субстанция, от которого можно было ждать и ругани, и привета в самые неподходящие моменты. Он напоминал Паганеля по внешнему виду — высокий, сутулый, со спадающими с длинного носа очками, рассеянный, занятый своими мыслями. У него всегда были неправильно застегнуты пуговицы, галстук болтался на боку, но, пока он не стал академиком, его это не беспокоило. В разговорах на свободные темы он был очень демократичен, но в рабочих отношениях соблюдал жесткую иерархическую линию. М. С. был снисходителен к начинающим аспирантам и сотрудникам, а по мере того, как они продвигались в науке и превращались в самостоятельных исследователей, требования его повышались и порой далее переходили в ревность. Но при всех его особенностях, порой смешных, порой досадных, он высится, как большая вершина современной науки, теоретик-эволюционист, создатель нового направления исследований и научной школы, которая успешно работает и по настоящее время в новых условиях существования.

У шефа была особая метода обучения начинающих сотрудников. В лабораторию тогда потоком шли для определения почвенно-зоологические пробы с сельскохозяйственных земель. Мы должны были разбирать и определять эти пробы, в которых был очень большой, хоть и не очень разнообразный материал. Это был хороший тренинг, в ходе которого мы учились определять основные формы почвенных организмов. Беда в том, что материал был зафиксирован в формалине, от которого слезились глаза и грубели руки. Но каждый, кто прошел через это испытание, был уже готов работать «на натуре» и даже вести самостоятельное исследование.

Первый самостоятельный вопрос, который М. С. мне поручил, касался сравнительной морфологии одной группы насекомых, в системе которой была путаница. Описания были старые, не очень точные, и отдельные формы плохо различались. Я с энтузиазмом взялась за эту работу и вскоре поняла, что мне были нужны типовые экземпляры, которые хранились в Британском музее. Я попросила шефа написать туда, но он сказал, чтобы я писала сама, если мне нужно. А он может лишь дать мне адрес Британского музея и имя хранителя коллекций насекомых. Имя хранителя было профессор Ван Эмден. Я написала письмо, в котором была масса ошибок, и оно не соответствовало формам, принятым в научной переписке с коллегами. Я это понимала и обратилась за помощью к нашей институтской переводчице. Она помогла мне вычистить ошибки, и я отправила письмо, осознавая, что просьба прислать типовой материал, хранившийся в единственном экземпляре, ассистенту, у которого нет никакого научного задела — щенячья наглость. Ван Эмден мне и не ответил, но прислал банку с требуемым материалом. Я закончила работу и опубликовала статью через год. К сожалению, к тому времени он умер, и я вернула материал его сыну вместе с оттиском статьи, в которой выражалась благодарность Ван Эмдену за присланный материал.

В 50-х гг. суббота была неполным рабочим днем. В институте столовая была закрыта, и в лаборатории пили чай, сваливая в кучу свои бутерброды. Эти чаепития превращались в производственные собрания, на которых обсуждались планы будущих работ. На стене лабораторной комнаты висела огромная карта СССР, которая будила желание поехать далеко в неизведанные в почвенно-зоологическом отношении края — в Среднюю Азию, в Арктику, на Кавказ. Молодежь рвалась в экзотику, М. С. и К. В. составляли умеренную оппозицию.

Наконец шеф сформулировал задачу на ближайшую пятилетку: «Разрез от Черного до Белого моря». Этот афоризм подразумевал сравнительные исследования почвенного населения в ряду почв от Причерноморья до северной тайги. Задача казалась тогда трудно выполнимой, но мы ее решили в последующие несколько лет. Ее этапы — степи Ставрополья — Курская лесостепь — широколиственные леса Тульских засек — Архангельская северная тайга.

Но М. С. решил продлить этот сравнительный ряд до северного побережья Кольского полуострова. Кто бы мог подумать, что именно мне придется «закрывать» этот разрез на берегу Баренцева моря. Шеф должен был ехать вместе со мной, но не смог, и я была горда, что получила самостоятельное задание.

Путешествие началось от Мурманска, из которого нужно было плыть на пароходе вдоль северного побережья Кольского полуострова до Дальних Зеленцов. Мурманск оказался именно таким, как его описывал любимый мой поэт К. Симонов:

В домотканом, деревянном городке,

Где гармоникой по улицам мостки,

Где мы с летчиком, сойдясь накоротке,

Пили спирт от непогоды и тоски;

Где, как черный хвост кошачий, не к добру

Прямо в небо дым из печи над трубой,

Где всю ночь скрипучий флюгер на ветру

С петушиным криком крутит домовой,

Где с утра ветра, а к вечеру дожди,

Где и солнца-то не видно из-за туч,

Где, куда ты ни поедешь, так и жди —

На распутье встретишь камень бел-горюч, —

В этом городе…

Из этого города уплыла я на тральщике, наскоро превращенном в пассажирский пароход, и через сутки высадилась на лодку в Дальнезеленецкой бухте, куда большие суда пристать не могли. Здесь был рыбачий поселок, с которым соседствовал академический морской институт, где проводились гидробиологические исследования морей западного сектора Арктики. А мне нужно было выявить переход между населением почвы и морским населением грунта и работать на границе настоящих почв и супралиторали, заливаемой во время приливов.

Европейский север, сформировавшейся на Скандинавской материковой плите, необычайно красив сочетанием каменных глыб и разноцветных мхов, ягодников и зарослей карликовой березы. В отличие от Сахалина, природа на земле здесь не пугает болотной трясиной и штормовыми ветрами, а располагает к покою и созерцанию.

В Зеленцах было много приезжих из разных городов, которые собирали материал. Все жили в общежитии, питались в столовой, вечером пили чай в своих комнатах небольшими компаниями. Я была единственная, кто работал на суше, поэтому была несколько в стороне. Все обсуждали, позволит ли ветер выйти в море за материалом, пойдет ли СРТ или лодка, если лодка, то кого возьмут. Меня все это не касалось, я работала при любом ветре, закладывая профили на берегу губы Ярнышной, самого красивого места в этих краях, богатого глубоководным морским зверьем (морские звезды, морские ежи, крабы, офиуры и пр.). Работу я сделала и потом опубликовала большую статью.

В Зеленцах я встретила Таню Платонову из Зоологического института в Ленинграде, с которой мы подружились и потом останавливались друг у друга, она — в Москве, я — в Питере. Таня была специалистом по морским нематодам, одним из ведущих систематиков по этой группе. Она много ездила и участвовала в далеких морских экспедициях на научных судах. Таня — типичная петербурженка с глубокими интеллигентскими корнями. Она была блокадница, ее вместе с мамой вывезли по дороге жизни из города, и они выжили.

Мы с Таней сошлись в Дальних Зеленцах на общей любви к работам Чурлёниса, который стал популярным после выставки его картин. По вечерам мы с ней сидели на берегу моря и, глядя на меняющиеся оттенки воды и неба, сравнивали их с мотивами Чурлёниса. Все было очень похоже, как будто он писал с натуры в Зеленцах. Мы пробыли там август и сентябрь. В августе были еще остатки белых ночей, потом день стал быстро укорачиваться, и в конце моего пребывания удалось увидеть даже северное сияние. Оно было не цветным, как зимой, но белые столбы светили в небесной вышине, и казалось, что стоишь не на земле, а где-то в космосе.

В Зеленцах во время нашего пребывания начался сильный шторм, который продолжался неделю. Это было обычное явление осенью. Беда состояла в том, что именно накануне уехали в Териберку продавщица поселкового магазина и хозяйка нашей столовой за продуктами. Они на неделю застряли там, а мы остались без еды. Домашние запасы были скудны и предназначались только для чаепитий. Пришлось переходить на подножный корм в виде грибов, которых вокруг было великое множество. Грибы были выше мохового покрова, и искать их было не надо, только нагибаться и собирать. Это были в основном подберезовики. Мы их жарили на сгущенке с сахаром (другого ничего не было) и без соли. На этой несусветной пище мы просуществовали до возвращения наших кормилиц, а потом я не могла даже смотреть на сгущенку и на грибы целый год.

Экспедиционный сезон закончился, и мы возвращались в Мурманск на корабле большой компанией, а дальше разъехались по домам.

В 1957 г. произошло событие, которое для меня и моих друзей означало некий поворот в представлениях о жизни, искусстве и свободе. Это был Международный фестиваль молодежи и студентов. Мы далее не могли представить масштаб этого мероприятия и многосторонность его воздействия на нас. Вдруг на улицах появились группы участников в национальных костюмах, веселые красивые лица, песни, улыбки, раскованные движения. Получилось так, что они стали хозяевами города, а мы — зрителями. Я бегала в консерваторию, где проходил конкурс исполнителей инструментальной и фортепьянной музыки. Там наша школа была значительно выше остальных, и все радовались успеху наших молодых музыкантов. Несколько раз с Зоей и Леней мы ходили на выставку живописи, открывшуюся в Парке культуры. Мы были перекормлены унылым соцреализмом (наш авангард тогда не показывали) и вдруг, как поток свежего воздуха, предстала перед нами панорама разных стилей от абстракционизма до реализма. Мы даже не сразу понимали, как смотреть многие картины. Первую премию выставки получил портрет Анны Франк, о котором много говорили и писали. Портрет был очень большого формата и выполнен в графическом стиле. Он хорошо передавал трагизм ее жизни и ее беспомощность перед жизнью. Вечерами мы ходили к университету, где жили участники фестиваля. Они выходили на площадку перед парадным входом и устраивали танцы. Впервые мы увидели рок-н-ролл в массовом исполнении. Как это было красиво! Кое-кто из наших пристраивался к кругу танцующих, но они не выдерживали ритм и не знали движений.

После фестиваля в нашу жизнь вошло много нового — стиль одежды, стиль общения друг с другом, новые танцы, новые ритмы, а главное, понимание того, что искусство — это не то, что нам разрешают смотреть или слушать, это — бесконечное разнообразие восприятия мира в пространстве и времени. Мы верили, что увидим это разнообразие и были счастливы, что теперь оно хотя бы приоткрылось нам.

Новый дом

В конце 50-х годов мы с мамой начали готовиться к переезду на новую квартиру в кооперативном доме Академии Наук. Мама записалась в этот кооператив в начале 50-х гг. и внесла залог, на который ушла ее сталинская премия. Дом достраивался, близилось заселение, и мы с нетерпением ожидали этого. Арбатская квартира казалась неудобной. Мама страдала от шума, от плохого воздуха и от того, что третий этаж без лифта лимитировал возможность ее выхода из дома. Мне было неудобно, что мы жили в одной комнате и мешали друг другу: мама хотела отдыхать, а я хотела пригласить друзей и повеселиться. Угнетало также убожество нашей обстановки. Как ни милы мне были воспоминания моего детства, а квартира наша себя изжила.

Когда, наконец, определились сроки нашего переезда, мама начала активно покупать новую мебель. Она изменила своему принципу, что «вещизм» — это мещанство и с азартом выискивала импортные вещи, которые достать было в то время нелегко. Мне было поручено заниматься продажей старой мебели, которую мы не хотели везти в новый дом. Я с успехом выполнила эту задачу, о чем сейчас сожалею. Когда я привезла в комиссионный наш большой дубовый стол, обитые зеленой кожей стулья с прямыми спинками и кушетку мадам Рекамье, их раскупили еще до того, как успели выписать квитанцию. Надо было их реставрировать, а не продавать. Но тогда в моде была легкая мебель прямых линий без украшений и излишеств, и хотелось, чтобы в новой квартире не было старомодных монстров, занимавших много места.

Переехали мы в апреле 1959 г. Помимо грузчиков, нам помогали мои друзья из лаборатории. В тот же вечер после переезда мы устроили новоселье, все необходимое для этого было припасено заранее. Поэтому переезд получился веселым и не очень утомительным.

Поскольку дом был академическим, там оказалось много знакомых, в том числе и М. С., и К. В., и некоторые старые друзья нашей семьи, знакомые мне с детских лет. После нашего переезда к нам начали приходить те, кто только собирался переезжать в этот дом. Жарко обсуждалось, что нужно брать и что — нет. Большинство жили в коммуналках старых несовременных домов. Особые страсти горели из-за корыт. Цинковые корыта, висевшие на стенках, наряду с велосипедами, были характерным атрибутом коммунальных коридоров. В чем стирать, если не в них? Но куда их деть в новых квартирах с ванными? С корытом произошел анекдотичный случай. В одной семье (не буду называть имен) мнения разделились, и корыто было взято по настоянию хозяйки. По дороге в новый дом хозяин на Садовом кольце сбросил корыто с грузовика, решив, что оно потеряется. Но через несколько минут доброхоты машину догнали и вручили корыто. Хозяйка, сидевшая в кабине, и понявшая, в чем дело, устроила мужу взбучку, но потом, по настоянию всех участников переезда, корыто было торжественно все-таки выдворено из нового дома на помойку. Я в этом участвовала в качестве помощника переезда.

Переезд в новый дом был омрачен печальным событием: скоропостижно скончался М. Л. Бельговский. Незадолго до нас он тоже переехал в этот дом и сказал мне, что, когда мы будем переезжать, он придет помогать переносить вещи. Но он не пришел, и мы решили, что он занят, ждали к вечеру на новоселье, но он тоже не пришел. Назавтра мы узнали, что накануне ночью у него случился инсульт, и он скончался на следующий день. Похоронен М. Л. на Даниловском кладбище недалеко от нашего места. Это был светлый человек, настоящий русский интеллигент и талантливый ученый. Мир его душе!

В новой квартире мама увлеклась хозяйством и с азартом училась готовить. Она изучала поваренные книги и говорила мне, что даже картошку раньше варила неправильно. У знакомых дам она собирала разные рецепты и вскоре постигла многие премудрости поварского искусства. Мамины пироги славились в нашей семье. Дом наш стал хлебосольным, и по праздникам мама собирала родных и знакомых, которые с удовольствием к нам приходили.

В нашем доме через несколько лет сложилась милая традиция поздравлений с Новым Годом. Тогда к праздникам принято было посылать красивые открытки. Открыточные поздравления к Новому Году в пределах дома не посылали, чтобы не загружать почту, а приносили сами. Хозяева радовались, подносили поздравителю рюмочку и выпивали сами за компанию. Так что встреча Нового Года начиналась задолго до полуночи. После двух-трех таких заходов возвращаешься домой навеселе. Иногда я и маму заставала навеселе: к ней тоже приходили поздравители, а она поддерживала традицию. Сейчас все это исчезло, вместе с ушедшим поколением, открытками и заменено электронными месседжами. А жаль!

Так счастливо сложилось, что с переездом в новый дом мы поменяли географию, но не поменяли дружеское окружение. Наши друзья Кухарковы переехали в тот же год, что и мы, на улицу Вавилова в одной остановке от нас. Мы часто встречались и вместе праздновали дни рождения и праздники, как на Арбате. Через год Зоя с Леней получили квартиру на улице Панферова, а родители Зои переехали на Университетский проспект: в их доме в центре обнаружилась трещина в стене, и дом расселили. Через пару лет Сережа с Зиной получили квартиру на Ленинском проспекте. Такая территориальная близость и возможность дойти пешком до дома друзей согревала душу, мы часто встречались, а после посиделок нередко провожали друг друга домой пешком.

60-е годы

В начале 60-х гг. я вышла замуж, но мой брак был неудачным, и в следующем году я развелась. Мой муж, Владимир Сергеевич Залетаев, был орнитологом и увлекался проблемами зоогеографии, которые решал на птицах, как своих основных объектах. Мы познакомились с ним в биологической компании и встречались сначала на вечеринках и лыжных прогулках, потом стали встречаться вдвоем. Он красиво ухаживал за мной — дарил редкие цветы среди зимы и водил на премьерные спектакли, которых тогда было много в Москве. К нам приезжали на гастроли ведущие театры Европы, знаменитые музыканты. Мы все, как губки, впитывали эти культурные события, которые были закрыты для нас многие годы. B. C. был хорошо образованным и одаренным человеком, он писал стихи и сказки. Его сказки были литературным переложением устных сказов малых поволжских народов, история и культура которых были одним из его специальных интересов. Некоторые сказки B. C. были опубликованы в небольших журналах.

Он родился и вырос в г. Вольске Саратовской обл. Это — небольшой, типично волжский купеческий город, похожий на Мышкин, Углич, Городец. Его родители были представителями провинциальной русской интеллигенции, которая сейчас уже, к сожалению, исчезла. Отец был врачом, он имел звание заслуженного врача РСФСР и пользовался в своем городе большим почтением. Мать в молодости учительствовала, а потом была просто женой. Когда мы с B. C. стали думать о женитьбе, его родители поддержали нас и даже настаивали, чтобы мы побыстрее заключили брак. Но моя мама возражала. B. C. ей не нравился, как, впрочем, и все другие молодые люди, которые за мной ухаживали. У мамы вызывал неприязнь сам факт, что я выйду замуж и буду жить в другом месте. Видимо, она в глубине души боялась снова остаться одна, как после моего отъезда на Сахалин. Я уговаривала ее всячески, обещала ежедневно навещать, и мы пришли, наконец, к согласию. К сожалению, мама демонстрировала свое негативное отношение ко всему, что было связано с моим замужеством, что меня очень огорчало и создавало трудности в моей жизни.

Мы с B. C. поженились и стали жить у него. Еще раньше его родители купили в Москве кооперативную квартиру для сына и сами приезжали туда на зиму, а весной отправлялись в свой Вольск. Мы уехали в Вольск в отпуск, и я с большим интересом знакомилась с жизнью и культурой маленького старинного города. Город был выстроен на правом берегу Волги, и от пристани вверх по склону поднималась главная улица, которая до революции называлась Московской, а потом — ул. Ленина. Родители B. C. жили в отдельном одноэтажном муниципальном доме, который в уездном городе полагался врачу: отец B. C. начал свою врачебную деятельность еще до революции. Он принимал пациентов в больнице и дома. Денег он не брал, его отдаривали садово-огородными плодами и трофеями рыбной ловли. В доме у них был оборудован врачебный кабинет со старинным мраморным умывальником, кушеткой для больных и непременным портретом Чехова на стене. Мы провели в Вольске чудесный месяц, часто уезжали на тот берег Волги, где бродили по берегам стариц и соснякам с непугаными птицами и зверюшками. На правом берегу над городом возвышались выходы известняков, заросшие степными душистыми травами, куда тоже было интересно подниматься и обозревать сверху Волжские просторы. B. C. читал стихи и рассказывал сказки. После неспешной отпускной жизни мы вернулись в Москву и погрузились в водоворот экспедиционных поездок по отдельности и вместе.

Через какое-то время я стала замечать у B. C. признаки депрессивного состояния и неадекватности. Сначала я не понимала, в чем причина, но потом, когда догадалась, то обратилась к его отцу и с ужасом узнала, что это — не первый приступ. Родители B. C. скрыли от меня его болезнь. Я знала, что после окончания школы он пропустил год, но это объясняли опасностью туберкулезного процесса. А теперь его отец настаивал на том, чтобы не обращаться к врачу и стараться успокаивать B. C. в надежде, что все пройдет. Со стороны врача-профессионала это было дико, но он видимо боялся, что B. C. поставят на учет, и это осложнит ему жизнь. B. C. все это очень переживал, временами пытался скрыть от меня свое состояние, но оно ухудшалось, и он не всегда себя контролировал, и иногда у него были вспышки агрессивного поведения, которые меня пугали. Наконец мы решили вызвать в Москву его родителей, чтобы они стали о нем заботиться. Мы расстались и потом разошлись. B. C. все-таки пришлось лечиться в клинике, и после этого только он смог вернуться к работе и нормальной жизни. Он умер в 1998 г. от онкологического заболевания.

В лаборатории за несколько лет, полных энтузиазма и труда, был собран большой материал, достаточный для составления определителя почвенной фауны Европейской России. Мне шеф поручил группу жесткокрылых (жуков), самую многочисленную среди насекомых. Он разделил отдельные семейства жуков на те, которые я должна была обрабатывать самостоятельно, те, которые обрабатывает он сам, и те, которые мы совместно обрабатываем. Конечно, большую часть работы, особенно рисунки, делала я, что входило в мои лаборантские обязанности. Но, то была хорошая практика, которая в будущей работе мне пригодилась.

Работа предстояла огромная с литературой и с материалом, и мы ее выполнили и издали в 1964 г. увесистый том в 900 страниц. Это была коллективная монография лаборатории. Ее тут же перевели на английский язык, разумеется, без нашего ведома и уплаты гонорара, т. к. наша страна не участвовала в конвенции. Этот определитель до сих пор используется в разных странах. Шеф получил за него Государственную премию, а мы — только славу. Правда, слава оказалась мировая, в чем я убедилась в США уже в 90-х гг. Мне поднесли наш определитель (русский вариант) и спросили, кто автор — бабушка или мама? Пришлось сознаваться в своем возрасте.

Я стала думать о кандидатской диссертации. У М. С. Гилярова было такое правило, что своим ученикам он принципиально не давал диссертационную тему. Они сами должны были ее сформулировать и доказать актуальность и новизну проблемы. Когда человек мог конструктивно ответить на все возражения шефа, его выпускали на лабораторный коллоквиум, где он должен был ответить на вопросы и замечания коллег. После этого можно было начинать работать над диссертацией. Весь этот путь я прошла, выбрав тему по изучению эволюционных изменений органов пищеварения насекомых с разными типами питания. После коллоквиума шеф сказал мне ворчливо:

— Оставили бы Вы эволюционные проблемы мне — старику.

Это был отдаленный раскат грома ревности, означавший, что я вторгаюсь на чужое поле и наступаю на пятки. Это нередко бывает в ученом мире, и я это поняла и обещала перейти на другую проблему, но — после защиты.

Занималась я диссертационной работой одновременно с аспирантом из Киева В. Г. Долиным, которого консультировал К. В. Арнольди. Володя часто приезжал в Москву по своим делам, мы помогали друг другу добывать материал и дружили до конца его жизни. Он занимался таксономией одной из групп насекомых, много ездил по свету, был избран в члены-корреспонденты Украинской Академии Наук. Однажды он прислал мне в подарок огромного живого жука-оленя, просто для забавы. Жук жил в нашем доме около года. Он питался сахарным раствором и выбрал для жилья плюшевую скатерть, лежавшую на столе. По цвету жук подходил к скатерти и практически полностью сливался с ней. Он обычно спал, вцепившись в скатерть сбоку, а когда кто-нибудь садился за стол, он поднимался на столешницу и участвовал в беседе или чаепитии. Некоторых гостей он не любил и щипал их свои рогами.

Володя облучился во время Чернобыльской катастрофы и рано ушел из жизни. В последние годы своей жизни, когда Украина стала отдельной страной, он неожиданно для нас стал лидером националистической организации в их Академии Наук. Мы удивлялись и спрашивали его, зачем это было ему нужно, а он не мог внятно объяснить. Воистину, чужая душа — потемки, даже у ближнего своего.

С защитой моей диссертации было непросто. В 1948 г., в разгул лысенковщины, наш институт в наказание был лишен права принимать защиты диссертаций. Позднее эту «санкцию» облегчили и разрешили принимать защиты у сотрудников других учреждений, а свои должны были защищаться в других местах. Я обратилась в свой пединститут на том основании, что в нем училась. Мою работу приняли к защите, но промариновали полгода, пока пройдут все свои диссертанты. Защита прошла вполне традиционно и успешно, в связи с этим событием можно вспомнить только один забавный эпизод. На защиту приехали мама с Леней, чтобы меня поддержать. А одним из моих оппонентов был профессор Евгений Сергеевич Смирнов, заведующий кафедрой в МГУ. В свои школьные годы он учился в реальном училище в Старице, одновременно с мамой. У него было прозвище «Женя с сачком». Они с мамой не столько узнали, сколько вычислили друг друга и познакомились во второй раз. Не знаю, какие у них были воспоминания, но на банкете после защиты они веселились больше всех. После защиты я написала свою первую монографию по материалам диссертации, которая вышла в свет в 1966 г.

После этого я должна была решать, чем буду заниматься дальше (шеф нервничал). В тот период в экологии и, в частности, в почвенной зоологии развертывались эколого-физиологические исследования, направленные на оценку потоков энергии и элементов, определяющих скорость биологического круговорота и продуктивность экосистем. У меня были уже определенные представления о методах этих работ, полученные во время стажировки в Венгрии в 1960 г., где я работала у одного из корифеев этого направления — проф. Я. Балога в Будапештском университете. Но для начала нужна была приборная база и реактивы. Все это требовало времени, терпения и организационных усилий. В 1966 г. мне удалось получить место для полугодовой стажировки в ГДР, где активно развивались эти исследования, и там были хорошо оборудованные лаборатории. Я выбрала два основных места для экспериментальной работы — в Лейпцигском университете и в Музее естественной истории г. Герлитца (маленький город на стыке границ с Польшей и Чехословакией). Кроме того, у меня была еще программа ознакомления с некоторыми биологическими институтами ГДР.

Поездка эта имела для меня большое значение и в научном смысле, и в культурном, и в психологическом. Я вернулась домой, имея в голове четкую программу работ, которую потом реализовала. В Германии мне удалось попутешествовать (после ГДР я еще ездила в ФРГ) и познакомиться с великими культурными ценностями, которые, к счастью, сохранились после войны. Это — прежде всего музыкальная культура, которая процветала не только в известных концертных залах и театрах, но и любовно поддерживалась в маленьких городах на небольших концертных площадках при музеях, архивах, в кирхах. Наконец, я сбросила с себя груз тяжелых воспоминаний о том, что пришлось пережить на личном фронте, и была готова радоваться жизни.

Поездка не обошлась без мелких приключений из серии «русские за границей». До Берлина я ехала вместе с молодой дамой-физиком, которая направлялась в короткую командировку для ознакомления с институтами своего профиля. Денег у нас при отъезде не было вовсе, т. к. наше пребывание должна была оплачивать Германская Академия Наук, а рубли тогда меняли только за границей (по 30 руб.). У моей попутчицы была горсточка мелких немецких монет, которые ей кто-то подарил после возвращения из поездки. Мы благополучно приехали в Берлин и… нас никто не встретил. Мы довольно долго постояли на платформе, от горя пересчитали пфенниги, решили, что хватит на пару телефонных звонков и потащились с чемоданами искать информацию. В это время объявилась переводчица из Германской Академии Наук, которая должна была нас опекать. Она первым делом повезла нас в полицейское управление для регистрации и там перепутала наши паспорта: мне сделали регистрацию на 2 недели, а моей попутчице — на 6 месяцев, как раз наоборот. Мне пришлось идти объясняться, и офицер без долгих слов все исправил. Наконец, в отеле оказалось, что наша опекунша заказала один номер, вместо двух. Мы сильно рассердились на нее, не понимая, что это — демонстрация отношения к русским или неорганизованность, непохожая на все представления о немецкой пунктуальности. На наш вопрос, где она учила русский язык, она ответила, что работала в русском госпитале. Говорила по-русски она прилично, может быть, научилась там не только языку, но и расхлябанности?

На следующее утро мы рано ушли из отеля и отлично провели время. Деньги у нас уже были. Мы позавтракали в уютном кафе, осмотрели старый центр Берлина, сфотографировались у Бранденбургских ворот и добрели до нашего посольства. Мы должны были представиться атташе по культуре и науке, а, кроме этого, у меня было еще одно ностальгическое дело в посольстве. Там дядя Сережа встретил начало войны и провел первые тревожные дни вместе с сотрудниками посольства, не зная, что с ними будет. Старое здание посольства было разрушено во время войны и на том же месте отстроено новое. Так что в здании посольства не было теней прошлого. Но зато был двор, который служил форпостом обороны нашего посольства. За воротами стояли эсэсовцы, готовые ворваться на нашу территорию по первому сигналу, а во дворе в это время жгли посольские бумаги с участием д. Сережи. Мы осмотрели двор и вышли за ворота, где томилась наша чичеронша, поджидая нас. Оказывается, она не должна была никуда отпускать нас одних. В ГДР тогда пасли иностранцев еще строже, чем у нас. Чичеронша боялась, что мы явимся в Академию Наук одни, без ее бдительного присмотра, и вычислила наш маршрут.

Из Берлина я уехала в Лейпциг, где должна была провести первую часть своей работы. Меня сопровождала другая сотрудница Академии, которую я просила говорить со мной по-немецки. Она стала говорить так, что я едва ее понимала. Я догадалась, что она говорит на Берлинском арго, который я знала по литературе и попросила ее перейти на Hochdeutsch.

В Германии различия между диалектами земель гораздо более глубокие, чем у нас. Даже удивительно, что немецкий сохранился при этом как национальный язык. Из моих знакомых только один д-р Дунгер понимал все диалекты. Наверное, это — результат длительной раздробленности Германии на княжества. В некоторых диалектах, например на Plattdeutsch, некоторые слова не только произносятся, но и пишутся по-другому. Я пыталась читать поэзию Моргенштерна, но мне требовался для этого толковый словарь. Hochdeutsch считался официальным немецким и языком интеллигенции. Но многие люди предпочитали говорить на диалектах, хотя это, наверное, затрудняло общение немцев друг с другом. Кроме того, в те времена в ГДР была тенденция избегать общепринятых слов с латинскими корнями и заменять их немецкими выражениями, нередко длинными, сложными и смешными. Например, они избегали слова «телевизор» (TV-и), они говорили: «Fernsmphanger», почти — «Gottentotenmutter» по Марку Твену. Может быть, это была послевоенная тенденция к сохранению национальной самоидентификации, но мне это казалось комичным.

В Лейпциге меня поселили на частной квартире, хозяйка которой сдавала комнаты. Она болтала с моей сопровождающей и жаловалась, что ей не дают пенсию за погибшего мужа. Обращаясь ко мне, она сказала, что раньше никогда не сдавала комнаты русским, т. к. они едят лук и чеснок, и от них дурно пахнет (!?). Я ответила, что очень люблю и лук, и чеснок, но обедать буду в университетской столовой, так что она может не беспокоиться. Первый раунд был отыгран, пора было начинать строить отношения. Я похвалила обстановку моей комнаты в стиле начала века (много мягкой мебели и маленьких столиков), хозяйка растрогалась и сказала, что обставляла квартиру вместе с любимым мужем. Она показала мне его фотографию, на которой был изображен бравый офицер с эсэсовскими значками. Я поняла, почему ей не дают пенсию за мужа, видимо, он считался военным преступником. С хозяйкой у меня сложились в дальнейшем хорошие отношения. При отъезде она подарила мне маленький альбом рисунков Дюрера, зная, что я им восхищаюсь. Я была растрогана и не ожидала, что хозяйка так внимательно воспринимала мои сентенции по поводу того, где я бывала и что смотрела в Лейпциге.

Мои первые сутки в Германии были слишком полны впечатлениями, оставался один свободный вечер до начала работы, и я пошла погулять, куда глаза глядят. Тихая улица привела меня от дома к заднему фасаду большой серой кирхи, окруженной кустами цветущей сирени. Сквозь сирень была видна какая-то табличка на двери. Я прочитала слова Thomasschule. Конечно же, это — церковь Святого Фомы, где служил Бах, где он создал певческую школу, где сочинил Страсти по Иоанну. Стало легче на душе, я обошла храм. Это действительно была знаменитая Thomaskirche, дом Баха и место его упокоения. Двери были отворены, службы не было, кирха была пуста, лишь несколько человек молились в разных углах. Я поклонилась могиле Баха и села на скамейку, чтобы подумать и успокоиться. Это уже была моя Германия, которую я знала по книгам и отцовским рассказам и любила заочно.

На следующий день я явилась в университет, где меня встретил профессор Георг Мюллер, заведующий институтом почвоведения. Мы обсудили мою будущую работу, и он представил меня группе своих сотрудников. Это были три интеллигентные дамы, с которыми мы подружились, и они мне очень помогали и в работе, и в практических делах.

Мой рабочий план был достаточно напряженный, тем более, что там было не принято работать по выходным дням. Целыми днями я сидела в лаборатории и задерживалась до вечера. Обедать мы ходили все вместе в университетскую кантину, где за скромную плату давали комплексный обед. Я познакомилась с профессурой, и мы довольно быстро нашли общий язык.

Я с радостью убедилась, что интеллигенция в Германии и России мало отличается. В то время мы считались «читающей страной»: все читали толстые журналы и передавали их по очереди друзьям. Там тоже читали «в очередь», предпочитая книги, издававшиеся в ФРГ или в Австрии. В ГДР печатали политизированные далеко неталантливые вещи, которые невозможно было читать нормальному человеку. Меня тоже включили в очередь, т. к. я была заинтересована читать современную литературу, чтобы улучшить язык. Я познакомилась с одним продавцом, торговавшим на книжном развале, и просила оставить для меня какой-нибудь «читабельный» современный роман. Он знал, что я — иностранка, но не знал, откуда. Однажды он встретил меня широкой улыбкой и сказал, что специально для меня оставил замечательную книжку, которую расхватали за полчаса. Это был… «Das golden Kalb» — «Золотой теленок» на немецком. Пришлось купить, и я подарила его своим дамам, которые оценили юмор Ильфа и Петрова. Германия ведь тоже пережила период распада экономики и бедности в 20-х гг. Однажды мне таинственно дали почитать самиздатовскую книжку, которая была запрещена в ГДР — «Fahrkarte zu Sterne». A ведь это был «Звездный билет» Аксенова, изданный у нас в журнале «Юность» и только ленивый его не читал. Воистину, немцы все умеют доводить до абсурда!

Выходные дни я решила посвятить поездкам по Германии и успела многое повидать (Дрезден, Веймар, Альбрехтсбург, Галле и пр.). Но и Лейпциг порадовал меня своими сокровищами. В те времена Лейпциг позиционировался, как город международной ярмарки. Там был построен целый район для павильонов ярмарки и рекламировалось то, что Лейпциг служит для товарообмена между Востоком и Западом. Меня этот аспект не очень интересовал.

Но в городе, хотя он подвергался бомбежке, сохранились некоторые старинные улочки и здания, например, старая ратуша, хотя рынок вокруг нее преобразован в современную бестолковую площадь, по которой шмыгали все возможные виды транспорта. Ратуша была построена в XVI веке в традиционном барочном стиле — с башней, увенчанной короной, и балконом, с которого бургомистры обращались к народу (как в «Трех Толстяках»).

В огромной (по числу экспонатов) картинной галерее Лейпцига было большое собрание картин Дюрера, а также Рубенса и Рембрандта. Работы Дюрера меня поразили, и к ним я приходила еще не один раз. Меня поражало, что он может изобразить не просто цветок, а цветок с обломанным увядающим лепестком, а также каплю воды на цветке, которую пьет бабочка. Знакомый сотрудник этого зала проникся ко мне симпатией. Он много рассказывал про Дюрера и водил в подвал, где хранились фондовые материалы. Там мне показали большую скульптуру Бетховена из золотистого мрамора, которую почему-то не включали в экспозицию по политическим причинам (не так Бетховена изобразили). В здании музея раньше был верховный суд, и в этом суде судили Димитрова за поджог рейхстага. Зал суда сохранен, как музейный экспонат, и даже отмечено кресло, на котором сидел Геринг. Зрелище неприятное.

Большое впечатление произвел на меня Ауэрбахский погребок, где Гете задумал своего Фауста, услышав легенду о том, кто продал душу дьяволу. Погребок этот был устроен в XVI веке при пивоварне. Его первым хозяином был von Stromer, который принимал у себя в погребке своего приятеля Мартина Лютера. Там под низкими сводами пили пиво студенты, и там возникла эта легенда о докторе Фаусте. А однажды туда приехал и студент Гете с друзьями и положил начало новому явлению мировой славы. Погребок стал модным местом, и у его входа сделали довольно китчевые скульптуры Мефистофеля и Фауста. Но в 60-е гг. туда можно было прийти запросто и пообедать, а также получить в виде сувенира меню за 1 марку. Когда я была в Лейпциге через 20 лет, то места в этом погребке нужно было заказывать заранее, и мы туда не попали.

В 1813 г. под Лейпцигом было большое сражение с Наполеоном, которое известно как «Битва народов». В честь нее на старом кладбище возведен монумент в виде башни высотой почти в 100 м. Наверху башни имеется смотровая площадка, с которой видны город и пригород, где была битва. В башне замечательная акустика, и во время экскурсии там поют. В этой битве погибло 22 тысячи русских солдат, и в память этого в городе построили большую русскую церковь Святителя Алексия в 1913 г. Церковь оказалась по-соседству с ярмаркой и почти все время была закрыта. Я в нее так и не попала.

Но для меня Лейпциг — это город музыки, прежде всего Баха, а потом уже — Моцарта и Вагнера (Вагнер родился в Лейпциге и крестился в Thomaskirche). Я узнала, что по пятницам у Св. Фомы играют мотеты Баха, и при первой возможности отправилась туда. Мне посоветовали сесть на хоры, откуда лучше слышно и видно всех солистов. Я и полезла наверх по наивности. Давали Страсти по Иоанну, и партию сопрано божественно пела никому не известная, тогда еще молоденькая, Шварцкопф. А я оконфузилась: когда должен был петь хор, все встали и начали петь. Я встала, молча. Моя соседка монахиня спросила, почему я не пою, я сказала, что не знаю слов. Она подала мне листочек со словами, и мне пришлось, по крайней мере, открывать рот. Потом я объяснила, что я — иностранка и в первый раз на мотете. А, оказывается, во время мотета партию хора исполняют слушатели, которые специально садятся на хоры, и им раздают листки со словами. Тем не менее, меня пригласили приходить еще. Я и приходила, но садилась внизу.

Еще одно музыкальное открытие тоже было связано с Бахом. В городе хранилась полная фонотека Баха — все записи его исполнений и все его нотные рукописи. Хранилищем этой фонотеки был прелестный маленький дворец в стиле позднего барокко, построенный в XVIII веке одним из бургомистров Лейпцига. Бургомистр завещал свой дворец городу, и город решил устроить в нем архив Баха. В этом дворце давали летние садовые концерты. Дворец был окружен регулярным парком с клумбами и шпалерами кустов. В парке ставили садовые стулья для публики, а оркестр располагался на площадке под балконом. Если требовалась партия рояля, то инструмент подтаскивали к балкону на втором этаже при растворенных дверях. На эти концерты ходили в основном пожилые люди, любители музыки, которые знали и про концерты, и то, как найти этот дворец, затерянный в паутине старых узких улиц, по которым не ходил транспорт. Во мне тут же опознали иностранку и очень радушно приняли в свой круг. Публика там была особенная: когда я сказала, что я — из СССР, они сразу отреагировали и назвали Рихтера и Когана. Это было, как пароль-отзыв.

Я отдала дань и Вагнеру. В оперном театре во время моего пребывания давали «Лоэнгрина», заглавную партию в котором исполнял тенор из Ла-Скала с международной известностью. Театр был отстроен после войны с огромным вместительным зрительным залом, отличной акустикой. Зал был полон. Постановка была классическая (с ладьей и рыцарскими костюмами), голоса и оркестр вне критики. Опера шла с длинными антрактами. Вагнера только так и можно слушать.

Лейпциг — город Gewandhaus'оркестра. Этот знаменитый оркестр был создан в XVIII веке несколькими любителями музыки — суконщиками, которые основали музыкальное общество и оркестр. Затем этот оркестр завоевал мировую славу. Им руководил Мендельсон и другие великие дирижеры, а в XX веке — Фуртвенглер и Конвичный. Оркестр исполнял и музыку Чайковского, который сам дирижировал. В Германии мне не довелось слушать Gewandhaus — был сезон летних отпусков, но в Москве я была на его гастролях. Тогда оркестром руководил Франц Конвичный. У него была иная рассадка музыкантов, чем у нас, и в этом порядке Бетховен звучал гораздо лучше. Потом К. Кондрашин так же рассаживал музыкантов.

Из Лейпцига я ездила в Галле, где в университете работал мой хороший друг проф. Йоахим Прассе. Раньше он проходил стажировку в нашей лаборатории. Он принял меня на своей кафедре, где развивались исследования по экологии почвенных животных. Галле — небольшой, бывший купеческий, ныне университетский город без особых достопримечательностей в архитектуре. Но, если Лейпциг — город Баха, то Галле — это город Генделя, где он родился, жил и писал то, что называется «немецким Генделем», в отличие от «английского Генделя». В городе было мощное музыкальное общество, членом которого были мой друг Прассе и его отец. Гендель написал кучу разных опер, которые мало кому известны. Но в городе Галле, единственном в мире, эти оперы ставятся, и на эти представления съезжается музыкальная Европа. Постановки эти организуются музыкальным обществом, которое также издавало в то время полное собрание сочинений Генделя.

Моя работа в университете был успешно закончена, и я решила написать по ее результатам статью на немецком языке для международного журнала. В то время только начал издаваться журнал Pedobiologia по нашему направлению, который редактировался в ГДР, а издавался в ФРГ издательством Шпрингера. Время поджимало, и я сидела над статьей ночами. Статью удалось закончить, и проф. Мюллер представил ее в журнал. Я попрощалась с Лейпцигом и уехала.

Перед началом второй части моей работы у меня было запланировано знакомство с работами Германского энтомологического института, который в то время находился в Эберсвальде. Это — старейший институт, основанный Густавом Краатцем еще в 1870 г. на основе частных коллекций. В нем собрана богатейшая коллекция насекомых мировой фауны, открытая для работы специалистов из всех стран. В Институте я хорошо знала директора, который неоднократно бывал в Москве, а многие сотрудники были мне знакомы по их публикациям, так же, как и я — им. Поэтому меня встретили и приняли очень дружески, сразу дали рабочее место и разрешили пользоваться коллекциями в любое время.

В этом институте работал и главный редактор журнала Pedobiologia, и я прежде всего хотела встретиться с ним, чтобы снять все возможные вопросы с его стороны по статье. Это оказалось непросто. Он весьма подозрительно ко мне отнесся и задавал кучу вопросов по методике, которые изобличали его недоверие то ли к Мюллеру, то ли ко мне, то ли к русским ученым. В Эберсвальде его считали чудаком, но это было чудачество с привкусом провокации. Для начала он начал обращаться ко мне 'Genosse'. На мое возражение, что я предпочитаю традиционное обращение, он спросил, что разве в СССР все не так обращаются друг к другу? Я ответила, что не все, и что мы не в России, а в Германии, где нацисты называли друг друга «Genosse». И это была не единственная атака. В конце концов он утих, статья ушла при мне в издательство, и мы распрощались вполне дружелюбно. Статья вышла примерно одновременно с моим возвращением домой, и я была очень этим горда.

Я посетила еще один биологический институт, который представлял для меня скорее исторический, нежели актуальный интерес. Это — Институт изучения наследственности, основанный Э. Бауром в 20-х гг. XX века в городе Мюнхеберге, недалеко от Берлина. Институт был задуман как центр международных генетических исследований, куда могли бы приезжать ученые из разных стран. Институт представлял собой целый городок с лабораторными корпусами, оранжереями, инсектариями, с домами для приезжих ученых. В период нацизма этот институт в основном занимался расовыми проблемами («Расовый институт»). А во время моего визита там преимущественно развивались проблемы гибридизации растений. Кстати, в этом институте работал известный советский ученый биолог и генетик Н. В. Тимофеев-Ресовский в период своего пребывания в Германии.

После такого небольшого научного туризма я уехала в Герлитц работать у д-ра Дунгера. Он помог мне освоить новое оборудование и собрать материал. Мы с ним лазили по заболоченным лесам в отрогах Рудных гор около Герлитца, отбирая почвенные пробы, и он следил, чтобы я случайно не перешла границу с Чехословакией. Колючей проволоки там не было, а как раз на границе в пнях было много мокриц того вида, который был нам нужен для опытов и за которым мы охотились. Пограничники нас не поймали, зато мы наловили мокриц, и я благополучно сделала экспериментальную работу.

В Герлитце я проводила свободное время с сотрудницей Дунгера Гизелой, которая увлекалась искусством Ренессанса. Герлитц как раз представлял хороший образец архитектуры, переходной от готики к ренессансу. Городок старинный, хорошо сохранившийся во время войн, мало кому нужный, т. к. там нет никаких привлекательных ресурсов, и мало кому доступный, т. к. окружен болотами. Гизела водила меня по городу, как по музею, и эти экскурсии были очень интересны.

Мы с ней и с ее другом ездили и по окрестным городкам. В Баутцене, средневековом городе, знаменитом своей старинной готической кирхой и алтарем, вырезанным из мрамора, у нас было небольшое приключение. Пастор в сутане сразу понял, что мы — туристы и спросил, что привело нас в кирху. Когда он узнал, что я — из России, он по-русски сказал: «Сударыня, я счастлив приветствовать Вас…». А потом он пригласил нас в служебную комнату и рассказал свою историю. Он воевал в первую мировую войну, попал в плен и сидел в лагере под Саратовом. После революции пленных выпустили, и они возвращались домой пешком. По дороге останавливались, нанимались на крестьянскую работу за еду и ночлег в деревнях, где мужики воевали на Гражданской войне. Вернувшись домой, он познакомился с русским из Саратова, который был в плену в Германии и остался там, потому что его жена вышла за другого. Русский был художником и зарабатывал своим ремеслом. Они подружились и решили принять духовный сан, русский — в православной общине Германии, а немец — в католической. Русский сделал большую карьеру и стал митрополитом. Наш знакомый показал нам его парадную фотографию в митрополичьем облачении с дружеским посвящением на немецком языке. Когда мы уходили, пастор снова перешел на русский. Он сказал мне: «Душенька, будьте счастливы!».

Моя научная работа спорилась, с Дунгером и его женой сложились дружеские отношения, и я бывала неоднократно в их доме. У них было две маленькие дочки, с которыми я играла в прятки и, к удивлению своему, обнаружила, что у них такие же считалки, как у нас: «Эне бене рес, квинтер минтер жес, эне бене раба, квинтер минтер жаба» и так далее. Это — у нас. А у них начало то же, но конец другой: «…квинтер минтер фрош» (Frosch = лягушка). Считалка, наверное, пришла из Германии в Россию.

Вторую часть своей работы я заканчивала уже дома и доложила ее на Обществе почвоведов, в члены которого была принята. Ну а дальше предстояла масса работы, и я была полна энтузиазмом работать на европейском уровне.

В 1967 г. умерла бабушка Таля [Наталья]. Она хворала уже несколько лет, с трудом ходила, но сохраняла ясность ума и доброжелательность. Бабушка лежала в больнице, но казалось, что опасности не было. Поэтому ее уход был неожиданным и тяжело воспринимался всеми детьми. В этот момент как раз все были в Москве, но все, кроме Лени, отдыхали на дачах. Лене позвонили из больницы, и он примчался с печальным известием к маме в Кратово в 6 час. утра. Мы поехали в город, и все собрались у нас решать вопрос, что делать дальше. У нас было место на Даниловском кладбище, где был похоронен дед Роман. Место недалеко от церкви Св. Духа со стороны алтаря выхлопотала для деда бабушка Таня. Но наши старшие не давали себе труда навещать могилу отца. За могилой следила бабушка Таня, а ее уже давно не было на свете. Там не было памятника, и мама и д. Аркаша не были уверены, что сразу найдут наше место. Поэтому бабушку решили хоронить на новом месте — на Химкинском кладбище. После похорон мама так переживала, что я боялась за ее рассудок. Осенью мама с д. Аркашей поехали на Даниловское кладбище, отыскали могилу деда с хилым покосившимся крестом и поставили памятник. А теперь дед — снова в лоне своей семьи.

60-е годы — это время оттепели во всем — в политике, в человеческих отношениях, в искусстве, в манере поведения. Окно в мир открылось, к нам хлынуло современное искусство и литература, и у нас расцвели собственные цветы поэзии и прозы, и кинематографии, и театрального искусства. Мы разрывались между итальянским неореализмом и вечерами поэзии в Политехническом музее, между Полом Скофилдом и Таганкой, между бардовскими концертами и выступлениями лауреатов конкурса Чайковского. Мы читали журналы «Новый мир» и «Иностранку» и открывали все новые имена.

В этот период я увлекалась теннисом и играла в спортивном клубе Академии Наук. Клуб арендовал летние корты в Лужниках и закрытые — в каком-то заводском клубе. У нас в институте собралась теннисная группа, и мы летом играли регулярно, предпочитая корты в Институте физических проблем Капицы, куда нас пускали беспрепятственно. Это было близко от нашего института и очень удобно. Хотелось все успеть, и никогда больше я не жила такой напряженной и полнокровной жизнью, в которой радость узнавания нового перевешивала заботы и неурядицы, которые, конечно, были.

Пути-дороги и друзья

В 1968 г. в Москве состоялся Международный энтомологический конгресс. Участников было 5000, из них — 3000 иностранных. Это было большое событие. К науке тогда питали почтение, а энтомология связана и с медициной, и с сельским хозяйством. Конгресс курировался на уровне ЦК партии. Его президентом был назначен член-корреспондент Г. Я. Бей-Биенко. Это был один из лидеров энтомологии и единственный — партийный среди них. Моего шефа сделали генеральным секретарем оргкомитета, а меня — казначеем. Мне пришлось осваивать новое дело, которое отняло у меня год жизни. Главные заботы были с иностранцами, которые должны были платить в любой конвертируемой валюте. Деньги принимал Внешторгбанк, он открыл несколько счетов — для оргвзносов, для постконгрессных экскурсий и для коротких экскурсий во время конгресса. А я должна была разбираться в том, кто и на что прислал. Внешторгбанк надеялся, что конгрессмены сами будут заинтересованы сообщать мне, сколько и за что они прислали денег, и через какой банк. Но они, как люди научные, надеялись на свои банки. Так что приходит, например, из Манхэттен-банка пара тысяч долларов, и я неделю разбираюсь, кто прислал эти деньги. Были еще и такие оригиналы, которые мне присылали в конвертике заказным письмом валюту. А я дрожала, что меня арестуют за валютные операции. Но все кончилось благополучно. Банк выразил мне официальную благодарность за работу. Они сказали, что это — первый конгресс без финансовых скандалов, и даже пригласили к ним на постоянную работу по организации международных мероприятий.

Конгресс проходил в МГУ, открытие было в Кремлевском дворце, и я, как казначей, сидела в президиуме. На концерте в честь открытия Плисецкая танцевала умирающего лебедя. По долгу казначейской службы я знала, что арендная плата за Дворец Съездов на один вечер — 5000 руб. (со скидкой), а гонорар Плисецкой — тоже 5000 руб. (без скидки).

На конгрессе, помимо официальных секций, было много симпозиумов, круглых столов и других узких встреч, где можно было увидеть всех интересных коллег, поговорить с ними, попить кофе, а также посмотреть на великих корифеев, которые говорили с высоких трибун пленарных заседаний. Это было большое событие и для всех нас — редкая возможность познакомиться со всеми интересными людьми, которых я раньше знала только по литературе. В программе конгресса было отведено и время для посещения гостями институтов. Я принимала у себя в лаборатории некоторых коллег, работавших по близким вопросам, в том числе корифея энтомологии проф. Р. Кроусона, и это было залогом наших с ним дальнейших контактов.

Наш конгресс был очень популярным, на него приехали участники из более чем 30 стран, и присутствовали все старейшины энтомологической науки. Кто же знал, что это были последние дни свободного общения! Во время конгресса мы, члены оргкомитета, вымотались до предела: днем заседали, вечерами и ночами занимались оргделами, еще приходилось отчитываться перед кгбешниками. После закрытия выпроводили часть участников домой, часть — на экскурсии и мечтали только выспаться.

Но в первую же ночь начался кошмар. Среди ночи звонком разбудил меня шеф и сказал, что самого почтенного и самого старого участника конгресса арестовали. Это был сэр Борис Уваров, пэр Англии. Он, этнический русский и подданный Англии, был знаменит тем, что в начале 30-х гг. создал международную сеть мониторинговых противосаранчовых станций, опоясывающую земной шар. За это ему был присвоен титул лорда. Станции были и в СССР, в Средней Азии. У нас на конгрессе он был почетным гостем Академии Наук и после конгресса имел право поехать на экскурсию в любую точку Советского Союза за счет Академии. Он выбрал город Нукус в Узбекистане, где была одна из старейших противосаранчовых станций. С сопровождающим энтомологом они прилетели в Ташкент, оттуда на самолете местных линий — в Нукус. У трапа Уварова арестовали и потащили в кутузку (шпиона поймали!). Сопровождающий позвонил из автомата Гилярову, Гиляров — мне. Нужно было поднимать на ноги компетентные органы, а шеф боялся звонить из своей квартиры. Мы помчались в институт, позвонили куратору Конгресса. Все оказалось местной дурной самодеятельностью. Уварова привезли обратно в Ташкент и там торжественно принесли извинение за причиненные неудобства. Сказали, что теперь он может ехать, куда хочет, в том числе обратно в Нукус. Но старенький Уваров уже хотел только домой, в Англию. Они вернулись в Москву в субботу, а билет в Лондон был на воскресенье. Предстоял последний прощальный день с обедом в ресторане.

Но в ту ночь с субботы на воскресенье наши танки въехали в Прагу (!!). Шеф и другие наши отцы энтомологии узнали об этом рано утром, они боялись острой реакции Уварова после инцидента в Нукусе и возможности международного скандала с заявлениями прессе и пр. Они решили, что пусть сэр Уваров узнает новости о Праге в Англии или хотя бы в самолете. С утра они увезли его за город на дачу и привезли в аэропорт к отлету. Машину подогнали к трапу самолета, т. к. пэр был ВИП-персоной. Скандал не состоялся, но на следующий день шефа вызвали и заставили писать объяснение, почему иностранца вывезли за пределы города без особого на то разрешения и почему среди гостей на даче не было ни одного партийного. Так для нас закончилась оттепель.

Личная жизнь у меня не складывалась, оставалась работа, которой я увлекалась, и немногочисленные друзья, с которыми можно было поделиться тревогами и надеждами, и погрустить, и повеселиться.

В то время на нашем направлении науки происходили большие сдвиги. Экология переставала быть описательной натурфилософской наукой и обрастала аналитическими методами и инструментальными технологиями для изучения взаимодействий между разными группами организмов, между живой и неживой природой, и для оценки устойчивости природных систем к прессу техногенных нарушений. В конце 60-х гг. была разработана и принята интернациональным научным сообществом Международная биологическая программа. Наша страна приняла в этой программе активное участие и, в частности, работы нашей лаборатории оказались на пике актуальных исследований. В нашем институте начались кардинальные перемены, и в 1967 г. были ликвидированы последние остатки лысенковских времен. В название института вернулось эволюционное направление и появился новый термин — экология (Институт эволюционной морфологии и экологии). В институт пришел новый директор В. Е. Соколов, с деятельностью которого связаны последующие 30 лет нашей истории. Это — период, который вспоминается с ностальгией по тем возможностям, которые открывались перед нами. Соколова прислали к нам из университета как партийного функционера. Он выступил с перспективной программой развития института, к которой мы отнеслись сначала как к научной фантастике. Но его большие амбиции сочетались с четким пониманием задач фундаментальной науки нашей отрасли и с большими возможностями, и не только для института, но и для экологии в целом. Не прошло и двух лет, как мы оснастились аппаратурой на европейском уровне, в институте были созданы экспериментальные станции на разных широтах, и мы смогли планировать экспедиционные маршруты в любую точку. Наши экспедиционные машины с надписью «Академия Наук СССР» на ленте, опоясывающей земной шар, бороздили всю территорию страны. Эта эмблема была хорошо известна в самых отдаленных уголках страны, и наши отряды встречали с уважением к науке и готовностью помогать.

В тогда еще большой нашей стране были представлены все природные зоны земного шара, кроме тропиков. И мы получили возможность работать в тропиках Южной Америки и Африки по межправительственным договорам. В Академии Наук тогда был научный флот для работ гидрографов и океанологов, и флот этот начал обслуживать «наземные» программы по островам Тихого и Индийского океанов, на которых раньше не высаживались экологи.

Моя работа обрастала новыми задачами и возможностями. Мне нужен был материал из разных климатических районов, и я объездила практически весь Советский Союз, а позднее выбралась и в тропики Африки, Азии и Америки.

Все мои путешествия перечислять невозможно, но хочется вспомнить наиболее яркие из них. Мы исследовали адаптации почвенных организмов к экстремальным условиям температуры и влажности в природной среде. И я побывала на самой южной и самой северной окраинах нашей тогда еще большой страны.

Самая южная точка Российской империи — городок Кушка на границе Туркмении и Афганистана. В Кушке в 1913 г. был поставлен крест из песчаника, символизирующий южный предел государства. Такие кресты было решено поставить на всех четырех окраинах империи. Кажется, еще один крест поставили где-то на Дальнем Востоке, а другие не успели.

Целью поездки нашей лабораторной группы педобиологов была работа в Бадхызском заповеднике, расположенном на отрогах горного хребта Парапамиз, относящегося к Гиндукушской системе. На этой территории соседствуют саванноподобные ландшафты — фисташники и пустыня. Фисташковые рощи раскинулись на холмах, а Ер-Ойландузская впадина глубиной в 300 м занята засоленной пустыней. Здесь сохранились эндемичные растения и звери, которые не встречаются больше нигде в Евразии. Бадхыз в переводе на русский — «место, где рождается ветер». Там по осени бывают пыльные бури, приносимые из Кара-Кумов, с которыми Бадхыз граничит на северо-востоке.

Главная усадьба заповедника, откуда мы начинали свой путь, находилась почти на границе с Афганистаном в предместье г. Кушки. Она отделена от основной территории заповедника рекой Кушкой, через которую не было моста (стратегический момент). Реку можно пересечь на ГАЗ-66 зимой и летом, когда вода «низкая». Весной же, когда таял снег в горах, Кушка становилась полноводной и непроходимой. Мы старались захватить полностью вегетационный сезон в заповеднике, который длился всего 3 недели. Потом весна сменялась летом, растительность выгорала, жизнь затихала. Поэтому мы приезжали в конце марта-начале апреля во время разлива и ждали несколько дней, пока вода спадет, и можно будет переехать речку. В ожидании переправы мы общались с сотрудниками заповедника и вместе ходили в пойму реки отбирать пробы. Ходить по травянистым лугам нужно было с соблюдением техники безопасности: там много ядовитых змей. Поэтому обувались в кирзу (единственное, что не прокусывает гюрза) и шли по траве след в след. Впереди шел опытный сотрудник заповедника. На самом берегу, заросшем дроком, кипела жизнь насекомых и других мелких зверушек, чтобы потом замереть при наступлении засухи. Весной там было много грибов-сморчков гигантских размеров, которые мы собирали и жарили в казане.

В Кушке однажды мы пережили землетрясение, которое разрушило город Газли. Мы были далеко от эпицентра и в большей степени чувствовали то, что предшествовало толчку, нежели сам толчок. Мы остановились в ветхом глиняном домике для приезжих, где была одна комнатка, и дверь наружу не запиралась. Рядом с нашим домиком была усадьба рабочего заповедника — туркмена, у которого была отара овец и ослик. Овцы влезали на каменную ограду и оттуда с любопытством глазели на нас, а ослик сразу пришел знакомиться. Мы звали его Петей, и он охотно откликался. Накануне землетрясения резко потеплело, река буквально «вздулась» от воды, небо покрылось темными тучами, сверкали молнии, надвигалась гроза, и мы грустили, что дождь еще на сутки отложит наш переезд. Начался ливень, и вдруг все звери стали ломиться в наш домик. Откуда-то взялись еще и собаки, которых раньше мы не видели. Собак и овец мы кое-как выдворили, а Петя лег на пол, уперся копытами в стену и дал понять, что будет здесь ночевать. Мы так и легли спать в компании с осликом. Ночью был толчок, который мы почти не ощутили, потому что спали на полу в спальных мешках. А после толчка Петя встал, как ни в чем не бывало, ногой распахнул дверь и спокойно ушел пастись. Правду говорят, что звери чувствуют землетрясение, они беспокоятся и стремятся к людям.

В заповеднике я работала в Пули-Хатумской фисташниковой роще, ландшафт которой напоминал мне описания африканских саванн у Хемингуэя («Зеленые холмы Африки»). Ранней весной холмы Бадхыза покрыты зеленой травой, среди которой цветут эфемеры — тюльпаны, маки, высокотравье — доремы и ферулы. На этом пестро-зеленом ковре разбросаны фисташковые зонтиковидные деревья с темноватыми густыми кронами. А по холмам то и дело проносятся стада куланов или сайгаков. Куланы — единственная популяция, сохранившаяся в Центральной Азии, они очень боязливы и никогда не подходят близко к человеку. Мне даже не удалось сфотографировать кулана вблизи. А сайгаки любопытны и могут подойти и посмотреть, как копают почвенные разрезы, но угощение не берут.

У фисташек долгая жизнь, крона у них формируется полностью к 200 годам. А под кроной на земле бурлит своя особая жизнь, там постоянная тень, много влаги. Когда лезешь под фисташку, сначала нужно обстукать палкой ветви, в которых может прятаться гюрза. Это — самая крупная в том месте и самая опасная змея, которая любит заползать на деревья и оттуда нападает. Кобры и эфы, которые водятся там в избытке, ползают только по земле и не так опасны. Однажды я наступила на кобру, и она с диким шипением уползла, не подумав обороняться. В свою позу она встает, только когда видит жертву и сама нападает.

Наша группа жила на кордоне вместе с семьей смотрителя территории. У них было большое хозяйство с курами, овцами и коровами. Охраняли это хозяйство собаки-алабаи. Это — среднеазиатские овчарки. Им отрезают уши, которые страдают в схватках с волками. Алабаи — очень добрые собаки, любители ласкаться. Но, когда начинает темнеть, они перестают замечать людей и уходят за ограду кордона нести охрану. В заповеднике много волков и лис, охотников до домашнего скота. Иногда мы слышали звуки схватки, и наутро у некоторых собак были боевые отметины ночной драки.

Рано утром, когда солнце стоит еще низко и на траве роса, происходят черепашьи турниры. Весной у них брачный период, и самцы дерутся за прекрасных дам. Дама сидит в траве, а самцы бегут (!) навстречу друг другу и сталкиваются панцирями. Кто перевернется, тот побежден, и дама уползает с другим. А если никто не перевернется, то они оба расходятся, и дама остается одна.

В Бадхызе водятся лисы-корсаки. Шубка у них не такая богатая, как у наших лесных лис. В рыжем меху много серых волосков, особенно на хвосте. Однажды мы с лисой встретились «на узкой дорожке». Тропка шла над обрывом, свернуть было нельзя. Мы одновременно увидели друг друга и сели на землю. Я не сводила с лисы глаз и вытаскивала фотоаппарат из рюкзака. Лиса с любопытством смотрела на мои движения, а когда я поднесла аппарат к глазам, она прыгнула, перевернулась в воздухе на 180 градусов и удрала.

Мы ездили в впадину Ер-Ойландуз. Земля там ярко-желтая из-за высокого содержания железа. Весной пустыня «цветет»: склоны покрыты сплошным ковром маков. Когда идешь по дну впадины, по обе стороны поднимаются крутые склоны высотой до 300 м, а над ними — далекое светло-голубое от жары небо без единого облачка. На небе неподвижно зависает пернатый хищник, высматривая добычу. Если долго смотреть, можно дождаться, как он камнем падает вниз, значит, кого-то высмотрел. Впадина заставляла вспоминать «Затерянный мир» Конан-Дойля, и казалось, что в зелени прячутся допотопные звери. И действительно, вылез из кустов любопытный варан, потомок древних ящеров. Мы кинулись к нему с фотоаппаратами, но он приготовился защищаться и, пугая нас своим раздвоенным языком, снова скрылся. Трудно даже было представить, что это буйство растительности и ярких красок исчезнет через несколько дней, останется только выгоревшая желтая растреснувшаяся земля засоленной пустыни. Много позлее, когда я была в Сахаре, вспоминала Ер-Ойландуз: такая же ожелезненная желтая почва под бледно-голубым небом.

Весенняя пора в Бадхызе пролетает быстро, на глазах зеленый ковер холмов светлеет, желтеет, темные пятна фисташковых крон сильнее контрастируют с окружением. Наши объекты прячутся в почву и замирают (летняя диапауза) до осени или до следующей весны. А мы возвращаемся домой с «уловом» и начинаем обрабатывать материал, вспоминая этот удивительный край империи.

Судьба перебросила меня от жаркой пустыни к полярной. Собираемся туда же с другой компанией. Наша цель — Мыс Челюскин, самая северная оконечность материка на земном шаре. На северной окраине материка — полярная пустыня. Никто из нас еще не видел полярную пустыню. Большая часть группы уже имеет опыт экспедиционной работы в высокой Арктике. А новичков только двое — я и Виктор Викторович Мазинг, профессор Тартуского университета, геоботаник. Само путешествие в Арктику — целое приключение. Мы присоединились к ленинградским ботаникам, которые имели специальное финансирование Академии Наук для изучения природы Арктики. Все встретились в Москве и оттуда улетели в Хатангу. По дороге останавливались в Амдерме: это — военный городок с аэропортом, прилепившийся к высокой скале. Мрачные одинаковые дома под свинцовым небом. Никакого солнца, несмотря на июль. А Хатанга напомнила мне рассказы Джека Лондона о Клондайке. Все городские постройки имеют временный вид, достаточно потрепанный. Особенно ужасно выглядят улицы, которые даже трудно назвать улицами. Это скорее промежутки между рядами домов, с ухабами, ямами, заполненными жидкой грязью. А по ним ездят на вездеходах, приспособленных для болотных местностей. Ни одной легковой машины я не видела. Под стать городу его жители — мощные северные мужики, приехавшие на заработки, в куртках-алясках или просто в телогрейках. Мы тоже надели теплые куртки и меховые шапки, а на ноги — высокие резиновые сапоги, чтобы переходить улицы. В Хатанге мы должны были дождаться вертолета на Челюскин. Ждать пришлось несколько дней, чтобы сформировали вертолетный рейс. Кроме нас, летели строители с бульдозером, которых нужно было высадить по дороге в лагере геологов. Потом мы начали «ждать погоду». У нас было достаточно ясно, а на Челюскине сплошная облачность с осадками. Мы жили в гостинице, ели в городской столовой, где всегда толпился народ, висели клубы папиросного дыма и громкая разноголосица с матерком. Сходство с Клондайком поразительное, я все время оглядывалась по сторонам, ища взглядом Смока и Малыша. Мы заказывали «оленину на ребрышке» — северное блюдо, довольно вкусное. Делать было нечего, мы ходили вдоль речки Хатанги по высокому берегу, относительно сухому, и рассказывали друг другу последние прочитанные повести в литературных журналах.

Наконец, разрешили вылет, и мы улетели на север вместе с бульдозером. В лагере геологов (на пустом месте без адреса, только координаты) нам сообщили, что Челюскин закрыт, надо ждать погоду. Нас приютили и дали палатку для ночевки. Эти геологи готовили площадку для разведочных работ и занимались скорее строительством. Их лагерь был устроен очень солидно и рассчитан на долгий срок и разную погоду. Палатки их были стационарные, с полом. Они отапливались печками, в которых горела нефть. Запах был жуткий, приходилось держать открытым вход в палатку, но спать в пуховом мешке было тепло. Вертолет улетел обратно в Хатангу, и нам сказали, что, как только будет погода на Челюскине, за нами пришлют транспорт. Мы с Мазингом ходили по тундре, и он называл мне цветы, расцветающие на болотных кочках. Цветущие растения имели такие короткие стебельки, что почти не возвышались над моховым покровом. Особенно трогательно выглядели желтые цветы сиверсии, у которых лепесточки были покрыты густыми волосками. Как будто цветы оделись в шубку от холода. Погода была переменчивая: то снег, который покрывал зеленые кочки, то солнышко, которое растапливало этот снег. Все менялось по минутам.

Недалеко от лагеря жил горностай. Он выкопал для себя систему подземных ходов с несколькими выходами. Сидя у выхода, он высматривал добычу и выскакивал, чтобы ее схватить. Я решила его сфотографировать, когда он выбегает из норы, и улеглась у норы на фанерке с фотоаппаратом. Горностай очень заинтересовался аппаратом, потому что на стекле объектива играл солнечный зайчик. Он, как молния, выскакивал из норки и пытался слизнуть этот зайчик. Фото не получалось, я должна была протирать объектив, а горностай выглядывал из норки и издевался надо мной. За этим занятием застал меня прилетевший вертолет, и мы начали спешно грузиться, пока есть погода.

На Челюскине под ногами была черная твердь, которую не назовешь землей или почвой. Это была черная щебенка с антрацитовым отливом. На щебенке были разбросаны цветные пятна моховых дернинок и белые лишайники, похожие на макароны. Вот и вся пустыня. Но жизнь билась и здесь, на краю земли. Под моховыми дернинками было скопление мелкозема и растительной трухи, и там копошились наши объекты в большом изобилии. Но за пределы моховых укрытий они не выходили из-за холода.

Мыс Челюскин разделяет два моря — Карское и Лаптевых. Севернее Челюскина через пролив Вилькицкого расположены острова архипелага Новая Земля. Я слышала разговоры рыбаков на берегу: «Где ловил? — На Карском, там пусто. — Тогда пойду на Лаптевых». Оба моря в шаговой доступности.

На самом кончике Мыса поставлена каменная пирамида, знаменующая самую северную материковую точку. Мы все собрались вокруг нее и сфотографировались на память. Недалеко от этого памятника еще один — фюзеляж самолета, который разбился на Мысе еще до войны. Интересно, что за это время фюзеляж не заржавел, и краска сохранилась — слишком холодно.

На Мысе Челюскин было два самостоятельных хозяйства — полярная станция и аэропорт. Полярка представляла собой целый городок — жилые дома, метеостанция, служебные помещения, оранжереи, где выращивали овощи. Мы были постояльцами аэропорта. У них, помимо аэропортовых сооружений, было общежитие для летного состава, где нас поселили. Это был дом с электричеством, отоплением, теплой водой, столовой, где вкусно и по-домашнему кормили. Мы занимали две комнаты — для мужчин и женщин. В женской большой комнате работали и по вечерам гоняли чаи. Впрочем, вечеров практически не было. Мы застали разгар белых ночей, и при смещении временного пояса никто не мог ночью спать, работали до утра, благо солнце не садилось и свет не нужно было включать. А работы было много: мы приехали на месяц, и нужно было выполнить намеченную программу.

В середине полярного лета температура была около нуля, иногда на солнце в полдень воздух разогревался до 5 градусов, и мы изнывали от жары. Но изнывать долго не приходилось. Погода менялась каждые четверть часа. Пока сидишь на опытной площадке, уткнувшись носом в землю, ясная погода сменяется снегопадом. Поднимешь голову, а вокруг сплошной туман, и не знаешь, в какую сторону идти. Рельеф плоский, растительности почти никакой, нужно ждать, пока туман унесет ветром.

На Мысе за все годы его существования скопились тысячи бочек из-под бензина. На севере они не ржавеют. Эти бочки использовали для обозначения дорог между основными точками — между поляркой и аэропортом, между общежитием и ангаром, складом горючего и пр. В туман и пургу по бочкам можно дойти до какого-нибудь укрытия, а зимой еще вдоль бочек натягивали веревки, чтобы не унесло ветром. Летом на поверхности грунта подтаивает вечная мерзлота, и он превращается в болотную трясину. Нужно обувать высокие литые сапоги. При каждом шаге вынимаешь сапог из густой грязи. Пока сходишь на дальнюю площадку в 5 км от дома, приползаешь обратно уже без сил.

С середины лета открывается Северный морской путь, по которому ледоколы ведут караваны судов на восток. Мы застали этот момент и вместе с полярниками провожали суда, которые шли по довольно узкому проливу близко к берегу. В этот период ежедневно работает ледовая разведка по всему Северному пути. Когда самолеты разведки поднимаются в воздух, все радиостанции включают громкую связь на случай тумана. В тот сезон все запускали пленку с песнями Высоцкого. Интересно то, что полярники были уверены, что Высоцкий сидит в тюрьме, и про это даже рассказывали какие-то подробности, в частности то, что он сидит где-то на севере. Поэтому они запускали его песни, чтобы выразить свое отношение к нему и тем, кто его преследует. Вот уж, действительно, народная любовь, с которой не поспоришь.

Обратно мы отправлялись вдвоем с Мазингом. Наше путешествие домой оказалось целой эпопеей. Сначала мы летели на маленьком вертолете до Диксона. Это был МИ-8, который тащился несколько часов. В нем не было отопления, и мы окоченели далее в своих бараньих тулупах. На Диксоне билеты на самолет были только на Воркуту, и мы решили лететь туда и познакомиться заодно с Уральским севером. Урал хорошо смотрелся из самолета, а в Воркуте пришлось ночевать в гостинице, переполненной подвыпившими командировочными. Наша главная проблема была — где поесть. Целый день мы летели почти без перерыва, а в Воркуте всюду продавали, что выпить, а едой, видимо, мало интересовались. В каком-то буфете нам удалось купить копченую колбасу, которую в Москве было не достать, но хлеба не было. На диванчике в гостинице мы пожевали колбасу и решили, что утро вечера мудренее. Утром нам удалось попасть на московский рейс, где кормили, а затем мы распрощались друг с другом в аэропорту, откуда Мазинг улетал к себе домой.

В этой экспедиции мы подружились с Виктором Мазингом и после встречались и переписывались. Он был очень интересным, широко образованным человеком, крупным специалистом в своей области и знатоком истории культур разных народов. Будучи эстонцем, он прежде всего интересовался угро-финскими народами, разбросанными по всей Европе до Волги. В. М. происходил из интеллигентной семьи, представители которой в течение нескольких столетий были пасторами или профессорами Дерптского университета. Один из его предков составил грамматику эстонского языка. Кстати, раньше по-эстонски говорили только крестьяне: это был язык простонародья, а интеллигенция говорила по-немецки. Мазинг был моим гидом в Таллинне, и показал мне много такого, что не видят обыкновенные туристы. Он познакомил меня и с эстонской русскоязычной литературой того времени. Несколько книг относительно молодых авторов были очень интересны, но они потерялись на фоне целого букета произведений русской литературы, которыми все зачитывались. В. Мазинг умер в 2001 г. в 75 лет.

К середине 70-х гг. у меня накопился большой материал за годы работы. Я активно публиковала свои результаты в наших и международных журналах и докладывала на конференциях. Мои методические разработки были признаны и приняты, и пора было обобщать экспериментальные данные. В это время у меня уже появились ученики. Я задумала написать большую монографическую работу и, сократив свои путешествия, засела за нее. Книгу издали в 1980 г. («Питание почвенных сапрофагов», Москва, Наука). К сожалению, так сложилось, что книжка вышла в мягкой обложке и с компьютерным набором. Чтобы ее издали в хорошем виде, нужно было вмешательство сверху: тогда были такие порядки. Мой шеф не захотел «вмешиваться сверху». И я очень расстраивалась, глядя на изданный экземпляр на плохой бумаге. Но позднее я успокоилась: приезжая в другие лаборатории, я видела на книжных полках свою книжку, растрепанную, испещренную подчеркиваниями и понимала, что она — в работе. Позднее книжку мою оцифровали, причем не наши, а чехи. Так что я трудилась не зря.

Отправив рукопись в издательство, я стала ее переделывать для защиты диссертации. Можно было защищать и книжку, но это было организационно более сложно. Эта работа была чисто технической, однако отняла много времени. В это время ВАК начал придумывать новые правила для оформления диссертаций. Из-за мелких несоответствий пришлось дважды перепечатывать всю работу. Тогда еще не было компьютеров, а ксероксы были на учете и использовались только для официальных документов. После машинистки нужно было выправлять опечатки, вставлять латынь и пр., что вызывало раздражение.

А сама защита диссертации получилась интересной. Моими оппонентами были люди с известными именами, которые умели эффектно выступать и поддержать дискуссию. Это позволило и мне проявить свое умение защищать свои позиции и разбивать чужие. В результате все остались довольны и отправились банкетировать. С банкетом были большие проблемы. В тот момент выпивки по случаю защиты диссертаций были строго запрещены (очередной раунд борьбы с алкоголизмом): если в ВАКе будет известно, что после защиты диссертант пил с оппонентами, то диссертацию не будут рассматривать. В ресторанах не принимали заказы на такие банкеты, а, если говорили, что это юбилей, то требовали паспорт. Так что мы все приготовили в лаборатории. Гости поднимались туда маленькими группами по разным лестницам, чтобы не привлекать внимания; когда все собрались, двери закрыли изнутри, шампанское пили из лабораторных колбочек, «ура» кричали шепотом. Все это был секрет Полишинеля, но подпольный аромат празднества придавал веселья.

С защитой связан еще один эпизод, о котором стоит упомянуть. Мой коллега старшего поколения — П. М. Рафес, очень милый и образованный человек, написал мне отзыв. Отзыв был очень хороший, но автор затронул в нем один частный вопрос, который неправильно трактовал как биологическое явление (речь шла о прижизненных выделениях беспозвоночных животных). Это был хороший повод для меня показать свою эрудицию и красноречие. Но М. С. Гиляров просил меня не обсуждать этот момент. Он говорил, что у П. М. был временный заскок, он не может не знать сути этого вопроса и будет очень расстроен, если я прилюдно укажу ему его ошибку. Накануне защиты я спросила шефа, каковы будут последние рекомендации. Он крикнул, чтобы я надела замшевую перчатку на свой змеиный язык. Я поняла, что он переживает, и выполнила эту просьбу, решив, что потом поговорю с П. М. наедине. Но дня через два после защиты он сам позвонил мне и сказал, что, когда читали его отзыв во время защиты, Гиляров сказал ему на ухо: «Ты — старый дурак». Дальше он продолжал: «Я перечитал свой отзыв и понял, что я — действительно — старый дурак, и благодарю Вас за то, что Вы промолчали. Но я приду на первый же коллоквиум Вашей лаборатории и объявлю о своей ошибке». Я говорила, что это — частный вопрос и лишь 2–3 человека из присутствовавших могли им интересоваться. Но П. М. считал, что его научная честь не позволяет промолчать, и выполнил свое намерение.

Вообще непросто отказаться ученому от своей трактовки тех или иных фактов, когда новый материал разбивает построенную им гипотезу. Как раз такие казусы случаются в нашей области, когда мы имеем дело с неисчерпаемым разнообразием форм. Одних только описанных в литературе видов насекомых больше миллиона, что говорить о новых, еще неописанных. Я пыталась вспоминать случаи признания своих ошибок и насчитала всего три (известных мне) из моей области исследований. Первый, исторический эпизод — отношения между И. Мечниковым и А. Ковалевским. Оба они работали на Неаполитанской биологической станции и принципиально разошлись во мнении по поводу происхождения одной морфологической структуры у морских беспозвоночных. Они перестали здороваться друг с другом и переходили при встрече на другую сторону улицы. Но, получив и изучив новый материал, Мечников пишет Ковалевскому, что не может лечь спать, чтобы не написать, что он был неправ, а Ковалевский — прав, и он признает свою ошибку. Они продолжали не кланяться, но истина была установлена, и письмо это сохранилась в архивах. Второй случай касается очень уважаемого мною классика в области морфологии и филогении насекомых англичанина Снодграсса (Snodgrass), который занимался происхождением насекомых. В своей последней из 6 книг он написал, что читатель найдет несоответствие тому, что он утверждал ранее, и он не будет оправдываться, а просто приведет доказательства своей новой концепции на основе нового изученного материала. Третьим был наш зоолог, известный филогенетик проф. Д. М. Федотов, который в предисловии к своей монографии написал, что ошибался в трактовке происхождения одной группы червей и здесь исправляет свою ошибку. Со стороны может быть смешно, что копья ломаются из-за мало кому известных организмов, но ведь речь идет об истории жизни.

После защиты диссертации я продолжала свою жизнь в прежнем темпе — с чередованием экспедиционных поездок, экспериментальной работы и участия в конференциях разного ранга.

Домашняя жизнь тоже шла в устоявшемся сезонном ритме. Весной мы выезжали на дачу, и мама там проводила летние месяцы. Мы прожили в Кратове на съемной даче более 20 лет. Дача принадлежала еврейской семье, очень безалаберной, олицетворявшей сразу все еврейские анекдоты. Но, в целом, это были очень симпатичные люди, особенно хозяйка Розалия Яковлевна, которая подружилась с мамой. Она заботливо относилась к маме, и я благодарна Р. Я. за то, что она присматривала за мамой, когда я уезжала в экспедиции. Дача была довоенная с участком в пол-гектара, занятым густым сосновым лесом, в котором весной расцветали ландыши. Хозяева были довольно беспомощны и не заботились о том, чтобы вырастить на своей земле что-нибудь. На солнечном пятачке у них была пара грядок, на которой росла какая-то хилая зелень.

Мама пыталась заняться сельским хозяйством, и наши хозяева охотно выделили ей кусочек земли для грядок и для клумбы. Но земля там была очень бедная и нуждалась в окультуривании, а у меня не было желания и времени ее удобрять. Поэтому на грядках рос только лук и укроп, но зато на клумбе царствовали лилии и гвоздики. Мама жила на даче до начала августовских дождей, а я приезжала в пятницу на выходные дни. Суббота уходила на хозяйственные дела, а в воскресенье мы с мамой ходили в лес за грибами (можно было набрать на жарку), либо я отправлялась на берег речки Хрипани, заросший ольшаником, и там читала и загорала.

В Кратове снимали дачу и Зоины родители, которые растили внучку. Зоя и Леня удирали в свои байдарочные походы, и мы с ними на даче виделись урывками.

В первые годы нашего житья на даче в поселке сохранялись старые обычаи дачного бытия. Вечером на закате солнца дачники прилично одевались и гуляли, любуясь красивыми цветниками на участках и архитектурными изысками. Дачники фланировали по просекам маленькими группками и раскланивались с встречными соседями. В нашей правой части Кратова были две необычные дачи. Одна принадлежала известному в Москве профессору медицины — Жаке. Дача была бревенчатая, украшенная глухой резьбой в духе иллюстраций Билибина к русским сказкам. Вторая необычная дача принадлежала писателю Всеволоду Иванову. Это было кирпичное высокое здание в форме маяка, почти без окон. «Маяк» был побелен и выглядел немного дико среди леса, в котором старые елки были выше верхушки маяка. Мама любила участвовать в этих гуляньях вместе с хозяйкой. Но в последние годы эти прогулки в стиле ретро были прекращены появлением на улицах фырчащих мотоциклов с выключенными глушителями. Молодежь из соседнего совхоза обзавелась мотоциклами и проносилась по тихим просекам под лозунгом «знай наших!». Грохот мотоциклов и пыльные шлейфы вымели с улиц пожилых дам в изящной обуви и заставили владельцев дач строить высокие заборы.

Отпуск у меня приходился на осень-зиму. Я не стремилась на пляжи, т. к. солнца хватало и в экспедициях. Хотелось домашней неспешной жизни. Нередко мы проводили отпуск вместе с моей ленинградской подругой Таней Платоновой:[14] либо она приезжала ко мне, либо я — к ней. В Москве мы все время куда-то спешили, чтобы успеть встретиться и поговорить с кучей добрых знакомых, а на культурную программу не оставалось времени и сил. Самовар не сходил со стола, а мы не успевали выспаться.

В Питере распорядок был другой: мы мало с кем встречались и ходили в театры и на концерты. Благодаря Тане, я посмотрела в Питере все спектакли, которые «были на слуху», в том числе молодого Смоктуновского в роли Мышкина. Про него говорили тогда, что он — актер одной роли. Как все ошибались! Но это было очень давно.

Танин дом на Большой Садовой примыкал к заднему фасаду Филармонии. И мы часто ходили туда по входным билетам и садились на диванчики за колоннами, откуда было хорошо слышно. Таня с семьей жила в старом доходном доме с двором-колодцем. Мне очень нравилась ее квартира с высокими потолками, тонущими в полумраке питерских сумерек, с подсобными комнатками буфетной и гардеробной и с ванной, которая топилась дровами. Все, как в 19-м веке. Мы обитали в ее комнате по бокам от кабинетного рояля. На стене висел большой гравированный портрет молодого Моцарта без подписи автора. Такого портрета я больше нигде не видела. Таня отказывалась играть, хотя училась музыке. Мы с ней слушали пластинки высокого качества, которые она привозила из-за Рубенса и которые ей дарили ее друзья. Таня особенно любила Рихарда Штрауса, который почему-то был у нас запрещен, и эти пластинки она ввозила контрабандой.

В 70-х гг. многое было под запретом, например, «Всенощное бдение» Рахманинова. Но мне удалось его прослушать именно в этот период. В Питере было разрешено одно исполнение хору Минина под названием: Опус № 37. Тане достали один билет, и она подарила его мне. Концерт был в капелле им. Глинки. Народа оказалось вдвое больше, чем мест. Сидели на ступеньках, на перилах и на полу. Впечатление было потрясающее. После концерта я возвращалась домой через канал Грибоедова, на льду которого ветер завивал снежные круги. В ушах еще звучали траурные всплески хора, было ощущение страха, что вдруг начнется война. Я вспомнила, что есть картина Шагала «Всенощная Рахманинова». На ней изображена плачущая Богородица в зеленоватых тонах. Картина была подарена Михоэлсу. Я видела эту картину у его вдовы.

В Питере с утра я отправлялась бродить по улицам и музеям, куда ноги ведут. Ноги приводили меня к интересным местам, отмеченным в литературе и отсутствовавшим в путеводителях. Иногда я даже служила экскурсоводом для Тани. По вечерам мы, если оставались дома, бесконечно болтали и пили кофе, чтобы не заснуть. Для меня добывали самиздатовские книжки, которые давали «на одну ночь». В Питере с этой литературой было легче, чем в первопрестольной. Приходилось читать действительно ночью, т. к. днем было некогда.

В наших блужданиях по Петербургу и окрестностям мы погружались в 19-й век, и, приезжая в Москву, будто возвращалась из другого времени. Но и в Питере действительность напоминала о себе. Однажды я приехала очень ранним поездом и шла к Таниному дому, который стоял между театром Комиссаржевской и универмагом. Издали в утренних сумерках я увидела толпу людей, похожую на демонстрацию или митинг. Они стояли на Площади искусств и некоторые держали плакаты на высоких палках. Я решила, что сейчас появится милиция, их начнут разгонять, и пробиралась по стенке к парадному. Оказалось, что это — очередь за коврами. Люди пришли отмечаться, а на плакатах были обозначены городские районы. Каждый мог претендовать на ковер только по своему местожительству.

Таня — типичная петербурженка с глубокими корнями в этом городе. Ее мама имела родственные связи с семьей Гиппиус. Про Зинаиду все знают, а про ее сестер Татьяну и Наталью — почти ничего не известно. Татьяна была художница, она иллюстрировала «Балаганчик» Блока, ее иллюстрации появляются на музейных выставках. У Тани висели два пейзажа Татьяны Гиппиус, написанные акварелью. Сестры после революции остались в России. Они жили в Пскове и бедствовали, т. к. были лишенцами по социальному происхождению. После войны им стало еще труднее, т. к. они имели минус за то, что были на оккупированной территории. Таня с мамой ездили к ним и привозили продукты. Сестры были уже старенькие и не работали. А Зинаида им никогда не помогала и не интересовалась ими. Танин папа был архитектором, он погиб во время войны. Таня с мамой в начале войны оставались в блокадном Ленинграде, пока их не вывезли оттуда. С того периода у Тани были проблемы с сердцем и давлением. Таня скончалась от инфаркта в ночь на 1 января 1991 г.

В своем институте и в нашем узком дружеском кругу Таня занимала особое место. Она строго относилась ко всякому нарушению коллегиальной и человеческой этики, будучи сама безукоризненной в этом отношении, и ее реакция на поступки людей и события служила для всех окружающих лакмусовой бумажкой. В оттепель 50–60 гг. выяснились некоторые ранее скрытые неприглядные моменты поведения отдельных сотрудников, работавших вместе с нами. И мы все тогда были особенно чувствительны к малейшему отступлению от понимания порядочности в высоких традициях 19 века. Наверное, мы были максималистами и слишком критичными, но это была естественная реакция на необходимость молчания в предыдущие годы.

Как-то сложилось так, что все мои друзья, кроме Зои и Лени, были ленинградцы. Самая «старая» дружба была с Олегом Леонидовичем Крыжановским.[15] Мы с ним познакомились и подружились в 1960 г., во время поездки в Венгрию. Я должна была ехать на стажировку в Будапештский университет, но по правилам госбезопасности кто-то должен был присматривать за мной. Для этого выбрали О. Л., который был партийным и фронтовиком, значит, «ответственным товарищем». А он, в свою очередь, был рад поработать в Музее естественной истории Будапешта, где была большая коллекция жуков его группы. Мы поселились в отеле Геллерт в Буде, и у нас сразу установился режим нашей жизни, который удовлетворял обоих. Завтракали мы в маленьком кафе и обязательно брали пирожное. Мы с О. Л. были сладкоежками, а в кафе было неисчислимое множество сортов пирожных, и мы решили перепробовать все, что и удалось за наше пребывание. Потом мы шли пешком через мост при любой погоде и расходились по точкам работы, которые были расположены в университетском квартале. Обедали мы в профессорской столовой вместе с нашими венгерскими кураторами. Нам с О. Л. повезло, и мы познакомились и поработали вместе с замечательными учеными, с которыми и он, и я впоследствии поддерживали хорошие отношения. Мой куратор — проф. Януш Балог был широко известен как эколог и специалист по почвенным клещам. Он работал вместе с женой, которая ему помогала (без зарплаты!). Они радушно приняли меня, и мы быстро нашли общий язык, хотя Балог негативно относился к нашей политике и поминал недобрым словом 1956 год. Я просила обсуждать эти вопросы с О. Л., и Олег служил громоотводом, когда Балог заводил нервные разговоры. Впрочем, он вскоре понял, что мы оба далеки от политики. С О. Л. они без конца обсуждали спортивные события, а мы с Юдит в это время ходили по магазинам. Моя работа с Балогом дала мне очень много в отношении овладения методами, актуальными для того времени, и эти знания очень пригодись мне впоследствии. Куратор О. Л. — Золтан Касаб специализировался по таксономии жуков и работал преимущественно в юго-восточной Азии, где открыл много новых для науки видов. Касаб впоследствии стал академиком Венгерской АН. Он был очаровательный человек, большой знаток и любитель музыки, и, когда потом он приезжал в Москву, мы с ним обязательно посещали консерваторию.

По вечерам после работы О. Л. заходил за мной в университет, и по дороге домой мы покупали что-нибудь на ужин. За ужином пили вино и бесконечно говорили о литературе и энтомологии. Все вина нам перепробовать не удалось, но выпито было много разного. О. Л. был очень интересным собеседником. Он знал кучу всего из разных областей, помимо своей специальности. Да и по зоогеографии он преподал мне в Венгрии полезные сведения, которые потом я использовала, ссылаясь на его книжку, опубликованную в 60-х гг. У О. Л. была замечательная память, он знал наизусть кучу стихов и прозаических отрывков, которые читал за ужином. Он был женат на дочери известного драматурга Евгения Шварца («Голый король», «Каин XVIII», «Дракон»), у которого была огромная библиотека. О. Л. вытаскивал из этой библиотеки редкие издания. Он особенно интересовался нашей литературой начала 20-х гг., очень интересной, но мало известной, потому что многие стихи и книги после войны не издавались и замалчивались. Наши научно-литературные вечера затягивались допоздна, и мы оба с удовольствием вспоминали потом наши посиделки.

Мы встречали в Будапеште Рождество. Днем в сочельник все поздравляли друг друга, дарили подарки, и устроили для нашей компании праздничный обед с вином. Рождество там празднуют в семейном кругу, а мы с Олегом решили пойти гулять по ночному городу. Мы надеялись на какое-нибудь приключение, потому что, как известно, черти перед Рождеством безобразничают. Рождественская ночь в тот год была с легким морозцем, мы бродили по безлюдному темному городу и, по очереди, читали наизусть Евгения Онегина. Небо было ясное, с редкими звездочками. Мы высматривали чертика на помеле, но он не появился. Зато мы встретили замерзшего иностранца из южной страны, который спросил, где можно поесть. Мы сказали, что нигде, и ушли в свой отель. Там мы открыли бутылку вина и встретили Рождество.

Олег был москвич по рождению, он часто приезжал в Москву, где жила его мама, и всегда заходил к нам. Когда его мамы не стало, они с Наташей (женой) останавливались у нас. И снова начинались бессонные ночи за интересными разговорами. В свои 75 лет Олег перешел в консультанты. В свободное время он начал писать книгу о Московской энтомологической школе, которая сформировалась в самом начале 20-го века. Это был сборник очерков об энтомологах, из которых большинство он знал лично. Приезжая в Москву, Олег жил у меня (Наташи уже не было), собирал материал в архивах Зоологического музея и интервьюировал тех, кто располагал интересными данными. В конце он устроил громкую читку своего опуса в Московском обществе испытателей природы. Пришло очень много народа, все были в восторге, но выяснилось, что существует еще достаточно много материалов, которые нужно включить. О. Л. уехал в Питер дорабатывать рукопись, но не успел ее закончить. Он скоропостижно умер 15 июня 1997 г.

Одного я все-таки простить Олегу не могу. В детском возрасте родители отправляли его отдыхать в Коктебель к Волошину вместе с младшим приятелем Костей Эфроном, племянником М. Цветаевой. Но, ни тот, ни другой ничего не помнили, кроме жуков. Каких людей прозевали! Почти весь Серебряный век! Зато его «нашел» другой мой друг — Виталя Танасийчук.

С Виталием Танасийчуком[16] познакомила меня Таня Платонова на Энтомологическом съезде в 1959 г. Они оба учились в аспирантуре Зоологического института в одно время и принадлежали к одной компании молодежи. Знакомство было «светское», но вскоре мы встретились с ним на просеке в Воронежском заповеднике. Оба приехали туда для полевой работы. Он был с сачком, а я — с лопатой. Он сказал, что сегодня — день гибели Н. Гумилева. Мы сели на пригорок и начали вслух читать стихи Гумилева, которые были под запретом, но мы их, конечно, знали. Тогда стало понятно, что «мы — одной крови», как писал Р. Киплинг. Мы встречались редко и чаще — в экспедициях, чем в столицах. В основном наши отношения были эпистолярными и такими оставались до конца. Благодаря этой переписке, я сохранила способность писать письма. Виталя писал мне после каждой своей поездки. Он исколесил всю нашу страну, побывал в Северной Америке и Южной Азии, забирался на Памир. Мы пересекались с ним редко, в основном на пересадках и переездах, потому что у него была маршрутная работа, а я работала на стационарах.

Виталя был разносторонне талантливый человек, ученый и писатель. Его отец (гидробиолог по специальности) был директором Ленинградского зоопарка. Он был арестован в начале 30-х гг. и сослан в Астрахань на рыболовную станцию. Жена с маленьким сыном последовала за ним, и они разделили судьбу спецпереселенца. В память о своих родителях, Виталя написал очерк «Дорога в Джурун и обратно (Мемуары XX века)» об их жизни в ссылке.

После преодоления разных перипетий, во время оттепели Виталя поступил в аспирантуру Зоологического института, в котором работал до конца жизни. Виталя занимался одной группой насекомых — мух-серебрянок, которую фактически открыл для науки, описав 90 % видов этой группы.

Он увлекался фотографией, в том числе подводной, и сконструировал приставки к фотоаппарату для съемок под водой. Нырял он в Коктебеле в начале 60-х гг., и там познакомился с вдовой М. Волошина Марией Степановной. Она отдала ему фотопленки Макса, снятые в начале века. Виталя сделал фотографии, и, чтобы всех идентифицировать (М. С. уже не было на свете), ему пришлось обращаться к Анастасии Цветаевой, которая была еще жива, и к литературоведам. Он интересно рассказывал о своем визите к А. Цветаевой. У нее в комнате на шнурке висело ухо, отбитое от статуи Сталина в Тбилиси. Сделанный им альбом с портретами многих представителей Серебряного века хранился у него, а второй экземпляр он передал в Пушкинский дом. Мне он подарил портрет молодой Марины Цветаевой, которой мы оба увлекались.

Виталя замечательно писал в научно-популярном жанре — маленькие истории для детей, статьи в журнале «Наука и жизнь», потом написал две большие книги («Невероятная зоология», «Цокотуха ли муха?»), которые разлетелись среди читателей разных возрастов. Его отец еще до революции участвовал в экспедиции Российской Академии Наук в Южную Америку, целью которой было знакомство с растительным и животным миром американских тропиков и пополнение коллекций. Все участники вели дневники, но никто из них не успел их обработать по разным причинам. Дневники хранились в Зоологическом институте, и Виталя решился их расшифровать и обработать. Через несколько лет он написал книгу «Пятеро на Рио-Парана» (2003) по этим дневникам.

Виталя давно и серьезно болел, с трудом двигался и дышал. Сидя дома, он упорно работал и много писал в научно-популярном и мемуарном жанрах. Мы с ним почти каждый день общались по скайпу. В мой последний приезд в Питер в 2012 г. мы проводили веселые вечера с ним и его очаровательной женой Дорой на их тесной кухне, и у Витали были большие планы на последующие годы. А 4 декабря 2014 г. он ушел из жизни. Это был мой последний друг, с которым связана моя молодость.

Конец века

Длина столетий не совпадает с календарем. 19-й век в Россию пришел вместе с Наполеоном в 1805 г., а закончился в 1914 г. с первой мировой войной. XX век начался поэтому позднее, но и закончился раньше времени. Новое столетие в мире ознаменовалось приходом в нашу жизнь интернета и социальных сетей. Компьютеры изменили и способ распространения новостей, и способ работы, и даже язык общения людей (появился языковый мусор в виде лайков, смайликов и т. д.). У нас в стране XX век кончился с развалом империи и привычного образа жизни.

А у меня конец века совпал с уходом из жизни старшего поколения. В 1983 г. умерла мама. За год до этого она начала слабеть, и никакие медицинские усилия с этим не справлялись. Мама сначала перестала выходить из дома, потом перешла на постельный режим. У нее был микроинсульт, нарушилась память и речь и начались проблемы с питанием. Мне удалось с помощью М. С. Гилярова устроить маму в академическую больницу, где ее поддерживали. Но через две недели она скончалась 26 марта 1983 г.

За год до мамы умер К. В. Арнольди, он был ее ровесник. Почти до конца он сохранял бодрость и работоспособность. Его семья жила в нашем доме, в соседнем подъезде, и мы часто виделись. После себя он оставил ценнейший энтомологический материал и рабочие дневники от начала своей деятельности. Дневники представляли большую ценность, потому что позволяли понять изменения границ ареалов насекомых за период жизни одного поколения людей. Материалы были переданы в Зоологический музей.

В 1985 г. неожиданно скончался мой шеф М. С. Гиляров. Недавно он отпраздновал свой 70-летний юбилей с большой помпой, с торжественным заседанием, делегациями от союзных республик и пр. Все веселились, и ничто не предвещало перемен. Перед этим у него обнаружили вялотекущее заболевание крови, которое даже не требовало специального лечения, а только наблюдения. Но в Кремлевке, где он состоял на учете, его предложили быстро вылечить и за две недели исправили формулу крови, но при этом вышибли иммунитет и весь кальций из крови. При первом же выходе на улицу М. С. простудился, у него началось воспаление легких, от которого его не смогли спасти. Он умер 2 марта 1985 г.

В последние годы жизни М. С. мало занимался наукой, он был членом президиума АН и перегружен организационной работой. Но мы были «под его крылом», что позволяло заниматься исследованиями, не думая о возможностях. С уходом шефа вся биологическая наука понесла большую потерю: шеф был одним из последних академиков с энциклопедическим образованием, с широкими интересами общебиологического значения, признанный и почитаемый международным научным сообществом. А мы потеряли учителя, с которым начинали свой путь, и руководителя, который был нашим щитом.

После похорон встал неизбежный вопрос о судьбе лаборатории. Лаборатория была сильная, со зрелыми специалистами и молодежью, с большими перспективами. На нее, конечно, нашлись охотники — из людей, которые раньше работали в лаборатории, но, по разным причинам, ушли. Мы не желали «варягов», понимая, что они будут менять курс и при этом будут кадровые и тематические потери. Мои коллеги решили «кликнуть меня на царство». Шеф вел созданное им направление изучения географических закономерностей формирования животного населения почв, а я, работая вместе с ним по этой тематике в прежние годы, владела методами обработки и анализа материала. Это направление нужно было сохранять и развивать, т. к. оно стояло во главе нашей научной школы. Мне не очень хотелось отрываться от своей экспериментальной работы, кроме того, я понимала, что переход на новую должность будет связан с новыми несвойственными мне обязанностями.

Но и отказываться было нельзя, мотивы самосохранения перевесили. Директор назначил меня временно исполнять обязанности, дав полгода, чтобы доказать свою «жизнеспособность» без шефа. Конечно, в мой адрес полетели камни в виде неких писем с упоминанием 5-го пункта, но время было уже другое, начинался декаданс партийных устоев.

Шеф перед самым своим концом задумал организовать международную конференцию по почвенной зоологии, но успел только получить разрешение высоких инстанций. Мне нужно было провести эту конференцию и осилить все сопутствующие хлопоты без поддержки сверху и при наличии мелких препон, которые чинили «варяги». Коллеги мои от души мне помогали, и мы все понимали, что решается наше будущее. В результате конференция прошла успешно,[17] жизнеспособность была доказана, и через полгода я докладывала на Ученом Совете перспективную программу развития лаборатории.

Новая моя должность совпала со временем больших перемен, когда рушилась старая система базового финансирования науки и начались конкурсы по получению грантов из фондов и программ. Все это абсолютно не соответствовало моим интересам и опыту работы, да и карьерных желаний у меня не было. Но осознание того, что я была у истоков нашей отрасли науки и участвовала в ее становлении, заставляло помнить свой долг и тратить время и силы на поддержание работ лаборатории и сети связанных с ней рабочих групп по всей стране. Ко всем финансовым проблемам добавлялись политические катаклизмы.

А в чисто научном плане в 80-х гг. еще была возможность разворачивать новые проекты, и мы сосредоточили свои усилия на развития горной экологии, мало затронутой у нас в стране, но представляющей большие перспективы при наличии богатого разнообразия горных систем Кавказа, Средней Азии и Сибири. Мы начали с Нагорного Карабаха со стороны Азербайджана (где были мои аспиранты) и северного Тянь-Шаня со стороны Иссык-Куля. Я снова окунулась в полевую работу и экспедиционную жизнь. Горная экология была наиболее продвинута в Австрии, в Альпах, где наблюдения за динамикой высокогорных сообществ велись с начала 30-х гг. Я обратилась к своему старому приятелю академику Герберту Францу, который возглавлял эти работы в Альпах, с предложением организовать совместные работы по сравнительному изучению Альп и Кавказа, систем сходного орогенеза. Мы с ним сформировали интернациональную группу, в которую входили русские, австрийцы, венгры и итальянцы; специалисты набирались по комплементарному принципу, чтобы не было конкуренции. В 1989 г. мы должны были работать на Кавказе, в 1990 г. — в Альпах, чтобы сравнить экосистемы высокогорий. На Кавказе были выбраны три точки в направлении запад-восток (Казбеги — Эльбрус — Внутренний Дагестан), что позволяло проследить влияние нарастания климатической континентальности. Во всех местах были станции академических институтов, на которых мы базировались, и нам помогали наши коллеги из этих институтов. Так что в целом в этой масштабной экспедиции было задействовано много специалистов и несколько институтов.

Начало работы совпало с драматическими событиями в Тбилиси. Там была студенческая демонстрация, которую разгоняли солдаты с помощью саперных лопаток, были жертвы. Весь город возмущался, и весь гнев падал на всесоюзное начальство и на русских вообще. А мы должны были лететь в Тбилиси и начинать оттуда свой маршрут. Когда мы в Шереметьеве увидели наших зарубежных коллег, пришли в ужас: они были в полевых костюмах с огромными рюкзаками, из которых торчали ручки саперных лопат. Во избежание эксцессов мы запаковали саперные лопаты отдельно. В Тбилиси все сошло благополучно. Грузинские друзья устроили застолье в чьем-то доме в старом городе, но в тостах и разговорах звучали ноты обиды порабощенного народа. Это было для нас ново и непонятно. Мы с облегчением уехали в Казбеги на биологическую станцию Грузинской Академии Наук. Там мы работали под линией снега, доезжая до храма Святой Троицы на «козле», потом поднимались пешком. Наш самый старый участник экспедиции, 82-летний Франц был самым неутомимым. Я просила одного нашего молодого сотрудника сопровождать старого академика и помогать ему. Но получалось так, что молодой задыхался на высоте, и Франц говорил ему: «Вы отдохните, а я пока поработаю».

Наши бравые австрияки решили подняться на Казбек и уговорили меня и Франца разрешить им подъем. Против всех правил, но, зная, что они — опытные альпинисты, мы разрешили. Они ушли, одетые в термокостюмы и со спальными термомешками. Ночь мы не спали, смотрели, не загорится ли фальшфейер, а у храма дежурили инструкторы со снаряжением. На следующий день они благополучно спустились, сказали, что водрузили австрийский флаг и наловили на снегу насекомых.

У меня была заложена еще в предыдущие приезды опытная площадка на горе Крестовой, и я посещала ее в каждый мой приезд в Казбеги. Там я всегда вспоминала Лермонтова: «… холм, покрытый пеленою снега, на его вершине чернелся каменный крест, и мимо его вела едва-едва заметная тропа, по которой проезжают только тогда, когда боковая завалена снегом… На кресте написано крупными буквами, что он поставлен по приказанию генерала Ермолова, а именно в 1824 году».

На горе ничего не изменилось со времен Лермонтова. Та же тропа, по которой уже не гоняют овец, но она не заросла. По ней не ездят, потому что боковая дорога забетонирована и по ней можно проехать в любую погоду. И крест стоит, как раньше, но на табличке можно различить только 1824 год и больше ничего. Видимо, Лермонтов близко к кресту не подходил.

Следующая точка работы была в Приэльбрусье на станции Института горной экологии. Но все наши участники, особенно иностранцы, захотели залезть на Эльбрус, чтобы утвердить свое верхолазное достоинство. Мы поднялись до перешейка между двумя вершинами (3800 м), но все были разочарованы, потому что на Эльбрусе трудно найти место, не истоптанное туристами. Ни о каких сборах и речи не было: всюду смотровые вышки и праздношатающиеся с фотоаппаратами. Зато на стационаре нас встретили низкотравные альпийские луга, по которым никто не катался на лыжах и не ходил, кроме редких овечьих отар. Мы собрали там интересный материал, и наш экспедиционный отряд видимо был последним, который проводил там большие сборы растений, животных и почвы. К сожалению, через несколько лет в этом месте был бой с чеченским отрядом во время первой Кавказской войны, с применением тяжелой артиллерии. Станция была разрушена, земля перепахана снарядами. Восстановятся ли эти экосистемы, узнает только следующее поколение. В Дагестане мы работали на стационаре Прикаспийского института биоресурсов Куруш на высоте более 3000 м, на вершинах, где нет снеговых шапок. Альпийские луга отличаются там невероятной пестротой растительности и насекомых, связанной с разнообразием горных пород. Наши гости ползали до изнеможения по горным склонам, а дагестанские коллеги ходили, как ни в чем не бывало. Здесь произошел несчастный случай: молодая сотрудница-дагестанка пошла одна в горы (что было нарушением техники безопасности) и свалилась в пропасть с каменной осыпи. Мы искали ее два дня и нашли с помощью пастухов. К счастью, она была жива, а среди нас был итальянец, который имел диплом медбрата, и он профессионально обработал ее раны. Девушку отвезли в больницу и спасли. Но тогда мы сильно перепугались.

На следующий 1990 год мы вчетвером уехали в Тироль. Мы начали с Инсбрука, где было совещание по почвенной зоологии. Оттуда мы поднимались в Stubaital — высокогорную долину, окаймленную горами с ледниками на склонах. Это — излюбленное место горнолыжников, но летом, когда мы туда попали, там было безлюдно, и альпийские луга радовали нас своими скромными цветочками. После совещания мы уехали в маршрут и посетили два австрийских стационара в субнивальной зоне Тирольских Альп, где были сделаны классические работы по Альпам и отработаны количественные методы исследования продуктивности высокогорных экосистем. Стационары меня несколько разочаровали. Это были просто приюты, чтобы переночевать и укрыться от непогоды. Собранный биологический материал сразу увозили в лаборатории, а метеонаблюдения велись там в определенные периоды, когда завозили оборудование, и снимали данные челночным способом. Причина этого — небольшие расстояния и хорошие дороги. Там оценивают расстояние по часам езды на машине, а мы — по часам авиаперелета, поэтому у нас другие принципы организации стационаров. Мы заехали в высокогорную долину Pilztal, над которой высится самая высокая вершина Тироля — Waldspitze — 3700 м. В конце нашего путешествия мы спустились в Зальцбург, где я читала лекцию в университете по закономерностям зональных изменений почвенных биосистем. Мы построили планы будущей работы, которым не суждено было сбыться из-за политических изменений в нашей стране и в Академии Наук.

Горная тематика у нас продолжилась, но уже в другом составе и на другом полигоне.

В начале 90-х гг. по инициативе поляков был создан Международный экологический центр, в который входили Польша, Германия, Чехия, Россия и Украина. Основой работ была оценка техногенных загрязнений в Восточной Европе и на Балтике. В это время объединилась Германия, и на востоке страны оказался целый ряд предприятий с токсичными выбросами, которые оказывали трансграничное воздействие на качество воды, воздуха, почвы соседних стран. Так как мы имели опыт работы в горах, нам предложили работать в Судетах. Судеты — первый барьер в Европе на пути воздушных потоков, идущих от Атлантики и набирающих грязь из всех стран в определенном широтном коридоре. Судеты — невысокие горы, но на них хорошо выражена высотная поясность, а по возрасту они сходны с Уралом. Мы проработали там 5 лет и провели ряд исследований, результаты которых были опубликованы и даже упомянуты в выступлении тогдашнего президента Польши Квасьневского как пример успешной научной кооперации.

Во второй половине 80-х гг. в нашу лексику вошли такие понятия, как перестройка, гласность. Все мы внимательно слушали по телевизору политические дебаты, замечали, что из магазинов исчезают продукты и вещи повседневного спроса и надеялись, что вскоре все успокоится и будет хорошо. Все эти вопросы бурно обсуждались и дома, и в лаборатории. Кое-кто высказывал скепсис, но уж очень хотелось демократических перемен. Мы прислушивались к голубому экрану, откуда не сходил элегантный Собчак в твидовом пиджаке, который эффектно разбивал доводы апологетов коммунистического будущего с их надоевшим суконным языком. («Боже, какими мы были наивными!»).

В 1991 г. я отдыхала на даче в Аникеевке с Галей и Толей. Августовским утром я услышала сообщение ГКЧП в терминах, напоминающих не то, что застойные, а сталинские времена. Я буквально свалилась с лестницы и столкнулась с Галей, которая мчалась ко мне, чтобы сообщить новости. Одновременно с официальным сообщением о «нездоровье» Горбачева были заявления рабочего и колхозницы о каких-то беспорядках с просьбой к правящему комитету их прекратить. Это было страшновато, и ничего не <было> понятно. В телевизоре плясали маленькие лебеди, радио повторяло одно и то же. Наконец прорезалось Эхо Москвы, которое сообщило, что на Манеже собралась оппозиция. На третий день мы поехали в Москву, где уже праздновали победу демократии, ходили с триколором, и все радовались. Мы тоже радовались, не представляя, во что это выльется.

В ноябре 1991 г. у нас состоялось последнее Всесоюзное совещание по почвенной зоологии. Оно проходило в Новосибирске. В это время от Союза фактически откололись уже республики Балтии и Грузия. Но на совещании присутствовали и грузины, и литовцы (правда, в сокращенном составе). На заключительном банкете было больше грусти, чем веселья. Все мы понимали, что для работы мы должны быть вместе, но политика разрывает созданную за многие годы нашу научную школу.

Большим и неожиданным ударом для нас в гражданском и профессиональном отношениях был развал Союза на междусобойчике в Беловежской Пуще. Мы оказались в другой стране, и госграницы отделили нас от тех мест, где мы работали, где были наши ученики и коллеги. Самым страшным в республиках был подъем агрессии против русских и людей неосновной национальности, доходящей до кровавых эпизодов. Из институтов республиканских Академий стали уезжать наши воспитанники. Рассыпалась созданная годами сеть рабочих групп, охватывавших всю территорию страны.

Одновременно с макро-политическими событиями менялась и усложнялась наша повседневная жизнь — отпуск цен, обмен денег, задержка зарплаты, метания валютного курса создавали нестабильность и ожидание плохого. Для организации работы нужно было учиться добывать деньги в появившихся фондах и программах, чего мы раньше не умели, да и необходимости не было. В Академии Наук началась смута под давлением неких демократических деятелей, которые рвались к академическим званиям, власти и финансам. Молодые специалисты нашей лаборатории уезжали из страны, иногда мне казалось, что все кончено.

Прошло несколько трудных лет, отчаяние сменялось тупой покорностью обстоятельствам, а потом мы начали «возрождаться из пепла». В это время в биологии развертывались национальные программы по изучению и сохранению биологического разнообразия на всех уровнях — от генетического до экосистемного. Я была экспертом ЮНЕПа по биологии почв и, следовательно, участвовала в создании международных документов и в формировании новых фондов по финансированию этой тематики. Мы сумели пережить это сложное время, сохранив свою лабораторию и некоторые рабочие группы по почвенной зоологии, связанные с нашей лабораторией, на территории России и в некоторых городах других стран (Минск, Днепропетровск, Харьков, Баку, Вильнюс, Ереван). В 1996 г. мы собрали очередное, теперь уже Всероссийское, совещание по почвенной зоологии, на которое приехало всего 30 человек, в основном по причинам, связанным с финансовыми трудностями. Наши встречи снова стали регулярными, и отряд почвенных зоологов постепенно восстановил свою «дореформенную» численность. Мы выжили, и к концу столетия были готовы и начали жить по новым правилам.

В эти тяжелые годы в моем доме появились два четвероногих друга, которые скрасили мою жизнь. Мои соседи уговорили меня взять котенка, а потом — пса, обещая пестовать их во время моих отъездов. Появление кота Макара совпало со знаменательным событием. 26 августа 1992 г. исполнялось 100 лет со дня рождения Марины Цветаевой. По ТВ было объявлено, что в храме Большого Вознесения будет специальная служба в ее память. В то время наша церковь была не столь ригористичной, как сейчас, и более склонной понимать людские слабости. Панихиды по самоубийцам запрещены, но поминание — возможно. Я решила пойти на эту службу. В храме было много народа, в основном обломки московской интеллигенции. Служил молодой батюшка, который сначала простил Марине ее грех, рассказал о ее тяжелой судьбе и проникновенно вел службу. Мы стояли со слезами на глазах.

Когда я пришла домой, мне вынесли мохнатого малыша, который с тех пор ассоциируется у меня со стихами Цветаевой. Макар сначала разбил все вазы и горшки, которые стояли в открытом доступе. Сухих кормов для животных тогда не было, и я бегала по городу в поисках рыбы и печенки. Потом он начал соображать и стал моим другом и воспитателем выписанного из Англии черного Лабрадора Патрика. Вместе они встречали меня, когда я приходила домой: Макар — на подзеркальнике, Патрик — у двери. Они узнавали мое настроение, сочувствовали, а Макар еще и лечил от простуды. Оба прожили свою недолгую жизнь, положенную природой, и ушли в мире.

Послесловие

Начался новый век и новое тысячелетие. И я на этом заканчиваю свои записки. Пролетели безумные 90-е годы, пришла стабильность, совсем не такая, о которой мы мечтали. Но мы научились жить в новом столетии по новым правилам. В моей жизни чередовались и радости, и неприятности, и успехи, и работа, и путешествия. В 2008 году я стала членом-корреспондентом Академии Наук, главным редактором одного из центральных академических журналов «Известия Российской Академии Наук, серия биологическая», членом и председателем кучи комиссий и обществ.

В 2011 г. я ездила в свою последнюю большую экспедицию во Вьетнам. Там я выступала в роли супервайзера, консультирующего работы своих учеников. Мы проехали по всей стране с юга до севера, и я порадовалась, что теперь есть возможность дополнить экваториальной областью ряд природных зон, изучать который мы начали от Арктики больше чем 50 лет назад, и наше направление исследований развивается уже новым молодым поколением в рамках международных программ.

В стране последние 2 года ознаменованы бурными реформами в разных областях интеллектуальной жизни, прежде всего — в науке. Кажется, что фундаментальную науку просто прикрывают, но чтобы понять, чем все это кончится, нужно отойти от этих событий во времени. У меня такой возможности нет, и пусть молодежь судит и описывает происходящие сейчас события.

Все больше моего времени отнимают болезни, ушли последние друзья. Все больше хочется оглянуться назад на свою и нашу с ними общую судьбу. Мы все прожили большую и прекрасную жизнь. Она была не легкой, но яркой и наполненной неожиданностями, радостями, преодолением препятствий, разочарованиями, любовью, ненавистью, амбициями, мечтами. Нам в молодости и зрелости досталось непростое время репрессий, войны, партийного ханжества, подавления любого проявления оппозиции. Но была и оттепель 60-х гг., которая совпала с нашей молодостью. Каждый из нас нашел себя в своей профессии, которая давала независимость, открывала возможности жить своими интересами и в своем кругу, в котором все понимали друг друга. Мы не были героями и борцами, мы выбрали научный поиск, и судьба была к нам благосклонна…

…мы научились драться

и научились греться

у спрятавшегося солнца

и до земли добираться

без лоцманов, без лоций,

но — главное — не повторяться.

(И. Бродский)

Белла Рафаиловна Стриганова

Москва, 2015 год

Приложения

Арбатский дом

В конце 18-го века на обоих концах Арбатской площади стали сооружаться современные Гоголевский (бывш. Пречистенский) и Никитский бульвары. В начале Никитского бульвара по указу Павла I в 1797 г. был построен ДОМ (2/4) для гостиницы (арх. В. П. Стасов). Дом был двухэтажный, позже надстроенный третьим этажом.

Гостиница в доме 2/4 пользовалась нехорошей репутацией: в ней был устроен тайный игорный дом, и там останавливалась соответствующая публика. Внутри дома был двор, ворота которого выходили на сторону, обратную площади. По черной лестнице можно было попасть на галерею, огибающую дом по внутреннему периметру чердака. С этой галереи человек проходил на любую из 3-х лестниц и мог выйти из дома либо через парадные, выходящие на площадь, либо через двор. Такая планировка завораживала и, казалось, специально была создана для тайных сборищ, с которых молено было незаметно удалиться, не попадаясь на глаза полиции или банкомету.

Парадные лестницы из белого мрамора взлетали по прямой на второй и третий этажи. Трудно сказать, как выглядели гостиничные номера. После революции дом превратили в общежитие рабфака. Для экономии места внутри снесли все перегородки, объединили номера по обеим сторонам коридоров в единое пространство, заставленное койками.

В начале 30-х гг. дом отдали Наркомату просвещения для того, чтобы предоставить в нем квартиры сотрудникам Наркомата, преподавателям ВУЗов и ученым. Так как площадь каждого этажа представляла единое пространство, разделенное коридором, каждый будущий жилец получал n-ное количество квадратных метров пола и окон и на этих квадратных метрах мог планировать и возводить стены по своему усмотрению.

В доме было два парадных входа со стороны площади с мраморными лестницами, и два «черных хода» с более скромными лестничными маршами. Черные ходы имели два выхода — на сторону дома, обратную площади, и во двор.

Квартиры размещались на 2-м и 3-м этажах, а первый этаж был занят магазинами и прочими учреждениями. Рядом с нашим парадным (около бульвара) была парикмахерская. В советское время в ней работал только мужской зал. Из парикмахерской разносились запахи одеколона, и на нашей парадной лестнице всегда пахло дешевой парфюмерией. Дальше располагалась сберкасса, а за ней — второе парадное. Угол здания был занят булочной. Хлеб подвозили в специальных грузовиках и грузили через окошко. Хлеб привозили горячим, и в момент отгрузки от него распространялся волшебный вкусный дух.

На боковом фасаде центральное место занимал банк, существовавший и до революции. Широкий помпезный вход в банк был защищен от грабителей железной решеткой, которая открывалась только в часы работы банка. Жильцы дома ни разу не слышали о каких-либо ограблениях этого банка, видимо, система охраны была достаточно надежной.

На углу дома над булочной были большие круглые уличные часы. До войны дом так и называли — дом с часами. Под часами назначали свидания. На площади всегда можно было узнать, сколько времени. Ведь до войны ручные часы были далеко не у всех.

До конца 40-х гг. вдоль бульваров ходил трамвай — знаменитая «Аннушка». Около дома 2/4 были остановки — на площади (в сторону Никитских ворот) и на проезде с заднего фасада дома (в сторону Гоголевского бульвара). Поэтому у дома всегда было много народа — люди ждали трамвай, иногда подолгу, толпой вываливались из трамвая и растекались по площади. Позади дома, где не было милиции, весной и летом торговали цветами. Торговля шла бойко, многие молодые люди, назначившие своим девушкам свиданье под часами, покупали букеты и прятали их либо за пазуху, либо в портфель. Считалось, что мужчине неприлично держать в руках цветы.

Через Арбатскую площадь проходила правительственная трасса (путь Сталина с ближней дачи в Кремль). Его кортеж — три машины, быстро мчавшиеся с Арбата на Воздвиженку, которым заранее давали «зеленую улицу». Кортеж Сталина можно было видеть иногда днем. Ночью он возвращался на дачу, когда все уже спали. На время (вернее, на минуту) проезда кортежа на площадке 3-го этажа, окна которой выходили на площадь, появлялись штатские агенты НКВД, которые садились на подоконники и не разрешали нам подходить к окнам. Мы их знали, к счастью, их появление было мимолетным, и они нам не очень досаждали.

История Арбатской площади

В глубокой древности на месте площади был лес, по которому протекал в реку Москву ручей Черторый. В XII–XIII вв. лес пересекла Новгородская дорога. Местность эта была названа «Арбатом» вероятно купцами, торговавшими с Персией, Аравией, Крымом и Кавказом. Арбат по-арабски — предместье. В XIV в. лес был частично вырублен, и на его месте раскинулись обширные предместья Кремля, доходившие до современной Смоленской площади. В конце XIV в. здесь был устроен земляной вал с деревянными Арбатскими воротами. Через эти ворота прошла новая Смоленская дорога (по современному Арбату и Воздвиженке).

По Смоленской дороге шли на Москву нападавшие с запада враги. В 1439 г. через Арбатские ворота стремились пробиться к Кремлю татары ордынского хана Мехмета. Но проживавший здесь боярин Владимир Ховрин организовал из местных жителей крепкую оборону ворот, разбил татар и отбил взятый ими полон из женщин и детей.

В 1471 г. через Арбатские ворота возвращался в Москву из похода на Новгород Иван III, а в 1572 г. — Иван Грозный. У ворот, против современной улицы Воздвиженка, в XV в. воздвигли деревянную церковь Бориса и Глеба, в 1527 г. замененную каменной.

В XVI веке земляной вал был заменен кирпичной крепостной стеной, на месте деревянных Арбатских ворот появилась башня с воротами и пушками близ них. В 1611 г. здесь произошел бой москвичей с польским отрядом Новодворского, спешившего на помощь к засевшей в Кремле польской шляхте. Русские во главе с окольничим Н. В. Годуновым дрались врукопашную и заставили врагов отступить. Торжественный звон с колокольни церкви Бориса и Глеба возвестил победу. А в 1612 г., при приближении к Москве гетмана Ходкевича, у Арбатских ворот расположил свой стан князь Д. М. Пожарский, который разбил войска гетмана.

Возле Арбатских ворот и крепостной стены теснились деревянные лавочки, шалаши, часовни. В конце 18 века ворота начали расчищать от ненужных строений, и открылась большая площадь с церковью Бориса и Глеба и дворами ее причта. Площадь получила свое название от стоявших на ее месте до конца XVIII в. Арбатских ворот Белого города, почему площадь иногда и сейчас называют воротами.

В 1807 г. в южном конце площади (где начинается Гоголевский бульвар) был построен деревянный Арбатский театр архитектором Росси. Поражало превосходное внутреннее убранство и декорации, написанные М. Скотти. Спектакли в этом театре шли на русском и французском языках. В 1812 г. театр сгорел в самом начале пожара Москвы.

В середине 19 в. в южной части площади, против Малого Афанасьевского переулка, был сооружен бассейн, из которого брали воду окрестные жители. Вода в него накачивалась прямо из Москвы-реки, без очистки. С 1858 г. в него стала подаваться чистая ключевая вода.

В 1872 г. на углу Арбата открылся трактир для извозчиков «Прага», который был перестроен для ресторана в 1902 г. (арх. Л. Н. Кекушев).

В 1880-х годах по Арбатской площади прошла конка, в начале 20 в. замененная трамваем. И конка, и трамвай имели на площади свои станции-павильоны.

В 1909-м на том месте, где когда-то располагался театр, был поставлен памятник Гоголю. Открытие памятника было назначено на 26 апреля. Накануне в Москве разыгралась жуткая метель, наступившее утро было холодным и угрюмым. Несмотря на это, народу собралось великое множество. Окна в домах, что выходили на Арбатскую площадь, предприимчивые москвичи заранее сдавали за бешеные деньги, и все места разобрали. Когда с памятника была сдернута пелена, над толпой, как бы склоняясь к ней, со скорбным лицом появился Гоголь. Гробовая тишина воцарилась на площади — зрители были поражены.

В 1909 г. на Арбатской площади открылся «электротеатр» «Художественный», почти сразу приобретенный А. А. Ханжонковым. Здание перестроено Ф. О. Шехтелем в 1913 г. 6 марта 1930 г. в кинотеатре — впервые в Москве — демонстрировался звуковой кинофильм.

В октябрьские дни 1917 г. на площади были сооружены баррикады, которые защищали юнкера Александровского училища, находившегося на Знаменке. Площадь и училище обстреливались со стороны Пушкинской площади красной артиллерией, что заставило юнкеров отступить.

В начале 1930-х годов снесли храм Бориса и Глеба и на площади построили здание крытого Арбатского рынка, а в 1935 г. — станцию метро «Арбатская» (арх. Теплицкий).

В 1941 г. рынок и доходный дом на углу Арбатской площади и Воздвиженки были разрушены во время бомбежки. На месте рынка построен новый вестибюль метро станции «Арбатская», открытый в 1953 г. А на месте углового дома в 1944 г. был построен сквер с художественной чугунной оградой на каменных столбах. Ныне сквер уничтожен, и на его месте устроили грязноватый выход из метро, окруженный дешевыми ларьками.

Советской власти не нравился памятник Гоголю. Среди арбатских жителей бытовала легенда о том, что однажды Сталин, проезжая по Арбатской площади вечером, посмотрел на памятник Гоголю и приказал заменить памятник на более «веселый» вариант. Есть ли основания у этой легенды — неизвестно, но «больного физически и нравственно» Гоголя работы скульптора Андреева в 1952 году заменили «стоящим во весь рост, в полном расцвете сил» работы Томского — дар памяти писателю «от советского правительства». Прежний монумент отправили сначала на кладбище отставленных скульптур в Донской монастырь, а в 1959 году вернули на Арбатскую площадь, но уже во двор дома по Никитскому бульвару, где провел последние годы и 12 февраля 1852 года скончался Гоголь.

История превращений Арбатской площади связана также с тем транспортом, который ходил и ходит сейчас по ней. До войны и после нее по бульварам и через Арбатскую площадь ходили трамваи. Позже их заменили троллейбусами. Троллейбус № 2 ходил и по Арбату, пока его не сделали пешеходным.

В 1964-м под площадью Арбатских ворот проложен транспортный тоннель, после чего эта площадь фактически перестала существовать, хоть и обозначается, как отдельная топонимическая единица.

Четыре с половиной

Когда мне исполнилось четыре с половиной года, меня отдали в детский сад. Необходимости в этом не было, т. к. у меня была няня Пая. Но родители считали, что мне пора учиться жить в коллективе. Так, по крайней мере, они мне объяснили. Я не знала, что такое «коллектив», но с удовольствием выучила новое слово. Папа определил меня в садик для детей ответственных работников. Там было все очень хорошо устроено, но сад был далеко от нашего дома. Мы с Паей вставали затемно и ехали на трамвае. Мне очень нравились трамвайные кондукторы с сумкой через плечо, к которой были прикреплены рулончики билетов. Я решила, что буду трамвайным кондуктором.

Через две недели моего пребывания в детском саду директорша вызвала мою маму и попросила меня забрать. Дело в том, что все две недели я непрерывно плакала. Начинала я плакать, как только Пая сдавала меня на руки воспитательнице, и кончала, когда видела Паю, входящую в переднюю, чтобы меня забрать в конце дня. Нельзя сказать, что мне не нравилось в детском саду. Нравилось. Я не капризничала и выполняла все, что требовалось — гуляла, играла, ела, отдыхала. Но при этом из моих глаз непрерывно катились молчаливые слезы. Нянечки не могли на это спокойно смотреть, т. к. знали, что у меня есть няня, и считали моих родителей извергами. Меня забрали домой.

Но, когда мы с Паей вернулись к нашей прежней жизни без коллектива, я с удовольствием вспоминала детсадовские события (но возвращаться туда не хотела). Особенное впечатление произвел на меня один эпизод. Воспитательница повела нас парами в зал, где обычно мы занимались гимнастикой. В зале стоял рояль, на котором играла что-то бравурное учительница пения. Нас остановили перед большим фотографическим портретом Сталина. Это был широко известный портрет, на котором Сталин держит на руках девочку в матросском костюмчике. Воспитательница учила нас хором произносить: «Спасибо товарищу Сталину за счастливое детство!», и после этих слов звучала музыка. Мы все были воодушевлены: красивая комната, украшенная комнатными цветами, портрет вождя, музыкальная пауза… Сначала получалось нестройно, но после каждой попытки все лучше и лучше.

В тот же день вечером родители и Пая сидели за обедом, а я играла на сундуке. Папа спросил:

— Что нового у вас в детском саду?

— О, у нас сегодня такое было… сейчас покажу.

Я спрыгнула с сундука, маршем обошла вокруг обеденного стола, ловко вскарабкалась на стул и крикнула: «Спасибо товарищу Сталину за счастливое детство!». Я думала почему-то, что родители обрадуются. Но реакция была неожиданной для меня. Папа сказал:

— Если ты хочешь кого-нибудь благодарить за счастливое детство, то благодарить нужно Паю. Она тебя кормит и одевает.

А мама добавила:

— А благодарить нужно не словами, а делами. Пора уже научиться зашнуровывать ботинки, правильно держать вилку и слушать Паю с первого слова.

В общем, они испортили мне все настроение.

Однажды, когда мы с Паей пришли на Арбатский рынок, увидели, что у входа продаются фотографии Сталина с девочкой в матроске, оправленные в рамочку. Мы купили фотографию и повесили ее над моим столиком. Время от времени меня охватывало «митинговое настроение». Я звала Паю, она приходила из кухни и прислонялась к притолоке. Я обходила комнату, останавливалась на середине и четко громким голосом произносила заветную фразу. Пая восхищалась вслух и уходила на кухню жарить котлеты. А я успокаивалась и возвращалась к своим игрушкам.

Родители подарили мне на день рождения матросский костюм. Это была мечта каждой девочки того времени. Я была счастлива, но одно обстоятельство омрачало мою радость: к матроске полагался белый или красный бант в волосах. А у меня была короткая стрижка, и бант привязывать было решительно не к чему. Началось отращивание волос. Это было хлопотно, приходилось часто подходить к зеркалу и проверять, насколько отросло. Наконец на макушке образовался клок волос, к которому можно было привязать бант. Я могла теперь «выезжать в свет» в полном блеске — в матроске и с бантом.

Как-то я собиралась с родителями в театр. Бант был завязан, и в последнюю минуту я забежала в спальню проверить в зеркале, все ли в порядке. Мой взгляд случайно упал на заветную фотографию. И, боже, что я там увидела! У этой глупой девчонки (слово «дура» запрещалось произносить далее про себя) выражение лица было бессмысленное, воротник матроски мятый, сама матроска не модная. Это принижало мое великолепие, и я попросила Паю убрать фотографию.

Но свято место пусто не бывает. Через некоторое время папа принес плакат, свернутый в трубочку и сказал, что повесит его над столиком для моего развития. Плакат оказался… таблицей умножения. После обеда папа пришпиливал его на стене и попутно объяснял, что к чему. А я думала: зареветь, или не зареветь. Все было непонятно, но две вещи удерживали меня от слез: во-первых, в этой таблице было много крестиков, и все они были нарисованы неправильно, не прямо, как полагалось, а наискось. А я любила все оригинальное. Во-вторых, когда папа объяснял, то называл цифры не так, как сам меня учил — пять, шесть, семь, а как-то по-другому — пять-ю, шесть-ю. А когда он сказал семь-ю семь, то это прозвучало, как музыка. И я не заплакала, а стала жить с таблицей умножения.

Время шло, и временами мне приходила охота к публичным выступлениям. Как всегда, я звала Паю, она приходила из кухни и привычно прислонялась к дверной притолоке. Я обходила комнату и, останавливаясь на середине, четко громким голосом произносила: «семью семь — сорок девять!». Пая восхищалась и возвращалась к своим котлетам, а я — к своим игрушкам.

«Про старую жизнь»

В доме бабушки Дарьи в Заречье распорядок жизни определялся днями недели и сезонной сменой работ.

По субботам убирали дом — вытряхивали полосатые половики, мыли полы, скребком чистили деревянную столешницу. Стол не покрывали скатертью, но следили за чистотой. Когда Шура (моя мама) подросла, то ее научили чистить столешницу, что требовало специального умения. С утра в субботу начинали топить баню. В бане сначала мыли детей, потом мылись женщины, и последними шли мужчины, когда пар уже совсем «дозревал». Иногда бабушка Дарья с Шурой мылись в русской печке: обе помещались в жерле печи, где дно покрывали влажной соломой. Шуре было страшно, и бабушка не закрывала заслонку, чтобы не было темно. После бани все садились ужинать, умытые и распаренные.

В воскресенье шли в церковь. Бабушка Наталья накидывала красивую шаль, надевала шнурованные сапожки и брала чистый платок, в котором приносила вынутую просфорку. Дед Роман шел отдельно вместе с Василием Федоровичем. Дед заявлял, что он — атеист, но по праздникам вместе с В. Ф. пел в церковном хоре и дружил с батюшкой.[18]

В понедельник был день стирки. Высушенное белье не гладили, а катали. Простыни наматывали на круглую толстую гладко выстуганную палку и катали зубчатой деревянной скалкой. У нас на Арбате были эти приспособления, и Пая, а потом мама сначала катали белье, а потом его гладили.

Самое свободное время было зимой. Рано утром надо было накормить скотину, стоявшую в крытом дворе, и почистить стойла. Сено и овес приносили в сени с вечера, чтобы согрелись. Пойло для поросят варили тоже с вечера и оставляли у печки. А потом только и дел было, чтобы сбросить снег с крыши да расчистить дорожки от снега. Дед Роман любил читать. Он выписывал газету «Русскiя въдомости», и в доме были книги. Когда Шура научилась читать, она прочитала на обложке книги, которую читал дед, слово «роман». Она спросила: «Папа, эта книжка про тебя?». «Нет» — ответил дед, «это про другое». «А почему написано твое имя?». «Вырастешь — узнаешь».

Зимой мужчины (дед Роман, д. Вася и д. Миша) уезжали в Москву помогать отцу в его мастерской. Оставались бабушка Дарья, Наталья и Шура. Наталья была молодая, и ей хотелось повеселиться. Бабушка Дарья отпускала ее на посиделки к незамужним девушкам, а сама оставалась с Шурой. Вечерами бабушка ткала на станке половики из тряпочек, разрезанных на полоски, и рассказывала Шуре сказки, которые быстро забывались. А дорожки жили долго, одна из них лежала в Арбатской квартире почти до самого переезда.

Бабушка Дарья тоже ездила в Москву проведывать деда. Оттуда возвращалась с гостинцами: привозила невиданные фрукты — апельсины. Апельсины резали ломтиками и пили с чаем, как лимон. Бабушка увлекалась медициной и в деревне лечила всех, кто к ней обращался — принимала роды у женщин и коров. Из города привозила лекарства. У нее был докторский саквояж, в котором она держала свои медицинские принадлежности. Когда ее приглашали к кому-нибудь лечить, она брала свой саквояж и шла к больному.

Полевые работы начинались в марте с «навозницы»: нужно было вычистить навоз, накопившийся на заднем дворе за зиму, и по последнему снегу вывезти его на поле. Вывозили на специальных грязных санях. Это было мужское занятие.

А потом начиналась подготовка к посевной — бабушка Дарья с Шурой на окошках проращивали семена для огорода, проветривали зерно для посева. Бабушка нанимала работников для пахоты и посева и девушек — убирать сено и зерно. К бабушке охотно шли, особенно девушки, которые зарабатывали на приданое. Была примета: кто поработает сезон у Дарьи Васильевны, та скоро выйдет замуж. Бабушка успешно сватала хороших работниц. Перед сенокосом она дарила всем девушкам отрезы на платье ярких цветов, чтобы ее сенокос был самым красивым.

Шура и другие дети участвовали в этих работах: детей вскидывали на копну, чтобы они ее уминали. Потом с песнями все возвращались домой и ужинали после трудового дня. Во время уборки бабушка Дарья считала урожай: если было «сам-шесть», то она была довольна. А молоть зерно увозили на мельницу в соседнее село.

Дедушка Роман был заядлый охотник. Осенью, когда кончалась уборка зерна, он часто уходил на охоту с собаками. Дед держал двух гончих, живших в конуре. У них были соответствующие породе клички — Догоняй и Укатай. Занимался ими только дед Роман, а женщины, в том числе мама, относились к собакам брезгливо. Дед приносил много дичи и зайцев, которых бабушка умела вкусно готовить.

К праздникам готовились заранее: убирали дом, заготовляли угощенье — ждали в гости родных. К Рождеству закалывали поросенка, готовили колбасу и окорока, которые отвозили запекать в тесте на коптильный завод где-то поблизости от Заречья.

В Рождественскую ночь взрослые уходили в церковь, оставались только Шура и бабушка Дарья. Шура плохо переносила духоту в церкви и падала в обморок. Поэтому бабушка ходила с внучкой в церковь, когда там не было службы. В пустой церкви бабушка подводила Шуру к иконам и рассказывала про святых. Мама хорошо запомнила эти рассказы и, когда мы с ней уже через много лет стали посещать церковь, она передавала мне эти рассказы и на иконах узнавала почти всех святых, зная с детства иконографию их изображения.

Перед Рождеством есть было нельзя до первой звезды. Но, если небо было облачное и звезд не видно, то бабушка Дарья говорила, что прилетит ангел и стукнет в окно, когда Христос родится. Шура сидела у окна и пальцем прогревала глазок, чтобы увидеть ангела. Потом появлялась бабушка и говорила: вот и ангел стукнул, пора ужинать и спать. Шуре так и не удавалось увидеть ангела, но бабушке она свято верила.

На масленицу пекли блины по мере прихода гостей: положено было угощать блинами, только что снятыми со сковородки. Приходили все родственники и друзья. А взрослые — Роман с Натальей и бабушка Дарья тоже ходили по очереди ко всем родственникам. За неделю нужно было обойти всех, иначе — обида. Первые блины ели дома по определенному порядку: сначала блины запивали молоком, потом сдабривали их соленой рыбой или творогом со сметаной. Детям блины пекли отдельно от взрослых, чтобы не мешали разговорам.

Особо торжественно праздновали Пасху. Дом мыли сверху донизу. Бабушка Дарья даже иконы носила на речку Корожу помыть в проточной воде. Заранее собирали яйца, накапливали творог. Для детей пост был не очень строгим, и бабушка иногда давала Шуре хлеб, намазанный сметаной, а то и кружку молочка.

Незадолго до праздника, еще по санному пути, для бабушки Дарьи запрягали лошадь, и она уезжала в Старицу за покупками. Когда Шура подросла, бабушка брала ее с собой. Шуру укутывали в платки, а сверху надевали тулуп, высокие валенки. Все равно было холодно, и бабушка время от времени спускала ее с саней на землю, чтобы она пробежалась. В Старице бабушка посещала лавки, где к ней относились с почетом и предлагали сесть. Она делала закупки в большом количестве, чтобы хватило до осени. Все это упаковывалось в мешки, грузилось на сани, и они возвращались домой уже затемно. Ехать обратно было страшновато, т. к. в округе водились волки.

В ночь перед Пасхой все уходили в церковь, бабушка готовила праздничный стол, а Шуру укладывали спать. Бабушка обещала разбудить ее, когда придут разговляться. Приходили из церкви около трех часов утра и садились разговляться за стол, уставленный пасхальными яствами. Бабушка держала слово и будила Шуру. Утром спали долго, потом принимали гостей. Их приходило много. Для детей накрывали отдельный стол, но они вскоре убегали из дома «катать» яйца: чье яйцо разобьется, тот его отдает.

Лучшим другом Шуры в детстве был ее младший дядя Андрей. Он был всего на 2 года старше Шуры, и мама вспоминала его с неясностью. Андрюша, поздний ребенок, отставал в развитии, и у него была какая-то форма эпилепсии. Поэтому он не учился и дружил с ребятами младше себя. Он рано умер, а в детстве Андрюша был ее верным товарищем, защищал от мальчишек, учил плавать.

Два раза в год в Заречье была ярмарка. Для детей это был праздник: они заранее бегали смотреть, как ставят балаганы для представлений. Во время ярмарки детей наделяли денежками, чтобы они себе купили, что хочется. Они с азартом покупали пряники и тут же их съедали, потом ждали, когда бабушка Наталья пойдет за сладостями. Бабушка Наталья обходила ряды не спеша, выбирала и складывала пряники в большой платок. В этом платке они хранились и через некоторое время высыхали, и мама с сожалением говорила, что лучше бы их съели сразу.

В 1907 г. родился Аркаша, а в 1908 г. — Женя. Шурина привольная жизнь кончилась, и она должна была следить за малышами, пока все работают в поле. Мальчишки все время ревели, падали, пачкались и дрались, и Шура их терпеть не могла. Когда они подросли, проявилась разница в их характерах. Аркадий, которого все звали просто Кадя, все время что-то требовал и ревновал к Жене, а Женя все готов был отдать Каде. Бабушка наливала им молоко в одну миску, которое они должны были хлебать ложками. Кадя следил, чтобы Женя не опередил его, тогда бабушка клала перышко лука на края миски посередине и говорила: «все поделено пополам» — и Кадя успокаивался.

К шести годам Шуру начали готовить к школе. Дед хотел, чтобы она пошла сразу во второй класс. Занимался с ней Василий Федорович [двоюродный брат деда Романа, школьный учитель: см. «Родословное древо», с. 310. — Ред.], а дед внимательно следил за успехами дочки. Он возлагал на нее большие надежды, как на старшую, и мечтал дать ей гимназическое образование. Шура старалась и побаивалась проверок, которые ей устраивал иногда отец. Бывало и так, что он ее наказывал за небрежную письменную работу.

«Игра в тюрьму»

По дороге на базар мы проходили мимо городской тюрьмы, которую мне показал <мой друг детства> Толик <Кухарков>. Это был настоящий тюремный замок, построенный до революции по всем правилам Российской империи. Замок был в несколько этажей с зарешеченными маленькими окнами, окружен высоким забором с колючей проволокой. Наша игра заключалась в том, что в любой момент из тюрьмы могут убежать бандиты, которые тут же нападут на нас. Вопрос — где спрятаться. Если мы будем на этом месте, то можно за забор, а если на 10 шагов впереди, то куда бежать? Это мы обсуждали громкими голосами, идя позади бабушки <Толика>.

Как-то раз мы пошли на базар с мамой вдвоем. Когда мы проходили мимо тюрьмы, мама спросила: «А ты знаешь, что это за здание? — Тюрьма». И вдруг мама жестким голосом сказала:

— А если бы сейчас было старое время и если бы здесь была бабушка Дарья, то знаешь, что бы она сделала? — Она бы купила бубличков и коржичков и отнесла бы их солдатику и попросила передать арестантикам за спасение души.

Я была потрясена.

— Но ведь они — разбойники и убийцы.

— Бабушка Дарья сказала бы, что они уже наказаны тем, что сидят в тюрьме и раскаиваются за свои преступления.

А потом мама добавила:

— А сейчас в тюрьме сидят не только преступники. Ты слышала, что ловят врагов народа? Ловят, а поймать не могут и по ошибке арестовывают хороших людей. Пока выяснят правду, хорошие люди сидят в тюрьме и томятся. Из наших друзей тетя Вера сидит, и дядя Миша, и дядя Франц, а они все — честные люди.

Тут до меня дошла страшная правда.

— А вас с папой тоже могут арестовать?

— Могут, — сказала мама.

— А как же быть?

— А если это случится, то вы с Паей уедете к ней в деревню, ты будешь ее дочерью, и твоя фамилия будет Софронова. А когда мы с папой вернемся, то снова будем жить вместе, и ты опять станешь Стриганова.

С Толиком больше мы в тюрьму не играли. А разговор с мамой я помню всю жизнь, и мне до сих пор страшно.

«…Он уважать себя заставил…»

Как только мы обустроились с жильем в эвакуации, мама должна была пойти работать, а меня она решила послать учиться в школу. Этот вопрос был непростой, так как местная школа была 4-классная, с полуграмотными учителями. Многие семьи не решились отдавать своих детей в такую школу, боясь, что учить будут не тому и не так. Но мама считала, что мне нужно хоть чем-то заниматься в ее отсутствие, чтобы «не разболтаться», а правильно переучиться я смогу и по возвращении в Москву. Так она мне объяснила, и я вполне согласилась с ней.

Перед школой мама сочла нужным дать мне наставление, как себя вести. Она сказала, что, если меня обидят, то не следует жаловаться учительнице, а то будут дразнить ябедой, лучше самой разрешать проблемы.

— А что же делать?

— Нужно, чтобы тебя уважали, тогда не будут обижать.

— А что нужно, чтобы уважали?

— Нужно хорошо учиться, не баловаться, помогать отстающим, не обижать слабых…

Потом мама, видимо, сообразила, что отправляет меня не в классическую гимназию, а в школу заброшенного на краю света поселка, и сочла возможным деликатно добавить:

— Если случится, что ты подерешься, я не буду тебя ругать.

С этим наставлением я отправилась учиться во 2-й класс. Состав учеников в школе был пестрый — дети сотрудников местной администрации, эвакуированные москвичи и дети из семей спецпереселенцев, высланных из Украины в 30-х гг. Как правило, спецпереселенцы плохо учились, ненавидели всех остальных, особенно москвичей, которых называли жидами и открыто говорили, что ожидают победы Гитлера. В этой ситуации кличка «жид» имела скорее не этническое, а социальное значение. Было несколько случаев, когда подростки нападали на эвакуированных детей и жестоко их избивали. Одну девочку увезли в больницу с черепно-мозговой травмой, она долго лечилась и осталась инвалидом. Мы их боялись.

Школа была далеко от нашего общежития. Нужно было перевалить через гору по пустынной тропе, а ходить одной было опасно. Поэтому мы с мамой придумали так, что из дома в школу я ходила в сопровождении эвакуированного ирландского сеттера Рекса, который верно мне служил. Он провожал меня до школы и потом убегал. На обратном пути я пристраивалась к какому-нибудь знакомому взрослому человеку и шла рядом с ним. Придуманная система безопасности была очень рискованная, но нам с мамой это сходило с рук.

В школе я быстро подружилась с хорошими мальчиками и девочками и весело проводила время. Учебная программа 2-го класса там далеко отставала от программы элитной московской школы, я практически бездельничала и не успела научиться ничему неправильному. Поначалу меня никто не обижал, и мамины наставления казались ненужными. Но однажды на перемене передо мной вдруг выросла долговязая фигура ученика нашего класса — второгодника и предводителя хулиганов из спецпереселенцев. С ненавистью глядя на меня, он назвал меня «пархатой жидовкой» и сказал, что всех нас нужно повесить. Это было всего лишь предупреждение, но я перепугалась и, как вкопанная, осталась стоять на месте, после того, как он отошел. Тут я вспомнила, что надо было заслуживать уважение, но было поздно, времени для этого уже не было. Что было делать? Я подумала, вышла на школьный двор и подняла с земли булыжник.

Когда я вошла в класс, держа двумя руками здоровый камень, перемена уже кончалась. Мой обидчик сидел за партой, а вокруг толпились его дружки, которые над чем-то смеялись. Я подошла сзади, опустила изо всех сил камень на его стриженый затылок и крикнула тонким голосом:

— А ну, повтори, что ты сказал!

Но он повторить не смог, так как из головы его полилась кровь, из глаз — слезы, а из носа — сопли. Последнее было особенно страшно, мне казалось, что это вытекают мозги. Все отпрянули и молча смотрели на эту сцену. Я дрожала от страха и продолжала кричать:

— Повтори, что ты сказал!

В это время вошла в класс учительница, увидела окровавленного мальчишку и, схватив его в охапку, потащила в медпункт напротив через улицу. А меня повели на расправу к директорше.

— За что ты его ударила?

— За то, что обозвал меня и обещал повесить.

— Ты ведь могла его убить!

— Ну и пусть, он говорит так, как фашисты, а товарищ Сталин сказал, что фашистов нужно бить в тылу и на фронте!

Эту фразу Сталина в сентябре 1941 г. все повторяли, как Отче наш.

— Он не фашист, а глупый мальчик, нужно было сказать дежурному учителю.

Заливаясь слезами, я крикнула:

— Если бы он был фашист, я убила бы его из ружья! А моя мама говорит, что жаловаться нехорошо!

На этом месте доводы директорши иссякли, и она произнесла формулу педагогического бессилия:

— Забери портфель, уходи из школы и приведи мать.

И я ушла.

После школы обычно я шла в столовую, куда приходила мама в обеденный перерыв, и мы вместе ели суп по талонам. Мама пришла в столовую вместе с другими сотрудницами. Я сказала, что меня выгнали из школы.

— За что?

— Ударила одного мальчика камнем по голове, до крови.

— За что ударила?

Я рассказала, как было дело. Мама расстроилась, женщины возмутились.

— Когда наших детей избивают, виновных не находят, а когда ребенок дал сдачи, то сразу выгоняют из школы. Пусть в школу идет парторг и разбирается, иначе мы будем сидеть дома и охранять наших детей.

На нашем предприятии был парторг ЦК, пожилой человек, с протезом вместо одной ноги. Он объезжал свое хозяйство на одноколке, сам управляя лошадкой. Как и все, он приезжал есть свой суп в столовую и там общался с людьми. Когда он появился, женщины подошли к парторгу и стали с ним говорить. Потом к ним присоединилась мама. Я оставалась за столом одна, наедине с супом. Потом мама вернулась ко мне озабоченная и сказала, что парторг обещал поехать в школу и к родителям пострадавшего и разобраться. Все будет зависеть от того, насколько серьезна рана, которую я нанесла.

После обеда мы с мамой пошли к ней в лабораторию, и она усадила меня в дальний уголок готовить уроки. Через некоторое время послышался звук подъезжающей тележки и стук протеза о деревянный пол. Парторг о чем-то поговорил с мамой и потом громко произнес:

— Покажите мне ребенка, который дал сдачи.

Теперь меня уже так называли. Мама вывела меня из угла.

Парторг сказал:

— Я договорился с директором, завтра можешь приходить в школу. Ты все сделала правильно, особенно правильно говорила. Но, если уж ты такая храбрая, то к тебе будет одна просьба. Обещай, что ты ее выполнишь.

— Конечно, обещаю, — я тут же заважничала.

— Если тебе еще случится драться, то камушек бери поменьше, а то ведь убить можно.

— Ах, это… ну ладно, — нехотя согласилась я.

Парторг попрощался с мамой за руку и уехал.

А драться-то мне больше не пришлось. Мой обидчик в школу больше не приходил и, когда мы встречались на улице, он отворачивался. А другим хулиганам, видимо, никто не сказал, что я обещала драться маленькими камушками.

7 Ноября[19]

7 ноября — странный праздник. Раньше это был первопрестольный праздник с парадом, демонстрацией и салютом, а теперь — молчаливый выходной, немного стыдливый, как будто мы стесняемся того, что празднуем. Я сижу в одиночестве, пишу доклад на конференцию. Писать не хочется, а вместо того вспоминаю, как раньше отмечали 7 ноября в нашем доме.

Сколько себя помню, к празднику готовились заранее. Это был некий календарный рубеже между летом и зимой, и в доме производили генеральную уборку: натирали пол, мыли окна, вешали зимние шторы. В комнатах устанавливалась тишина и пахло чистотой.

До войны родители рано уходили на демонстрацию, пока мы с Паей еще спали. А мы среди дня шли смотреть демонстрацию на Арбатской площади. Родители приходили усталые, обедали и ложились отдыхать. Вот и весь праздник. Зато на второй день они обязательно ходили в театр, а когда я подросла, брали меня с собой. Мы ходили на утренние спектакли, и я гордилась тем, что хожу «во взрослый театр».

После войны многое изменилось в моей семье, на демонстрацию никто уже не ходил, но традиция предпраздничной уборки и посещения театра 8 ноября долго сохранялась. А что я делала седьмого? Не помню. В этой долгой череде лет, пожалуй, только одна Октябрьская годовщина оставила в моей памяти яркий праздничный след.

Это было 7 ноября 1942 г. Война была в разгаре, мы с мамой жили в эвакуации. Положение было напряженное, немец стоял на Волге, на нашем военизированном предприятии взрослые работали по 12 часов в день. Это было еще и голодное время. Продукты привозили нерегулярно, иногда по 2–3 дня мы сидели без хлеба. Летом мы подкармливались дикими фруктами, а осенью подножный корм закончился, и все время хотелось есть.

Перед праздником объявили, что 7 ноября для взрослых будет рабочим днем, а мы учиться не будем, но в школу явиться должны — на праздник. В школе сказали, что каждый, кто хочет, может приготовить выступление для концерта самодеятельности. Наша школа помещалась в маленьком саманном домике из четырех комнат. Все двери выходили прямо на улицу, на деревянный помост, где мы играли во время перемен.

В школе в этот день нас ожидал приятный сюрприз, приготовленный родительским комитетом. В одном из классов парты были убраны, печка жарко натоплена, чисто выметенный глиняный пол устлан газетами и еловым лапником. Мы уселись на лапник, учителя — на стулья, и начался праздничный концерт. Почти все приготовили выступления — пели, танцевали, читали стихи, а зрители щедро награждали артистов аплодисментами.

Музыкальные номера исполнялись под аккомпанемент скрипки, на которой играл старенький скрипач, эвакуированный из Минска. После того, как закончились детские выступления, он дал нам концерт популярной классической музыки. Наверное, впервые в этих стенах звучали Шопен и Чайковский. Вдруг я с удивлением осознала, что многие вещи, которые он играл, были мне хорошо знакомы — и «Полет шмеля», и «Подснежник», и «Песнь косаря», и мазурки, только непонятно — откуда.

Память пробудила картинки другой жизни — детские утренники в Консерватории, куда папа водил меня по воскресеньям. Я вспомнила, как нарядные мальчики и девочки играли на фоне большого органа. А мы с папой сидели в зале, и он вполголоса читал по программке названия пьес, которые они исполняли. Как же далека была та жизнь от саманного домика, в котором сейчас звучала «Песня сурка»! Я уставилась на лапник, чтобы никто не видел моих мокрых глаз. Музыка смолкла, концерт закончился.

А нас ожидал еще один подарок — праздничный завтрак в поселковой столовой, который устраивало руководство предприятия для всех детей сотрудников. Мы организованно пошли в столовую (недалеко, всего метров за сто от школы). Но оказалось, что пришли слишком рано, там докармливали старшую группу детского сада. Мы волновались и заглядывали в окна — чем кормят? Детсадовцы чинно сидели за столиками, и перед каждым стояла тарелка с едой. На тарелках было что-то серое и белое, на вид необычайно вкусное.

Наконец, пришла наша очередь, нас рассадили по местам и принесли тарелки с серым и белым. Это были макароны из темной муки с большими круглыми дырками, политые сверху донской сметаны. Мы жадно набросились на угощенье. Однако все съесть нельзя, нужно было оставить для мамы. Но как унести эти мокрые макароны, перемазанные сметаной? Мы с подружкой быстро сообразили: сметану слизали, а макароны завернули в листья лопухов, в изобилии растущие под окнами столовой.

Я явилась к маме в лабораторию с кульком макарон в лопухе. Мама удивилась и растрогалась, и мы вместе доели эти праздничные макароны, холодные, скользкие и необыкновенно вкусные. После этого мама осталась на работе, а я ушла домой.

Уже начинало темнеть, только снежные вершины гор были залиты солнцем. Там праздник продолжался, и казалось, что оттуда, сверху, доносится мелодия «Песни сурка».

«Кругъ чтенiя»

В эвакуацию я взяла с собой всего одну книжку — «Рассказы о Дурове», полученную от дирекции школы «за отличные успехи и примерное поведение». За долгую дорогу до места нашего назначения я успела прочитать эту книжку и решила, что буду дрессировщиком. В нашем общежитии поселился ирландский сеттер Рекс, приехавший из Москвы со своими хозяевами. Они оба целый день работали, а Рекс болтался без дела на улице и был рад с кем-нибудь поиграть. Вот его-то я и начала дрессировать. Вскоре он провожал меня в школу и терпеливо ждал под дверью весь первый урок. Потом на переменке мы с ним играли, а затем он убегал в столовую, где подкармливался. Встречал меня он уже дома, готовый к новым играм.

Осенью со вторым эшелоном папа прислал нам зимние вещи и вместе с ними — «Робинзона Крузо». Я начала строить шалаши из сухих стеблей мальвы и смотрела на далекие горы в ожидании каких-нибудь кораблей. Рекс был моим Пятницей. Но он не хотел заползать в шалаш и, легка у входа, тихонько выл, приглашая меня побегать.

В начале зимы в наше общежитие прибыли «Три мушкетера». Книга обошла всех детей, и все «заболели» мушкетерской болезнью. Мы решили стать мушкетерами и буквально жили в этой увлекательной фабуле. Сколько было ссор и драк из-за того, кто кем будет, всем хотелось быть главными героями. Примечательно, что девочки не хотели играть женские роли. Я уж не говорю о миледи, но даже королева Анна Австрийская и прекрасная Констанция Бонасье не нашли своих исполнительниц. Все претендовали на голубые мушкетерские плащи.

Я точно не могла для себя определить, кто из мушкетеров мне нравился больше всего. Поэтому предусмотрительно я попросила для себя роль капитана мушкетеров де Тревиля и получила этот чин при всеобщем согласии. Став начальником мушкетеров, я внесла некоторые коррективы в содержание романа, погрешив против замысла автора. Чтобы поскорее начать игру, я предложила упразднить все женские роли, всех взрослых жителей нашего общежития объявить гвардейцами кардинала, а самим кардиналом Ришелье назначить коменданта общежития, который всегда ругал нас за что-нибудь. Все с радостью согласились, осталось только найти актера для негодяя Рошфора. Я предложила сеттера Рекса, который был согласен на любую роль, лишь бы взяли в игру. Это было тоже с радостью принято, и удалая мушкетерская жизнь началась. Взрослые шарахались, когда слышали:

— Я убью Вас, сударь, если вы не дадите мне пройти к рукомойнику!

Но неожиданно эта эпопея закончилась. В наш поселок приехал в командировку папа моей подруги Ирочки. Во время войны он занимался снабжением госпиталей медикаментами и должен был получить у нас партию противостолбнячной сыворотки. Он узнал, что Ира не ходит в школу, а учится с мамой. Проверив Ирочкины знания по русскому и арифметике, он нашел их неудовлетворительными, отругал жену и дочь, и обе ходили с красными глазами. В сердцах он вынул из своего рюкзака Евгения Онегина и велел дочери, пока он здесь, прочитать и рассказать.

Бедная Ира, она не любила стихов и совсем заплуталась в лирических отступлениях первой главы. С этой заботой она пришла ко мне. В это время я лежала с простудой в постели и играла в куклы. Мы с Ирой были в том возрасте, когда большие девочки играют в маленькие куколки и шьют им одежду из лоскутков. Конечно наши куклы были придворными дамами и одеты согласно мушкетерской эпохе.

Ира сказала:

— Тебе все равно нельзя гулять!

Это был серьезный аргумент, исключавший меня из мушкетерской жизни. Ира попросила меня прочитать Евгения Онегина и постараться понять, почему взрослые так высоко ценят этот непонятный роман. За это она обещала подарить мне кисточку от шерстяной шапочки, которая бытовала в ее игрушках и очень подходила моей кукле в качестве плюмажа на шляпу. И я согласилась прочитать Евгения Онегина за гонорар. Ира тайком принесла мне книгу, и я принялась за чтение.

Сначала все шло хорошо. Молодой повеса обещал разбить многие сердца, нажить себе могущественных врагов и успешно расправиться с ними. Потом в деревне начались события: признание Татьяны, бал, ссора, дуэль… И вдруг я обнаружила, что уже прошла половина романа, а убили всего одного человека, незадачливого поэта. Все жалели его, но никто не подумал отомстить. Не могла я этого понять после Трех мушкетеров!

На следующий день я продолжала чтение, но уже с другой целью: мне хотелось понять, в чем тайна этого романа — его слава, восхищение, которое он вызывает у всех взрослых. И вот, наконец, на седьмой главе прелесть пушкинского стиха пробила мою шкурку. Это произошло на этой строфе:

У ночи много звезд прелестных,

Красавиц много на Москве.

Но ярче всех подруг небесных

Луна в воздушной синеве.

Но та, которую не смею

Тревожить лирою моею,

Как величавая луна,

Средь жен и дев блестит одна.

С какою гордостью небесной

Земли касается она!

Как негой грудь ее полна!

Как томен взор ее чудесный!..

Но полно, полно; перестань:

Ты заплатил безумству дань!

Боже, что за стихи! Я как будто оказалась в другом мире. Я начала отлистывать страницы назад и перечитывать сначала, и стихи вливались в меня широкой рекой, наполняя душу восторгом и грустью. Слезы лились из моих глаз сами собой, и я испытывала счастье от этого чтения. Вот она, тайна, которую я открыла сама!

Ире я дала полный отчет. Роман скучный, конец непонятный, убили только одного человека, не отомстили, не открыли ни одной государственной тайны, никого не отравили, не совершили подвигов. Но не это главное. А — необыкновенные стихи. И я прочитала Ире строфу из 7-й главы, которая перевернула мое отношение к роману. Мы вместе, с завыванием прочитали несколько раз эту строфу, выучили ее наизусть, и решили, что быть женщиной не хуже, чем мушкетером.

Ира приготовилась к разговору с папой. На следующий день я узнала о результатах. Ирин папа был ошарашен. Он не представлял себе, что дочка одолеет Евгения Онегина до конца и был удивлен и суровой критикой романа, и той строфой, которую прочитала Ира наизусть.

Ира с насмешкой сказала:

— Представь себе. Он начал читать мне эти детские стишки:

Шалун уж отморозил пальчик:

Ему и больно и смешно,

А мать грозит ему в окно…

В этот момент заветная кисточка была уже в моих руках. Прикладывая ее к кукольной головке, я снисходительно заметила:

— Твой папа думает, что ты еще маленькая, а сам он не понимает стихов.

Но Ирин папа оказался не так уж прост. Каким-то образом он прознал, что знакомство Иры с Евгением Онегиным произошло не без моего участия, и перед отъездом нашел время меня навестить. У меня уже температура спала, но вылезать из кровати я не имела права, так как в доме не топили. Они пришли с Ирой и принесли томик Евгения Онегина. Это было дешевое издание на газетной бумаге, без картинок, видимо, приложение к журналу. Книга была изрядно потрепана в путешествиях по фронтовым и тыловым дорогам. У нас состоялся литературный диспут, и мы передавали друг другу книжку, чтобы показать места, которые каждый для себя отмечал. Ирин папа горячился и говорил:

— Неужели вам не нравится это:

Встает заря во мгле холодной;

На нивах шум работ умолк;

С своей волчихою голодной

Выходит на дорогу волк;

Его почуя, конь дорожный

Храпит, и путник осторожный…

Но я твердой рукой переворачивала страницы:

Я помню море пред грозою:

Как я завидовал волнам,

Бегущим бурной чередою

С любовью лечь к ее ногам!

Как я желал тогда с волнами

Коснуться милых ног устами…

Ирин папа спросил, все ли мне понятно. А мне было понятно все, и ни «янтарь на трубках Цареграда», ни «важный Грим» не вызывали вопросов; они естественно укладывались в структуру стиха.

В конце концов, мы сошлись во вкусах и от души повторяли все вместе:

Но вот уж близко. Перед ними

Уж белокаменной Москвы,

Как жар, крестами золотыми

Горят старинные главы.

Ах, братцы! Как я был доволен,

Когда церквей и колоколен,

Садов, чертогов полукруг

Открылся предо мною вдруг!

Как часто в горестной разлуке,

В моей блуждающей судьбе,

Москва, я думал о тебе!

Москва… как много в этом звуке…

В том далеком феврале 1942 г. никто из нас троих не знал, когда мы вернемся домой, в Москву, да и вернемся ли?

Прощание с детством

Мы вернулись из эвакуации 19 августа 1943 г. Два года мы жили в Каменском Плато, где мама работала на предприятии, производившем противостолбнячную сыворотку. Сыворотку готовили из крови лошадей, и каждая лошадь с высоким содержанием антигенов в крови была большой ценностью и состояла на военном учете. Поэтому при возвращении института в Москву в эшелоне вместе с оборудованием везли лучших лошадей-доноров. Это был наш «стратегический» груз. Лошадей нужно было кормить, чистить, делать им уколы и кровопускания по графику, утвержденному начальником эшелона.

Эшелон шел 19 суток, по многу часов задерживался на каждой станции, пропуская составы с оружием, солдатами, ранеными. Казалось, что раскаленная Казахстанская степь никогда не кончится. Телеграфные столбы вдоль железной дороги были единственными вехами нашего путешествия. Мы, дети, иногда от нетерпения принимались считать столбы, но кто же знает, сколько их до Москвы. Но вот началась Россия, первые леса, и, наконец, мы прибываем в Москву.

Поезд перевели на городскую окружную железную дорогу. Состав остановился недалеко от шоссе, ведущего прямо на территорию института, находившегося на окраине Москвы в районе Щукинского поля. Здесь не было станции или даже платформы, и лошадей выводили из вагонов по деревянным мосткам прямо на землю. Все сотрудники и мама ушли на разгрузку, а мы, дети, сидели у дверей нашей обжитой теплушки и ждали, когда придет наша очередь. В Москве этот день был пасмурным, дождь то принимался капать, то прекращался. Кустики пыльной травы у железнодорожной насыпи были мокрые. Никому не хотелось играть и бегать. Мы молча смотрели на дома, стоящие неподалеку, настоящие городские дома в несколько этажей, от которых мы отвыкли за два длинных детских года.

Последнюю партию лошадей увезли в специальных грузовиках. Пришла и наша очередь. К составу подали машины для багажа и людей. Большинство наших спутников жили около института в домах для сотрудников, построенных перед войной. Они спешили скорее под родную крышу. Мы с мамой тоже ехали этими машинами, чтобы оставить наши вещи в институте и добираться домой налегке. Окраина Москвы, где мы оказались, не вызывала у меня никаких ассоциаций с моим родным городом. Здесь все было похоже на маленький поселок. Было тоскливо, что идет дождь, что вокруг чужие люди радуются и говорят:

— Вот еще поворот, а потом направо, и третий дом — наш.

А где нее был мой дом? И был ли? Там, в эвакуации, мы знали, что наш дом цел, но в квартире живет чужой человек, жилица-студентка, которую поселил наш папа перед отъездом на фронт. Папа считал, что жилица присмотрит за квартирой и вещами. Но маме это не нравилось, и Пае, которая оставалась в Москве, тоже не нравилось. Пая писала, что навещает нашу квартиру по дороге с работы. Когда я сидела у дверей теплушки, у меня появился страх, что, пока мы ехали так долго, наш дом могло разрушить случайной бомбежкой, или он мог сгореть от пожара.

Мы устроили наш багаж на институтском складе, и нас пригласили к себе наши спутники, семья, ехавшая с нами в одном вагоне. Они предложили остановиться у них, пока мы выясним, что с нашей квартирой. Мы пошли с ними. В этой семье было два мальчика младше меня. Они бежали к своему дому, радостными воплями встречая знакомые предметы. Хозяева открыли квартиру, и мальчишки ринулись к своим игрушкам. Взрослые были растроганы встречей с домом, ведь это было возвращение из другой жизни. Мы почувствовали себя лишними и сразу же собрались ехать на Арбат, хотя нас уговаривали отдохнуть или хотя бы поесть.

Но у мамы и у меня не было желания далее откладывать встречу с домом, и мы ушли. По дороге мама грустно сказала, что, наверное, мы «поцелуем замок» и вернемся ни с чем. Я вспомнила, что, когда мы уезжали на дачу, то на дверь квартиры вешали дополнительный висячий замок. Мы вошли в метро на станции Сокол. Около контролера скопилось несколько человек, и сразу же почувствовался спешный городской ритм жизни. Вагоны метро были бежевые, как до войны. Оказалось, что я ни разу не вспомнила о метро в горах. Знакомые станции выплывали из туннеля, как забытые детские впечатления: — центр, — пересадка — станция Арбатская, моя станция! Мы выходим и видим напротив наш дом, целехонький. Я зажмуриваюсь и вдыхаю воздух Арбатской площади — непередаваемую смесь запахов пыли, бензина и нагретого камня. Так пахло только на моей Арбатской площади и только раз в году, когда мы возвращались с дачи. В другие дни уже привыкаешь к этому воздуху.

Мы переходим площадь к нашему дому, обшарпанному, с запыленными керамическими плитками на первом этаже. Старые круглые часы на углу, родные вывески «Сберкасса», «Парикмахерская», а за ними наша парадная дверь, сиротливо осевшая вниз. Мы входим в дом, и во мне крепнет уверенность, что я вернулась в прежнюю удобную, радостную и понятную жизнь. Вверх летят белокаменные лестничные пролеты между стен с отбитой штукатуркой. И мы уже стоим перед квартирой 15. Мы подходим к своей двери, мама в темноте трогает ее — замка нет. Мама вставляет ключ, и дверь открывается, и мы дома. Мы дома!

Мы молча оглядываем темную переднюю. Из комнаты выходит жилица, видит нас и все понимает. Она знала, что мы должны приехать со дня на день. В столовой вся мебель сдвинута с привычных мест. На потолке и стенах позеленевшая сырость. В комнате полутемно от бумажных синих штор светомаскировки.

Я проскакиваю в свою комнату и, первое, что вижу — серую лошадь на колесиках. Я обнимаю ее, а потом уже вижу всё остальное, все, до боли знакомые вещи, среди которых я выросла — этажерку с игрушками и книжками, столик с таблицей умножения над ним, зеркальный шкаф, за которым было хранилище старых игрушек. А вот и они — кукла Аня, заяц, с которым мы болели скарлатиной, тряпичный Петрушка. Ко мне возвращается детство и счастье.

Я вожусь в своей комнате, а потом выбегаю в столовую с радостными криками. Мама сидит за столом с жилицей. И обе почему-то плачут. Тетя вскакивает и говорит, что нас надо напоить чаем. В доме нет электричества (перетрачен лимит). В туалете разрушен бачок, в который попал осколок бомбы. Мы идем на кухню смотреть следы разрушений. Но ведь это же всё мелочи, по сравнению с тем, что из нашего медного крана на кухне течет вода, и теперь не нужно за ней ходить на арык через поле с чайником, и не нужно экономить воду! Я мою руки под краном, и меня охватывает такое состояние, как будто в доме — елка, и тут возможны любые чудеса. Вот они и начались: мама подходит к телефону, звонит Сереже и находит его в Наркоминделе. Он придет к нам сегодня после работы! И Пая тоже придет, потому что в последние дни она ждет нас и приходит в квартиру ежедневно. Праздник продолжается!

После чая мама заснула прямо за столом, а я решила написать письмо моей подружке Асе, оставшейся в Каженском Плато. Я нашла старую тетрадку и карандаш, села за свой письменный стол и на вырванном разлинованном листочке вывела: «Дорогая Ася!..» А потом задумалась и поняла, что не смогу излить Асе все переполнявшие меня чувства. Дело в том, что у Аси не было своего дома, он был разрушен бомбой. Ася — ленинградка. Ее вывезли по Дороге Жизни вместе с мамой и сестренкой Женей. Ася потеряла и своего отца, раненого на Ленинградском фронте и умершего в госпитале. Нет, не могла я написать Асе про серую лошадь и зайца. Поэтому мое треугольное письмо получилось сухим, как рапорт:

«Дорогая Ася! Наш эшелон доехал благополучно. Все лошади здоровы. Дома все в порядке. Вода есть, метро работает, как прежде. Мой адрес: Москва, Арбатская площадь, дом 2/4, кв. 15. Целую маму и Женечку.»

Через несколько месяцев это письмо вернулось ко мне с надписью: адресат выбыл. Видимо, Ася со своей семьей вернулась в Ленинград, а письмо это долгие годы хранилось у меня, как ниточка, связывавшая меня с моей подружкой.

А потом я снова окунулась в теплую волну беззаботного детства, и первый московский вечер был наполнен радостными сюрпризами. Пришел дядя Сережа, принес в подарок бутерброд с маслом и копченой рыбой из Наркоминдельского буфета. От бутерброда пахло, как до войны. Мы решили оставить бутерброд до прихода Паи. А вот и она, моя любимая, нисколечко не изменилась, только пахнет от нее чем-то машинным. Опять были слезы, теперь уже мы плакали все.

Поздно вечером я лежала в кровати, ставшей коротковатой, и, дожевывая Паину порцию довоенного бутерброда, прислушивалась к разговору взрослых в соседней столовой. Они говорили о прописке, о ремонте, о карточках, и я удивлялась, как можно из-за этих скучных дел не видеть главного, что мы дома, что все самое страшное уже позади и, еще немного, и мы вернемся к старой жизни.

На следующее утро мама уехала в институт за вещами. Пае нужно было работать в вечернюю смену, и мы остались с ней вдвоем, как прежде. Наши продукты, привезенные из эвакуации, были в багаже, поэтому было решено, что мы с Паей купим что-нибудь на рынке.

Мы собрались на рынок. Арбатская площадь в этот день была залита солнцем, весело стрекотали звонки переполненной «Аннушки», народ толпился около кинотеатра. Но Арбатский рынок был разрушен в 1941 г., нужно идти на Палашовский, что за Бронной. И прогуляться по Никитскому бульвару мы не можем. Старый бульвар со столетними липами начинался тогда от нашего дома, и там была знакомая песочница, и все пригорки были изъезжены на санках и на лыжах. Но старый бульвар перегорожен поперек, и в центре его сделан пункт противовоздушной обороны. Там под маскировочной сеткой стоят два аэростата, которые каждый вечер поднимают в воздух. Пункт обслуживают девушки в военной форме, и он кажется совсем неуместным в этой почти мирной обстановке.

У Никитских ворот памятник Тимирязеву ремонтируют — поблизости упала фугасная бомба в первую военную осень. Вокруг фундамента лежали кучи песка и неубранного мусора. Раньше мне казалось, что памятник врос в мостовую, он был такой же серый, как асфальт. А теперь он выглядел разутым на фоне желтого песка. И мы свернули на Бронную.

Близость рынка чувствовалась по оживлению прохожих. Но что это? Перед входом нет ничего такого, что должно быть на рынке! Нет продавцов воздушных шариков, лотошников с пирожками и пучками красных петушков. Нет добродушных теток, торгующих глиняными копилками в виде кошек и поросят. Перед входом на рынок густой толпой стояли какие-то люди, как мне показалось, разозленные, которые продавали старую одежду — бесформенные платья, бывшие модные пальто с большими манжетами, грубые сапоги и еще какие-то уродливые вещи, казавшиеся неуместными на ярком солнце.

Вдруг среди этой толпы я увидела старую, седую, элегантно причесанную даму. Она тоже продавала — перламутровый бинокль на длинной ручке. Так естественно было представить ее с этим биноклем в театре, но здесь на рынке… мое настроение потускнело. Только сейчас я осознала, что прежняя жизнь ушла в прошлое, она кончилась. От нее остались только старые вещи, потерявшие своих хозяев или ставшие им ненужными.

Пая потянула меня к торговым рядам. Мы купили немного картошки и пошли назад. Цены были высоченные. Когда мы выходили из ворот рынка, я оглянулась и снова увидела старую даму, которая стояла терпеливо, видимо, не первый день.

Мы снова вышли к бульвару, здесь я увидела другую Москву, настоящую Москву 1943 года. Отовсюду кричали признаки войны: зачехленные серые звезды Кремля, окруженные забором разрушенные дома, надписи «бомбоубежище», бумажные крестики на многих окнах. Вдоль Никитского бульвара навстречу нам шли усталые, некрасивые, дурно одетые люди. И только ладные девушки в военном на посту противовоздушной обороны казались истинными хозяйками этого строгого военного города.

Надо было начинать жить в этом городе, и я спросила у Паи, где получают детские карточки.

Мы с Леней

Зима 1943–44 гг. была морозной. Дома не топили, и в квартире было 4–5 градусов. Дома нужно было специально одеваться. Я ходила в старой шубке выше колен и в драных валенках, а Леня, мой дядя, надевал дома длинную шинель, в которой приехал из госпиталя, и толстые шерстяные носки. У него болела нога, и он носил тапочки, обязательно на кожаной подметке.

Днем он приходил из института, я — из школы, и мы расходились по комнатам учить уроки. Леня очень много занимался французским языком. Он повторял: я буду знать его в совершенстве. Каждый день он писал на бумажке список из 20 слов, которые нужно было выучить. Слова были написаны в два столбика — на русском и французском. Леня их зубрил и потом лист ставил за стекло книжного шкафа, где уже стояли более ранние листочки со словами. Он повторял слова и звал меня проверять. Я спрашивала по-русски, Леня отвечал по-французски. Если он считал, что все знает, то листок убирался. Так, за стеклянными стенками шкафов всегда стояло несколько листочков.

У нас в доме было лимитировано электричество: свет включали в 6 часов вечера и выключали ночью. Поэтому зимой был период, когда заниматься было темно. Это были замечательные часы, которые мы проводили вместе с Леней. Он приходил в большую комнату и садился на кушетку, вытягивая больную ногу. Я притуливалась к его боку, и мы укрывались шинелью, под которой было тепло. Леня начинал мне читать стихи. Он очень любил поэзию, многое знал наизусть, у него была тетрадка, куда он записывал любимые стихи. У папы было много сборников стихов разных поэтов, и Леня с восторгом «открывал» для себя новые, неизвестные ему имена. Леня познакомил меня со многими поэтами, в первую очередь с Есениным, который почему-то был запрещен в то время. Он был очень чувствителен к лирике, и временами во время чтения голос его прерывался и глаза увлажнялись. Бывало и так, что мы утыкались друг в друга и всхлипывали оба. Такое всегда случалось при чтении Есенинского письма к матери. Как только дело доходило до ветхого шушуна, чтение прекращалось, и мы сопели носами.

В нашей квартире, как и в других, висел радиоприемник в виде черной тарелки. Такие теперь можно увидеть только в фильмах про войну. А тогда это была наша главная связь с миром. Работала одна программа — Всесоюзное радио. У нее был перерыв с 3 часов до половины шестого. В час нашего поэтического чтения радио молчало. А потом начинало хрипеть, и голос Левитана говорил: «Говорит Москва, московское время 17 час. 30 мин. Граждане, не забудьте проверить шторы светомаскировки!». Я срывалась с места и бежала опускать синие бумажные шторы, которые были выданы всем жильцам по числу окон.

А по радио начинался концерт легкой музыки, который шел полчаса. Исполняли популярную музыку — арии и дуэты из опер и оперетт, увертюры, романсы. Это была любимая передача. Дело в том, что мы с Леней очень любили петь. Но голоса и слуха ни у кого из нас не было. Поэтому мы пели под радио. Особенно удавался нам дуэт Сильвы и Эдвина («Помнишь ли ты, как счастье нам улыбалось…»). Мы его пели не дуэтом, а хором на один голос, очень четко и громко, получая от этого большое удовольствие. Мы еще любили вальс «Осенний сон», но петь его было трудно — дыхания не хватало.

Однако наши музыкальные вкусы не во всем сходились. Например, я очень любила куплеты «Красотки, красотки, красотки кабаре» и пыталась танцевать под них что-то вроде русского с присядкой. Леня стыдил меня и говорил, что они неприличны. Он, видимо, боялся, что я спою эти куплеты при маме, и она будет его ругать, что это он меня научил. Впрочем, мы с ним уже тогда умели дозировать информацию для мамы, так что он мог быть спокоен. Но и у него были вкусы, которые мне не нравились. Тогда часто передавали музыкальную комедию про Анюту, которая продавала цветы в оккупированном городе, а сама была партизанкой. Она влюбилась в немецкого офицера, который оказался нашим разведчиком. Леня любил петь куплет: «Как однажды весной офицер молодой взял корзину цветов в магазине, взором, полным огня, посмотрел на меня и унес мое сердце в корзине». Мне казался он пошлым, и я затыкала уши.

Но концерт заканчивался, и голос Левитана говорил: «Московское время 18 часов. Передаем последние известия…». И в это время начинал медленно зажигаться свет в электролампочке.

Мы вскакивали, но прежде чем разойтись по комнатам, выполняли еще одну сложившуюся у нас традицию. Ежедневно мы заключали пари (на интерес) на то, сколько сегодня будет салютов и какое максимальное количество залпов. Я всегда загадывала по максимуму — 3 салюта и 24 выстрела. И почти всегда проигрывала. 24 выстрела давали только при освобождении крупных городов республиканского значения, а 3 салюта в день стали частыми только к концу 1944 г. Но мне хотелось приблизить победу. Мы с Леней обменивались рукопожатием (обязательным при заключении пари) и расходились.

Побег от бабушки

Летом 1947 г. меня отправили пожить к бабушке Наташе, пока родители разберутся с разводом и ремонтом. После войны дядя Аркаша начал работать в Курчатовском институте (тогда — Лаборатории атомной бомбы). Его семья жила в финском домике в поселке для сотрудников, недалеко от канала им. Москвы. Дядя Аркаша очень много работал, приходил за полночь, тетя Нюра тоже работала. У Жени была своя детская компания, а мы с Галей сначала были вместе, а потом ее отправили в Артек. Я, как всегда, много читала, но не могла отвлечься от грустных мыслей по поводу распада моей семьи и смерти Паи. Мое ощущение заброшенности усугублялось тем, что бабушка и дядя Аркаша переживали из-за маминого решения о разводе, и иногда вслух обсуждали его, в расчете, что я не слышу. Но до меня все это доходило. В это время стало известно, что у дяди Сережи, который работал в США, нелады с Зиной, и там тоже назревает развод. Дядя Аркаша не выдержал и как-то высказался со свойственной ему прямотой: «Вот женятся, заводят детей, а потом разводятся и мне подкидывают». Это было последней каплей.

В то лето я регулярно ездила к стоматологу, т. к. за время войны мои зубы пришли в беспорядок. У меня были деньги на дорогу и на мороженое. Однажды я заехала на Арбат к папе и спросила, не могу ли я жить дома. Папа отказал мне, сказав, что мама так решила, что за меня отвечают сейчас дядя Аркаша и бабушка. Папа не хотел с ними ссориться и просил потерпеть, пока мама вернется. Я расспросила, когда вернется мама и получила ответ, что она должная приехать такого-то числа, примерно в 10 часов вечера. Я решила, что не буду ждать, когда мама приедет за мной, и приеду домой в тот же день и час, когда она вернется.

В тот день был хороший теплый вечер, бабушка и тетя Нюра сидели на крылечке, Женьку уже уложили спать. Ровно в 10 часов я зажала в руке кошелек, спрыгнула с крыльца, встала перед бабушкой и тетей Нюрой, поблагодарила за гостеприимство и объявила, что уезжаю домой, т. к. они теперь за меня не отвечают. Все это было заранее придумано в лексике рыцарских романов, они решили, что я играю в какую-то игру и благосклонно меня слушали.

Я повернулась и пошла за калитку. Они не двинулись. Я пошла к трамвайному кругу. По дороге нужно было пройти мимо площадки охраны лаборатории, которая освещалась прожектором. Я знала, как обойти освещенное место и шмыгнула мимо, а потом быстро, как могла, пошла вдоль парка к трамваю. Было темно и очень страшно. Я услышала за собой какие-то шаги, которые меня догоняли. Я припустилась еще быстрее, потом задохнулась и замедлила. Шаги тоже замедлили и не приближались. Так мы с невидимкой дошли до освещенной трамвайной остановки. В освещенный круг трамвайной остановки вслед за мной вынырнул взрослый молодой человек. Он увидел меня и пришел в ужас: девочка в темноте, одна! Он спросил:

— Куда ты едешь?

— К маме.

— Откуда?

— От бабушки.

— А почему тебя никто не провожает?

— Бабушка старая.

— А ты знаешь дорогу домой?

— Знаю, я часто езжу одна.

Мой попутчик попытался заплатить за меня в трамвае, но я гордо отказалась. Он довез меня до станции Арбатской, я уверила его, что знаю, где мой дом, и мы расстались.

Я пришла домой и увидела, что мама и папа сидят в нашей комнате, мирно пьют чай и что-то обсуждают. Я расплакалась и сказала, что никогда и никуда больше не поеду из дома, и они не имеют права меня посылать куда-либо. Они еле успокоили меня и уложили спать. Я уже засыпала, когда раздался стук в дверь, ворвался дядя Аркаша с криком: «Шура, Белла пропала!» Мама успокоила его, показала меня в постели.

Когда я ушла за калитку, бабушка и тетя Нюра некоторое время посидели, потом забеспокоились, что я не возвращаюсь. Тетя Нюра побежала за калитку и громко меня звала. Потом она побежала к лаборатории и спросила у охранников, не проходила ли девочка, но они ничего не видели. Тетя Нюра бросилась в проходную звонить дяде Аркаше. Дядя Аркаша имел тогда служебную машину. Он знал, что Шура должна была приехать и отправился на Арбат. Узнав, что я дома, он снова вернулся на работу.

На другой день мы с мамой поехали к ним. Я готовилась защищаться от упреков, у мамы был вид виноватый, но все делали вид, что ничего не произошло. Мы побыли в гостях, забрали мои вещи и вернулись домой.

Мой Арбат

Оставшись без Паи, я особенно остро начала ощущать свою ущербность. Я не могла участвовать в играх с подружками и даже много ходить: у меня начиналась одышка, хотелось только лечь. Ходила я некрасиво — ссутулившись, на согнутых коленках. Нелепость своей фигуры я осознавала и стеснялась, особенно моих сверстников. Мама убеждала меня, что далеко не все люди способны к большим физическим нагрузкам, которые можно заменить другими не менее интересными занятиями. Нужно только привыкнуть к своему состоянию и не желать невозможного. Умом я это понимала, но примириться было трудно. И я решила тренироваться в ходьбе, за неимением других возможностей заниматься физкультурой. А где ходить? По Арбату.

Мой Арбат нынче уже исчез. Раньше это была оживленная, бурлящая с утра до вечера улица с разноцветными и разностильными домами, в которых жила история. На Арбате всегда было много спешащих людей. Он излучал энергию и бодрость, которая передавалась прохожим. Арбат оставлял ощущение многоцветия и света, и я не помню Арбата под дождем, над ним всегда светило солнце.

Теперь, когда я попадаю на Арбат, у меня не возникает никаких ассоциаций с прошлым, хочется поскорее уйти от грязи, от новодельных зданий с аляповатыми украшениями, от развязных торговцев и покупателей, падких на разные дешевые трюки. И от туристов, которые фотографируются на фоне белой коровы и золотого фонтана у театра Вахтангова.

На Арбате мне знаком почти каждый дом. Позднее я стала собирать сведения по истории арбатских домов. Впервые это стало возможным, когда вышла книга Сытина «Улицы Москвы». Много исторических заметок появлялось в газетах, прежде всего в «Вечерней Москве». Сейчас многие знакомые дома исчезли или перестроены на потребу нуворишей, но что-то осталось.

Ходила я чаще по правой стороне. С нее и начну. Первый дом — ресторан Прага. В 1872 г. это был трактир с низкими ценами, который особенно ценился извозчиками, «стоявшими» на Арбатской площади. В конце столетия дом выиграл в бильярд купец П. С. Тарарыкин, который превратил трактир в первоклассный ресторан. В нем собиралась московская интеллигенция: А. П. Чехов праздновал успешную премьеру «Чайки» в Художественном театре, И. Е. Репин отмечал окончание реставрации своей картины «Иван Грозный и его сын», Л. Н. Толстой устраивал публичные чтения «Воскресения». После революции ресторан закрыли, а в здании разместили разные учреждения. Некоторое время в нем была Некрасовская библиотека, одна из лучших городских библиотек в Москве. Здание Праги было построено в форме каре и имело внутренний двор-колодец с очень хорошей акустикой. По дороге из школы мы с Зоей нередко заходили в этот двор и слушали свои голоса, усиленные эхом от высоких стен. У нас это называлось: «пойти повыть под Прагой». В 1954 г. здание перестроили по проекту арх. Б. Соболевского и вновь открыли ресторан, один из фешенебельных в столице.

Следующий дом тоже имеет длинную историю, запечатленную и в летописи города, и в литературе. Он был построен в середине XIX века как доходный дом. В нем была открыта больница и аптека Общества русских врачей с низкими ценами. Позднее дом был куплен известным золотопромышленником генералом А. Л. Шанявским. На первом этаже дома он устроил недорогой ресторан, а на втором — гостиницу. Гостиница называлась сначала «Гуниб» по имени села, где был пленен Шамиль, а генерал А. Л. Шанявский участвовал в этой военной операции. Позднее гостиница была переименована в «Столицу». Туда и поселил своего героя И. А. Бунин, который был завсегдатаем этого ресторана. А. Л. Шанявский завещал свой дом Московской городской думе для устройства общенародного (бесплатного) университета. Университет был открыт в 1908 г. и назван в честь Шанявского. Студентами этого университета были С. Есенин, Н. Клюев, Я. Купала, С. Клычков, а среди преподавателей — такие известные имена, как А. Чаянов, А. Кизеветтер. После революции в этом доме был книжный, нотный магазины, магазин художественных изделий. Эти магазины существовали до реконструкции Арбата.

Дальше по Арбату был 4-этажный доходный дом Тишенинова (конец XIX века). В доме сдавались меблированные квартиры, а на первом этаже были лавки и магазины. После революции большинство квартир было превращено в коммуналки, а магазины остались (в том числе, любимый мною магазин ТЭЖЭ и фруктовый магазин, с соблазнительными горками яблок и апельсинов на стеклянных прилавках). Этот дом был угловым; он был построен «утюжком» на парижский манер. Сколько себя помню, на самом углу дома был писчебумажный магазин, доживший до перестройки.

Первым, «взятым мною» рубежом, был Арбатский переулок. В моем детстве и юности до 1952 г. он носил старое название — Годеиновский, по имени полицмейстера, имевшего владение в этом переулке в XVIII веке. Сейчас оставшаяся коротенькая часть переулка упирается в Новый Арбат, и от прежних времен в переулке остался только один старый дом благородных линий (арх. Поздеев). Все остальное — новоделы с ресторанами и бутиками непонятного стиля, увешанные рекламами.

Пересекаю Годеиновский переулок и начинаю следующий этап покорения Арбатской дистанции. На месте нынешнего торгового центра раньше стоял доходный дом, где жил драматург и переводчик Ф. Кокошин, директор труппы императорских театров Москвы. В его доме собирался литературно-театральный салон, упоминаемый в мемуарах старых московских интеллектуалов. А следующий дом 1889 г. постройки сохранился. Его фасад сплошь покрыт смешными эклектичными украшениями — помесь псевдорусского с модерном, по моде конца XIX века. За этим домом раньше стояла церковь Николы Явленного, построенной во времена Бориса Годунова. В церкви был известный в Москве частный хор, который содержал купец и меценат В. В. Варгин, знаменитый тем, что передал труппе императорских театров свой дом на Театральной площади, в котором обосновался Малый театр.

Дальше я шла мимо забора, за которым в то время были останки разбомбленного в 1941 г. дома. Дом так и не восстановили, а это был красивый ампирный особняк, принадлежавший до революции князю Оболенскому. Говорили, что в доме водились привидения. Минуя забор, дохожу до последнего дома перед Серебряным переулком. Обычный для Москвы небогатый особняк, но какая история хранилась за его стенами в XIX веке! Здесь жил П. П. Бартенев, архивист, библиограф, редактор журнала «Русский Архив», близкий к кругу Пушкина и оставивший воспоминания о пушкинской эпохе.

Следующий этап — от Серебряного до Малого Николопесковского переулка. Здесь находится театр Вахтангова (арх. П. Абросимов), построенный на месте разрушенного в 1941 г. старого здания. А до войны театр помещался в стоявшем на этом же месте особняке Берга, владельца уральских приисков. Особняк был построен в 1873 г. А. Каминским, учеником Тона (автора Б. Кремлевского дворца и Храма Христа-Спасителя). В особняке после революции открылась 3-я студия МХАТ, которая была преобразована в театр Вахтангова. До войны я была в этом особняке на спектакле Дон Кихот с родителями.

Снова рубеж — Большой Николопесковский переулок. А за ним — еще один стиль — венский модерн (арх. А. Остроградский). Его трудно описать, т. к. на фасаде много украшений. Но в целом дом выглядит по-европейски, кажется, что в нем большие светлые квартиры, полные воздуха. На самом деле в нем были коммуналки, где теснились коренные москвичи. В этом доме жил известный поэт П. Антокольский, в то время, когда он работал в студии Вахтангова. А первый этаж этого дома был отдан медицине. Сначала там была лавка «Медицинская пиявка», потом платная поликлиника, а сейчас там медицинский центр.

Следующие два дома — модерн начала ХХ-го века, а какие разные! В доме 30 был старейший в Москве зоомагазин. На витрине ползали черепахи, и мы приникали лбом к стеклу, чтобы увидеть еще какую-нибудь диковину. В этом доме жил мой друг Женя Гущин, с которым мы познакомились позже, в студенческие годы. Женя учился в Энергетическом институте и подрабатывал электриком в доме, где жил Рихтер. Женя был очень музыкален, он преклонялся перед Рихтером, и мы вместе ходили на его концерты. Женя гордился тем, что Рихтер подарил ему свою фотографию с надписью: «Евгению от Святослава».

Следующий дом принадлежал князю Урусову, знаменитому московскому адвокату и блестящему оратору. Дом был перестроен в 1898 г. арх. С. Крошечкиным, учеником Н. Бенуа, который украсил фасад псевдорусским декором по моде того времени.

А дальше я проходила мимо двухэтажного особняка со стенами, украшенными рустом до самой крыши. Малыш притулился между двумя высокими домами и выстоял до наших дней. Этот дом знаменит тем, что в нем был антикварный магазин, известный всей Москве. Что за удивительные вещи продавались в нем! Мы ходили туда, чтобы посмотреть диковины, как в музей.

И я дохожу до дома, который старые жители Арбата называли «аптекой Панке», хотя никакой аптеки там не было. Аптека существовала в 20-х гг. XIX века, и название за домом так и осталось. А в начале XX века там размещалось издательство «Посредник», созданное В. Г. Чертковым для издания произведений Л. Толстого.

Еще один этап — Спасопесковский переулок. На углу его стоит высокий элегантный доходный дом в стиле модерн, с аркой на крыше на углу и с чердачными окнами во французском духе на обоих фасадах. Дом был розового цвета с белой отделкой, единственный на Арбате в этой цветовой гамме.

За ним следует неинтересный серый 5-этажный дом, построенный в XIX веке и неоднократно реконструированный. До войны здесь жил со своими родителями Коля Хрущев, приятель моих детских лет. Но дом этот был широко известен тем, что на первом этаже была фотография М. Наппельбаума. Нельзя было не остановиться перед витриной с красивыми портретами. Под портретами всегда стояла подпись: Наппельбаум. Когда в витрине появлялся какой-нибудь новый портрет, мы с Зоей специально ходили смотреть и гадали, кто это. Фотография была открыта во время I мировой войны и пережила и эту войну, и революцию, и Отечественную войну. Наппельбаум сделал первый официальный фотопортрет Ленина в 1918 г., который висел повсюду в учреждениях. Поэтому фотоателье и сохранилось. Когда мне исполнилось 5 лет, меня тоже фотографировали в этом ателье. Я была одета в матросский костюм и снята с любимым байковым зайцем в руках.

А дальше история арбатских домов снова уносит меня в 20-е гг. XIX века после Большого пожара Москвы. Именно в это время был построен дом капитанши Хвощинской (№ 42). Это — 3-этажный особняк, а кажется одноэтажным, т. к. врос в землю. Дом полон теней Русской истории. В 20-х гг. там жила графиня Наталья Зубова, жена гр. Николая Зубова, одного из убийц Павла I. В 60-х гг. особняк купил Киселев, женой которого была Елизавета Ушакова, одна из тех, кому Пушкин посвящал стихи в альбом:

Вы избалованы природой;

Она пристрастна к вам была,

И наша вечная хвала

Вам кажется докучной одой.

Вы сами знаете давно,

Что вас любить немудрено…

Рядом с домом капитанши Хвощинской стоит еще один особняк (№ 44) с тенями прошлого. До Наполеоновского нашествия он принадлежал прадеду Тургенева, а потом был откуплен бабушкой Тютчева. Дом пострадал при Большом пожаре, был восстановлен и вновь реконструирован. Во времена Пушкина в доме жила семья Кикиных, его добрых знакомых. Есть документы, что Пушкин посещал этот дом. А в советское время в доме помещались разные учреждения.

Дальше перехожу в век XX: сначала АТС в стиле конструктивизма и другие малоинтересные дома. Пересекаю Троиловский переулок, дохожу до Смоленского гастронома.

Добралась-таки до конца Арбата и перехожу на другую сторону.

В мое время по Арбату ходил троллейбус № 2. Арбат был правительственной трассой, по которой вождь ездил на ближнюю дачу. Поэтому на Арбате было много топтунов в одинаковых макинтошах и шляпах. Некоторых мы знали в лицо и здоровались, чтобы их позлить.

На левой стороне Арбата (от центра) в период моих прогулок здания МИД еще не было, и последним домом перед Садовым кольцом был конструктивистский дом с большими окнами, украшенный барельефами, мой ровесник. А дальше, на углу Арбата и Денежного переулка стоял старый красивый дом с башенкой и балконами. Арбатские жители называли этот дом «профессорским», т. к. его жильцами были в основном профессора Московского университета. Здесь родился и жил Андрей Белый (мемориальная доска). Следующий дом — двухэтажный особнячок, который напоминает о Пушкине и его медовом месяце в 1830 г. Дом был арендован Пушкиным у Хитрово. Нет на нем никаких украшений, кроме большого балкона, на который, может быть, выходила, Наталья Николаевна. У дома была сложная судьба при советской власти: сначала театральная студия, потом — военный трибунал, потом — коммуналки, потом наконец вспомнили о Пушкине.

Дальше на обратном пути к Арбатской площади чередуются жилые дома XIX и XX веков. Прохожу мимо дома, знаменитого раньше тем, что в нем был кинотеатр АРС с очень дешевыми билетами. Тогда мы о доме ничего не знали, а теперь он всем известен по повести Рыбакова «Дети Арбата». В прежние времена дом называли «пересыльным», т. к. туда выселяли семьи из Кремля и из правительственного дома на улице Грановского (ныне Романов пер.). А из этого дома путь был — на Лубянку и Колыму.

Против выхода в Плотников пер. поставили теперь памятник Б. Окуджаве. Раньше на этом месте была будка с мороженым. А Булату, наверное, было бы противно смотреть на нынешний Арбат.

Дальше прохожу мимо неинтересных жилых домов советской постройки. В одном из них был диетический магазин, в котором всегда было много народа, в следующем жил Окуджава (№ 43). Снова — благородные формы ампира: 3-этажная городская усадьба князя Хованского (№ 41). Усадьба переходила из рук в руки: к графу Бобринскому, потом к артистке Александринки Екатерине Семеновой (вдова кн. Гагарина), в честь которой повешена мемориальная доска. Семенова держала литературный салон, в котором бывали Пушкин, Аксаков и Погодин. А при советской власти в этом доме держали военный суд.

Между Кривоарбатским и Калошиным переулками возведен помпезный доходный дом, который называли по имени владелицы: дом Филатовой, а у нас он значился как дом с рыцарями. Это был самый высокий дом на Арбате. Говорят, что рыцарь из этого дома стал прообразом Коровьева-Фагота из «Мастера и Маргариты». Но тогда мы об этом не знали. Мы сравнивали этих рыцарей с теми, которые стояли на Военторге (в пользу военторговских). В доме с рыцарями помещался большой ювелирный магазин с огромными стеклянными витринами, куда заходили мы осторожно, боясь разбить зеркальные стекла.

Дальше до Староконюшенного переулка на правой стороне были безликие доходные дома с магазинами на первом этаже. А за Староконюшенным — два разностильных дома, неоднократно перестроенные. Эти дома связаны с художниками. В первом снимал помещение Юон, который основал «Классы рисования и живописи». Здесь учились В. Мухина, В. Фаворский, А. Куприн, В. Ватагин. В следующем доме, известном как гостиница Ечкина, жил П. Корин. А в гости к нему приходил М. Горький.

Иду мимо домов с плоскими фасадами, с непрерывной линией магазинов на первом этаже, к Большому Афанасьевскому переулку. Здесь живет моя англичанка О. Н. Склифосовская (второй дом по левой стороне переулка). На углу Арбата и переулка большой доходный дом, в котором после войны было ателье, существовавшее до самой перестройки. Рядом с ним большой дом в несколько этажей с чертами ренессанса. Дом был построен специально для акционерного общества «Частный ломбард», и все детали и украшения в нем были массивные, двери дубовые, подчеркивающие надежность капитала. Интересно, что этот дом в начале XX века строил арх. Н. Струков, который потом «смастерил» Моссельпром. За этим единственным «конторским» зданием на Арбате тянутся доходные дома.

В доме № 9, где была «Украинская книга», а теперь — Украинский центр, в 20-х гг. было кафе «Арбатский подвал», любимое писателями и поэтами. Сюда захаживали Маяковский, Пастернак, А. Белый, Есенин с Айседорой Дункан, Блок. А до революции в доме снимала квартиру кн. Оболенская, дружившая с Л. Толстым, который навещал ее в этом доме.

Вот и конец Арбата, прогулка подошла к концу, дистанция пройдена, можно вернуться домой.

О смерти Сталина

Об этом историческом событии написано много, и добавить особо нечего. Интересно другое, как тогда реагировали люди на эту смерть. Объявление о болезни вождя было опубликовано 3 марта. В это время у меня заканчивалась педпрактика. Мы давали уроки в подшефной школе, и я должна была написать отчет о своем первом преподавательском опыте и получить зачет. Начальницей практики была мало знакомая строгая преподавательница, она с каждым беседовала индивидуально, и мне было назначено определенное время 3 марта во второй половине дня. С утра я села писать отчет (как водится, в последний день), не включая радио, и, закончив, стала впопыхах собираться в школу. Когда я вылетала из квартиры, открылась дверь напротив, выглянула бабушка Кухаркова и спросила, слышала ли я последнюю сводку. На бегу я сообщила, что на улице мороз, и поспешила в троллейбус, который тогда ходил по Арбату. Моя школа была на Смоленской площади. Пробираясь к выходу, я услышала, как кто-то из пассажиров спросил про сводку. Удивляться было некогда: время поджимало. Я сдала свой отчет, ответила на все вопросы, получила отлично. Когда преподавательница подписывала мне зачетку, она, не поднимая головы, спросила, слышала ли я последнюю сводку. Я сказала, что не слышала, но почему все этим интересуются, не обещали ли буран? Преподавательница подала мне зачетку и сухо сказала: до свиданья.

«Свалив» зачет, я решила пройтись пешком по Арбату. Тротуары посыпали тогда песком. По улице шло много людей, слышно было шарканье подошв по песку и шорох шин по проезжей части. Вдруг я осознала, что, кроме этих звуков, ничего не слышно. Все люди идут молча. Не поверив своим ушам, я смотрела на рты идущих навстречу. Действительно, все молчали. Я подумала, что люди, возвращающиеся с работы, устало молчат и была горда своим психологическим наблюдением. Дома снова приоткрылась дверь напротив, и бабушка Кухаркова снова спросила про последнюю сводку. Я задала глупый вопрос, в ответ на который дверь захлопнулась.

Вынув газету из почтового ящика, я увидела портрет и слово «сводка» и все поняла. В мамином справочнике по медицине, я прочитала объяснения к терминам в сводке. Ясно, что счет идет на часы.

А было о чем подумать. Не так давно, 13 января было первое сообщение о деле врачей, некоторые папины друзья (Вовси, Рапопорт) были арестованы, ходили слухи о депортации евреев. Мама предупредила, что меня могут выгнать из института, но, как она сказала, «этот маразм не может продолжаться долго». Впервые мама позволила себе нелояльное выражение, и я понимала, что дело серьезно. А что будет теперь? Пришла мама с работы и на мой вопрос «хуже или лучше?» уверенно сказала, что будет лучше.

Живем в ожидании, радио не выключаем, слушаем симфоническую музыку и голос Левитана. На следующий вечер, совсем поздно, раздается стук в дверь. На пороге — Сережа в дипломатической форме, рядом Зина с Наташей. Сережа говорит: «Он умер, а они не могут разделить власть. Мы пришли, чтобы быть вместе на всякий случай». Мы уложили Наташу спать на кушетку, сели пить чай. Вдруг тревожный стук в дверь, это — Кухарковы: «Танки идут!». Их окна выходили на площадь. Бежим к ним, смотрим, как танки становятся впритык друг к другу вдоль бульварного кольца, отгораживая нас от Кремля. Все ждут…

Я ухожу на кухню и забираю с собой радио. Уже после полуночи — объявление о смерти и о новой власти. Я сообщаю новость, и в это время танки с лязгом начинают уходить. Мы облегченно вздыхаем и устраиваемся спать.

Однажды в Париже

Когда впервые попадаешь в Париж в зрелом возрасте, тобой овладевает состояние радостной ошалелости. Все, что десятки раз смотрелось на открытках, на картинах и в кино, здесь не только можно увидеть воочию, но и услышать, и понюхать, и потрогать. Сначала кажется, что все это — картинки. Но при выходе из подземки на бульваре Сен-Мишель, тебя «всасывает» разноголосая толпа, и ты теряешь языковый барьер: на тебя налетают, что-то спрашивают, и ты отвечаешь, и тебя понимают. Запахи Парижа пробиваются сквозь бензиновую гарь: при легком ветерке это запахи Средиземноморья от вечнозеленых кустов и деревьев в скверах и парках. На левом берегу около Сорбонны из паутины переулков несется запах жареной свинины, который перебивается пряными ароматами восточных ресторанчиков, а в больших магазинах пахнет дорогой туалетной водой. Чтобы окончательно убедиться, что все это не сон, можно спуститься к Сене и вымыть руки, а после этого долго листать старые гравюры на лотках парижского букиниста, торгующего на набережной против Нотр-Дам. Он знает, что ты ничего не купишь, потому что дорого, и предлагает современные литографии с видами Парижа, как нарочно написанные именно с того места, где расположен его лоток. И ты, конечно, покупаешь.

Я впервые приехала в Париж для участия в международном конгрессе. Сначала — приятная суета регистрации, встречи с коллегами, потом волнения по поводу доклада, а после доклада интерес к конгрессу был вытеснен Парижем: хотелось бродить по его улицам, переплывая из одного столетия в другое, и ни о чем другом невозможно было думать.

В это время в Париже работал мой двоюродный брат Виктор, который был сотрудником нашего посольства. Мы договорились провести один вечер вместе с его семьей, и он, забрав меня из общежития Сорбонны, повез в фешенебельный 16-й аррондисман (район) в центре Парижа. Это — богатый буржуазный квартал со старыми доходными домами, построенными после реконструкции города бароном Османом. В этом квартале посольство снимало дом для своих работников. Мы остановились напротив посольского дома на тихой элегантной улице, от которой ответвлялся узкий переулок. Уже темнело.

Брат высадил меня, попросил подождать, пока он припаркует машину, и въехал в переулок. Это было непросто, т. к. все обочины были уже заняты дорогими машинами. Я осталась перед угловым домом, построенным «утюжком». На носике «утюжка» первый этаж был занят антикварной лавкой. Лавка была уже закрыта, но витрина ярко светилась. В витрине на синем бархате лежала библия в кожаной обложке, а рядом с ней — старинная чернильница с гусиным пером. Я мечтательно подумала, что, может быть, сюда заходил Бальзак, который любил антикварные лавки и покупал в них много ненужных вещей. Потом мой взгляд поднялся выше, и я увидела название улицы: rue de Camp. Меня как будто обожгло кипятком. При чем здесь Бальзак? Совсем другой человек приходил сюда — «к тупику на улице de Camp»! И он шел мимо этой лавки!

В это время вынырнул из темноты мой брат. Я спросила: «Это — тупик?» — «Да, всего два дома, ничего интересного». Я смотрела на эти два дома: большинство окон было освещено мягким светом, проникавшим сквозь шторы.

«Неужели мы вам не приснились,

Милая с таким печальным ртом,

Мы, которые всю ночь толпились

Перед занавешенным окном?»

Да, он приходил сюда к «девушке с газельими глазами», к своей неразделенной любви, к своей голубой звезде. Она жила в одном из двух домов, в тупике на улице de Camp.

А мы пошли домой ужинать. За едой, приготовленной по французским рецептам и приправленной дивным вином, мы обсудили семейные дела, поругали политиков, посетовали на то, что Париж набит иностранцами. После ужина вышли на балкон. Он выходил на rue de Camp.

«…через переулки и бульвары

К тупику близ улицы Декамп».

Я спросила: «А где бульвары?» — «Вон они слева, если бы было светло, они были бы видны».

Значит, «…ОН входил в улицу со стороны Трокадеро, шел по противоположной стороне, мимо нашего балкона, заворачивал за антикварную лавочку и останавливался перед ЕЕ домом…».

Посуда была вымыта, и брат предложил покататься по ночному Парижу. Мы погрузились в машину, и Витя меня спросил:

— «Говори, куда ехать?»

— «К бульварам».

— «Почему они тебя так интересуют, там нет ничего интересного?»

— «Ну, так…, Писарро и вообще, парижские бульвары», — бормотала я.

Мы полюбовались цветными фонтанами на площади Трокадеро и медленно поехали вдоль бульваров. Там было полно зеленой молодежи, галдящей и пьющей из железных банок. А ОН, он шел нам навстречу, совсем один, не замечая никого вокруг. Он вспоминал героев своих стихов, которые хотел посвятить только ЕЙ одной.

«В этот мой благословенный вечер

Собрались ко мне мои друзья,

Все, которых я очеловечил,

Выведя их из небытия <…>.

Муза Дальних Странствий обнимала

Зою, как сестру свою теперь,

И лизал им ноги небывалый,

Золотой и шестикрылый зверь.

Мик с Луи подсели к капитанам,

Чтоб послушать о морских делах,

И перед любезным Дон Жуаном

Фанни сладкий чувствовала страх…»

Он сплетал удивительные картины с участием своих героев в ЕЕ честь, лишь бы они понравились ей, и она согласилась бы войти в мир его фантазий, «волнующий и странный»:

И по стенам начинались танцы,

Двигались фигуры на холстах,

Обезумели камбоджианцы

На конях и боевых слонах.

Заливались вышитые птицы,

А дракон плясал уже без сил,

Даже Будда начал шевелиться

И понюхать розу попросил.

Но она не могла ответить на его чувства. Она была замужем и хотела покоя. Только иногда она позволяла себе грустить о покинутой России. Она боялась его страсти, его стихов. Нет, она не могла полюбить его…

«Тише крики, смолкните напевы! —

Я вскричал. — И будем все грустны.

Потому что с нами нету девы,

Для которой все мы рождены».

И пошли мы, пара вслед за парой,

Словно фантастический эстамп,

Через переулки и бульвары

К тупику близ улицы Декамп.

Бульвары закончились, мы свернули к Сене и проехали через весь центр Парижа по левому и правому берегу. Расставаясь у дверей моего общежития, брат сказал: «Мне показалось, что ты что-то искала?». «Нет, просто любовалась Парижем» — промурлыкала я.

Тогда я почему-то не захотела сказать ему, что встретила любимого поэта, расстрелянного в 1921 году во дворе Петроградского ЧК.

Новогоднее

Новый Год встречают по-разному: в дружеской или в чужой компании, в одиночестве, в узком кругу близких… Но, бывает и по-другому.

В конце декабря 2013 г. меня увезли в больницу на скорой. Домашнее лечение не помогало, мне все труднее становилось дышать: в легких воздух был «заперт» многочисленными тромбами. В больнице ко всем недугам добавился сбой сердечного ритма. Близился Новый Год. Я лежала под капельницами и слышала, как сестрички собирались на «корпоратив» и обсуждали, что надеть, и кто с кем будет сидеть.

В новогоднюю ночь осталась дежурная смена, и у молодой врачихи сдали нервы. Она боялась иметь летальный случай в свое дежурство и отправила меня в реанимацию.

Меня привезли в большой полутемный зал, где стояли койки почти впритык друг к другу. По-соседству лежал человек, который громко взывал о помощи и сопротивлялся усилиям двух санитарок мощного телосложения, которые привязывали его к кровати.

Я спросила:

— Меня тоже будут привязывать?

— Нет, Вы лежите смирно, а он может упасть.

— Он сумасшедший?

— Нет, не волнуйтесь, он — алкоголик, его привезли с улицы.

— А почему не в вытрезвитель?

— Вытрезвители ликвидировали, теперь везут в реанимацию.

Соседа прибинтовали к кровати. И он запел:

Броня крепка, и танки наши быстры,

И наши люди мужества полны,

Тра-ля-ля-ля советские танкисты,

Великой нашей родины сыны!

Наверное, мой сосед был танкистом. В это время привезли рентгеновский аппарат и поставили в ногах моей кровати. Я с ужасом подумала, что нужно будет садиться и поворачиваться. Но аппарат оказался роботом, из его боков высунулись две руки, которые схватили экран, протянули его ко мне и засунули за спину. Я удивилась и отключилась…

Придя в себя, я увидела синеватую полутьму без каких-либо контуров. Глаза не фокусировали, и было непонятно, где я — ТАМ или ТУТ. Но в этот момент рядом раздался голос:

Гремя огнем, сверкая блеском стали,

Пойдут машины в яростный поход…

Я поняла, что я — ТУТ. Ко мне подошла врач и подала кислородную маску. Я задышала и начала интересоваться окружающим миром. Оказалось, что уже 4 января. Робот-рентген все еще стоял в ногах моей кровати, он так и не успел сделать снимок.

Я спросила:

— Сосед все время пел?

— Нет, он замолкал, во время еды.

Пришло время обеда, принесли суп. Марш танкистов затих, и я начала жить в Новом Году…

Б. Р. Стриганова

Как это начиналось

Выступление на заседании, посвященном 90-летию М. С. Гилярова, 2002 г

Лаборатория почвенной зоологии в составе Института морфологии животных (ныне — Институт проблем экологии и эволюции им. А. Н. Северцова РАН) была организована в 1956 г. по специальному распоряжению Президиума АН СССР. До этого Меркурий Сергеевич Гиляров работал в Лаборатории эволюционной морфологии беспозвоночных, руководимой проф. Дмитрием Михайловичем Федотовым, где он проходил свою докторантуру. Там М. С. имел небольшую группу сотрудников, занимавшуюся вместе с ним почвенной зоологией и энтомологией.

Это были: Юлия Борисовна Вызова, первая аспирантка М. С. по почвенной зоологии, успешно защитившая свою кандидатскую диссертацию (Ю. Б. Вызова проработала вместе с М. С. многие годы, исследуя дыхание и водный обмен почвенных беспозвоночных); Игорь Васильевич Стебаев — энтомолог, пришел к М. С. после окончания аспирантуры в ЗИНе (он интересовался вопросами пространственно-биотопического распределения почвенной фауны, работал в тундре, на Урале, где исследовал роль животных в почвообразовательном процессе. И. В. Стебаев уехал через несколько лет в Новосибирск и там создал свое ландшафтно-географическое направление и группу почвенных зоологов, которая активно работает и в настоящее время. До сих пор И. В. Стебаев чтит себя учеником М. С. и сотрудником его Лаборатории); Галина Федоровна Курчева — лаборантка М. С., его верный помощник, прекрасно овладевшая техникой обработки почвенных проб и методами определения почвенных животных (позднее она стала научным сотрудником и выполнила под руководством М. С. одно из пионерских исследований по оценке роли животных в разложении и минерализации растительных остатков).

Среди первых сотрудников М. С. особое место занимает его друг и соратник проф. Константин Владимирович Арнольди, старейшина Лаборатории, сыгравший огромную роль в изучении почвенной фауны нашей страны и в развитии одной из центральных проблем почвенной зоологии — зоологического метода диагностики почв. К. В. Арнольди — блестящий таксономист и зоогеограф, знаток систематики и экологии трех важнейших групп насекомых — жуков, полужесткокрылых и муравьев, создатель оригинальной концепции структуры ареала насекомых и системы жизненных форм наземных насекомых. К. В. Арнольди и М. С. Гиляров вместе работали в экспедиции в Средней Азии, а после войны судьба их свела снова в Лаборатории Д. М. Федотова, где оба готовили и защищали свои докторские диссертации. К. В. Арнольди и М. С. были единомышленниками в вопросах трактовки закономерностей адаптивной радиации насекомых, формирования морфоэкологических адаптаций в онтогенезе, биоценотических связей насекомых с почвенно-растительным покровом. К. В. Арнольди поверил в широкие перспективы почвенной зоологии, он пошел за М. С. и до конца своей жизни был его верным другом и советником. Недаром книга М. С. «Зоологический метод диагностики почв» посвящена «старшему другу Константину Владимировичу Арнольди».

Со своими сотрудниками М. С. начал планомерные исследования почвенной фауны СССР и организовал в 1950–55 гг. экспедиции на Кавказ, в Ставропольский край, на Украину, где они изучали животное население почв степей, лесов, горных ландшафтов. Группа М. С., объединенная общей тематикой работ и перипетиями экспедиционной жизни, стала «костяком» вновь созданной лаборатории. Полученный самостоятельный статус почвенной зоологии означал признание новой молодой отрасли научным сообществом, но и ставил вопрос о ее жизнеспособности и долголетии. Это понимали все сотрудники, и все горячо обсуждали дальнейшие планы.

В Лабораторию влились молодые кадры — аспиранты и лаборанты. Мне посчастливилось быть одним из молодых специалистов, принятых в Лабораторию сразу же после ее создания. Я уже хорошо знала М. С. по Педагогическому институту, где слушала его спецкурс по почвенной зоологии, выполняла под руководством М. С. дипломную работу; знала его сотрудников по экспедиционным поездкам. Но в Лабораторию я входила с душевным трепетом, не очень ясно представляя, чем буду заниматься. М. С. неоднократно говорил: «Наша наука молодая, нам нужно создать материальный фундамент для изучения закономерностей структуры и активности животного мира почвы». А материальным фундаментом почвенной зоологии была фаунистика. Перед нами было море неизвестности, населенное многочисленными группами беспозвоночных, и в этом море чуть виднелась верхушка айсберга из тех немногих форм, которые были затронуты фаунистическими исследованиями. М. С. повторял свои слова о приоритетности фаунистических исследований и нам, и руководству Института, отстаивая наше право и необходимость заниматься таксономией и фауной почвенных животных. Для этого нужна была организация экспедиций в разные районы страны, сбор массового материала, подготовка специалистов по отдельным группам почвенных обитателей, способных обработать и определить этот материал. Под этим лозунгом «создания фундамента» мы и начали работать.

Лаборатория находилась в новом здании, куда отселяли вновь созданные группы растущего Института. Это было здание типовой школы на Ломоносовском проспекте сразу же за Домом преподавателей МГУ, отданном Институту. Лаборатория занимала один класс, где сразу стало тесно из-за огромных коллекционных шкафов, расставленных вдоль стен. В шкафах помещались собранные материалы, стеклянная лабораторная посуда для будущих коллекций почвенной фауны и экспедиционное оборудование. Рабочие столы сотрудников стояли у окон. Среди этих столов выделялся стол М. С., всегда заваленный беспорядочной кучей бумаг, нередко «улетающих» от сквозняка в разные концы комнаты. М. С. не разрешал приводить в порядок свой стол, он говорил, что хорошо помнит, где что лежит. Частенько, однако, он обнаруживал потерю нужного документа, и тогда начиналась суматоха; все бросались на поиски, которые в большинстве случаев счастливо заканчивались находкой пропажи все на том же столе под кипой накопившихся новых писем и оттисков. В середине лабораторной комнаты стояли впритык друг к другу два длинных лабораторных стола, за которыми по двое сидели аспиранты и молодые лаборанты; здесь происходила разборка экспедиционных материалов.

У М. С. был особый метод обучения новых сотрудников определению почвенных беспозвоночных. В Лабораторию приходили материалы массовых обследований сельскохозяйственных земель на зараженность почвенными вредителями из Всесоюзного института защиты растений. М. С. принимал эти материалы и поручал своей молодежи их разбирать, определять и составлять отчетные ведомости с указанием возможных вредителей корней растений. Количество проб было бесконечно большим, а разнообразие животных, в основном личинок насекомых, собранных в полевых землях, относительно невелико. Поэтому каждый, кто занимался этими разборками, после нескольких сотен проб уже мог определять основные группы и виды почвенной фауны полевых земель. Неприятной стороной этой работы было то, что материал был фиксирован в формалине, каждая проба завернута в марлевую салфетку, и эти марлевые мешочки были свалены в 10-литровые банки с формалином. От работы с таким материалом проб болела голова, слезились глаза, трескалась кожа на руках, в середине комнаты витал тяжелый формалинный дух. Однако через это горнило обязан был пройти каждый, вновь вступавший на стезю почвенной зоологии. Помимо приобретения первичных навыков, в ходе этой работы шел отбор отдельных групп беспозвоночных, по которым сотрудники в дальнейшем специализировались в изучении их таксономии, сравнительной морфологии, циклов развития, экологии и пр. Так закладывались темы будущих кандидатских диссертаций.

Планы и результаты работ активно обсуждались в Лаборатории. Эти обсуждения возникали большей частью стихийно. М. С. не любил официозных заседаний внутри Лаборатории, может быть потому, что все, кроме К. В. Арнольди были слишком молоды и имели слишком малый опыт для полноценного участия в дискуссиях по научным или организационным вопросам. Поэтому М. С. созывал лабораторные коллоквиумы и производственные собрания только в случаях, предусмотренных общеинститутскими или академическими правилами. Однако, в Лаборатории сложилась своего рода традиция неформального обсуждения горящих проблем почвенной зоологии, в котором все выступали на-равных. В 50-х гг. суббота была неполным рабочим днем, в этот день работали только до 3-х часов. Институтская столовая была закрыта, и все пили чай в Лаборатории, сваливая свои бутерброды в общую кучу. Эти субботние чаепития постепенно превратились в профессиональные заседания, для которых специально приберегались интересные темы, выносимые на общее обсуждение. Одной из таких тем были перспективные планы экспедиционных работ. Денег, как всегда, было мало, нужно было выбрать маршруты, наиболее интересные для всех в отношении возможных районов работы и перспективные для сбора новых материалов. В почвенно-зоологическом отношении был обследован только юг России, все остальное представляло собой белое пятно. Для лучшей ориентации на широком пространстве нашей тогда огромной страны мы повесили над столом, за которым пили чай, огромную карту СССР. У этой карты разыгрывались споры. Молодых сотрудников тянуло в экзотические районы — в тундру, в Среднюю Азию, на Дальний Восток. М. С. и К. В. Арнольди составляли умеренную оппозицию и отстаивали приоритетное право на закрытие белых пятен в европейской части СССР. Через несколько суббот эта точка зрения нашла свое выражение в очень четкой и краткой формулировке М. С.: «Разрез от Черного до Белого моря». И это стало основной задачей и смыслом нашей работы на несколько лет. Нужно сказать, что, глядя на эту крупномасштабную карту, с трудом верилось, что такая задача под силу нам в ближайшие годы. Кто мог подумать тогда, что именно мне придется уже в 1959 г. «закрывать» этот разрез на берегу Баренцева моря в Дальних Зеленцах?

Поставив перед сотрудниками задачу изучения разнообразия почвенной фауны, М. С. в те годы активно интересовался вопросами связи животных и почв разного типа.

Именно тогда на материале лабораторных обследований трансзонального «разреза от Черного до Белого моря» он сформулировал концепцию о зональных комплексах животного населения почв, характерных для зональных типов почв природных ландшафтов. Используя результаты количественных учетов почвенных беспозвоночных, М. С. тогда впервые ввел в характеристики фаунистических комплексов педобионтов количественные показатели, в частности, характеристики относительного обилия отдельных групп и видов. М. С. неоднократно выступал с этими материалами на широких форумах по зоологии и почвоведению. С тех пор географическое направление в развитии почвенно-зоологических исследований стало традицией и одной из характерных черт отечественной школы почвенной зоологии, заложенной трудами М. С. Гилярова.

В 1964 г. «создание фундамента» почвенной зоологии было материализовано в виде 919 страниц «Определителя обитающих в почве личинок насекомых». В 1965 г. М. С. издал свой фундаментальный труд «Зоологический метод диагностики почв», который до сих пор служит основным пособием по почвенной зоологии для биологов и почвоведов.

Эти первые годы Лаборатории вспоминаются теперь, почти полвека спустя, как годы высокого энтузиазма, дерзких надежд и гордости от сознания того, что мы все, вместе с М. С. Гиляровым, нашим учителем и основателем новой науки, участвуем в создании основ почвенной зоологии, раскрывающей тайны странного мира, лежащего у нас под ногами, почти невидимого, но без которого невозможна жизнь на Земле.

Очерки о былом

Неоконченные воспоминания моей мамы

(написано в середине 70-х гг. на даче в Кратове)

Я, Стриганова Александра Романовна, родилась и провела детство в небольшом селе Заречье Тверской губернии Старицкого уезда Тредубской волости (ныне Калининская обл., Торжокский р-н). Последний раз была там в 1933 г. С тех пор прошло четыре десятка лет, и в дымке этих десятилетий часто видятся мне далекие юные годы, которые я провела в Заречье, и о которых хотелось бы вспомнить. Тем более, что когда я вспоминаю отца, то всегда томит душу его судьба, и хочется в своей памяти запечатлеть его образ.

Село Заречье расположено среди лесов, болот, полей и лугов в 50 км от Твери, в 40 км от Торжка и в 30 км от Старицы, и в 12–15 км от ближайшей станции железной дороги (Высокое) на небольшой ветке, идущей от г. Ржева до Лихославля.

Село ютится на берегу речки Корожи, впадающей в Шостку, которая, в свою очередь, несет свои воды в приток Тверцы — Тьму. В селе была церковь[20] с престолом Казанской божьей матери и приходская 4-классная школа. Приход объединял 4 деревни — Заречье, Негошково, Бессмелино и Лопатино. Церковь стояла на возвышенности в некотором отдалении от деревни, окруженная высокой каменной оградой с красивыми железными «царскими» воротами для крестного хода. Спуск от выхода из церкви к воротам ограды был выложен белым камнем. По углам ограды со стороны фасада, обращенного к речке, возвышались две круглые кирпичные башни (одна из которых служила покойницкой). Тут же по склону, с северной стороны церкви, располагалось кладбище, обнесенное деревянной изгородью и окруженное старыми развесистыми ветлами. С противоположной (южной) стороны церкви, при выходе из церковной ограды, стоял небольшой деревянный домик, где жил церковный сторож (он же и звонарь). А рядом, но уже за церковной оградой, была небольшая сельская школа. Слева от дорожки открывался красивый луг. Он назывался «чистый двор». Его луговой ковер был богат разнотравьем, он сохранял еще следы садоводства помещичьей усадьбы, когда-то принадлежавшей семье Огаревых. Среди полевых цветов в изобилии были представлены и водосборы различных оттенков, и садовые ромашки, и турецкие гвоздики, фиалки, колокольчики и пр., и пр.

Луг занимал небольшую площадь, и к нему непосредственно примыкал расположенный по берегу речки тенистый парк с аллеями величавых лип и стройных серебристых тополей. Лужайки парка зарастали высокой травой с множеством цветов — ландышей, ночных красавиц, гвоздик, фиалок. Тут и там росли белые красавицы-березы, клены, кусты сирени, чаще белой. Весной и летом воздух в парке благоухал и был напоен ароматом цветущих трав и листвы деревьев. В глубине парка был небольшой четырехугольный пруд, окруженный густо разросшимися кустами сирени, акаций, жасмина. В их зарослях сохранялись еще ступеньки и мостик с остатками беседки. Здесь всегда была глубокая мрачная тень и тишина, лишь изредка был слышен слабый всплеск карасей. От пруда веяло чем-то сказочным, таинственным, и тут приходят на ум слова Пушкина: «Там чудеса, там леший бродит, русалка на ветвях сидит…». Весь парк был окаймлен густой живой изгородью высоких кустов акаций. Весной их иногда подрезали.

Дальше за парком по берегу речки располагалась большая усадьба священника Петра Резвякова: жилой дом с подсобными строениями (двор, амбар, рига, сараи), огород, фруктовый сад. Небольшая березовая роща (тогда еще молодая) завершала эту усадьбу, как бы отгораживая ее от крестьянского поля. Вся территория, занятая церковными строениями, так же, как и прилегающие к церкви луга и пахотная земля, считались церковной и фактически находились во владении священника. Лучшую часть земли он обрабатывал для себя, остальную сдавал в аренду крестьянам. Некоторые из них выплачивали аренду деньгами, другие — своим трудом. Наше село насчитывало в ту пору 40–50 дворов. Часть из них располагалась на правом берегу реки, другая — на левом.

Мои родители — Роман Андреевич (14 октября 1881 г. — 11 сентября 1929 г.) и Наталья Гурьяновна (8 сентября 1881 г. — 29 июля 1967 г.) — родились и выросли в этой деревне, но на разных ее сторонах. В период моего детства они своего хозяйства не имели и жили в одной семье с родителями моего отца.

В то время у крестьян нашего села было мало земли, да и обрабатывалась она неважно, и земля прокормить их не могла. Поэтому, как правило, большинство взрослых мужчин уходили на заработки в города, где работали или в качестве сезонных рабочих и с наступлением холодов возвращались в деревню, или устраивались в городе на постоянную работу, а землю в деревне обрабатывали в основном женщины, дети-подростки и старики.

В период моего детства в нашей деревне не было особенно богатых хозяйств. Ряд семейств жили безбедно, другие едва сводили концы с концами (по выражению моей бабушки), а некоторым иногда и это не удавалось, и по весне приходилось просить милостыню. Основная цель и забота в жизни сводилась к тому, как прожить и прокормиться, хватит ли хлеба до нового урожая.

В каждой деревне среди мужского населения была наиболее распространена какая-нибудь одна профессия. На нашей левобережной стороне преобладали сапожники, на правобережной — каменщики и печники. В соседней деревне Негошково было много мастеров по шорному делу, а в Жилкино — по плотницкому. Мой дед Андрей Илларионович с юных лет был пристроен к сапожному делу, сначала работал учеником, потом — подмастерьем. А когда стали подрастать сыновья, завел свою сапожную мастерскую в Москве на Коровьем Валу. Таким образом, дед постоянно жил в Москве, а в деревню приезжал только ненадолго.

Всем хозяйством в деревне управляла моя бабушка Дарья Васильевна (она родилась и жила до замужества в деревне Жилкино, примерно в трех верстах от Заречья). Рано лишившись родной матери, она росла с мачехой в большой бедности, в маленькой обмазанной глиной избушке с двумя крохотными слюдяными окошками. В детстве я видела эту избушку: в ней жил тогда сводный бабушкин брат. Бабушка с детских лет работала по найму в людях. У нее была родная сестра Степанида Васильевна, которая тоже вышла замуж в Заречье, но рано овдовела. Жила она с единственной дочерью. Сестры жили всю жизнь в большой дружбе и взаимной помощи.

У деда с бабушкой было 7 детей — 5 сыновей (Егор, Роман, Василий, Михаил и Андрей) и две дочери (Екатерина и Прасковья). Старший сын Егор семьи не имел. Он был женат, но жена (Пелагея из деревни Негошково) вскоре ушла от него, т. к. он много пил. Егор жил и работал с дедом в Москве, где пристрастился к водке. Родители преследовали его за пьянство, и он ушел из дома и превратился в бездомного бродягу-пьяницу. Через несколько лет его, больного туберкулезом, доставили по этапу в деревню к бабушке, где он вскоре умер от чахотки. Я смутно помню его, исхудавшего, бледного, с грустными глазами, с небольшой бородкой, всегда молчавшего. По словам бабушки, перед смертью он все время повторял: «Матушка, прости меня, что я тебя так опозорил, помолись за меня».

Вторым сыном был Роман, наш отец, который после старшего сына был большим утешением родителей и помощником в жизни. Дед и бабушка были неграмотны, а грамота, особенно деду в Москве, была очень нужна. Когда второй сын пошел в школу, он очень радовал их своим прилежанием и отличными успехами. Окончив 4-классную сельскую школу, он грамотно писал, и дед взял его в Москву обучать сапожному мастерству. Роман стал хорошим помощником в мастерской. Будучи в Москве, он по мере возможности повышал свою грамотность и много читал.

Когда отцу исполнилось 19 лет, он женился. Перед этим родители только что выстроили новый дом в три окна по переднему фасаду. По словам деда, он сам выбрал сыну невесту: приехал в деревню, пошел на посиделки и облюбовал Наталью. Очевидно, в этом рассказе была доля правды, дедушка очень хорошо относился к своей невестке и всегда похваливал ее: и за то, что она веселая, и за то, что она высокая и статная, и не сгибается под коромыслом, и скоро со всеми делами управляется.

Мама родилась и выросла в зажиточной семье, жившей в большом пятистенном доме. Ее отец Гурьян Абрамович был каменщик, работал в артели, ходил на работу ранней весной и возвращался к зиме с хорошими заработками. Он умер в год моего рождения, и я его не помню. Ее мать Дарья Меркурьевна (тогда говорили: Меркуряевна) по происхождению тоже из Заречья. В молодости она была очень красивой. Красивые черты лица сохранились у нее до старости. Большие серые глаза, черные брови, длинная коса, которую носила вокруг головы под повойником. Бабушка имела мягкий характер, была всегда тихая, ласковая, приветливая. В старости из-за какого-то заболевания она не могла разгибаться и ходила всегда согнувшись, с палочкой.

У мамы было три брата — Дмитрий, Борис и Глеб, и две сестры — Устинья и Татьяна. Старший брат Дмитрий жил в Питере, занимался извозным промыслом, имел ломовых лошадей. Рано отделившись от родительской семьи, он в деревне имел свой домик и небольшое хозяйство. У него было четверо детей: три дочери (Вера, Пелагея и Наталья) и сын Петр, который умер в молодом возрасте. Дмитрий Гурьянович умер в деревне во второй половине 20-х гг. от рака печени.

В старом родительском доме с бабушкой жил младший сын Борис Гурьянович (наш дядя Борис). Он постоянно жил в деревне, занимался сельским хозяйством, был хорошим плотником. От матери он унаследовал мягкий характер, всегда был скромным, отзывчивым и добродетельным. Он очень хорошо относился к нашей матери и всегда помогал ей в трудную минуту. Наши родители постоянно поддерживали с ним родственные отношения и жили в большой дружбе. Умер д. Борис в 1966 г. в возрасте свыше 80 лет. Третий брат мамы — Глеб был болен эпилепсией. В молодости он женился, но жена вскоре ушла от него, и он жил в одиночестве с матерью. Летом нанимался в пастухи, пас лошадей и мастерски плел корзины различного назначения и объема. Зимой жил дома и помогал по хозяйству.

Две сестры матери, выйдя замуж, уехали с мужьями в города: Устинья — в Питер (я никогда не видела ее), Татьяна — в Москву. Ее муж Илья Петрович работал на телеграфе. У них было шестеро детей, все сыновья (Иван, Борис, Александр, Егор, Николай, Евгений). Никто из них не имел склонности к образованию. И все они увлекались конькобежным спортом.

Мой отец, достигнув призывного возраста, пошел на военную службу и стал солдатом. Его служба в армии по времени совпала с русско-японской войной. И он оказался на фронте. Отец был участником боев под Мукденом (Манчжурия), был ранен. В боях отличился и был награжден солдатским Георгием, а также произведен сначала в унтер-офицеры, а потом в прапорщики.

По окончании срока военной службы ему предлагали остаться в армии, но он отказался. По этому поводу он говорил, что офицеры из мужиков нужны только на полях сражений, а в мирное время на парадах им делать нечего, т. к. «на нас сверху вниз смотрят». После демобилизации он вернулся в деревню и прожил в ней безвыездно несколько лет. Первое время он чувствовал себя больным (был ранен в грудь с повреждением левого легкого, близко к сердечной сумке), часто ездил к врачу. В такие дни мама ходила грустная и плакала. Но потом здоровье отца постепенно восстановилось на свежем деревенском воздухе.

Возвращение отца после военной службы было ярким и неожиданным событием, которое запечатлелось в моей памяти на всю жизнь. С этого момента и начинаются мои детские воспоминания. Мне было, вероятно, около четырех лет. Была ранняя весна. Около дома взрослые рубят дрова, а я крутилась около бабушки. В это время мчится по деревне повозка, запряженная парой лошадей с бубенцами, и неожиданно подвертывает к нашему двору. Мгновенно мама подбегает ко мне, хватает меня на руки и бежит со мной в дом. Там она лихорадочно срывает с меня и с себя платье и одевает мне новое платье (в клеточку с матросским воротником), а себе — выходной казакин и выходит на крыльцо радостная и счастливая, со мной на руках, много раз мне повторяя: «Это твой папа». А в это время не менее счастливая бабушка с радостными слезами обнимает сына и что-то ласковое причитает… Мой отец, одетый по-парадному, в военной форме со всеми регалиями, выглядел очень эффектно. Он взял меня на руки, поцеловал и поставил на землю. Тут подхватил меня за руку мой младший дядюшка и, по распоряжению бабушки, мы отправились с ним с доброй вестью о возвращении отца к его крестной матери — очень старой и одинокой женщине Марии Ивановне.

Уже будучи взрослой, как-то в присутствии мамы я рассказала эту историю с приездом отца. Мама, выслушав мой рассказ, сказала: «да, все правда, так и было, и платье у тебя такое было, я шила его сама. Только как же ты все запомнила, совсем маленькая была». А потом, смутившись, добавила: «и переодеваться я бегала, уж очень плохо была одета, и ты грязная была».

В деревне отец занимался сельским хозяйством, помогая во всем бабушке. Он постепенно стал расширять нашу посевную площадь за счет аренды церковной земли, начал растить двух молодых лошадей на смену старой. Для кормов стали сеять клевер, построили новый сарай, потом — новую ригу, стали держать 2–3 коров. В огороде разводили много овощей. Бабушка особенно увлеклась разведением огурцов. Семена разных сортов она заготовляла сама. Сеяла мак, сажала бобы, подсолнухи, главным образом — для нас, внуков. В этот период бабушка каждый год уезжала к деду в Москву, помогала ему вести хозяйство в мастерской: наводила порядок в помещении, стирала, зашивала и т. д., а к весне возвращалась домой.

Будучи любознательной и общительной, в Москве она как-то расширяла свой кругозор и все новые знания по мере возможности старалась применить в своей жизни. После каждого возвращения из Москвы она внедряла новшества. Например, произвела перестройку внутри дома: прорубила в боковой стене дома четвертое окно, по-другому поставила печку, обшила дом тесом и покрасила его, а окна украсила резными наличниками. Как-то после очередного возвращения из Москвы бабушка завела порядок собирать куриный помет для удобрения огорода или выносить на огород золу из печки, которая раньше выбрасывалась. Много новшеств бабушка вносила и в свой фруктовый сад, в котором плодоносили свыше 10 яблонь, много кустов красной и черной смородины, малины, крыжовника. Огород и сад содержались в идеальном порядке. Бабушка трудилась, не покладая рук, от зари до зари.

В Москве бабушка как-то упала, сломала себе руку и оказалась в больнице. Там она не только вылечилась, но многому научилась, например, делать массаж, перевязывать раны, вправлять вывихи, даже лечить переломы. После этого она в деревне всем, кто обращался к ней, оказывала первую помощь, а при переломах ловко применяла вместо гипса полоски дранки (чем крышу кроют). Многие к ней обращались со своими бедами, и она никому не отказывала. Наша бабушка в деревне была и акушером, и костоправом, и ветеринаром, и соринки из глаз тоже очень искусно удаляла. К ней все относились с большим уважением и почтительно называли ее Васильевной.

И вот, объединенными усилиями бабушки и отца, наше хозяйство все больше крепло и расширялось, и через некоторое время стало одним из лучших в деревне. Но возросшее хозяйство требовало рабочих рук. Однако младшие сыновья жили постоянно в городе. Василий и Михаил работали с дедом в Москве в мастерской, а Андрей по окончании школы жил в Питере и служил сначала мальчиком, потом писарем, обладая каллиграфическим почерком.

Тогда решили женить Василия, и была найдена невеста. Сыграли свадьбу, и у нас в семье появилась милая 17-летняя девушка, для меня — тетя Паня. Все относились к ней очень хорошо и любили, а бабушка Дарья души в ней не чаяла. Все, кроме ее мужа Василия, и она через некоторое время ушла от нас к своим родителям и вскоре уехала к брату в Питер.

После этого бабушка стала нанимать на лето работниц. Как правило, это были взрослые девушки из больших многодетных семейств малоземельных крестьян (земли мало, а рабочих рук много). Многие даже стремились идти в работницы, так как за лето зарабатывали хлеб и деньги себе на наряды. А наша бабушка считала еще своим долгом, если работница была старательной, подыскать ей хорошего жениха. И было распространенное мнение, что, если девушка нанялась к бабушке на лето в работницы, то, как говорили, быть к зиме свадьбе.

Я очень любила свою бабушку, и сейчас, много лет спустя, когда я ее вспоминаю, сердце мое переполнено любовью и неясностью. Мое детство неразрывно связано с бабушкой, и запечатленный в памяти ее милый и дорогой образ сохранился у меня на всю жизнь. Она меня кормила, укладывала спать, пела мне песни под жужжание прялки, рассказывала сказки, лечила меня, а когда я была больна, утешала в моих детских горестях. А позднее она учила меня быть трудолюбивой, мужественной в горе и сдержанной в радости. Она говорила: «Не надо дразнить своей радостью людей, надо любить их».

Мне очень трудно объективно описать внешний облик бабушки. Ведь она для меня была самым лучшим человеком на свете, и все в ней было мило для меня. Бабушка Дарья была выше среднего роста, статная, с легкой походкой. Волосы с сединой гладко причесаны в две косички, заложенные под повойник, который она потом перестала носить. Глаза голубые, лицо в морщинках. По сравнению с другими бабушками, моя бабушка всегда была хорошо одета, особенно когда шла в церковь или в гости. Помимо нарядов, которые покупал дедушка, ей много дарили — и материалы на платья, и шали, и платки — наш отец и ее дочери, которые жили с мужьями в Питере. Я помню ее большой сундук с нарядами, он ежегодно проветривался в один из весенних солнечных дней, и, конечно, при сем я присутствовала всегда и с упоением слушала бабушкины «элегии», какое платье, шаль или платок, кто, когда и по какому поводу подарил ей. Такая была моя бабушка.

В нашей семье в ту пору было весело и людно. Наш отец был очень общительным, приветливым и гостеприимным. Он выписывал газету «Русскiя Въдомости» и по вечерам, особенно в зимнюю пору, регулярно читал, часто вслух. В зимние вечера почти ежедневно к нам приходили кто-нибудь из родных или соседей на огонек. Папа очень любил природу, знал лес, был охотник и держал гончих собак. Зимой по снежной пороше охотился на зайцев и лисиц. Весной с увлечением готовился к охоте на глухарей и тетеревов, сам мастерил чучела для приманки. Столько лирики было в его рассказах об утреннем токе и вечерней тяге! В летнее время его внимание привлекали утки. В наших лесах и болотах было их такое множество, что всегда отец возвращался с охоты, обвешанный трофеями. И у бабушки с мамой была постоянная забота — чистить утят и жарить их. Приготовленные в сметане, они были очень вкусны, так же, как зимой — тушеные зайцы, нашпигованные свиным салом. Дичь у нас в доме была постоянным блюдом, и очень часто доставалась она не только нашей семье, но и соседям. Водку отец совсем не пил. Он имел гитару, неплохо играл и всегда тихо напевал. В то время его любимым мотивом был вальс «На сопках Манчжурии». Он очень любил поэзию, особенно Некрасова, Кольцова. Стихи, которые ему нравились, он записывал в особую тетрадь.

Не помню, чтобы у нас в семье были ссоры. Как всегда, за ужином обсуждалось, что будет завтра. Утром вставали рано, и каждый спешил выполнить объем работы пораньше, чтобы вечером было побольше досуга. И только иногда отец упрекал маму, что она мало уделяет внимания мне и что я совсем невоспитанная. Поэтому он был очень строг со мной и часто наказывал меня. Самое тяжелое наказание было — сидеть дома и не выходить на улицу.

Отец стал обучать меня в 6 лет сначала правильному произношению букв, а потом — азбуке. Кроме того, в детстве я была левша, и отец стал следить, чтобы я все делала правой рукой. Очевидно, я очень огорчала отца, ибо он часто нервничал со мной. Бабушка вмешивалась и просила «не мучить ребенка». Но отец был настойчив, и когда я пошла в школу, то уже умела читать и писать буквы, и очень скоро меня из первого класса перевели во второй. Но зато я в третьем классе училась два года.

В этот период я много болела, иногда в школе мне было так плохо, что учительница выносила меня на руках на свежий воздух из-за малейшего угара или духоты. Родители возили меня к доктору в Лодьино. Выяснилось, что у меня очень сильное малокровие и «слабые легкие». В связи с этим, несмотря на то, что училась я в третьем классе не хуже других, отец с учительницей решили: чтобы я окрепла здоровьем (да и по годам я была моложе других, поскольку сразу пошла учиться во второй класс), оставить меня на второй год.

Доктор сказал родителям, чтобы держали меня больше на свежем воздухе, и отец перестал наказывать меня домашним арестом. Я стала постоянной спутницей бабушки: куда она, туда и я.

В ту пору интеллигенцию в нашем селе представляло семейство священника Петра Резвякова. У него было три сына и две дочери. Все они получили образование: сыновья — высшее, дочери — среднее. Младшая дочь, окончив епархиальное училище, стала учительницей в школе нашего села. И все наше поколение детей, в том числе и я, учились у нее. Татьяна Петровна была отличным педагогом и воспитателем, и очень хорошим, отзывчивым человеком. Ее любили дети, к ней хорошо относились их родители. После смерти отца она вышла замуж, ее муж принял сан священника и стал исполнять эти обязанности в церкви нашего села. Старшая дочь — Павла Петровна тоже была учительницей, у нее училась моя мама. Старший сын священника, Николай Петрович, был ученым-физиологом, профессором физиологии Ленинградского университета. В 30-х гг. я встречалась с ним на научных конференциях. Второй сын — Георгий Петрович работал железнодорожным инженером, жил в Москве. Третий сын — Арсений Петрович в предреволюционные годы был студентом. Дальнейшая судьба его мне неизвестна. В каникулярное время они все приезжали в деревню. Летом принимали участие в полевых работах — косили, сушили и убирали сено. Иногда вели просветительскую работу в деревне, организовывали оспопрививание. Зимой устраивали елку для детей.

Один эпизод сохранился в моей памяти на всю жизнь. Мне было тогда, вероятно, около 8 лет. В нашей деревне распространилась какая-то эпидемия, и начался падеж скота. Во многие семьи пришло горе. В нашей семье одна за другой погибли две лошади. Я впервые видела, как плакал мой отец. Это были мрачные дни ужасной тревоги, уныния и безысходности. И вот появились в деревне братья Резвяковы. Они собрали пострадавших крестьян. Николай Петрович провел с ними беседу и попросил разрыть один из трупов погибшего скота для вскрытия. Наш отец повел их к холмику, где недавно был зарыт его любимец — молодой конь по кличке Крепыш (погибших животных зарывали глубоко и вдалеке от деревни). Я упросила отца взять меня с собой и присутствовала при вскрытии. Могилу разрыли, произвели вскрытие, в пробирки взяли пробы для анализов. Вскоре после этого стали чистить все дворы, где погибли животные, и производить дезинфекцию. Заболевших животных отделяли от здоровых и содержали их отдельно. Через некоторое время падеж скота уменьшился, а затем и прекратился совсем. По этому поводу в деревне был торжественно совершен благодарственный молебен. В сопровождении икон священник обошел все чистые дворы и окропил их святой водой.

В те времена мои родители стали думать о самостоятельной жизни. Семья наша все увеличивалась, у меня было уже два братика — Аркаша и Женя. В семье бабушки мой отец был старшим из сыновей, и для него наступила пора выделяться в отдельную семью и заводить свое хозяйство. Он даже купил лес для стройки дома и подсобных строений. Это было большим событием в нашей жизни, и я хорошо помню день перевозки леса.

Зимой на очередной сходке жителей нашей деревни отец обратился ко всем присутствующим с просьбой помочь ему перевезти лес из Заборова. Заборовский лес занимал площадь на десятки верст и находился в 12–15 верстах от Заречья. Отец вернулся со сходки очень радостный и сказал бабушке, что все «лошадные» мужики обещали помочь и велели только заранее предупредить, когда запрягать. Назначенный день наступил, и на рассвете выехало много подвод.

А тем временем бабушка с мамой стали хлопотать на кухне и готовить большой обед. Отец заранее приготовил четверть водки. Столы были накрыты домоткаными скатертями, каждому поставлена стопка, деревянная ложка и вилка. Уже вечерело, когда обоз прибыл. Лес был свален, и каждый, кто ездил, отвел свою лошадь домой, переоделся и пришел к нам обедать. По принятому тогда обычаю, когда в доме гости, дети за столом не присутствуют, их кормят отдельно, или они уходят гулять на улицу, или, если это зимой — они сидят на печке, чтобы взрослым не мешать. Вот мы с Андрюшей сидели на печке и смотрели, как весело проходит этот обед. Отец благодарил всех за помощь. А подвыпившие гости тоже говорили ему приятные слова. В детстве ведь все окружающее воспринимается так проникновенно, и я с детской радостью и любовью посматривала на своего отца.

Весной были наняты пильщик и плотники. Лес был распилен, срублены два сруба для дома и один для амбара, приготовлен тес, горбыли и пр. Все было готово для строительства дома и подсобных строений. Однако постройка дома тогда не состоялась и отложилась надолго, поскольку планы и намерения у отца изменились. Будучи в армии и прибившись к интеллигенции, он очень стремился к культуре, много читал, мечтал дать свои детям образование. К тому же у бабушки земли было мало и, помимо отца, у нее было три сына, покупать же землю было очень дорого. И после долгих раздумий, отец принял решение уехать в Петербург и там устроиться на службу.

При помощи и поддержке родных (и знакомых по службе в армии) он устроился инкассатором в сибирский филиал Крестьянского Поземельного банка и уехал на службу в г. Благовещенск на Дальний Восток. При поступлении на эту службу он должен был внести залог в размере довольно большой суммы.[21] Эти деньги дали ему родные в долг, и чтобы возвратить поскорее долг, он уехал на службу в дальневосточное отделение банка, где жалование было гораздо выше, чем в средней полосе России.

Какое-то время он жил там один, а мама с детьми оставалась в деревне. Без мужа ей было нелегко, поскольку в семье росло уже пятеро детей. Правда, два младших сына прожили недолго. Леня умер от скарлатины или дифтерии в возрасте около 3 лет, а Коля помер в грудном возрасте от кишечного заболевания. Последнего брата я не помню, а Леню помню очень хорошо, он был умный, спокойный, красивый мальчик, любимец дедушки. Я видела, как он умирал. Когда началась агония, бабушка положила его под образа в передний угол, зажгла лампаду и велела мне подать ей чайную чашку. В нее она налила святой воды (освященная в церкви вода всегда стояла на божнице), поставила чашку с водой на окошко рядом с головкой Лени и сказала, что в нее отойдет его душа. Мама горько плакала, бабушка молилась и просила бога принять усопшую душу младенца.

В этот период (начало десятых годов XX века) наш дедушка <Андрей Илларионович> чувствовал себя совсем больным и уже подолгу жил в деревне, надеясь окрепнуть и поправиться на свежем воздухе. Однако здоровье его все ухудшалось, и он слег, началось кровохаркание, и в один из весенних солнечных дней его не стало.

Это произошло в воскресенье, когда на улице было очень тепло, и к нам пришли родные, чтобы попить чаю. Дедушка в это время лежал в доме и почти не поднимался. Вдруг кто-то прибежал и говорит: «дедушка задыхается и стонет». Все бросились к нему, и мама, и дети. Он взял маму за руку и тихо произнес последние слова: «Наташа…, расстегни ворот…, душно…, задыхаюсь…». Помню, что вскоре после этого мне был повязан на голову черный платок, и вместе с одним из дядюшек мы пошли к священнику с просьбой отслужить панихиду в этот же вечер. Дед, прибранный, лежал на широкой скамье под образами. На второй день был изготовлен гроб и саван, и деда похоронили.

По принятому тогда в деревне обычаю, покойника медленно проносили по деревне в сопровождении священника в облачении и с кадилом, псаломщика, родных и близких. Гроб несли мужчины на полотенцах. По дороге против почти каждого дома выставлялась скамья, что означало, что жители этого дома заказывали панихиду об усопшем: процессия останавливалась, гроб ставился на скамью, подходили обитатели этого дома, опускали в кружку псаломщика деньги, и панихида совершалась. Затем траурная процессия двигалась дальше до следующей скамьи, где все повторялось. Так деревня прощалась с умершим, провожая его в последний путь.

Мой дедушка Андрей был небольшого роста, худощавый, с седой бородой, сутулый, глаза голубые. Всегда прилично одет и подтянут, очень веселый и остроумный. В обществе он постоянно был в центре внимания, как только появлялся. Его тут же окружали, и начинался хохот. Сам он никогда не смеялся, а когда что-нибудь рассказывал, то даже не улыбался и как будто только слегка иронизировал. В это время слушатели покатывались от хохота. Он очень любил бабушку и называл ее «моя ненаглядная». Его постоянным ругательством было: «Ай, едят тебя мухи с комарами». Он нюхал табак и с табакеркой не расставался.

Наступил 1914 год. Отец рассчитался с долгами и весной написал маме, чтобы собиралась в дорогу и готовилась к переезду с детьми к нему. Надо было приехать не позднее середины августа, к началу учебного года, чтобы у дочки не пропал год учебы. А летом я должна была продолжать заниматься и готовиться к поступлению в гимназию, о чем нужно было напомнить учителю Василию Федоровичу. И начались волнения, заботы, планы, обсуждения. Решили закончить жатву, а потом отправляться в путь. Мама радовалась и страшилась такой дальней дороги, а бабушка грустила, что уедем так далеко и оставим ее одну, хотя и радовалась успехам своего сына после того, как он прислал ей проникновенное письмо и просил собрать семью в дорогу.

Но наступило лето и надвинулись грозные темные тучи, которые заволокли нашу дорогу к отцу: началась первая мировая война. В самые первые дни объявления войны от отца пришла телеграмма: «Призван в действующую армию, направляюсь к месту назначения, подробности письмом». В доме наступило уныние и тишина, мама грустила и плакала вместе с бабушкой, но уже не из-за того, что рушились планы, а что отец снова на фронте и его жизнь в опасности. Наконец дождались весточки от отца, что он зачислен в 7-й Сибирский стрелковый полк, в котором служил раньше, получив повышение в чине и командирские обязанности.

Это означало, что папа будет теперь получать офицерское жалование, и он просил маму мобилизовать все усилия и устроить дочку учиться в гимназии в Старице. Для этого надо просить Василия Федоровича взять на себя все заботы об этом, сопровождать меня и быть со мною в Старице во время испытаний. Прошло свыше полувека с тех пор, как происходили эти события, а я до сих пор без волнения не могу вспоминать о них. Надо сказать, что еще весной отец прислал письмо В. Ф. и просил его взять на себя обязанности репетитора, чтобы подготовить меня к поступлению в гимназию в Благовещенске.

Получив письмо, В. Ф. договорился обо всем с моей мамой, достал учебную программу младших классов гимназии и добыл необходимые учебники, а меня освободили от всяких домашних обязанностей (няньки у братьев и пастушки многочисленных утят и цыплят у бабушки), и начались ежедневные занятия с В. Ф., который исправлял мою речь и повышал грамотность.

В. Ф. являлся двоюродным братом нашего отца (сыном родной сестры моего деда Андрея, Акулины Илларионовны). Родители В. Ф. были бобылями и не имели земли. Но его отец, дедушка Федор, как хороший столяр, имел всегда хорошие заказы (делал столы, скамьи, табуретки) и был в деревне гробовщиком. А мать, бабушка Акулина, очень хорошо пела старинные песни и в молодости летом работала по найму. У них был небольшой домик на краю деревни и небольшой огород. Они имели двух сыновей — Василия и Петра, которые с ранних лет нанимались на летний сезон в пастухи, а зимой учились в школе с большим старанием и очень успешно. Окончив нашу сельскую школу, они стали учиться дальше в шестиклассном училище в Лодьине, в 12 верстах от Заречья. После училища один из братьев — Петр уехал в Петербург, где поступил на службу и стал чиновником. А Василий Федорович устроился домашним учителем в семье Лодьинского священника, где обучал грамоте двух девочек и подготовил их к поступлению в гимназию. Позднее он поступил на учительские курсы в Твери и, окончив их, стал учителем в нашей сельской школе. Все мои братья (Аркадий, Женя, Сергей) учились у него. Во время первой мировой войны В. Ф. был призван в армию, был на фронте, попал в плен. По окончании войны вернулся из плена и снова стал учительствовать в нашей школе, уже при советской власти.

В. Ф. пользовался большим уважением, как у взрослых, так и у детей. Он был исключительно скромным. Мягким по характеру, душевным и очень отзывчивым человеком. В. Ф. имел привлекательную внешность: высокий, стройный, светлый шатен с красивой пышной шевелюрой. Гимназистки старших классов, конечно, не могли не обращать внимания на молодого симпатичного учителя и, как мотыльки, кружили вокруг него. Он обладал отличным слухом, хорошо пел и играл на скрипке, в школе обучал детей хоровому пению. Перед большими праздниками организовывал церковный хор и руководил им. Таков был мой учитель и наставник при поступлении в гимназию. Думаю, что ему было не более 18 лет. Вместе с мамой он сопровождал меня в Старицу и в гимназии вел все переговоры с преподавателями.

Меня приняли в 3 класс гимназии с условием, что я должна в течение года приватно пройти программу по французскому языку за первые три класса (французский был обязательный предмет) и к началу следующего учебного года сдать экстерны. Начальница гимназии обещала рекомендовать соответствующего педагога.

Так я начала учиться в женской гимназии. В то время занятия в школах начинались с 15 августа (старого стиля). А с 1 октября, когда я немного освоилась с обстановкой, уже приступила к занятиям по французскому языку. Давала уроки мне молодая дама, жена офицера, по национальности полька; у нее было двое маленьких детей. Они жили в большой квартире. И преподавательница занималась со мной в кабинете мужа. Очевидно, она была хорошим педагогом и воспитателем, ибо училась я у нее с большим увлечением. Очень скоро для практики запоминания слов она ввела следующий прием: закончив урок, она не отпускала меня, а присылала ко мне своих маленьких детей — двух прелестных девочек в возрасте приблизительно 4–6 лет. Они вбегали в кабинет со своими игрушками и на французском языке бегло рассказывали, спрашивали и показывали мне свои игрушки, мячи. Вначале барьер застенчивости (особенно с моей стороны) затруднял наши контакты, но со временем, когда нам удалось преодолеть его, дело пошло на лад, и я всю зиму охотно играла с этими маленькими девочками в куклы, картинки и мячи, каких у меня в детстве, конечно, не было.

На следующий год я сдала экстерны и стала заниматься французским языком уже в своем классе. Таким образом, первый год обучения в гимназии у меня был нелегким. Но дополнительные уроки по французскому языку, заполняя почти все свободное от занятий в гимназии время, помогали мне переносить острую тоску от разлуки с родными. Впервые оказаться в городских условиях после глухой деревни, оторванной от семьи, не имея никаких навыков светского поведения, крайне застенчивой — это было в ту пору нелегкое дело. И училась я в первый год в гимназии весьма посредственно. У меня были тройки почти по всем предметам, кроме математики. Даже по рукоделию была тройка, я не умела ни вязать, ни вышивать, даже держать правильно иголку (держала ее, как бабушка и мама — большим и указательным пальцем). Была тройка и по рисованию.

Когда я сообщила о своих тройках отцу на фронт, то, естественно, он был очень огорчен и прислал мне сердитое и строгое письмо, в котором писал, что он кровь проливает, а я не могу как следует выучить урок. И, если так будет продолжаться и дальше, то он прекратит напрасную трату денег на мое образование. Я проплакала всю ночь, мне было очень горько, и бабушки не было со мной.

Вскоре отец был ранен, лечился в госпитале, а по выздоровлении, возвращаясь в полк, проездом был дома и навестил меня в Старице. Приехал он днем и явился в гимназию. Через швейцара обратился к начальнице с просьбой принять его, и был принят. О его приезде мне, конечно, не было известно. Кончился урок, перемена, и вдруг меня вызывают к начальнице. От страха у меня потемнело в глазах, что-то случилось чрезвычайное, ведь вызывают к ней только в экстренных случаях. Мелькнула страшная мысль об отце. Вхожу, склоняюсь перед начальницей в реверансе, и вижу: сидит мой отец и… улыбается. Начальница милостиво объявила, что я могу уйти сегодня с уроков, чтобы побыть с отцом. И мы ушли с ним. По дороге зашли в магазин, и он купил мне фруктов и сладостей, проводил домой.

В пансионе он представился нашей хозяйке, посмотрел, как я живу, и в тот же день уехал. Он не сделал мне никаких замечаний, не спросил меня об успехах, ничего мне не сказал: ни поругал, ни похвалил. И все-таки мне стало на душе как-то веселей. Потом, когда мама приехала меня навестить, она сказала, что отец вернулся из Старицы довольный. В гимназии ему сказали, что я занимаюсь прилежно, а что касается посредственных оценок, то вполне естественно, что в первый год я еще не привыкла, очень застенчива, отвечаю на вопросы не всегда грамотным языком и т. д. Выслушав маму, я поняла, в чем моя беда. После этого при подготовке уроков, особенно по истории, географии и русскому языку, я стала запоминать не только содержание и названия, но и сам текст, т. е., проще говоря, заучивала урок книжными фразами. За этот год моя память получила отличную тренировку. Постепенно я привыкла к новой обстановке и в 4 классе училась уже легко, наравне с другими, и перешла в следующий класс с похвальной грамотой.

Жила я в небольшом пансионе (на 12–15 учениц младших классов гимназии). Содержала его вдова, наша землячка. Ее дочь поступила в первый класс гимназии, и чтобы не оставлять ее одну, мать переехала на жительство в Старицу и стала содержать небольшой пансион. В Старице было несколько пансионов, и они все находились под контролем начальства гимназии. Еженедельно каждый пансион посещали классные дамы в вечерние часы. Они проверяли домашнюю дисциплину, режим питания, подготовку уроков, что мы читаем, занятия рукоделием и пр. Результаты проверки и общие замечания записывались в журнал посещений. Если обнаруживали какие-нибудь нарушения, то хозяйка пансиона вызывалась к начальнице гимназии с журналом. Наиболее уязвимым пунктом было запрещение выходить из пансиона после 9 часов вечера. За нарушения предъявлялись взыскания к ученицам и хозяйке. В случае повторения нарушения такой пансион на следующий год закрывали. Тем не менее, ученицы старших классов как-то ухитрялись обходить эти строгие правила.

В нашем пансионе хозяйка была доброжелательной и относилась к нам хорошо. Мы отвечали ей тем же и не подводили ее, стараясь соблюдать правила домашней дисциплины. Между собой жили дружно. Вырванные из родного гнезда, мы очень скучали по дому, и это объединяло нас. Первоклассницы иногда горько плакали, а девочки постарше старались развлечь их. В зимнюю пору, когда все уроки были уже выполнены, мы устраивались у теплой печи и предавались воспоминаниям о доме, о бабушках, мамах и папах и считали дни до каникул.

Взаимная помощь в приготовлении уроков была неписаным законом. Часто девочки бывают не в дружбе с математикой, а мне она давалась легко, и я охотно помогала решать задачи всем, кто в этом нуждался. Очевидно, математика помогла мне на первых порах заслужить уважение моих юных подруг, которые, в свою очередь, помогали мне в овладении искусством рукоделия. Так прошло три года.

Будучи оторванными от семейной жизни, мы находились в полной изоляции от общественно-политических событий. Ни в гимназии, ни в пансионе мы газет не видели, разговоров взрослых не слышали. А между тем шла война, надвигались революционные бури. Но до меня это доходило только во время каникул, когда я приезжала в Заречье. В деревне война принесла много горя: «призван в действующую армию», «получил повестку явиться», «ранен», «убит» — вот мрачные слова, которые чаще и чаще повторялись со слезами. Чуть ли не в каждой семье с трепетом ждали писем с фронта. Почтальонов в деревне тогда не было. Кто-нибудь из деревни пойдет в волость по своим делам и захватит корреспонденцию в свою деревню.

Осенью 1915 г. отец снова был ранен в ногу и эвакуирован в госпиталь в Тверь. На последнем этапе лечения, когда мог уже ходить, он вышел из госпиталя, снял комнату, и к нему приехала мама. Приближались два праздничных дня, и они решили на эти дни взять меня к себе. Отец прислал мне подробные инструкции, как мне добраться до них. Это была моя первая самостоятельная поездка по железной дороге. А она была не так проста: г. Старица расположен в 10 км от железнодорожной ветки Ржев-Лихославль, а в Лихославле нужно было сделать пересадку на поезд Петербург-Москва и вечером выйти в Твери. Сердце мое дрожало от страха, и все же я пустилась в путь. Прибыла в Лихославль с тревогой, как найти тот поезд, который мне нужен. Выхожу из вагона и…, о радость, меня обнимает отец и говорит: «Скорее, наш поезд отходит сейчас». Он не выдержал и приехал меня встретить в Лихославле. Прибыв в Тверь, на лихаче быстро добрались к маме, которая ждала нас с горячим чаем. Было уже поздно, и мы скоро улеглись спать.

На второй день после завтрака отец пошел на перевязку в госпиталь, и взял с собой меня. Потом мы зашли за мамой, и отправились фотографироваться. Обедали мы дома. Комната наша была снята с полным пансионом. В этот день отец заказал хозяйке обед на 4 персоны: он пригласил к обеду своего товарища по госпиталю. Обед был праздничный, вкусный и сервирован по всем правилам. Меня это уже не очень стесняло, за год в Старице я уже немного привыкла к салфеткам, ложкам, ножам и вилкам (за нарушения правил поведения за столом нас лишали третьего блюда). После обеда мы пошли в кино, отец был все время со мной, а наш гость — с мамой. Этот светлый радостный день запечатлелся в моей памяти на всю жизнь.

На второй день я должна была уехать. Провожала меня только мама, а отец был вызван оформляться на возвращение в полк, и мама опять загрустила. Надо сказать, что мама была все время очень хорошо одета: на ней было современное, из дорогой материи, драповое пальто с горжеткой и муфтой из скунсового меха, небольшая черная шляпка из бархата с пером, которая очень шла ей. Мама выглядела вполне городской дамой. И только широкий крестьянский шаг выдавал ее деревенское происхождение. На прощанье мама шепнула мне: «старайся учиться, папа вчера доволен был твоим поведением», и передала мне от него плитку шоколада. Так промелькнула еще одна мимолетная встреча с отцом.

В 1916 г. летом в Заречье на имя мамы пришло письмо от денщика отца о том, что он тяжело ранен в живот и без сознания, почти в безнадежном состоянии, находится в полевом госпитале. Мы очень переживали по этому поводу, и нас не покидали мрачные ожидания. Но через некоторое время мама получила другое письмо от наших родственников Ивановых из Питера с известием о том, что отец теперь там в госпитале, все еще в тяжелом состоянии, но врачи уже стали надеяться на благоприятный исход. Потом оказалось, что отец остался жив во многом благодаря тому, что перед ранением почти сутки ничего не ел.

Когда пришло новое сообщение о переводе отца в московский госпиталь, мама по его просьбе решила поехать к нему в Москву, взяв с собой моего брата Аркашу и меня. Мы остановились тогда в Москве у тети Тани и в сопровождении другого родственника (дяди Васи) отправились в госпиталь к отцу. Отец лежал почти неподвижно на спине, слабый, истощенный, бледный, с печальным лицом, но мог уже немного разговаривать, в основном с мамой, и мне показалось, что он даже был чем-то недоволен. Как потом оказалось, дядя Вася явился к нему с корзинкой пирожных, что шокировало отца, поскольку он был на голодной диете, и его только осторожно начинали кормить жидкой пищей. Отец сказал дяде Васе, чтобы тот отдал пирожные Аркаше, а тот, видя недовольство на лице отца из-за пирожных, недолго думая, решил уничтожить их и за спиной мамы открыл корзинку и съел все пять пирожных. После этого он долго на пирожные смотреть не мог, и когда мы проходили мимо кондитерских, отворачивался от витрин. Аркаша был совсем маленький, в коротких штанишках, в голубой рубашке с отложным воротничком и с белым бантиком из шнурочка с кисточкой. Я его опекала, т. к. маме было не до нас. Она плохо себя чувствовала из-за беременности, и в сентябре у нее родился Сережа. Через несколько дней мы уехали домой с надеждой, что отец поправится.

Когда отец немного окреп и смог самостоятельно передвигаться, его направили для восстановления здоровья на минеральные воды в Ессентуки или Пятигорск. По выздоровлении он вернулся на военную службу, но по состоянию здоровья был годен только для работы в тылу. Если мне не изменяет память, в это время он стал служить в одном из штабов по снабжению армии и много разъезжал по разным городам России. Некоторое время он жил в Бежецке, там жила с ним и мама с маленьким Сережей. В этот период я мало виделась с отцом, и кратковременные встречи с ним в памяти не сохранились.

В те годы нашей бабушке Дарье было нелегко. Мама часто покидала ее, оставляя на ее попечение двух внуков, Аркашу и Женю. Дядя Миша был в армии. Младший сын Андрюша жил постоянно в Питере. А кормилец дядя Вася (тогда одного из сыновей не брали в армию, оставляя кормильцем родителей) был плохой помощник. Мастерская в Москве у него сохранялась, но сапожничал он уже в одиночестве и еле сводил концы с концами. Он часто приезжал в деревню и там ничего не делал. Гулял до рассвета, днем спал. Бабушка постоянно сердилась и ругала его. Так продолжалось до тех пор, пока не случилась с ним скандальная история. Одна из деревенских девушек, красавица Дуня Лапырева, стала жертвой его донжуанских похождений. Он уверял, что женится на ней, а когда узнал, что она беременна, пытался опорочить ее репутацию, но получив в деревне резкий отпор со стороны местных парней, вынужден был срочно убраться в Москву.

У девушки Дуни, соблазненной дядей Васей, родился ребенок, и ее мать пришла к нашей бабушке с претензией. Бабушка выпроводила ее с богом и пообещала, что, когда приедет сын, тогда и рассудим. Когда дядя Вася приехал, бабушка и ее дочери — тетя Катя и тетя Паня (в это время они были в деревне) потребовали от него ответа. Вначале он разгневался и сказал, что это — его личное дело. Но бабушка сурово заявила: «Или ты поступишь честно и не будешь позорить нашу семью, или уходи из дома, и ты мне больше не сын». И тут она сказала ему, что он — «басурман, кровопиец и фулиган» (последнее слово она всегда произносила неправильно). Дядя Вася притих и обещал начать дело о разводе со своей первой женой. Они не жили вместе уже много времени, и их брак мог быть достаточно легко расторгнут. Через некоторое время ему была назначена в воскресенье встреча с женой у священника. Бабушка весь день волновалась и куда-то несколько раз уходила. Наконец, дядя Вася отбыл к назначенному часу, и было томительное ожидание, а мама накрыла стол к чаю. И вот, появляется дядя Вася со своей женой и сообщает, что священник их уговорил помириться, они восстанавливают свой брак и будут жить вместе.

Так вышел из положения наш милейший дядя Вася. Он в течение своей жизни доставлял много огорчений своим родителям, своей жене — умной, красивой, трудолюбивой и терпеливой женщине, и много сделал людям зла. Наш отец его сторонился и в последние годы жизни родственных связей с ним не поддерживал.

После пролетарской революции и установления советской власти в России, в деревне началось большое оживление. Декреты о мире и земле всколыхнули весь народ. Многие, кто был связан с деревней, возвращались из городов домой. Новые социальные условия изменили и семейные отношения. Многие семьи делятся, все больше отпочковывается новых семейств, они получают наделы земли и строятся. Ликвидируется мелкополосица бывших крестьянских полей. Каждая семья получает участки пахотной и луговой земли в соответствии с количеством членов семьи: происходит раздел земли по едокам. Сходки в деревне, которые скоро стали называться собраниями, созывались почти ежедневно. Жаркие споры, обсуждения, волнения, жизнь в деревне тогда бурлила, просыпалось сознание крестьян.

Наш отец в это время жил уже в деревне. После Февральской революции, когда старая армия стала разваливаться, он, по состоянию здоровья, вышел в отставку. Вернувшись в деревню, он начал активно заниматься постройкой дома. Тогда очень пригодился ранее приобретенный строительный лес, который был в полной сохранности. И все-таки со строительством у родителей было много трудностей. За работу плотникам-строителям нужно было платить только хлебом. Все необходимые материалы (гвозди, кирпич для печей, дранку для крыши, стекло, петли для ворот, дверей и многое другое) можно было достать только за хлеб. Бывшие тогда в обращении деньги ничего не стоили. А где взять хлеб? Его молено было купить за золото или за мануфактуру. Отец после недолгих раздумий находит выход: он обменивает свои золотые ордена Георгия и Владимира на хлеб, меняет также многие личные вещи — теплую фронтовую бурку, великолепный черный плащ с капюшоном, штатский костюм и многое другое. В начале 1920 г. родители переселились в свой собственный новый дом и были счастливы.

В это время, помимо хлопот о строительстве дома и домашних хозяйственных забот, отец уделял много внимания кооперации в деревне. Поставленные Лениным задачи сельской кооперации сразу привлекли большое внимание многих грамотных людей в деревне, в том числе и нашего отца. Я помню, как он читал статьи Ленина об этом и был одним из организаторов кооператива в нашей деревне. Много лет он избирался в правление кооператива и был активным его членом. С 1925 г. он состоял членом профсоюза. Неоднократно за эту работу был премирован областными властями.

Я продолжала учиться в Старице. В 1918 г. наша гимназия была расформирована. И на базе двух бывших учебных заведений (женской гимназии и духовной семинарии) была организована советская единая трудовая школа. Началось совместное обучение девочек и мальчиков. Нас объединили с семинаристами. По многим предметам их уровень подготовки был ниже, чем у гимназисток, и наши мальчики вели себя тихо, сидя на последних партах. Скоро у нас установились с ними дружеские отношения.

Для учащейся молодежи советская власть открыла двери высших учебных заведений. Те, кто до революции мечтать не могли о высшем образовании, теперь получили эту возможность. Многие из учеников стали активно заниматься для подготовки в ВУЗы. Скоро в нашем классе образовались группа, поставившая задачу готовиться для поступления в университет. В программе единой трудовой школы изучение иностранных языков не предусматривалось. Поэтому в группе был поставлен вопрос об образовании кружка по изучению латинского языка. Один из преподавателей согласился вести занятия в кружке, и мы весь последний год старательно зубрили латинский язык. Был организован также кружок по литературе.

В наших стремлениях к высшему образованию мы получили большую поддержку со стороны многих преподавателей. С чувством большой благодарности хочется вспомнить преподавателя математики С. П. Некрасова, историка Н. В. Суворова, литератора Н. В. Куракина, биолога Гаибова. В последний год мы занимались очень много, добросовестно готовились к выпускным экзаменам и одновременно активно работали в кружках.

Никаких развлечений в нашей жизни тогда не было. По вечерам не было даже нормального освещения, за отсутствием керосина. В нашем распоряжении была только коптилка. Вернувшись из школы, мы спешили при дневном освещении выполнить письменную работу, а когда в комнате становилось темно, выходили с книгой во двор (например, историю я постоянно учила во дворе). Наконец темнело и во дворе, и тогда в комнате зажигали коптилку, к ней подставляли зеркало, и занятия продолжались. Так мы готовили уроки, писали сочинения, составляли рефераты для выступлений в кружке и т. д. Других интересов в моей жизни, очевидно, не было, ибо, когда пыталась вспомнить, как я жила в последние два года учебы в Старице, у меня всплывало в памяти лишь как я занималась, ничего больше не сохранилось.

Весной 1920 г. я окончила вторую ступень единой трудовой школы. Перед экзаменами мы добивались организации для выпускного класса экскурсии в Москву, чтобы выяснить условия для поступления в Московский университет. Когда начались экзамены, этот вопрос оставался еще открытым, но мы верили в благоприятный исход и старательно готовились к испытаниям.

После сдачи экзаменов состоялось заключительное заседание Педагогического совета, на котором нам все-таки отказали в поездке в Москву из-за начавшейся тогда эпидемии сыпного тифа. Я очень сильно переживала по поводу этого решения, поскольку группа учеников, намеревавшихся поступать в Московский университет, в основном состояла из старичан, а я была из деревни и боялась, что, уехав домой в деревню, потеряю связь с группой и не сумею в одиночку выбраться в Москву. Это уныние еще больше усугублялось тем, что данный трудный вопрос не был согласован с родителями, а я отлично понимала, что в тот период родителям была очень нужна моя помощь в связи с отделением от семьи бабушки и переездом в свой вновь отстроенный дом, а также из-за увеличения нашей семьи после рождения 30 марта Лени. Мама после родов плохо себя чувствовала, у нее болела нога. Все это, казалось бы, обязывало меня отказаться от мысли поступления в ВУЗ. Но, с другой стороны, не хотелось верить в необходимость отклонить намерение продолжить учебу в Москве и утратить связь с группой, растеряв в деревне уже приобретенные знания.

С такими противоречивыми чувствами я оказалась дома у родителей, где встретила в целом радостное настроение и стремление с их стороны воспользоваться моей помощью для решения неотложных домашних проблем. Этого ждали и мои братья Аркаша и Женя, которые были тогда подростками 12 и 13 лет и добросовестно исполняли по очереди обязанности няньки новорожденного члена нашей семьи — Лени, но было видно, что это их угнетало. После моего приезда наконец удалось уговорить отца оставить маму с ребенком, а их взять к себе в помощники для работ по дому, в том числе для покрытия двора дранкой, с расчетом, что я буду тоже помогать и тем, и другим. Отец был очень доволен результатами и говорил о том, что у него растут отличные помощники.

Мои родители в то время были так заполнены повседневными домашними заботами, что совсем не интересовались тем, как я учусь, и даже не спросили меня, как я закончила школу. А я никак не могла осмелиться заговорить с ними о своих намерениях. Летнее время в деревне — горячая пора, досуга нет, люди работали от зари до зари. Время шло, и я получала письма от своих товарищей, которые уже оформляли документы и собирались в Москву. А я мучилась и все откладывала разговор с отцом, чтобы он отпустил меня в Старицу, пока мне не помогли два чрезвычайных непредвиденных обстоятельства.

Однажды в один из воскресных вечеров к нам зашел Василий Федорович и пригласил меня с ним погулять. Во время прогулки он без всяких предисловий предложил мне выйти за него замуж. Это было для меня так неожиданно, мои думы и мечты были так далеки от этого, а мои нервы так напряжены, что в ответ на это предложение я разрыдалась. Он растерялся, и на его вопрос, что со мной, я ему все рассказала. Он выслушал меня молча, вынул свой носовой платок, вытер мои слезы и уже тоном учителя сказал: «Завтра пойдешь в Старицу». Я отвечала, что завтра с папой мы должны косить овес. Он сказал, чтобы я не беспокоилась, что он поговорит с отцом и поможет ему скосить овес.

Когда я вернулась домой, родители уже спали. Рано утром меня разбудила мама и строго велела вставать, сказала, что папа велел проводить тебя в Старицу. На мой вопрос, где он, сказала, что пошел с Василием Федоровичем в поле косить овес. Мне так и осталось неизвестным, когда Василий Федорович успел поговорить с отцом и известно ли было моим родителям, что В. Ф. хотел жениться на мне. Я никогда не спрашивала об этом у них и никому не говорила об этом.

Через час рано утром я отправилась в путь и в 12 часов дня была уже в Старице, пройдя пешком 25 верст. Пришла в школу, где дежурил один из наших учителей. Он помог мне составить заявление, автобиографию, написал мне характеристику от школы, а также помог оформить в отделе народного образования проезд по железной дороге в Москву. Несколько старичан, закончивших школу, уже подали заявления на медицинский факультет Московского университета. Товарищи объяснили мне, куда нужно обратиться в Москве, и назвали срок окончания приема заявлений. Оказалось, что в моем распоряжении оставались считанные дни.

Окрыленная надеждой, уже после 5 часов вечера я вышла из Старицы домой. Когда спустились сумерки, мне стало страшно в пути, и я летела чуть ли не со скоростью ветра. К 12 часам ночи пришла домой. Большую часть дороги я шла босиком, и когда мама открыла мне дверь, прежде всего спросила, нет ли в печке теплой воды для ног.

Отец тогда рассердился на меня, был недоволен, что узнал о моих переживаниях не от меня, а от постороннего человека, и сначала не разговаривал со мной. И вот, в эти тревожные для меня дни возникло второе чрезвычайное обстоятельство: родители получили телеграмму из Москвы от тети Тани с приглашением на свадьбу их старшего сына Вани. Наш отец был его крестным отцом. Мама заволновалась, не зная, как быть. Отец, подумав, вдруг говорит: «Вот Шура и поедет в Москву, побудет от нас на свадьбе и выяснит свои дела. А мы соберем посылку.» Я только сказала: «папа…» и у меня полились слезы от радости. Отец примирительно произнес: «ну, собирайся в дорогу, платье для свадьбы у тебя есть». К выпускному вечеру в школе мне было сшито платье из чесучи, которую мама сберегла со времен русско-японской войны.

В Москву я прибыла днем, с вокзала до Б. Полянки, где жили Петровы, шла пешком с корзинкой за плечом, поскольку трамваи тогда не ходили. Открыл мне дверь Илья Петрович (муж тети Тани), больше дома никого не было. Я оставила вещи, узнала у И. П., как добраться до Девичьего Поля, и отправилась в здание бывших высших женских курсов, где принимали заявления на медицинский факультет. Там я узнала, что прием заявлений уже закончен. Обиженная и раздавленная неудачей, я вышла на улицу и поплелась обратно прямо по мостовой. На меня ругались извозчики, а прохожие кричали: «идите по тротуару!». Так я дошла до сквера у Храма Христа Спасителя и опустилась на скамью, где со слезами на глазах просидела там до вечера, пока ко мне не подошел какой-то молодой человек и молча не сел рядом. Когда, не глядя на него, я поднялась, чтобы уйти, он назвал меня вдруг по имени, и я узнала знакомое лицо моего друга Лени Иванова.

Леня (Алексей Архипович) Иванов был сыном Архипа Ивановича и Аксиньи Васильевны Ивановых, с которыми мы были в родстве, как по линии отца, так и матери. Аксинья Васильевна приходилась двоюродной сестрой моему отцу, она — единственная дочь Степаниды Васильевны, родной сестры бабушки Дарьи Васильевны. А старший брат нашей матери — Дмитрий Гурьянович — был женат на родной сестре Архипа Ивановича — Прасковье Ивановне. У нее, как и у Архипа Ивановича, оспой было изрыто лицо — в детстве они вместе переболели черной оспой. У Ивановых была большая семья: 5 сыновей (Василий, Иван, Алексей, Николай, Аркадий) и две дочери (Александра и Клавдия). Наши семьи были в большой дружбе, которая сохранялась в трех поколениях.

Как уже упоминалось выше, моя бабушка Дарья Васильевна очень дружила со своей сестрой Степанидой. Они до старости чуть не ежедневно бегали друг к другу. Архип Иванович с тетей Аксиньей с большим уважением относились к нашим родителям, и в Ленинграде, и в деревне ласково принимали их. Когда отец бывал в Петербурге, он жил у них. Мама ездила к отцу в Ленинград и тоже останавливалась у них, а по возвращении всегда рассказывала о гостеприимстве со стороны всей семьи. Наши родители с такой же теплотой относились как к старшему, так и к младшему поколению Ивановых. Традиционно дружба между нашими семьями продолжалась и среди детей.

Семья Ивановых постоянно жила в Петербурге, в деревню они приезжали только для отдыха в летнюю пору и на праздники. Архип Иванович занимался извозным промыслом, имел двор ломовых лошадей и возглавлял большую артель, которая обслуживала товарную станцию Московского вокзала в Петербурге. Ему помогали в деле два старших сына. Постоянно в деревне жила только бабушка Степанида. Когда-то у нее была маленькая избушка с двумя крохотными окошками. Позднее Архип Иванович выстроил в деревне большой пятистенный дом, крытый железной крышей (первый в Заречье), привез из Петербурга для выездов в деревне красивую лошадь — рысака (по кличке Ио), завел отличную упряжь. Дом Ивановых был самый богатый в нашей деревне.

Леня был третьим сыном Архиповых. Он закончил реальное училище и поступил в Ленинградский Политехнический институт. В 1920 г., когда он был уже студентом 3 курса, его мобилизовали в Красную Армию, и летом он оказался в Москве для прохождения краткосрочных военных курсов перед отправкой на фронт. Мне было не известно, что он в Москве. Он же, прибыв в Москву, нанес визит тете Тане и оставил ей свой адрес на случай связи со старшим братом, который тоже был призван в армию и должен был быть в Москве. Тетя Таня, узнав о моем приезде, начала волноваться из-за моего долгого отсутствия и направила к Лене Иванову одного из своих сыновей в надежде, что я зайду к нему. Но Леня не знал о моем приезде. Тогда они решили, что я заблудилась в Москве, и начали поиски от Большой Полянки до Девичьего Поля. Борис (сын тети Тани) пошел к университету на Моховую, а Леня — на Девичье Поле. Там он прочитал объявление о прекращении приема заявлений на медфак, все понял и стал искать меня в укромных аллеях сначала Девичьего Поля, а потом в сквере у Пречистенских ворот. И вот я нашлась, и передо мной был верный и добрый друг, к советам которого я очень прислушивалась. Он утешил меня, сказав, что еще не все потеряно и завтра что-нибудь можно придумать, а пока нужно идти к тете Тане, которая сильно волнуется.

На следующий день, по дороге к тете Тане, Леня зашел в правление университета и выяснил, что на медфак принято уже 800 человек и дополнительного приема не будет. А вот на естественное отделение физико-математического факультета поступить можно. При этом на первых двух курсах этого отделения почти те же дисциплины, что и на медфаке, так что со временем молено будет перевестись. Леня сказал, что на всякий случай он уже занял очередь в этот деканат для подачи документов, и предложил идти туда как молено скорее. Так, под опекой Лени Иванова я поступила в Московский университет и получила зачетную книжку. Это был очень счастливый день в моей жизни.

На следующий день мой «опекун» уехал в Заречье на побывку к родителям перед отправкой на фронт, а мне предстояло еще подготовиться к свадьбе и только после нее поехать домой за вещами.

Перед отъездом, благодаря стараниям тети Тани, я выстояла очень большую очередь у какой-то заставы и получила довольно много соли, которая была тогда дефицитом. В очереди я услышала, что в Вязьме молено сменять соль на поросенка и тут же подумала, что хорошо бы для родителей достать поросенка. Время было голодное, запасов у них не было никаких. Все было истрачено на постройку дома. Так мне хотелось хоть чем-нибудь порадовать их. И я рискнула, поехала в Заречье через Вязьму. Там, действительно, без особых затруднений, за несколько фунтов соли я приобрела маленького поросенка, посадила его в мешок, прижала к себе, как котенка. Он согрелся и перестал визжать. Вдруг на платформе волнение: облава, наверное, ловят спекулянтов… Что делать? Поросенка-то у меня отберут… Раздумывать было некогда, и я решилась. Подошла к дверям теплушки с солдатами, вынула свою зачетную книжку (единственный мой документ) и говорю: «Помогите мне, я — студентка, вот мой документ, хочу отвезти родителям поросенка, выменяла его на соль». В ответ слышу строгий вопрос «А кто твои родители?». Отвечаю: «крестьяне, отец — инвалид войны». Вдруг пожилой солдат говорит: «Ребята. Давайте ее посадим к нам, по-моему, она не врет». И меня с поросенком запихали в дальний угол. К счастью, пока не тронулся поезд, мой поросенок молчал, зато потом в дороге он свое взял. Мой защитник, пожилой солдат, дал ему попить водички.

Так добрались мы до Высокого, куда поезд пришел рано утром. Было холодно и дождливо, по грязной дороге идти с поросенком в руках 12 верст показалось трудно. Тут я вспомнила, что в деревне Бернишино (рядом с железнодорожной станцией Высокое) был у отца знакомый ямщик, который во время войны часто привозил его в Заречье, когда он приезжал домой. Дом ямщика я знала. Постучала к нему и попросила приютить поросенка на несколько часов, пообещав, что отец обязательно приедет за ним, а сама пошла пешком домой. Дома сообщила о своих проделках с поросенком, и отец тут же запряг лошадь и поехал за ним. Поросенка привезли голодного, замученного, но мама выходила его.

Вечером я показала отцу зачетную книжку студента 1-го курса Московского университета Стригановой А. Р. Он был взволнован и растроган, только несколько раз повторил: «Боюсь, ты пропадешь там одна, ведь голод, сыпняк…». — «Но я попробую» — говорила я, — «если будет трудно, я вернусь».

Через несколько дней я с вещами уехала вместе с Леней, у которого отпуск подошел к концу, и он возвращался в свою часть. Меня провожал отец. Посадка была очень трудной. Всю дорогу до Лихославля мы ехали на буферах. Под стук колес и непрерывные напоминания моего спутника: «Держитесь крепче» мысленно я прощалась с отчим домом и думала о нем и о своем неясном будущем, а перед глазами все время было лицо отца, с которым я только что простилась. Оно выражало тревогу и неуверенность, и мне было очень больно и так хотелось, чтобы моя дальнейшая судьба не приносила отцу огорчений.

В Лихославле мы сделали пересадку на Ленинградский поезд и ехали до Москвы уже в вагоне, сидя на своих вещах в коридоре. С вокзала шли пешком. Леня доставил меня к тете Тане и тут же убежал, пообещав в ближайшие дни заглянуть. Скоро он пришел и сообщил, что на днях уезжает, и предложил побродить по Москве.

Наша дружба с Леней началась рано. Первым стимулом к ней послужило следующее: в год моего поступления в гимназию мне нужны были учебники для подготовки к экзаменам, а в деревне их достать было нельзя. Мама с бабушкой решили обратиться к Ивановым, поскольку у них Леня учился в училище. Написали письмо в Петербург и очень скоро получили необходимые книги, даже больше, чем просили, вместе с вежливым письмом от Лени, который писал, что эти книги пригодятся в дальнейшем. Мама была тронута и благодарна.

С этого момента и началось наше знакомство и взаимный интерес. Я стала учиться в Старице, а на каникулы приезжала домой. Леня жил и учился в столице. А каникулы тоже проводил в Заречье, приезжал к своей бабушке. У него в деревне товарищей не было, а у меня не было подруг. Днем я занималась домашними делами, а по вечерам, почти ежедневно, Леня приходил к нам и, обращаясь не ко мне, а к маме, спрашивал: «Наталья Гурьяновна, можно мы с Шурой погуляем?». Вначале это смущало меня, но мама всегда доброжелательно говорила: «Иди, иди, погуляй», и мы уходили. Леня много рассказывал мне о Петербурге, о своей учебе и прочитанных книгах, и допрашивал меня о моей жизни в Старице.

В зимние каникулы мы тоже виделись часто. Он запросто приходил к нам и разговаривал со взрослыми, а потом мы уходили гулять. Он был постарше меня на несколько лет. Иногда он ездил в Липигу за почтой и опять, обращаясь к маме, спрашивал, молено ли взять Шуру с собой. Мама разрешала. И мы катались по зимней дороге на отличном рысаке Ио.

Однажды был сильный мороз, уже вечерело, и мы возвращались с почтой домой. Леня глянул на меня и увидел, что у меня побелела щека от мороза, остановил лошадь, схватил горсть снега и так растер мне щеку, что, когда я вернулась домой, щека распухла и стала багровой. Мама увидела и спросила: «У тебя зуб болит?». Я растерялась, ведь мне было тогда 13–14 лет. Но тут явился невольный виновник всего этого и все по порядку рассказал маме. Бабушка намазала мне щеку жиром и добродушно заключила: «До Старицы заживет». Позднее, вспоминая этот инцидент, Леня говорил, что он очень волновался, потому что моя мама ему доверяла, и он должен был оправдать ее доверие.

Портрет Лени, как он запомнился мне: имел приятную внешность, был выше среднего роста, широкоплеч, физически сильный (как и все сыновья Архипа Ивановича). Волосы темные, глаза серо-зеленые с черными, резко очерченными бровями, нос с небольшой горбинкой, голос с хрипотцой. Наибольшее сходство с ним имел его младший брат Николай. В обществе Леня говорил мало, но умел слушать собеседника. Скромный, сдержанный, хорошо воспитанный. Держал себя просто и со всеми — одинаково. Очень любил свою бабушку и заботился о ней, а мать свою боготворил, за ее мягкий характер, отзывчивость и терпение. Со мной он держал себя просто, но без панибратства. Был внимателен, но без лести. Никогда не говорил мне комплиментов и ласковых слов. Иногда писал в Старицу. Мы обращались друг к другу на Вы.

Наша дружба с каждым годом крепла, она духовно обогащала меня и заставляла быть требовательной к себе. Но с 1918 г. регулярность наших встреч нарушилась, поскольку его приезды в Заречье не всегда совпадали с моими каникулами. Ликвидация частной собственности после революции разрушила материальное благополучие их семьи и потребовала много усилий для коренной перестройки духовных и материальных сил. Старый мир был разрушен, а новый еще не построен — вот главная черта биографии той эпохи, в которую выросло и возмужало наше поколение. О своих юных переживаниях я уже написала. У Лени все было еще сложнее и тяжелее. Несмотря на все эти трудности, мы друг друга не забывали, и протянувшиеся между нами нити дружбы не обрывались.

В эти трудные годы мы уже понимали, что любим друг друга. Но мы не говорили об этом и не признавались даже себе. И вот мы встретились в Москве, но снова должны расстаться, поскольку он уезжает. Ему предстояло еще одно испытание, но мы полны веры и надежд на лучшее будущее. Мы бродили по Москве и не подозревали, что это была наша последняя встреча.

В марте я получила ласковое письмо от отца с известием о смерти Лени. Его родители получили похоронную. Сраженная этим известием, я не могла совладать с собой в течение нескольких дней. Жизнь потускнела, и мною овладело равнодушие. Потом, сразу как-то повзрослев, я собралась и вернулась к занятиям в университете.

Сдав зачеты в конце весны, я заболела фурункулезом (распространенная тогда болезнь на почве голодания и истощения) и оказалась в клинике. Меня опекали мои земляки — старичане, которые учились на медфаке. После обследования врачи сказали, что мне требуется только одно лекарство — питание. И тогда опять мои земляки через отдел обслуживания учащихся Главпрофобра устроили меня на временную работу — контролером в детскую столовую АРА (американская помощь голодающим детям), которая находилась в дачном поселке Томилино по Казанской железной дороге. В столовой я ежедневно получала батон белого хлеба и два раза в день — маисовую кашу на сгущенном молоке. Через месяц я оправилась от болезни и уехала в деревню к родным.

В Заречье все напоминало мне друга. По вечерам я бродила в одиночестве по знакомым тропинкам и носила траур в душе. Однажды Аксинья Васильевна (мать Лени) вызвала меня к себе, сказав, что приехал товарищ Лени, который хотел бы встретиться со мной. Им оказался Аркадий Тимофеевич Соболев, с которым Леня познакомил меня еще в Москве. Они вместе учились, одновременно были мобилизованы в армию и направлены на курсы в Москву, откуда вместе уезжали и на фронт. Теперь Соболев ехал в отпуск к матери (он — сын тульского помещика) и по дороге решил навестить отчий дом своего умершего друга. Аркадий рассказал, что Леня умер от сыпного тифа, и в последние дни перед смертью Соболев навещал его почти ежедневно. Леня просил его, что, если он не останется в живых, навестить в Заречье его мать и встретиться со мной. На второй день Аркадий Тимофеевич пришел к нам и, когда мы остались вдвоем, передал мне письмо от Лени, написанное еще до болезни. Мы долго разговаривали о нашем друге, и я узнала много подробностей о его жизни за последний год. В этот же день Аркадий уехал, взяв мой московский адрес. Мы переписывались с ним несколько лет. Дважды он приезжал в Москву, и мы виделись с ним. Был он очень симпатичный и милый человек, но заменить Леню мне не мог. В последний раз я виделась с ним в 1926 году.

Память о Лене я пронесла через всю жизнь. Его кристально-чистое бескорыстное внимание ко мне всегда служило эталоном для оценки отношений с людьми. При сопоставлении легко было обнаружить фальшь и избежать лишних ошибок в жизни. И это помогало мне жить, работать, учиться, держать себя с достоинством среди людей.

В первые годы советской власти стипендию платили только тем студентам, которые были приняты в ВУЗ «по командировке». Большинство же студентов добывали себе средства к жизни работой в вечернее время или получали помощь от родителей. Вернувшись после каникул из Заречья, я также, при помощи моих земляков, устроилась на постоянную работу в канцелярию Московского медицинского института, только что организованного в связи с нехваткой врачей для подготовки их ускоренными темпами за 4 года. Принимали в этот институт только лиц со средним медицинским образованием (лекарские помощники, фельдшера, акушеры). Студенты этого института так и назывались — «ускоренники». Секретариат правления и канцелярия института начинали работу с трех часов дня, как и во всех других ВУЗах. Этот институт просуществовал недолго. В 1924 г. он был реорганизован в медицинский факультет 2-го Московского университета, созданного на базе Высших женских курсов. Университет этот имел 3 факультета: медицинский, педагогический и химико-фармацевтический. На медфаке был восстановлен уже нормальный 5-летний курс обучения.

При слиянии мединститута с университетом я, как сотрудник института, была переведена в штат университета и назначена секретарем отдела по студенческим делам. Чтобы сосредоточить учебу и работу в одном ВУЗе, я обратилась в правление университета с просьбой перевести меня с естественного отделения физико-математического факультета 1-го МГУ на медицинский факультет 2-го МГУ. Мою просьбу удовлетворили, и я была зачислена на 3-й курс, который окончила в 1927 г. Тут с чувством глубокого уважения и большой благодарности хочется упомянуть Виктора Михайловича Терничева, тогда главного секретаря правления университета. Его помощником я и работала последние два года. Это был пожилой человек, юрист, умный, образованный, взыскательный и в то же время внимательный к людям. Я многому у него научилась и многим обязана ему.

По окончании университета, я после успешной сдачи экзаменов была зачислена в только что сформированную аспирантуру по кафедре патофизиологии к профессору Александру Александровичу Богомольцу.[22] К поступлению в эту аспирантуру я относилась с большим волнением, поскольку ее только что учредили, и меня увлекала перспектива расширить свои знания в определенной области. Мне также предложили не оставлять службу в правлении института, пока меня не зачислят на стипендию с 1 января 1928 года. Так неожиданно я оказалась в аспирантуре на одной из лучших кафедр медфака 2-го МГУ, в большом, очень дружном коллективе образованных интеллигентных людей.

Эта кафедра была организована лишь за три года до описываемых событий. Она размещалась на Б. Калужской ул., на территории 2-й Градской больницы. А. А. Богомолец переехал с сотрудниками в Москву из Саратова. Многие сотрудники в том числе, Н. Н. Сиротинин, были не устроены в Москве с жильем, и жили в лабораторных комнатах. В двух лабораторных комнатах, оборудованных различными приборами, ставили у задней стены небольшие диваны, которые служили постелью. Других признаков домашнего быта не было. Так жили старшие ассистенты Л. Р. Перельман и Н. Н. Сиротинин; в этом же здании, только на чердаке, занимала маленькую комнату третий ассистент Н. Б. Медведева. Никто из них семьи не имел. Все они много работали — утром вели занятия со студентами, а вечером занимались экспериментальной работой. Виварий был в этом же здании в подвальном помещении и тут же жил служитель, управляющий виварием. По вечерам часто приходил А. А. Богомолец, который жил неподалеку на Якиманке.

В конце 1928 года меня уже зачислили на стипендию, и я наконец рассталась с вечерней службой в канцелярии. С утра и допоздна работала на кафедре и под руководством Н. Н. Сиротинина готовилась к практическим занятиям, со студентами овладевала новыми методами работы. Н. Н. недавно вернулся из Германии, где находился в длительной командировке, и познакомился там с широко распространенными в Европе физико-химическими методами исследований в физиологии. Одновременно с этим, под руководством Б. Я. Швабауэра я знакомилась с гистологической техникой. Моя первая публикация, в соавторстве с Б. Я., была напечатана в Медико-биологическом журнале. На второй год я участвовала в проведении практических занятий по другому разделу патофизиологии под руководством другого ассистента — Л. Н. Карлик. Одновременно училась вместе с другой аспиранткой Надей проводить эксперименты на собаках по изучению роли надпочечников в обмене веществ. Мы также обучались операционной технике и методам биохимического анализа.

Впереди еще были долгие годы учебы и научных исследований…

Александра Романовна Стриганова

Подмосковная дача в Кратово, 1975–1976 гг.

Иллюстрации

Роман Андреевич и Наталья Гурьяновна — родители А. Р. Стригановой

Александра Романовна Стриганова в лаборатории, 1929 г.

А. Р. Стриганова — первые дни в эвакуации в Алма-Ате, 1941 г.

А. Р. Стриганова — лауреат Сталинской премии, конец 1940-х — начало 1950-х гг.

Академик А. А. Богомолец — первый научный учитель и руководитель А. Р. Стригановой

Профессор Ю. Шаксель (слева) — коллега Р. И. Белкина и научный руководитель А. Р. Стригановой в 1930-е гг.

Семья Стригановых, 1950 г. Слева — направо, верхний ряд: Сергей Романович, Аркадий Романович, Галина Аркадьевна, Клара Николаевна, Алексей Романович, Белла Рафаиловна; нижний ряд: Зинаида Васильевна, Евгения Аркадьевна, Анна Корнеевна, Наталья Гурьяновна, Наталья Сергеевна, Александра Романовна

Братья А. Р. Стригановой: Алексей, Аркадий, Сергей, начало 1950-х гг.

А. Р. Стриганова: Кратово. 1963 г.

Александра Романовна с братом Алексеем («дядя Леня» Беллы), 1960-е гг.

Алексей Романович Стриганов (в центре) с сыновьями — Виктором (слева) и Андреем

Дом в Москве, где жила семья Стригановых: Арбатская пл., 2/4

Дом Стригановых — слева; правее — церковь Бориса и Глеба. 1920-е гг.

1930-е гг., высокий дом слева — ресторан Прага; дом Стригановых крайний справа

Дом на Большой Молчановке, где находился роддом Грауэрмана

Крыльцо роддома Грауэрмана

Белла с мамой, около 1934 г.

Белла с мамой, около 1935 г.

В «матроске», с зайцем, 1938 г.

Белла с папой, на даче в Кратово, 1940 г.

С няней Паей, в Кратово, 1940 г.

Школьница, 1946 г.

Белла на выпускном вечере, с подругой Зоей, 1950 г.

В родной маминой деревне Заречье, начало 1950-х гг., слева — направо: т. Зина (Зинаида Васильевна), Наташа (Наталья Сергеевна), Александра Романовна, Галя (Галина Аркадьевна), Женя (Евгения Аркадьевна), т. Нюра (Анна Корнеевна), Белла

Белла с Инной Рудометовой, Сахалин, 1954 г.

Б. Р. Стриганова — кандидат биологических наук, 1964 г.

Белла с мамой, 1982 г.

Б. Р. Стриганова: 1980–1990-е гг.

Б. Р. Стриганова с домочадцами: кот Макар (наверху) и Лабрадор Патрик, начало 2000-х гг.

Лаборатория морфологии беспозвоночных проф. Д. М. Федотова, из которой вышла группа, а позже лаборатория почвенной зоологии. Сидят: Д. М. Федотов (в центре) и М. С. Гиляров; стоят (слева — направо): А. А. Махотин, А. Е. Бирюкова, Г. А. Викторов, Н. А. Румянцева, Е. Н. Поливанова, А. А. Панов, Э. Д. Давыдова, О. А. Бочарова-Месснер, Л. З. Родионова, К. В. Арнольда

Б. Р. Стриганова: руководитель лаборатории почвенной зоологии, 2000-е гг.

Учителя и наставники: Меркурий Сергеевич Гиляров и Константин Владимирович Арнольди

Академик М. С. Гиляров (МСГ), 1970-е гг.

Молодой шеф: обработка полевых записей в экспедиции. 1950-е гг.

Проф. К. В. Арнольди, 1960-е гг.

МСГ: «копать пробы метр на метр и до глубины встречаемости животных!»

М. С. Гиляров и Б. Р. Стриганова на раскопках — программа инвентаризации почвенной фауны выполняется. Начало 1960-х гг.

МСГ — перепись почвенного населения. 1960-е гг.

МСГ на распутье — где провести следующий учет?

МСГ читает лекцию. 1960-е гг.

На привале: К. В. Арнольди прокладывает маршрут

Коллеги по Лаборатории почвенной зоологии, 1950-е — 1960-е гг.

Г. Ф. Курчева (пионерные исследования роли почвенных животных в разложении растительных остатков)

Корифей отечественной экологии И. В. Стебаев формулирует новую парадигму

Ю. Б. Вызова за манометрами Варбурга (уникальный исследователь экофизиологии дыхания почвенных животных)

Л. М. Семенова анализирует гистологический препарат (многие идеи М. С. Гилярова обоснованы ее данными)

Л. П. Титова — специалист по почвенным геофилидам

Д. А. Криволуцкий (слева) — крупнейший отечественный орибатолог; сзади — лаборант Л. Ефимова; справа — Б. Р. Стриганова

А. Л. Тихомирова — виртуозный специалист по стафилинам

Н. Т. Залесская — специалист «широкого профиля» (костянки, энхитреиды, мокрицы)

Ю. И. Чернов — выдающийся исследователь Арктики

«Бандар-Логи»: самоназвание сотрудников лаборатории проф. Гилярова. Сидят на табуретках: М. С. Гиляров и К. В. Арнольди. Верхний ряд: Г. П. Мазанцева, А. Л. Тихомирова, Г. А. Корганова, Т. Волкова, Н. Т. Залесская, Г. Ф. Курчева; нижний ряд: З. В. Чадаева, В. А. Турчанинова, Б. Р. Стриганова, Ю. Б. Вызова, Д. А. Криволуцкий, Ю. И. Чернов

Когда мы были молодыми… — А. Л. Вызов, Ю. Б. Вызова, Е. Н. Поливанова, Б. Р. Стриганова. 1960-е гг.

В лаборатории, 1960-е гг.

Экспедиционные будни

Из полевых условий — в цивилизацию. Слева — направо: В. Н. Танасийчук. Б. Р. Стриганова, Г. М. Длусский, З. В. Чадаева, К. В. Арнольди. 1962 г.

Почвенные пробы в высокой Арктике. Начало 1970-х гг.

Надежный друг — фотоэлектроколориметр. 1960-е гг.

Доклад на коллоквиуме. 1960-е гг.

А теперь послушаем других! — Г. А. Корганова, Ю. Г. Гельцер, Б. Р. Стриганова, Л. С. Козловская. Начало 1970-х гг.

На совещании в ИЭМЭЖ, 1980-е гг. По правую руку от Б. Р. Стригановой — О. Л. Крыжановский

Международный коллоквиум по почвенной зоологии, август 1985 г.

Б. Р. Стриганова: Председатель Международного коллоквиума по почвенной зоологии (вторая справа), август 1985 г.

На Международном коллоквиуме по почвенной зоологии: Б. Р. Стриганова и Н. М. Чернова

Проф. Б. Р. Стриганова и акад. В. Е. Соколов, 1990-е гг.

«…В полях…»: Б. Р. Стриганова и М. И. Шатуновский, 1990-е гг.

«…И на горах…»: А. А. Рахлеева, Б. Р. Стриганова, Л. Б. Рыбалов. Польша, горы Карконоше, середина 1990-х гг.

Старинные друзья: В. В. Мазинг (слева), В. Г. Мордкович.

Т. А. Триселева.

П. Беньковский (Польша)

Лаборатория почвенной зоологии (в неполном составе), 2000-е гг. Справа — налево; сидят: А. В. Тиунов, Б. Р. Стриганова, Т. М. Братина, Г. Д. Шадрина, В. Л. Медведев; стоят: А. А. Шилейко, Г. А. Корганова, А. А. Захаров, Т. С. Седова, Д. Н. Федоренко, А. Ж. Варне

Книги, изданные Лабораторией почвенной зоологии (далеко не полная выставка)

Польско-российские школы подготовки молодых экологов, 2004–2012 гг.

Участники I Школы: Центр Экологических Исследований Польской А. Н. Дзеканув-Лесны, Варшава, 2004 г.

Организаторы Школ: Я. Ухманьский и К. Илиева-Макулец (Польша)

Организаторы Школ: Б. Р. Стриганова и А. В. Уваров (Россия).

Участники III Школы: Закопане, 2008 г.

Б. Р. Стриганова осматривает постеры

Тропические экспедиции: Б. Р. Стриганова пересекает Сахару

А. Е. Аничкин и Б. Р. Стриганова в джунглях Вьетнама, 2011 г

Сыктывкар-2014: участники XVII Всероссийского почвенно-зоологического совещания — последнего, прошедшего под председательством Б. Р. Стригановой

На старости я сызнова живу. Минувшее проходит предо мною…

Родословное древо семьи Стригановых и ее связи с родственными семьями (Гурьяновых, Ведовских, Ивановых): старшие поколения, о которых вспоминают Александра Романовна и Белла Рафаиловна Стригановы. Прямая линия Стригановых выделена желтым цветом. Наталья Гурьяновна, мать А. Р. и бабушка Б. Р. Стригановых, происходит из семьи Гурьяновых (показаны вверху слева).

* Относительно родственных связей с семьей Ивановых (выделены голубым цветом) существует версия, согласно которой Архип Иванович Иванов был сыном Ивана Илларионовича Стриганова. Не вполне понятно, на чем эта версия основана. Судя по воспоминаниям А. Р. Стригановой, родство ее семьи с Ивановыми было как по линии отца (Романа Андреевича), так и по линии матери (Натальи Гурьяновны). Родство по линии матери: ее брат (Дмитрий Гурьянович) был женат на Прасковье, сестре Архипа Ивановича. Родство по линии отца: Аксинья, жена Архипа Ивановича, была двоюродной сестрой Романа Андреевича через семью Ведовских (выделены зеленым цветом). Если бы Архип Иванович был сыном Ивана Илларионовича Стриганова, то он, как и его жена, оказался бы в двоюродном родстве с Романом Андреевичем (двоюродные братья). Трудно представить, чтобы такое своеобразное родство Ивановых (двоюродные и муж, и жена) по отношению к ее отцу не было отмечено А. Р. Стригановой (другого двоюродного брата отца, Василия Федоровича, она часто упоминает) или не сохранилось бы в семейной памяти. Кроме того, неясно, как появилась фамилия Иванов, если бы отцом Архипа Ивановича был Иван Илларионович Стриганов.

Одним из сыновей Архипа Ивановича был Алексей (Леня Иванов), сыгравший важную роль в судьбе Шуры (А. Р. Стригановой).

** Б. Р. Стриганова вспоминает Алексея Романовича как «Леню» или «дядю Леню».

*** О драматической судьбе Василия Федоровича (фамилия его, к сожалению, неизвестна), сельского интеллигента, школьного учителя в Заречье и двоюродного брата Р. А. Стриганова, фрагментарно узнаем из воспоминаний А. Р. Стригановой и Б. Р. Стригановой. Дата гибели Василия Федоровича определяется периодом освобождения Заречья от немецкой оккупации, наиболее вероятно это произошло в январе 1942 г.

Примечания

1

Том важнейших научных работ Б. Р. Стригановой «Избранные труды» издан в 2018 г. издательством КМК.

2

Александр Александрович Богомолец — человек с необыкновенной судьбой. [См. о нем Примечание 4 в записках А. Р. Стригановой. — Ред.]

3

Соня рано умерла от туберкулеза, младший сын Ефим учился в Харькове, он стал инженером по стеклу и работал сначала на Украине, а потом в Гусь-Хрустальном. Он был женат на очень милой тете Марусе, а детей у них не было.

4

Когда маму восстанавливали, секретарь дал ей прочитать донос и спросил, узнает ли она почерк? Мама узнала почерк Дяди Васи с характерными для него росчерками, хотя донос был анонимный.

5

Шаксель был видным ученым-биологом, и 3 страны предложили ему убежище и гражданство — США, Франция и СССР. Папа получил задание из Москвы склонить Шакселя приехать в СССР, и ему это удалось. Шаксель приехал в Москву, и для него создали специальную лабораторию. Он скончался в 1943 г., в Подмосковном санатории «Узкое» для ученых.

6

Во время войны у многих эмигрантов поломалась жизнь. Немцев (кроме Шакселя) отправили в ссылку на Полярный Урал и в Караганду. Некоторые погибли, достаточно счастливо сложилась судьба только у Георга Шнейдера. Его вызвали в Москву и предложили работать на немецком радио. Он согласился и поехал на фронт. Это было в 1943 г., когда мы уже вернулись из эвакуации, и Шнейдер приходил к нам на Арбат. После окончания войны он вернулся в родную Иену и начал работать в Институте экспериментальной биологии, где был сотрудником до 1933 г. В 60-х гг. его отправили в Москву в качестве атташе по науке и культуре посольства ГДР. Мы снова виделись, а в 1966 г. он погиб в автокатастрофе в Иене.

7

В это время дядя Сережа был в Германии, в начале войны состав посольства находился под домашним арестом, и шел торг с немцами о спасении нашего посольства. Тетя Зина закончила институт на год позже Сережи. Она должна была лететь в Берлин 21 июня 1941 г. Но в тот день самолет не полетел по погодным условиям. А на следующий день началась война. Сережа сообщил мамино имя, как доверенного лица для контактов с наркоматом. Мама звонила туда и получала какую-то информацию. Поэтому Зина была в то время очень близка с мамой.

8

Крепость Верный была основана в 1854 г. на берегу реки Малой Алмаатинки. В 1864 г. Верный стал городом Семиреченского казачьего войска и получил свой герб, на котором щит был обвит яблоневой веткой.

9

В Институте <эпидемиологии и микробиологии> после войны широко развернулись работы по изучению природы и лечению опухолей и других заболеваний, был разработан ряд эффективных препаратов. В этом институте работал Л. А. Зильбер, блестящий ученый, известный своими работами по лечению клещевого энцефалита, поражавшего центральную нервную систему. Кроме того, он создал новое направление в иммунологии и вирусологии рака. В 1937–1939 гг. и в 1940–1944 гг. он сидел в лагерях (по доносу), работал в химической шарашке и там сделал свои открытия. После окончания сталинских репрессий Институт высоко котировался в международных организациях здравоохранения, а Л. А. Зильбер стал академиком АМН и был организатором и председателем комитета по вирусологии и иммунологии рака при Международном противораковом союзе.

10

Однажды я присутствовала на вечере по поводу передачи в дар музею портрета Цветаевой. Портрет был написан Люлю Дадиани, грузинской художницей, моей приятельницей. Прежде чем стать художницей, Л. Д. закончила филологический факультет по германо-романскому отделению. Живя в Австрии вместе с мужем, она увлеклась творчеством Рильке и начала переводить на грузинский язык его элегии, в том числе элегию, посвященную Марине. Л. Д. написала большой портрет Марины на холсте маслом. В музее по этому поводу устроили вечер и после торжественного вручения портрета читали разные переводы элегии Рильке, посвященной Цветаевой. Выступали два переводчика на русский язык (совсем разное звучание элегии) и Дадиани с ее переводом на грузинский. Мы могли оценить только мелодию грузинского стиха, которая не походила на немецкий и русский, но была очаровательна.

11

Через два года после Лысенковской сессии ВАСХНИЛ их имена смешали с грязью, устроили «товарищеский суд» и запретили дальше разрабатывать это направление.

12

О. Н. Склифосовская родилась и получила образование в Петербурге. Она вышла замуж за ученика своего отца хирурга Яковлева и вместе с мужем уехала в Европу, где он знакомился с ведущими клиниками. Потом они осели в Англии, где он стал работать в одном из госпиталей. О. Н. закончила Оксфорд и получила лицензию на преподавание английского языка. В 1914 г. после начала первой мировой войны они вернулись в Россию. У них уже были две дочки. Они поселились в Москве, где купили квартиру в Большом Афанасьевском переулке. Яковлев уехал в действующую армию, работал в госпитале, а О. Н. открыла частную английскую гимназию. После революции гимназию закрыли. Муж О. Н. погиб во время войны, она осталась с двумя девочками на руках. Квартиру их уплотнили, им оставили одну большую комнату. Девочки окончили институт иностранных языков по английскому отделению и обе преподавали английский в ВУЗах. Одна из них (Анна) вышла замуж перед войной и потеряла мужа во время войны. Вторая (Елизавета) была незамужняя. Помимо официального преподавания, обе дочки давали частные уроки детям. О. Н. тоже брала себе учеников, среди которых оказалась и я.

13

П. А. Баранов был один из тех ученых, которым досталось от лысенковщины. Уже когда я была студенткой, в «Правде» была напечатана гнусная статья об его институте. После падения Лысенко, П. А. был один из первых наших ученых, который ездил в Африку для работы в заповедниках, и потом он написал интересную монографию о растительности тропической зоны.

14

Татьяна Алексеевна Платонова, родилась в Ленинграде 7 октября 1931 г. Кандидат биологических наук, старший научный сотрудник Зоологического института Академии Наук, специалист по таксономии морских глубоководных нематод. Скончалась 1 января 1991 г.

15

Олег Леонидович Крыжановский, доктор биологических наук, профессор, энтомолог и зоогеограф, специалист по жесткокрылым. Родился в 1918 г. в Москве. О. Л. закончил Биофак МГУ в 1941 г., ушел на фронт и воевал до окончания войны. После войны учился в аспирантуре в Зоологическом институте в Ленинграде и работал там до конца жизни. О. Л. — ученый с мировой известностью. Им опубликовано более 250 работ, в том числе шесть монографий. Самая известная книга — «Состав и происхождение наземной фауны Средней Азии» (1965). О. Л. умер в 1997 г.

16

Виталий Николаевич Танасийчук (1928–2014), ведущий научный сотрудник Зоологического института РАН, доктор биологических наук, специалист по систематике двукрылых насекомых, автор научно-популярных книг о насекомых, профессиональный фотограф насекомых.

17

Этот представительный форум включал проведение IX Международного коллоквиума по почвенной зоологии и VI Международного коллоквиума по Аптериготам, прошел в августе 1985 г. и собрал большинство ведущих почвенных зоологов и экологов мира. По его итогам в 1987 г. вышел отредактированный Лабораторией почвенной зоологии фундаментальный том «Трудов», составленный из статей участников. — Ред.

18

Бабушка Дарья арендовала у священника землю, т. к. своей земли не хватало для большой семьи. Батюшка, отец Петр Резвяков был хорошо образован. Его дети получили высшее образование в Петербурге. Один сын стал физиологом, другой — инженером. Мы с мамой встретились с одним из сыновей — Георгием Петровичем Резвяковым в 60-х гг. Он приходил к нам в гости со своей дочкой, работавшей в нашем институте. Г. П. жил в Москве, и имел дачный участок в Старицком районе, неподалеку от Заречья. Они с мамой вспоминали прошлое. Г. П. был старше мамы: она была еще девчонкой, а он — студентом.

19

Написано 7 ноября 1995 г.

20

Построена по проекту арх. Львова, при советской власти и во время войны сильно разрушена, нуждается в кардинальной реставрации [см. фотографию 1930-х гг. — Ред.].

21

В банке служить могли только его акционеры.

22

А. А. Богомолец (1881–1946) — известный ученый, физиолог, создатель учения о взаимодействии опухоли и организма, которое кардинально изменило существовавшие в то время представления об опухолевом росте. Его родители, выходцы из дворянских семей, активно участвовали в революционном движении: отец, по профессии врач, был народовольцем, мать — членом Южно-Русского рабочего союза. Мать была арестована в 1881 г., и А. А. Богомолец родился в Петербурге, в Лукьяновской тюрьме и был отдан своему деду по матери, который увез его в свое имение на Полтавщине. Через 10 лет, по ходатайству Льва Толстого, Саша Богомолец вместе с отцом получил разрешение навестить мать в Сибири, где она отбывала ссылку. Вскоре она умерла от туберкулеза. Став врачом, А. А. Богомолец специализировался в области патофизиологии и в 1925 г. был назначен заведующим кафедрой патофизиологии медицинского факультета 2-го Московского университета. В 1926 г. им были созданы отделение экспериментальной патологии в Институте Высшей нервной деятельности при Коммунистической академии, а также лаборатория экспериментальной онкологии Московского городского отдела здравоохранения. А. А. Богомолец участвовал в создании первого в мире Института гематологии и переливания крови, который возглавлял с 1928 по 1931 гг. Там под руководством А. А. Богомольца была разработана уникальная методика консервации донорской крови, которая до сих пор применяется практически без принципиальных изменений, и установлен универсальный донорский характер первой группы крови. В 1929 г. он был избран академиком Украинской АН, а на следующий год — академиком АН СССР. В 1930 г. избран Президентом Украинской АН. Переехав с группой учеников в Киев, он создал Институт экспериментальной биологии и патологии Наркомздрава УССР и Институт физиологии АН УССР. После смерти ученого оба института в 1953 г. были объединены в Институт физиологии АН УССР.

Content

Белла Стриганова
Записки арбатской старухи

Вместо предисловия

Записки арбатской старухи

Вступление

Малая родина

Моя семья

Моя мама

Мой папа

Моя няня

Детство

Летний отдых

Школа

Война

Эвакуация

Возвращение в Москву

Военная Москва

После Победы

Англичанка

Институт

Сахалин

Путь домой

Лаборатория

Новый дом

60-е годы

Пути-дороги и друзья

Конец века

Послесловие

Приложения

Арбатский дом

История Арбатской площади

Четыре с половиной

«Про старую жизнь»

«Игра в тюрьму»

«…Он уважать себя заставил…»

7 Ноября

«Кругъ чтенiя»

Прощание с детством

Мы с Леней

Побег от бабушки

Мой Арбат

О смерти Сталина

Однажды в Париже

Новогоднее

Б. Р. Стриганова Как это начиналось Выступление на заседании, посвященном 90-летию М. С. Гилярова, 2002 г

Очерки о былом Неоконченные воспоминания моей мамы (написано в середине 70-х гг. на даче в Кратове)

Иллюстрации

Примечания